Александр Проханов

Русский

Часть первая

Глава первая

Сергей Александрович Молошников, в обществе приятелей Серж, тридцати двух лет от роду, темно-русый, с узкой переносицей продолговатого носа, золотистыми бровями, под которыми серьезно смотрели большие серые глаза. В их глубине переливалась таинственная неопределенность, какая бывает у художников в ожидании внезапного озарения. На мягких губах вдруг появлялась едва заметная насмешка недоверия, словно мир, данный ему в ощущениях, был не полным и не единственным. Таил в себе иную, восхитительную реальность, доступную лишь художественному прозрению. Он работал арт-директором на популярном телеканале. Создавал образы и композиции телешоу с помощью декораций, света и музыки. Разговоры участников шоу, часто обыденные и банальные, обретали подобие волнующих галлюцинаций. Его жизнь протекала среди увлекательных впечатлений и встреч. Он обладал достатком, позволявшим жить одному в прекрасной квартире у Страстного бульвара и ездить на темно-зеленом «шевроле». У него была очаровательная подруга Нинон, или попросту Нина, которая работала дизайнером в цветочном салоне, создавая из цветов, вечно-зеленых стеблей и листьев чудесные икебаны.

Сейчас он ехал по заснеженной январской Москве, по Щелковскому шоссе, на телестудию, где предстояла премьера нового телешоу «Планетарий». Он наслаждался уютным салоном машины, сладковатыми запахами лаков и кожи. Ему было удобно в легкой кожаной куртке, отороченной волчьим мехом, в мягких мокасинах, позволявших стопе чувствовать педали. Глаза ловили лакированные вспышки автомобилей, розовое морозное небо с кристаллическими фасадами, заиндевелыми рекламами, дорожными знаками и высокой, как легкая сеть, стаей пролетных галок.

Он чувствовал светомузыку города. Морозный румянец неба и поющие струны проводов. Мягкий шелест собственного автомобиля и змеиное шуршание обгонявших его машин. Страстные вспышки красных хвостовых огней и нервные золотые миганья. Нетерпеливый вой «скорой помощи» сопровождался фиолетовыми всплесками. Мелькали на тротуарах сгустки толпы, облепившие торговые киоски, а сами киоски, освещенные изнутри, с мерцающими гирляндами, были похожи на крохотные часовни, собравшие вокруг себя богомольцев. Дома казались огромными клавишами, каждая из которых издавала особый звук – бархатный, нежно звенящий, металлически-визгливый, глухо рокочущий. Шоссе, по которому он катил, было желобом, где струились лакированные и стеклянные волны, плавные линии, разноцветные поля. Неслись шаровые молнии света, радужные переливы. Им сопутствовали бесчисленные мелодии, которые издавали серебряные саксофоны, черные полированные рояли, деревянно-гулкие виолончели с натертыми канифолью смычками. Серж чутко ловил каждую из пробегавших гармоник, отыскивая созвучный ей цвет, сплетая в затейливый узор спектры и гаммы.

Внезапно среди перламутровых звуков и поющих спектров он уловил тончайшую черную струйку, едва различимый звук, похожий на свист. Так блестит на разноцветных камнях чешуйчатая змейка. Так тихо посвистывает она среди безопасных и радостных звуков.

Черная тончайшая линия, обнаружив себя среди многоцветных звучаний, исчезла, нырнув в сплетение цветастых нитей. И снова возникла, как темная рыбка, ныряющая среди жемчужных вод.

Серж чувствовал ее как нечто отдельное, появившееся в цветомузыке города, обращенное прямо к нему. Темная нить завязала узелок в его душе и тянула к себе. Он не видел место, откуда она исходила, только чувствовал ее натяжение и пульсацию.

Теперь издаваемый ею звук напоминал звон невидимой осы, которая могла укусить. Но этот звук не отталкивал, а болезненно притягивал, управлял поворотами руля, вел его автомобиль, казалось, вопреки его воле.

Серж свернул с шоссе, ехал, повинуясь незримому навигатору. Оказался в пространстве, черном от кипящей толпы, в тесном скоплении автомобилей, запрудивших проезд. Отсюда, из этого черного клубка, исходила загадочная нить, как магнитная силовая линия, вовлекала его в людское месиво.

Кое-как, давя колесами сугробы, он поставил машину и вышел. Толкаемый со всех сторон тюками и кошелками, окруженный азиатскими и кавказскими лицами, косноязычной речью, он протиснулся сквозь толкучку и очутился перед стрельчатой деревянной аркой, на которой буквами, стилизованными под арабскую вязь, было начертано: «Райский рынок». Красовалась вывеска с веселым торговцем в чалме, который предлагал покупателям пучок женских бюстгальтеров.

Шедшая впереди женщина несла на плечах туго набитый тюк. Поскользнулась, тюк упал на снег, и из него посыпались упакованные в целлофан мужские плавки, зеленые, красные, синие. Женщина, жалобно охая, стала собирать упаковки, и в глаза Сержу бросилось ее умоляющее изможденное лицо, красные плавки с вышитым голубым дельфином.

Чувствуя, как тянут его безымянные силы, он обогнул женщину с плавками, прошел сквозь арку и оказался на рынке.

Рынок был похож на табор из шатров, балаганов, дощатых навесов, пестрых расцвеченных тканей. Клубился, галдел, голосил. Тянулись ряды, прилавки, заваленные товаром лотки. Убегали в сторону закоулки. Морозный ветер раскачивал на веревках кофточки, блузки, мужские пиджаки, женские платья. Висели дубленки, коричневые, черные, золотистые. Ветер дергал лисий и куний мех. Шубы, тулупы, зимние шапки всех фасонов и форм. Приплясывали от ветра женские сапожки, мужские туфли, детские башмачки, бесчисленные, нанизанные на одну бесконечную бечеву, на всякий размер и вкус. Продавщицы, укутанные в платки, с красными, как яблоки, щеками, дышали паром, зазывали покупателей, зыркали озорными глазами. Рядом с ними появлялись кавказские, синие от холода, мужчины в нахлобученных шапках, и тогда продавщицы начинали громче зазывать прохожих, теребили напоказ край дубленки, демонстрируя качество выделки, или размахивали перед глазами покупательниц кожаной дамской сумочкой. А кавказцы, оживив торговлю, удалялись вглубь балагана, где краснела накаленная электрическая спираль. Замерзшие горцы грели руки, пили дымящийся чай, оставляя своих русских краснощеких подруг торговаться, считать деньги, с помощью деревянных палок снимать с веревок блузку едко-зеленого цвета или дамский пеньюар, прозрачный, как крыло стрекозы.

– Красавчик, купи своей дамочке блузку. Она тебя за нее поцелует, – окликнула его пышная продавщица, пылающая на морозе, как роза.

Серж двигался рядами, погружаясь в толпу и снова выбираясь на свободное место, увлекаемый вглубь рынка упрямой невидимой силой. Словно по нему наносили чуть слышные удары, менявшие его траекторию, и он, как бильярдный шар, катился туда, куда его направляли толчки.

Теперь, вместо кавказских лиц, отовсюду выглядывали китайцы. Одинаковые, смуглые, в собачьих ушанках, с ласковыми косыми глазами, они широко улыбались, открывая кривые крепкие зубы. Здесь висели махровые полотенца с грудастыми красавицами, зубатыми драконами и ядовито-красными розами. Пестрели плюшевые медведи, верблюды, обезьяны, собаки всех размеров, перед которыми замирали мамаши с детками, желавшими сразу все – и рыжего хвостатого пони, и шелковистого кудрявого пуделя, и веселую макаку с шерстяным хвостом. Из балаганов с игрушками тянуло сладким дымком, запахом вкусной еды. Китайцы подкладывали в железные печурки мелкие щепочки, грели жестяное блюдо с лапшой и мясом, хватали еду деревянными палочками.

– Холосый каспадин, купи твоя детка коску. Все мыски дома нету, – улыбнулся ему узкоглазый продавец, показывая плюшевого полосатого кота с шелковым бантом на шее.

Серж не понимал, зачем он оказался на рынке, кто и куда увлекает его, нанося мягкие направляющие удары. Он испытывал болезненное безволье, странное непротивление, наркотическую расслабленность. Окружавший мир казался миражом. Плюшевый лев с зелеными стеклянными глазами вдруг высунул алый, окруженный паром язык. А в махровом халате померещилось млечное женское тело, и соски на морозе казались фиолетовыми сливами.

Ему чудилось, что за рядами прилавков, за висящей занавеской платьев, ковров, полотенец, скрывается потаенная жизнь. Он видел, как в свете костра люди в халатах и тюбетейках режут барана, и кровь из рассеченного горла хлещет в медный таз. Видел удалявшуюся в глубину узкую улочку с разноцветными китайскими фонариками, и китаец, впряженный в двуколку, везет молчаливого господина в черном цилиндре. И все это сопровождается музыкой, едва различимой, будто ветер приносит заунывные звуки барабанов и флейт, и под эти звуки алая струя из бараньего горла омывает темную медь, и мелькают желтые деревянные спицы китайской двуколки.

Подобные состояния были ему знакомы. Предвещали творчество. Были навеяны таинственными, витавшими в мире силами, которые вселялись в него, убаюкивали разум, усыпляли волю. Расширяли разум, куда вдруг слетались воспоминания и случайные образы, создавая фантастический мир. Преображали обыденные картины в драгоценные панорамы, многомерные витражи, где музыка истекала из цвета, а цвет порождал радуги музыкальных звучаний. Темная струйка, которая влилась в его кровь, была ядом ужалившей невидимой змейки. И этот наркотический яд рождал галлюцинации.

Странным образом он оказался в густой толпе восточного рынка Хомедия в Дамаске или на Гранд-базаре в Стамбуле. Сквозь стеклянную кровлю падало оранжевое солнце, и лавки в сумерках казались отпечатками этого смолистого, как расплавленная канифоль, света. Разноцветные кальяны стояли рядами, как стеклянные гуси, вытянув шеи. Продавец, сладко зажмурив глаза, тянул из мундштука пахучую струйку. Рябило в глазах от медной посуды – пузатых кувшинов, нежных, с узкими горловинами ваз, огромных чеканных чанов, сияющих самоваров и чайников. В антикварной лавке висели старинные сабли, кривые ятаганы, длинноствольные, с большими курками пистолеты. Торговец восточной мебелью любовно отирал куском синего бархата столы, инкрустированные перламутром, оглаживал резные скамеечки, на которых удобно сидеть в тени жасминового куста, поднося ко рту пиалу душистого чая, слыша дремотное воркование фонтана.

– Салям, – поймав его взгляд, поклонился ему торговец.

Серж упивался пластикой восточных изделий, орнаментом ковров, метущимися вихрями арабской вязи на застекленных картинах с изображениями мусульманских святынь. Руководство телеканала поручило ему оформить студию, где замышлялась программа «Исламский час». Выполняя поручение, он приехал в Стамбул, чтобы напитаться духом Востока. Толкался по рынкам, наслаждался зрелищем Босфора с проплывавшими кораблями, с туманными нитками парящих мостов.

Но кончились ювелирные лавки с золотыми перстнями и браслетами, гроздья яшмы и бирюзы, гирлянды костяных и каменных четок. И он снова оказался на московском морозе под розовым небом.

Рынка не было, а черная, словно посыпанная пеплом земля уходила вниз, образуя провал. Воронка ввинчивалась в глубину, словно огромный туманный карьер. Вдоль стен, сжимаясь книзу, кружилась спираль дороги, и по ней вверх и вниз двигались люди – катили тачки, толкали вагонетки. Слышался неумолчный гул, скрежет, подземные глухие удары. Шло строительство. Казалась, строится Вавилонская башня, опрокинутая в центр земли.

Серж спускался по серпантину, глядя в изможденные лица строителей. На них были тюремные робы, ноги схвачены кандалами, руки прикованы к тачкам. Серж шел не сам, а его понукали невидимые погонщики, тянули вниз незримые канаты. Привели на дно котлована и поставили на краю бесформенной черной щели.

Дыра уводила в бездну. Ее края казались мягкими, телесными, в темных морщинах и складках, покрытых блестящей слизью. Щель дрожала и трепетала, сжималась и расширялась, словно в глубине пробегала судорога, и оттуда исходило теплое зловоние утробы. Казалось, в глубине шло пищеварение, непрерывный распад, извергались газы, истекало липкое вещество.

Серж в страхе смотрел на эту скважину в центре Москвы, уводившую вглубь земли, откуда неслись неясные урчания и всхлипы. Что-то набухало и лопалось, хлюпало и струилось. Его влекло заглянуть в эту пугающую глубину, где мерцали тусклые вспышки, летали туманные отблески, и все говорило о потаенной жизни, непознанной и ужасной, наполнявшей чрево Москвы.

Серж приблизился к краю, чувствуя, как скользят его ноги по слизистой оболочке. Его затягивало в глубину, неодолимо засасывало в черное трепещущее влагалище.

Он был готов упасть в бездну, стать добычей чудовищного моллюска, который переварит его, сжует, превратит в зловонный выхлоп.

Он вдруг почувствовал едкий запах муравьиного спирта, хотя рядом не было муравейника, а только отвратительная щель. Сзади раздался голос:

– Холосый каспадина заблудил, потелял долога.

Серж оглянулся и увидел китайца, того, что предлагал ему купить плюшевого кота. Но теперь на китайце не было шапки из собачьего меха и нейлоновой стеганой куртки. Он был голым по пояс, обмотан по бедрам тугой малиновой тканью. На голове топорщился стальной седеющий бобрик. Шевелились кошачьи усики. Грудь, натертая маслянистой мазью, отливала рельефными мышцами. Запястье охватывал серебряный браслет, кулак сжимал двухременную плетку с красной деревянной рукоятью. Кривые голые ноги были обуты в кроссовки, и он был похож на дрессировщика в цирке или на банщика, предлагавшего услуги восточной бани.

– Холосая каспадина будем больно делать. – Китаец открыл в улыбке кривые зубы, взмахнул плеткой, собираясь ударить.

Серж отшатнулся, вскрикнул, ноги его скользнули, и он полетел в черное, окруженное губчатой кожей отверстие.

Очнулся. Стоял перед стрельчатой аркой с надписью «Райский рынок». Женщина подбирала рассыпанные по снегу целлофановые упаковки, и на красных плавках виднелся вышитый голубой дельфин.

Серж вернулся в машину и сидел, устало улыбаясь, вспоминая свое наркотическое видение. Старался извлечь из него музыкальные и пластические образы, которые лягут в основу его новой композиции.

Подумал о своей очаровательной подруге Нинон, с которой вечером собирался пойти на каток. Достал телефон и отправил ей сообщение:

«Чем занята? Какими букетами и цветами? Не забыла коньки? Привиделся китаец. К чему бы это? Очень тебя люблю».

Держал в руке телефон, позволяя электронному посланию долететь к ней через грохочущий туманный город, зажечь на ее мобильнике голубые кнопки, нежным треньканьем отвлечь от работы.

Через несколько минут в его кулаке телефон дрогнул, как оживший птенец. Уронил две капли нежного звука. Улыбаясь, Серж прочитал ответ:

«Коньки не забыла. Китаец к хорошей погоде. Делаю композицию из красных роз и белых гвоздик „Очарование“. Ты моя любимая роза».

Серж поцеловал телефон, удобнее устроился на сиденье и пустил мотор.

Глава вторая

Телешоу «Планетарий» проходило в студии, задуманной Сержем как космическое пространство. Зажигались и гасли светила, пролетали пучки излучений, полыхали разноцветные сияния. Гости размещались в крестах, напоминавших сиденья звездолетов. Их беседа казалась диспутом мудрецов, прилетевших из разных уголков Вселенной. Зрители, погруженные во мрак, внезапно озарялись спектрами и пучками лучей и казались духами Космоса. Студия была полна осветительных приборов, телекамер, акустических установок, лазерных излучателей. В ней звучала музыка небесных сфер. Острые, как скальпели, лучи резали пространство, создавая фантастические композиции, призматические и пирамидальные объемы. И все пребывало в движении – музыка превращалась в цвет, изреченная мысль, окрашенная цветом и музыкой, преображалась в эмоцию. И возникало ощущение сна, сладостной галлюцинации, когда слова утрачивали свой обыденный смысл, обретали тайное значение. Становились изначальной стихией, из которой божественная воля соткала мир.

Программа посвящалась межрелигиозным отношениям. На нее были приглашены модный театральный режиссер Самуил Полончик, священник православной церкви отец Иннокентий, муфтий Хаснутдин и раввин Исаак Карулевич. Присутствовали префект округа Игорь Федорович Нательный и ведущий программы Семен Каратаев.

Серж наблюдал мистерию, прячась за темными экранами, среди вьющихся кабелей и штативов, не мешая сосредоточенной работе операторов, акустиков, режиссеров. Словно тени, они перемещались за кулисами, подобно демиургам управляя космической жизнью.

Ведущий Семен Каратаев, в красном одеянии, в блестящем плаще, поворачивался на каблуке в пятне яркого света, выбрасывал руку, как фехтовальщик, перемещался скачками, словно летал в пустоте. Истерические жесты, тонкие, с клекотом вскрики делали его похожим на демона, летающего в мироздании. Теперь он устремлялся к режиссеру Самуилу Полончику, указуя перстом. С перста сорвался конус света, окружил режиссера прозрачной плазмой, и тот пламенел, как грешник в адском огне.

– Ведь это вы, Самуил Полончик, поставили скандальный спектакль «Богоносец», где рассказываете о пророке наших дней, возвестившем рождение новой религии? Эта религия отрицает христианство, иудаизм и ислам, раздирающие человечество на части. Новый бог Люден собирает воедино разрозненное человечество, прекращает вражду, устанавливает счастливое царство. Но ведь это, по мнению православных, ересь и сатанизм. Вы не боитесь, что вас отлучат от церкви, как Льва Толстого?

Режиссер был маленький, с огромной головой, крючковатым носом. Углы его рта были сердито опущены, и он напоминал надменную птицу, хлопающую круглыми рыжими глазами. Он был культовым маэстро для либеральной интеллигенции, которая ходила в его театр, как в новую церковь.

– Мне лестно сравнение со Львом Толстым, – нахохлившись, ответил Полончик. – Кто помнит иерарха, отлучившего гения? А Толстой по-прежнему кумир для всего человечества. – Над головой Полончика вдруг загорелось багровое светило, окруженное заревом, отчего лицо режиссера стало красным, с резкими тенями и складками. Нос увеличился непомерно, и казалось, голова с трудом удерживается на чахлой шее. Он еще больше походил на уродливого птенца колдовской птицы, обитающей в сумрачных глубинах Вселенной. – Современное человечество переросло средневековые представления, и у него есть только один бог – гуманизм. Этот бог объединяет человечество в единую мировую семью. У этого бога есть жрецы – Эйнштейн, Планк, Капица. И образ этого бога – не человек с измученным бородатым лицом, а скорость света.

Режиссер умолк, над ним полыхало багровое светило, от которого загорались черные глубины Вселенной. Уродливый птенец взрастал, отбрасывая зловещие тени.

Ведущий Каратаев весело взвился, плеснув плащом, напоминая едкий клок огня. Повернулся на каблуке вокруг оси и направил остроконечный палец в сторону православного священника. Из пальца ударили лучи, поместив отца Иннокентия в аметистовое сияние. Как на горе Фавор, окруженный лепестками дивного света, священник парил, златобородый, с голубыми глазами, с золотым крестом на черном облачении, который драгоценно переливался и трепетал.

– Отец Иннокентий, быть может, прав режиссер и настала пора церквям и вероучениям объединиться и не подвергать человечество риску погибнуть в мировой религиозной войне? Ведь уже существует «исламская бомба» в Пакистане, «иудейская бомба» в Израиле, «православная бомба» в России, созданная в Сарове, обители Серафима Саровского.

Священник пропустил сквозь кулак свою золотую бороду, словно выжимал из нее сверкающую влагу. Над его головой зажглось голубое светило, и он, залитый лазурью и золотом, стал похож на икону.

– Наша либеральная интеллигенция, пораженная в чреве своем атеизмом, предлагает разрушить все религии, заверяя нас, что «скорость света», эта константа физического мира, может описать мир духовный, мир непознаваемой тайны, перед которой бессильны любые приборы… – Священник говорил, ясно раскрыв голубые глаза, не осуждая, но прощая заблуждения режиссера. – Но, увы, вместо веры, разрушенной во имя гуманизма и просвещения, рождается не атеизм, а поклонение Князю мира сего, то есть Сатане. И этот пресловутый Люден есть не кто иной, как воцарившийся Сатана, к которому придут поклониться все изнуренные, потерявшие веру народы.

Голубое светило нежно затрепетало, как таинственное око в черной глазнице Космоса. От него исходили разноцветные волны света. Казалось, Космос ликует, слушая священника, как теплое море, в котором всплывает перламутровая раковина. Два светила, багровое и голубое, посылали друг другу волны света, словно между ними происходило таинственное соитие, и множество жемчужных икринок плыло в черном океане Вселенной, заселяя безжизненную пустыню.

– К вам вопрос, почтенный муфтий. – Каратаев лихо повернулся на пятке и полетел к Хаснутдину, красный и едкий, как стручок перца. – Многие ставят под сомнение веротерпимость ислама. Не секрет, что в мире протекают кровавые исламские революции. Наш Кавказ дымится от взрывов. И террористы взрывают себя в московском метро с именем Аллаха на устах. Что это значит?

Муфтий Хаснутдин, плотный, туго затянутый в зеленый халат, в белой навороченной чалме, с маленькой бородкой и усиками, вначале сонно прикрыл свои желтоватые веки, а потом резко приподнял, так что яростно загорелись его вишневые выпуклые глаза. Над его головой в черноте загорелась серебряная звезда, ослепительная и прекрасная. Чалма стала белой, как снег, а халат замерцал изумрудом. Муфтий издал певучий горловой звук, каким муэдзин созывает с минарета правоверных.

– Именем Всевышнего, Всемилостивого и Милосердного. Ислам – это мир. В Коране, в каждой суре, в каждом аяте, вы найдете проповедь мира, взыскание справедливости. Всевышний требует от мусульманина любви и смирения. А тот, кто убивает и взрывает именем Аллаха, тот богохульник, а не мусульманин. Достоин наказания земного и небесного.

Звезда над его головой переливалась, дивно струилась. В ней была женственность, нежность. Она говорила, что мир был создан во имя красоты и любви – и лучистые силы неслись в мироздании, чтобы оно не погибло, – что в нем торжествует бессмертие и Господь восхищен творением рук своих.

Ведущий Семен Каратаев, как танцор-конькобежец, покатился в серебряном блеске. Замер. Пошел, осторожно переставляя ноги, как канатоходец, балансирующий на тугой струне. Его перст протянулся к раввину Исааку Карулевичу, впрыскивая в темноту пучок лучей, и раввин изогнулся, как испуганная черная кошка, горбя худую спину, вжимая в плечи маленькую бородатую голову в кипе.

– А вы, достопочтенный рабе, верите в веротерпимость нашего общества? Ведь рост антисемитизма и ксенофобии налицо. И Святейшему Патриарху еще далеко до папы Римского, который снял с евреев вину за распятие Христа.

Над головой раввина появилась комета, похожая на красную головню с золотой сердцевиной. Сердцевина пульсировала, как уголь, на который дует ветер. За кометой раскинулся хвост, драгоценный, как павлинье перо. Перо переливалось, в нем расцветали радуги. И казалось, что это космическое послание, летящее из одной Вселенной в другую, ищет своего адресата. Когда состоится встреча, полыхнет огромный взрыв, как цветок алой розы, а когда лепестки осыплются, возникнет спираль галактики, бесчисленные миры и планеты.

Раввин, согнувшись под кометой, словно боясь ее павлиньих радуг, произнес:

– Еврейский народ за свою историю вынес столько гонений, что нет другого такого народа, кто больше, чем мы, хотел мира. Я видел спектакль нашего гения Самуила Полончика. Особенно поразила сцена, когда Моисей получает от Бога скрижали и находит на них формулу Эйнштейна: «Энергия равна массе, умноженной на скорость света в квадрате». Это и есть формулы истинного единобожия.

Комета переливалась над его головой, и казалось, что к его кипе прикреплен волшебный плюмаж.

Серж наблюдал мистерию, созданную его фантазией. Слова участников шоу утрачивали очевидное значение и своим сокровенным смыслом зажигали небесные светила. Обретали истинную, творящую силу, которая останавливала и гасила солнца, воспламеняла остывшие участки Вселенной, воскрешала миры. Слова, превращенные в спектры, подхватывались кометами и мчались, как семена, в неодушевленные пространства, где превращались животворящие планеты – становились «словами Божьими».

Каждое светило начинало звучать, пело свою космическую песню, вливалось в дивный хор мироздания. Электронная музыка, состоящая из волшебных гармоник, определяла орбиты планет, траектории метеоритов, была космическим дыханием, которое раздувало костры созвездий, разносило искры небесных лампад, возжигая в непроглядном мраке светильники. Вселенная благоухала, как сад. Планеты и солнца были розами, лилиями, гладиолусами, взращенными небесным садовником. Трепетные, как крыло бабочки, переливы пробегали по рядам зрителей, которые вдруг выступали из мрака. Их восхищенные и изумленные лица. Их околдованные глаза. Их шепчущие губы. Они то исчезали, то появлялись в прозрачных спектрах. Казались душами, покинувшими бренное тело, ожидавшими свою участь во мраке, прежде чем вспыхнет ослепительный свет и их повлекут на суд.

Серж находился под воздействием магических сил, которые сам вызвал к жизни, погрузив телестудию в лунатический сон. Его сознание обладало таинственным свойством рождать видения и образы, будто где-то в области сердца находилась крохотная колбочка с дурманом, малая, неведомая железа, вырабатывающая тонкие яды. Они впрыскивались в кровь, рождая галлюцинации, которые питали творчество.

Ведущий Семен Каратаев, с жестами шута, был похож на красного беса, который перескакивал с планеты на планету, внося дисгармонию в стройный ход светил. Теперь он подлетел к префекту округа Игорю Федоровичу Нательному. Крупный, мягкий, сдобный, раздобревший в уютных кабинетах, в салонах дорогих автомобилей, префект благодушно наблюдал за Каратаевым. Тот выделывал перед ним дьявольские коленца, развевая плащ, под которым чудился поросший красной шерстью хвост.

– А все ли благополучно в вашем округе с межнациональными отношениями, любезный Игорь Федорович? Ведь не далее чем на прошлой неделе в кафе «Эльдорадо» состоялась схватка между дагестанцами и москвичами, которая кончилась стрельбой и дырками в мужественных русских и кавказских телах. Где гарантия, что в центре Москвы не случится злосчастная Кандопога?

– Дорогой Семен, – по-отечески мягко, с легкой укоризной ответил префект. И тут же над его головой зажглись два полумесяца – желтый, как лимон, и оранжевый, как апельсиновая долька. И казалось, в студии запахло цитрусами, так вкусно и сочно сияли луны над головой префекта. – Всегда возможны конфликты между молодыми людьми, особенно если их горячие головы кружатся от вина. Но это единичный случай, поверьте. Мы уделяем особое внимание тому, чтобы коренные москвичи и представители диаспор жили в нашем округе в мире и согласии. Не случайно почти рядом возвышаются у нас православный храм, мечеть и синагога. Я сам в дни больших религиозных праздников появляюсь в церкви со свечей, или стою в синагоге в кипе, или присутствую на пятничной молитве в мечети.

Две луны раскачивались над его головой, как небесные плоды, которые созрели на Древе познания Добра и Зла. И он, мудрец, благодетель, заступник, находился под сенью этого благодатного древа.

Капли дурмана из заветной колбочки вливались в кровь, подхватывались горячим потоком, омывали мозг, заставляя работать его уснувшие, запечатанные доли. Серж верил, что средствами музыки, цвета, молитвенными словами или божественными стихами можно расколдовать окаменелый разум. Вызвать в нем неведомые доселе переживания, так что окружающий мир обнаружит бездонную глубину, раскроет неописуемые красоты, еще не открытые законы и знания. Приблизит человека к тому, что именуется Богом. Веря в это, он изучал искусства и культуры народов, первобытные верования, законы физики и иконописи. Сравнивал стихи поэтов Серебряного века с молитвами Отцов Церкви, обнаруживая их богооткровенную суть.

Лазерные лучи секущими лезвиями вспарывали мрак. Призмы превращались в пирамиды. Параболы пересекались с эллипсами. Одна Вселенная сменялась другой. Миры разлетались, как отражения в зеркалах, и сердце было готово разорваться от упоения, вмещая в себя бесконечность божественного творчества.

Вдруг все погасло. Непроглядная тьма наполнила студию. Умолкла музыка, и возникло ощущение глухой пустоты. И в этой тьме, как цветная аппликация на темном бархате, появился китаец. Парил в вышине, голый по пояс, в малиновой на бедрах повязке, с рельефными глянцевитыми мускулами. Кривые ноги в кроссовках. На запястье браслет. В кулаке двухременная плетка на красной деревянной рукоятке. Он улыбался, топорщил кошачьи усики. Губы его шевелились, и по движению губ Серж угадал слова: «Холосая каспадина, как позиваеся?» И в студии странно дохнуло едким муравьиным спиртом.

Китаец танцевал в пустоте. Был явлением Космоса. Был порождением возбужденной фантазии. Наваждением переутомленного разума. Сделал несколько танцевальных движений, как танцор Пекинской оперы, и исчез. И Сержу показалось, что он почувствовал едкий запах муравьиного спирта.

Несколько секунд была полная тьма. А потом зажглись все планеты и луны, грянула музыка. Ведущий Семен Каратаев воздел руки и патетически возгласил:

– На этом мы заканчиваем передачу «Планетарий», продемонстрировав в очередной раз «парад планет» нашей российской действительности! До новых встреч, друзья!

И казалось, Космос наполнился колокольным звоном, несчетными трубами, пением скрипок. По всему бескрайнему мирозданию засверкали бриллианты звезд, зажглись бессчетные солнца, полетели кометы и метеоры. И ликующая молодая Вселенная наполнилась бессмертной жизнью, словно в ней расцветали сады, плыли волшебные букеты.

Гости покидали кресла. Зрители вставали, поднимая вверх изумленные лица, на которые лилась небесная бриллиантовая роса.

В гостевой комнате собрались участники передачи и пили кофе, не торопясь расставаться. Серж вошел и был представлен Семеном Каратаевым, который к этому моменту уже сменил свой ядовито-красный наряд на обычный костюм.

– Это наш кудесник Серж Молошников. Это он превратил тривиальную студию в космический аквариум, где плавают небесные рыбы.

– Ох уж я и переволновался, – произнес отец Иннокентий, добродушно поглаживая золотистую бороду. – Наверное, Гагарин меньше волновался, улетая в Космос, чем я.

– Ну что вы, батюшка, – с мягким поклоном ответил Серж. – Ведь каждая молитва – это выход в открытый Космос.

– Я хочу сделать вам предложение. – Режиссер Исаак Полончик, сердитый, носатый, с опущенными углами губ, по-прежнему напоминал уродливого птенца. Он протянул Сержу визитку. – Я начинаю репетицию нового спектакля о жизни Ван Гога. Меня увлекает психология творчества. Может, вы подумаете о декорации в духе его картины, где на небе одновременно несколько лун и фантастических светил? Вам это интересно?

– Очень лестное предложение, – принял визитку Серж. – Я ваш поклонник. Думаю, Ван Гог действительно побывал в другой галактике на планете, где небо выглядит именно так – с несколькими лунами и ночными солнцами. Подсолнухи, излучающие неземное золото, были сорваны им на этой неизвестной планете.

– А вы и нас, грешных, почтите своим вниманием. – Префект Нательный, с розовым белобровым лицом, протянул Сержу свою визитку. – У нас готовится партийное мероприятие, своего рода съезд в масштабе префектуры. Может, вы нам поможете оформить зал? Хочется чего-нибудь этакое, необычное.

– В политике я мало что смыслю, – любезно отказал Серж, пряча визитку. – Тут нужен ум, а не чувство.

– Ну, все равно, вдруг вам что-нибудь понадобится. Пока меня не сняли с работы, я к вашим услугам.

Серж поклонился муфтию Хаснутдину, у которого из-под чалмы текла струйка пота. И раввину Карулевичу, дружелюбно мигавшему бусинками черных глаз.

В машине, прогревая мотор, Серж достал мобильник и послал сообщение подруге Нинон, которую представил среди цветов, в перчатках на ловких руках, которыми она перебирала колючие стебли роз:

«Не опаздывай на каток. Залитая льдом Красная площадь очень красива. Что ты сейчас делаешь?»

Через несколько минут телефон отозвался двумя солнечными каплями звука.

«Сейчас я создаю композицию „Воспоминание“ из красных и желтых роз с листьями пальмы. „Храм Василия Блаженного“ – икебана из райских цветов. Ты моя любимая роза».

Серж улыбнулся, прижал телефон к щеке и поехал в артистический клуб, где у него была назначена встреча.

Глава третья

Артистический клуб «А12» собирал в свои стены художников-нонконформистов и музыкантов авангардных рок-групп, модных критиков и журналистов эпатажных изданий. А также богемную публику, прожигавшую жизни в соседстве с экзальтированными творцами, которые нуждались в обожателях и поклонниках. Серж явился в «А12» на встречу с продюсером и дельцом шоу-бизнеса, известным под кличкой Вавила. Тот настоятельно требовал свидания, обещая сделать Сержу заманчивое предложение.

С мороза он вошел в теплое, мягко освещенное помещение, пахнущее сладковатой, едва ощутимой прелью. Так пахнут уголки тропических парков, где влажно истлевают остатки плодов и листьев, опавших лепестков и нераскрытых бутонов.

В зале были расставлены столики, за которыми завсегдатаи попивали крепкие коктейли. Праздно болтали, сыпали пепел сигарет на рубахи и куртки. Рука, сжимавшая горящую сигарету, обнимала за шею женщину, и ее волосы наполнялись синим тягучим дымом.

Серж с порога бегло оглядел зал, отмечая присутствие известного стилиста, делающего из провинциальных дурнушек ослепительных примадонн. Фотографа эротического журнала, снимавшего обнаженных звезд на фоне новейших марок «вольво» и «мерседесов». Модельера, привносящего в моду элементы гей-культуры. Поэта-абсурдиста, чьи безумные стихи гуляли по Интернету. На маленькой сцене шли приготовления к перформансу, которым хозяева клуба хотели порадовать посетителей. Среди этого негромкого гама, дыма, блеска стаканов и рюмок навстречу ему поднимался Вавила, делая издалека черпающий взмах огромной руки, словно хотел от порога перенести Сержа за свой столик.

– Привет, гений! – Вавила сгреб Сержа в объятия, и тот почувствовал рыхлость дышащего живота и запах, какой исходит от старых кожаных кресел. – Что будешь пить?

Вавила был крупный, изношенный, неопрятный, с заплывшим экземным лицом, на котором висели нечесаные усы и скомканная борода. Он напоминал морского льва, в складках жирной кожи, с едва различимыми глазками. Еще он был похож на старого байкера, расставшегося с мотоциклом и неистовыми ведьмами, которые, вцепившись в его спину, визжат от восторга, перевертываясь в воздухе в момент аварии.

– Так что будешь пить? – повторил он, кивая на свой стакан, где на донце желтел коньяк.

К ним подошла официантка Астор, тонкая, с приоткрытой грудью мулатка. Серж залюбовался ее гибкими смуглыми руками, вырезом платья с лунно-фиолетовой лункой и пухлыми африканскими губами, среди которых ослепительно блестели зубы и влажно краснел язык.

– Свежевыжатый сок авокадо. – Серж мимолетно коснулся ее руки с сиреневыми ногтями и бледными подушечками пальцев. – Сделай первый глоток, чтобы было слаще.

– Лучше я сделаю последний, – усмехнулась Астор, показав свой страстный африканский язык.

Они сидели с Вавилой, который сосал сквозь усы коньяк, а Серж, окунув трубочку в зеленую сладкую пену, впитывал приторную душистую струйку.

– Слушай, Серж, есть большие деньги, очень большие! И большое дело, очень большое! – Вавила говорил, захлебываясь, словно тонул в нахлынувшем на него богатстве. – Один человек, очень большой человек, хочет вложить деньги в суперпроект. Ты меня слышишь? – Он раздраженно требовал внимания, потому что Серж отвлекся, наблюдая, как стилист, кокетливо виляя бедрами, приглаживая петушиный кок, переходил к соседнему столику, где восседал рок-певец, выступающий в гей-клубах.

– Что за проект? – Серж всасывал сладкую мякоть, в которой чуть похрустывали крохотные семечки экзотического плода.

– Дискотека. Или ночной клуб. Или гигантский развлекательный центр. Все, вместе взятое, плюс Космос, плюс храм наслаждений, плюс центр магического искусства. Это все твое. Ты это можешь придумать!

– Что за человек и что за большие деньги?

– Ты о нем слышал. Керим Вагипов, азербайджанский тат. Держит рестораны, ночные клубы, вещевые рынки. Миллиардер. Построил дворец в Эмиратах за миллиард долларов «Чудо света». Хочет построить в Москве нечто грандиозное, еще одно «Чудо света». Ищет дизайнеров, балетмейстеров, знатоков спецэффектов. Это все твое. Ты сможешь предложить образ, родить метафору. Я о тебе говорил.

– Какие рынки держит Вагипов? – Серж испытал странное беспокойство, словно рядом пробежала едва уловимая тень.

– Несколько, вдоль Кольцевой дороги и в Москве. Самый большой «Райский рынок» на Щелковском шоссе.

Тень вновь пробежала. Серж вздрогнул от странного чувства, как если бы к нему приблизилась неведомая опасность. Третий раз за сегодняшний день он получил загадочное сообщение о рынке, на котором прежде никогда не бывал. Стрельчатая арка с торговцем в арабской чалме. Полуголый китаец на краю зловонного провала. И тот же китаец, возникший в черной пустоте телестудии. Он не знал, что было здесь явью, а что наваждением. О чем предупреждало его неясное беспокойство. Говорило о грозящей опасности или сулило небывалый успех.

– Ну, так что, гений? Согласен?

Серж не ответил. Был рад, что на сцене зажглись огни. Вышел известный критик и культуролог, опекавший авангардные направления в поэзии, и возвестил:

– Друзья, благодарим «А12» за возможность каждый раз, вновь и вновь, демонстрировать опыты, продвигающие новые формы, где синтез искусств позволяет увидеть предмет в его неожиданном, скрытом, а значит, истинном воплощении. Снятие оболочек с предмета является целью искусства, которое сегодня, как и в былые времена, штурмует истину.

Картинно взмахнув руками, культуролог отступил, и на сцену два ассистента вынесли толстую матерчатую куклу. Ее тулово было скрыто под тугими витками грубого бинта. Слабо угадывались голова, плечи, скрещенные на груди руки. Это был мертвец, замотанный в саван. Так изображался на фресках Лазарь, стоящий в глубине пещеры.

Один из ассистентов стал вращать куклу, а другой сматывал с нее витки белой ткани, которые падали на сцену рыхлым ворохом. По мере вращения кукла становилась все тоньше, явственнее проступали голова и острые плечи, виднелись босые ступни, топтавшиеся вокруг оси. Наконец, спал последний виток савана. Из него вышел голый человек с впалым животом, худыми ключицами и вялой мошонкой. Голова была лысой, губы мертвенно-синие, и глаза обведены могильной тенью. В человеке все узнали поэта Лубянчикова, снискавшего славу модного эпатажного стихослагателя. Он сделал шаг вперед и стал читать:

В холодную могилу не подают горячий кофе.

При жизни моя фамилия была Иоффе.

В могиле не пьют полусладкие коктейли.

Червяки копошатся во всем моем теле.

При жизни я любил женщин и креветок.

Теперь надо мною дерево голых веток.

В могиле не услышишь ни слов, ни идей.

В могиле ты не эллин и не иудей.

Уж лучше лежать в горячей ванной,

Чем быть закопанным в Земле обетованной.

Лубянчиков раскланивался во все стороны, от чего мошонка его комично болталась, а потом убежал со сцены, тряся вислыми ягодицами. Ему вяло хлопали.

– За такое теперь не платят, – презрительно сплюнул в его сторону Вавила. Вновь страстно придвинулся к Сержу: – Ты понял, о чем я тебе сказал? Понял, какие грандиозные возможности открываются перед нами?

– Какие возможности? – рассеянно ответил Серж, ощущая невидимую, окружающую его реальность, которая подавала ему тревожные знаки.

На сцене между тем шли приготовления к следующему перформансу. Смуглый, с длинными смоляными волосами человек, похожий на индуса, размещал на сцене приспособления, штативы, натягивал бечевки и струны. Развешивал на них крупные морские раковины, плоды сушеной тыквы, узкие сухие дощечки. Там же оказался белый бычий череп с рогами и желтыми оскаленными зубами, обруч с натянутой кожей.

– Я тебе не все сказал. – Вавила зло оглядывался на сцену, видя, что Сержа отвлекают приготовления. – Есть один специалист, биофизик… или как там его. Зовут Лукреций Кар. Создает препараты, расширяющие сознание. Если твой дизайн, твою космическую метафору совместить с его препаратами, то действительно попадешь в «Русский рай».

– Наркотики меня не интересуют, – отрезал Серж.

– Да это не наркотики. Препараты усиливают умственную и сенсорную деятельность. Обостряют зрение, слух, осязание. В сотни раз ускоряют умственную и эмоциональную деятельность. Разработки ведутся на правительственном уровне. Их хотят применять в Сколково и в других центрах. Это будут фабрики научных открытий, фабрики нобелевских лауреатов. Если препарат употребляет художник, или поэт, или музыкант, то он рождает шедевры. Ты же сам говорил, что шедевры уже существуют в непознанных мирах. Задача гения – добыть их оттуда. Препараты открывают путь к месторождениям шедевров и научных открытий.

– Примешь таблетку – и начинаешь писать: «В могиле не услышишь ни слов, ни идей. // В могиле ты не эллин, не иудей».

– Не отшучивайся, Серж. У нас есть грандиозный шанс.

На сцене появился культуролог и с загадочной улыбкой факира произнес:

– А сейчас вы услышите нечто неслыханное. Наш гость из Перми Иван Нилов продемонстрирует реликтовую музыку, которую он извлекает из морских глубин и лесных чащ, из костей умерших животных и земных плодов. Это прамузыка первобытных племен, которые с ее помощью общались с сонмом языческих богов. Послушайте ее, и, быть может, вам откроется тайна пермской скульптуры, созданной лесными шаманами и песнопевцами.

Культуролог отступил, и худощавый брюнет, чей лоб был перехвачен темной тесьмой, приблизился к своим амулетам. Молоточком нанес удар по висящей древесной дощечке. Раздался певучий звон, словно дрогнула в сосновом стволе смоляная струна, – и проснулся далекий, горячий от солнца бор. Музыкант ударил висящую рядом дощечку. Печальный гулкий стук, как удар дятла в сухую осину, вылетел на свободу, и ему отозвалась далекая роща с дрожащими от ветра вершинами. Музыкант ударил третью дощечку, которая сладко хрустнула сухими волокнами, и упругий звук окликнул и разбудил дубраву с волнистой листвой. Дубы дрогнули, осыпав золотые желуди, застучавшие по лесным дорогам. Музыкант бил в дощечки, наклоняясь гибкой спиной, извлекая из деревянных клавиш гулкие трели, певучие звоны, на которые откликались липы и ели, рябины и клены. Заваленные снегами боры и обледенелые рощи оживали, гудели, передавали друг другу таинственную весть, которую посылал им темноволосый колдун. Повелевал глухими чащами и непролазными буреломами, ревущими от ветра вершинами и расколотыми молнией дубами.

Серж восхищенно слушал музыку лесных волхвов. Могучие хоры растений, рост подземных корней, песнопение цветов и трав.

Музыкант хватал морские раковины – рогатые с перламутровым лоном, свернутые в фиолетовые спирали, плоские, с радужными створками. Подносил к губам, извлекая из раковин переливы и свисты, бурлящее бульканье и нежный посвист. Казалось, звенит и рокочет горный водопад, ревет морская буря, плещет о скалы волна, булькает болотная топь. Вся мировая вода откликалась на песню перламутровых флейт, рожков и свирелей. Ломались льдины замерзших рек. Поднимались в лазурных морях темные бури. Взметались в океанах зловещие цунами. Воды выходили из берегов, проливались из небес, били несметными ключами из земных толщ. А волшебник, повелитель вод, будил стихию своими горловыми стенаниями, певучими воплями, бурлящим клекотом. Всплывали из пучин глубоководные чудища, выплескивались под звездами серебряные рыбины, извивались донные гады, и в огромных воронках тонули корабли.

Серж чувствовал, как гудит и плещет в нем кровь. Он был рыбой с растопыренными плавниками. Ныряющим в глубинах китом. Морской звездой. Ночной светящейся водорослью. Поющие раковины звали его в моря, где зародилась жизнь.

Музыкант прижал к губам бычий череп, просунул язык сквозь звериные зубы внутрь костяной головы и издал свирепый рев, переходящий в умоляющий стон, в нежный зов. Словно лесной великан звал соперника на битву, выкликал пугливую подругу. И в ответ взревели все дикие звери лесов, заголосили все птицы вершин, зашелестели все змеи камней. Чародей и колдун кричал в глубину пожелтелого черепа, и на этот вой бежали стада лосей и оленей, мчались волчьи стаи, летели разноцветные тучи бабочек. Вся земная, видимая и незримая жизнь стремилась на эти призывные звуки.

Серж чувствовал, как расширилось и стало огромным сердце. Сладость и сила наполнили его плоть. Звериная воля обуяла его, и он был готов идти за этими первозданными звуками, проламываясь сквозь чащи, пробираясь болотами, переплывая озера и реки.

Черноволосый музыкант метался среди своих амулетов. Ударял в деревянный клавесин. Дул в гулкие раковины. Кричал в бычий череп. Хлопал ладонями в желтые бока сухой тыквы. Колотил в кожаный бубен. То сгибался и свертывался, как пружина. То распрямлялся, стараясь взлететь. Вертелся вьюном, дрожал, бешено трясся, обливаясь потом. Закатывал глаза, так что оставались видны только голубые белки. Скалил зубы, сквозь которые излетало пламя.

Звуки то сливались в бессмысленную какофонию, то обретали стройный грохочущий ритм. Этот ритм порождал вибрацию, волновал и рябил пространство. Вибрация заставляла дрожать стаканы и рюмки, туманила лампы светильников. Сидящие за столиками люди притоптывали ногами, стучали кулаками. Официантка Астор, сладко закрыв глаза, пританцовывала на месте, словно в ней ожили стуки тамтамов, пляски ее африканских предков.

Сержу казалось, что его захватили могучие ритмы мира. Его сердце, дыхание созвучны приливам и отливам морей, восходу и заходу солнца, фазам луны и смене времен года. Эти ритмы управляли планетами, историческими циклами, приходам рас и культур. Вибрация сотрясала древние склепы, кости умерших пророков, прах разрушенных храмов. Это были ритмы, сотворившие мир, и ритмы его неизбежного конца. Их нарастающая сила, их непомерная мощь раздвигали пределы разума. Набухали черепные швы, лопались и расходились кромки. Открывались проемы, и начинали дышать другие, непознаваемые миры, от соседства с которыми мутился ум, сладко останавливалось сердце, цепенело в ужасе и восхищении. Серж, словно в обмороке, был готов узреть свое скрытое будущее, ту пугающую реальность, которая подступила к нему, опасно приблизилась, присылала пугающие видения.

Но звуки шаманской музыки смолкли. Музыкант обессилено рухнул, и над ним, покачиваясь, мерцали раковины, деревянные дощечки, рогатый бычий череп.

Через минуту музыкант поднялся и, белый как мел, ушел со сцены.

Серж сидел потрясенный. Сокровенные, внеразумные миры отступили. Кромки реальности сомкнулись, как черепные швы, спрятав непостижимую тайну.

– Вот это да! – произнес Вавила, выдувая из моржовых усов звук облегчения, словно вынырнул из глубины и набирал в легкие воздуха. – Этот парень может нам пригодиться в нашем проекте. «Русский рай» – это собрание пермских деревянных скульптур, то ли православных святых, то ли языческих идолов. Возьму на заметку этого Нилова. Так мы пойдем к Кериму Вагипову?

– Куда? – рассеянно спросил Серж. В нем все еще пребывало разочарование от несостоявшейся встречи с иными мирами.

– Слушай, этот Керим Вагипов – миллиардер с чудачествами. Он купил подземный бункер, построенный Сталиным на случай атомной войны. Представляешь, под Москвой туннели, электростанции, казармы, командный пункт, личный кабинет Сталина. Туда может спрятаться половина Москвы. Он устроил там подземную резиденцию, и, кто был, говорят, что он отделал ее чистым золотом. Золотые стены, полы, потолки. Золотые столы, посуда. Золотой рояль. Может, он нас туда пригласит, вот бы отщипнуть от стены маленький слиточек! – Вавила захохотал, тряся тяжелыми плечами, и Серж отчетливо уловил запах старой кожаной мебели, от него исходящий. – Ну что, согласен? – Было видно, что он страстно ждет согласия Сержа, остро в нем нуждается, уже включил его в свои планы, сообщил о нем миллиардеру.

– Не знаю. Дай подумать. Через несколько дней скажу.

– Чтобы тебе не скучно было думать, возьми вот это. – Вавила извлек из нагрудного кармана крохотный пенальчик, похожий на капсулу. Раскрыл и вытряхнул на ладонь маленький шарик, слепленный из разноцветных крошек.

– Что это? – поинтересовался Серж.

– Препарат, изготовленный кудесником Лукрецием Каром. Называется «Кандинский». Глотаешь – и тебе кажется, что вокруг расцветают сто цветов. Попробуй.

– Я сказал, меня не интересуют наркотики.

– Да это не наркотик. Препарат для ясновидящих. Одна красота, никаких побочных явлений.

Он спрятал шарик в пенальчик и передал его Сержу. Тот неохотно опустил в нагрудный карман.

На сцене появился распорядитель клуба «А12»:

– Уважаемые господа, друзья клуба. В рамках нашей программы «Встреча с персонами ВИП» сейчас перед нами выступит известный нам всем и любимый оппозиционный политик Ефим Борисович Гребцов. Он уже достигал олимпийских высот в политике, был вице-премьером в правительстве первого президента России, чуть ли не его преемником и духовным чадом. Но политика – капризная дама, и теперь Ефим Борисович оппозиционер, сражается с нынешним президентом, и как знать, не займет ли со временем его место в Кремле?

Распорядитель очаровательно и загадочно улыбнулся, как человек, который сознает неисповедимость судьбы. И на сцену вышел Гребцов, рослый красавец с кудрявой густой шевелюрой, оранжевым загаром, приобретенным на южных островах, в прекрасном костюме, рубашке с кружевным жабо, вальяжный, раскованный, привыкший к успеху у женщин, любимец и баловень, испытавший в свои молодые годы головокружительный успех. Блистая белозубой улыбкой, не сомневаясь в своей неотразимости, он произнес:

– Вы – цвет современного искусства, его авангард. Вы – борцы с рутиной, которая означает энтропию, тепловую смерть, кладбищенский застой. Такой же авангард существует в политике, и, не стану скромничать, я его представляю. Доколе страной будут править самозванцы, жестокие чекисты, жулики, проходимцы, тайные антисемиты, которые одной рукой крестят свои толоконные лбы, а другой лезут в казну? Давайте объединим усилия политического и художественного авангарда. Давайте превратим политику в перформанс и опрокинем изнурительные политтехнологии правящего режима. Давайте вернем в нашу жизнь дыхание свободы, а эту кучку проходимцев изгоним из Кремля туда, где складируют мусор.

Гребцов улыбался, веря в свою неотразимость и убедительность. Он был в обществе, где ценились свобода и творчество, и сам был художником, превращавшим политику в искусство.

– Ефим, – отозвался с места дизайнер, конструирующий автомобили. – Мусор – любимый объект поп-арта. Как только тебя вынесли из Кремля, ты перестал быть скучным и стал привлекательным. В каком-то смысле, ты сейчас политический мусор, и должен дорожить этим качеством.

За столиками раздались аплодисменты и веселый свист.

– Ценю твое остроумие, Марк, – дружески улыбнулся Гребцов. – Но смысл поп-арта в том, что он извлекает мусор из помойки, помещает его в золотую раму и воскрешает для жизни. Я – тот мусор, которому уготовано воскрешение.

Опять раздались аплодисменты и веселый свист.

– Ефим, я слышал, ты был на Сейшелах и тебя сопровождал эскорт топ-моделей, – отхлебывая виски, сказал поп-музыкант с помятым лицом. – Не боишься, что наша чопорная православная публика назовет тебя развратником и гедонистом?

– Крестьяне ценят бычков, которые могут покрыть сразу несколько телок. И не любят импотентов, которые тайно мастурбируют в кремлевских кабинетах. Говорят, президент и премьер не вылезают из порносайтов. Уверен, за меня на выборах проголосует вся женская половина населения.

Серж видел, как улыбалась Астор, слабо двигая бедрами. Женщины, находившиеся в клубе, аплодировали. Он вдруг понял, что Гребцов обращается прямо к нему:

– Я вижу среди вас талантливого авангардиста Сержа Молошникова, увлеченного магическими технологиями. Серж, в моем окружении находятся несколько магов, экстрасенсов, астрологов. Они составляют гороскопы на моих оппонентов, отбивают от меня их парапсихологические атаки, предсказывают политические ходы неприятеля. Идите в мою команду. Помогите оформить помещение, где мы проводим наш партийный форум.

Вторично за сегодняшний день его зазывали в политику. Префект Нательный приглашал его послужить правящей партии. А Ефим Гребцов заманивал в оппозицию. И вторично Серж отказался:

– Благодарю за доверие, но я равнодушен к политике.

– Это иллюзия, – сказал Гребцов. – Вы можете быть равнодушны к политике, но она не равнодушна к вам. Поверьте, она от вас не отстанет. И найдет вас в объятиях женщины или даже на Марсе.

– Все-таки я попробую ускользнуть.

Серж поднялся, кивнул Вавиле и вышел, оставляя на сцене самодовольного красавца, не привыкшего, чтобы ему отказывали.

Глава четвертая

Серж ждал у цветочного салона, когда Нинон выскользнет из стеклянных дверей, в своей короткой шубке из чернобурой лисицы, в милых сапожках, с тем сияющим, обращенным к нему лицом, от которого у него в груди на мгновение исчезало сердце – и в открывшейся пустоте начинало сверкать, переливаться и петь. Словно восхитительная птица переступала на ветке, готовая взлететь.

Нинон села рядом, занося в машину холод, запах оранжерейных цветов, тонкий аромат духов и то веселое беспокойство, которое она создавала, кидая на заднее сиденье сумку с коньками, целуя Сержа быстрыми смеющимися губами, заглядывая ему в лицо зеленоватыми блестящими глазами.

– А вот и я, в урочный час назначенный!

Он просунул в ее меховой рукав свою нетерпеливую руку, улавливая ее тепло, прелесть, чудесную свежесть:

– Весь день, каждую минутку желал тебя увидеть.

Чувство, которое он вдруг испытал, напоминало ту радость, когда долго плутаешь среди буреломов, путаницы ветвей и темных чащ и нежданно выходишь на солнечную поляну.

Они пробрались сквозь вечернюю, переполненную машинами Москву. Остановились у Васильевского спуска. Нинон на заднем сиденье натягивала теплые рейтузы, пушистый свитер. Неся коньки, они прошли по брусчатке мимо сумрачного Василия Блаженного, пылавшего в темноте, как куст чертополоха. И оказались на катке, в сизых переливах и блестках, с метущимися конькобежцами, шелестом, искрами, звоном, среди соборов, алых зубцов, янтарных и бирюзовых огней.

– Догоняй! – Она первая скользнула на лед, в короткой юбке и свитере, перебирая длинными ногами, на которых красовались высокие ботинки с серебряными завитками коньков. – Как чудесно! – И умчалась, исчезая среди летящей толпы, шуршащего льда, сверкающих проблесков.

Он чувствовал ее восхищение, свободу и молодость среди морозной туманной площади.

Он вдруг вспомнил, что в кармане его находится крохотный пенальчик, подаренный Вавилой, и в нем – шарик возбуждающего препарата со странным названием «Кандинский». Ему захотелось испытать действие волшебного снадобья здесь, на этом волшебном катке, где соборы, кресты, зубчатые стены, малиновый кристалл мавзолея предполагали близкую, в морозном мерцании тайну, которая вот-вот себя обнаружит.

Серж извлек пенальчик. Вытряхнул на ладонь шарик, слепленный из разноцветных крошек. Кинул в рот под язык. Почувствовал слабый ожог, в котором присутствовали приторная сладость, горечь миндаля, кислота лимона, вяжущая пряность мяты. Видимо, каждая из разноцветных крошек впрыскивала в кровь тончайшую струйку вкуса. Он ощутил прилив веселья, огни кругом загорелись ярче, морозный воздух затрепетал бесчисленными голубыми искрами, и звон коньков превратился в непрерывное пение, среди которого мчались прекрасные и любимые люди. Серж взмахнул руками, словно собирался взлететь, и скользнул на лед.

Он не видел Нинон. Она смешалась с толпой, исчезла среди мелькающих теней. Но он чувствовал ее среди летящего многолюдья. Она оставляла слабый благоухающий след, и он своим обостренным обонянием ловил запах ее духов, чудный аромат ее волос. Так бабочка, пролетая, оставляет в воздухе прозрачный шлейф благовоний, и другая бабочка гонится за ней, находит среди лесных чащ и пустынных холмов.

Счастливыми зрачками он смотрел на лед в бесчисленных надрезах и росчерках. Среди овалов, волнистых линий, затейливых монограмм угадывал серебряный след ее коньков, бежал, стараясь не наступить на него.

Не торопился ее нагнать. Чувствовал ее прелесть, плавность движений, пленительную красоту ног в высоких ботинках, чудесную, под свитером, грудь. Не видя ее, целовал и ласкал, проводил рукой по плечам, по бедрам, касался хрупкой подвижной щиколотки.

Он пробегал вдоль ГУМа с янтарно озаренными витринами, в которых стояли манекены, укутанные в меха, облаченные в изысканные костюмы с модными галстуками, переливались золотые украшения и бриллианты. Делал плавный поворот – и справа от него оставался Исторический музей со своими шпилями и мерцавшими орлами. Еще один поворот – и розовая Кремлевская стена нависала над ним, и круглилось золотое ночное солнце колокольни Ивана Великого.

И снова собор Василия Блаженного, как ночные фиолетово-алые чертополохи со своими иглами и колючими листьями.

Он знал, что она где-то рядом, впереди. Он заполняет своим сильным и страстным телом пространство, где только что была она. Помещает свое счастливое сердце туда, где только что билось ее сердце. Это слияние с ней было восхитительно. Сочетание с ней через музыку, звоны, змеящиеся на льду огни вызывало умиление, благоговение перед ней, любимой, дарованной ему божественным предначертанием.

Ему показалось, что где-то между куполов и шатров Василия Блаженного растворился темный прогал, словно отогнулся уголок декорации с нарисованным храмом. И сразу смолкла музыка, потускнели огни, и он испытал смертельную тоску, будто его окружала безжизненная пустыня, поглотившая драгоценного человека, обрекая на уныние и необоримую печаль.

Он кружил по катку, как слепой, натыкаясь на конькобежцев. Больше не находил на льду чудных росчерков ее коньков. Не улавливал в воздухе аромата ее духов. Помещал свое несчастное сердце туда, где не было ее сердца, а оставалась жестокая пустота.

Но музыка снова взыграла, плеснула огнями и скрипками. В морозном воздухе заструился едва уловимый запах ее духов. На льду голубым серебром мелькнул надрез ее коньков. Нинон возвратилась из черной бездны и снова была здесь. Он видел ее светлый свитер, длинные летящие ноги, счастливое лицо. Ее исчезновение было связано с испепелением времени, из которого выпал малый, им не прожитый отрезок, оставив в сердце тончайший рубец.

Серж догнал ее, охватил гибкую талию, и они скользили рядом, в струях огня и музыки, оставляя на льду два хрупких лучистых надреза.

– Какое счастье, что ты вернулась, – сказал он.

Но она не расслышала, и они скользили вдоль малиновой Кремлевской стены с янтарным дворцом.

Шарик, который он проглотил, продолжал оказывать свое волшебное воздействие. Словно поворачивались в разные стороны зеркала, ослепляли внезапным блеском, погружали в синеватую тьму, отбрасывали вдаль его отражение и внезапно его приближали.

Зеркала повернулись, и ему показалось, что он прожил свою жизнь – и в глубокой старости вспоминает этот каток, праздничное ликование музыки, прелестное девичье лицо, золотое солнце Ивана Великого. Это видение явилось к нему из далекого прошлого, в сумрачное одиночество старости, в тусклый дом, где погашены огни, за окном хлещет холодный осенний дождь, и уже некому поведать об этом чудесном катке, ликующей женщине, серебряных вспышках у нее под ногами.

Зеркала повернулись, и он увидел этот каток, как сон своего детства, когда душа полна предчувствий и сладких томлений, сказочных ожиданий и тревожных ночных видений. Он, мальчик, проснулся в ночи, свет уличного фонаря лежит на стене зеленоватой полосой, и в этой полосе пленительная танцовщица кружит на льду, упираясь кончиком серебряного конька, и он восхищенно следит за всплесками ее гибких волнующих ног.

– Смотри, – сказала Нинон, когда они, взявшись за руки, пролетали мимо Василия Блаженного. – Совсем как моя икебана из роз, садовых васильков, пионов.

Зеркала повернулись, и сочный, влажный букет стоял на брусчатке, распускаясь в ледяном небе благоухающими цветами. Вспышка света и музыки, и цветы прянули в небо, распускаясь волшебным салютом, наполняя огненными лепестками черную бездну неба. Серж и Нинон скользили в этой черной кристаллической тьме, оставляя слюдяные надрезы, огибая цветы. Парили в невесомости, переворачивались вниз головой, как космонавты. Висели над голубым васильком, кружась среди его бирюзы.

– Люблю тебя, – сказала она, перелетая с цветка на цветок. Исчезла на мгновение за бутоном полураскрытого пиона. Появилась из-за красной пылающей розы. – Догони меня!

В Космосе, где они парили, сияло огромное золотое солнце – купол колокольни Ивана Великого. Под куполом, трижды огибая колокольню, круглился поясок с бегущими золотыми буквами. Нинон подлетела к колокольне, превратилась в золотую букву и побежала, оставляя за собой сверкающую надпись. Серж стремился ее настигнуть, летел вслед за ней. Читал эту летучую, мерцающую строку, в которой переливалась ее душа, ее драгоценная сущность, ее любимое имя. Догнал и обнял, целуя в лицо, в золотое солнце, сияющее над ночной Москвой. Почувствовал губами морозный ожог золоченого поднебесного купола.

Возбуждающее действие волшебного шарика ослабело. Кругом был каток. Мчались конькобежцы, и Нинон удивленно на него смотрела:

– Ты что, побывал на небе?

Они подъехали к его дому на Страстном бульваре. Он поставил машину недалеко от подъезда, среди других наполнивших двор машин. Им встретился участковый, капитан Петр Петрович. Из-под фуражки смотрело широкое приветливое лицо, какое бывает у русских крестьян, привыкших к сенокосам, пахоте, неусыпным трудам на земле. Так думал об этом добродушном симпатичном лице Серж, здороваясь с участковым.

– Что вас потревожило в столь поздний час, Петр Петрович? – Серж пожал крепкую руку участкового.

– Да вот, поступил сигнал от жильцов, что какие-то подозрительные здесь слоняются. Как бы машину не угнали!

– Все собираемся поставить ворота. Да руки никак не доходят.

– Уж вы поставьте, Сергей Александрович. А то угонщиков у нас развелось. – Он козырнул Нинон, улыбаясь ей, и Серж с благодарностью подумал об этом заботливом честном служаке, явившемся в Москву из какого-нибудь русского захолустья.

Поднялись на лифте, вошли в квартиру. Нинон, небрежно сбросив шубку в прихожей, обежала все комнаты, в каждой зажигая свет. На кухне, с большим столом, белым холодильником и застекленными полками. В гостиной, с удобными диванами, креслами, баром, книгами по дизайну, истории искусств, томиками стихов. В спальной, с просторной, под сизым покрывалом, кроватью, с высокой стеклянной вазой, в которой стоял сухой букет смуглых роз – ее подарок трехмесячной давности. Серж улыбался, видя, как она хозяйничает во всех комнатах, озаряя знакомые предметы, словно создавала их заново. Облетела все комнаты, как бабочка.

– Ты вари глинтвейн, а я согреюсь в ванне после мороза.

Он достал эмалированную кастрюлю с нарисованным цветком розовой мальвы. Откупорил бутылку бордо и влил в кастрюлю черно-красную струю вина. Сыпал сахар, глядя, как тот мгновенно пропитывается сочным гранатовым цветом, распускаясь в вине. Кинул ломтики корицы, ощутив их приторную пряную сладость. Тонко нарезал апельсин, видя, как из-под ножа выступают душистые капли и ложатся на дощечку золотистые, с оранжевой кожицей ломтики. Смуглое, с малиновым румянцем яблоко он рассек на дольки и ссыпал фрукты в вино. Поставил кастрюльку на малый огонь, прикрыв стеклянной крышкой, из-под которой начинал сочиться пьянящий дух, разлетаясь по квартире.

Все это время он прислушивался к звукам в ванной, где Нинон пустила воду в джакузи. Начинало тихо рокотать, звучала музыка. Сквозь приоткрытую дверь пробегал зеркальный блеск, мелькала белизна.

Оставил свое пьяное снадобье на крохотном огне и вошел в ванную.

Нинон сидела среди пышной пены, выглядывая смеющимися глазами из перламутровой чаши, и в ее глазах было наслаждение морского существа, окруженного приливом, блеском, разноцветными брызгами. Ее плечи выступали из пены, золотистые волосы потемнели от влаги. И ему вдруг захотелось увидеть ее всю, во всей ее прелестной наготе, всплывшую из морской пучины, на жемчужной раковине, окруженную игрой дельфинов, голубыми брызгами, искрами солнца.

– Встань, – сказал он.

Она послушно поднялась, сбрасывая с себя пену, не стесняясь наготы. Блестящая, отшлифованная волнами, с маленькими заостренными грудями, округлым животом, под которым золотился лучистый влажный лобок. У ее колен мягко клокотала вода, словно не остывшее живородящее лоно, из которого она появилась на свет. И он любовался ей с целомудренным восхищением художника, которому удалось подсмотреть морское диво среди разноцветных вод. Действие волшебного шарика, который он проглотил на катке, продолжалось.

– Иди ко мне, – позвала она.

Они сидели в теплой овальной чаше, среди душистой пены, и ему казалось, вокруг спины, живота, погруженных в воду плеч снуют невидимые существа, ластятся к нему, касаются замшевыми телами. Кругом бурлили тугие ключи, и он чувствовал прикосновение ее быстрых ласковых ног.

Из глубины, из бездонных пучин, поднимались разноцветные шары света, мягко лопались у поверхности, делая пену бирюзовой, розовой, золотой. И раздался тихий вздох музыки, словно пели глубины, шумели раковины, неслись косяки волшебных рыб.

– Ты похож на морского котика. – Она смеялась, наклоняясь над ним.

От наслаждения он закрыл глаза. Ее руки под водой летели вокруг его бедер, ног, живота. Сладость, которую он испытывал, лишала его воли. Он был в ее власти, она колдовала над ним, повелевала, и он, лишенный воли, становился этой музыкой, перламутровой пеной, разноцветными огнями, излетавшими из пучины.

Он видел ее запрокинутую голову, напряженную шею, жадные губы, из которых вырывался непрерывный бурлящий звук. Ему казалось, яростная птица бьет над ним радужными крыльями, поднимая фонтаны брызг. Глазированный сильный дельфин сечет его плавниками, больно ударяет в живот. Вода переплескивалась через край, пена падала ему на лицо. Он тонул среди огней, колдовской музыки и ее птичьих бурлящих вскриков. И когда огромный шар света поднялся из глубины и он в сладости, последним видением увидел ее, раскинувшую руки, падающую навзничь, все вдруг смолкло – музыка, клекот, бурление. Они лежали, отпав друг от друга, среди тишины, в округлой перламутровой чаше. Пена чуть колыхалась, слабо шелестела, и он видел, как из белых хлопьев выглядывает ее колено.

В спальной царил мягкий сумрак, и широкая постель с отброшенным покрывалом позволяла им лежать, не касаясь друг друга. Они пили из высоких стаканов горячий глинтвейн. Серж после каждого пряного глотка прижимал донце стакана к груди. Чувствовал на губах душистый ожог, а на груди горячий отпечаток стекла.

– Какие букеты собирала сегодня в салоне? Для каких торжеств и свадеб?

– Молодоженам композицию «Очарование» из пунцовых роз и белых гвоздик. Розы еще не до конца раскрылись, и в полной красоте должны распуститься праздничным вечером.

– Еще какой букет?

– «Воспоминание» – двум пожилым людям, прожившим вместе пятьдесят лет. Красные и желтые розы, окруженные листьями пальмы, и две белые целомудренные лилии.

– Еще?

– «Триумф» – из нарциссов, роз, оранжевых и фиолетовых пионов и огромных садовых васильков. Словно салют в честь победителя, снискавшего славу.

– А какой букет преподнесут нам на свадьбу?

– Пусть будет корзина роз, белых и алых. Цвета любви и верности.

Он протянул руку, нащупал ее мягкие пальцы, повел ладонью вверх, к округлому плечу, осторожно сжал хрупкую ключицу, накрыл рукой небольшую, с теплыми сосками грудь, услышал сердце. Оно ровно билось под его ладонью, словно он держал ее сердце в руке, – и ее беззащитность, доверчивая неподвижность внушали ему страх, обожание, изумление. В этом огромном морозном городе, в бескрайнем мире билось ее сердце, одно-единственное, сотворенное для него одного.

– Ты хотела пригласить меня к себе домой, познакомить с родителями. Мы должны им сказать, что решили пожениться. По-старомодному я обязан попросить у них руки дочери, испросить благословения.

– Я уже приготовила их к этому. Мама будет ахать, папа нахмурится, а потом он принесет образ и заставит нас поцеловать икону. Ты поцелуешь?

– Я целовал икону в лавре. Мне показалось, что она пахнет медом.

Он уловил ее скрытое нетерпение, ее робость и женскую взволнованность под стать той, какую проявляет птица, готовясь вить гнездо. И эта бессознательная озабоченность и тревога умилили его. Он боялся их спугнуть, испытывал к ней нежность и бережение.

– Ты думаешь, я тебя полюбила на той новогодней вечеринке, когда мы танцевали в масках, и ты снял маску, и я увидала твое лицо?

– А разве нет?

– Я была девочкой, совсем маленькой, и мне приснился сон. Будто я вижу цветущий куст в каком-то прекрасном саду, должно быть жасмин. И в этих белых благоухающих цветах стоит юноша, сказочный принц, и смотрит на меня с улыбкой, протягивает руки, и я иду к нему навстречу. Я проснулась в темноте моей детской спальни, и отчетливо помню запах жасмина. А когда тебя увидала, я поняла, что это ты мне приснился…

Он верил в таинство снов, в которых невоплощенные души, лишенные плоти, перемещаются в пространстве и времени, ищут своего воплощения. И быть может, ее душа сотворила его, наделила внешностью, заставила жить по таинственным законам, которые через много лет привели их друг к другу.

– Когда я училась в девятом классе, к нам пришел учитель литературы. Он был изумительный. Читал стихи Гумилева и Марины Цветаевой, водил к дому Булгакова, где рассказывал евангельские притчи. Поражал воображение, уверяя, что где-то здесь, в подземельях Варварки или Воздвиженки, хранится библиотека Ивана Грозного с неизвестными рукописями Софокла и Вергилия. Я влюбилась в него, обожала его голос, жесты, его серые пушистые брови, его крохотный шрамик на щеке. А потом он исчез – кажется, уехал в Германию. Я целый год тосковала. А когда тебя увидала, ахнула: «Да ведь это ты! Такой же на щеке крохотный шрамик!» Это тебя я тогда полюбила…

– Мальчиком упал на велосипеде, вот и появился шрамик.

– А потом, когда кончила школу и училась в колледже, я пошла с подругой в джаз-клуб. Там играл саксофонист блюзы собственного сочинения. Это была упоительная музыка, тягучая и благоухающая, как мед. Я была околдована. Его саксофон был похож на серебряного морского конька, который всплыл на поверхность моря и переливался волшебными звуками. Лицо музыканта было окружено сиянием. После концерта он подошел ко мне, мы пили вино, и он предложил отвести меня домой. На окраине темного парка в машине он стал меня целовать, расстегивал на мне платье, уверял, что обожает меня. Я помню его лицо с безумными глазами, жадные, жестокие губы. Кое-как я вырвалась и убежала. И это тоже был ты?

Он не удивлялся, что его образ мог кочевать отдельно от него, становясь достоянием других людей. Где-то рядом существовали его двойники, как отражения в зеркалах. Она и была тем зеркалом, в котором из бесчисленных отражений, женских влюбленностей и предчувствий собралось, наконец, его лицо.

– А на том новогоднем карнавале, когда все были в масках и вокруг меня крутились какие-то драконы, домовые, средневековые рыцари, я сразу угадала тебя в космическом пришельце. Сказала себе: «Это он». После вечеринки ты привел меня сюда и напоил глинтвейном, совсем как сегодня.

Жасминовый куст, и блуждающий в изумрудных полях жираф, и серебряный, изогнутый, как морской конек, саксофон. Они мчатся на коньках среди золотых куполов, усыпальниц вождей, княжеских и царских надгробий. И там, где они пролетают в счастливом скольжении, движется военный парад. Пехотинцы в белых халатах несут на плечах лыжи. Чернеют на груди автоматы. Их суровые лица в предчувствии боя и смерти. И на тусклых брусках мавзолея Сталин в снежной пурге. Играя коньками, целуя друг друга в полете, они слышат задуваемый ветром гул микрофона. Два времени наложились одно на другое, как два стекла, и он идет умирать в ледяные поля Подмосковья – и, легкий, ликующий, танцует на сверкающем льду.

– И вот, благопристойный жених, ты просишь благословения у моей маменьки с папенькой. И разумеется, его получаешь, и мы не устраиваем шумной свадьбы, а едем в Италию в свадебное путешествие.

– Все будет так, как условились.

– Тогда расскажи, что мы посмотрим в Италии.

– Ведь я уже говорил.

– Расскажи еще, я хочу помечтать. Что мы увидим в Милане?

– Мы посетим автосалон, где полюбуемся последними моделями «феррари», «ламборджини» и «альфа-ромео». Найдем соответствие между эстетикой автомобильных дизайнеров и стилем кутюрье высокой моды на просмотрах коллекции Джорджио Армани.

– Восхитительно. Цветы, автомобили и наряды – их создает один и тот же художник. А что мы увидим в Риме?

– Ну, конечно, Колизей, Пантеон, арку Тита. И обязательно форум Муссолини с дискоболами, атлетами, метателями копья. И разумеется, Сикстинскую капеллу с фресками Микеланджело «Сотворение мира». Увидим, как Античность, переливаясь из эпохи в эпоху, являет себя в наших днях.

– Неужели в Ватикане я увижу швейцарских гвардейцев, похожих на полосатую рекламу «Билайна»? А что мы увидим во Флоренции?

– Посетим Галерею Уффици, где увидим несравненных Чимабуе и Джотто, Тициана и Джорджоне, Леонардо и Филиппо Липпи.

– Боже мой, я их видела только в альбомах. Неужели я смогу увидеть всех этих ангелов, мадонн и апостолов? А что нас ждет в Венеции?

– Мы погуляем у Палаццо дожей. Покормим голубей на площади Святого Марка. А потом поплывем по зеленым водам каналов, и гондольер будет играть на мандолине и петь.

– А когда же у нас будет время для любви?

– Мы уедем на юг Италии, где есть крохотные уютные гостиницы в горах, с лазурными бассейнами, цветниками и просторными старомодными кроватями под балдахинами. Днем мы будем гулять по окрестностям, бродить по сувенирным лавкам, по рыбным рынкам с моллюсками Средиземного моря. Посетим театр марионеток, а вечером будем плавать в бассейне, пить легкое сухое вино. А ночью ляжем на кровать, помнящую возлюбленных времен Гарибальди.

– Все так и будет, – сказала она и о чем-то задумалась.

Они скользили вдоль Кремлевской стены, оставляя на льду затейливые завитки и хрустальные вензеля. И там, где летели их счастливые тела, сияли влюбленные глаза, там шел великолепный парад. Круглились стальные каски, горели на плечах золотые погоны, гарцевал белый конь полководца. Шеренги, печатая шаг, шли к мавзолею, швыряли наземь шитые серебром и шелками знамена германцев. На розовом граните сверкал бриллиантовой звездой Победитель. Звеня коньками, кружась и ликуя, они пронеслись сквозь полки. И он на лету поймал зрачком ослепительный лучик бриллианта.

– А что, если будет война, и тебя заберут на войну, и ты погибнешь в чеченских горах? Или я повезу в колясочке нашего сына и на меня налетит какой-нибудь шальной «мерседес» с мигалкой? Или мы будем возвращаться из Италии и наш самолет взорвут террористы? Или случится революция и начнется гражданская война, как нас пугают политики?

Он поразился страхам, которые жили в ней в то время, как она создавала прекрасные икебаны из роз, грациозно неслась на коньках среди музыки и морозных мерцаний, вставала из перламутровой пены, как морское сказочное диво. Это было знание, доставшееся ей по наследству от безымянной родни, состоявшей из молодых, рано погибавших мужчин и стареющих вдов, переносящих из огня в огонь уцелевшее чудом потомство. Он и сам был подвержен страхам, не проявленным духам тьмы, которые где-то рядом, в невидимых соседних мирах, были готовы прорвать хрупкие оболочки и ворваться в его жизнь чудовищным насилием и несчастьем. Но он не пускал в свою жизнь духов тьмы, отгораживался от них магическим кругом, помещал себя в ослепительный свет искусства и творчества, в котором не было места злу, а только красоте и добру.

– Хочу с тобой поделиться, – сказал он. – Я вынашиваю образ, который еще только мерещится, не обрел очертаний, расплывчатый и зыбкий, как сон. Быть может, это будет огромная дискотека, в которой танцы напоминают греческие мистерии. Или музыкальный театр, в котором зрители станут актерами и участниками театральных песнопений и хороводов. Или храм, в котором молитвы, танцы, волшебная светомузыка, космические видения уведут людей за пределы унылой реальности. Поместят в мир чудесных иллюзий, где они ощутят себя счастливыми, добрыми и прекрасными. Такими, какими они будут в раю. Кажется, нашелся человек, очень богатый и предприимчивый, который может дать деньги на проект под условным названием «Русский рай». Есть музыканты, создающие музыку морей и лесов, мерцающих звезд и туманных галактик. Есть ученый, открывший «препарат счастья», не имеющий ничего общего с наркотиком. Этот препарат помогает исследователю делать необычайные открытия, художнику и поэту – создавать неповторимые шедевры, а обычного человека превращает в творца и открывателя. Я хочу соединить храмовое искусство и современные электронные технологии, стремление людей к совершенству и философию бессмертия. Создать образ «Русского рая».

И опять в нем струились таинственные звуки и образы, из которых возникало волнующее видение, напоминавшее стеклянный ковчег. Кругом клокотала тьма, бушевали войны, ненависть и зависть затмевала людские души. Но ковчег, сотканный из хрустальных радуг, окруженный светилами, плыл по волнам божественной музыки, и люди, любящие и прекрасные, танцами, песнопениями и стихами звали к себе заблудшее человечество, обещая ему преображение и бессмертие.

– Там, в твоем Раю, будут райские сады и цветы? Возьми меня садовником в свой Рай. Я буду сплетать из цветов венки и украшать ими головы праведников. Какой венок сплести тебе?

– Сплети мне венок из золотых одуванчиков. Золотой одуванчик – цветок «Русского рая».

Она потянулась к нему. Поцеловала в плечо. Дохнула в лоб. Жадно, страстно, причиняя боль, поцеловала в губы. Стала целовать в грудь, в плечи, жарко дыша, приговаривая:

– Люблю! На всю жизнь люблю! До самой смерти люблю! Ты мой единственный, неповторимый! Тебя мне Бог послал!

Они снова мчались на коньках среди распустившихся в черноте алых и синих цветов, огненных лепестков и бутонов. Золотое солнце круглилось в ночи. Она превратилась в золотую букву, полетела, помчалась, переливаясь, играя, оставляя за собой мерцающую золотую строку. Он гнался за ней, целовал лучистую надпись, испытывал сладость и обожание. Догнал, и огромный золотой бутон раскрылся, превращаясь в ослепительную дивную вспышку.

Он лежал, слыша, как громко стучит ее сердце. Из тьмы опадали и меркли золотые искры, как отсветы остывающего салюта.

Глава пятая

Утром они принимали душ, стоя в стеклянной кабинке. Серж видел, как Нинон закрывает глаза, спасаясь от воды, как дует сквозь губы, отгоняя водяную волну. Она была в прозрачном блеске, и он обнимал ее, слыша, как струи плещут на его плечах и груди. Целуя ее, чувствовал на губах вкус воды.

Они пили кофе, ели омлет, когда в прихожей раздался звонок. Удивленный столь ранним визитом, Серж пошел открывать. На пороге стоял посыльный, и в его руках была корзина цветов.

– Это вам. Распишитесь.

Серж принял цветы, внес их в комнату.

– Это ты мне прислала? – Он смотрел на алые и белые розы, окруженные широкими глянцевитыми листьями, на две большие белые лилии. – Как называется эта композиция?

– «Нежность», – сказала она, видя, как он целует цветы, как восхищенно сияет его лицо.

Он поставил цветы на стол, подумав, что вечером, когда вернется домой, они сразу же напомнят о восхитительной ночи и об этом великолепном солнечном утре.

Он собирался отвезти ее в цветочный салон, а потом отправиться в «Останкино», где была назначена встреча с продюсером нового телешоу. Помог ей надеть шубку из чернобурки. Набросил куртку с воротником из волчьего меха. Спустились на лифте, и он с крыльца увидел свой темно-зеленый «шевроле» среди других машин. Тяжеловесный, черный джип загородил ему выезд, и Серж с досадой подумал, что придется просить водителя освободить место. Стал доставать ключ, пропуская Нинон вперед.

– Если не позвоню до обеда, значит, я в студии, на просмотре, – говорил он ей, извлекая ключ из кармана.

Увидел, как двое в спортивных куртках и вязаных шапочках метнулись к Нинон. Набросили ей на голову черный балахон, из-под которого раздался ее истошный визг. Третий подскочил, ударил сквозь балахон рукой, в которой блеснул на солнце шприц. Серж кинулся к ней, но сзади ему на голову напялили черный мешок, погасивший солнце, снег, темно-зеленый «шевроле». В шею ему больно вонзилось тонкое острие, и все стало меркнуть, стекленеть: снег, машина, люди в спортивных куртках. Померкло, оставив по себе мутное неподвижное пятно, как на экране потухшего телевизора.

Он очнулся, словно всплыл на поверхность из темного омута. Мутное пятно, в котором омертвело сознание, стало оживать, наполняться цветом. В нем мелькнули солнечный снег, темно-зеленый «шевроле», люди в вязаных шапочках, один из которых поскользнулся на льду. Все это кануло, и он увидел вокруг себя серые шершавые стены, горящий в потолке желтоватый светильник, закрытую железную дверь, усыпанную заклепками. Он сидел на железном стуле, и запястья были стиснуты тонкими стальными наручниками.

Он испытывал тяжесть похмелья, стараясь что-нибудь вспомнить с момента, когда почувствовал укол в шею, и до этой минуты, когда очутился в камере, скованный кандалами. Но из памяти был напрочь иссечен отрезок времени, и рассеченные кромки были сшиты так, что не позволяли восстановить утраченный фрагмент.

Железная дверь заскрипела, отворилась, и в камеру вошел человек, чье появление показалось Сержу сновидением. Провал памяти, о котором он только что думал, был связан с перелетом из яви в сон.

На пороге стоял китаец. Голый по пояс, с рельефными мускулами плеч и груди, натертый блестящим жиром, перетянутый по бедрам малиновой тканью, с крепкими кривыми ногами в спортивных кроссовках. На голове топорщился стальной бобрик. Шевелились кошачьи усики. В узких глазах мерцали две черные маслинки. Он держал в руках двухременную плетку, и деревянная рукоять с набалдашником в виде драконьей головы была выкрашена в красный цвет. И опять пахнуло муравьиным спиртом, будто этот едкий запах выделяли железы стоящего перед Сержем человека.

Это было наваждение, посетившее его дважды. На краю чудовищного, уводящего в преисподнюю провала, который померещился ему среди «Райского рынка». И в телестудии, где в черном бархатном Космосе, среди комет и светил, вдруг возник китаец с малиновой перевязью, как лицедей Пекинской оперы. Теперь он явился третий раз – как больной мираж опьяненного воображения.

– Где я? Вы кто? – спросил Серж, ожидая, что голос его утонет в ватном сне. Но голос прозвучал явственно, с похожим на стон надрывом. – Почему я здесь оказался?

Китаец молчал. Только дергались над верхней губой кошачьи усики и поигрывали мускулы, натертые жиром.

– Я арестован? За что? Есть ли у вас ордер на мой арест?

Китаец молчал, и только подрагивала верхняя губа, приоткрывая желтоватые зубы, и чутко шевелились колючие усики.

– Я требую, чтобы меня отпустили! Я работаю на Центральном телевидении, на государственном телеканале! Руководство канала добьется для вас наказания!

Китаец молчал. Мерцали под низкими веками черные маслинки. Едва заметная дрожь пробегала по атлетическим мускулам. Серж чувствовал исходящий от китайца запах муравьиного спирта.

– Я требую, чтобы меня отпустили! Требую, чтобы мне предоставили адвоката! Вас будут судить по уголовной статье о похищении людей!

Китаец размахнулся и ударил Сержа плеткой, секущим косым ударом, по лицу, груди, животу. Серж ощутил ворвавшуюся в него боль, двойную, слепящую. Заслонился скованными руками, а китаец бил его, вращая плетку, прожигая свистящей болью одежду. Серж сгорбился, уткнулся лицом в колени, пытаясь спастись от ударов, а они со свистом падали ему на спину, затылок, словно две сабли одновременно рубили его.

Удары прекратились. Исхлестанное тело горело, кипело, орало от боли и ужаса. Он держал у глаз скованные запястья, видел, как лоснятся мускулы китайца, краснеет рукоятка с драконом, и сквозь боль чувствовал едкий запах муравьиного спирта, словно где-то рядом разворошили муравейник.

– Я каспадина Сен. А ты сопака. Сопака каспадина лает, будем бить плоко, плоко. – У китайца дрогнули мускулы, и Серж отпрянул, ожидая удара. Но китаец повернулся на пятках и вышел из камеры грациозно, как танцор Пекинской оперы. Лязгнул замок.

Серж, избитый, оскорбленный, униженный, сидел на железном стуле, оглядывая камеру. Ее стены, без окон, покрывал колючий, грубо нашлепанный бетон, выкрашенный в серый цвет. Жгуты резиновых кабелей тянулись у потолка, спускались к железной распределительной коробке, крышка которой была оторвана, и виднелись обрывки проволоки. Рядом по трафарету были начертаны линялые белые молнии, череп и надпись: «Высокое напряжение». Светильник на потолке был грубый, тусклый и прочный, какие ставятся в бункерах, шахтах и тюрьмах. И вся комната напоминала бомбоубежище.

Серж пытался объяснить несчастье, которое с ним стряслось. Он не был замешан в финансовых махинациях и не обладал большими деньгами. Не имел врагов и конкурентов, которые хотели бы его устранить. Не перебегал дорогу мстительным и ревнивым мужьям. Встречи, которые случались у него в последнее время, не содержали в себе скандалов, разногласий, беспощадных ссор. Он встречался с легкомысленными стилистами, гламурными эстетами, самолюбивыми поп-звездами и манерными топ-моделями. Он обедал с космонавтом, выходившим в открытый Космос. Ужинал с антропологом, изучавшим мифы о Рае. Никто из них не излучал угрозы, ни от кого не веяло бедой. Беда витала в соседних безымянных мирах, из которых доносились сигналы тревоги. Китаец, дважды ему являвшийся, был пришельцем иного мира, получивший человеческое воплощение. Он ворвался внезапно, со стороны, пробив хрупкую мембрану, отделявшую явное от неявного. И случившееся несчастье не имело разумного объяснения.

Среди этой сумрачной комнаты, чувствуя боль от хлыста, он вдруг вспомнил Нинон, встающую из душистой пены среди музыки и бурлящих огней. Ее прелестное тело, маленькие острые груди, лучистый лобок. И ему стало ужасно от мысли, что в эти минуты ее мучают, бьют, распинают, и ее истошный крик зазвенел у него в ушах.

Он вскочил и кинулся к дверям, забарабанил скованными руками в железные листы и заклепки:

– Откройте! Бандиты! Вас всех загребут! Оторвут ваши чертовы головы!

Он колотил в дверь, и она открылась. На пороге, взмахивая плеткой, возник китаец. Шагнул в камеру, нанося Сержу удар сверху вниз, словно разрубал его от темени до паха. Серж с воплем отпрянул, но его настиг второй удар, третий, отсекал ему руки, голову, выбивал глаза, рвал губы. Валил, полосуя огненной болью. Серж кричал, заслонялся, видя свистящую плеть, малиновую ткань, кривые упругие ноги.

Китаец плетью оттеснял его от двери. Серж упал, издавая при каждом ударе крик, а китаец все бил и бил, загоняя его в шершавый бетонный угол. Среди боли, свиста ремней и собственных воплей Серж чувствовал, как выворачивается наизнанку его личность. Ужас и боль, ожидание очередного удара и безумная мольба, хриплый животный крик, – в глубину истерзанной плоти трусливо прятались от ударов его гордость, самолюбие, неповторимость души.

Он лежал, исхлестанный, словно изуродованное существо, у которого лицо, с глазами и ртом, было забито вглубь, в область желудка и печени. А снаружи их окружало окровавленное мясо с хрипящими легкими и дрожащим от ужаса сердцем.

Он оставался в углу, в пустой камере, всхлипывая, издавая тихий скулящий звук. Железная дверь заскрипела, и он задрожал, ожидая возвращения мучителя. Но в комнату вошел человек в черном, ткнул его носком башмака: «Пошли», – и Серж, повинуясь, вышел. Оказался в тусклом туннеле с овальным сводом, бетонными стенами, из которых выглядывали полукруглые железные крепи. Мрачные, в решетках, светильники освещали узкие, проложенные в туннеле рельсы. По стенам тянулись кабели. Иногда попадались линялые, сделанные по трафарету надписи: «Граница поста», «Воздуховод закрыть», «Техническая вода». Охранник толкал его в спину, и ноги Сержа начинали семенить и путаться.

Они дошли до железной двери, у которой стоял другой охранник, в черном комбинезоне, с нашивкой «безопасность», с короткоствольным, висящим на плече автоматом.

– Вперед!

Дверь приоткрылась, и Сержа впихнули в просторное помещение, в затхлый теплый воздух, какой бывает на скотных дворах. Рядами стояли двухъярусные койки, на которых под одинаковыми черными одеялами спали люди. Несколько светильников в потолке освещали их запрокинутые, с открытыми ртами лица, торчащие грязные ноги, обнаженные плечи. Слышался храп, кашель, невнятное бормотание. Какой-то полуголый бородач сел на кровати, когда Серж проходил мимо, ошалело осмотрел его и тут же упал, засыпая.

– Стой здесь! – приказал охранник. – Койка номер тридцать три, второй ярус. Не вздумай бузить, сука!

Охранник снял с его запястий наручники, пошел к выходу. А Серж торопливо разулся и полез наверх, где сжался на расплющенном тощем матрасе, натягивая на голову скомканное одеяло. И ему показалось, что его влепили, вмазали в теплое пластилиновое месиво, в котором уже увязло, залипло множество безликих людей.

Он вдыхал затхлый воздух, наполненный кашлем, сиплым дыханием, и горько, с больным изумлением, вспоминал, что совсем недавно нес в руках дивные цветы, благоухающие целомудренной свежестью. Чувствовал грубое, нечистое одеяло и истертый другими телами грязный матрас, столь не похожие на его прохладные крахмальные простыни, свежий пододеяльник, батистовое покрывало. Над ним горели тюремные светильники, его окружали шершавые стены каземата, куда он был брошен из своей изящной, с красивыми вещами, квартиры, где горела разноцветная лампа, опушенная павлиньими перьями. При встречах его обнимали приятели, целовали гламурные красавицы, а теперь его ухоженное тело было жестоко избито. И никто не спешил на помощь, никто не хватился его, никто не объяснил эту ужасную перемену. И его испуганная, униженная душа жалко прячется в глубине изнасилованного тела.

– Ты кто? – услышал он громкий шепот. Выглянул из-под одеяла.

Близко от него, с соседней койки, смотрело заросшее светлой щетиной лицо, долгоносое, лобастое, с дрожащими в тревожном блеске глазами.

– Я Серж. А ты?

– Андрей. Ты откуда? Московский или гость столицы?

– Московский.

– Я с Беларуси. Где взяли?

– Что взяли?

– Где в мешок посадили?

– У дома, когда выходил.

– Меня на Белорусском вокзале. Перед самым поездом.

– За что нас взяли? Зачем?

– Рабы. Ты теперь раб. Здесь все рабы.

Андрей кивнул туда, где, похожие на бесформенные глыбы, спали люди.

– Что за место? – Серж обвел глазами бетонные стены и своды. – Тюрьма или что?

– Подземелье. Сталин для себя на случай атомной войны вырыл. Глубоко. Никакая бомба не прошибет.

– А кто же нас в рабство взял?

– Тат Керим Вагипов, который в Москве все рынки держит.

– И «Райский рынок»?

– И его.

Какое-то тягучее больное подозрение возникло у Сержа, и он старался связать рассыпающиеся воспоминания, незавершенные мысли, в которых брезжила отгадка того, что с ним стряслось. Там, перед стрельчатой аркой с надписью «Райский рынок», перед зловонным провалом, у которого явился китаец, уже началось его пленение, его путь в преисподнюю. В артистическом клубе «А12» Вавила, похожий на усатого моржа, что-то говорил ему про богача Керима Вагипова, про сталинское подземелье. И это было предвестием близкой беды, которому он не внял. Беда сжимала вокруг него свой железный обруч, а он танцевал на льду среди чудесных соборов, любовался Венерой, возникшей из перламутровой пены.

– А кто такой Сен? – Серж осторожно водил лопатками, на которых горели побои.

– Палач. До тебя на койке тридцать три спал молдаванин. Сен кинул его в печь для сжигания мусора.

– За что?

– Хотел убежать.

– Убежать отсюда возможно?

– Спи. Наговоримся еще.

Голова Андрея пропала, а Серж, стараясь не причинить себе боль, улегся на койке, где еще недавно спал молдаванин, сгоревший в печи. Утонул в тяжелых клубящихся сновидениях, как в железном жерле вулкана.

Глава шестая

Он проснулся от воя сирены, которая создавала жуткие завихрения звука, словно выло раздираемое на части животное. Под потолком гасли и разгорались светильники, как глаза этого истязаемого животного. Серж привскочил на койке, не понимая, где он находится, чувствуя кошмар этого железного воя, взламывающего кости мозга. И вся дикая явь случившейся с ним беды ворвалась в него с этими миганиями и металлическим воем, от которых кричала каждая клеточка избитого тела.

С кроватей, скидывая черные одеяла, вскакивали тощие полуголые люди. Казалось, что от воя трубы встают из могил мертвецы, оставляя после себя сырые темные ямы. Лица загорались и гасли в мигающем свете. Провалившиеся щеки, клочковатые черные бороды, обезумевшие глаза. Люди толкались у выхода. Были видны сутулые спины с зазубренными лопатками и позвоночниками.

Толкаемый со всех сторон, Серж обнаружил, что вокруг теснятся азиатские и кавказские лица – узбеки, азербайджанцы, таджики, все небритые, некоторые с синеватой щетиной, другие с нечесаными бородами. В туннеле, куда его выдавило, стояли охранники в черных комбинезонах, с автоматами, и среди них яркий, красочный китаец Сен. Бронзовые атлетические мускулы на обнаженном торсе. Малиновая перевязь. Плетка с красной рукояткой. Его лицо казалось каменным, и только в узких веках дрожали глаза, словно пастух пересчитывал валившее мимо стадо. У Сержа при виде плетки взыграли все незажившие раны, и он трусливо спрятал глаза, протискиваясь мимо китайца.

Место, куда они валили всем стадом, был туалет, размешенный в соседнем помещении. Вдоль стены тянулся наклонный бетонированный желоб, желтый и зловонный, у которого мочились люди. Серж с отвращением смотрел на мутный, бегущий в желобе поток, брызги, хлюпанье. Отворачивался, боясь, что эти брызги попадут на лицо.

У другой стены, разделенные низкими стенками, тянулись отхожие места, жуткие в своей обнаженности, с ребристыми опорами для ног, похожими на железные лапти. Люди скрючились, держа обрывки газет. Другие стояли тут же, ожидая очереди. Серж испытывал ужас, унижение, отвращение, которые были страшнее вчерашнего избиения. Среди зловония и мерзких звуков его превращали в животное, подобное другим, которые забыли о своем человеческом прошлом, смирились с тем, что смогут выжить здесь, лишь превратившись в животное. И его сокровенная сущность, спрятанная в самую глубину избитого тела, спряталась еще глубже, чтобы не касаться мерзкого пола и стен, ребристого железа нужников, ядовитого зловония, от которого слезились глаза.

Умывальник являл собой длинное оцинкованное корыто, в которое из нескольких кранов лилась вода. Люди ополаскивали небритые лица, брызгали на волосатые груди, сморкались среди ударявшей в железо воды. Серж, боясь коснуться обступивших его полуголых тел, все же испытал облегчение, подставив ладони воде, которая просачивалась в чудовищное подземелье оттуда, где под солнцем блестели ручьи, голубели озера, падали с неба дожди. Вода была вестницей из другого, чудесного мира, из которого его насильственно вырвали.

Все возвращались в каземат с койками, заправляя тощие одеяла, придавая помещению сходство с военным кладбищем, состоящим из угрюмых одинаковых могил. У Сержа не получалось подоткнуть одеяло под продавленный матрас. Андрей мягко отстранил его и точными солдатскими движениями заправил койку, сначала взбив, а потом расплющив серую подушку без наволочки.

Серж увидел, как один за другим люди опускались на колени, в проходах между кроватями. Сгибались, касаясь лбами грязного пола. Минуту оставались недвижными, выгнув костлявые спины. Разгибались, воздев глаза к потолку, раскрывая ладони, словно ожидали, что сверху снизойдет на них волшебное диво. Вновь припадали к полу.

Маленький худощавый таджик, занимавший койку ярусом ниже под Сержем, молился тут же. Серж потеснился, освобождая место. Видел его тощий затылок, сдвинутые пятки, умоляющее лицо, обращенное вверх, к мутным светильникам. Словно он старался пробиться сквозь толщу бетона, уповая на то, что будет услышан, и невидимая, благая сила придет ему на помощь. По его серому, с тощей бородкой лицу текли слезы.

– Раджаб, за нас помолись, – наклонился к нему Андрей. – Мой-то Бог меня не услышит. Он меня сюда запихнул.

Серж попытался открыть свое сердце молитвенному чувству. Представил золотой купол, увенчанный крестом. Под куполом, на белом столбе колокольни, побежала лучистая надпись. Нинон летела на коньках, оглядываясь счастливым лицом. Поднималась, восхитительная, перламутровая, из душистой пены, окруженная чистым сверканием. Серж почувствовал, как душат его слезы, и отвернулся, чтобы белорус не заметил его несчастного лица.

Все вновь потянулись к выходу. Под надзором охраны, под хищным взглядом китайца нестройно прошагали в отсек, предназначенный для кормления. Рядами стояли замызганные столы и лавки. Каждый, входя, хватал пластмассовую миску и алюминиевую ложку. Садились тесно, раздраженно толкая друг друга. Серж, получив исцарапанную, нечистую, со следами жира миску, втиснулся между белорусом Андреем и таджиком Раджабом, мучительно слушал стуки пластмассы, несвязный гул голосов, чужой язык, в котором угадывалось раздражение, голодное нетерпение.

– Набей живот на весь день, – поучал Сержа белорус. – Кормежка раз в сутки. Добавки не жди. Разве что Сен угостит плеткой. – Его длинноносое, синеглазое лицо с золотистой щетиной выражало веселую злость несмирившегося человека, в котором воля свернулась в тугую спираль, готовую распрямиться со свистом.

– Монахи Тибета обходятся без пищи в течение месяца. – Сидящий напротив Сержа худой, с голым черепом человек насмешливо смотрел на уродливую пластмассовую посуду, гнутую ложку, словно сознавал комичность своего здесь присутствия, которое вызывало в нем не страдание, а иронию. – Есть духовные практики, позволяющие извлекать жизненную энергию прямо из Космоса.

У человека были огромные надбровные дуги, белесые брови, под которыми ярко взирали рыжие солнечные глаза, искавшие среди тусклых стен и измученных лиц что-нибудь привлекательное, впечатляющее.

– Здесь плов нету, шурпа нету, кебаб нету. – Раджаб водил по сторонам печальными большими глазами, словно надеялся увидеть расписное азиатское блюдо с горой стеклянного, окутанного паром плова.

– Уж это точно, баб здесь нету! – хмыкнул Андрей, ободряюще пихнув Раджаба локтем.

Послышалось металлическое громыхание, и в рядах между столами появилась железная тележка, толкаемая двумя бородачами. На тележке стояла огромная алюминиевая кастрюля. Тележка останавливалась. К ней тянулись руки с мисками, и один из бородачей черпал половником содержимое кастрюли и плюхал в миску. Серж, как и все, протянул пластмассовую посудину, почувствовал тяжесть упавшего в миску шматка. Стал всматриваться в густой ком еды, коричнево-желтый, с красными потеками и клейкими зеленоватыми прожилками. Серж различил вареный картофель, волокна мяса, кусок рыбы с торчащими костями, огрызок хлеба, кожицу помидора, ломоть сладкого торта, что-то похожее на сбитые сливки, полуобглоданную мясную косточку. Из липкой массы сочилась смесь бульона и кофе.

Это были объедки с многих столов, сваленных в одну кастрюлю, как это делают в общественных столовых, отправляя питательные остатки на ферму для откорма свиней. Серж, вдыхая сладко-кислый, исходящий от еды запах, видя торт с остатками крема, прилепившийся к рыбьим костям, почувствовал спазм, оттолкнул от себя тарелку, закрывая рот ладонью.

– Не вкусно? – спросил Андрей, уплетая месиво, азартно чавкая, вытаскивая из зубов рыбью кость. – Там, наверху, – он ткнул пальцем в потолок, – отели первого класса. Там в ресторанах жрут бандиты с дорогими проститутками. И нам перепадает семга с ананасами, чай с горчицей.

– Лучше умереть, чем эту гадость глотать. – Серж с отвращением смотрел на миску.

– Умереть не надо. Бежать надо. Кушать, кушать, чтобы сил много. – Раджаб тщательно пережевывал еду, стараясь не потерять ни единой калории, которая понадобится ему в минуту побега. – У нас в Душанбе персик цветет, гранат. Такой красивый цветет. – И он прикрыл свои влажные фиолетовые глаза, чтобы видеть розовые сады среди синих гор, к которым стремилась его пленная душа.

– Куда убежишь, Раджаб? – сказал Андрей. – К лифтам тебя не допустят, из автомата пристрелят. Молдаванин хотел бежать – его в топке сожгли.

– Хочу персик смотреть, хочу жену смотреть, хочу детей смотреть. Убегу.

– Вы пленники, а я свободен. – Человек с лысым черепом улыбался длинными язвительными губами. – Ухожу отсюда, когда хочу. Лифт не там, где вы думаете. – Он указал пальцем куда-то в сторону, где, по его представлениям, находился лифт, соединяющий поверхность с подземельем. – Лифт вот здесь. – Он ткнул себя в лоб между выпуклыми надбровными дугами. – Сосредоточенной мыслью могу улететь прямо в Космос. Пока вы томитесь в этом царстве Кощея, я летаю среди красот Мироздания, гуляю в садах несравненной красоты, вкушаю божественные плоды.

– В следующий раз, Лукреций, прихвати меня с собой, – сказал белорус. – Ты меня только где-нибудь у Белорусского вокзала высади. Я на поезд – и в Витебск. А ты дальше, в Космос, лети.

– Лукреций? – спросил Серж, пытаясь что-то вспомнить.

– Лукреций Кар, – комично морща губы, произнес человек. – А в миру Лука Петрович Карпов.

Серж вспомнил, что в артистическом клубе «А12» Вавила говорил ему об открывателе чудесного препарата «Кандинский», способного переносить человека в пространстве и времени. Вспомнил чудодейственный шарик, вскруживший ему голову на катке. И теперь эта встреча не была простым совпадением. Кто-то предвосхитил их встречу, выбрал для нее это место. Кто-то написал таинственную пьесу о его, Серже, будущем, и его жизнь лишь подтверждала сюжет этой пьесы.

Облизывали ложки розовыми собачьими языками. Неохотно отставляли пластмассовые, выскобленные до дна миски. Шумно шли к выходу. Строились в колонну, толкаясь, под холодными взглядами автоматчиков. Двинулись колонной, не в ногу, натыкаясь друг на друга, по тускло освещенному туннелю. Серж видел вокруг небритые азиатские лица, мятые робы, наступал на пятки семенящего впереди Раджаба.

Охранники провожали колонну. Среди них вышагивал китаец, с голыми ногами, плавно перекатываясь с пятки на носок, будто плыл по туннелю. Внезапно он кинулся в гущу, стал хлестать плеткой Раджаба, вгоняя ременные удары ему в спину. Раджаб сгорбился, закрыл затылок руками, тонко заверещал, а китаец хлестал так, что рвалась на спине рубаха, и брызгала кровь. Серж, слыша у своего лица свист плетки, видя, как рвется под ударами окровавленная ткань, испытал животный страх, потребность выть и бежать.

Китаец отступил. Раджаб семенил, всхлипывая, поводя избитыми лопатками.

Они шли по туннелю, мимо освещенных боксов с раздвижными решетками. Из колонны по двое, по трое выходили люди и исчезали за решеткой, где виднелись какие-то столы, груды тряпья, какие-то рыхлые кучи, но у Сержа не было времени все это рассмотреть. В этих боксах исчезли Раджаб, белорус Андрей, кудесник Лукреций Кар. Наконец, и его самого вывели из колонны и толкнули сквозь железные прутья в бокс, освещенный мертвенно-белым светом.

На бетонном полу высилась большая стиральная машина с застекленным люком. Тут же стоял длинный стол, покрытый линолеумом. Над столом с потолка спускалась широкая, из хромированной жести, труба. Под столом стояли пакеты с наклейками. В стене было пробито окно, за которым виднелись люди, утюги и гладильные доски. Пахло сыростью, стиральным порошком, дующим из трубы сквозняком.

– Зарядишь машину порошком. – Охранник ткнул башмаком стоящие на полу пакеты. – Когда пойдет барахло, – он указал на хромированную трубу, – забросишь в машину и отстираешь. Чистые тряпки сложишь вчетверо и вон туда, к пентюхам с утюгами. Машину запорешь – убью. Вздумаешь убежать – убью. До тебя один хер здесь работал, надумал бежать – убили. – И охранник вышел, захлопнув решетку.

Серж остался в клетке, прислушиваясь к слабому гудению трубы, переговорам таджиков за стенкой. Пытался осознать пугающую новизну своего положения. Не умел отгадать причины жестоких, случившихся с ним перемен, в которых обнаруживались все новые, отвратительные и беспощадные стороны.

На столе валялась растрепанная потертая книжица, объяснявшая, как пользоваться стиральной машиной.

Серж углубился в чтение, постигая нехитрую логику управления, понятную и доступную среди необъяснимого абсурда и ужаса.

Услышал, как зашумело, зашуршало в трубе. Шум приближался, и сверху из трубы стали вываливаться белые матерчатые комья, падали на стол, их накрывали новые ворохи, пока ни образовалась высокая рыхлая груда. Запахло чем-то прелым, сладковатым.

Он осторожно потянул угол ткани. Это оказалась простыня, мятая, покрытая розовыми пятнами, должно быть вином. Он рассматривал складки материи, на которой незримо отпечатались тела, любовные объятия, вмятины животов и спин, брызги слюны и горячего семени. Брезгливо отодвинул простыню.

Вторая была похожа на первую, в мазках губной помады, усыпанная табачным пеплом, с каким-то жирным пятном. Вся высокая груда состояла из несвежих простыней, пододеяльников, полотенец, и на всех были следы ночных соитий, остатки грима, помада, желтоватые и розоватые пятна, едва заметные брызги крови. Должно быть, наверху находился отель, в котором номера сдавались любовным парам или проститутки принимали клиентов. Из того же отеля объедки обедов и ужинов сгребались воедино и в лохани подавались на стол пленникам.

Серж заглянул внутрь трубы. Стенки ее были отшлифованы, в ней слышалось тихое гудение. Она уводила наверх, в царство свободы, и Серж сравнил ширину своих плеч с диаметром трубы. Представил, как втискивается в трубу, подобно змее ввинчивается вверх, выбираясь из подземелья. Но тут же подумал, что его предшественник молдаванин предпринял подобную попытку и был убит.

Серж насыпал в машину стиральный порошок. Открыл застекленный люк, в котором засверкал блестящий ротор с множеством отверстий. Натолкал внутрь ворох простыней и затворил люк. На регуляторах выставил режим работы – объем воды, температуру – и нажал пуск.

Машина ожила, тихо затрепетала, стала наполняться водой, чуть слышно булькала, чавкала, пропитывая влагой ткань. А потом вдруг взревела, зарокотала, задрожала, и в стеклянном окне заклубилось белье, забурлила вода, взыграла пена. Ротор крутился, мял, давил, месил материю, полоскал ее мыльной пеной, выедая из нее жир, перхоть, чешуйки кожи, следы человеческих пороков и похотей. Погрохотав, подрожав, машина вдруг умолкала, и из нее по ребристой трубе истекала мутная вода, прямо на бетонный пол, сбегая по желобу в дыру. И как ни был подавлен Серж, как ни болели его иссеченные спина и руки, как ни угнетена была его душа, он находил удовольствие, обслуживая машину, радовался ее разумным действиям.

Его не оставляла мысль о природе случившейся с ним беды. Эта природа таилась не в нем самом, не в его окружении, а в загадочной, незримой реальности, в которой происходили явления, не подвластные разуму. Посылали ему намеки то в виде опереточного китайца на краю преисподней. То в виде рыхлого неопрятного Вавилы, рассказавшего о подземном бункере Сталина, о кудеснике Лукреции Каре, о зловещем миллиардере Кериме Вагипове. Стальной невидимый обруч сжимался вокруг него и вдруг обнаружил себя, стиснул в железных объятиях.

Машина снова принималась крутиться, перебрасывая белье в сверкающем роторе, прилежно вымывая ядовитые пятна блуда. Замирала, выплескивая из себя воду, которая с каждым разом становилась светлей и прозрачней. Наконец, Серж выключил машину, извлек из люка влажные плотные ткани. Отделил одну простыню от другой. Сложил каждую несколько раз. Тяжелую стопку, пахнущую сладковатой химией, отнес к окну в стене, где ее принял бородатый таджик. И уже шипели раскаленные утюги, валил в соседнем отсеке пар, просачиваясь к Сержу туманными струйками.

Вновь загружал машину, слушал ее рокот, дрожание. Высоко над головой, отделенный толщей земли и бетона, был солнечный снежный мир. Чудесная Москва, сиявшая своими фасадами, сосульками, праздничными витринами, мимо которых шел оживленный московский люд, мчались сверкающие автомобили, и можно зайти в уютное кафе, и мечтать за чашечкой кофе, среди молодых лиц, не знакомых, но таких симпатичных и милых.

Ему хотелось есть. Он не ел больше суток. Отказавшись утром от мерзкой снеди, он обрек себя на голодные страдания. Но эти страдания голода, боль в избитой спине, страх, не отпускавший сердце, отвращение ко всему, что его окружало, – все это странно сливалось с рокотом стиральной машины, в котором слышались угрюмые напевы. С миганием красного и зеленого индикатора. С раздражающим запахом химии и тлетворным духом, истекавшим из груды белья. И все это вместе порождало адскую галлюцинацию.

Музыка, как спираль, кругами врезалась в землю, высверливая в ней воронку с уступами, по которым катились волны красноватого цвета. Словно в центр земли была опрокинута Вавилонская башня, наращивала ярусы, погружая их в преисподнюю. По уступам стояли виселицы, эшафоты и колья, на которых мучали грешников. В колесах хрустели кости, рвались сухожилия. Деревянный ворот наматывал на колоду кишки. Хитроумные машины дробили суставы, отсекали конечности, вырывали языки и глаза. В кипящей смоле исчезали лица. Заливали глотки свинцом. В бассейн с голубой кислотой кидали обнаженные жертвы, и они превращались в струйки зловонного дыма. Черные стаи птиц летели к центру земли, садились на плахи и виселицы, несли в своих клювах кости с гниющим мясом, вырванные с корнем глаза. Ад шевелился, дышал. Красные вспышки жаровен, истошные крики мучений были цветомузыкой ада.

Серж очнулся, когда машина внезапно смолкла. Слушал, как тихо журчит вода, вытекая на бетонный пол.

Когда вся груда грязного белья, упавшая из жестяной трубы, была выстирана, и было невмоготу от голода, за ним явился охранник, и с той же сумрачной колонной он вернулся в спальный отсек. Азиаты молились, падая ниц. Кое-кто лежал, отрешенно уставившись в тусклые светильники. Другие возле умывальников стригли бороды большими ножницами с округлыми, затупленными концами.

Белорус Андрей протянул ему на листке бумаги кусочек холодного мяса на косточке и ломоть черного хлеба:

– Подкрепись. Завтра умнее будешь. Привыкнешь.

Серж с благодарностью взял угощение, утоляя невыносимый голод.

Раджаб сидел на койке, мерно раскачиваясь взад и вперед. Глаза его были закрыты.

– Ты себя до смерти так укачаешь, – сказал Андрей, беря его за плечо и останавливая эти унылые колебания.

– Вижу, как персик цветет, арык течет. Вижу ханум, деток вижу. Аллаха прошу: «Помоги убежать». Он говорит: «Беги». Значит, буду бежать.

Взвыла сирена, словно снаружи по тоннелю бежала разъяренная гиена. Светильники панически заморгали, и большинство из них погасло. Все забирались под утлые одеяла, словно погружались в могилы. Серж забрался на верхнюю койку, где еще недавно спал молдаванин. Подумал о Нинон, так что испытал на мгновение лучистое счастье, и погрузился в дымные железные сны.

Глава седьмая

Подземная жизнь с каждым днем казалась понятней, оставаясь при этом ужасной. Серж все так же испытывал кошмар пробуждений, когда включалась сирена атомной тревоги, и клетки мозга выгорали, оставляя в голове фиолетовую пустоту. Он начинал привыкать к зловонию, к стадному поведению людей, которые у всех на виду удовлетворяли свои животные надобности. Он больше не откидывал миску с объедками, выуживая кусочки мяса, хлеб и картошку.

Однажды в месиве овощей, остатков мяса и рыбы, среди опивков вина и сока ему попалась изумрудная, в золотой оправе сережка, которую уронила в тарелку во время оргии пьяная женщина.

Китаец Сен избивал плеткой шагавших в колонне не за проступки, а выборочно, по своему усмотрению, поддерживая этими избиениями повиновение рабов.

Серж успел узнать, на какие работы выгоняют их после сна и какие производства расположены в отсеках за железными решетками.

Белорус Андрей принимал из жестяной трубы ворохи брюк, пиджаков, женских юбок и платьев, которые поступали из крематориев, где мертвецов, перед тем как сжечь, раздевали и одежду отправляли на рынок для продажи. Многие пиджаки, кофты и рубахи были разрезаны на спине, ибо только так было возможно одеть окаменелые тела покойников, перед тем как положить их в гроб. Андрей на швейной машинке сшивал разрез, накладывая искусный шов. Таджики помощники разглаживали рубец, делая его почти незаметным, и реставрированная одежда хорошо расходилась на рынке.

Раджаб вместе с подручными работал скорняком. Из жестяной, вмурованной в потолок трубы на стол сваливались груды мертвых собак и кошек, которых отлавливали по дворам живодеры. Раджаб свежевал тушки животных, сдирал с них шкуры и передавал скорнякам, которые вымачивали шкурки в дубильных растворах. Потом из них шили меховые шапки и воротники, служившие на рынке ходовым товаром. Ободранные тушки тоже направлялись в дело. С них срезали мясо, и оно шло на шаурму или купаты. Скелеты отправляли на заводы по сжиганию мусора, частички пепла оседали на московские дворы, где не переводились бездомные собаки и кошки.

Еще один отсек был приспособлен для рекультивации испорченных пищевых продуктов. Лежалое мясо с душком, заплесневелые куры, начинавшая гнить рыба вымачивались, устранялся неприятный запах тления, продукту возвращался первозданный вид свежести. Его покрывали целлофаном, приклеивали нарядную этикетку, и фирменные, янтарно-золотистые куры, нежно-алая семга, сочная говяжья вырезка не залеживались на прилавках.

Особым делом занимался Лукреций Кар. Его отводили в отдаленный отсек, где блестели мензурки и колбы, пламенели горелки, булькали змеевики. Работники в медицинских масках сыпали порошки на аптекарские весы, фильтровали цветные жидкости, сушили выпадающие осадки. Лукреций Кар был занят производством каких-то уникальных возбудителей, рецептом которых владел один он. Он возвращался после работы в спальный отсек, производил впечатление помешанного, ночью смеялся и читал наизусть стихи.

Серж догадывался, что в огромном подземном лабиринте существуют и другие лаборатории, цеха, производства, удаленные с поверхности земли, где им противопоказан свет солнца. Для обслуживания этих адских производств отлавливались люди, превращались в рабов и спускались в преисподнюю. Среди них оказался и Серж. Но его сошествие в ад не было случайностью. Имело таинственную причину.

Его сосед по койке белорус Андрей – светлая щетина на худом длинноносом лице, синие глаза под широким упрямым лбом – отличался от остальной подавленной и безвольной массы непрерывным сопротивлением, которое он оказывал угнетающим обстоятельствам. Он не давал места унынию, взбадривая себя ироническими высказываниями в адрес охраны, китайца Сена, бессловесных, понурых таджиков. Он не позволял себе безропотное прозябание, в котором таяли воля и надежда на избавление, и находился в постоянном движении, перемещаясь между койками, делал гимнастику, безукоризненно, как истинный военный, заправлял утлую постель. Сержу казалось, что Андрей к чему-то готовится, что-то высматривает, что-то непрерывно просчитывает. Старался держаться к нему поближе, заряжаясь его энергией.

– Ты что, знаешь, как отсюда удрать? – спросил он Андрея.

– Если есть ход сюда, значит, есть ход отсюда.

– Что ты задумал?

– Еще не знаю. Но задерживаться здесь не намерен. Меня там ждут, наверху.

– Кто ждет?

– Товарищи ждут. Батька Александр Григорьевич Лукашенко ждет.

– Ты думаешь, ему есть до тебя дело?

– Батьке до всех есть дело. До каждого белоруса, каждого русского, каждого украинца. Он всем нам батька, а мы, славяне, все его сыны.

– Чем же он прославился, батька?

– Нас, славян, мусором забросали. Особо вас, русских. Да и украинцев тоже. Такая гниль и погань правит, что скоро от народов ничего не останется. Батьку Бог славянам послал, чтобы он нас, славян, спас, снова в одно государство свел, – и мы стали могучим народом.

– Как же это батьке удастся?

– Это разговор особый. У нас в Беларуси, в монастыре, старец живет. Он говорит белорусам: «Берегите батьку. Он Богом дан. Он дивный славянский цветок, который в пустыне расцвел. Он для славян звезда Вифлеемская». Батька меня ждет наверху. – И Андрей мечтательно улыбнулся и стал ходить между коек, делая гибкие тигриные повороты, когда утыкался в стену.

Таджик Раджаб вызывал у Сержа сострадание своим щуплым, как у мальчика, телом, умоляющим слезным взглядом, неодолимой нескрываемой тоской, которая снедала его, и он таял, худел, смотрел своими выпуклыми чернильными глазами, ожидая чудесного избавления.

– Ты, Раджаб, слезами, как сосулька, растаешь, – пробовал его утешить Серж, подсаживаясь рядом на железную койку. – Вот увидишь, скоро нас отсюда отпустят. ОМОН ворвется, охрану на землю положит, китайцу Сену башку оторвет. Давай терпеть.

– Мне долго терпеть нельзя. Мне кишлак ехать надо. Папа больной лежит, умирает. Очень плохой болезня, весь такой, как веточка, стал. Мама лечила, ягоды, цветы в чай варила. Болеет. Мулла лечит, три дня Коран читал. Болеет. Врача из Душанбе привозил, он смотрел, слушал. «Нету Душанбе такой лекарства. Надо Москва покупать». Москва приехал, работал много. Землю копал, снег рыл, камень клал. Заработал, лекарства аптека купил. Надо домой ехать, папа лекарства дать, здоровый стать. Поймали меня, били, сюда привели. Лекарство нету. Папа умрет. Папа жалко.

Он сидел, вздрагивал худыми плечами, и слезы бежали по серому лицу и клочковатой бороде.

Лукреций Кар привлекал Сержа своей безволосой сияющей головой, которая была накалена настолько, что не нуждалась в согревающем волосяном покрове. Надбровные дуги придавали лицу первобытную мощь, а рыжие солнечные глаза постоянно смеялись, как у язычника, который славил земные стихии и природные чудеса. Казалось, рабская жизнь, стадное существование, побои китайца, мерзкая еда и принудительный труд не угнетали его. Не мешали постоянной духовной деятельности и умственному поиску, в которых он пребывал ежеминутно. Его длинные лисьи губы улыбались, словно он старался обхитрить кого-то, с кем вел постоянное состязание. Он напоминал Сержу рисунок в детской сказке о колобке, где круглый самодовольный колобок уютно устроился на лисьем носу, а лиса улыбается, не торопясь его слизнуть. Этим колобком был для Лукреция Кара весь окружающий мир, познанию которого он посвятил свою жизнь.

Перед тем как зазвучать иерихонской трубе, он усаживал Сержа к себе на койку и говорил:

– Эти чудаки хотят убежать отсюда. Андрей, настоящий вояка, думает, как ему разоружить охрану и с боем пробиться к лифту. Бедный Раджаб соорудил приспособление из дощечек, которые намерен поместить враспор в трубу, чтобы подтягиваться на них руками и опираться ногами, вылезти сквозь трубу наружу. Едва ли им это удастся. Скорее всего, их поймают и отправят в печь для сжигания мусора. Посмотри на меня, я свободен! – Он открывал ладони, показывая Сержу, что в них нет никаких приспособлений, позволяющих убежать из темницы. – Я свободен! – повторял он, обращая к Сержу свои рыжие солнечные глаза.

– Каким же образом? – спрашивал Серж, кивая на решетчатые двери и изможденных понурых людей.

– Есть лифт, поднимающий меня на поверхность. – Он тронул свой сияющий череп и провел от него вертикаль к бетонному потолку. – Одно усилие, слабая концентрация воли – и я уже гуляю по заснеженной Москве, иду по голубому Тверскому бульвару, с румяными детишками и строгими бабушками. Подхожу к Пушкину, у которого на голове сидит продрогший голубь, а у подножия на снегу краснеет роза. Любуюсь церковью в Филях, похожей на золотую невесту в белых кружевах и алых шелках. Гуляю по Третьяковке, наслаждаясь полотнами Лентулова, где он рассыпает храм Василия Блаженного на тысячи лучей, посылая их со скоростью света во все концы Вселенной. Вхожу в мой домашний кабинет, раскрываю томик Есенина и вместе с ним благоговею перед дивной русской природой, где полевой цветочек или рождественская звезда суть русские языческие боги.

– Случайно мне достался ваш волшебный препарат «Кандинский», и я, подобно Лентулову, рассыпал храм Василия Блаженного на пучок лучей и мчался вместе с ними со скоростью света. Чем вы занимались там, наверху? В чем смысл ваших исканий и открытий?

– Я вижу, вы меня понимаете, если вам удалось вкусить препарат «Кандинский». Вы убедились, что это не наркотик. Он многократно усиливает восприятие, ускоряет умственную деятельность и способствует творчеству. С его помощью можно создать фабрику научных открытий или художественную студию, где пишутся гениальные картины и сочиняется божественная музыка. Я работал в центре космических исследований, и мои разработки были направлены на создание космического человека. Русский человек – космический человек. Гагарин – это Есенин русского Космоса. А Есенин – это Гагарин русской поэзии.

– Поясните, если можно, подробнее, – попросил Серж.

Но раздался истошный металлический вой, дико замигали светильники, словно по тоннелю мчалась разъяренная гиена, и глаза ее были как чашки, полные крови.

– В другой раз, мой друг, в другой раз… – Лукреций Кар, сияя рыжими солнечными глазами, улыбался, словно надсмехался над железным зверем, проносящимся по тоннелю.

Серж часами отстирывал грязные простыни, пропуская их сквозь мыльную пену и сияющий ротор. Где-то наверху неутомимо, день и ночь, возбужденная плоть предавалась пороку, оставляя на постельном белье отпечатки насилий и извращений, а он, как священник, беря на себя грехи мира, восстанавливал первозданную белизну и непорочность материи. И неустанно под рокот машины и журчание воды задавался вопросом: кто, по какой причине вверг его в это кромешное подземелье? Кому, какой не олицетворенной силе и обезличенной воле было угодно столь круто изменить его жизнь, сломать его благополучную судьбу, подвергнуть его душу столь жестоким испытаниям?

В своей прежней жизни он пытался разглядеть признаки роковых перемен. Старался вспомнить отца, военного, который ушел на азиатскую войну, так и не вернулся, оставив по себе ноющую боль и тайну своего исчезновения. Вспоминал бабушку, любившую его так, что эта любовь по сей день одухотворяла его. Бабушка любила его так страстно и беззаветно, словно чувствовала свою скорую смерть, торопилась напитать его своей любовью, наделить запасом солнечного света на всю остальную жизнь. Думал о маме, смерть которой застигла его врасплох. Окруженный ее сберегающим материнским покровом, он, как земля, потерявшая атмосферу, вдруг почувствовал себя беззащитным перед жестким облучением, которое сжигало его. Но этот материнский покров вернулся и по-прежнему заслонял его от беспощадных лучей. И после смерти мама оберегала его.

Откуда, из-за какого угла ударила в него черная молния? Кому было угодно разрушить его жизнь и уклад, который он скрупулезно выкладывал, как выкладывают мозаику из драгоценных кусочков смальты? Его эстетизм, которому он подчинил свое существование, – изысканную манеру одеваться, модную прическу, дорогой автомобиль и квартиру, обставленную красивыми и дорогими предметами. Его уникальное творчество, позволявшее создавать волшебные образы, в которых космические фантазии облекались в музыку, цвет, пылающее светилами небо. Русская поэзия и живопись, народная хореография и авангардная пластика танцев напоминали мистерию новой, еще не названной религии. И все это было опрокинуто в пропасть, где рокотала подземная музыка тьмы, словно башня Татлина погружала свои спирали в преисподнюю: из божественного рая в кромешный ад.

Он сыпал порошок в машину, набивал ротор комьями испачканной материи, пускал механизм. И пока хлюпало, булькало, рокотало, старался воспользоваться рецептами Лукреция Кара и проточить коридоры, сквозь которые мог выбраться на свободу.

Он вцепился в цветастый бабушкин сарафан, прячется за нее, а на них наступает боком, ударяет когтями землю, трясет разгневанным красным гребнем огромный петух, золотой, с зеленым отливом, злым рубиновым глазом. Бабушка гонит прочь сердитую птицу, топает на нее, кричит. Вот-вот между ними произойдет сказочная схватка, и в стороны полетят разноцветные перья.

Из темного уголка своей детской кровати он смотрит на маму, которая лежит и читает книгу. Свет лампы падает на книгу, на ее чудесное лицо, пышные каштановые волосы, розовые дышащие губы. И он так любит ее, так дорожит этим тихим вечерним мгновением, их драгоценной близостью, неразрывностью.

Два этих воспоминания были подобны коридорам, выводящим его из бетонного тоннеля в восхитительный мир свободы. Он шел по ним, пока они не наполнились дымкой, металлическим туманом, и он вновь оказался в отсеке под жестяной трубой, из которой стали падать грязные комья. В стенной проем просунулась бородатая голова таджика.

– Давай, отец, простынь неси. Гладить надо.

На верхней койке, после воя сирены, он долго не мог уснуть, поражаясь молниеносной, случившейся с ним перемене, догадываясь, что в этой перемене был свой таинственный смысл. Кому-то безымянному было угодно, чтобы кончилось его благополучное существование и он оказался в ужасных, безвыходных обстоятельствах, среди которых обязан был уцелеть.

Он лежал с открытыми остекленелыми глазами, глядя на освещенный проем дверей, и ему казалось, что по тоннелю, окруженный свитой генералов, проходит Сталин. Его сменяют на красной голливудской дорожке Том Круз и Кэйти Холмс. А потом по зеленой чудной траве, вытянув гибкую шею, в жемчужных пятнах лунного света, грациозно проходит гумилевский жираф.

Он очнулся от легкого прикосновения. Около него стоял Лукреций Кар, и в сумерках его глаза продолжали светиться солнцем, как золотая, полная света смола.

– Русский человек – космический человек, – произнес он, словно продолжал начатый ранее разговор. – Если русский человек попадает в ад, он преобразует его в рай. Миссия русского человека – преобразовать мертвую гравитацию ада в невесомость рая.

Лукреций Кар улыбался, оглядываясь по сторонам, где спали окаменелые люди, вдавленные тяготами прожитого дня в свои железные могилы.

– Гагарин был военный летчик, и его учили наносить атомные удары по городам противника. Он улетел в Космос на корабле из тугоплавких металлов и нержавеющей стали. Его окружали антенны и бесчисленные приборы. Он был рулевой, управлявший космической машиной. За его кораблем тянулся огненный шлейф сгоревшего топлива. Но в этой огненной борозде, которую он провел в небе своим космическим плугом, выросли дивные цветы…

Лукреций Кар тихо смеялся, словно не придавал значения черному склепу, куда их всех поместили. И этим рассказом отрицал адскую сущность, их окружавшую.

– Гагарина толкала в Космос не только реактивная сила, но и таинственная мечта, не оставлявшая нас, русских, на протяжении всей нашей бесконечной истории. Ведь вы помните волшебные сказки о чудодейственной яблоне с плодами, дарующими жизнь вечную? Ивана-дурака в своей неподкупной доброте и простоте добывающего жар-птицу? Воскрешение поцелуем нежности и любви лежащей в хрустальном гробу царевны?

Сержу казалось, что Лукреций Кар угадал его уныние и безысходность и пришел на помощь, переливая из желтых медовых глаз солнце, накопленное бог весть в каких сияющих сосняках.

– В каждом русском, даже в самом пропащем и гиблом, притаилась мечта о безгрешной счастливой жизни. В этой жизни отсутствуют порок и вражда, обрекающие нас на преждевременную смерть и уныние. Русская душа, даже если она ввергнута в ад, стремится в небо, в лазурь, к божественной, бестелесной красоте, «идеже несть ни болезни, ни печали», а одно чудесное солнечное существование…

Серж слушал его зачарованно. Это был посланник, спустившийся в катакомбу, где мучались и погибали несчастные. И он нес им надежду, не давал погибнуть, дарил солнечную лучистую силу.

– Об этом в сказках русских волхвов, в учении русских старцев, в теориях русских космистов, среди которых бесподобный Николай Федоров, провозгласивший идею земного бессмертия. Это они посылали Гагарина в Космос. Они целовали его в уста перед стартом. Они обнесли его вокруг земли и опустили в весеннюю, краснеющую маками казахстанскую степь…

Это была молитва. Был акафист святому. Была икона, которую Лукреций Кар внес в это затхлое подземелье, чтобы Серж не утратил веры. Чтобы в черной пещере возникла подземная церковь. И тогда молитва, как космический луч, пробьет бетонную толщу, и он снова обнимет бабушку, ее седую чудесную голову. Поцелует мать, ее душистые любимые руки. Станет рассматривать военную фотографию отца, его строгое сухое лицо. Поднимет из перламутровой пены Нинон.

Серж слушал Лукреция Кара, и у того в голосе были волнистые переливы, как у священника, восхищенного молитвенной песней.

– Согласись, мой друг, как мало космические переговоры Гагарина напоминают стихи поэтов Серебряного века. Но это Серебряный век создал поэзию, похожую на божественный непрерывный псалом, в котором славятся красота, любовь, целомудренное обожание природы, поклонение России. Не только земной, но и небесной, собравшей в себе сонм русских праведников и героев…

Серж испытывал сладкое головокружение. Лукреций Кар продолжал свои опьяняющие песнопения, словно поил Сержа волшебным эликсиром, действие которого напоминало препарат «Кандинский». Золотые, как янтарь, глаза чудесно завораживали, восхитительно вдохновляли. Черный каземат расступился, и драгоценно, разноцветно сверкали звезды, реяли туманности, сжимались и расширялись серебряные спирали галактик.

– Я тебе говорил, мой друг, Есенин, обожествивший русскую природу, русскую жизнь, – это Гагарин русской поэзии. Гагарин с его сказочной русской улыбкой, коснувшийся перстами золотой пролетавшей кометы, – это Есенин русского Космоса…

Серж испытывал странное сладкое чувство, волнующее знание о себе, восхитительное переживание того, что он – русский. Его ликующая любовь к мирозданию, его неувядаемая нежность к маме и бабушке, его молитвенный взгляд на осину с багряными листьями, сквозь которые сочилась лазурь. Влажный холод этих круглых осиновых листьев, которые он положил себе на глаза, как золотые монеты, чтобы лечь навсегда в эту любимую землю. Стать лазурью, осиной, гумилевской строкой о Новом Иерусалиме, лучистым проблеском над старой ночной колокольней. И все это объясняло ему, что он русский, делало его неповторимым и одновременно сливало с бесчисленным любимым народом.

– Ты должен знать, что Гагарин – сын Сталина. В нем – искупление всех непосильных трудов, надрывных страданий, кровавых жертвоприношений, которые заплатил русский двадцатый век за то, чтобы человечество преодолело кровавую гравитацию истории. Сталин принес в жертву двоих своих сыновей, третьего, самого младшего и любимого, послал в тридесятое царство – в Космос, чтобы тот вернулся и принес России благую весть…

Серж чувствовал, как уменьшается в нем, становится невесомей, прозрачней его тело. А душа, испытывая небывалую легкость, ликующую свободу, готова превратиться в лучистую вспышку. Мчаться в бесконечной Вселенной, среди цветущих планет и лун. И это усиливало в нем чувство, что он русский, что ему доступны неведомые миры и божественные тайны.

– И еще мы должны понимать, что Гагарин – витязь русской Победы. Победа сорок пятого года – это тот космодром, с которого Гагарин взлетел в небеса. Он принял из рук Кантария алое победное знамя и отнес его в Космос. По сей день оно пламенеет на орбите, вращается вокруг земли. Александр Матросов, накрывший грудью пулеметную амбразуру, был Юрием Гагариным на той грозной мистической войне, на которой Россия принесла вселенскую жертву, выпрямляя согнутую земную ось. Матросов, без скафандра, в солдатской гимнастерке, вышел в открытый Космос и своею смертью открыл Гагарину путь в небеса…

Серж не умел понять, кто был перед ним. Фантаст, увлеченный грезами восхищенного разума? Ученый, открывший способ перемещаться по лучу в пространстве и времени? Посланец иных миров с глазами, полными солнца? От него исходила благая сила, одолевающая мрачную тяжесть мира, спасающая души, оказавшиеся в адской тьме. Он сошел в ад, чтобы отыскать среди гробов Сержа и вывести его на свет Божий.

– Гагарин улетел с земли в Космос, преобразив земное в космическое. Но и Космос через Гагарина влился в земное бытие, преобразив космическое в земное. Гагарин был земным человеком, улетевшим в мироздание. Но он был небожителем, прилетевшим из Космоса на землю. Через Гагарина Божественная сила снизошла в земную реальность. Гагарин преображен Космосом – космочеловек. Несметны богатства русской земли. Несметны богатства русской истории. Неисчислимы красоты русской культуры. Мистическая русская Победа – это чаша, полная волшебного напитка, который исцеляет нас в минуты уныния и поражения, воскрешает в час смертельной погибели…

– Кто вы такой? – спросил Серж, глядя в солнечные, как мед, глаза Лукреция Кара.

– Юрий Гагарин, с его белоснежной улыбкой, окруженный дивным сиянием, в блеске звезд, среди лучистых светил, – это русская икона, перед которой очищаем себя, молимся о ненаглядной бессмертной России.

– Кто вы такой? – повторил Серж, испытывая к Лукрецию Кару сыновью любовь, словно вернулся из военных странствий отец.

– Юрий Гагарин – святой. Он не погиб в авиационной катастрофе, а живым был взят на небо. Когда мы слышим летний гром за высокой синей тучей, мы знаем – это летит Гагарин, и его след в небесах отмечен радугой.

Лукреций Кар улыбнулся своими длинными лисьими губами и ушел в темноту, оставляя в воздухе легчайшее свечение.

Глава восьмая

Серж работал у стиральной машины, с горькой иронией думал о своем превращении из художника и фантазера, мечтающего о космических мистериях, в подневольную подземную прачку. В момент похищения у него отобрали куртку с волчьим мехом, документы, ключи от квартиры и автомобиля. Его модная артистическая блуза была порвана ударами бича, и, чтобы согреться, он был вынужден принять от Андрея подарок, добротный вязаный джемпер с тонким швом на спине. Не имея бритвенного прибора, он отпустил усы и бородку, несколько раз ровняя их грубыми ножницами. В его кармане хранилась изумрудная сережка неизвестной блудницы, а из памяти не исчезал истошный крик Нинон, на которую набрасывали черный чехол.

Он меланхолично слушал рокот машины, когда вдруг дико взвыла сирена, ошалело замигали огни, и по тоннелю, мелькая за железными решетками, побежали охранники. Серж подошел к решетке и сквозь прутья увидел, как двое охранников ведут Раджаба, выломав ему за спину руки. Следом пружинно шагал китаец Сен и хлестал таджика плеткой. При каждом свистящем ударе Раджаб тонко вскрикивал, и Сержу казалось, что у него самого на спине взбухает рубец.

Их всех раньше времени увели с места работы и заперли в спальном отсеке. Таджики тревожно шушукались, жались, как овцы, все в один угол. Белорус Андрей походил среди них, сообщил Сержу добытые сведения:

– Раджаб, дурья голова, задумал бежать. Затолкал в трубу свои распорки, стал карабкаться. Вроде у него получалось. А тут, как назло, сверху скинули партию дохлых собак. И он вместе с падалью грохнулся на стол. Его и взяли. Теперь ему крышка: сожгут в печи. Вот тебе и цветущий персик, и детки с ханум. – Андрей сжимал кулаки и ходил среди коек своей упругой поступью.

На другой день их не кормили, не повели на работу, а выгнали из отсека и построили вдоль тоннеля, прижав к стене, где извивались кабели в резиновой оплетке. Оставалось пустое пространство, по которому, тускло блестя, тянулись рельсы узкоколейки. Охранники в черных комбинезонах, с короткоствольными автоматами, грубо толкали, выравнивая ряд. Китаец Сен, голый по пояс, казался отлитым из желтой бронзы.

Они ждали, и Серж чувствовал, как по тоннелю тянет железный сквозняк, дующий из металлической сердцевины земли. В этом сквозняке приближалось что-то ужасное – быть может, чудовищный паук, живущий в центре планеты.

Вдруг ярче загорелись светильники. Из невидимых громкоговорителей полилась чудесная музыка, волнующий полонез. Из темной глубины тоннеля, на свет, скользя вдоль узкоколейки, выскочил танцор. Он был на роликовых коньках. Его маленькое, как у карлика, тело облегало сверкающее трико. Оно струилось, переливалось, как мелкая чешуя, и танцор был похож на гибкого дракончика, перелетающего с места на место. У него было белое, фарфоровое лицо с черной клиновидной бородкой, которая кончалась игривым завитком. Волосы были расчесаны на прямой пробор, отливали синевой, а губы, красные от помады, счастливо улыбались.

Он вынесся, совершив изящный прыжок, и ударил в воздухе ножками, словно кокетливая балерина. Раскрыл руки, наклонился, отставил одну ногу, изобразив ласточку, покатился на другой, весело блестя глазками, словно ожидал услышать аплодисменты. Сделал несколько пируэтов, скользнув вдоль изумленных и испуганных людей, и резко остановился, отчего по блестящему трико пробежала волна и набухли маленькие клубеньки между ног. Он был миниатюрен, с отточенными жестами, гибкими поворотами маленького тела, которое вписывалось в овалы, круги и эллипсы. Серж, любуясь его изысканным танцем, одновременно испытывал ужас, какой испытывают при виде глянцевитой сверкающей сороконожки, которая может внезапно вонзить ядовитое жало.

– Это Керим Вагипов, гребаный тат, который нас, как зверюг, отловил, – шепнул стоящий рядом Андрей, и на шепот его встрепенулся дюжий охранник.

Музыка стала тише, превратилась в едва различимый нежный фон. Тат намотал на пальчик черный завиток бороды и тонким детским голосом, каким говорят лилипуты, произнес:

– Дорогие мои, у меня сегодня большое горе. У нас у всех сегодня большое горе. Один из нас, тот, которого мы любили, которому верили, которому дарили тепло наших сердец, обманул нас. Поступил с нами так, как поступают с презренными собаками. Разве ему было плохо среди нас? Разве он не знал, что за его труд ему, как и каждому из вас, полагается вознаграждение? И он получит кейс денег, на которые может купить дом у синего озера, автомобиль европейской марки, обеспечить свою жизнь и жизнь своих детей. И что при любых затруднениях и неурядицах он может прийти ко мне, и я приму его как родного сына. А вместо этого он надругался над нами. Разбил сердце мне, своему отцу. И с этого момента он для меня не сын, а мусор. И как всякий мусор, подлежит сожжению.

Тат толкнулся одним коньком, прокатился на роликах, ловко удерживаясь на металлическом рельсе. Хлопнул в ладоши. Послышался механический стрекот, перестук колес. Из туннеля выкатил мотовоз с сидящим машинистом. К мотовозу была прицеплена вагонетка в виде высокой клетки. Вся клетка была набита трупами ободранных собак, среди которых виднелось лицо Раджаба, чернобородое, глазастое, полное ужаса. Его голые плечи возвышались среди окровавленных оскалов, мертвенных глаз, синих и красных сухожилий. Его голое тело было облеплено липкими собачьими ребрами, вспученными животами. Он молчал, моргал, и из глаз его текли слезы.

– Я не раз повторял вам, сыновья мои… – тат Керим Вагипов указал на Раджаба, – любая человеческая жизнь бесценна. В каждом человеке живет Юлий Цезарь, Александр Македонский или Александр Пушкин. В каждом человеке теплится искра Божья. Но только до той поры, пока он не предаст своего благодетеля, своего отца. Тогда он превращается в мусор и подлежит сожжению.

Он снова хлопнул в ладоши. Мотовоз тронулся, повлек по рельсам вагонетку, из которой торчала голова Раджаба. Ободранная собачья нога в красных и синих жилах вывалилась сквозь железные прутья и раскачивалась. Вагонетка исчезала в темноте тоннеля, и Серж, ужасаясь и сострадая, думал, что в этот момент среди синих гор цветет розовое деревце персика.

Вновь заиграл полонез. Тат взлетел, вращаясь в воздухе, как сверкающее веретено. Приземлился, присел в реверансе. Плавно взмахивая руками, поплыл в глубину тоннеля. Обернулся на прощание:

– А вам, дети мои, я делаю подарок. Три самые прекрасные женщины России разделят с вами постель.

Исчез в тоннеле. За ним прошествовал невозмутимый, перетянутый малиновой тканью китаец Сен со своей неизменной плеткой.

Все вернулись в отсек, сокрушенные. Таджики молились, припадая лицом к бетонному полу, воздевали глаза к бетонному потолку, раскрывали ладони, предлагая Аллаху свои бренные жизни. Андрей бережно заправил скомканное ложе Раджаба, положил на подушку крохотный осколок зеркальца.

Появились охранники. Несли под мышками надувных женщин, которыми Керим Вагипов жаловал своих подданных. Женщины были легкие, раскачивали руками и ногами в объятиях охранников, были телесного цвета, с выпуклыми грудями, возбужденными сиреневыми сосками, с курчавыми шерстяными лобками. Одна из них была полным подобием светской львицы, годами развращавшей молодежь в эротических телешоу. Лошадиная челюсть, жадный оскал, мясистые ляжки, вислый зад и выпуклый пупок с мерцавшим пирсингом. Другая надувная дива была резиновой копией модной красавицы, которая работала в разведке, была арестована американцами, выдворена в Россию и здесь странным образом обрела славу секс-бомбы, которая время от времени взрывалась на светских вечеринках и кинофестивалях. Ее огромные груди колыхались, влажный красный рот улыбался, едко-рыжие волосы были на голове, у основания живота и под мышками. Третья резиновая принцесса копировала телеведущую, приглашавшую в свои передачи кумиров шоу-бизнеса. Она доводила их своим кокетством, своим щебечущим голоском до исступления, так что они тупо, с выражением неутоленных орангутангов, рассматривали ее голые колени, ее хрупкие ключицы, ее игривые пальчики, на которые она наматывала свой черно-синий локон. У куклы был бритый лобок и цветная татуировка в паху в виде дракончика.

Охранники раздали надувных женщин таджикам, и те, разделившись, образовали живые очереди. Стояли, окружив кровать, на которой их товарищ с тощими ягодицами наваливался на резиновую наложницу. Мял ей груди, раздвигал колени, кусал плотоядные губы. Женщины издавали стоны, громко дышали, сжимали и раздвигали ноги и время от времени начинали сотрясаться мелкой дрожью. Тогда стоящие кругом таджики принимались приплясывать, цокали языками, оттаскивали в сторону своего неуемного товарища.

– Пора отсюда делать ноги. – Андрей с отвращением отвернулся от унылой оргии.

– Как? – спросил Серж, стараясь не смотреть, как скачет рыжая голова разведчицы, издавая безумный хохот.

– Есть план. Надо до конца изучить обстановку.

– Лукреций Кар сказал, что ты военный?

– Подполковник витебской десантной бригады.

– А что тебя в Москву привело?

– Выполнял спецзадание.

– Какое?

Андрей молчал, словно обдумывал, следовало ли ему раскрывать военную тайну. Но недавняя казнь Раджаба, танцевальные па карлика в блестящем трико, надувные проститутки, принимающие в резиновое лоно раскаленное семя изголодавшихся по женам мужчин, – все это создавало реальность, в которой была бессмысленна конспирация, ибо реальность эта могла оборваться в любую минуту.

– Какое задание? – повторил Серж.

– Восстановление Советского Союза.

Серж с оторопью посмотрел на Андрея, желая убедиться, что недавние потрясения не помутили его разум. Но лицо белоруса, лобастое, длинноносое, заросшее светлой щетиной, оставалось строгим, серьезным. Глаза смотрели с упрямым выражением человека, имеющего осмысленную непреклонную цель.

– В чем же твой план? – осторожно допытывался Серж.

– В России все сгнило. В Кремле одна слизь. Повсюду карлики, вроде Керима Вагипова. Их народ ненавидит. Ждет Минина и Пожарского, которые поведут ополчение. И оно придет, только не из Нижнего Новгорода.

– А откуда?

– Из Белоруссии.

Он сказал это кратко и истово. Это была мысль выстраданная, ставшая сущностью жизни. От таких мыслей, однажды усвоенных, уже не отказываются, не отрекаются под пыткой, носят в груди, даже если в эту грудь вонзаются пули.

– Есть группа офицеров спецназа и десантников. Действующих и отставников. Мы создали в Белоруссии добровольческий отряд, который назвали «Полк Красной армии». Мы перейдем границу у Смоленска и пойдем на Москву. По дороге к нам присоединятся русские гарнизоны, отставники, живущие в городках и деревнях. Мы перейдем границу малым отрядом, а подойдем к Москве армией. Кремлевских карликов никто защищать не станет. Я несколько раз был в России и установил связи с командирами российских частей. Как только в России узнают, что к Москве подошел «Полк Красной армии», к нам присоединятся все военные округа вплоть до Дальнего Востока. К нам перейдут все флоты, все авиационные соединения и ракетные войска стратегического назначения. Наш поход будет молниеносным и бескровным. Временный военный совет проведет выборы, и президентом России и Белоруссии станет батька Лукашенко. К нам присоединятся Украина и Казахстан, это и будет восстановлением СССР.

Серж слушал его с изумлением. Этот фантастический план прозвучал в тюремной катакомбе, где всесильный карлик убивал и мучил людей. В раскаленной печи догорали кости несчастного Раджаба, а его обезумевшие товарищи насиловали резиновых женщин, хлюпающих резиновыми животами, извергающих хохот из резиновых ртов.

– Разве такое возможно?

– Все помнят Советский Союз. Еще живы старики инженеры, способные запустить великие советские заводы. Живы старики академики, способные возродить научные школы. Есть ученые, которые, голодая, не продали американцам своих великих открытий. У нас есть нефть, плодородные земли, электростанции. Мы не будем нуждаться в подачках Запада. У нас есть лидер, каких Западу и не снилось. Лукашенко – это благоухающий славянский цветок, это славянская звезда Вифлеемская. Он объединит расколотый народ, вдохновит на великие труды. У нас снова появятся Королев и Гагарин, и мы полетим на Марс или в другие галактики, как учит нас наш великий Лукреций Кар.

Андрей кивнул в дальний угол, где, усыпленный самогипнозом, лежал в забытьи космист. Серж был поражен. Он мало думал о Советском Союзе, в котором прошло его отрочество. Он чувствовал свою принадлежность к новой России, представляя советское прошлое как что-то тусклое, неповоротливое и усталое, что было преодолено и отвергнуто. Но здесь, в черном подземелье, перед ним был человек, восхищенный красной страной. Он внес в красную погасшую звезду источник чудесного света, и она засияла рубинами, воскресила мечту о недостижимой красоте и премудрости. Серж вдруг подумал, что его фантастические мистерии, его космические мечтания могли стать образом возрожденной красной страны, посылающей в мироздание свои звездолеты.

– Когда ты хочешь бежать?

– Когда уточню обстановку.

– И я с тобой.

– Какой разговор!

Они забрались на свои верхние койки. Серж еще и еще раз обдумывал волнующий рассказ Андрея. В темноте сопели таджики, и слышался смех и щебет, излетающий из резиновых глоток.

Глава девятая

Сидели в столовой, дожидаясь, когда появится кастрюля с месивом. Место Раджаба пустовало, и все теснились, оставляя на лавке незанятую пустоту. Серж почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Оглянулся. За его спиной стоял китаец Сен, тыкал красной рукоятью своей плетки. Испуганно, ожидая побоев, Серж встал, вышел из-за стола. Китаец молча повел его по тоннелю и остановился перед дверью, на которой виднелась полустертая надпись: «Стой! Предъяви пропуск!» Отворил дверь, впустил Сержа в помещение и удалился. Это не была обычная комната с шершавыми бетонированными станами и грубыми светильниками. Всю стену занимали экраны. Перед ними находился пульт с переключателями. Дубовые панели придавали комнате вид кабинета, посреди которого стоял старомодный письменный стол с хрустальными кубами чернильниц. В бронзовых подсвечниках виднелись остатки старинного воска. На стене, над столом, висела картина с видом на уютную провинциальную колоколенку, а под картиной сидел Вавила.

Серж ахнул, увидев его, и не только потому, что их встреча в подземелье казалась невероятной, но и потому, как изменился внешне Вавила. Это не был тучный, неряшливый представитель московской богемы, в обшарпанной, с оторванными пуговицами блузе, экземным лицом и нечесаным комком бороды и усов, всегда почему-то влажных, как у моржа, который вылез на сушу.

Теперь это был видный господин в костюме-тройке, с шелковым изысканным галстуком, благородный, подстриженный, с усами и бородой, в которых светился каждый ухоженный волосок. Упитанное лицо было гладким, с легким здоровым румянцем. Он чем-то напоминал английского премьер-министра начала прошлого века, и от него уже пахло не старым диваном, но вкусным мужским одеколоном.

– Ну, здравствуй, гений. – Вавила вышел из-за стола, обнял Сержа, и тот почувствовал его рыхлую дышащую грудь и приятное щекотание шелкового галстука. – Выглядишь ты, прямо скажем, неважно. Уж ты прости, что я сыграл с тобой эту недобрую шутку. Но у меня, поверь, не было другого выхода.

– Так это ты организовал на меня нападение? Зачем?

– Там, в клубе «А12», я сделал тебе предложение. Рассказал о проекте, под который дают колоссальные деньги. О замысле, который способен осуществить только ты. Но ты не обратил внимание, отмахнулся. Для меня же этот проект – главный шанс жизни. Может быть, главное дело, ради которого я появился на свет. Я не мог рисковать, не мог полагаться на твои капризы. И я решил прибегнуть к насилию.

Серж был потрясен. Среда, которая его окружала, не предполагала подобного вероломства. Необязательность приятелей, измены легкомысленных женщин, обманы деловых партнеров – все это огорчало, мешало, но не меняло суть суматошной, торопливой и в целом увлекательной жизни, в которой он чувствовал себя независимым и свободным. И вдруг обнаружилось зверство, чудовищное насилие, ломавшее все представления о дружбе, добре, законе. Зверство, побудительные мотивы которого казались неубедительными и ничтожными, таили в своей глубине изуродованную картину мира. Казалось, Вавила, с его респектабельной внешностью, холеными усами, сытым румянцем, существовал в другой реальности, неведомой Сержу, откуда веяло смертельной опасностью. Чувствуя эту опасность, боясь ошибиться в выборе слов, выражении глаз, Серж прятал от Вавилы свой страх, свое изумление, свою к нему ненависть.

– Я не дал тебе позавтракать, – произнес Вавила. – Да и завтраки у вас, кажется, не больно сытные. – Он обернулся к дверям и щелкнул в воздухе пальцами.

На этот тихий щелчок появился служитель, неся поднос, на котором дымилась чашка кофе, виднелись бутерброды с икрой, красной и белой рыбой, ломтями копченого мяса, стояли бутылка французского коньяка и стаканы.

– Угощайся. Пью за твое здоровье, гений. – Вавила налил коньяк в стаканы, поднял один и чокнулся с тем, что оставался на подносе. – Еще раз, прости меня, гений.

Серж с наслаждением пил душистый кофе, ел вкусные бутерброды, сладко пьянел от выпитого коньяка, продолжая чутко следить за Вавилой, ожидая от него внезапного смертоносного выпада.

– Но почему именно я? Мог бы выбрать кого-нибудь другого. Много блистательных режиссеров, стилистов, художников, создающих перформансы европейского уровня, – произнес Серж, стараясь казаться небрежным.

– Мне известны все, но тебе нет равных. Ты знаешь, я очень разборчив. Сам многое умею. Участвовал в создании павильона России на Всемирной выставке в Шанхае. Режиссировал открытие и закрытие Олимпиады. Мне принадлежит создание образа ночного клуба «Дягилев». Но мне до тебя далеко. Ты гений. Я не завидую тебе. Ты не Моцарт, а я не Сальери. Я восхищаюсь тобой. Все твои проекты, все телешоу, все мистерии, в которые ты превращаешь ординарные Дни города, все Праздники на воде я изучаю, как классику. Проект, о котором я веду речь, под силу только тебе. И я готов на все, чтобы заставить тебя его выполнить.

В холодных, как синее стекло, глазах Вавилы была спокойная непреклонность. И Серж вспомнил голые плечи Раджаба, торчащие среди окровавленных собачьих туш, его плачущее лицо, когда оно удалялось в сумрак тоннеля, и ободранная собачья лапа в голубых сухожилиях с остатками меха на когтистой стопе болталась, свисая из клетки.

– Но ведь ты совершил уголовное преступление. За похищение людей полагается тюрьма.

– Не говори глупости, Серж. Человек, который задумал проект и инвестирует в него грандиозные деньги, не подвластен закону. Он сам закон.

– Керим Вагипов?

– Да.

И сразу возникло миниатюрное, в блестящем трико существо, перелетающее по воздуху на коньках. В каждом легком прыжке таилась чудовищная сила, способность преодолевать громадные расстояния, переносить колоссальные тяжести. Существо было сконструировано по законам иных миров, в его основе лежали принципы неземной жизни. Оно дышало атмосферой ядовитых планет. Его органы были отлиты из неизвестных металлов. Оно не ведало жалости, сострадания, благородства, ибо принадлежало к реальности, асимметричной по отношению к той, в которой существовал Серж.

– Меня здесь бьют, мучают, заставляют смотреть на казни… – Серж боялся, что Вавила угадает его страх и его отвращение. – Неужели ты думаешь, что в таких условиях возможно творчество? Что здесь я смогу создать космическую мистерию солнца, света и звезд? Разве в этой подземной тюрьме может родиться образ космической красоты, к которой стремится человечество, желая одолеть черную гравитацию греха? Здесь не может родиться образ «Русского рая».

– Но здесь может родиться образ «Русского ада», – спокойно заметил Вавила, делая глоток из стакана. – Видишь ли, к Богу можно приближаться с двух разных сторон. Не важно с какой, лишь бы приближаться. Можно постоянно уменьшать материю в себе и вокруг, становиться все духовней и бестелесней, пока не превратишься в чистый свет и сольешься с Богом. Но можно постоянно увеличивать материю в себе и вокруг, сгущать ее до тех пор, пока она не превратится в первичную глину, в которую Бог еще не вдохнул свет. Таким образом, к Богу можно приблизиться через свет. А можно через тьму. Через рай или ад. Лукреций Кар создает препараты, уменьшающие в человеке материю. Но он может создавать препараты, которые увеличат ее непомерно. Он хочет направить психику в лучезарные миры, но может ее направить в темные антимиры.

– Так значит, Лукреция Кара похитил тоже ты? Заставляешь его работать в своей адской лаборатории?

– Ты угадал.

Вавила был философичен. Замысел, ради которого он похитил Сержа и Лукреция Кара, был не просто коммерческим проектом, он воплощал космогонию, о которой Серж имел слабое представление. Средневековую космогонию ада, которую описывали фрески Страшного суда на западных стенах храма.

– В чем же смысл твоего сатанинского проекта? – спросил Серж, и испугался, не задел ли он Вавилу своим язвительным вопросом.

– В Курской области есть старый карьер огромных размеров, откуда уже вычерпали всю железную руду. – Вавилу не покоробило слово «сатанинский», и он принялся объяснять: – Ты, должно быть, видел такие карьеры – лунный кратер, воронка, ведущая в центр земли. Керим Вагипов купил этот заброшенный карьер и хочет создать в нем то, что я назвал «Русским адом». Это будет суператтракцион, магический театр и, если угодно, своеобразный храм, в котором люди приближаются к Богу не из небесной лазури, а из черной магмы земли. Храм, опрокинутый своей вершиной в мертвую материю. Ярусы этого храма сужаются к центру земли по спирали, и на каждом ярусе происходит своя мистерия, как в кругах Дантова ада. На верхних ярусах – римские оргии, дионисийские таинства, содомские игрища. На нижних ярусах – ритуальные жертвоприношения, какие практиковали ацтеки и инки, инквизиторские пытки, мучения в концлагерях и газовых камерах. Чем ближе к центру кратера, тем сильнее страдания, острее наслаждения плоти. На дне воронки, а значит, в опрокинутом куполе храма плещет огненное озеро, из которого под вопли казнимых, хруст костей, стоны оргазмов поднимается божество, прекрасное, всеведающее и всесильное. Вот замысел в общих чертах. Но он требует грандиозной метафоры, на которую способен лишь ты. И он требует психотропных препаратов, создающих галлюцинации, и для этого существует Лукреций Кар.

Сержу стало жутко – не от самого рассказа Вавилы, а оттого, что этот кратер уже являлся в его воображении. Там, на рынке, среди торговых рядов, когда у ног его разверзлась пропасть, как опрокинутая в центр земли Вавилонская башня. И в отсеке со стиральной машиной, где подземная железная музыка вырезала фрезой чудовищную воронку, повторявшую своими спиралями башню Татлина. Значит, образ ада уже гнездился в его сознании. Среди лучистых прозрений и космических преображений существовала кромешная тьма, в которую погружалась его душа.

– Но кому это нужно? Кто отправится в курское захолустье на какой-то старый карьер? – спросил Серж, стараясь изжить из себя воспоминание о черных видениях, вырвать из рассудка эту впившуюся стальную спираль.

– Ты ошибаешься, гений. Есть очень богатые люди, богатые общины, разбросанные по всему миру, которые готовы стекаться к этому храму, как христиане стекаются к Гробу Господню, а мусульмане – к священному камню Кааба. Религия, о которой я говорю, уже народилась и нуждается в своем алтаре.

– Но разве такое возможно в России?

– В современной России все возможно.

Серж испытывал неведомое прежде страдание. Он был далек от политики, не выходил за пределы легкомысленной пестрой среды, состоящей из богемных художников, острословов, веселых прожигателей жизни, для которых угрюмые пророчества о гибели России, о злодеях, захвативших страну, о вымирающем народе были дурным безвкусным бормотанием, набившем оскомину, лишенным поэтического смысла и художественного содержания. Но все, что случилось с ним самим: существование чудовищного подземелья в центре Москвы, с пытками и казнями, с безмолвными рабами, которых, как зверей, отлавливают среди московских площадей и проспектов, – это показало ему другую, подземную Россию. Над этой подземной страной золотятся главы церквей, несутся роскошные автомобили, звучат заверения политиков и проповеди властителей дум. Теперь же, узнав о замысле адского храма, о торжестве сатанинской церкви, которая вьет гнездо в самом центре России, он почувствовал всю безысходность русской судьбы, всю беззащитность и обреченность Родины, захваченной беспощадными колдунами.

– Ты думаешь, в твой храм потянутся люди?

– И люди, и миллиардные вклады. Если американцы в пустыне Невада создали игорную столицу Лас-Вегас, то почему в России не создать столицу новой религии? Пресыщенные миллиардеры платят миллиарды, чтобы на космическом корабле взлететь в Космос. Они с еще большей охотой заплатят миллиарды, чтобы попасть в антимир. Ты возьмешься за это дело. К твоим услугам самые современные спецсредства, технологии иллюзий, образы Босха и стихи Бодлера, хроника нацистских концлагерей. Когда ты готов приступить к работе?

– А если я откажусь?

– Твоя очаровательная невеста Нинон может пострадать от твоего упрямства.

Серж почувствовал, как огненная ненависть, зародившись под сердцем, жарко плеснула в голову, растворила во лбу заросшее костью око, была готова ударить Вавилу, как бьет броню танка кумулятивный снаряд. Но Вавила протянул руку, осторожно коснулся его лба, словно прикрыл растворившееся жерло. И ненависть отхлынула, вернулась под сердце, улеглась, свернувшись кольцом, как затаившийся зверь.

– Где Нинон? – спросил Серж, укрощенный прикосновением руки.

– Рядом, наверху, над тобой. Как только ты сделаешь первый эскиз, вы окажетесь вместе.

– Лукреций Кар посвящен в твой чудовищный замысел?

– С ним работают. Он предоставил нам некоторые препараты, воздействующие на реликтовую память. Если хочешь, я продемонстрирую тебе их эффект.

Вавила подошел к экранам. Стал перебирать на панели клавиши, зажигая цветные мониторы. Один за другим появлялись отсеки подземной тюрьмы. Спальный отсек с двухъярусными койками. Уборная с подставками для ног, похожими на железные лапти. Рабочее помещение, где белорус Андрей строчил швы на распоротых пиджаках и юбках. Верстак с горой мертвых собак и кошек, где теперь, вместо казненного Раджаба, работал другой таджик. Столы с грудами испорченных скользких кур, с которых счищали слизь, отбеливали, опрыскивали, заворачивали в блестящий целлофан с нарядной этикеткой. Другой стол, на котором были разбросаны полусгнившие рыбины с выпученными глазами. Их скоблили, вдавливали на место глаза, заворачивали в целлофан. Серж увидел свою стиральную машину с ворохом грязного белья. Машина бездействовала, дожидаясь возвращения Сержа. Вдруг появился огнедышащий зев печи с лохмотьями сгоравшего мусора – место гибели несчастного Раджаба. И тут же возникла устрашающего вида установка, превращавшая отходы в мелкую крошку, – контейнер с мусором, в котором вращалась острая, как бритва, фреза, и у Сержа от ее отточенных кромок возникла боль в каждой клеточке, словно фреза рассекала его на корпускулы.

– Сегодня Керим Вагипов устраивает прием ветеранам. – Вавила задержал палец на одной из клавиш. – Ему не чужда благотворительность. Сегодня он пригласил ветеранов войны в этот сталинский бункер, чтобы вручить им конверты с деньгами, снабдить продуктами. Давай посмотрим, как протекает их встреча.

Вавила нажал клавишу. На экране возник просторный кабинет, обшитый деревянными панелями, с рабочим столом, на котором горела лампа под зеленым абажуром, стояли телефоны. На стене висел портрет Сталина в простом френче, с черными, очень густыми волосами и тяжелыми усами, закрывавшими верхнюю губу.

В кабинете собрались старики, тощие, в вислых пиджаках, густо посыпанных орденами и медалями. Несколько генералов, на которых неловко сидели парадные мундиры советских времен с потускневшими золотыми погонами. Их животы перетягивали потертые пояса, с которых свисали кортики. Была маленькая седая старушка, сплошь увешанная наградами, знаками отличия, юбилейными эмблемами, которые своей тяжестью тянули ее к земле, и, чтобы не упасть, она опиралась на палку. Все они благоговейно поглядывали на портрет Сталина, гладили край стола, касались зеленой лампы и телефонов, по которым мог говорить генералиссимус, спускавшийся в бункер во время атомных учений.

Внезапно в кабинет вошел Керим Вагипов. Серж едва узнал его – маленький рост, кукольные руки и ноги, несоразмерность головы и других частей тела, которой отличаются лилипуты. Но теперь тат сменил обличье. На нем уже не было сверкающего чешуйчатого трико и роликовых коньков. Ладно сшитый, белоснежный китель генералиссимуса был украшен небольшой, под стать росту самого тата, бриллиантовой звездой Победы. Алые лампасы спускались вдоль темно-синих брюк вплоть до маленьких, ярко начищенных ботинок.

К верхней губе прилепились седоватые усы. Одна рука была заложена за борт кителя, в другой дымилась трубка. Он обошел гостей, посылая в их стороны струйки дыма.

– Здравствуйте, товарищи, – произнес мнимый Сталин.

Ветераны обомлели, колыхнулись сначала назад, а потом вперед, словно на их тростниковые тела дунул ветер. Они смотрели на портрет вождя, украшавший стену. Переводили взгляд на тата, который окуривал их голубыми дымками. И в их склеротических головах происходило смятение. Их полуслепые слезящиеся глаза не могли оторваться от бриллиантовой звезды. Их стариковская память озарялась сполохами давних салютов, когда над Москвой расцветали пышные букеты, а в темно-синем небе, в перекрестье прожекторов, парило любимое лицо генералиссимуса.

– Здравия желаю, товарищ Сталин, – воскликнул генерал с вытекшим глазом, туго перетянутый парадным ремнем.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – произнес дребезжащим голосом худой старик, чей пиджак блестел медалями за взятие европейских столиц.

И уже не было сомнения, что пред ними их любимый вождь, который вел их сквозь смертельный пожар войны, взламывая врата европейских твердынь. Старушка, согбенная под тяжестью военных наград, распрямилась, отбросила палку и, обращаясь к остальным ветеранам, тонко, задыхаясь, воскликнула:

– Товарищу Сталину, ура!

И все нестройно, блеклыми голосами, подхватили:

– Ура!

Тат легким мановением руки, благосклонно, с доброй усмешкой, остановил восторги. Подошел, поздоровался с каждым, расспрашивая, кто, где воевал.

– Второй Украинский фронт, товарищ Сталин.

– Первый Белорусский!

– Четвертая воздушная армия!

– Дивизион подводных лодок Балтийского флота!

– Пятый танковый корпус.

Они молодели на глазах. К ним возвращалось зрение. В дряблые мускулы вливались силы. Сердца дышали волей и счастьем. Они были снова солдатами несметной армии, и с ними был их вождь, их грозный и непобедимый полководец, с чьим именем они бросались в атаку, горели в танках, топили немецкие транспорты, умирали под пытками, неодолимой лавиной катились к Берлину, неся перед собой алое священное знамя.

Вождь заглядывал в их преданные счастливые лица, желая убедиться, что народ по-прежнему верен вождю, по его первому слову пойдет на муки и подвиги, сберегая великую красную Родину.

– Мы тут с товарищем Микояном посовещались и решили выделить из стратегического запаса немного продуктов и «наградные», скромно, в условиях послевоенного времени.

Тат хлопнул в ладоши, и служители вкатили тележку с пакетами. Тат извлек из пакета курицу золотисто-янтарного цвета, обтянутую целлофаном с яркой наклейкой, и рыбину с серебристым отливом, упакованную в целлофан. Показал ветеранам и снова спустил в пакет. Раздавал подарки, конверты с деньгами. Ветераны благоговейно принимали дары, ставили пакеты на пол, засовывали в них конверты.

– А теперь, как водится на Руси, можно и по сто грамм фронтовых, – бодро, расправляя усы, произнес генералиссимус, оглядывая гостей озорным взглядом.

Снова появились служители с тележками, на которых поблескивали граненые стаканчики с водкой и лежали кусочки черного хлеба с селедкой. Ветераны дрожащими руками разбирали стаканчики. Смотрели на вождя, который поднял стакан.

Сержу, наблюдавшему фантастическую картину, казалось, что он сходит с ума. Он присутствовал в театре галлюцинаций. Лилипут с бриллиантовой звездой, раздававший ветеранам испорченные продукты, был для них истинным Сталиным. Их не смущал его крохотный рост. Они забыли о том мартовском дне пятьдесят лет назад, когда рыдающие толпы провожали к мавзолею артиллерийский лафет с гробом вождя. Им были нипочем антисталинские кампании, огнеметом выжигавшие в народе сталинский образ. Сталин был жив, был с ними. И опять их жизнь была полна великого смысла, и они были готовы запускать моторы своих неистовых танков, поднимать в небеса над Берлином краснозвездные самолеты, кидаться грудью на пулеметные амбразуры.

– Не удивляйся, – сказал Вавила, заметив потрясение Сержа. – В трубочке у Керима Вагипова не табак «Герцеговина флор», а экстракт дурманных препаратов, создающих иллюзии. Сейчас они выпьют водку, куда подмешены специи, воздействующие на реликтовую память. И ты увидишь, что будет.

– Я произношу этот тост за великий русский народ! – Чарка с водкой мерцала в руке генералиссимуса. – Я пью за народ-победитель, народ-герой. Только русский народ, которому нет равных среди других народов земли, был способен одолеть черную силу мирового зла, принести невиданную жертву, чтобы солнце продолжало светить, а история человечества не рухнула в черную бездну. Миллионы русских мужчин и женщин, стариков и детей поднялись на Священную войну и выиграли ее в бесчисленных боях и сражениях. Только русский народ был способен в неисчислимых трудах создать государство в одну шестую часть мира и основать это государство на принципах справедливости, братства и добра. Воплотить в реальность мечту людей о рае земном, одолеть силы ада. Только русский народ мог создать культуру Пушкина, Толстого, Тургенева, которая дышит любовью к человеку, к природе, ко всему живому, и на языке этих великих правдолюбцев скоро заговорит все человечество. И только среди русского народа, верящего, преданного, благородного, мог возникнуть генералиссимус Иосиф Сталин, символ наших сегодняшних и завтрашних победных свершений.

Рюмочка с водкой взлетела, коснулась седоватых усов, и все выпили свои фронтовые сто грамм, обожая вождя, преисполненные гордости и величия.

Серж заметил, что в стариках, еще заедавших водку селедкой, уже стали происходить перемены. Они взволновались, стали улыбаться, обнимали друг друга. Иные начинали плакать, что-то невнятно выкрикивали. Третьи говорили с кем-то, кого не было рядом, быть может, со своими погибшими фронтовыми друзьями.

Тат зорко наблюдал за ними, словно ждал, когда их возбуждение достигнет определенного градуса. А потом с жестами конферансье, каким-то особым развязным, бодрящим голосом, прокричал:

– А теперь, дорогие друзья, споем нашу, советскую! Баянист!

Появился баянист, в гимнастерке, пилотке, с ухарским чубом, похожий на Василия Теркина. Лихо развернул малиновые мехи, брызнул звенящими звуками. Вместе с татом они запели:

Где ж вы, где ж вы, где ж вы, очи карие,

Где ж ты мой родимый край?

Впереди страна Болгария,

Позади река Дунай.

Ветераны на минуту очнулись, попробовали подхватить полузабытую песню. Отозвались слабыми, нестройными голосами и один за другим смолкли. Тат, дирижируя баянисту, продолжал заливаться:

Много верст в походах пройдено

По земле и по воде.

Но советской нашей Родины

Не забыли мы нигде.

Ветераны вздрогнули, обернулись все в одну сторону, откуда, казалось, раздавался далекий звук, грозный, пугающий, от которого дрожала земля, сотрясались старые могилы, начинали шевелиться все упавшие в землю пули. Старики слушали, и руки их странно двигались, словно искали оружие, застегивали на худых шеях гимнастерки, надевали каски, заталкивали за пояс гранаты.

Баянист и тат, раскачиваясь, заливисто пели:

И под звездами балканскими

Вспоминаем неспроста

Ярославские, рязанские

Да смоленские леса.

Старики уже не внимали песне, не замечали друг друга, выполняли слышные им одним команды. Залезали в люки танков. Садились в кабины самолетов. Прижимались глазом к окуляру перископа. Они забыли свои пакеты и конверты с деньгами. Снаряжались к бою.

Тат, в мундире генералиссимуса, с бриллиантовой звездой, пел, как эстрадный тенор, картинно разводя руки. Баянист тряс чубом, молодецки притоптывал.

Вспоминаю очи карие,

Тихий говор, громкий смех.

Хороша страна Болгария,

А Россия лучше всех.

Старик с тощей шеей, ссохшейся седой головой, на которой провалились виски и слезились блеклые, утратившие синеву глаза, воздел худую, с хрупким запястьем руку. Ему казалось, что в его кулаке тяжелый наган, которым он взмахивал, поднимая роту в атаку. Карабкался на бруствер, сползал вниз, сипло, с бурлящим стариковским клекотом, кричал:

– Рота, в атаку, за мной! За Родину, за Сталина! – И тут же падал, сраженный кровоизлиянием в мозг, где лопнул стариковский сосуд.

Тощий генерал сидел на полу, поворачивал во все стороны танковый пулемет, матерился, кому-то кричал:

– Серегин, горим! Бей бронебойным! Отсекаю пехоту! Горим, ядри твою мать!

И ему казалось, на нем горит комбинезон, липкие язычки лижут руки и он горящими руками водит пулеметом, находя в жнивье залегшую пехоту врага.

Однорукий старик с приколотым рукавом пиджака весь трясся от вибрации, сидя в кабине штурмовика, направляя машину на железный мост через реку:

– «Второй», выхожу на цель! Два «мессера» у меня на хвосте! Где ты ебешься, «второй»!

И он укладывал бомбу в железные пролеты моста, слыша, как пулеметные трассы прошивают обшивку, отстреливают руку, сжимающую штурвал.

Старушка отбросила палку, ползла, волокла за собой тяжелое тело, перетаскивала его через кочку:

– Миленький мой, потерпи! Сейчас доползем, родной! Да какой же ты, парень, тяжелый!

Второй генерал сжимал телефонную трубку, дул в нее, чертыхался:

– «Гранит», я – «Агат»! Как слышишь меня? Отзовись, «Гранит», я – «Агат»! На батарее не осталось орудий! Идем врукопашную! Вызываю огонь на себя! Как слышишь меня, «Гранит»?

Старики не замечали друг друга, выламывали руки, выгибали худые тела, хрипели, стонали. Их окружали взрывы, горящие танки, падающие самолеты. В полевых лазаретах им отсекали перебитые ноги, бинтовали размозженные головы. И снова бросали в атаку. И они бежали по осенней стерне, пикировали на колонны противника, посылали торпеды в борт военного транспорта. И в хриплых глотках клокотало: «За Родину! За Сталина! Огонь!»

Наконец все они без чувств повалились на пол. Смотрели в потолок полными слез глазами. Бессвязно бормотали. Слабо шевелились.

В помещение входили охранники с носилками, затаскивали на них стариков, клали рядом подарочные пакеты и уносили. Исчез и баянист. В кабинете остался только тат Керим Вагипов. Он задумчиво смотрел на пол, где валялись медали, похожие на опавшие золотые листья осины. Наклонился, поднял одну. Держал осторожно, осматривая с разных сторон. Отпустил. Медаль упала с тихим звоном, покатилась и улеглась рядом с другими золотыми кругляками. Тат повернулся и вышел.

– Ну вот, гений, ты видел эффект препаратов, воздействующих на реликтовую память, – произнес Вавила, гася экран.

Глава десятая

Они стояли перед погасшими экранами. Серж боялся неосторожным замечанием, невольным жестом обнаружить свое отношение к отвратительному глумлению. От Вавилы, несмотря на его респектабельный костюм и шелковый галстук, благородную бороду и усы, исходила холодная жестокость, тайная, обращенная к Сержу беспощадность.

– Что это было? – осторожно спросил Серж. – Испытание психотропных средств?

– Ошибаешься, гений. Здесь не медицинская лаборатория, где проводятся испытания на людях. Керим Вагипов – создатель магических технологий, способных обращать время вспять. Он способен бесконечно малое мгновение растягивать в вечность. Он создал учение о «смерти вечной», подобно тому, как христианство создало учение о «жизни вечной». Он, в противоположность христианам, не презирает материю, предпочитая ей дух, а сгущает материю до момента, когда она становится духом. Место, куда ты попал, является центром магических технологий. Для них образ, метафора, цвет, музыка, поэзия, эротическое переживание, физическое страдание являются неотъемлемыми составляющими. Ты видел таджика Раджаба, окруженного тушами мертвых собак. Их сожгли в печи, чтобы в огне душа животного и душа человека образовали духовный синтез, о котором знали историки древности, поведали нам о людях с песьими головами. Белорус Андрей ремонтирует одежду, снятую с покойников, чтобы живые, облекая себя в эти юбки и пиджаки, чувствовали прикосновение смерти, несли на себе ее оттиск, питали ее своими жизнями. Ты стираешь эти грязные скверные простыни, со следами содомского греха и невиданных извращений. Вода, растворившая в себе этот смрадный грех, не сливается в канализационную трубу, а поступает в оранжерею, где выращиваются «цветы зла» – огромные ромашки с черными лепестками и золотой сердцевиной. Ты здесь не раб, не пленник, а стажер, берущий уроки магии. Тебе это нужно, чтобы приступить к проекту, который тебе предложен.

Все, что услышал Серж, повергло его в панику, ибо он находился в руках кровожадных безумцев, превративших жизнь в театр извращений и больных фантазий. Одно неосторожное слово, знак осуждения может вызвать свирепое бешенство, и его начнут скрещивать с пауками, вкалывать ему в вену препарат длящейся вечно смерти. И чтобы не выдать своего отвращения, он, не глядя в стеклянные глаза Вавилы, спросил:

– А что значил тот странный ящик, в котором вращалась отточенная спираль, кромсая какие-то отбросы?

– Это установка по переработке органических отходов. Их измельчают, спекают в гранулы и вносят в почву теплиц, где выращиваются ромашки с черными лепестками.

Вавила снова нажал на клавишу, и на экране просиял просторный зал, ослепительный, золотой, где каждый предмет напоминал драгоценный слиток.

– Сейчас ты увидишь зрелище, которое позволит тебе лучше понять сделанное тебе предложение. У Керима Вагипова день рождения. Он отмечает его в узком кругу в подземной золотой резиденции. Сюда приглашен известный режиссер Самуил Полончик, раввин Исаак Карулевич, министр финансов Михаил Лабузинский, придворный, как его называют, политолог Матвей Игрунов, директор телеканала, наверняка тебе известный Генрих Корн, и загадочный даже для меня персонаж – Макс Лифенштром, принц крови, представитель старых европейских династий, в руках которых сосредоточены тайные рычаги управления миром. Присмотрись внимательно ко всему происходящему, и ты поймешь требования, которые предъявляет нам с тобой заказчик проекта.

Вавила разговаривал с Сержем так, будто уже получил от него согласие участвовать в проекте и они были друзьями, партнерами.

Вавила нажимал клавиши, выбирая выгодный для обозрения ракурс.

Золота было так много, что все сливалось в слепящее зарево. Золотой потолок был расписан фантастическими цветами и птицами и украшен мозаикой. Витые колонны, как веретена, уходили ввысь, и казалось, с них струится золотая пряжа. Посреди зала находился бассейн с лазурной водой, из которой вырастала золотая лилия и сверкали струи фонтана. Стол выгибался подковой, и на нем красовались золотые тарелки и блюда, золотые кубки и подсвечники с горящими свечами. Гости сидели в ожидании хозяина, обменивались любезностями, и Сержа поразили их наряды, напоминавшие театральные костюмы средневекового спектакля.

Раввин Исаак Карулевич, знакомый Сержу по телешоу «Планетарий», был едва узнаваем. Его маленькая, с заостренной бородкой голова была украшена розовым тюрбаном, а щуплое тело утопало в просторной хламиде. Видимо, так выглядели древние левиты, многомудрые фарисеи и сильные духом саддукеи, неутомимые в толковании книг.

Подле него восседал режиссер Самуил Полончик, тот самый, что в телешоу «Планетарий» рассказывал о новом вероучении, объединившем в себе все мировые конфессии. Его большая голова с тяжелым клювом и сердито опущенные углы рта делали его похожим на мрачного птенца, из которого со временем вырастет гриф или беркут. На нем был странный колпак, какие носили звездочеты, и над самым лбом горело небольшое павлинье перо с бриллиантом.

Министр финансов Михаил Лабузинский был лысый. Его розовый голый череп украшала крохотная бриллиантовая корона. Сам он был облачен в просторный, шитый золотом халат с широкими рукавами, из которых выглядывали тонкие руки, покрытые, как у зверька, курчавой шерсткой.

Директор телеканала Генрих Корн был в бархатном берете, голый по пояс, в женском лифчике из голубого шелка, украшенного жемчугами. Его узкие пальцы были в перстнях с крупными, как виноградины, камнями. В ушах переливались серьги из темного рубина.

Политолог Матвей Игрунов был в черном плаще, застегнутом от горла до самого низа, с пурпурным бантом на груди. Плоское, с близко поставленными глазами лицо делало его похожим на камбалу.

Принц крови Макс Лифенштром был в черном смокинге, безупречно белой манишке с галстуком-бабочкой, в котором переливался крохотный бриллиант. Его розовое породистое лицо было надменно, нос с горбинкой выдавал в нем Габсбурга, а презрительно сжатые губы выражали тонкую насмешку над всеми революциями, которым не удалось ликвидировать тайную мощь европейских династий.

Серж искал глазами тата, чье место в середине стола оставалось свободным. Но вот зазвенели мелодичные цимбалы, тонко возликовали трубы, в торжествующую гармонию слились струнные, духовые и ударные. Нарисованные на потолке золотые птицы вспорхнули и понеслись в распахнувшиеся золоченые двери, и в них показался Керим Вагипов, изящно выступавший лилипут на высоких каблуках, в перламутровом камзоле и панталонах, в наполеоновской треуголке, позванивая крохотной шпагой. На плечи его была наброшена мантия из горностаев. Умелым движением он отбросил ее, помещаясь на высокое креслице в центре стола, куда его подсадили служители в клетчатых юбках, похожие на шотландских волынщиков.

– Господа, благодарю за то, что согласились разделить со мной мое скромное торжество. Мы знаем друг друга не первый день, и нашу дружбу не омрачила ни единая распря. Мы вправе называть себя братьями, членами одной семьи, у которой один Отец и один Повелитель, незримо присутствующий среди нас. Прошу, угощайтесь, пейте вино, говорите, а я буду любоваться вами.

Он хлопнул в ладоши. Слуги, в ливреях, в маленьких, шитых золотом тюбетейках, внесли на деревянном шесте привязанную за ноги жареную кенгуру. Вся ее освежеванная туша была в розовой корочке, кое-где еще тлели огоньки. Копыта на мускулистых ногах были обуглены. Оскаленная, свисавшая к полу голова смотрела запекшимися глазами. Хвост еще продолжал дымиться. В кожаной сумке виднелся зажаренный детеныш.

Слуги обносили стол. Другие острыми клиновидными ножами вырезали из туши горячие ломти. Сталь протыкала румяную корочку, и оттуда вырывалась душистая струя пара. Мясо нежно розовело, и его вилкой перекладывали на золотую тарелку. Служители из золотых кувшинов лили в кубки вино, и первым поднялся раввин Исаак Карулевич, держа у своей черной бородки золотой, усыпанный каменьями сосуд.

– Дорогой брат Керим, день твоего рождения – это день триумфа всего еврейского народа, для которого ты построил столько синагог, сколько звезд на небе и песчинок на морском побережье. Особенно хороша синагога, выточенная из прозрачного льда, которую ты возвел в Антарктиде для еврейских ученых. И та, из черного и красного дерева, которая принимает в свои стены обращенных в иудаизм представителей африканских племен.

Руки Исаака Карулевича дрожали от волнения, и драгоценные камни кубка зажигались и гасли. Гости между тем поедали розовое мясо австралийского зверя, и политолог Матвей Игрунов выковыривал из черепа детеныша розовый мозг.

– Но главное твое деяние, которым ты уподоблен царю Соломону, – это сооружение Третьего храма. Не там, в Израиле, где ханаанские народы, не добитые нашими праотцами, размножились настолько, что грозят существованию еврейского государства. А здесь, в России, где мы обретем свою святыню и спрячем ее в самый центр земли, наполнив планету духом нашего первородства. Знай, дорогой брат, что самым популярным именем, которым нарекаются первенцы в еврейских семьях, – это имя Керим. Прими подарок – ту самую звезду, которой наградил царь Саул Давида после его победы над Голиафом.

Исаак Карулевич поднял вверх усыпанную бриллиантами шестиконечную золотую звезду. Слуги передали ее Кериму Вагипову, и тот внимательно рассматривал реликвию, источавшую драгоценные лучи.

Шатаясь под тяжестью ноши, слуги внесли на шесте тушу небольшого кита, приготовленного на пару. Его глянцевитая кожа лоснилась. Приоткрытая пасть улыбалась. В черных веках мерцали сонные, опушенные ресницами глаза. Раздвоенная лопасть хвоста была свернута на сторону. А по белесому брюху тянулась цепочка бриллиантов, как изысканный пирсинг. Клиновидные ножи высекали из кита ломти плоти, и становились видны срез смуглой кожи, пласт желтоватого желеобразного жира и белое мясо с нежными розовыми волокнами.

Режиссер Самуил Полончик потребовал, чтобы ему извлекли из кита дремлющий глаз. Слуга ловким движением ножа достал из головы огромное белое око с черным райком и красным кустиком кровяных сосудов, напоминавших корешки луковицы. Режиссер поднял кубок, наклонив к нему свой тяжелый упрямый клюв. На его колпаке переливалось павлинье перо, и каркающий голос еще больше увеличивал сходство с хищным птенцом.

– Дорогой брат Керим, твоя любовь к искусству делает тебя выдающимся меценатом современной России. Что бы делал наш театр без твоих щедрых дарений, и разве смогли бы мы без тебя поставить мистерию о религии всех религий и о Боге Черного солнца? Сколько художников, восставших против унылого русского реализма, музыкантов, своей бурей и натиском громящих остатки русской музыкальной классики, скульпторов, сокрушающих лживых идолов старомодной русской культуры… скольким из них протянул ты щедрую руку, подарил мастерские, устраивал выставки их инсталляций, открывал для них музеи и галереи. Я уверен, многие из них найдут применение своим талантам, воплощая твой грандиозный проект подземного храма. Тебе, Керим, должен быть благодарен в первую очередь не еврейский, а русский народ. Замещая старомодную и сгнившую русскую культуру культурой авангарда, отсекая русское сознание от фанатичной и агрессивной традиции, ты отсекаешь русский народ от его губительного мессианства, приносящего столько бед самим русским и всему остальному человечеству. Не может быть в мире двух мессианских народов. Те русские, которые порывают со своим зловредным культурным наследием и начинают питаться соками нашей духовности, достигают неимоверных высот. Другие, не способные пережить духовную прививку, вырождаются и становятся «перхотью мира». Есть наука о трансплантации органов, и мир знает светил, пересаживающих человеку другое сердце, другую почку и печень. Ты же пересаживаешь человеку другую душу, и уже множество русских живут с душой, которую пересадил им ты. Я жду того дня, когда самым распространенным русским именем станет имя Керим.

Все это Самуил Полончик произносил сердито, шевеля злыми складками рта, нацеливая клюв на белый китовый глаз, словно хотел его склевать с золотого блюда.

– Дорогой Керим, хочу подарить тебе подлинную реликвию нашей богоизбранности. Этот маленький нож с костяной ручкой принадлежал Арону, который со своими сподвижниками, по приказанию Моисея, истребил треть еврейского народа, уничтожая всякого, кто не мог убить в себе египтянина и стать истинным иудеем. Это первый скальпель, с помощью которого наши предки производили пересадку души.

Он передал нож служителю, и тот отнес его Кериму Вагипову. Тат поцеловал подарок и положил его на столик рядом с бриллиантовой шестиконечной звездой.

Между тем слуги внесли в трапезную огромную запеченную ящерицу с Галапагосских островов. С помощью петель ящерица была прикреплена к шесту. Ее зеленоватая чешуйчатая кожа отливала блеском яшмы. Из открытой пасти выглядывал красный язык. Мощные лапы с когтями изображали стремительный бег. В одной из лап она сжимала яйцо со своим нерожденным детенышем. Когда слуги остановились пред политологом Матвеем Игруновым, тот вынул из когтей варана яйцо, разбил о золотое блюдо, вытряхнул из скорлупы высохший от жара зародыш.

– Дорогой Керим, – произнес Матвей Игрунов, поднимая кубок, – в политологических кругах безмерно ценят твой стратегический взгляд на развитие России. Ты абсолютно верно заметил, что перекодирование архаического русского сознания невозможно без того, чтобы не вырвать из него с корнем базовые образы советской эпохи. Эти образы суть Победа в войне, образ Сталина и образ Гагарина. Ты поручил мне эту метафизическую работу, и я нашел самого талантливого и популярного среди молодежи писателя, и тот написал блистательный пасквиль на русского космонавта, изобразив его тупой случайностью, возникшей в тупиковой стране. Ты спонсировал программу дегероизации Победы, и благодаря тебе появились фильмы о бессмысленно загубленных армиях, радиопередачи «Вина Победы», где оспаривается сам факт Победы. Но главное, ты стал инициатором десталинизации, которая превращает образ вождя-победителя и коммунистического святого в кровавого палача и шизофреника. Ты – великий идеолог и конструктор новых смыслов. Ты расчистил заросший предрассудками русский пустырь и возводишь на нем храм нового вероучения.

С этими словами Матвей Игрунов осушил кубок и закусил хрустящим зародышем ящерицы. Передал юбиляру свиток рукописей Шнеерсона, похищенный им из государственного книгохранилища.

Одни кушанья являлись на смену другим, и теперь гостям предлагались громадные пауки-птицееды, зажаренные на углях по рецептам первобытных туземцев. Пауки лежали на блюдах, их ноги, одетые в хитин, были скрючены. Серые, покрытые серебристым пушком тела сморщились от жара. И только фиолетовые выпуклые глаза смотрели как живые. Гости осторожно, чтобы не сломать хрупкие ноги, брали пауков пальцами и перекладывали на золотые тарелки.

Директор телеканала Генрих Корн, придерживая паука длинными пальцами, аппетитно высосал сок из брюшка. Поочередно отрывая паучьи ноги, извлек из них тонкие волокна белого мяса и проглотил бесподобное лакомство. Острыми, с дамским маникюром ногтями отрывал у паука фиолетовые, как ягоды, глаза, и они лопались у него на зубах, как спелая черника, брызгая каплями сока.

– Дорогой брат Керим! – Генрих Корн отложил оставшийся от паука сухой чехол. – Я поднимаю этот заздравный кубок за тебя. Наш телеканал очень чутко прислушивается к твоим рекомендациям, согласно которым русская идеологическая паранойя, «русская идея», «особый русский путь» лечатся промыванием мозгов, и в этом смысле наш канал – это клизма, вставленная в русский мозг. Последнее, что мы сделали, вняв твоим советам, это нанесли сокрушительный удар по Лукашенко, который пользуется огромным влиянием в России. Мы превратили его в чучело, посмешище, в невежественного маньяка, в последнего диктатора Европы, которому место в Гаагском трибунале. Мне говорили, что существует заговор белорусских военных, которые готовят вторжение в Россию, чтобы побудить к восстанию русский народ. Это серьезная угроза. Мне кажется, недостаточно телевизионных ударов, направленных в Лукашенко. Ты мог бы взять на себе финансирование спецоперации, где место телеэкрана займет снайперский прицел.

Генрих Корн поправил шелковый бюстгальтер на своей груди, поворачивая свой круглый упитанный зад к соседствующему с ним министру финансов. Послал юбиляру перстень с бриллиантом, найденным в Ганиной яме.

В трапезную на двух шестах, как на носилках, внесли громадного, сваренного в котле осьминога. Щупальца гигантскими черными завитками свешивались до пола. Все они были покрыты большими и малыми присосками, розовыми от кипятка. Огромные немигающие глаза отражали золото потолка. Злобный клюв напоминал нос режиссера Самуила Полончика. Служители острыми ножами отсекали кончики щупалец, перекладывали их на тарелки, из отрезков вытекал сочный, в колечках жира бульон, который черпали гости маленькими золотыми ложечками.

Министр финансов Михаил Лабузинский поднялся осторожно, чтобы не уронить с голого черепа миниатюрную бриллиантовую корону. Его тонкая, в курчавой шерстке рука, напоминающая собачью лапу, сжимала кубок.

– Любезный брат Керим, только что мы слышали от нашего брата Матвея Игрунова о предстоящей программе десталинизации русского народа. Но разве не этим в течение десятков лет занимается министерство финансов и ваш покорный слуга? Разве не нашими усилиями было разрушено сталинское авиастроение, когда мы прекратили финансирование авиационных и моторостроительных заводов, и теперь русские не могут выпускать ни военные, ни гражданские самолеты? Разве не мы тем же способом уничтожили сталинское судостроение, и теперь русский флот медленно погибает у пирсов, а верфи с недостроенными кораблями похожи на кладбища умерших китов? Не мы ли уничтожили лучшую в мире энергетику русских, и теперь они в ужасе смотрят, как взрываются их гидростанции? Тот же удел постиг сталинскую науку, когда мы лишили ее финансирования. И сталинскую культуру, и сталинскую медицину, и сталинское образование. Мы, банкиры и финансисты, среди которых ты, Керим, занимаешь ведущее место, расчистили пространство, куда может теперь прийти другая цивилизация, другая вера, другой, богоизбранный народ. Хватит разбрасывать камни сталинского храма, от него не осталось даже фундамента. Пора собирать камни нового храма, архитектором которого являешься ты, Керим.

Михаил Лабузинский опрокинул в себя кубок с вином. Сунул курчавую лапку в карман халата. Извлек сияющий предмет, похожий на лепесток цветка. Послал его в дар имениннику.

– Это элемент космического корабля, которые русские хотели послать на Марс. Этот корабль был готов принять космонавтов, когда на завод пришли наши друзья и распорядились сломать корабль. Теперь предстоит лететь в противоположную сторону, в сторону Черного солнца.

Керим Вагипов с любопытством рассматривал металлический лепесток. Попробовал его на зубок. Присовокупил к собранию драгоценных подарков.

В трапезную внесли огромный золоченый чан, полный светлого меда, в котором плавали ощипанные колибри. Птичьи тушки, лишенные перламутрового оперения, были крохотные, как мизинец. Слуги вычерпывали их золотым половником, переносили на тарелки, и крохотная птица с тонким клювом и поджатыми лапками лежала среди золотого меда. Гости протыкали ее вилкой, подносили ко рту и обсасывали, наслаждаясь душистой сладостью.

Настал черед говорить принцу крови Максу Лифенштрому. Его надменный взор, династическая горбинка носа, изысканные и сдержанные жесты выдавали благородную, хранимую веками традицию властвовать, скрывать свои мысли, сберегать фамильные тайны. Он поднял бокал, молча оглядел собрание, поклонился юбиляру. Начертал в воздухе загадочный иероглиф. Иероглиф мог означать опознавательный символ, по которому узнают друг друга представители династических семейств. Дунул на этот незримый иероглиф, и тот, невидимый для глаз, полетел к Кериму Вагипову; он благоговейно его поймал, прижал к губам, приколол себе на грудь.

Все обсасывали мед с крохотных колибри, поедали птичьи тушки, которые нежно похрустывали на зубах.

Дождавшись, когда хрусты утихнут, встал со своего кресла, напоминающего трон, Керим Вагипов, вольным движением отбросив горностаевую мантию:

– Дорогие братья, сегодня мы празднуем не мое рождение, а нашу общую долгожданную победу. Сегодня мы можем утверждать – на земле существует только один мессианский народ. Другой же, мнимый, навязавший миру свое ложное мессианство, этот народ разгромлен, повержен и больше не стремится указывать миру свой особенный путь, в Царствие ли Небесное или в заоблачный коммунизм. Русские отказались от своего мессианства, отказались от империи, отказались от священной культуры и уже почти отказались от своего священного, как они полагают, языка, на котором будто бы говорят сами ангелы. Сегодня русские уже не народ, а бессмысленная, убывающая масса людей, которые живут без смысла, без вождя, без высокой цели и крутятся у наших ног, вымаливая подаяние, материальное и духовное. И уже сами называют себя народом-рабом, народом-вором, народом-тунеядцем, а свой исторический путь – кровавым безумством. Мы немало преуспели в этом, но время отдыхать не настало. Мы должны закрепить победу на этих опустевших русских пространствах, пригласив сюда лучших людей земли. Тех, которые тяготятся тупиками сегодняшнего развития. Мечтают о новом мировоззрении, новой религии, что распутала бы ужасные узлы мировой истории, в которых повинны русские с их ложным мессианством. Мы подарим человечеству новую веру, изменим его космический вектор, от неба к центру земли. Покажем новое божество, которое будет явлено в нашем храме. В храме Черного солнца. Вам уже известны общие контуры этого храма, который будет не воздвигнут, а низвергнут к центру земли. Теперь же я хочу продемонстрировать магические технологии, с помощью которых прихожане храма узрят Бога Черного солнца.

Тат умолк, и в том месте, куда он приколол незримый подарок принца крови, вдруг засверкал черный лучистый бриллиант.

Керим Вагипов извлек из крохотной золотой шкатулки небольшую таблетку и сунул в рот. Слуга зачерпнул из бассейна зелено-голубую влагу, передал стакан тату. Тот запил таблетку, и, пока он пил, было видно, как рот его наполняется пеной. Пена была густая, белая, как сбитые сливки. Лезла из губ, сползала на грудь. Во рту его протекала бурная реакция, вещество таблетки вступило в контакт с зелено-голубым раствором.

Когда тат начал задыхаться от пены, он вскочил и двинулся вдоль стола. Подходил к гостю, целовал в рот долгим поцелуем, вталкивая в уста пену. Гость жадно глотал, двигая кадыком, страстно облизывался. Его сосед уже открывал рот, и тат выдавливал из себя комок пены. Казалось, заботливая терпеливая птица обходит своих птенцов, пичкает кормом. Гости сидели, сосредоточенные, погруженные в себя, усваивая пену. Вдруг режиссер Самуил Полончик стал страстно, нежно себя оглаживать, целовал себе руки, сдвигал и раздвигал колени. Сидящий рядом раввин Исаак Карулевич стал щекотать себя, тихо смеялся и взвизгивал, сдавливал себе мочки ушей. Политолог Матвей Игрунов стал багровым, начал расстегиваться, вновь застегнулся, издал долгий плотоядный стон. Все гости переживали болезненное возбуждение, испытывали сладостное томление, не находили выхода своему сладострастию, сотрясались в конвульсиях, издавали звуки неутоленной похоти.

Вдруг снова зазвучала струнная и ударная музыка, взыграли невидимые трубы и зазвенели цимбалы. Золотые птицы впорхнули в растворенные двери и вновь превратились в золотую роспись потолка. И вслед за птицами в зал вбежали женщины. Они были обнаженные, влетели гурьбой и стали водить хоровод вокруг бассейна с лазурной водой.

Среди них была совсем еще девочка, легкая, хрупкая, белокурая, с чудесными голубыми глазами и пунцовым смеющимся ртом. Она танцевала, почти не касаясь земли, и ее нагота делала ее похожей на бабочку или цветок.

Вслед за ней тяжело топотала грузная старуха. Седые сальные космы хлестали по жирным плечам. Коричневые тяжелые груди вяло плюхали у живота. Вислые ягодицы колыхались, как тесто в квашне. Грязно-серый лобок неопрятно кустился между голубоватых ляжек. Старуха неловко подпрыгивала, едва успевая за девочкой, мучительно улыбалась, обнажая искусственные фарфоровые зубы.

Черная красавица с широкими бедрами и длинными, как у жирафа, ногами притоптывала в африканском танце. Тугие косички были плотно уложены на смоляной голове, разделенные множеством смуглых проборов. Длинные козьи груди летали взад и вперед. Казалось, на ней была курчавая набедренная повязка – так высоко, почти до пупка, росли волосы ее лобка. В танце она кружилась, поднимала острые локти, щелкала длинными пальцами, водила яркими белками.

Появилась пышная кустодиевская женщина. Шары, овалы, пухлые колени, розовые груди, мягкий, похожий на кулич живот. Сдобные пальчики и золотая коса. Шаловливые губки и васильковые глаза. Женщина плыла, сияла, светила солнышком лобка, таинственно себе самой улыбалась.

Следом уродливо переваливалась чудовищно несимметричная женщина. Одна нога почти высохла, а другая раздулась с венозными фиолетовыми шишками и незаживающими язвами. Ее лицо было перекошено, нос провалился, из незакрытого рта виднелись кривые зубы.

Груди были в темных пятнах, словно их коснулось тление. В паху не было волос и виднелась воспаленная складка. Она сипло дышала, подпрыгивала, и казалось, вот-вот упадет.

Вереницу танцовщиц замыкало странное существо, которое выше пояса казалось женщиной, пухлой, с коровьим выменем, надоенными сосками. Ниже пояса это был мужчина со всеми признаками пола, с мускулистыми ногами бегуна, литыми ягодицами борца. Танцуя, существо прикрывало ладонями пах, что не мешало созерцать могучий, как у жеребца, орган, скучающий без дела.

Хоровод двигался вокруг бассейна, а потом танцовщицы метнулись к гостям, увлекая их из-за стола на ковры.

Прелестная белокурая девочка щекотала раввина Исаака Карулевича, проникая тонкой ручкой ему под мышку, теребила бородку, залезала шаловливыми пальчиками во все складки его экзотической одежды. Раввин хохотал, заливался, захлебывался смехом, выпучивал глаза, начинал страдальчески, сквозь хохот, икать, напрасно старался обнять хрупкую талию. Девочка вторила ему серебряным смехом, ловко ускользала из объятий, продолжая щекотать свою жертву, пока раввин ни охнул, лишившись чувств. Шалунья ловко пристроилась у него на груди, вонзила острые зубки в шею, под черной бородкой. Прокусив вену, замерла, как замирает на бычьем боку слепень, переливаясь тихими радугами. Шевелила розовыми губками, и по ее прелестному подбородку, крохотной детской груди бежала алая струйка.

Режиссер Самуил Полончик достался седой старухе, которая обнаружила неутолимую ярость и страсть. Ударом кулака она оглушила режиссера, опрокинула навзничь, а потом коричневыми сморщенными ягодицами уселась ему на лицо и стала ерзать, словно хотела сровнять со щеками его надменный нос. Режиссер вырывался, пытался сбросить с себя старуху, но та наваливала ему на лицо свои несвежие тяжелые груди, словно душила сразу двумя подушками. Наконец Полончик вырвался, исхитрился оседлать старую фурию, погнал вокруг бассейна, и она ползла, уродливо виляя задом. Тонко выла, когда режиссер дергал ее седые космы.

Африканская красавица досталась министру финансов Михаилу Лабузинскому. Она совлекла с него облачение, как снимают с банана длинную кожуру. Нагота министра оказалась не полной. Его покрывала густая шерсть, то ли овечья, то ли волчья. Было видно, что африканке нравится звериное обличье министра. Она запустила длинные пальцы в глубину волосяного покрова, выхватывала невидимых паразитов, докучавших министру, давила их острыми зубками. При этом не позволяла министру грубо, по-животному овладеть собой. Она лишь терлась о министра своими бархатными бедрами, фиолетовыми сосками, круглыми, как черные арбузы, ягодицами. Эти огненные касания доставляли министру мучительную сладость и неутолимое сладострастие. Он выл, скулил, пытался укусить свою мучительницу. Но та ускользала, появлялась с неожиданной стороны, терлась о министра, словно хотела добыть огонь. В конце концов это ей удалось, шерсть на Михаиле Лабузинском задымилась, и служителям пришлось окатить его водой.

Странно протекала близость между двуполым танцующим существом и директором телеканала Генрихом Корном. Гермафродит сорвал с директора бархатный берет, бесцеремонно стянул с него дамский лифчик, размотал висящую на бедрах ткань. И обнаружилось, что у директора женские груди и абсолютно мужской, не оставляющий никаких сомнений таз. Два гермафродита с изумлением смотрели один на другого. Затем, не сговариваясь, растворили объятия. Стали ласкать друг другу груди, с нежным щебетом приговаривая: «Как ты прекрасна, дорогая!», «Тебе нет равных, моя красавица». Но потом танцор грубо поворачивал директора к себе спиной, наклонял его, и были видны бурно работающие ягодицы скорохода, и директор Генрих Корн рыкающим басом умолял: «Ну, ты, мужик, полегче!»

Кустодиевская красавица овладела политологом Матвеем Игруновым. Она легла перед ним на спину, пышная, необъятная, розовая. Перенесла политолога себе на живот, и он утонул, исчез, растворился в белизне, как в джакузи. Красавица сжала колени, обняла себя пышными руками. Политолог оказался в глубине восхитительной, теплой, дышащей материи, и находился там, покуда хватало воздуху. Вынырнул из подмышки красавицы, как выныривают из морской пены, и поплыл по-собачьи на спасительный берег. Но прекрасная рука схватила его за шиворот и снова окунула в пучину. Политолог исчез среди розовых шаров, дышащих сфер, над ним сомкнулась стихия, и только лучистое золотое солнышко между розовых ног указывало место, где только что был политолог.

Принц крови Макс Лифенштром оказался во власти женщины-урода. Следуя эротической традиции, доставшейся по наследству от Габсбургов, он не касался своей избранницы, но вдыхал исходившие от нее ароматы. Нюхал ее, как кальян, закатывая блаженно глаза и втягивая губами воздух. Его утонченная, аристократическая натура различала малейшие оттенки запахов. Черных венозных шишек, покрывавших больную ногу. Незаживающих язв, испятнавших коростой ее лицо. Воспаленных складок безволосого паха. Тонкие ноздри принца трепетали, как у хищника, чувствующего близость добычи. А добыча терпеливо ждала, когда на нее набросятся, распространяя вокруг запах тления.

Керим Вагипов наблюдал соитие гостей и плясуний. Он испытывал наслаждение не меньшее, чем они, извивавшиеся перед ним на ковре. Он уже не казался лилипутом, выглядел выше, плотнее. Его мелкое язвительное лицо становилось властным, величественным, обретало благородство и силу.

Слуги внесли в зал приспособления и инструменты, взятые из застенков инквизиции – то ли напрокат, из музеев, то ли изготовленные по старинным образцам.

Здесь были жаровни с раскаленными углями. Клещи и шкворни, нагретые докрасна. Винты для дробления костей и удушения жертвы. Воронки, сквозь которые в горло лили свинец и кипящее масло. Колесо, на котором жертве разрывали мускулы и сухожилия. И все эти орудия истязания были немедленно пущены в дело.

Раввин Исаак Карулевич зажал девичьи пальчики в деревянных тисках. Медленно поворачивал винт. И сквозь крик истязаемой девочки было слышно, как похрустывают ломкие косточки.

Режиссер Самуил Полончик посадил старуху на острый осиновый кол. Женщина орала от боли, когда острие, проникая в нее, раздирало внутренности. А режиссер бегал вокруг и целовал ее кричащий рот.

Министр финансов Михаил Лабузинский приковал африканскую царевну к скамье и раскаленными щипцами рвал ей соски. Дочь вождя стоически терпела, стиснув зубы, молчала, а Михаил Лабузинский подносил к ее глазам клещи с дымящимся соском.

Директор телеканала Генрих Корн растянул на топчане гермафродита лицом вниз. Вставил ему в задний проход раскаленный шкворень, приговаривая: «Признайся же наконец, дева ты или отрок?»

Политолог Матвей Игрунов истязал кустодиевскую красавицу. Он обмотал ее голову грязной тряпкой, оставив дыру для дышащего рта. Из дыры доносились рыдания: «Умоляю, у меня же дети в Рязани». Политолог вставил в дыру жестяную воронку, влил расплавленный свинец, и белое тело красавицы покрылось кровавой росой.

Принц крови Макс Лифенштром занимался женщиной-уродом. Облаченный в белый халат врача, он пинцетом срывал коросту с ее сочащихся язв и лил на них уксус.

Когда женщина начинала кричать, он затыкал себе уши и втягивал чувственными ноздрями воздух, будто нюхал цветы.

Хруст костей, звериные вопли боли, запах горелой плоти возбуждали Керима Вагипова. Он на глазах менялся. Становился выше, был похож на атлета. Его лицо напоминало лик античного героя, поражало совершенством пропорций. Он поднялся во весь рост, плечистый и прекрасный.

– Да прольется на вас дождь любви моей! – крикнул он громогласно.

Сверху, из нарисованного неба, где мчались золотые нарисованные птицы, упало несколько золотых капель. Полетели вниз золотые струи, от которых дрогнула, стала расходиться кругами влага в бассейне. Дождь превратился в золотой ливень, наполнив пространство шумом, плеском, ослепительным сверканием. Струи падали на гостей, на измученных женщин, на орудия пыток, превращая все в драгоценное сияние. Палачи и жертвы выглядели как золотые статуи. Влага в бассейне воспламенилась, покрылась золотыми огненными языками.

Керим Вагипов, огромного роста, прекрасный исполин, шел по горящей воде, туда, где расцветала прекрасная золотая лилия. И в центре волшебного цветка переливалось Черное солнце, верховное божество, которому, как жрец, поклонялся Керим Вагипов.

Вавила выключил экран, и Сержу казалось, что на потухшем стекле все еще переливается, брызжет лучами черное светило.

– Что это было? – спросил Серж, обессиленный зрелищем.

– Ты должен был видеть эскиз картины, которую тебе придется рисовать, гений.

– Все это было на самом деле или ты подсыпал мне возбуждающее зелье?

– Ты угадал.

– Когда ты успел?

– Ты проглотил препарат вместе с кофе.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты поскорее взялся за дело.

– А если я откажусь?

– Твоя милая, нежная Нинон ждет тебя. Не правда ли, какой отвратительный садист этот Исаак Карулевич, который ломал пальчики невинной девочке?

– Отведи меня обратно в отсек.

Появился китаец Сен со своей неизменной плеткой и повел его по туннелю. Серж слышал за спиной его мягкие шаги и острый запах муравьиного спирта.

Глава одиннадцатая

После отбоя, когда утомленные люди послушно, словно стадо в стойлах, укладывались в свои черные койки, накрываясь одеялами, будто темными могильными плитами, два охранника привели Лукреция Кара и кинули его на кровать. Серж подумал, что так из пыточной камеры доставляют истерзанного заключенного, бросают на топчан. Когда охранники скрылись, Серж и белорус Андрей прокрались к Лукрецию Кару. Тот лежал на спине, лицом к тусклому светильнику в потолке, и его высокие надбровные дуги сдвигали кожу широкого лба множеством мучительных морщин, а открытые глаза сверкали в темноте темно-золотыми слезами.

– Лукреций Кар, что с вами? – Серж положил свою руку на его большую, костлявую кисть и почувствовал, как слабо в ней бьется жизнь.

– Что эти сволочи сделали с вами, Лукреций? – Белорус осторожно приподнял голову космиста и подложил под нее подушку.

– Они заставляют меня служить их дьявольскому делу. Хотят, чтобы я изготовил препарат, который сгущает материю и изгоняет из нее дух. Чтобы их бездуховная плоть погрузилась в содомский мрак, во тьму извращений и неутолимого садизма. Хотят, чтобы я изобрел топливо для их черного звездолета, летящего к Черному солнцу. Хотят направить человечество в антимиры запредельной тьмы. Хотят, чтобы я исказил вектор русского духа, устремленного в Космос, к абсолютному свету, в бессмертие.

– Как они мучали тебя, Лукреций? – Белорус поднес к воспаленным губам космиста пластмассовую чашку с водой.

– Внучка, моя любимая внучка. Они грозят похитить ее и отдать на истязание педофилам. Они показали мне фотографию: она играет в нашем дворе, и к ней подошел мужчина с мерзким, порочным лицом. Они говорят, что ее судьба зависит от моего решения.

Он лежал поверх одеяла, длинный, босоногий, с голым огромным черепом и солнечными, даже во тьме, глазами. Его крупные руки были сложены на груди, и он казался инопланетянином, упавшим из сверкающих миров на черную, лишенную света планету. Изнемогал без света, без лучистой энергии, без своих космических соплеменников, достигших совершенства.

– Но они ошибаются. Я не в их власти. Русский Космос не даст мне погибнуть. Голос Гагарина зовет меня. Мой препарат «Кандинский» унесет меня из мрачного подземелья. Он превращает материю в дух, в космический луч, для которого нет тюремных дверей и запоров. Вот топливо к русскому звездолету, который построит Россия и унесет людей к обетованной планете, на которой в своих снах побывал космический провидец Кандинский. А до него зодчие Барма и Постник, создавшие храм Василия Блаженного.

Лукреций Кар потянулся к карману робы. Извлек крохотный ларец. Отворил и высыпал на ладонь горсть разноцветных шариков. Серж вспомнил, что точно такой же шарик, состоящий из разноцветных крупинок, он проглотил на катке и вознесся к волшебным куполам собора.

– Я ухожу от вас, друзья, чтобы встретиться с вами на обетованной планете. Там ждет меня Гагарин, ждет Есенин, ждет Александр Матросов. До встречи в «Русском раю»!

Лукреций Кар бросил все шарики в рот. Запил водой, двигая большим кадыком, и откинулся на подушку. Лежал без движений, большой, костистый, с утомленным лицом, на котором еще темнели морщины боли.

Но вот постепенно морщины стали разглаживаться. На лице появлялось выражение успокоения и радости. Большие глаза в темноте наполнились солнечным светом. Он казался воздушней и легче, уже не лежал, а парил над смятым одеялом. Он терял телесность, словно плоть его становилась прозрачной. От него исходило легкое излучение. Серж видел, как из-под робы, из области сердца, вырвался пучок прозрачных лучей.

Лукреций Кар прянул к потолку, сделал круг, прощаясь с теми, кто еще оставался в каземате, и унесся сквозь толщу ввысь.

Теперь он мчался в беспредельном Космосе, как чистый пучок света, среди бесчисленных солнц, разноцветных дивных планет, голубых полумесяцев, золотых комет и созвездий. В темном Космосе расцветали сады, благоухали цветы, и навстречу Лукрецию Кару мчался Гагарин, неся в руках василек.

Лукреций Кар лежал на тюремной койке, маленький, легкий, как ребенок. Серж и белорус Андрей стояли над ним, отдавая прощальную почесть русскому герою. Появились охранники, чтобы забрать бездыханное тело.

Серж то ли спал, то ли грезил. Ему чудилась картина Кандинского, которую он видел в музее Антверпена. Черное, бархатное мироздание, среди которого мчатся золотистые спирали и эллипсы, ликующие, похожие на птиц цветы, крылатые деревья, покрытые лепестками дельфины, улыбающиеся кристаллы, дышащие и думающие капли. Он сам, подобно дельфину, нырял среди дивных планет и перламутровых солнц, надеясь отыскать Лукреция Кара, его солнечные глаза.

– Ты спишь? – услышал он голос Андрея. Его голова с белесой щетиной смотрела сквозь железные решетки двухъярусной кровати. – Пора отсюда сваливать, больше ждать невозможно.

– Как ты отсюда свалишь? У тебя же нет препарата «Кандинский».

– Товарищи ждут. Невозможно откладывать операцию.

– Какую операцию?

– Эти гады всех славян в распыл пустят. У них есть препарат, который действует на генетический код славянина и превращает его в животное. Славяне должны восстать и сбросить поганое иго.

– Как они могут восстать?

– Я тебе говорил. Уже создан «Полк Красной армии». Я офицер разведки. Установил связи с российскими командирами бригад и соединений. Мы войдем в Смоленск, а оттуда на Москву. К нам присоединится русская армия. Возьмем Кремль без боя. Восстановим союз России, Белоруссии, Украины. В Союз войдут республики Средней Азии, Армения, возможно, и Сербия. Президентом Союза станет батька Лукашенко. Он – чудо, явленное славянскому миру. Он – залог спасение славян. Он сберег Белоруссию – и спасет остальные народы. Он лидер, которого не знала Европа, захваченная бандитами и карликами. Он сбросит иго, нависшее над Россией. При нем в России вновь заколосятся поля, заработают заводы, оживут села, сгинет все черное колдовство, от которого женщины не рожают, мужчины теряют волю, – и великая страна идет на дно.

Андрей страстно шептал, и до Сержа долетало его горячее дыхание. Но замысел казался фантастическим. «Полк Красной армии» – словосочетание звучало бутафорски, от него веяло компьютерной игрой. Лукашенко не был для Сержа кумиром. Он казался ему странным и архаичным, и его, Сержа, искусство не пришлось бы в Беларуси ко двору.

– В чем твой план? – спросил Серж недоверчиво.

– Я все просчитал по минутам. Но мне одному не справиться. Нужен помощник. Соглашайся.

– Что ты задумал?

– Когда нас гонят колонной, кого собак обдирать, кого грязное белье полоскать, в стороне остается железная дверь с надписью: «Граница поста». Там два автоматчика. За этой дверью лифт наверх. Колонну с обеих сторон ведут другие два автоматчика, и один замыкает все стадо. Представляешь?

Серж представил унылую колонну, идущую по тоннелю не в ногу, вдоль металлической колеи и обрывков старого кабеля. С двух сторон ее теснят автоматчики, и вышагивает китаец Сен со своей неизменной плеткой, выискивая жертву для избиения. Колонну замыкает хмурый верзила с прыщавым лицом, в черном комбинезоне с металлической надписью: «Секьюрити». И страх, что китаец Сен выберет его, Сержа, и ременная плетка вопьется в его беззащитное тело.

– Теперь смотри, – продолжал Андрей. – Мы становимся в хвост колонны. И как только трогаемся, я бросаюсь на замыкающего, дроблю ему шейный позвонок и из его автомата укладываю тех двоих у двери. Передаю автомат тебе и мчусь к дверям, а ты меня прикрываешь. Таджики при звуках стрельбы побегут, как бараны, сомнут охрану, и у нас будет минута, чтобы открыть дверь и подняться на лифте. А там, наверху, с двумя автоматами прорвемся с боем. Согласен?

Серж смутно представлял описанный бой, не понимал своей роли. Зато отчетливо помнил несчастную голову Раджаба, торчащую среди ободранных собачьих тел, его огромные плачущие глаза и собачью лапу в красно-синих сухожилиях, свисающую из клетки.

– Нет, на меня не рассчитывай. Я с этим не справлюсь, – сказал Серж.

– Хочешь покрыться шерстью и превратиться в животное? У всех русских отрезали яйца! – прошипел с презрением белорус и скрылся под одеялом.

После подъема они не здоровались. Во время завтрака каждый поглощал свое месиво молча, не глядя один на другого. Серж, встав в колонну, видел удалявшуюся железную дверь, за которой находился спасительный лифт, двух автоматчиков, стертую надпись: «Граница поста».

По дороге к рабочим местам китаец Сен отхлестал своей плеткой белоруса, словно чувствовал исходящую от него угрозу, укрощал хлыстом его бунтующую волю. Сержу казалось, что есть его вина в этом жестоком избиении. Он оставил белоруса одного в окружении врагов.

В рабочем отсеке из жестяной трубы свалилась на стол скомканная груда белья. Наверху в отеле продолжались развратные оргии, и не было предела похотям и извращениям.

Он уныло зарядил порошком стиральную машину. Открыл стеклянный люк. Стал набивать бельем дырчатый ротор, заталкивая кулаком несвежую ткань. На одном полотнище разглядел брызги крови, которые складывались в какие-то буквы. Расстелил простыню на столе, и на мятой ткани прерывистыми буквами, брызгами запекшейся крови было написано:

«Серж, меня насилуют каждый день! Нинон!»

Он обморочно читал надпись, еще и еще. Где-то рядом, наверху, в развратном отеле, насиловали его невесту, кидали на кровать, наваливались тяжелыми волосатыми животами, хрипели от наслаждения, вбрасывали в ее лоно свирепое раскаленное семя. И он не в силах прийти ей на помощь. Он ее погубил, отдал палачам и насильникам, и ее чудесная серебристая кожа, смеющиеся глаза, милый розовый рот вызывают похоть у извращенцев и извергов.

Он кинулся к дверям и ударился лицом о железные прутья. Вернулся к столу, где лежал ужасный, написанный кровью транспарант. Жестяная труба, свисавшая с потолка, круглилась своим сияющим полированным нутром. В ней стоял ровный рокот и гул, как будто гудел трансформатор. Если он попытается, как Раджаб, втиснуться в трубу, в него ударят молнии, обовьют электрические разряды – и он, мертвый, обугленный, рухнет на стол.

Была возможность вызвать Вавилу и сказать ему, что он согласен работать, пусть только отпустят невесту. Но тут же он вспомнил чудовищную оргию, хруст переломанных детских пальчиков, хрип женщины, чье горло заливали жидким свинцом, – и понял, что не сможет творить в условиях ада, строить храм, опрокинутый в центр зла. Оставалось одно – побег, который предлагал белорус. Их побуждали к побегу две разные силы. Белоруса – его фантастическая мечта воскресить Советский Союз, служение славянскому герою и избраннику Лукашенко. Его же, Сергея, – только мучительная боль и вина, стремление спасти Нинон.

Вернувшись в спальный отсек, он сказал белорусу:

– Я согласен. Делаем, как ты сказал.

– Отлично! – хлопнул его по плечу белорус. – Я же говорил, что не у всех русских яйца отрезаны!

Серж не спал, глядя на близкий бетонный потолок с тусклым светильником, который вдруг начинал разгораться, одевался прозрачным заревом, становился алым, золотым, его окружали фиолетовые и розовые кольца. Он отделялся от бетонного неба, начинал парить, скользить, мчался в мироздании, как волшебный корабль.

Предстоящая схватка волновала Сержа. Он торопил ее, ждал с нетерпением, когда завоет сирена и все заспанное, угнетенное, безропотное скопище кинется утолять свою животную нужду, свой животный голод. Пугаясь хлыста, сберегая свои жалкие жизни, невольники отправятся выполнять рабскую работу, в которой еще больше утратят человеческое подобие, еще теснее собьются в покорное стадо.

Он же, Серж, не таков. Он преодолел свой страх, свою животную покорность, и его сокровенная суть, которая от ударов бича спряталась в самую сердцевину испуганной и попранной плоти, его личность вновь обрела свободу. Она восстала, она готова сражаться. И то, что должно случиться, будет не просто побег. Это будет восстание. Он добудет в бою оружие. С боем, с победным бесстрашием, сокрушая мучителей, обретет свободу.

Эта мысль казалась ему восхитительной. Никогда прежде он не чувствовал такую потребность в свободе. Он всегда был свободен, и его творчество, его прихоти, выбор знакомств, общение с друзьями и женщинами – это были бесплатные дары свободы, за которые не приходилось сражаться. Его нынешнее заточение и плен, попрание личности, унизительный всеобъемлющий страх подарили ему это удивительное преображение. Победу над страхом, новое обретение личности. Сладость восстания.

Он не думал о неудаче, о возможной смерти в бою. Еще и еще раз представлял бредущую по тоннелю колонну. Сонного верзилу в хвосте, висящий на его плече автомат, маленький, ладный, с золотистым ложем и коротким вороненым стволом, на конце которого прилепилась крохотная чашечка, похожая на темный цветок. Автомат задрожит, затрепещет, и огненные очереди станут рвать малиновую ткань на бедрах китайца, и тот начнет выгибаться на своих кривых волосатых ногах, роняя красную плеть.

Светильник превратился в золотой подсолнух, летал над ним, как волшебный корабль, на котором находился Лукреций Кар, сияли его солнечные глаза. Радовался его преображению, благословлял на восстание.

Чем больше он думал, тем восторженней были его мысли, тем восхитительней казалось его преображение. Он восставал не только против тех, кто его унизил, причинил страдание и горе лично ему. Он восставал против подземного царства, злого колдовства, чудовищного ига, которое нависло над его страной и народом. Против мерзкого злого карлика, желавшего превратить его Родину в подземелье Черного солнца, исповедника религии тьмы. Он, Серж, одинокий воин, восставал против царства зла, был спаситель, сказочный герой, русский богатырь.

Эти мысли помещали Сержа в таинственную, почти бессознательную, забытую глубину русских сказок, народных преданий, фамильных легенд о дедах и прадедах, среди которых были мученики-врачи, погибшие на эпидемиях тифа, поэты, поплатившиеся свободой за вольнолюбивые стихи, офицеры, получившие Георгиевские кресты на германской войне, солдаты, погибшие в кровавом дыму Сталинграда. Серж вдруг ощутил себя продолжателем их судьбы и доли, персонажем русской былины и сказки, героических поэм и эпических романов. И эта вмененная ему доля, совпадающая с героической долей предшественников, восхищала его.

Космический корабль носился над его двухъярусной койкой. Серж прикрывал глаза, и тогда лучезарное светило превращалось в радужный крест, пернатую звезду, и он чувствовал на себе неусыпное любящее око Лукреция Кара. Тот радовался его преображению, вдохновлял на восстание. На этом корабле вместе с русским космистом находились Сергей Есенин, Александр Матросов и Юрий Гагарин – все вдохновляли его.

Пленная царевна, его ненаглядная Нинон, стояла у врат заколдованного града, взятая в плен змеем. И он, Серж, русский герой, в сияющих латах, на белом коне, вонзал в змеиную пасть золотое копье.

Завыла сирена, словно по туннелю скачками помчалась железная гиена с налитыми кровью глазами. Серж вскочил навстречу дикому звуку, испытывая не ужас, а яростное нетерпение, зная, что зверь будет сражен, неистовое железное сердце зверя будет пробито.

– Становись в хвост колонны, – приказал Андрей, когда их построили в полутемном туннеле, и таджики, тихо переговариваясь, вытягивались в понурую, покорную шеренгу.

Серж пятился, приближаясь к хвосту, глядя, как проходят вдоль колонны автоматчики, пинками ровняя ряды. Как пристраивается в хвост апатичный верзила с одутловатым лицом и металлической надписью: «Секьюрити». Не мог отвести глаз от портативного автомата с медово-желтым прикладом и ложем и черной чашечкой на конце ствола. Искал китайца, его малиновую набедренную повязку, в которую должны вонзиться очереди, и, к своей досаде, не находил.

Он видел удаленную железную дверь, перед которой в пятне света стояли два автоматчика, небрежно переговаривались. Смутно виднелась надпись сталинских времен: «Граница поста». Рядом с дверью темнела полукруглая ниша – быть может, ответвление в соседнюю штольню. Серж жадными зрачками вычерчивал линии бросков, направление ударов, вписывая в моментальный чертеж предстоящего боя своего напарника, себя самого, тусклого верзилу и двух, стоящих в отдалении охранников, которые, в случае промедления, удалятся на недоступное расстояние, исчезнут за поворотом.

Послышался окрик: «Шагай!» Колонна колыхнулась, пошла. Серж сделал шаг вперед. Белорус топтался на месте. Верзила надвинулся на него, готовясь пнуть:

– Заснул, сука?

Серж видел, как крутанулся на пятке белорус, подобно вихрю. Ударил коленом в пах охраннику, а когда тот стал сгибаться от боли, ребром ладони сверху рубанул по длинной костлявой шее. Серж видел, как стали вываливаться из орбит глаза охранника и на его лице появилось несчастное, детское выражение, проступившее перед смертью сквозь мясистую огрубелую плоть. Белорус выдрал из его ослабевших рук автомат и, не целясь, от живота, чуть присев, дал длинную очередь в сторону двери, промахиваясь, попадая, снова промахиваясь, наполняя туннель желтым блестящим пунктиром, который погружался в охранников, высекал искры на железной двери.

– Держи! – Белорус втиснул автомат в руки Сержа и кинулся к дверям, где в нелепых позах, уронив на грудь головы, сидели убитые охранники.

Серж видел, как расстроилась колонна, люди давили друг друга, бежали прочь от стрельбы, захватывая с собой конвойных. Он пятился, готовый ударить очередью, если сквозь толпу прорвутся охранники в черных комбинезонах. Ликующее чувство победы охватило его. Он был уже у двери, где белорус, держа автомат, давил на какие-то кнопки и чертыхался. И вдруг пахнуло остро и едко муравьиным спиртом, словно он наступил в муравейник. Смертельная угроза, еще невидимая, успела себя обнаружить, превращаясь в китайца, который упруго и мощно шагнул из ниши, ударяя наотмашь плеткой по автомату в руках белоруса. Ремни обмотали ствол, вырывали автомат. Одновременно с ударом хлыста китаец подпрыгнул, поворачиваясь в воздухе, и ударом ноги выбил автомат из рук Сержа. Два удара были произведены одновременно, в невероятном прыжке, и Серж не успел ужаснуться, не успел осознать чудовищное поражение, когда из ниши вывалились охранники. Сшибли с ног белоруса, прижали Сержа к стене и стали бить прикладами и стволами по голове, лицу, ребрам, до хруста, до остановки сердца. Все стало гаснуть, космический корабль пролетел над его головой, полыхнув золотистым заревом, и померк.

Глава двенадцатая

Серж очнулся в полном мраке, на каменном полу, и почувствовал ровную сильную боль во всем теле. Болели грудь, спина и живот. Болели руки и ноги, лицо и затылок. Казалось, его били так, чтобы удары пришлись равномерно по всему телу. Осторожно, кончиками разбитых пальцев, стал ощупывать себя, исследуя результаты избиения. Глаза были целы, и в них появилось ночное зрение, позволявшее угадывать тесный объем камеры, в которой он находился. Были целы кости рук и ног, сгибавшихся в локтях и коленях. Череп не был проломлен, хотя волосы слиплись от вязкой крови. Позвоночник был цел, что позволяло нагибаться, наклонять шею. Но все ткани ныли, горели, набухли, и он мягко нажимал на них, как на клавиши, извлекая каждым прикосновением особые звуки боли, которые складывались в непрерывную какофонию страдания.

Он обнаружил, что прикован цепью, и, перебирая звенья цепи, нащупал кольцо в стене и шершавый сырой бетон. Вслед за этими первыми впечатлениями, говорившими, что он жив, страшным прозрением обрушилось на него беспощадное знание – он потерпел поражение. Оно не было связано с его отдельной жизнью, не являлось стечением роковых обстоятельств, не предполагало реванша. Его поражение было космическим, необратимым и окончательным. Как сказочный витязь, он бросил вызов мировому злу, ополчился на космическую тьму, надеясь повторить сюжет русских сказок, когда на помощь богатырю приходят все светлые силы земли и неба: жар-птица и наливное яблоко, придорожный камень и светлый месяц, – и богатырь одолевает тьму. Здесь же тьма одолела его, жестоко посмеялась над ним, опрокинула навзничь всей неодолимой силой. И та икона, с заколдованным градом и пленной царевной, с витязем, побивающим змея, превратилась в эту промозглую тьму, железную цепь, страшную боль во всем теле. В ожидание неминуемой смерти. Мир был устроен так, что в нем господствовала тьма, и всякий, посягнувший на тьму, предавался смерти.

Смерть была неизбежной, близкой. Была сопряжена с физическим страданием, жестоким убиением. Ощущение скорой неустранимой смерти ужасало его, останавливало дыхание, сжимало сердце. Каждая клеточка, желавшая жить и дышать, ожидала смерти. И разум, так остро, жадно откликавшийся на все проявления жизни, нацеленный в творчество, убежденный в своей неповторимости и бессмертии, разум понимал, что сейчас умрет. И это понимание было формой безумия, повергало в панику. И он сидел, оцепенев, и мрак был вокруг него и внутри. «Я умру, я сейчас умру».

Он старался преодолеть безумие, это слепое пятно в душе, из которого проступила его близкая смерть. Стремился заслонить пятно воспоминаниями и образами прекрасной и драгоценной жизни. Пятно на мгновение заслонялось, а потом проглатывало видение, которое исчезало, как в черной дыре. И это было исчезновением жизни, подтверждало неодолимость смерти.

Тот вишневый сад на подмосковной даче, и он, совсем еще мальчик, качается в гамаке вместе с соседской девочкой. Не помнит ее лица, но помнит нежное, теплое прикосновение ее голой ноги. Нависшая над ними гроздь спелых вишен, глянцевитые, почти черные ягоды, с отливом солнца. Он боится шевельнуться, боится спугнуть эту внезапную нежность, эту солнечную искру в глубине черной ягоды.

Он лежит на тахте под лампой и читает «Войну и мир», про бездонное небо Аустерлица, в которое смотрит умирающий князь Андрей. И эта божественная бездонная лазурь, куда устремилась покидающая тело душа, так волнует, так сладко влечет, и он знает, что когда-нибудь, в будущей жизни, он, подобно князю Андрею, увидит над собой эту упоительную в смерти лазурь.

В Галерее Уффици он стоит перед картиной Джотто, глядя на тонкое темнобровое лицо ангела, на его алые крылья, на античную арку, в которой туманится синь озер, скользит по воде челнок, летит в небесах стая птиц. И такое таинственное и чудное оцепенение, прозрачность остановленного мгновения, которое он может перенести в свою жизнь, дать в ней место ангелу, лодке, крохотному, выросшему на развалинах арки деревцу.

Они лежат с Нинон в спальне, она разбирает букет садовых васильков и ромашек, плетет венок и надевает ему на голову. Он слышит запах цветов, чувствует касание ее быстрых пальцев, и она тихо смеется: «Ты мой Лель, пастушок».

Видения возникали, заслоняли черное пятно в душе, а потом погружались в бездну, и он понимал, что смерть его близка, неминуема – и он не спасется видениями дивного любимого мира, из которого его безжалостно вырвут. Паника его возвращалась, и он чувствовал, что готов разрыдаться.

Он запрещал себе думать о покойных маме и бабушке, боясь, что их милые, любимые лица, их голоса, их платья и чашки, которые они расставляли для вечернего чаепития, – что все это поглотит чернильное пятно, и они умрут вторично. Но они явились помимо его воли, и он видел мамино прекрасное, с гордыми чертами лицо и седую бабушкину голову, на которую падал зайчик света. И мысль о них казалась спасительной. Его собственная смерть дарует встречу с ними. Смерть, его ожидавшая, разрушала преграду между ними и им. Свидание с ними, о котором мечтал, которое случалось во сне, оно станет возможным, когда он умрет. Его мысль о них, любимых, была коридором, который уводил его из мрачной темницы прямо к ним. Была световодом, по которому он после смерти помчится к ним со скоростью света. И эти переживания казались спасительными. Но потом и они превратились в панику, в ужас, в беспомощность.

Он думал об отце, чей образ смутно туманился в его детской памяти. И эти мысли были похожи на упреки и сетования. Отец ушел на загадочную азиатскую войну – и уже не вернется, чтобы защитить своего сына, не вызволит его из беды. Потратил свою жизнь на какие-то невнятные цели. Пожертвовал жизнью сына ради этих загадочных целей.

Он постарался овладеть собой. Космическое поражение, которое он потерпел, сражаясь с тьмой, не должно было отнять победу над страхом, которую он одержал, замышляя восстание. Его сокровенная суть, нырнувшая от побоев в самую глубину избитого тела, вышла на свободу и не желала ее терять. Если ему суждено умереть, он умрет не рабом, а свободным. Умрет достойно – и этой достойной смертью посрамит тьму.

«Достойно. Умереть достойно», – говорил он себе, перебирая звенья стальной цепи, добираясь до кольца в бетонной стене.

И эта цепь с железными звеньями была четками, которые кто-то вложил ему в руки, чтобы он помолился. Хватая пальцами очередное звено, он молился всему, что любил. Голубой фарфоровой чашке с золотым меандром, оставшейся от бабушкиного свадебного сервиза. Гранатовому колье, которое мама надевала по праздникам, и тогда ее белая шея казалась обрызганной темно-алыми тяжелыми каплями. Сиреневой в зимних сумерках колокольне, которая смотрела в окно его детской спальни. Одинокому фонарю в переулке, под которым летела метель, – и в белом пятне света пробегал торопливый прохожий. Красной осине в синем студеном небе, с которой ему на лицо упал круглый, с волнистыми краями лист, – и он его целовал, вдыхая горькие запахи осени. Стихотворению Блока о девушке, что пела в церковном хоре. Восхитительным фрескам Диего Риверы на фасадах колледжа в Мехико. Истребителю, похожему на крылатую иглу, что стоял на площадке в авиасалоне, – и он трогал отточенные кромки машины, в которых звенела музыка сверхзвуковых скоростей. Маленькой прелестной руке Нинон, от которой пахло цветами, – и она тихо водила пальцем по его груди, создавая какой-то затейливый рисунок, и он, закрыв глаза, угадал, что она рисует бабочку.

Так, перебирая свои железные четки, он достиг кольца в стене, предполагавшего самую главную молитву. И он стал молиться Богу.

Он не помнил ни единой молитвы, не бывал в церкви и не знал, о чем просить Бога. Все, что случилось с ним, все его злоключения, его плен, порыв к свободе, и его поражение, и следующая за этим поражением неизбежная смерть – все это было известно Богу, входило в его планы, было проявлением Божественной воли. И глупо было умолять Бога отказаться от своего замысла, перечить его воле. Единственно, о чем он решился просить Бога в свой предсмертный час, это о том, чтобы Бог обнаружил свое Божественное присутствие, оказался рядом.

Серж почувствовал, что темница вдруг наполнилась. Ее наполнил не звук, не цвет, не живое существо и не прозрачная материя. Тому, что наполнило темницу, не было названия. Но оно явилось и безмолвно присутствовало рядом. И он понял, что это Бог.

Бог не проявлял себя никак – ни гневом, ни радостью, ни милосердием. Он не вселял надежду, не наставлял, как прожить Сержу его последние часы. Он просто был. И они молча соседствовали, не общались, и Серж боялся шевельнуться, чтобы не коснуться Бога, не нарушить их безмолвное соседство. А потом Бог исчез. Темница снова была пустой, и в руке Сержа оставалось холодное стальное кольцо.

Он заснул, и ему снилось, что он превратился в световую волну и летит в сияющих вспышках туда, где поджидают его мама и бабушка. Они встречаются, он обнимает хрупкое тело бабушки, чувствует горячие объятия мамы, говорит им: «Как я вас люблю!»

Счастье сна прервалось воем сирены, будто картина «Герника» обрела свое музыкальное воплощение. Железная дверь лязгнула, и яркий слепящий фонарь осветил его, лежащего на полу, обнимающего железную цепь.

– Вставай, беглец, мясорубка ждет, – хохотнул охранник, пинком поднимая его. – А фарш, как известно, не бегает.

Не все было понятно Сержу в словах охранника, кроме того что настал его час. Тело болело, и он, напрягая мускулы, чувствовал пробегающую волну боли. Охранник завел ему руки за спину и скрутил запястья веревкой. Снял цепь. Фонарь высвечивал на полу яркое подвижное пятно, и Серж шел, наступая в это серебристое пятно, как в воду.

Его провели по тоннелю, вдоль стальной колеи, туда, где на рельсах стояла тележка с высоким металлическим ящиком. Боковая створка ящика была открыта, и охранник затолкал его в контейнер и захлопнул дверцу. Появились таджики, неся тяжелую бадью. Таджиков было четверо. Не глядя на Сержа, они подхватили бадью, подняли и накренили над краем контейнера. Внутрь, хлюпая и бурля, полилась холодная жижа, состоящая из пищевых отходов, которыми кормили невольников на завтрак. Серж почувствовал, как холодно стало его ногам и животу, как пахнуло тошнотворной слизью.

Таджики подтащили еще одну бадью и заполнили ящик до верха. Из липкого месива, состоящего из несвежих объедков, возвышались плечи и голова Сержа, и он видел совсем близко от глаз огрызки хлеба, мятые помидоры, рыбьи кости, корки арбуза, зеленоватую и красноватую гущу, в которой плавали колечки жира. Тело было стиснуто липкой холодной массой, которая пропитала одежду.

– Теперь ты сам, как помидор! – засмеялся охранник. – А ну, веселей, азиаты! – приказал он таджикам.

Те навалились на тележку и покатили ее по рельсам, и Серж видел, как у самого подбородка колышется вонючая жижа.

Его привезли туда, где обычно выстраивалась колонна невольников перед тем, как их погонят на работу.

Он увидел площадку, на которой вдоль стен были выстроены пленники, их одинаково серые одежды, заросшие бородой и щетиной лица, унылые глаза. Их охраняли автоматчики. Вдоль рядов прохаживался китаец Сен, невозмутимый, с луновидным желтоватым лицом, на котором чуть подрагивали кошачьи усы. На рельсах, освещенная прожектором, стояла другая тележка, полная какой-то рухляди, из которой торчала голова белоруса Андрея. Она была страшно изуродована. Губы порваны. Один глаз накрывала сине-лиловая набухшая мякоть. Другой, с кровавым белком, дико блестел. Светлые волосы слиплись в красный колтун. Белорус не мог шевельнуться, потому что ящик был туго набит пиджаками, кофтами, юбками, снятыми с покойников в крематории. Тележки сблизились, стукнулись одна о другую.

– Здравствуй, Серж. Вижу, и тебя не пощадили приклады карателей. Но ты не унывай. Придет «Полк Красной армии» и отомстит за нас. Батька Лукашенко нас не забудет. – Андрей произнес эти ободряющие слова распухшими губами, и его одинокий, кровавый глаз блеснул безумным весельем.

– Ты – настоящий герой, Андрей. Я бы вступил в «Полк Красной армии». – Серж радовался, что в эти последние минуты он оказался не один. Две их не сдавшиеся, не потерявшие достоинства жизни будут исчезать одновременно, вдохновляя друг друга.

Он услышал в темной глубине туннеля легкий цокот. На площадку из темноты вынеслась веселая лошадка величиной с пони, белесая, в яблоках, в красивой сбруе, с подвязанным пышным хвостом. На лошадке восседала наездница. Она сидела в седле боком, свесив обе ноги в одну сторону, была в широком розовом платье, отороченном кружевами. На голове ее была изящная соломенная шляпка. Рука в перчатке сжимала маленький хлыстик. Она была похожа на тургеневских барышень, совершавших верховую прогулку по аллеям парка. И Серж не сразу узнал в барышне тата Керима Вагипова – так грациозно он восседал в узорном седле, так мечтательно было его лицо, так весело цокала копытами ухоженная лошадка.

Он подъехал к тележке, из которой торчала голова белоруса, и мелодично, нараспев, с волнующими интонациями поэта, стал читать:

Когда из рыбьих глаз текут ночные слезы

И грустной желтизной наполнился стакан,

Куда упала нить оборванных желаний?

Ее достанешь ты лазурною рукой.

Пускай исходит звон из глиняных копилок

В кофейной темноте ночных библиотек.

И тает синий дым придуманных империй,

И пахнет табаком туман твоих волос.

На утренней заре прошла седая цапля.

Как много тишины в названьях городов.

Я книгу заложил цветком в прожилках нежных,

И стая сонных рыб ко мне плывет в дожде.

Он читал, тихо раскачиваясь в седле, и абсурд стихотворения действовал на Сержа как анестезия, утоляющая боль близкой смерти. Смерть казалась малой частью огромного абсурдного мира, который был сном, где нет пробуждения. Это была колыбельная перед смертью.

Тат тронул лошадку, приблизился к Сержу, приложил руку к груди, словно хотел сдержать сердцебиение. Нараспев, прикрывая глаза, стал читать:

Цветы упавших пуль, проросшие на клумбах.

Вечерний синий грач, присевший на плечо.

Мне притчу рассказал в походном лазарете

Печальный капитан, умерший на заре.

Она бела лицом, как ледники Кавказа.

Мы бились целый день, была река красна.

Но, впрочем, как найти ту дивную осину,

Чей круглый желтый лист мне ляжет на глаза.

Горел в ночи пожар, как мак в саду волшебном.

Я надпись прочитал на маковом зерне.

Она писала мне, что пуля в пистолете

Не более чем снег на темном рукаве.

Серж понимал, что его усыпляют. Вливают в него убаюкивающее зелье, чтобы мозг его был затуманен и он не смог осознать самую важную в жизни, последнюю перед смертью минуту. Видимо, белорус чувствовал то же самое, потому что он попытался шевельнуть плечами и плюнул в тата, но плевок не достиг цели.

– Я не сержусь на вас, сыны мои, – произнес тат, гарцуя на веселой лошадке. – Я провожаю вас как героев, отдаю вам последние почести. Один из вас через несколько минут сгорит в огне, и добытое из него тепло пойдет на подогрев моей волшебной теплицы. Другой будет превращен в мельчайшие органические частицы, которые пойдут на удобрение тепличных грядок, где я выращиваю Цветы Зла. И пусть ваши головы украсят венки из этих траурных прекрасных цветов.

При этих словах охранники поднесли к тележкам венки из огромных ромашек с черными лепестками и золотой сердцевиной. Увенчали ими головы Сержа и белоруса Андрея. Серж видел, как гневно из-под венка мерцает кровавый глаз Андрея.

– Что задумал, делай скорее, палач!

Из тоннеля с тихим рокотом возник мотовоз. Приблизился к тележкам. Сцепка из обеих тележек и открытой платформы с охранниками была прикреплена к мотовозу, и поезд тронулся. Тат некоторое время провожал их верхом, махал на прощание рукой, а потом отстал.

Вагонетки катились по тоннелю, то попадая в тусклый свет фонаря, то вновь погружаясь в тень. И каждый раз, когда на голову Сержа падал тусклый ком света, ему казалось, что падает камень. Борясь с этими оглушающими ударами, он повторял: «Достойно. Достойно». И эти многократные повторения звучали как заклинания.

Серж видел, как голова белоруса в венке начинает клониться и падать, – и тот неимоверным усилием поднимал голову и что-то начинал бормотать и петь.

Так ехали они довольно долго, пока ни достигли металлических, заслонявших тоннель ворот. Охрана растворила ворота, и поезд проследовал на освещенную площадку, где рельсы вели в просторный грузовой лифт.

Их вознесение на поверхность было шумным и быстрым.

Они оказались в огромном цеху, где двигались транспортеры, перемещались контейнеры с мусором и гудела огнем огромная, в асбестовой шубе печь. В печи растворялся зев, раздвигались металлические черные губы, и возникал алый, с синим отливом язык, который бушевал, плескался, лизал раскаленный свод. Печь жадно чавкала, гудела, как огромное голодное животное, словно требовала пищи. Очередной контейнер с мусором подкатывал к растворенной печи. Падали бортовины контейнера. Тупой чугунный штырь с набалдашником двигал брусок мусора в печь, где на него набрасывался огонь. Ворошил, разваливал и растаскивал мусор. Брусок, охваченный пламенем, распадался, из него вылетали клубы дыма, ядовито-зеленые и грязно-желтые брызги. Он уменьшался, спекался, и печь, чавкая, глотала остатки черного пепла.

– Ну вот, солдат, пора прощаться! – Белорус поднял голову, увенчанную черными ромашками. Его лицо было алым в свете бушующего огня. – Умираем за Родину, а это дано не каждому. Да здравствует Советский Союз!

Борта контейнера, где стоял белорус, опали, и черный штырь с набалдашником, тупой и тяжелый, как танк, надавил на него и двинул в печь.

– Батька! Александр Григорьевич, слышишь меня? – Его двигало в пылающую пасть, он уже был в огне, уже горело окружавшее его тряпье, горел венок, горела голова. Мозг кипел, и пышные факелы били из ушей и рта. Серж видел, как в кромешном пламени, подброшенный взрывом, взлетел белорус и рухнул, погружаясь в красные ворохи пепла.

«Достойно!» – повторял Серж, чувствуя жуткое дыхание печи, ее жадное чавканье и хрип.

Но его повезли прочь от печи, в другой конец цеха, где слышался металлический скрежет и хруст. Двигался непрерывный конвейер, на котором шевелился иссеченный на мелкие обрезки мусор. Стояли железные короба, куда ссыпались и сваливались органические отходы. Над этими коробами нависли отточенные стальные фрезы. Когда короб переполнялся, фреза опускалась, начинала вращаться, секла, рубила, крошила. Казалось, острая, как бритва, спираль крутится в глубине короба, переворачивая и измельчая гнилые фрукты и овощи, остатки испорченной пищи и тела мертвых животных, кости и перья. Короб с измельченной массой опрокидывался над конвейером. Желоб конвейера, полный отходов, уходил в темный прогал стены.

– Ну что, солдат, в атаку! – засмеялся охранник, толкая вперед контейнер.

И, видя близкие лезвия фрезы, слыша хруст рассекаемой материи, испытывая предсмертный ужас, Серж вдруг с невероятной ясностью понял, что не умрет, что будет спасен. Ибо та невидимая загадочная сущность, посетившая его в ночном каземате, вдруг снова возникла, прильнула к нему, окружила своим жарким чудным теплом.

«Спаси! Спаси!» – умолял он, веруя в свое спасение и уже спасенный.

Контейнер взлетел и перевернулся над коробом. Серж стал падать вниз головой, захлебываясь в зловонной жиже. Сверху продолжали валиться мокрые комья. Он выбирался из-под них, жался к стальной стене короба. А сверху опускалась полная блеска спираль, вонзалась, свистела, чмокала, рассекая липкую гущу, выворачивая ее наизнанку, затягивая Сержа в свое смертоносное вращение. «Спаси!» – повторял он, вжимаясь в стальную стенку, чувствуя, как лезвие проходит у его лица, плеча, срезая на плече тонкий слой кожи. И он – не мыслью, не молитвой, а всей внеразумной верой, веруя не разумом, не сердцем, а каждой клеточкой желающего уцелеть тела, но и сердцем, и разумом, и волей, которую отдавал во власть безымянной всемогущей сущности, – бессловесно просил: «Спаси!» Казалось, его тело уменьшается, занимает все меньший объем, все плотнее прижимается к стенке короба, и секущие лезвия не задевают его, а дух, освобожденный от тела, как воздух, пропускает сквозь себя отточенные лопасти. И он повторял бессловесное: «Спаси!»

Внезапно рокот умолк. Спиралевидная гильотина остановилась, и он видел у глаз стертое до блеска лезвие. Потом оно с чавканьем ушло вверх. Короб накренился, навис над конвейером и вывалил в желоб все измельченное содержимое. Серж упал и вытянулся в желобе, как в окопе. На него навалилась измельченная масса, и конвейер повлек его в стенной пролом. Он поднял голову и осмотрелся. Конвейер двигался сквозь полутемный промежуток туда, где снова ярко горел свет.

Серж со связанными руками стал извиваться, как змея. Перевалился через край и упал на бетонный пол. Узлы веревки, пропитанные жижей, размягчились, и он освободил руки. В полутьме виднелся яркий пролом в стене, наполненный солнцем. Серж нырнул в него, ослеп от солнечной белизны, задохнулся от сладкого морозного воздуха. Кинулся под какие-то вагоны. Перебежал какие-то стальные пути. Увидел у котлована рыжий бульдозер. Мотор работал, но хозяина не было. Дверца была приоткрыта, и на сиденье лежала поношенная телогрейка. Серж схватил ее, набросил на свои мокрые, начинавшие коченеть плечи. На мгновение заглянул в зеркало, притороченное к кабине. На него глянуло изможденное, измызганное, в ссадинах и кровоподтеках лицо. Волосы на голове, неопрятная борода и усы – все было белым. Он стал седым. Соскочил с бульдозера и, согнувшись, петляя, как заяц, побежал вдоль заводских корпусов, туда, где шумел зимний, солнечный город.

Часть вторая

Глава тринадцатая

Он бежал по тротуарам, чувствуя, как замерзает пропитанная жижей одежда. Начинает хрустеть, как ломкий хитин, в котором дышит, торопится, спасается от погони измученное тело, но душа ликует, празднуя чудесное избавление. Он забегал в магазины, чтобы согреться, но, чувствуя на себе косые взгляды, быстро покидал теплое помещение. Подсаживался в попутные троллейбусы и автобусы, но после сердитых окриков, требующих, чтобы он купил билет, ему приходилось выскакивать на мороз.

Он стремился туда, где был расположен «Райский рынок». Место, где впервые явился ему китаец Сен. Где открылся в земле провал, похожий на рудный карьер, и он тогда еще подумал, что карьер своими уходящими вглубь спиралями напоминает упавшую Вавилонскую башню. Там же находилось загадочное, пульсирующее чрево, уводившее в зловонную бездну, в те сталинские атомные катакомбы, которые владелец «Райского рынка» Керим Вагипов превратил в подземную тюрьму.

Жестяная труба, из которой падали в подземелье ворохи измызганного постельного белья и упала простыня с кровавым письмом от Нинон, – эта труба должна была опускаться из развратного притона, из отеля, где протекают оргии, а значит, находится Нинон. И первое, что он должен совершить после своего чудесного избавления, – это спасти свою ненаглядную, свою истязаемую невесту.

Он понимал, что страшно рискует. Что рынок переполнен охранниками и лазутчиками владельца. Что его могут схватить и вернуть в ужасное подземелье, где его ждет повторная казнь. Но он пробирался к рынку и скоро оказался в толпе, перед стрельчатой аркой, на которой веселый торговец в чалме предлагал покупателем женский бюстгальтер. У ворот прохаживались два охранника в черных комбинезонах с металлической надписью: «Секьюрити», но вместо автоматов у них были резиновые дубинки. Чтобы не замерзнуть, они притоптывали тяжелыми бутсами, их лица, окутанные паром, были свекольного цвета. Серж вжал голову, ссутулился в своей телогрейке, шмыгнул в толпе мимо охранников, очутившись среди лотков, прилавков, крытых павильонов, где все кипело, шумело, извлекало деньги, хватало покупки.

Он продвигался мимо развешенных пиджаков, кожаных сумочек и чемоданов, прозрачных женских сорочек и мужских дубленок. Повсюду были выскобленные до синевы лица азербайджанских торговцев, хмельные русские бабы, скуластые, в собачьих шапках китайцы. Дымились печурки, сладко пахло хвойным дымом, жареным мясом, летела из разных углов пронзительная азиатская музыка.

– Скажи, – остановил он пробегавшего мимо молодого азербайджанца, несущего завернутый в лаваш ворох зелени. – Тут есть какая-нибудь гостиница? Какой-нибудь отель, ну где люди живут, ночуют?

Парень, плохо понимая, замотал головой и побежал дальше. Зато немолодая, с малиновым от мороза лицом баба в платке озорно засмеялась:

– Тебе переспать, что ли, негде? Бутылку поставишь – переспим.

Серж понимал, что в своей телогрейке, в грязных штанах, с избитым лицом он отталкивал людей. В кармане его находилась изумрудная заветная сережка в золотой оправе, доставшаяся от неизвестной блудницы. Он решил продать ее и на вырученные деньги купить одежду.

Толстенький азербайджанец с плутоватыми маслинками глаз пробовал оправу серьги на зуб, пристально рассматривал пробу, глядел сквозь изумруд на свет.

– Украл? – весело спросил он Сержа.

– Нашел, – ответил Серж.

– Покажи место, где такие вещи валяются. Пойду собирать. Сколько хочешь?

– Тридцать тысяч рублей.

– Даю пять.

– Двадцать.

– Даю шесть.

– Десять.

– Даю семь.

– Забирай.

Азербайджанец кинул сережку в ящичек за прилавком. Отсчитал деньги. Передал Сержу:

– Еще найдешь что хорошее, приноси. Спроси Гейдара, тебя ко мне приведут.

Серж купил паралоновую теплую куртку, дешевый джемпер, простые брюки и вязаную темную шапочку.

Продавец-азербайджанец предлагал ему синий красивый пиджак и брюки цвета маренго. На пиджаке Серж увидел едва заметный шов, тщательно заглаженный.

– Почему здесь шов?

– Мода. Вера Сача, – живо ответил торговец.

Серж поторопился уйти, и лицо белоруса Андрея в венке из черных ромашек, охваченное пламенем, промелькнуло над ним.

Он нашел на рынке туалет. Старательно мыл лицо и руки, смотрел на свои седые волосы. Бросил в угол сальную телогрейку, испачканные брюки. Облачился в свежую одежду. Вышел на воздух. Долго кружил по рынку, надеясь обнаружить гостиницу, злачный притон или подобие темницы, где могла содержаться Нинон. Ничего, кроме складов, помоек, утлых хибар, где отдыхали грузчики и торговцы, не нашел. Не было пестрого, сумрачно-цветастого Гранд-базара, который пригрезился ему среди московских палаток. Не было мрачного спиралеобразного конуса, ниспадающего к центру земли. Не было китайца в малиновой повязке. Все это померещилось ему. Было миражом, рожденным его экзальтированным воображением. Но тело его болело от бесчисленных побоев. Голова белоруса Андрея горела в печи, окруженная черными цветами. Солнечные глаза Лукреция Кара меркли в душной тьме подземелья. И отвратительный карлик, облаченный в женское платье, гарцевал на лошадке, отправляя Сержа на казнь.

Смущенный, испытывая боль в голове, трогая виски, он покинул рынок.

Отправился к себе домой. У него не было ключей от машины и от квартиры, не было документов. Он собирался с помощью слесаря вскрыть дверь, отправиться в милицию и описать все, что с ним приключилось. Получить временные права на вождение и документ, заменяющий паспорт. У него оставались деньги на метро, и он, уже не стесняясь своей одежды, мечтал поскорее добраться до дома, лечь в теплую душистую пену джакузи, забыться под тихую музыку, чувствуя прикосновения ласковых дельфинов, и дать измученной душе хоть единый час отдохновения.

Он подошел к своему добротному дому на Страстном бульваре и увидел, что на стоянке нет его темно-зеленого «шевроле». Это неприятно его поразило. Он приблизился к парадному, набрал кнопками домофона код и вошел в подъезд. Лифт со знакомыми запахами сладких лаков вознес его на этаж. Дверь была в полном порядке, в мягкой обивке, с красивой медной ручкой. И только форма ручки была иной, с иным отверстием для ключа. Он прислушался. За дверью померещились голоса и незнакомая музыка. Он позвонил. Открыли не сразу, на длину цепочки. Сквозь цепочку смотрел тучный чернявый мужчина в шелковом халате, в шлепанцах на босу ногу. Халат не скрывал курчавую волосатую грудь. Сзади, в прихожей, виднелась женщина восточного вида, держащая в руках какое-то блюдо. Пахнуло жареным мясом, еще какими-то незнакомыми едкими запахами.

– Кого? – нелюбезно спросил мужчина.

– Как кого? Это моя квартира. Вы кто такой?

Мужчина осмотрел Сержа, его избитое лицо, спутанные волосы, непрезентабельную одежду:

– Квартира моя. Купил. Все документы есть. Хозяин продал.

– Какой, к черту, хозяин? Я хозяин! Вытряхивайтесь из моей квартиры!

Мужчина полез в карман, достал мобильник, набрал номер:

– Слушай, какой-то бомж пришел, говорит, его квартира. Может, сбежал из психушки? Подходи, разберись, будь другом. – Мужчина спрятал телефон. – Мой тебе совет, беги отсюда. Сейчас сюда придет участковый, он тебе все объяснит. – И захлопнул дверь.

Серж собирался было снова звонить, стучать, рваться в свой дом. Но раздумал – не исчезало чувство опасности, которая невидимо гналась по пятам. Он решил отправиться в жилищную контору и там разрешить дикое недоразумение, подтвердить свои права на квартиру.

Он вышел из подъезда и столкнулся с участковым Петром Петровичем. Обрадовался его статной фигуре, простому крестьянскому лицу, полицейской форме, которая предполагала власть, справедливость, закон.

– Сергей Александрович? – изумился участковый, всматриваясь в бородатое лицо Сержа. – Едва вас узнал!

– Петр Петрович, какая-то чепуха! Дичь какая-то! Звоню к себе, какой-то жилец в моем доме, армянин, азербайджанец, не знаю! Говорит, его квартира! Купил! Прежний хозяин продал! Да ведь это я, я прежний хозяин! Как я мог продать? Надо разобраться! Пусть выметается к чертовой матери!

Серж возмущался, торопился объяснить, звал участкового в дом, чтобы вместе с ним выдворить нахального кавказца.

– Сергей Александрович, но ведь этот Карапетян Ашот Аванесович действительно купил у вас квартиру. – Участковый смотрел на Сержа искренними голубыми глазами. – Он показывал мне договор о купле-продаже, где вы передаете ему в пользование проданную вами квартиру. Мне сказали, что вы срочно переехали в Лондон. Я еще удивился: многие переезжают в Лондон, чего им в России-то не живется!

– Да какой Лондон! Меня похитили, хотели убить! Я только что спасся! Мне нужно написать заявление! Здесь действует целая мафия, огромная, страшная! Похищает людей, изымает квартиры! Какая-то жуткая секта, поклоняется Черному солнцу!

– Подождите, Сергей Александрович! Вам нужно немедленно в отделение полиции, к оперативнику. Лучше всего к Вострикову. Сейчас позвоню, узнаю! – Он извлек телефон: – Андрей Гаврилович, это я, Петр Петрович. Ну да, это я. Тут такая история интересная вышла. Сейчас к тебе подойдет Молошников Сергей Сергеевич. Да, тот самый. Уж ты его встреть, выслушай повнимательней. Помоги составить заявление. Да нет, прямо сейчас. Ну, ты и сам все знаешь.

Участковый отошел на шаг, что-то объясняя своему собеседнику. А у Сержа вдруг возникло страшное прозрение. Какая-то тень прошла по лицу участкового. Какая-то прозрачная мгла. Какая-то ложь затуманила на мгновение искренние голубые глаза, в которых что-то сверкнуло, быть может, отточенная фреза, свистевшая у лица Сержа, или отблеск металлической колеи, по которой катила вагонетка, или мерцание светильника, когда начинала выть сирена и по тоннелю мчалась гиена с окровавленной пастью. Смертельная опасность вдруг надвинулась на Сержа, и он, сначала на цыпочках, пока, отвернувшись, говорил участковый, потом все быстрей, скачками, стремительно побежал, спасаясь, слыша за спиной:

– Сергей Александрович, куда же вы, стойте! Стойте, я вас прошу! Кому говорю, стоять!

Он бежал дворами, из подворотни в подворотню, мимо старых фасадов, помоек, гаражей, туда, где в прогале мерцала и переливалась Большая Дмитровка, катили машины, валила толпа и он был неуловим.

Он шел в толпе, переходил улицы перед бамперами залипших в пробках машин. Нырял в магазины и следил, нет ли за ним погони. Останавливался перед витринами, в которых переливались роскошные меха, струились драгоценности, и искал в отражении следившего за ним наблюдателя. И снова принимался бежать.

Мир, его окружавший, был полон угроз. Был мнимый. Был воплощением лжи и притворства. Таил смертельную опасность, которая могла возникнуть внезапно: из витрины книжного магазина, из затемненного окна «мерседеса», из меховой шапочки проходившей мимо прелестной женщины. Только внешне мир был нарядным, благополучным, полным энергичных, оживленных людей, красивых фасадов, веселых, солнечных наледей. Под этими наледями, под нарядными шляпками, под лепниной холеных фасадов таилась черная бездна, блестела подземная колея, катила постукивающая на стыках вагонетка и разбитая голова белоруса, увенчанная черными цветами, бессильно клонилась к плечу.

Мир, в котором он прожил долгие благополучные годы, полный развлечений, увлекательных встреч, изысканного творчества, вдруг обнаружил свою адскую сущность. Тат Керим Вагипов и китаец Сен. Вавила и участковый Петр Петрович. Оперативник Востриков и служащие жилищной канторы. Прокуроры и судьи. И министры, один из которых был у тата на содомской вечеринке. Режиссеры, один из которых пил из уст Керима Вагипова ядовитую пену. И священнослужители, один из которых посадил на отточенный кол несчастную старуху. Все составляли единую секту, входили в преступное братство, захватившее магазины, театры, полицейские участки, Кремль – всю Россию.

Все, что блестело вокруг, переливалось, мерцало, пленяло глаз, – все это было тонкой кожицей, под которой скрывалась отвратительная ненасытная личинка, полная смердящих соков.

Глава четырнадцатая

Серж в изнеможении прервал свой бег и кружение на незнакомых улицах, примыкавших к Савеловскому вокзалу. Начинало смеркаться. Болела избитая голова. Мерзли промокшие ноги. У него больше не было дома, где бы он мог согреться и уснуть. Не было друзей, каждый из которых мог оказаться Вавилой. Не было заступников в полиции и суде, где его снова могли скрутить и отправить в ужасное подземелье под свистящие кромки фрезы. Город, куда он вырвался на свободу, был преддверием ужасного подземелья. Был местом, где начиналась спираль башни Татлина, уводившая своими кольцами в ад.

Он почувствовал голод. У него оставались деньги, и он зашел в магазин и купил буханку ржаного хлеба и пачку молока. Петлял среди сумрачных дворов, отыскивая безопасное место. Этим местом оказался угол двора возле помойки, где лежали какие-то запорошенные снегом бетонные плиты, стояли ящики с мусором и две подворотни, выходящие на две разные улицы, оставляли выбор для бегства.

Серж пристроился возле плит, отламывал куски от буханки, запивал молоком из пакета. И вдруг ощутил невероятное наслаждение от этой простой еды после мерзкого пойла, которым его кормили в неволе. Жевал хлеб, смакуя его ржаные ароматы, душистый вкус мякоти. Пил и не мог напиться, глотая целомудренную сладость молока. Эта чудесная простая еда подсказывала ему, что в мире еще существуют области, не захваченные тьмой. Что таинственная сущность, которая даровала ему жизнь, теперь послала ему этот насущный хлеб, она где-то рядом, следит за ним с вечернего неба, зеленеющего среди крыш.

Его испугал звук шагов, невнятное бормотание. Человек подошел к помойке и заглянул в бак. Серж уже собирался бежать, когда навстречу человеку из железного бака выскочила кошка с яростным хрипом. Застыла в воздухе с растопыренными лапами и ненавидящими огненными глазами – и умчалась. Серж раздумал бежать, чтобы не уподобиться этому бездомному зверю.

Человек между тем ковырялся каким-то крючком в мусорном баке, и были слышны его бормотания:

– Ты кошка, а дура. Сколько раз тебе говорил, очередь соблюдай. Сперва меня пропусти, а потом уж сама иди. Я твоего не возьму. У меня свой интерес, у тебя свой. Нам в этой жизни делить нечего.

Тревога Сержа прошла. Перед ним был бомж, который едва ли бы включен в «черное братство». Он принадлежал к тем немногочисленным явлениям города, где еще не укоренилось зло. Как не укоренилось оно в ржаном хлебе и молоке. И в зеленом гаснущем небе, с которого за ним наблюдали.

– Вот ведь, интересное дело, люди выбрасывают все самое полезное для жизни. Лампу дураки выкинули, под которой, может, Есенин стихи писал. У меня ее на рынке оторвали с руками. Или, к примеру, шляпу выбросили, а я в этой шляпе на Никиту Михалкова похож. Или вчера чемодан достал, хороший, крепкий. Его чуть помыть, подкрасить, и хоть в Америку поезжай.

Бомж напоминал экзотического попугая. Мех на его шапке был изумрудного цвета. На нем были ярко-рыжая замусоленная куртка, красное, скомканное кашне, узкие, дудками, брюки, из которых торчали огромные солдатские башмаки, быть может воевавшие в Ираке.

Серж испытывал к бомжу странную благодарность за то, что его вид не внушал ужаса, не заставлял бежать и скрываться. Рядом с ним было спокойно. Его появление свидетельствовало, что поблизости нет врагов и ничто не угрожает жизни.

– А ты что, парень, бомжуешь или только собираешься? – Бомж обернулся к Сержу.

– Это вы мне?

– Не кошке же.

– Да вот решил перекусить, червячка заморить.

– Хороший ресторан нашел. Ночевать-то есть где?

– Если честно, нет.

– Бутылку поставишь – будет тебе ночлег.

Серж сунул руку в карман и нащупал деньги.

– Возьми, купи бутылку, – протянул он деньги бомжу. – Я тебя здесь подожду.

– А если сбегу с деньгами?

– Значит, так Богу угодно.

– В Бога веруешь?

– Сам не знаю.

– Веруешь, если мне доверяешь. В меня веруешь. Я для тебя, как Бог, ночлег тебе обеспечу. И ты для меня, как Бог, на бутылку дал. Человек человеку Бог, так в умных книгах написано. Ну, я побежал, жди.

Он скрылся в подворотне, где мерцали вечерние фары. А Серж остался один.

Он стоял в вечернем московском дворе, возле мусорных баков, под холодным малахитовым небом. И это небо говорило ему, что он находится не просто у бетонных заснеженных плит и мусорных баков, а в бесконечном мироздании, среди звезд и светил. И его мерзнущие ноги в нелепых башмаках попирают не просто грязный лед двора, а поверхность небесного тела, где было ему суждено родиться – и суждено умереть, не отгадав смысл своего появления, смысл проживаемой жизни, смысл неизбежной смерти, когда все, пережитое им, бесследно исчезнет.

«Зачем я есть? Зачем я пережил все ужасное, что случилось со мной? За что мне такое досталось? Есть ли в этом особенный смысл и урок? Как я воспользуюсь этим уроком?»

Он помещал в мироздание пережитые недавно зрелища. Подземный тоннель с толпой безмолвных рабов. Красную плетку китайца Сена. Клетку Раджаба, переполненную мертвыми собаками. Ветеранов с фронтовыми наградами и карлика с бриллиантовой звездой Победы. Золотой дождь, превративший палачей и жертвы в одинаковых золотых истуканов. Мятую простыню, исписанную кровью невесты. Голову белоруса в черном венке с пламенем из ушей и глаз. Острую, как бритва, спираль, срезающую кожу с его плеча. Он помещал эти зрелища в мироздание, которое сотворило их согласно своим законам, остающимся для него непостижимыми.

«Кто я такой? По какому закону я создан? Что подтверждаю своим созданием? О чем и перед кем свидетельствую?»

Появился бомж, похожий на попугая. Он нес пакет, и походка его была энергичной, волевой, как у солдата, выполняющего боевое задание.

– Купил два пузыря. Сдачи нету. Давай сюда свой хлебушек ситный, и за мной, греться.

Они попетляли среди неухоженных домов и проулков, начатых и не завершенных строек. У кирпичного закопченного дома, угловатого, несуразного, с редкими светящимися окнами, бомж огляделся, юркнул в незапертый подъезд. По узкой лестнице они забрались на чердак, затворив за собой ветхую чердачную дверь.

Пространство под крышей являло собой обустроенное, приспособленное для жизни помещение. Труба, обмотанная рыхлым тряпьем, источала тепло и была главным источником уюта и благополучия. Под ней помещались топчаны с тюфяками и одеялами, подобие печной лежанки. Возле трубы стояло три кресла, из разных эпох, с разной степенью изношенности, но все три создавали ансамбль, какой случается в кабинетах возле камина, куда сходятся друзья побеседовать и погреть свои спины. Перед креслами стоял столик на гнутых ножках, вполне антикварного вида, с остатками перламутровых инкрустаций. Над столом в плетеном абажуре горела лампа, освещая остатки трапезы – вскрытую банку консервов, мясную нарезку на пластмассовой тарелке, пустые пластмассовые стаканчики. Выпитая бутылка блестела возле гнутой ножки стола. И в этом интерьере под косой плоскостью крыши, среди стропил и балок, в креслах восседали два господина, под стать убранству экзотического помещения. Один из них грузный, с большим животом и косматым лицом, на котором выделялся крупный нос и смотрели умные, веселые от хмеля глаза. Он был укутан в меховую душегрейку. На плечи был наброшен лысый тулуп. На голове красовалась бобровая шапка из плешивого меха. Своей огромной бородой, густыми бровями и важной позой он напоминал старого русского барина – быть может, самого Льва Толстого. Рядом с ним, нога на ногу, восседал очень худой, больного вида человек с утиным носом, до глаз заросший седой курчавой шерстью, в нескольких вязаных свитерах, разной ветхости и разного цвета. На нем было пальто со следами множества неопрятных трапез, тощие ноги были погружены в короткие валенки, обклеенные резиной. Он сладко затягивался самодельной папиросой, табак для которой добывался из лежащих в банке окурков.

Когда Серж со своим провожатым появились на чердаке, оба в креслах воззрились на них, и похожий на Льва Толстого барин произнес:

– По всему видно, что Кеша доставил сюда не только бутылку, но и собутыльника. Твоя общительность, Кеша, может стоить тебе дырочки в голове, которую оставляет маленький ломик.

– Не бойся, Профессор, малый бомжатничать собрался. Пусть опыт перенимает. Он пару пузырей поставил.

– Как вас величать, сударь? – Тот, кто именовался Профессором, грозно и весело воззрился.

– Серж.

– Стало быть, вы француз. По выговору вы из Прованса. Но по внешности скорее из Бретани. В любом случае, можете сесть в кресло поближе к камину и греться. Видно, что вы замерзли.

Серж с наслаждением уселся в продавленное кресло, чувствуя, как по ногам покатилась волна тепла. Попугай Кеша между тем извлекал из пакета бутылки, банку огурцов и остатки ржаной буханки.

– Ну, что ж, месье Серж, поздравляю со вступлением в наше акционерное общество открытого типа. Вступительный пай вы уже внесли, и он нас вполне устраивает. Знакомьтесь с советом директоров. – Профессор указал на мрачного курильщика: – Это, прошу любить и жаловать, Капитан, служил в свое время на атомной подводной лодке и бороздил Мировой океан. Ушел по состоянию здоровья, и своего, и подводного флота. Сейчас занимается добычей металлов в районе вокзала, пивных киосков и студенческих общежитий, собирает металлические баночки из-под всевозможных напитков.

– Баночку ставишь на асфальт, бьешь каблуком и сплющиваешь. В таком виде опускаешь в сумку. – Капитан выпустил дым, пахнущий всеми табаками мира. Это был совет человеку, которого обучают ремеслу.

– Я, ваш покорный слуга, в прошлом ученый-историк, а ныне специалист по стекольному делу. Это значит, собираю бутылки в местах общественных гуляний и народных торжеств. Враг стеклянной бутылки – пластмасса, подлый заменитель благородного изделия, подрывающий не только высокий стиль и вековую традицию, но и доходы таких акционерных обществ, как наше. – Было видно, что Профессор находится в прекрасном расположении духа и испытывает потребность витийствовать при виде новой порции стеклянных изделий, извлеченных Кешей. – И наконец, наш Кеша, самородок-изобретатель, работавший на заводе, где готовили полет на Луну. Луна осталась, а завод исчез, но Кеша продолжает изобретать и выдумывать, добывая на помойке исходные детали для своих звездолетов.

– Профессор, может, нальешь? – Кеша укоризненно посмотрел на говорливого бородача, передавая ему открытую бутылку.

Водка быстро опьянила Сержа, будто кто-то положил на грудь большую теплую ладонь. Он попросил позволения снять мокрые башмаки и носки. Ему дали разношенные опорки, в которых окоченевшим пальцам стало тепло и уютно. Он разложил башмаки и носки на трубе, от которой шло ровное тепло и пахло какой-то прелью. Ему впервые за все ужасные дни вдруг стало уютно и спокойно. Он испытывал к этим людям доверие и благодарность за то, что приютили его. Вдруг подумал, что хотел бы всегда остаться с ними. Ни с кем, кроме них, не общаться. Разве что с бездомными кошками и воронами, которые добывают в мусорных баках лакомства. И пусть никто не докучает расспросами, не норовит захватить его, обмануть, причинить страдание. И вместо неразрешимых вопросов – эти заросшие, как у пещерных жителей, лица, колечки седых волос в бороде Профессора, прокуренные усы Капитана, нахохленный в красном шарфе Кеша, ставший вдруг родным и давно знакомым.

– Профессор, давай наливай.

От водки он согрелся – не только телом, но и запуганной, изнуренной душой, которая здесь, на чердаке, славила чудесное избавление. Об этих людях, а теперь и о нем говорилось в Священном Писании: «Живите, как птицы небесные». Он – теперь птица небесная. Его душа снова готова петь, превратившись в птицу небесную.

Кеша – от двух выпитых рюмок – обрел философское состояние ума, когда все низменные, связанные с утолением плоти проблемы отдалились и ум желал обрести знание, за которым, быть может, и отправился Кеша в свой поход по чердакам, помойкам и подворотням.

– Профессор, ответь мне, почему Россия самая богатая страна мира и все-то в ней есть – и нефть, и золото, и лес, и земля, и реки, и озера, – а русский народ живет хуже остальных народов земли? Русский человек в обносках ходит, крыша над ним течет, в тарелке у него пусто, а что успел нажить, все в огне сгорает? Вот ты, Профессор, историю изучал, ответь: почему?

Кеша был настроен на продолжительный диспут, к которому располагало тепло, исходящее от трубы, обилие свободного времени и общество собеседников, чья склонность к серьезным философским дискуссиям не раз была проверена. Профессор хоть и был, подобно Кеше, настроен пофилософствовать, но не торопился вступать в полемику и, в своем превосходстве над Кешей, отделывался пустыми ответами:

– Почему? – спрашиваешь. А по грехам нашим, Кеша, по грехам.

Кешу не устраивал ответ. Он чувствовал в нем насмешку высокомерного друга, сердился и продолжал допытываться:

– Почему, скажи, Профессор, такой специалист, как я, жил бы в Америке на собственной вилле, ездил с шофером на дорогой машине в лабораторию, водил жену в ювелирные магазины и стал бы, вполне возможно, лауреатом Нобелевской премии?

Профессору нравилось поддразнивать Кешу, и он ответил:

– Зато у тебя, Кеша, здесь такое изысканное общество, как мы. Кто тебя там поймет, в Америке, с твоей ищущей русской душой? Кто откликнется на твой трагический вопрос о смысле жизни? Никто, Кеша. Там ты обречен на духовное одиночество, которое не скрасят никакие бриллианты.

– Да вы бы в Америке, что ты, Профессор, что ты, Капитан, были бы гордостью нации, вам президент ручки пожимал. А здесь вы в дерьме копаетесь и на вас облавы устраивают.

Профессор тихо усмехался в свои косматые седеющие усы, видя, как раздражается Кеша.

– Так ведь в Америке, Кеша, есть свои профессора и свои капитаны. Если мы к ним приедем, куда им своих девать?

– Так что, выходит, что мы лишние на земле? Мы, русские, лишний народ?

– Прекрасно сказано, Кеша. Именно так. Мы, русские, лишний народ.

Капитан между тем сурово слушал, шелуша окурки, добывая из них волокна табачного зелья. Он снаряжал самодельную папиросу, как это делали солдаты, насыпая махорку на квадратик газеты. Ровнял табачную грядку, основательно скручивал, слюнявил бумажную трубочку, сплющивал оба конца. Струя дыма, которую он с наслаждением вдыхал, наполняя все легкие, до самого дна, смешивалась со спиртными парами, уже гулявшими в крови, рождая особое озарение. Все явления мира становились прозрачными, а предметы стеклянными, и мудрость становилась естественным состоянием ума.

– Мы, русские, дремлющий народ, от того и кажемся лишними. Мы живем как во сне, но когда-нибудь да проснемся. Ты, Кеша, говоришь – Америка, и думаешь, что она нас скрутила. А это она нас, сонных, голыми руками взяла. Но мы, перед тем как лечь спать, «дремлющие бомбы» построили и развезли по всему миру, уложили на дно океана недалеко от их берегов.

– Какие еще такие «дремлющие бомбы»? – Кеша был недоволен вмешательством Капитана, который менял ход беседы и не давал Профессору ответить на обуревавшие Кешу философские вопросы.

– А это большой секрет. Государственная тайна, за разглашение которой могут меня расстрелять.

– Говори, – нервно приказал Кеша.

Капитан, испытывая терпение Кеши, долго и глубоко затянулся. Молча, закрыв глаза, ждал, когда дым смешается с парами спирта и начинающий тускнеть мир вновь восхитительно озарится.

– «Дремлющая бомба», которую академик Сахаров выдумал. Мощнее их нету. Я на лодке служил, которая называлась «подводный бомбовоз». Мы эти бомбы отвозили к берегам Америки, Японии и Китая. Сгружали и затопляли. Она себе лежит на дне хоть десять, хоть тридцать лет. Но если нас, сонных, совсем душить станут, то мы на эти бомбы сигнал пошлем и взорвем. И тогда такая волна на их побережья пойдет, что их с лица земли смоет. Я эти бомбы развозил, и точки в океане знаю.

– Капитан, а если ты все это выдумал? – Кеша едко засмеялся, решив обидеть товарища своим недоверием. Но мир, в котором пребывал Капитан, был стеклянным и прекрасным, и ему была не страшна ирония, которая исходила от Кеши.

– Ключ, который мог послать команду на взрыв, находился в руках особого адмирала при штабе флота, имя которого никто знать не знал. Когда Союз развалился и американцы захватили все штабы и всех генералов и адмиралов купили, этот адмирал исчез и унес с собой ключи от «дремлющих бомб». Американцы этого адмирала искали, но не нашли. Говорят, он ключи с собой возил, а когда пришла пора помирать, передал эти ключи старцу в монастыре. Этот старец раньше был моряк и служил под началом адмирала. Теперь эти ключи старец под иконой держит, и, когда на Россию удавку наденут, старец по едет в назначенное место в горах, откуда подается сигнал, вставит ключ и повернет, и тогда по всему океану пойдут взрывы, и волной смоет врагов России.

Капитан выпустил длинную сизую струю дыма, она достигла Кеши, и тот замер, закрыл глаза, пережидая, когда опасное облако удалится.

Серж сладко опьянел. Ему было тепло. Стоптанные опорки грели ноги. Ему казалось, что он сам принадлежит к «дремлющему народу» и сидящие перед ним персонажи приснились, как шекспировские «пузыри земли», как русские «пузыри подворотен». Он слушает детскую сказку о каких-то ключах от мира, о подводном царстве, где спят морские чудовища, о вещем старце, открывающем в горе волшебный сундук, из которого вылетают бури и молнии. И все, что он пережил, был сон: и жестокий китаец, и злобный карлик, и отважный белорус, и восторженный русский космист. Все это приснилось, и он скоро проснется в своей красивой уютной квартире, и рядом с ним прелестная невеста, и в изголовье кровати стоит букет алых роз.

Профессор, казалось, созрел для кафедральной проповеди. Его глаза перестали смеяться и наполнились загадочной синевой, какая бывает в вершинах мартовских берез. Его большие руки, привыкшие рыться в помойках, побелели и умягчились. Его отяжелевшее рыхлое тело стало легче и крепче. Лицо наполнилось благоговением, словно он услыхал далекую чудную музыку.

– Други мои, – произнес он, протягивая руку и этим жестом прерывая завязавшуюся распрю между Кешей и Капитаном, – послушайте меня, историка, который изучал народы и царства, деяния полководцев и Отцов Церкви. Русский народ потому неухожен, и крыша над ним течет, и на столе его картошка в мундире, и заборы его косые, и дороги его кривые, потому что русский народ не здесь, на земле, строит свой дом. А строит свой чертог на небесах. И только небесное, райское имеет для русского человека подлинный смысл. А земное и бренное для русского человека мнимо и несущественно. Только там, где просияет для него образ рая, там русский человек достигает совершенства. Собор Василия Блаженного – это образ русского рая, и ничего прекраснее в мире, нежели этот бесподобный собор, не существует…

Кеша и Капитан, остановленные Профессором в споре, недовольно смотрели на оратора, превосходившего их в искусстве слова и мысли. Казалось, были готовы оспорить утверждение друга, которое обрекало их на этот полутемный чердак, окурки и обноски, на вечные гонения, которые они терпели от неуемных властей. Но одновременно Профессор возвышенно объяснял их неприкаянность и сиротство, их падение в нищету и ничтожество, делал их носителями высшего смысла.

Серж, опьянев, поместил всех троих в стеклянный синеватый объем. Испытал волшебное изумление от музыки, которая вдруг зазвучала под тесной чердачной крышей. Каждый предмет – сломанные кресла со старомодными колесиками на ножках, труба, обмотанная бурым тряпьем, соломенный абажур, пропускавший сквозь дырочки острые лучи, – все казалось ему драгоценным. Многоглавый собор, словно куст чертополоха, расцвел в малиновых и лиловых цветах. Он летал среди куполов, присаживаясь на душистые цветы, как невесомая бабочка.

– И народ наш, други мои, не лишний в сравнении с другими народами, а скорее другие народы лишние в сравнении с нами. Ибо мало кто из других народов ставит перед собой небесные цели, ради которых Бог сотворил человека и дал ему в управление земное бытие, чтобы тот законы земли уподобил законам небесным. Народ наш не дремлющий, не спящий, а уподоблен человеку, одержимому великой мечтой, охваченному неизъяснимым раздумьем. И только кажется, что он дремлет и видит сон. Но то, что сон на земле, то явь на небе. И то, что явь на земле, то сон на небе…

Капитан и Кеша уже не собирались перечить. Слова Профессора погружались в них, как погружается свет в камень, медленно преображая глухую материю, зажигая в ней крупицы блеска.

Сержу казалось необычайной проповедь, звучащая не с амвона, не с университетской кафедры, а на утлом чердаке, из уст бомжа. Это делало проповедь похожей на библейскую притчу. И было нечто таинственное в том, что эту проповедь Бог вложил в уста падшего человека, неприкаянного бомжа, тем самым отметив к нему и к тем, кто ему внимал, свое благоволение.

– Потому, говорю вам, русский народ испытывает от остального мира великие утеснения. На него ополчился мир и из века в век насылает нашествия, гонит его и мучает. И все оттого, что русский народ миру укоризна. Укоряет мир в приверженности к земному и в отторжении небесного. Зовет отрешиться от благ земных и стяжать благ небесных. Это невыносимо миру, и он хочет убить укоряющего. Вот почему из века в век стремятся в Россию враждебные армии, чужие проповедники и воители. Воюют с нами не за наши бескрайние пашни, леса и реки, не за несметные наши богатства, а за право вести за собою мир. Катить колесо истории не в небесный рай, а в подземный ад. И мы, русские, на их пути – камень преткновения…

«И я, и я – камень преткновения, – думал Серж, которому казалось, что эта проповедь для него и о нем. – Они меня захватили и мучили, потому что искусство мое стремится в лучистый Космос, а не к Черному подземному солнцу. Моя цветомузыка объемлет траву и звезды, Мадонну Джотто и бабушкин юный портрет, могилу деда, затерянную в степях Сталинграда, и ветхую материнскую шаль. Раджаб с цветущим деревцем граната, белорус Андрей с „Полком Красной армии“, Лукреций Кар с эликсиром бессмертия – все они камни преткновения».

Он чувствовал неслучайность своего появления в мире. Неслучайность поразивших его бед. Неслучайность своего избавления. Неслучайность появления здесь, на глухом чердаке. Он был нужен мирозданию. Оно породило его для какой-то огромной цели, которая еще не ясна, но будет позже проявлена.

– История, други мои, не мутное облако тумана, которое по прихоти ветра мечется в разные стороны. История – колесо, которое катится. Человечество торит колею для колеса истории, направляет его через все кровавые рытвины и ухабы в сторону Божественного озарения. Колесом истории управляют пророки и святые. Они не дают колесу выбиться из колеи, которую прочертил Господь в своем Божественном замысле. Как Илья Пророк был взят живым на небо, мчался на своей колеснице, мерцая среди звезд деревянными спицами, так и все святые, побитые камнями или распятые на крестах, живут среди звезд, не выпуская из рук колесо истории…

Слова Профессора подтверждали – он, Серж, был не случаен. Был нужен. Был ведом. Его вели к какой-то огромной цели. Ему показали ад, и непременно покажут рай. И там, в раю, он встретит маму и бабушку. В той липовой аллее, где они гуляли в детстве на даче, и земля была розовой, в легких бегущих тенях. Или в том осеннем лесу, где пролетела синяя сойка, и мама сказала, что это бабушка прилетела на них посмотреть. Или в том переулочке, заваленном синим снегом, по которому вела его бабушка, сжимая рукой его хрупкие пальцы в пестрой вязаной варежке. Они увидят друг друга. Он кинется к ним и обнимет и, целуя, скажет: «Как я люблю вас!»

– Историей управляют не только отдельные пророки и герои. Ею управляют монашеские ордена и закрытые ложи. Но есть народы, призванные во всей своей совокупности управлять историей. Такие народы, други мои, называются мессианскими. Мы, русские, мессианский народ. Мы стремимся к тому, чтобы колея истории привела человечество в рай. В то совершенное бытие, где отсутствуют черный грех, подземная ненависть, насилие над Божественным творением, будь то человек, цветок или звезда небесная…

«Ведь это обо мне, обо мне! – думал Серж, находя в словах Профессора созвучие со своими сокровенными мыслями. – Я русский, и мой народ мессианский. Оттого все наше величие и наше ничтожество, наше несравненное счастье и невыносимое страдание. Все, к чему я стремлюсь, все мои образы и метафоры – это образы совершенного бытия, метафоры Русского рая».

Он испытывал вдохновение. Его оставили страхи и сомнения. Он нашел опору, на которой может утвердить свою жизнь. В его жизни было все неслучайно. Его погрузили в ад, чтобы вознести в рай. Его подвергли мучениям, потому что он дерзал своим творчеством управлять колесом истории. Нет выше и прекрасней России с ее святыми могилами и кровавыми плахами.

«И я, и я, русский, среди этих могил и плах».

– Впервые, други мои, русское мессианство обнаружило себя в учении старца Филофея, обитавшего в пятнадцатом веке на берегу Псковского озера в дивной Свято-Елеазаровской обители, мистической и чудной, где смертному человеку открывается вещее зрение. Старец провозгласил учение о Москве – Третьем Риме, взывая к великому князю Василию посвятить всю его царственную мощь сбережению православной веры, которая была утрачена в Первом Риме на италийских холмах. Канула во Втором Риме, в Константинополе, разграбленном агарянами. И восторжествовала в Третьем Риме, в Москве. Это учение о соединении Церкви и государства для единой цели, которая ведет человека к Богу и посильна одной России. Это грандиозное творчество, вопреки соседнему кромешному Западу, которое взяла на себя Россия и русский народ…

Серж чувствовал волшебство происходящего. Здесь, на чердаке, где колченогие кресла, объедки скудной еды, непроглядная бедность, – здесь вдохновенный философ объясняет судьбы России. И этот чердак краше любых дворцов и прекрасней храмов. Среди народной беды и бессилия, торжествующих врагов и злодеев здесь проповедуется Победа, празднуется русское торжество.

– Еще один пример русского мессианства, други моя, – Патриарх Никон, который в семнадцатом веке под Москвой воздвиг чудную обитель, Новый Иерусалим. Он послал монахов и архитекторов в Палестину, в Святую землю, и те принесли ему под Москву чертежи храма Гроба Господня, топонимику Святой земли. И теперь под Москвой, в Ново-Иерусалимском монастыре, есть Голгофа, Крестный путь, Фавор, река Иордан, Генисаретское озеро и Гроб Господень, – все дороги и тропы, по которым ступала нога Христа. По разумению Никона, Россия была той землей, которую выбрал для своего Второго Пришествия Иисус Христос. Россия, избранная Богом страна, строила для Спасителя среди подмосковных березняков и рек удивительный космодром, на который в буре огня и света должен был опуститься Христос. Ибо Россия – излюбленная Христом страна, которую «удрученный ношей крестной в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя». Грандиозная космогония Никона была созвучна тому, как если бы русские задумали передвинуть земную ось, поменять местами летающие в мироздании планеты и сделать Россию центром Вселенной…

Не было утлого чердака, закутанных в обноски людей, измученных лишениями лиц. Они мчались на стремительном звездолете, одетые в серебристые скафандры, слушая «музыку сфер». Разлетались в стороны лучистые спирали галактик. Туманились зарева бессчетных миров. Зажигались разноцветные солнца. Они были герои, посланные великой страной совершить космический подвиг. Там, где они пролетали, оживали умершие миры, вспыхивали померкшие звезды, расцветали во Вселенной сады, в которых пели дивные птицы.

Серж смотрел на лица своих товарищей, и они ему казались прекрасными.

– От патриарха Никона прямая линия ведет к Иосифу Сталину – создателю «красной империи», отличной от всего того, что знало прежнее человечество, империи, задуманной как царство справедливости, как мистический порыв к совершенному человечеству. Она имела цель преодолеть гнетущую гравитацию смерти.

Мистика красного сталинского смысла в том, что в нем заложена идея земного бессмертия. «Красное царство» Сталина строилось в пору, когда кругом, в Европе и Азии, клокотал фашизм, стремившийся повернуть колесо истории вспять. От Божественного солнца небес к Черному солнцу подземелий. Сталин создавал университеты и академии – эти монастыри высшего знания. Строил авиационные и танковые заводы – эти алтари будущей священной жертвы. Создавал батальоны и армии, где взращивались будущие подвижники и святые. Война, которую вел Сталин, была войной за русский вариант истории, была космической схваткой, в которой Россия принесла невиданную Христову жертву – тридцать миллионов своих возлюбленных чад. Как и Христос, красная Россия выправила пути Господу своему, направила колею истории к свету и совершенству. Все погибшие на полях этой мессианской войны являются святыми и мучениками. Поклонение им – это поклонение нашим святым и праведникам…

Сержу хотелось плакать. Его сердце был открыто для великой любви, вмещало в себе весь мир. И то желтое пшеничное поле, где в колосьях стояли памятники бородинским полкам. И безвестную могилу деда, засыпанную степными снегами. И тот разбитый мраморный памятник на заросшем кладбище с именем умершей вдовицы. И могила Пушкина с белокаменной урной. И могила Толстого без креста среди могучих дубов. И две дорогие могилы, где лежат под крестами любимые мама и бабушка. Он их всех любил и своей любовью воскрешал, и все они были здесь, на чердаке, сияли из темноты их чудесные лица.

– Как учит мой друг, замечательный русский космист Лука Петрович Карпов, он же Лукреций Кар, Гагарин перенес земную историю в Космос. С этого момента земная история России стала историей космической. Любое деяние, любой поступок, совершенные на земле, меняют весь Космос. Юрий Гагарин – святой. Он не погиб в авиационной катастрофе, а живым был взят на небо. Когда мы слышим летний гром за высокой синей тучей, мы знаем – это летит Гагарин, и его след в небесах отмечен радугой.

Профессор умолк, и его лицо прозрачно светилось, словно в нем уменьшилась земная материя и просиял дух небес. Серж смотрел на Профессора, на Капитана, на Кешу, и ему казалось, что их головы окружены тончайшими нимбами из радужных разноцветных колечек.

Молчали, слушая тихие рокоты крыши, над которой проносился ночной ветер, бульканье в трубе и скрипы балок. Невнятный шум неугомонного города.

– Отойдем ко сну, други мои, – сказал Профессор своим ученикам и последователям, среди которых был теперь Серж.

– Ложись сюда. – Кеша показал Сержу продавленный топчан, над которым проходила труба. – Там вторая дверь, – указал он куда-то в угол. – Если полицаи станут сюда ломиться, уходим другим манером. Ложись одетый. А то без порток убежишь.

Серж надел свои просохшие башмаки, натянул на голову шапочку, улегся на топчан, накрывшись каким-то дырявым пледом. Слушая уютное журчание в трубе, жестяные рокоты крыши, уснул. И сон его был как в детстве, на даче, когда шумел за стеклами летний дождь, хлюпала бочка и благоухал под окном цветущий куст жасмина.

Глава пятнадцатая

Сквозь цветущий куст, мягкий шелест дождя, блаженство сна, который возвращал ему восхитительные переживания детства, ударил черный тяжелый шкворень, тот, что задвинул в печь беззвучно кричащего белоруса. Пробуждение было ужасно, под грохот в чердачную дверь, сиплые крики:

– Крысы чердачные, открывай! Травить вас, как крыс поганых!

Вскочил, видя пугливый лучик фонарика в руках Кеши. Всей бестолковой торопливой гурьбой протиснулись во вторую дверь, ведущую на черную лестницу. Ахая, хватаясь за корявые перила, скатились вниз, мимо лестничных окон, в которых мутно синело утро. Выбежали на задний двор. Сержа обожгло морозным железным воздухом. На грязных фасадах горели желтые окна. Две подворотни вели на улицу, где мелькали автомобильные фары, рябили пробегавшие, черные на белом снегу, пешеходы. Кеша и Капитан, поддерживая грузного Профессора под руки, устремились в одну подворотню, а Серж метнулся в другую, слыша за спиной, у подъезда, сиплые крики и брань. Видел, как в полукруглом проеме ворот семенит Профессор, и его, что есть силы, тянут вперед Кеша и Капитан. Успел подумать, что больше их никогда не увидит и ему не дано узнать, что связывает Профессора, проповедника русского мессианства, и лучезарного космиста Лукреция Кара.

Он бежал по улицам, и гиена с налитыми кровью глазами гналась за ним по пятам. Она нюхала его след, настигала в утренней толпе, кидалась за ним в подземные переходы, врывалась в магазины, проламывая турникеты. Ее вой сливался с рявканьем полицейских машин, с истошными воплями карет «скорой помощи». Красные огни светофоров, рубиновые в утреннем небе рекламы были глазами чудовища, которое стремилось его схватить и вернуть обратно под землю, в сырой туннель, где на стыках лязгают ужасные вагонетки.

Серж оторвался от чудовища, укрывшись в продуктовом магазине, и оно пронеслось, выгнув горбатую спину, сбрасывая с загривка синие искры. Исчезло в туманных улицах.

Город, в который он вырвался из подземелья, был городом, где насиловали его невесту. Среди заиндевелых домов, ледяных водостоков, забитых автомобилями улиц он слышал ее крики, ее зовы о помощи, но не мог понять, откуда они раздаются. Он медленно поворачивался, подставляя сердце этим сигналам боли, как обращается в сторону цели чаша антенны. Ему начинало казаться, что сигнал исходит из той части города, где высилась Останкинская башня. Нинон распята в телестудии, из которой идет трансляция, ее насилуют среди прожекторов и телекамер, под резвые крики ведущего и хлопанье восхищенной толпы. Но потом сигнал перемещался, и ему чудилось, что мольба доносится из той части города, где белой горой, увенчанный куполом, туманится храм Христа Спасителя, и Нинон истязают на мраморных плитах, при свете лампад, похотливые, в черных рясах насильники. Сигнал смещался и теперь доносился из Кремля, из-за розовых, в инее, стен, где в гулких коридорах, в роскошном кабинете собрались насильники и глумятся над невестой под портретом самодовольного президента.

Серж поворачивался в разные стороны, и больные лучи вонзались в его сердце, словно город с его площадями и проспектами, особняками и храмами был вместилищем его позора, тоски и бессилия.

У него не было паспорта и кредитной карты. Не было ключей от дома, в котором поселился захватчик. Не было ключей от машины, на которой разъезжал кто-то другой. Не было телефона с перечнем абонентов, у которых он мог бы получить поддержку. Без денег, без связей, без средства передвижения, он был беззащитен перед чудовищем, которое разыскивало его в городе, с воем и рубиновым блеском глаз носилось за ним по пятам.

Он прятался в теплых вестибюлях метро, боясь попасться на глаза полицейским патрулям. Чтобы согреться, заскакивал в магазины, робея под зоркими взглядами охранников. Не знал, как ему найти Нинон, вырвать из рук насильников. И возникла мысль отправиться к ее дому у Чистых прудов, к обветшалому трехэтажному зданию, где она жила с родителями и куда собиралась его привести, чтобы представить как своего жениха. Быть может, у родителей, потерявших дочь, он что-нибудь узнает о невесте.

Пересаживаясь с троллейбуса на трамвай с ловкостью и лукавством безбилетника, он добрался до Чистых прудов и вышел у бульвара с чугунной оградой, за которой белело ледяное пространство пруда, чернела негустая толпа каких-то демонстрантов, раздавалось дребезжание мегафона. Дом Нинон находился в соседнем переулке, и Серж, пересекая бульвар, задержался в толпе демонстрантов.

Здесь была молодежь, по виду студенты, пританцовывающие на морозе с наигранным весельем и опасливыми взглядами. Одни из них наблюдали, другие участвовали в театрализованном представлении, которое разыгрывалось тут же, на снегу. Молодые люди размахивали еловыми лапами и березовыми ветками, втыкали в снег бумажные цветы – видимо, изображая лес и цветочные поляны. Женщина в короткой дубленке, с малиновыми от мороза щеками, давала пояснение в мегафон:

– У нас был лес, в нем пели птицы, росли грибы, водились лоси. Мы водили в лес наших детей, и они собирали на полянах землянику. Наш лес был чудесный, приносил радость людям, пока чиновники и бессовестные дельцы не задумали пустить через лес скоростную дорогу. Они прислали в лес дровосеков, и те стали валить вековые деревья!

Откуда ни возьмись, выскочил человек в тулупе и валенках, в ушанке и с приклеенной бороде. В его руках взревела бензопила. Бородач стал скакать с бензопилой среди молодых людей, изображавших деревья, и те стали валиться в снег, а бородатый злодей все скакал, затаптывая бумажные гвоздики и розы.

– Граждане, – взывала женщина в мегафон, – если вы не равнодушны к тому, что происходит в нашей стране, если вы любите детей и птиц, если вам отвратительны действия продажных чиновников, приходите в наш лес и встаньте на пути у безжалостных губителей!

При этих словах появились молодые люди с плакатами на груди: «Руки прочь от Химкинского леса». Они встали заслоном на пути дровосека с пилой. Тот яростно скакал, тряс бородой, но вынужден был отступить под напором активистов, которые, прогнав губителя, стали поднимать упавшие деревья. Спасенный лес раскачивал еловыми лапами и березовыми ветками, и на снегу ярко пламенели бумажные цветы.

По бульвару шли люди, и одни из них опасливо огибали митинг, другие ненадолго задерживались, утоляли минутное любопытство и торопились дальше. Некоторые оставались на месте, пополняя толпу.

Серж, оказавшись среди митингующих, испытал облегчение. Он был среди тех, кто противился жестокому и слепому насилию, не смирялся с игом, бесстрашно выступал против исчадий, сжигавших людей в печах, испепелявших леса и храмы, выпускавших из черного подземелья ревущую гиену с налитыми кровью глазами. Он был не одинок, обрел товарищей, которые спасут его от погони.

Девушка в шубке и вязаной шапочке, черноглазая, чернобровая, повесила себе на грудь большой лист картона, держала фломастер, зазывая прохожих, предлагая им оставить на картоне свою подпись. Большинство проходило мимо, но кое-кто останавливался, ставил свою беглую, неразборчивую подпись.

Представление между тем продолжалось. На снег поставили сооружение, напоминавшее большую птичью клетку. В нее вошел и встал, скрестив на груди руки, человек в маске, изображавшей лицо Ходорковского. Женщина с мегафоном возгласила:

– Мы живем в стране, где самые талантливые, честные, благородные люди сидят в тюрьме, испытывая нечеловеческие муки!

Молодые люди, окружавшие клетку, стали скандировать:

– Свободу Ходорковскому! Свободу Ходорковскому!

Еще один человек в маске, изображавшей лицо премьера, подскочил к клетке и стал пританцовывать, ходить кругами вокруг несчастного узника, всем своим видом демонстрируя ликование.

Женщина с мегафоном комментировала его скачки и ужимки:

– Умные и добрые сидят в тюрьме, а злые и бездарные сидят в Кремле!

Молодые люди окружили премьера и стали хором выкрикивать:

– Позор! Позор!

Женщина с мегафоном управляла сюжетом пьесы:

– Но наступит время, когда злодей сядет в клетку, а благородный войдет в Кремль.

После этих слов Ходорковский покинул сооружение из прутьев, а его место занял премьер. Молодые люди окружили недавнего узника и скандировали:

– Ходорковский – наш президент! Ходорковский – наш президент!

Серж был воодушевлен. В этом городе были отважные, непокоренные люди, которые давали бой насильникам и изуверам. Среди них он чувствовал себя не робким беглецом, а смелым бойцом. Они приняли его в свое братство, и он будет сражаться вместе с ними за правду и честь.

Чернобровая девушка с чертами еврейской красавицы притоптывала сапожками, помахивала большим фломастером, приглашая прохожих расписаться на картонном листе. Сержу захотелось подойти, увидеть близко ее розовые губы с облачком пара, взять из ее руки в вязаной варежке красный фломастер, поставить свою роспись на картоне, под которым дышит ее живая грудь.

Но в центр толпы выкатился круглый матерчатый помидор, из которого торчала лысая веселая голова, моргали глаза, и пар летел из толстых смеющихся губ. Серж узнал экстравагантного поэта Лубянчикова, которого еще недавно видел в артистическом клубе «А12». Тогда Лубянчиков вылупился из какого-то тряпья и голый, потусторонним голосом, читал загробный стих.

Теперь он топтался торчащими из помидора ботинками, крутил головой, и стих его был такой же безумный и аляповатый, как и все предыдущие.

Судьба России сделала презент.

Был резидент, а вышел президент.

Он разбомбил чеченский город Грозный.

Летал с горы не раз в снегах морозных.

При нем не стали меньше воровать.

Гимнастку заманил к себе в кровать.

Он олигархам положил предел.

Строй олигархов сильно поредел.

Он поднимал рукой большую глыбу.

Он целовал в живот большую рыбу.

Он в рынду бил, как в колокол набатный.

Его двойник был плюшевый и ватный.

Америку во лжи он уличил.

Россию он в сортире замочил.

Лубянчиков кончил читать, расшаркался, сделал книксен, ухватив себя за красные бока. Все аплодировали поэту, а Серж, всегда не любивший Лубянчикова, на этот раз испытал к нему благодарность, нашел его стих отчаянно смелым, увидел в нем участника общей борьбы. Значит, захватчикам рано было торжествовать победу. Не весь город был ими захвачен. Люди боролись, сопротивлялись, и место Сержа было в их отважных рядах.

Он приблизился к девушке с картонным листом:

– Можно я подпишусь?

– Конечно, – приветливо откликнулась она, протягивая фломастер.

– А что дает эта подпись?

– Когда вы пишите свое имя рядом с другими, вы усиливаете общий поток. Это подобно коллективной молитве, – охотно объяснила девушка.

Серж вывел фломастером свое имя, и ему показалось, что его воля, страсть, готовность сражаться соединились с волей и страстью других, возводя незримый заслон, о который разобьет свою голову воющая, с кровавыми глазами гиена.

– Вот, возьмите. – Девушка протянула ему жвачку, и Серж благодарно сунул в рот мятную пластинку, которая своей сладостью утоляла голод.

Толпа распахнулась, и в ней возник высокий чернокудрый красавец, без головного убора, в длинном модном пальто и небрежно повязанном шарфе. Серж узнал в нем Ефима Борисовича Гребцова, оппозиционного лидера, баловня, которого судьба возвысила до невероятных высот в правление первого президента России. Недавно, все в том же клубе «А12», Серж наблюдал его непринужденное общение с художниками. Тогда Гребцов вызвал у него неприязнь, но теперь появление известного оппозиционера на митинге восхитило Сержа, прибавляло сил, доказывало, что злу противостоят такие сильные духом люди, как Гребцов, фигура, почитаемая во всем мире. И рядом с Гребцовым Серж будет неуязвим для злых гонителей.

– Друзья! – Гребцов принял от женщины мегафон, и его голос бархатно и мощно зарокотал. Белоснежные зубы заблестели среди малиновых губ, а изо рта повалил густой пар, как из зева молодой и сильной собаки. – Мы знаем истинную цену нашему премьеру, который нанял несколько лучших в мире пиар-агентств, чтобы они сделали из него образ безупречного лидера. Например, он хочет, чтобы его воспринимали как бесстрашного воина и полководца. На самом деле он трус. Ни разу не посетил действующую армию, но зато обожает появляться то в форме летчика на борту самолета, то в форме моряка в рубке корабля и весь трясется от страсти, когда берет в руки оружие. Верный признак тыловика, испытывающего оргазм при виде пистолета.

Гребцову хлопали, смеялись. Мерцали вспышки аппаратов. Качалась телекамера на плече репортера. Гребцов улыбался – знал, что нравится. Ловил на себе взгляды девушек и молодых женщин.

– Вы знаете, как наш премьер любит показываться публике полуголым. Демонстрировать торс, играть бицепсами. Наверное, он раньше работал в стриптиз-баре. Ему нравится играть роль мачо, первого любовника, покорителя женских сердец. Но есть свидетельства того, что на экране он орел, а в постели ну просто голубок. Быть может, он даже девственник.

Гребцов смеялся, открывая белоснежные зубы, статный, холеный, демонстрируя мужское превосходство над ничтожным противником. Ему хлопали. Девушки посылали воздушные поцелуи. Серж радовался его бесстрашию, умению растоптать ненавистного противника, который был и его, Сержа, противник. Подпись, которую он поставил на листе картона, сливалась в общий вихрь сопротивления, низвергала врага.

– Нет другого такого правителя, который так бы любил власть. Чтобы получить власть, он взорвал дома в Москве, посадил в тюрьму Ходорковского, слепил из глины двойника и засунул его в Кремль. Не для того, чтобы сделать народ счастливым. Не для того, чтобы сделать Россию счастливой. А для того, чтобы сколотить состояние в шестьдесят миллиардов долларов, рассовать эти деньги по американским и швейцарским банкам, оставив народ голым и босым.

– Позор! Позор! – скандировала толпа. – Гребцов – президент! Гребцов – президент!

Гребцов прикладывал руку к груди, кланялся, благодарил. Серж корил себя за то, что раньше не разглядел в Гребцове настоящего народного лидера, бесстрашного трибуна, благородного демократа. Был готов следовать за ним, отдать ему свой талант.

– Ему отвратительна свобода. Он истинный отпрыск КГБ, той организации, что только и умела убивать, пытать, ставить к стенке. С тех пор офицеры КГБ превратились в бандитов и захватили власть в стране. Но эта власть мнима. Если мы перестанем бояться, если объединимся, если нас будет на митингах не сто, не двести, а миллион человек, то кремлевские тараканы разбегутся – и Россия станет свободной.

Гребцов поднял сжатый кулак. Его красивое лицо выражало непреклонность бойца, готового сражаться до победы. И в этой воинственной позе революционера и героя он минуту позировал, позволяя себя фотографировать и снимать телекамерой.

Серж вместе со всеми хлопал, свистел, вздымал вверх сжатый кулак. Поставленная им на картонном листе подпись превратилась в огненный вихрь. Это яростное завихрение слилось с другими, образуя стальной раскаленный смерч, который несся с металлическим свистом, настигая свирепую гиену, прорезая кремлевские стены, ввинчиваясь в толщу земли и там, в золотом подземелье, настигая жестокого тата, открывая путь к свету толпе измученных узников.

Серж почувствовал, как уплотнился, стал непрозрачным морозный воздух, словно в нем бежала бесшумная звуковая волна, как перед фюзеляжем сверхзвукового самолета. Стеклянный пузырь лопнул, и с оглушительным грохотом на бульвар, на белый искрящийся снег, рванулось черное острие. Стуча башмаками, размахивая дубинками, в одинаковых черных одеждах, набегала толпа омоновцев, нацеливая отточенный клин в центр митингующих. Люди отшатнулись, колыхнулись в сторону от разящего острия. Но с другой стороны, с тем же металлическим топотом ворвался на бульвар встречный клин. И оба острия с двух сторон вонзились в митингующих, рассекли, сомкнулись, превращая бульвар в клубки ненависти, боли и ужаса.

Нападавшие были без шлемов, быть может для того, чтобы оставались открытыми свирепые лица. Серж видел вокруг себя щекастых омоновцев, белые хрящи кулаков, взмахи дубинок, молотящих по головам, животам и спинам. Худосочный юноша с сумочкой через плечо заслонял от ударов горбоносое лицо, тонко вскрикивал: «Не бейте! Не бейте!» А краснолицый, дышащий паром омоновец, похожий на лесоруба, вгонял в него удары дубинки, рычал, скалил желтые зубы, валил на снег хрустящее утлое тело.

Преклонных лет мужчина в изношенном пальто, потеряв шапку, бежал, а двое омоновцев гнали его дубинками, он шарахался от одного удара, попадая под другой, горбил спину, похожий на старую больную лошадь, не понимающую, за что ее бьют.

Девушка, собиравшая подписи, уронила на снег свой подписной лист. С нее сбили шапочку, здоровенный омоновец сгреб ее за черные волосы, волочил, а она визжала, скребла каблуками снег. Ее черные, обращенные к небу глаза были полны ужаса.

Серж видел, как на Гребцова набросилось сразу трое омоновцев. Его не били, но ловко выкрутили руки, согнули, вели с выломанными вверх руками. Он что-то кричал, путался в длинном пальто, а шагавший рядом омоновец дышал паром в маленькую усатую рацию.

Серж, уклоняясь от ударов, стремился вырваться из ревущего, хрустящего месива. Поднырнул под воздетую дубину. Увильнул от омоновца, который погнался было за ним, но поскользнулся. Увидел на снегу раздавленный картон с подписями. Перемахнул чугунную ограду бульвара, где блестели на солнце трамвайные пути. Убегая, успел заметить серые автобусы, куда вталкивали демонстрантов. Полицейскую машину, перед которой топтался, пытаясь сопротивляться, Гребцов, а его грубо заталкивали на сиденье.

Серж петлял в переулках, пристраиваясь к пешеходам, ныряя в магазины и кафе, слыша за домами все тот же вой железного зверя, рыскающего по бульвару, где на снегу валялись шапки, женские туфли и сумочки… и картонный лист, на котором было начертано его, Сержа, имя. Это имя так и не превратилось в могучий вихрь, было затоптано, стерто. Хрупкая горстка людей, вышедших на бульвар, была разгромлена и рассеяна, и не могла служить Сержу защитой. Он снова был одинок, беззащитен, и стальная гиена нюхала его след, гналась за ним по пятам, роняя с клыков красную слюну.

Среди переулочков с тесными домишками, лепными фасадами, мемориальными досками, напоминавшими об исчезнувших в веках знаменитостях, он отыскал переулок, в который привозил на автомобиле Нинон. Обнимал ее в салоне, провожал до подъезда. Смотрел на окно второго этажа, где она обязательно появлялась, посылала ему воздушный поцелуй. Она так и не успела познакомить его с родными, так и не успела представить им своего жениха.

Теперь он торопился к ветхому, милому дому, надеясь узнать у родных Нинон хоть что-нибудь о судьбе невесты.

Но дома, к которому он стремился, не было. На его месте, окруженный жестяным забором, зиял котлован. Стенки котлована исчертили металлические зубья. Два экскаватора окунули в котлован железные шеи, скребли грунт, на котором виднелись слои старинных мостовых, фундаментов, асфальтовых покрытий, как слипшиеся страницы каменной книги. Котлован напоминал полость, из которой выдрали зуб и готовились заменить его имплантатом из стекла и стали.

Серж был поражен. Злодеи, похитившие его и Нинон, заметали следы своего злодеяния. Сержа больше не существовало в списках живых. Все свидетельства о Нинон были вырваны с корнем. Они оба не существовали в материальном мире, а присутствовали в нем как бесплотные, безымянные духи.

Он повернулся, собираясь идти куда глаза глядят, не понимая, как быть ему, безымянному и бесплотному, в морозном городе с жестоким блеском солнца на ледяных водостоках, с бегущими, не замечающими его пешеходами, скользящими автомобилями, в которых затворились незнакомые, равнодушные к нему люди.

Он уже уходил, когда к котловану подлетели дорогие машины. Охрана высыпала из джипов и перекрыла переулок. Из «мерседеса» поднялся дородный господин в дорогом пальто с бобровым воротником и властно, увлекая за собой свиту, шагнул к котловану. Его спутники почтительно пропускали его вперед, что-то поясняли на ходу, указывая на ямину, окрестные дома, работающие экскаваторы. И Серж узнал в господине префекта Нательного, того, что принимал участие в телепрограмме «Планетарий». Они дружелюбно разговаривали после передачи. Префект одарил Сержа визитной карточкой, предлагая при случае обращаться за помощью.

Теперь этот случай представился. Серж ловко обогнул охрану, юркнул навстречу префекту.

– Господин префект! Господин Нательный! – крикнул Серж голосом надрывным и паническим.

Префект задержался, удивленно оглянулся на этот вопль, а охрана стиснула Сержа с обеих сторон, собираясь скрутить руки.

– Господин префект, это я, Сергей Молошников! Можно просто Серж! Ну, вы помните, программа «Планетарий»! Вы еще говорили о гражданском мире! Хотя какой тут гражданский мир, когда кругом гражданская война! И там, на бульваре, девушку тащили за волосы, и если посмотреть, на снегу увидите лист с моей подписью! Вы обещали помочь! Мне нужна ваша помощь, как человека, так и властной персоны! К кому же мне обратиться, как не к власти, хотя министр финансов тоже участник оргии!

Он торопился, сбивался, слова сталкивались, разлетались, и он боялся, что префект уйдет. Префект удивленно воздел брови, переводя взгляд с Сержа на охрану и на котлован, словно предлагая дюжим охранникам сбросить Сержа в яму.

– Меня похитили, и мою невесту, укол снотворного – и там, в подземелье, где бункер Сталина, на случай атомной бомбы! Впрочем, это не важно! Там мерзкий карлик, то на роликах, то верхом на лошадке, читает стихи, но это все маскарад! Он дух подземного царства, строит церковь Черного солнца, и мучает женщин каленым железом, ломает пальцы! Лукреций Кар, русский космист, он уменьшил в себе материальное настолько, что вырвался из подземного царства, а белорус Андрей, офицер «Полка Красной армии», сгорел в печи! У него горел мозг, и из глаз и ушей вырывались факелы света! Это было ужасно, поверьте!

Серж задыхался. Брови префекта поднимались все выше. А Сержу казалось, что он проваливается в котлован, пролетает сквозь пласты минувших эпох, фундаменты исчезнувших храмов, мостовые несуществующих улиц. Словно читал на лету каменную летопись города. Пролетая, замечал зеленую стеклянную бусинку, и глиняный черепок с наивным узором, и печной изразец с полустертым синим цветком. Он проваливался туда, откуда с таким трудом бежал, и слышал, как, поджидая его в преисподней, хохочет китаец Сен.

– Вы должны вернуть мне имя! Должны приказать участковому! Его имя Петр Петрович! Или Николай Николаевич! Или Иван Иванович! Но это не важно! Мы должны вместе с вами отыскать Нинон! Эта ужасная простыня с кровавыми буквами! Ее подпись на простыне! Моя подпись на картонном листе! Они образуют вихрь, который сметет врага! И вас сметет, господин префект, сметет, как пушинку!

Падая, он пролетал века, исторические эпохи, исчезнувшие царства. Он приближался к ослепительной точке, где не было времени, не существовала история и мерцала ослепительная вспышка, первичная звезда, из которой родился мир.

Теряя сознание, он успел прокричать префекту:

– Мы вернемся и всех вас найдем! И вы не смоете всей вашей подлой кровью! Умоляю вас, помогите!

Охранники крутили его, толкали в подоспевшую полицейскую машину. Он чувствовал ужасный озноб, протуберанцы огня в голове. Уронил голову на плечо сидевшего рядом полицейского.

Глава шестнадцатая

Он очнулся от воя сирены, едких металлических вспышек. Он был в когтях у гиены, которая настигла его среди городских переулков и мчала в подземное царство, возвещая о своей удаче ликующим ревом. Он находился на заднем сиденье машины, стиснутый двумя офицерами полиции. И первая после обморока ясная мысль – он не дастся живым, не позволит ввергнуть себя в подземелье. Он убьет себя, но глаза его больше не увидят сырого туннеля с железными рельсами, каземата с черными, как могильные ямы, койками, понурых рабов и голоногого, с красной плетью, китайца. Он не мог выброситься на ходу из машины. Не мог вскрыть себе вены. И решил удушить себя, перестав дышать.

Сделал глубокий выдох, почувствовав, как тесно стало сердцу среди пустых легких. Не позволял себе сделать вдох. Сердце начало дрожать, перевертываться в груди, набухать, словно хотело прорваться сквозь ребра и схватить глоток воздуха. Он не дышал, видя, как за окном машины проносится киоск с множеством баночек и бутылок. Как молодая женщина, стоя у перехода, держит за руку маленькую девочку. Как близко от глаз горбится полицейский погон с тусклой звездой. Сердце стало огромным, красным, пульсирующим, вогнало в мозг обезумевшую струю крови, и он сделал вдох, громкий, стенающий. Сердце не хотело умирать. Оставило его жить для какой-то неведомой цели.

Машина подкатила к полицейскому участку. Его вытолкали наружу, ввели в сумрачное помещение.

– Принимай психа, – произнес один полицейский другому, сидевшему за тусклым стеклом. – Куда его запихнуть?

– Все переполнено.

– Не засунуть же его тебе в жопу.

– Ну, давай во вторую.

Сержа ткнули в спину, провели по замызганному коридору. Отомкнули железную дверь. Пихнули в сумрак камеры. Он влетел и в изнеможении опустился в угол, на деревянную скамью, успев заметить в противоположном углу второго узника.

Жар, который его сжигал, озноб, который его трепал, были порождением нервных потрясений, блужданий по морозу, лютых сквозняков. Ему хотелось забиться в угол, сжаться. Хотелось горячего чая. Хотелось прикосновений прохладной бабушкиной руки, когда она в детстве щупала его горящий лоб, а потом несла пиалу с горячим куриным бульоном, чашку темного чая с малиной.

Постепенно глаза его привыкли к сумеркам, и он увидел, что на облупленной деревянной лавке, в другом углу камеры, сидит Гребцов. Его дорогое пальто было распахнуто и, кажется, порвано. Галстук съехал в сторону. Глаза с яркими белками яростно блестели. Казалось, он был рад появлению Сержа. Переполнявшее его негодование получило зрителя. Он не мог признать в Серже, заросшем, неопрятном, похожем на бомжа, того эстета, с которым говорил в артистическом клубе «А12», вовлекая его в свои политические рассуждения.

– Костоломы! Живодеры! За все ответят! Все их морды остались на пленке! Ночью будем приходить, из постелей поднимать! На зоне будут парашу нюхать! – Гребцов угрожал, ненавидел, готовился сводить счеты с теми, кто рвал его пальто, запихивал в машину, жестоко избивал его сторонников. – Но больше всех заплатит эта гнида, кремлевская вошь! За каждый удар палкой получит десять таких же! Будет день, когда его в клетке повезут в Гаагу! Как обезьяну! Как собаку чекистскую! За все в трибунале ответит! За убитых чеченцев и русских! За «Курск» и Беслан! За наворованные миллиарды! Все банковские счета обнародуем! Все офшоры! – Гребцов не обращался к Сержу, но нуждался в нем как в зрителе и слушателе. В этих ненавидящих излияниях находил облегчение.

Серж чувствовал его ненависть и беспомощность. Теснее вжимался в угол, чтобы слова Гребцова пролетали мимо, его не задев, ибо они несли в себе опасность, и эта опасность витала в тесной камере, готовая разразиться бедой.

– Он малек, микроб, ничтожество! На бабу залезть не может! Яйца с горошину!

Дверь в камеру загрохотала, и ввалились пятеро мужчин, наполнив тесное пространство тяжеловесными шумными телами. Двое набросились на Гребцова, срывая с него пальто, выламывая руки, нагибая лицом к скамейке. Третий сгреб его кудрявые волосы, ударил его голову о деревянное сиденье. Четвертый навел телекамеру с ярким лучом света, в котором было видно кривое от боли лицо Гребцова, его оскаленный кричащий рот, взбухшие жилы на шее. Пятый, с бритой головой, скинул куртку, оказался голым по пояс, с набухшими мускулами, на которых дрожала татуировка. Стал сдирать с Гребцова брюки. Тот хрипел, вырывался, истошно, как раненый заяц, кричал. Его ударили в затылок, оглушая, и Гребцов на время утих. Бритоголовый стянул с Гребцова брюки, так что стали видны его мускулистые ягодицы. Сам сбросил штаны, обнажив косматый возбужденный пах. С хриплым рыком надвинулся на Гребцова, наваливаясь на его ягодицы, отчего Гребцов очнулся, стал выгибаться, кричать:

– Сволочи! Убью! Отпустите!

Серж с ужасом смотрел из угла, как бьется Гребцов, как насильник с татуировкой свирепо, с хрипом и хохотом, толкает его в зад, и при каждом толчке Гребцов вскрикивает. И луч телекамеры освещает его кричащее, с выпученными глазами лицо, копну кудрей, зажатую в крепкий кулак, его голые, сотрясаемые от толчков ягодицы, косматый пах насильника.

Бритоголовый страшно зарычал, забился, затихая, наваливаясь на жертву. Отпал. Сплюнул. Вяло натягивал брюки. Остальные отпустили Гребцова, и он сполз вдоль скамейки на пол. Телекамеры продолжала снимать его надломленное тело, голые колени, дрожащее лицо.

– Ну, вот и ладно, – сказал тот, что держал Гребцова за волосы. – Это раньше ты был Ефим, а теперь ты Ксюша, в сраку долбанная! Подробности смотри в Интернете.

И они шумно вышли, захлопнув дверь.

Серж смотрел из угла, как Гребцов натягивает брюки. Надевает, не попадая в рукав, растерзанное пальто. Всхлипывает, шмыгает носом. Повернулся к Сержу.

– Ну, чего ты, чего ты смотришь?! – вдруг громко зарыдал, задрожал плечами, закрыл ладонями лицо, падая на скамейку.

Через некоторое время дверь опять загремела, отчего Гребцов стал отползать по скамейке в угол. В камеру вошел полицейский, наклонился над Сержем:

– Ну ты, псих чокнутый, выметайся! Пусть тебя в психушке лечат, а здесь для тебя койки нет!

Серж поднялся, и его выставили из участка на морозную улицу, где уже горели в темном небе сочные фонари, торопились люди, скользили машины, и город казался огромной глыбой светящегося льда.

У него был жар и озноб, и он блуждал по ночному городу, путаясь в улицах, не узнавая площадей, натыкаясь на освещенные здания, в которых с трудом угадывал знакомые церкви, колоннады театров, высотные дома. Город казался разноцветным бредом, словно в мозг вкололи ядовитую сыворотку, порождавшую галлюцинации и кошмары.

Ему чудилось, что кругом вырастают огромные разноцветные грибы на прозрачных ножках, сквозь которые к шляпкам сочатся едкие струйки света, призрачно переливаются, опадают зеленоватыми каплями, разбиваясь на невесомые брызги. Тянулись вверх прозрачные стебли, распускаясь в небе фантастическими цветами, ядовито-красными, золотыми, с шевелящимися злыми лепестками, вокруг которых воздух воспаленно светился. Извивались водянистые побеги, сквозь которые вверх проталкивались пузырьки отравленного газа, испарялись, зажигая в небе туманное млечное зарево.

Серж ощущал город как средоточие зла, порождающего невиданные формы, которых не могло быть на земле и которые бред приносил из других миров. Он двигался по другой планете среди таинственной жизни, которая была враждебна ему и воспринималась им как зло.

Он оказывался среди геометрических объемов, созданных бесчисленными искривлениями и преломлениями света. Лучи свертывались в спирали, разворачивались в гиперболы, создавали сферы и эллипсоиды, которые превращались в призмы и пирамиды. И все это меняло цвет, скользило, рассыпалось и складывалось. Формы, исчезая, издавали звуки боли, а нарождаясь, источали музыку страха и муки, словно рождение обрекало их на невыносимые страдания и неизбежную скорую смерть.

Сержу казалось, что он сходит с ума. Его разум попал в пространство, исчисляемое другой математикой, описываемое иной геометрией. Быть может, той, существование которой доказал великий отшельник и любитель лесных грибов Перельман. И не этими ли ядовитыми, голубыми и красными, «грибами зла» питался ученый, прежде чем доказал свою непостижимую теорему?

Иногда Серж натыкался на памятники. Каменные или бронзовые, они были прозрачные, что позволяло видеть их внутренние органы. Пушкин был похож на стеклянную колбу с золотистым свечением, у него было два сердца, одно большое, другое поменьше. Оба алые, пульсирующие, гнали кровь по всему телу, пронизанному красной кровеносной системой. Тимирязев был полон прозрачного зеленоватого студня, и внутри, среди ребер и позвонков, чуть выше тазовых костей, чернела крупная шестеренка. Она медленно вращалась, но не было понятно, что заставляет ее крутиться. Гоголь светился, как прозрачная жемчужная медуза, и у него в животе явственно просматривался эмбрион, но не человека, а козленка. Точеная головка с рожками, согнутые в коленях ноги с крохотными копытцами, извилистая пуповина, соединяющая плод с маткой.

Серж знал, что враждебность мира можно преодолеть, слившись с ним. Если жить и дышать по законам зла, по которым дышат ядовитые стебли, горькие грибы, плотоядные цветы. Но для него это было невозможно. Он был русский, принадлежал к мессианскому народу и, как утверждал Профессор, превратившийся в бомжа, был вынужден, в силу своего мессианства, бросать этому миру вызов, не принимать его законов и за это испытывать давление мира, быть гонимым и побиваемым.

Улицы, на которые он выходил, были полны скользящих сияющих существ. Казалось, проносятся стаи глянцевитых жуков-плавунцов, пробегают разноцветные огненные жужелицы. Перебирая членистыми лапками, проскакали оранжевые пауки, разбрызгивая лучистые вспышки. Огромный зеленый клоп с гранатовым орнаментом прополз, окруженный туманным ореолом.

Серж задыхался и кашлял. Атмосфера планеты, на которой он находился, была не пригодна для дыхания. Он хотел убежать из этого мира, покинуть злую планету. Но у него не было космического корабля. Он не обладал чудодейственными способностями Лукреция Кара, чтобы преодолеть гравитацию зла. Он метался по призрачному городу, похожему на сон безумца, и световые потоки подхватывали его, перевертывали, окружали ядовитыми радугами.

Он вдруг увидел, как через улицу по натянутому проводу идет канатоходец. Он был в блестящем трико, жонглировал двумя взлетающими факелами, из-под ног у него сыпались медно-зеленые искры. Из переулка выкатилось огненное колесо, в котором танцевала обнаженная танцовщица с рыжими волосами и ярко-красными губами. Ее голые груди плескались, и к ним прицепилась живая малахитовая ящерица. Прошел, переваливаясь, огромный эмбрион с двумя лобастыми водянистыми головами. Глаза у голов были закрыты. Недоразвитые руки скрючены у груди. На ногах были одутловатые синюшные складки.

Серж понимал, что это бред его воспаленного разума. У него нет сил, чтобы остановить безумную карусель. Мир, в котором он оказался, не поддавался воздействию, не подлежал преображению. Он заслуживал одного – быть уничтоженным. И надо было найти заряд, чтобы взорвать этот город зла.

Он блуждал в беспамятстве, и его возносило на призрачных лучах и опускало в самых разных концах города, среди миражей и видений. Ему вдруг привиделся огромный мраморный камин с чугунными украшениями, в котором пылали поленья, осыпались красные угли. Но камин оказался Триумфальной аркой, в которой мчались белые и красные огни, и он не понимал, как очутился в этой части Москвы. На его пути возник огненный петух с алым гребнем, изумрудной грудью, золотыми летучими перьями. Хлопал крыльями, бил в землю когтистой чешуйчатой ногой, мерцал рубиновым глазом. Но потом обнаружилось, что это церковь в Хамовниках, и он не помнил, как здесь очутился. Впереди, огромная, сизо-стальная, повисла в воздухе рыба. Отливала зеленым, голубым, фиолетовым. Ее плавники огненно, драгоценно дрожали. Но мираж канул, и рыбой оказался Крымский мост, и Серж не помнил, как от Хамовников он вышел к набережной.

Он шел по Остоженке в районе Зачатьевских переулков.

Его обгоняли холеные автомобили, несущие своих хозяев в ночные клубы и роскошные рестораны. Задерживались на перекрестке перед красным огнем светофора. Подкатил и встал мощный, похожий на черную стеклянную торпеду автомобиль в сопровождении джипа, напоминавшего гору черного кварца.

Серж загляделся на упитанное тулово «бентли», ожидая, что оно превратится в очередной безумный мираж. Боковое стекло плавно опустилось, и выглянуло лицо, в котором Серж с ужасом узнал тата Керима Вагипова, будто карлик все это время следил за ним, играл, посылал мнимую погоню, пугал воем несущейся по следу гиены. Теперь же игра окончена, и его схватят, ввергнут в подземелье, где его ожидает театрализованная ужасная казнь.

Но тат не замечал Сержа. Его глаза были устремлены куда-то вверх, в ночное небо, словно он старался разглядеть какое-то неведомое светило, приближавшуюся из мироздания звезду. И она, не видимая Сержу, отбрасывала на лицо Керима Вагипова спектральные отсветы. Лицо тата постоянно меняло цвет, от фиолетового, голубого, зеленого к желтому, оранжевому, красному. Он казался хамелеоном, менявшим окраску в зависимости от внешних раздражителей и воздействий.

Тат некоторое время смотрел вверх, словно принимал сигнал из космоса. Стекло пошло вверх, и лицо исчезло.

Красный огонь светофора сменился зеленым. Машины помчались. Автомобиль с татом, охраняемый джипом, свернул в переулок, и Серж, повинуясь неясному влечению, кинулся следом. Увидел, как обе машины въезжают в ворота особняка и за ними закрывается стальная плита.

Это был дворец из мрамора, стекла и сияющих сплавов, где жил тат. Быть может, он поднялся на поверхность из подземелья, где присутствовал при очередной казни. Вернулся ночевать в свой дворец.

Серж освободил свой мозг от подступавших бредов, и в открывшийся, не замутненный безумием уголок памяти поместил название переулка, номер дома, расстояние до угла, за которым горел зеленый огонь светофора.

Глава семнадцатая

Встреча с Керимом Вагиповым была бы невозможна, если бы не существовал изначальный план и чертеж, в который был помещен Серж и который осуществлялся нечеловеческим разумением. Этот план предполагал конечную цель. Эта завершающая цель была непостижима. Чтобы ее обнаружить, следовало решить систему уравнений с тысячью неизвестных, доказать теорему, подобную той, что доказал любитель экзотических грибов Перельман. У Сержа не было таких дарований, но он твердо знал, что план существует, система уравнений существует и он в этой системе занимает ключевое место.

Он вышел на Садовое кольцо, которое переливалось красными и бело-золотыми огнями. Остановился на краю тротуара у проезжей части, и ему казалось, что он упадет без сил и замерзнет, превратившись в осколок разноцветного льда. Кто-то стоял рядом и смотрел на огни. Внезапно, среди шелеста и рокота улицы, послышалась музыка. Громче, громче. Какой-то шальной кавказский напев с завихрениями, визгом, свистом сабель и пуль. Музыка налетала. По Садовой мчался джип, светя прожекторами и фарами. Окна были раскрыты. Из них дико выплескивалась музыка. Из окон высовывались хохочущие счастливые лица – кричащие рты, круглые чеченские шапочки, бараньи папахи. Кто-то высунул наружу автомат и стал пускать в небо грохочущие безумные очереди. Джип промчался как чумное видение, распугивая машины, и музыка растаяла вдали.

– Черножопые совсем обнаглели! Пора унимать! – произнес стоящий рядом с Сержем человек.

Серж тускло на него посмотрел, отводя глаза. Снова посмотрел и узнал в нем Семена Каратаева, телеведущего в программе «Планетарий», который под светом прожекторов, весь в красном, перескакивал по студии, словно перелетал с планеты на планету, развевая огненный плащ.

– Каратаев, ты? – спросил Серж.

Тот вгляделся и ахнул:

– Серж? Молошников? Какими судьбами? На кого ты похож? – Каратаев всматривался в изможденное, заросшее лицо Сержа, в его неопрятную куртку, приплюснутую вязаную шапочку. – А говорили, ты уехал в Америку. Где ты пропадал?

– Умоляю. Мне нужен стакан горячего чая. У меня жар. Я почти умираю.

– Хорошо, хорошо! – заволновался Каратаев. Подхватил Сержа под руку и отвел к машине, которая стояла тут же, у тротуара. И опускаясь без сил на сиденье, чувствуя горячую струю воздуха из кондиционера, Серж, забываясь, подумал, что их встреча не случайна, вписана в уравнение с тысячью неизвестных.

Они остановились у дома в глубине переулков, где-то недалеко от Тверского бульвара. Каратаев провел Сержа через турникет охраны. Ввел в просторную, ярко освещенную комнату, где были расставлены стулья, теснились люди, гудели голоса, висели на стенах флаги с геральдикой из животных, птиц, странных, человекоподобных существ. В углу стоял стол с электрическим чайником, блюдом, где еще оставались недоеденные пирожки.

– Грейся, отдыхай. Не буду к тебе приставать, – произнес Каратаев. Включил чайник, усадил Сержа, смешался с людьми, наполнявшими комнату.

И Серж с туманными, оттаявшими глазами пил раскаленный чай, съедал один пирожок за другим, зная, что не умрет, не замерзнет. Испытывал благодарность к Каратаеву, к незнакомым, пустившим его к себе людям.

Ему было тепло, уютно. Над ним свисал красный флаг с изображением зеленой хвостатой ящерицы, у которой были человечья голова и крупные, похожие на очки глаза. Он дремал, сквозь дремоту слушал раздававшиеся вокруг него речи, старался понять, что собрало среди ночи этих возбужденных людей.

– Соратники, создавая программу нашей партии, необходимо, прежде всего, внести ясность в отношения русского национализма и империи… – Это говорил круглолицый, с золотистой бородкой человек, нервный, нетерпеливый, с розовыми от волнения ушами, делая рубящие жесты ладонью, что предполагало решительное отсечение. – Мы говорим: «Нет империи!» Имперская политика царей, имперская политика коммунистов привела к полному истощению русской нации, на теле и крови которой, как множество древесных грибов, взросли никчемные народы. Они пили и продолжают пить наши соки, тучнеют, как вампиры, но вместо благодарности платят нам ненавистью и презрением. Это в первую голову касается Кавказа. Мы за отделение Кавказа от России, этого векового нахлебника, источника преступности, агрессивности, постоянной нестабильности. Пусть пасут овец и режут «кровников». Мы от тебя устали, Кавказ! Пошел вон!

– А что делать с кавказской диаспорой? Москва провоняла шашлыками и бараньими шкурами! – раздался выкрик с места.

– Депортация! Поголовная! – Оратор рубанул ладонью воздух. – По всей границе с Кавказом – колючая проволока, минные поля, вышки с пулеметами! И никакой третьей кавказской войны! Атомную бомбу, вот вам и будет окончательное решение кавказского вопроса!

Все повскакали с мест. Ударяли правой рукой в сердце, а потом резко отводили руку в сторону, выкрикивая: «Воля России!»

Серж не понимал до конца смысл произносимых слов. Но эти бурные, на едином дыхании, возгласы, всплески энергии и силы, грозно звучащее слово «воля» взволновали его. Он почувствовал, как в его измученное беззащитное тело плеснула живительная волна. Он был теперь не один. Был среди решительных, сильных людей, готовых постоять за себя. Не выдать его врагам, населяющим «город зла». Заслонить от того, чье лицо переливается злыми спектрами, как чешуя хамелеона.

Говорил другой оратор. У него было загорелое, изрезанное морщинами лицо, ниспадавшие до плеч седеющие кудри. Его лоб перетягивала золотая тесьма, а грудь облегал грубо связанный, напоминавший кольчугу свитер.

– Соратники, – говорил он гулко и раскатисто, словно дул в рог, – нам нужно сбросить с себя кандалы православия, в которые заковали славян евреи. Это тлетворное вероучение лишает нас природной силы, отсекает от наших древних богов, которые десять веков терпеливо ждут нас в дубравах, в лугах, на берегах русских рек и озер. Наши враги отравили нас ложным смирением, тоскливым непротивлением злу, а сами, под унылые звуки псалмов, грабят наши дома, глумятся над нашими женами, привязали русский народ к своей иудейской колеснице и бьют его бичами. Разорвем путы православия, вернемся к нашим дивным богам, и враг испытает разящий удар русских богов. – Он указал на флаги с языческими изображениями птиц, животных, фантастических человекоподобных существ. Был похож на волхва, владеющего тайными энергиями мира, понимающего язык птиц и цветов, говорящего с небесными звездами.

– А не следует ли перенести русскую столицу в Сибирь, на берег Байкала, ведь Байкал – это русский бог? – спросил его кто-то с места.

– Евреи много лет отравляют Байкал, стремятся убить великого русского бога. Русские леса, заслоняя Байкал, совершили акт самосожжения, превратили Россию в океан огня. Эти горящие леса – восстание русских богов. Встанем под огненный покров наших истинных древних богов!

Вновь загрохотали отброшенные стулья. Вновь удары в сердце, взмахи рук, страстные возгласы: «Воля России!»

Серж чувствовал, как исцеляется. Жар схлынул. Телу возвращалась бодрость. Глаза стали зорче, слух острее. Словно лесной кудесник с золотой повязкой обратил на него целящие силы деревьев и трав, заводей и лугов. Чудесная русская природа спасала его. Те синие дубы на окраине пшеничного поля. Тот сверкающий дождь, орошающий куст жасмина. Та божественная радуга над июньским лугом, где синели слипшиеся от дождя колокольчики, и он шел, путаясь в лиловом горошке, розовых кашках, золотых цветах зверобоя.

Теперь выступал господин средних лет с гладкими, на прямой пробор волосами, светлыми усиками, щегольски закрученными вверх. Его холодные синие глаза строго оглядывали ряды, стараясь выявить несогласных.

– Когда национальная партия возьмет власть, первым постановлением правительства должен стать Декрет о сбережении русской нации. Он будет предусматривать жизненный уровень русских не ниже, чем у народов, населяющих Европу. Он запретит аборты, введет насильственное лечение наркоманов и алкоголиков, резко ограничит обращение алкоголя и отменит мораторий на смертную казнь для наркодельцов, педофилов и злостных сутенеров. Мы будем рекомендовать русским воздерживаться от межнациональных браков. Евгеника должна стать наукой и практикой национального возрождения.

– А сироты? А матери-одиночки? Россия – страна сирот! – перебили его с места.

– Сироты и беспризорники должны стать сыновьями и дочерями Отечества. В элитных учебных заведениях из них будут воспитывать русскую гвардию. «Партия русской воли» повторит германское чудо тридцатых годов, когда освобожденная и окрыленная нация добилась в кратчайшие сроки невиданных успехов!

И снова восторженные крики: «Воля России!», взмахи рук, сияющие восторгом глаза.

Серж чувствовал себя совершенно здоровым. Энергия и воля, исходившая от скандирующих, сделала его мускулы гибкими и сильными. Его дух торжествовал. Все унижения были позади. Отвратительный хамелеон был больше не страшен. Он, русский, был хозяин великой страны, наследник великой истории, сбрасывал иго, соскребал с ненаглядной России хлюпающих кровью вампиров. Все, кто его окружал, были прекрасны. Мужчины исполнены светлой силы. Женщины красивы и благородны. Его Нинон, его невеста, была зеленоглаза, с золотистым отливом волос, нежно-розовой благоухающей кожей. Была совершенна, как те, что водили хороводы у синих рек и озер, славили Коляду, кидались в ночные воды своими жемчужными телами.

Выступал дородный бородач в костюме-тройке, с менторскими поучающими интонациями:

– Руководство партии оказало мне честь и поручило вести культурную политику. Мы сменим руководство телеканалов и отдадим их под начало национально мыслящих патриотов. И первое, что мы сделаем, это вернем в культуру русскую музыку, русские народные песни, русские романсы и оперы. Через музыку нация соединяется с глубинными родниками, питающими ее дух. Оккупанты отсекли русский народ от великой музыки предков. И я обещаю, Россия вновь зазвучит народными хорами, русская опера станет достоянием народа, и вместе с музыкой к нам вернутся воля, непобедимость, бесконечность и красота русского мироздания.

Серж чувствовал, как пылают его щеки. Он был среди единомышленников, тех, для кого был готов творить. Был готов создавать свои мистерии, свои космические композиции, выражающие необъятность и красоту русского Космоса.

Вышел подтянутый, в военном френче, с офицерскими усиками человек:

– Соратники, завтра мы пройдем по Москве нашим Русским маршем. Прошу начальников боевых дружин обеспечить безопасность марша и, в случае необходимости, вступить в схватку с полицией. В нашем марше участвуют соратники из Европы, лидеры национальных партий и движений. Националисты всех стран – соединяйтесь! – Он ударил себя в сердце, словно растворил в нем клокочущий жаркий ключ. Все вскочили, взмахивали руками, похожие на гребцов, направляющих могучую ладью:

– Воля России! Воля России!

Серж вскочил и вместе со всеми возглашал громогласно:

– Воля России!

Чувствовал он себя свободным и сильным.

Публика расходилась, оставляя в воздухе накаленные стихии. Серж подошел к Каратаеву:

– Я тебе благодарен. Умоляю, ни о чем не спрашивай. Позволь мне переночевать здесь.

– Но ведь у тебя есть свой прекрасный дом!

– Ни о чем не спрашивай. Просто позволь переночевать здесь. Я засну на стульях.

– Ну, хорошо. – Каратаев пожал плечами.

Отошел туда, где человек с офицерскими усиками и в военном френче прощался с соратниками. Что-то сказал ему, кивнув на Сержа. Тот посмотрел, подумал, кивнул.

Каратаев вернулся:

– Ночуй. Охрану предупредят. Завтра, к десяти, здесь начнут собираться люди. Можешь принять участие в нашем Русском марше.

– Спасибо тебе.

Комната, коридоры, все здание постепенно опустели, затихли. Прошел охранник и погасил верхний свет, оставив неяркую подсветку. Серж сдвинул стулья, соорудив себе ложе. Уже собирался улечься, блаженно вытянуться в тепле, наслаждаясь покоем и безопасностью. Заметил в углу офисный столик, телефон, компьютер, какие-то папки с бумагами. Его вдруг осенило. Ему открылся канал в мир, в котором он может продолжить поиски Нинон. Ибо все это время, пока убегал, скрывался, был охвачен маниями, не переставал думать о Нинон, помнил ее страшное, написанное кровью послание, стремился ее спасти.

Он включил компьютер. Вошел в Интернет. Бегло прочитал главные новости. Президент встречался с жителем Дагестана, которому исполнилось 120 лет. Премьер побывал в дельфинарии, где купался вместе с голубыми дельфинами. Лилипут из башкирского села поднял штангу весом в 140 килограммов. В озере Селигер обнаружили труп неизвестного животного с головой оленя, женской грудью и чешуйчатым хвостом.

Серж вышел на порносайт и набрал: «Проститутки Москвы». Потекли бесконечные фотографии женщин, молодых и зрелых, обнаженных и полуодетых, в позах мнимо целомудренных и откровенно развратных. Серж просматривал эту фотоколлекцию человеческой похоти и порока. Страшился и надеялся среди проституток, путан и шлюх увидеть Нинон, взятую в рабство и отданную на растерзание насильникам.

Женщин, всплывавших на экране, было бесконечное множество. Указывались их телефоны и ближайшие станции метро. Их возраст, вес, объем груди. Услуги, которые они готовы были оказывать купившему их мужчине. Стоимость этих услуг за час, или два, или в течение всей ночи. Этих женщин продавали, как мясо, на вес, на свежесть, иных на вывоз, требовали за них цену в зависимости от сорта и свежести мяса. В этот вечерний час по всей Москве – в арендованных квартирах, в притонах, именуемых салонами, – шли соития, совершались извращения, мусолились деньги, утомленные проститутки имитировали страсть, старики и подростки, сменяя друг друга, утоляли свои темные инстинкты. Серж переходил с одного сайта на другой, радуясь, что не находит среди этих женщин свою Нинон. Хотел ее найти. Хотел обнаружить среди этих чудовищных мясных прилавков, узнать телефон, по которому ее можно отыскать, метро, возле которого ее содержат. И вдруг, ахнув, нашел.

На фотографии была его Нинон. В рост, почти обнаженная, с пугливой виноватой улыбкой, беззащитно открывающая свою наготу, свои прелестные маленькие груди, милые острые плечи, стыдливо сжатые колени, опущенные руки с ладонями, которыми она боялась прикасаться к своим бедрам, словно тайно боялась себя. Она была похожа на полонянку, которую выставляют на невольничьем рынке. Предлагают привередливому ценителю женской прелести все, что ему захочется знать о предстоящей покупке. Описание ее телесности. Виды наслаждений, которые он может вкусить. Цена этих наслаждений, которыми станет пользоваться в течение часа, или двух, или всей ночи. Когда она окажется во власти его неутолимой похоти, и он многократно будет набрасываться на нее, ломая и сминая ее чудное тело. Насытившись, станет отбрасывать ее, засыпая с глухим сопением, до следующего пробуждения в душной, с приторным запахом, спальне.

Серж застонал от невыносимой боли, сострадания, беспомощности, вспоминая то чудное последнее утро, когда в солнечную комнату внесли корзину роз и она, ликуя, видя его восхищение, целовала белые и алые цветы.

Над фотографией стояло имя «Анжела» – так, видимо, переименовали ее работорговцы. И телефон, по которому можно договориться с ней о свидании.

Серж, волнуясь, взирал на экран, где явилась ему его невеста, с обожанием и мукой смотрел на ее знакомое любимое тело, на родное лицо, не решаясь позвонить. Потом снял телефонную трубку, набрал номер и позвонил, ожидая услышать ее измученный голос. Но вместо ее родного, серебристого, с таинственными переливами голоса ему ответил другой. Говорила женщина с низким от курения голосом, в котором слышались искусственные, заманивающие интонации опытной самки, искусно завлекающей самца.

– Анжела? – испуганно спросил Серж.

– Да, – оживленно и бархатно ответил голос.

– А где же Нинон?

– Нинон? Кто такая? – В голосе послышалось раздражение.

– Я смотрю на фотографию. На ней изображены не вы?

– Мало ли кто изображен. – Проститутка повесила трубку.

Серж еще долго смотрел на фотографию. Нинон была недоступна. Смешалась с тысячами женщин, которые предлагали свои тела, свои ласки, свою измученную женственность миллионам мужчин, отяжеленных своей похотью, одичавших среди огромного угрюмого города, где царил свальный грех.

Но все же это был слабый след невесты, оставленный в электронных зарослях компьютера, отпечаток, сохраненный на призрачном экране. Серж записал номер телефона, имя «Анжела». Улегся на составленные стулья и заснул под флагом, с которого странное человекоподобное существо с чешуйчатым хвостом ящерицы переползло в его сновидения.

Его разбудили утренние шаги, голоса, хлопанье дверей. Он поспешил подняться, вернул составленные стулья на место, когда в комнату стали входить с мороза люди, в шубах, пальто, теплых куртках, возбужденные, бодрые. При встрече обнимались или хлопали себя ладонью в сердце, отбрасывая в сторону руку, возглашая: «Воля России!»

К Сержу подошел молодой человек с сияющими глазами, юношеским пушком на подбородке. Улыбаясь Сержу, хлопнул себя в грудь, отвел руку:

– Воля России!

И Серж радостно откликнулся, ударом в грудь открыл ему свое сердце, выдохнул:

– Воля России! – И ощутил счастье единения с этим незнакомым юношей, который вдруг стал ему братом, и их сердца, открытые друг другу, были полны одной и той же ликующей силой и радостью.

Появился руководитель с офицерскими усиками, в коротком полушубке, с портупеей. Отдавал приказания:

– Дружина «Сокол» возглавляет колонну! Дружина «Барс» в замыкание! Дружина «Лебедь» – в оцепление на левый фланг. Дружина «Филин» – на правом фланге!

Командиры дружин, каждая из которых носила имя тотемного зверя, получив приказания, бросались их исполнять. Со стен снимали флаги. Красные, зеленые, золотые полотнища колыхались в руках знаменосцев, и на них переливались таинственные существа, населявшие славянские сказания и мифы. Тысячу лет они прятались в лесных чащобах, на дне омутов и рек, в дуплах старых дубов, и теперь перелетели на шелк знамен, дали названия полкам и дружинам. Древние боги с человечьими лицами и львиными лапами, с женскими грудями и павлиньими хвостами, с мужичьими бородами и лосиными копытами очнулись от тысячелетнего забытья, радостно скакали, резвились на разноцветных шелках.

– Знамена и священные изображения – на вынос! – командовал вождь с офицерскими усиками.

Флаги выносили на улицу. Вслед за ними из полутемных помещений на яркий морозный свет выносили высокие шесты, на которых красовались золоченые деревянные идолы.

– Это Перун, – пояснял Сержу появившийся Каратаев, указывая на золоченого бога с огромным глазом в центре живота, двумя головами, украшенными пучками молний. – А это Велес, скотий бог. – Мимо Сержа проплыл золоченый идол с бычьей головой, сжимавший в объятиях ржаной сноп. – А это Берегиня. – Золотая дева с сияющими очами раскрыла руки, обнимая светящийся воздух.

Идолов выносили на улицу, и Серж радостно смотрел, как горят золотые божества среди московских фасадов, реклам, фонарей. Казалось, Москва славит воскрешение древних богов.

Клубящаяся толпа, в которую вливались все новые и новые группы, постепенно принимала образ колонны, состоящей из организованных дружин, командиров с повязками, знаменосцев с тотемными символами.

Серж радостно оглядывался, желая понять, кто стал его братом и соратником, кто, подобно ему, в это синее морозное утро вышел славить русских богов, русскую силу, сложился в духовное братство.

Было много молодых людей в поролоновых куртках и вязаных шапочках, молодежь из московских предместий и спальных районов. На некоторых виднелись шарфы футбольных клубов. Серж узнавал в них тех, кто во время футбольных матчей надсадно кричал: «Россия! Россия!», бузил и устраивал потасовки. Было немало крепких мужчин с военной выправкой, видимо отставников, привыкших к порядку, дисциплине, недоверчиво поглядывающих на разбитную молодежь. Были молодые, в дорогих дубленках и меховых шапках здоровяки, которых Серж отнес к преуспевающим предпринимателям.

Он заметил немолодую женщину с породистым, высокомерным лицом, в дорогой норковой шубе, с меховой муфтой, куда она прятала сухие белые руки. Рядом с ней был пожилой господин в дорогом пальто, с холеной бородкой, который наклонялся к даме и что-то вежливо ей пояснял. Серж узнал вчерашнего волхва с седыми кудрями и золотой повязкой на лбу. Рядом поместилась экстравагантная женщина в пальто, скроенном из множества цветных лоскутков. На голове ее красовалась шляпа с фазаньими перьями, а сзади к пальто были пришиты несколько лисьих хвостов.

Все эти люди казались Сержу замечательными. Творцами, волхвами, воинами. Были ему братья и сестры, взяли в свой круг, под охрану божественных сил, русских древних стихий, перед которыми бессилен жестокий тат.

В толпу осторожно въехал грузовик с опущенными бортами, украшенный флагами и языческими эмблемами. На кабине было укреплено безлистое дерево, все в лентах, в узелках, подобное тем волшебным деревьям, что растут у целебных ключей, на колдовских капищах, на могилах кудесников. В открытом кузове стояло сооружение, напоминающее странную звонницу, на которой вместо колоколов висели бубны, медные гонги, деревянные била, белые черепа животных, морские раковины. Перед звонницей колдовал музыкант, которого Серж сразу узнал. Пермский чародей Иван Нилов из клуба «А12», смуглый, с длинными темными волосами, похожий на индейца. На нем была безрукавка овечьей шерстью наружу. Унты из оленьего меха. На запястьях красовались браслеты из птичьих перьев. На груди висел амулет из медвежьей лапы. Он походил на человека-зверя из сказок народов Поволжья и Урала. Пальцы его рук, его стопы были продеты сквозь веревочные и ременные петли, соединялись с экзотической звонницей.

– Колонна… Медленно… С интервалами… Соблюдая дистанцию… Марш! – рокотал в мегафон руководитель с офицерскими усиками.

И вся масса людей колыхнулась, подалась вперед, зашуршала множеством ног, окуталась паром и пошла по улице, захватывая оба тротуара, поглощая стоящих на тротуаре людей. Перед колонной медленно катила полицейская машина, над которой, как фиолетовая бабочка, трепетала мигалка.

Серж шагал со всеми, чувствуя дышащую силу колонны, был соединен с ней единой волей, единой судьбой. Ударял себя в грудь, выдыхая: «Воля России!» Он никогда прежде не испытывал такого единодушия с другими людьми, такой к ним любви, благодарности. Был готов по приказу вождя, подчиняясь командирам дружин, шагать туда, куда зовут золоченые идолы, шелковые знамена, волшебное, украшенное лентами дерево. В восхитительную сказку, в ослепительную мечту. Туда, где царят воля, сила и красота свободного молодого народа.

Музыкант дернул веревку и ударил в гонг. Еще и еще. Гулкий медный звук, расширяясь, полетел по улице, раздвигая дома, возносясь под солнце. Летел впереди колонны, открывая ей путь среди мишуры вывесок, реклам, фонарей. Сержу казалось, что могучие звуки бьют ему в грудь, отваливают от нее тяжелые валуны, глухие плиты, и становилось легче дышать, вольней билось сердцу.

Музыкант, продолжая извлекать из гонга медлительные округлые звуки, похожие на медные пузыри, ударил в бубны, в упругие поющие мембраны, от которых зазвенели окна домов, засверкали сосульки водостоков. Пространство наполнилось вихрями, протуберанцами, в которых волновалась лазурь небес, закружилась, как чаинки в чаю, воронья стая. Серж почувствовал, как распадаются в душе тяжелые пласты, твердые сланцы, хранившие в себе забытые окаменелости и отпечатки, и оживали оттиски забытых цветов, звуки отшумевших дождей, запахи былых снегопадов.

Музыкант бил кулаком, дергал петли, поднимал колени. Казалось, он танцует ритуальный шаманский танец, вызывая духов, и они слетались на московскую улицу из-под лесных коряг, из речных прорубей, из древесных дупел. Серж чувствовал, как опадают стягивающие сердца обручи страха и уныния, и он сам начинает приплясывать, под ногами, сквозь асфальт, под спекшимся грунтом играет невидимый ключ, кипит драгоценная влага, протачивая путь на поверхность.

Музыкант горбил мохнатую спину, извивался, наносил множество ударов в медный гонг, кожаный бубен, в звонкие деревянные била. Успевал целовать висящую на груди когтистую медвежью лапу. Золотые боги на высоких шестах танцевали вместе с колдуном. Тотемные звери на шелковых флагах крутили головами, перебирали лапы, извивали хвосты. Серж чувствовал приближение чего-то огромного, сияющего, безымянного, что рождалось в душе, воскресало в глубинах его древней памяти.

Колдун, покрытый звериной шерстью, сверкая птичьими перьями, приложил фиолетовые губы к перламутровой раковине. Заиграл, засвистел, задул, выдувая длинные трели, которые, как сверла, вонзались в землю, буравили грунт и асфальт, пробивали фундаменты древних церквей, плиты старинных склепов. И ликующие духи вырывались на свободу, резвились под солнцем, славили волшебного трубача. Сержу казалось, что его обступило множество родных, полузабытых лиц и все они шествуют единым Русским маршем, столбовой русской дорогой, – и такое счастье быть с ними вместе, не ведая смерти.

«Воля России!» – звучало в колонне. «Воля России!» – откликалось небо. «Воля России!» – вторил огромный морозный город.

Музыкант припал лицом к костяному бычьему черепу, ухватился за рога и взревел. Могучий первобытный рев сотряс мироздание, сдвинул земные пласты, и в открывшиеся скважины хлынул свет, ударили ликующие силы жизни, наполнили глаза нестерпимым блеском, а душу – несказанным счастьем. Серж увидел, как в морозной синеве корявое, увешанное лентами дерево покрылось зелеными листьями, на нем расцвели душистые золотые цветы, загудели пчелы. Благоухающая медом липа плыла перед ним, и он целовал долетавшие до него медовые струйки аромата.

Предводитель с офицерскими усиками забрался на грузовик и возвестил в мегафон:

– Наше движение известно в странах Европы! Национальные силы разрывают цепи, в которые их заковали еврейские банкиры и либеральные политиканы! Германия возьмет реванш за чудовищное злодеяние, которое совершили с немецким народом! Германские и русские боги сойдутся на опушках дубрав, на берегах священных рек и озер и запалят общий арийский костер, в котором омолодится человечество!

– Воля России! – рокотала колонна. – Воля России!

– Чтобы принять участие в Русском марше, прибыл из Европы наш друг, принц крови, потомок великих Габсбургов, Макс Лифенштром! Поприветствуем нашего соратника!

– Воля России! – восторженно откликалась колонна. – Воля России!

Серж увидел, как на платформу грузовика забрался статный мужчина в кожаном длинном пальто, черном, блестящем. Его грудь прикрывал белый шелковый шарф. На голове серебрился бобровый мех. Его аристократическое лицо было надменным, а породистый нос был отмечен династической горбинкой.

Он поворачивался в разные стороны и в ответ на приветствия бил себя в сердце, отбрасывал в сторону руку, несколько выше, чем это делали его русские братья. И, глядя на него, ужасаясь, путаясь в мыслях, чувствуя, что мир начинает двоиться, Серж узнал в нем таинственного гостя, восседавшего на пиршестве тата Керима Вагипова. Помнил, как тат, исходя ядовитой пеной, переливал эту пену из своих уст в раскрытый рот принца крови. Как присела к нему на колени женщина-урод с черными от гангрены ногами, и тот обнюхивал ее язвы, всасывал исходящий от нее тлетворный воздух. А потом, облачившись в белый халат хирурга, мучил несчастную, вскрывая ее запекшиеся раны.

Это открытие было ужасно. Устанавливало связь между колдовским и жестоким карликом и шествием русских дружин. Между золотыми богами и идолами и золотой преисподней, где витали духи зла. Ядовитая пена, которой злобный колдун окормлял своих подопечных, была на губах предводителя, на губах женщины в норковой шубе, на губах розовощекого юноши, несущего пурпурный флаг. Стекала с бород и усов, лилась из ушей и глаз. Висела хлопьями на языческом дереве среди узелков и лент.

– Воля России! – грозно гудела колонна.

Заросший шерстью шаман дул в бычий череп, и по городу разносился рев свирепого зверя.

Сержу показалось, что небо померкло. Все так же светило солнце, но теперь у него была черная сердцевина, и на белом снегу лежали черные тени. Вдоль колоны, от головы к растянувшемуся хвосту, пробегала «больная» судорога. Лица, еще недавно одухотворенные и сияющие, стали жестокими, резкими, с беспощадным выражением глаз. Святые ключи, питавшие душу благоговением и любовью, сокрылись, и вместо них вырывались ядовито-зеленые злые языки, как из тигеля, где плавится медь.

Прохожие шарахались в сторону. Таджики в оранжевых спецовках, убиравшие снег, гурьбой, как испуганные куропатки, снялись и скрылись в подворотнях. Женщина с коляской закрыла своим телом ребенка, ждала, когда мимо прогрохочет колонна. Какой-то пожилой кавказец выходил из дорогой иномарки. Его толкнули, ударили, повалили на асфальт, он полз, жалобно кричал, а его подгоняли пинками. Несколько молодых людей навалились на машину, стали раскачивать, перевернули с грохотом вверх колесами.

Колонна шла, накапливая разрушительные силы, хрустела, грохотала, стенала. Повалили киоск с сигаретами, банками, пивными бутылками. Посыпалось стекло, покатились банки с напитками, в поваленном киоске билась осыпанная осколками женщина. Бигборд рекламировал телефонные переговоры – чернокожий, славянин и китаец держали телефонные трубки. В рекламу полетели осколки льда, железные обрезки, и огромное стекло медленно поползло и осыпалось.

Серж чувствовал, как в колонне проносятся разряды ненависти. Шеренги смешались. Черная лава текла, заливала улицу, сминала и сжигала все, что вставало на пути. Взлетали кулаки. Раздавались истошные вопли. Осыпались витрины. Музыкант на грузовике продолжал танцевать, выкликая гонгами, бубнами духов тьмы, и они реяли над толпой, лили в нее магму ненависти.

Серж увидел, как прижались к стене юноша в круглой шапочке и девушка в восточном платке, из-под которого с ужасом мерцали огромные черные глаза. Юношу оторвали от девушки, затащили в толпу и били, пинали ногами, выбивали из лица кровавые брызги. К девушке кинулись двое, стали тянуть ее в гущу толпы. Серж видел черные, в смертельном ужасе, глаза девушки. Кинулся, отбивая ее у насильников. Получил удар в лицо. Выставил ногу, через которую кувыркнулся один из нападавших парней. Потянул девушку вдоль стены, к круглой арке. Втолкнул в подворотню, слыша, как по улице с гулом несется толпа и свирепо ревет бычий череп.

Глава восемнадцатая

Они некоторое время метались во дворах, путались в проулках, пока не оказались на улице, куда не долетали звуки погрома. Шли среди пешеходов, стараясь уйти подальше от злосчастного места, где ревущий бычий череп превращал людей в неистовых животных. Девушка была стройной, высокой, в розовом восточном платке, в длинном пальто, из-под которого виднелись джинсовые брюки. Ее большие, оленьи глаза мерцали черными слезами.

– Они убили Ахмеда, – сказала она, останавливаясь, читая на табличке название улицы и номер дома.

– Могли и тебя убить. – Серж растирал болевшую от удара скулу.

– Зачем ты это сделал? – спросила она.

– Что?

– Спас меня.

– А что я должен был делать?

– Ты же русский.

– А ты кто?

– Я кабардинка.

– Нам повезло обоим.

Она вынула из кармана мобильный телефон, набрала номер и, отвернувшись от Сержа, стала говорить на своем языке, жалобное, гневное, упрекающее. Спрятала телефон.

– Останься со мной, пока за мной не приедут.

– Здесь, на морозе?

– Пойдем в кафе.

– У меня нет денег.

– У меня есть.

Они зашли в стекляшку с неоновой надписью: «Привет», где можно было, не раздеваясь, выпить кофе и съесть бутерброд.

– Они убили Ахмеда, как убили Али и Алхана, – сказала она, не притрагиваясь к еде.

– Кто они?

– Русские. Они убивают кавказцев.

– Я не убивал кавказцев.

– Ты не настоящий русский.

– Как тебя зовут?

– Зара. А тебя?

– Серж.

И они замолчали. Серж смотрел на молодую женщину, которую ударом бури бросило к нему, и они оба, случайно уцелевшие среди этой бури, некоторое время останутся рядом, чтобы потом расстаться и больше никогда, до скончания дней, не встретиться в этом бурлящем мире. Ему не нужно знать о ее судьбе, об этих черных слезных глазах, в которых переливаются ненависть, страх и горе. И ей не нужны его рассказы о бесконечных потрясениях и погонях, в которых иссякают физические и духовные силы и открывается тусклая пустота.

У нее зазвонил телефон. Она быстро ответила, и среди незнакомых слов Серж понял одно – «Привет», название кафе. Через минуту у их столика возник молодой мужчина в круглой меховой шапочке, с черной бородкой и горбатым носом. Быстро, страстно оглядел Зару. Перевел жгучий, недоверчивый взгляд на Сержа.

– Он меня спас. Он русский, – сказала Зара.

– Где Ахмед? – спросил мужчина.

– Его убили. А он меня спас. – Зара кивнула на Сержа.

– Пойдем отсюда.

Мужчина достал визитную карточку с какой-то зеленой эмблемой. Протянул Сержу:

– Если понадобится, звони. Помогу. – Он с силой поднял со стула женщину и быстро ее увел. Серж сквозь стекло видел, как они садятся в дорогую машину.

Он остался сидеть, не торопясь покидать теплую стекляшку. Думал о своем странном уделе переходить из одного несчастья в другое. Словно кто-то неведомый преподает ему один урок за другим, ведет от одной беды к другой. Будто мир, в котором он живет, состоит из множества комнат, и неведомый поводырь переводит его из комнаты в комнату, показывая, что в них невозможно жить. В этом мире невозможно жить, настолько он страшен и уродлив. Но при этом поводырь продолжает его водить, продлевает его жизнь, словно где-то находится потаенная комната, приспособленная для бытия, не захваченная злом, не подвластная злобному карлику.

Он знал, что важен поводырю. Поводырь затрачивает на него свое время и силы. И не этот ли безымянный водитель обнаружил себя в камере смертников, где Серж, прикованный цепью, тосковал в предчувствии казни – и вдруг пережил соседство с безмолвным, бестелесным существом, которое наутро спасло его от гильотины, выхватило из-под отточенных лезвий.

Он попытался ощутить присутствие этого существа. Прислушался к своему дыханию, к стучащему сердцу, к окружающему пространству. Но вокруг люди ели бутерброды, жевали сосиски. Двое наливали в пластмассовые стаканчики водку. Продавщица считала деньги. За стеклом мерцала зимняя улица. Существо не обнаруживало себя среди обыденных обстоятельств. Это было не то место, где оно обитало. Но местом, где оно могло обитать, была церковь. Это был дом, построенный людьми для того, чтобы существо приходило туда и люди могли с ним общаться. И он решил пойти в церковь и ощутить присутствие существа, спросить у таинственного поводыря, в чем смысл их бесконечных блужданий.

Церковь он нашел недалеко от Тверского бульвара, заглядевшись на вечернее зеленоватое небо, в котором едва ощутимо веяло весной. Красные пятна солнца на голых липах, оранжевые полосы света на церковной стене, червонное золото узорных крестов – все тихо пламенело, куда-то плыло, томило изможденную душу возможным блаженством.

Он вошел в церковь, в полутемное, улетавшее ввысь пространство, и почувствовал, что здесь хорошо. Было тепло тем душистым мягким теплом, какое струится от русской печки. Сумрак был живой, бархатный, лишь местами, зеленые и красные, горели лампады, и свечи, как одуванчики, слабо трепетали, отражаясь в подсвечниках. Было не людно. Оставалось много пустого места на каменном полу. Люди кланялись и крестились, когда невидимый хор вдруг сгущал свой золотой и тягучий звук, и Сержу казалось, что сейчас внесут большое, наполненное медом блюдо.

Хор замолкал, и священник начинал громко и гулко читать лежащую перед ним книгу. Серж не понимал древний язык, но певучие, чудесно-таинственные слова уверяли в существовании иного мира, куда можно попасть, если задержать дыхание, остановить на мгновение сердце, сосредоточить помыслы на чем-нибудь прекрасном и добром, быть может, на мамином черном, в алых розах, платке. Лица священника не было видно, только темно-фиолетовое, в серебре, облачение, часть золотой бороды, и слышался его рокочущий, облетавший храм голос.

Серж стал в стороне, у стены, где на лавочке сидели две уставшие стоять старушки. Чуть приоткрытая дверь вела в соседнее, должно быть хозяйственное, помещение. Пахло сладкой смолой, цветочной клумбой, теплым воском и какими-то пряностями, будто открыли невидимую шкатулку с восточными лакомствами.

– Батюшка у нас больно хороший, сердечный, – говорила подруге старушка, негромко, но так, чтобы и Серж ее слышал. – Я ему говорю: «Отец Иннокентий, какое нам всем от вас утешение. Дай вам Бог здоровья». А он говорит: «Грешите меньше, и исповедь ваша будет легка. А то исповедуешь вас, и хоть в больницу ложись».

– А как же, – отвечала другая старушка, – батюшка все наши грехи на себя берет. Его Господь за наши грехи станет спрашивать.

Сержу было хорошо и спокойно. Божественная сущность не обнаруживала себя, как это было в час смертельной тоски. Но что-то теплое, дивное, родное витало в храме, словно где-то здесь незримо присутствовали мама и бабушка.

Священнику помогал служитель, тощий, с острым «журавлиным» носом, казавшийся Сержу птицей. Две худые высокие женщины, в черных, до пола платьях, в черных платках, обходили подсвечники, убирали прогоревшие свечи. Их изможденные одинаковые лица говорили о постной жизни и каких-то перенесенных несчастьях. Серж слушал пение, голос священника, шепот старушек, и среди всех икон ближе к нему висела большая икона с золотистыми полями, на которой несколькими ярусами, один над другим, стояло множество святых, мужчин и женщин, с золотыми нимбами, в разноцветных одеждах. Икона напоминала коробку, в которой размещалась коллекция бабочек, и каждая была неповторима, в своем драгоценном наряде, со своим волшебным орнаментом.

Серж смотрел на икону, которая была похожа на золотые врата, перед которыми стоял сонм привратников, и ему хотелось пройти сквозь их ряды, отворить врата и пойти в неведомую, манящую страну.

Священник повернулся, отвлекаясь от книги. Огладил золотую бороду, словно выжимал из нее лучистый свет, и по этому жесту, по сияющей бороде и величавому лицу Серж узнал отца Иннокентия, того, что присутствовал на его программе «Планетарий». Обрадовался, устремился было к нему. Но остался на месте. Он дождется окончания службы, подойдет к отцу Иннокентию, напомнит о себе. И спросит, что с ним творится, кто его водит по мукам, как быть ему в этом осатанелом мире, где мучают, убивают и лгут.

Возможность поговорить со священником казалась ему восхитительной. Он решил терпеливо ждать завершения службы.

Печально и трогательно пел хор нежными, светящимися голосами, передавая свою печаль священнику, который подхватывал улетающие ввысь звуки, и они превращались в рокочущие слова таинственного, умонепостижимого языка. И сердце тихо таяло, оплывало вместе с тонкими золотыми свечами, над которыми склонялись исхудалые лица двух смиренных послушниц. Икона казалась усыпанной лепестками цветов, и от нее исходили сладкие вянущие ароматы, как от осеннего букета. Серж, погруженный в эти чудные запахи, плывущие огни, рокочущие звуки, постигал сердцем суть незнакомого языка, на котором говорилось о чудесной стране, где нет страданий и смерти и куда собираются после земных лишений измученные души. Обретают вечное успокоение и блаженство. И надо претерпеть земные несчастья, положиться на благую, сотворившую этот мир волю. И тогда тебе откроются врата в дивную страну, растворится висящая перед тобой икона, и ты, осыпанный лепестками, окруженный порхающими бабочками, отправишься в эти неземные края.

Две старушки на лавочке продолжали друг другу громко нашептывать:

– А пришла к преподобному Серафиму одна женщина и говорит: «Исцели меня, батюшка, а то совсем помираю». Он ее исцелил, но не до конца, какая-то хворь в ней осталась. Она просит: «Исцели меня до конца, батюшка». А он отвечает: «Нет, пусть в тебе немного болезни останется. Всякий человек немного болеть должен».

– А когда горело все прошлым годом, народ вышел и на краю деревни крест поставил. Пожар до креста дошел и остановился. С другого конца заходить стал. И там перед ним крест поставили, остановили. Так крестами деревню отстояли.

Сержу казалось, что на него накатился сладкий дурман, было невозможно бороться с дремотой. Он шагнул в близкую приоткрытую дверь. Трогал в темноте какие-то резные доски, тяжелые ткани. Нащупал низкий диванчик. Свернулся на нем, видя прилетавшую из храма золотистую полоску света, слыша голос священника. И заснул.

Ему снилось, что он приближается к иконе, перед которой тесно стоят святые и ангелы. Они расступаются, и он проходит, касаясь их облачений, пернатых крыльев, разноцветных хитонов. Створки иконы растворяются, как ворота, и он ступает на дорогу, сырую и темную от дождей. По сторонам краснеют и желтеют осины, падают при порывах ветра круглые волнистые листья, устилают черную дорогу. В каждом листе голубеет крохотная капля дождя, отражающая клочок синего неба, летящий среди туч над вершинами. И такая возвышенная печаль, и тоска, такая любовь к этим русским осинам, к последним, перед морозами, блеклым цветочкам, к летящей над дорогой сороке, такая слезная неразрывная связь с этой родной землей, где ему довелось родиться и суждено умереть.

Дорога от мороза сухая и твердая, как сталь. В колеях сизый лед с белесыми, вмерзшими пузырями. В голых вершинах несутся низкие тучи, предвестницы скорых буранов, глухих снегопадов, бесконечных черных ночей.

И внезапно в тучах, распахнутых ветром, возникает розовый луч, летит над лесом, пересекает дорогу, несется над голым полем. Словно невидимый вестник проносит за тучами волшебный фонарь, указывая страннику путь, зажигает в его душе веру в завершение странствий, в окончание мучительных тягот, когда в конце дороги возникнет прекрасный чертог и кто-то любящий обнимет его на пороге. Серж держал в руках хрупкую ледяную пластинку, смотрел сквозь прозрачный лед на улетающий розовый луч, и ему хотелось плакать от любви и печали.

Он шагал мимо солнечной белой поляны с голубыми сугробами, на которых блестели цепочки лисьих следов. И было радостно, ярко глазам. Душа ликовала, исполненная сил и мечтаний. Жизнь казалась ему бесконечной, сулила восхитительное творчество, небывалую любовь, необъятное счастье. Он смотрел на высокие елки, усыпанные малиновыми шишками, и молил кого-то, кто видел его в лесах, послать ему знак, что мечты его сбудутся и счастье его не минует. В ответ на его молитву из-за елок вылетела синяя сойка, пролетела над ним, уронив с крыла каплю лазури.

Ночная дорога блестела голубыми вспышками льда. Над зубчатой стеной деревьев горели звезды, белые, зеленые, розовые. То замирали, образуя великолепные узоры, сверкающие письмена, лучистые знаки. То начинали мерцать, трепетать, волноваться, словно во Вселенной поднимался ветер, от которого жарко разгорались небесные костры, летели многоцветные искры. Своим лицом он чувствовал дуновение вселенского ветра, глаза покрывались слезной радужной пленкой, и ему казалось, что из Вселенной несется к нему безмолвная весть, огромное и прекрасное слово, которое он должен прочесть. И тогда ему будут явлены тайна жизни и смерти, связь звезды и цветка, имена безымянных предков и судьба ненаглядной России, окутанная дивной загадкой. Он шагал, глядя на звезды, веря в свою прозорливость, зная, что ему суждено разгадать тайну мира. И от звезд к дороге вдруг прянуло стоцветное диво, сверкнуло тысячью радуг, оглянулось прекрасным лицом и кануло. Было темно, лишь горел у обочины лед, словно на него упало перо жар-птицы.

Дорога сверкала от весеннего солнца. Опушки дышали цветным туманом. Ивы горели, как пасхальные свечи. От белых черемух пенилась даль. В колеях бежали ручьи. Черная земля покрывалась белыми и голубыми цветами. Изумрудные рощи дрожали от пения птиц. Он шел по дороге, и перед ним, не касаясь земли, шла прекрасная босоногая женщина в венке из красных цветов. Он хотел поймать подол ее прозрачного платья, целовать вплетенные в ткань колокольчики и ромашки. Она пробежала по озеру, по солнечным водам, и там, где летели ее босые стопы, расцветали белые лилии.

Он вышел к деревне и стоял под березой, на которую осень повесила золотую серьгу. Шел холодный тяжелый дождь. Деревня темнела сырыми старыми избами, и не было над ними дымов, петушиных криков, признаков человеческой жизни. Он пошел по лугу к крайней избе. Дождь хлестал по плечам, его бил озноб. Изба казалась безжизненной. Облетевшие кусты в палисаднике. Косые наличники окон. Вода толстым слоем бежала по стеклам. Он поднялся на цыпочках, заглянул в окно и увидел маму и бабушку, сидящих в избе. Им было холодно, и они кутались в кофты. Бабушка тихо дремала, из-под съехавшей косынки выбились седые волосы. Мама перебирала шерсть в распоротом старом одеяле, и он узнавал линялую ткань, под которой в детстве было ему так тепло и уютно. Он знал, они обе ждут его в этой сумрачной холодной избе, терпеливо, долгие годы, зная, что когда-нибудь он придет. Он силился постучать в окно, привлечь их внимание, но не мог шевельнуться. Смотрел сквозь бегущие струи на их любимые лица, звал их и плакал.

Он проснулся в слезах и не мог понять, где находится. Лишь постепенно вспомнил, что это церковь, он лежит на топчане в церковном чулане, куда укрылся, сморенный усталостью, чтобы дождаться окончания службы и обратиться за духовной помощью к отцу Иннокентию.

Было темно, лишь слабо светилась дверная щель, и в этот проем доносились странные звуки. Это были гулы, звоны, дребезжания, подобные тем, что доносятся с ночных болот, населенных бессчетными тварями. Лягушки, головастики, личинки стрекоз, жуки-плавунцы, улитки, водомерки, ночные мотыльки, скользящие змеи и ящерицы. Все звучало, трепетало, перемещалось, издавало свисты, шелесты, кваканье. Иногда звуки сливались, образуя ровный гул. Иногда распадались на отдельные бульканья, хлюпанья, свисты, словно болотные существа перекликались, звали одни других. Или все вдруг стихало, как если бы над болотом пролетала большая бесшумная птица, и, накрытые ее лунной тенью, болотные твари испуганно замирали, пережидая опасность.

Серж поднялся и осторожно выглянул. Храм был погружен во мрак. Не горели лампады и свечи. Не было видно золотой резьбы иконостаса, иконописных ликов.

Посреди церкви был установлен стол, накрытый черной материей, на нем горело несколько светильников, стоял сосуд, лежал топор, а вокруг в островерхих черных капюшонах стояли четыре человека. Это они издавали странные звуки, они свистели, щебетали и булькали, словно под капюшонами у них были птичьи клювы, невидимые свистульки и дудки. Это была неумолкаемая песня или молитва, произносимая на таинственном наречии, на котором изъяснялись ночные духи, когда наполняют лунный воздух своими прозрачными трепещущими телами.

Серж не сразу узнал отца Иннокентия, его долгоносого помощника и двух изнуренных послушниц, похожих одна на другую, как сестры, проживающие жизнь, исполненную лишений и тягот.

Они издавали вибрирующие звуки, которые неслись в гулкую пустоту купола, возвращались обратно, рождая в душе Сержа тревогу, больное беспокойство, необъяснимую тоску. Серж присутствовал при неизвестном обряде, который творился в церкви, и его тайный смысл, казалось, был противоположен тому, что обычно совершалось в храме.

Вспыхнул яркий источник света, ударявший белым лучом в раскрытые ладони и шевелящиеся пальцы. В этих ладонях появился зеркальный шар, который быстро вращался, отбрасывая на стены и своды зайчики света. Казалось, летит крутящаяся метель, белые вихри снега, и в каждой пролетавшей снежинке был заключен графический знак, буква неведомого алфавита, загадочный символ. Серж пытался рассмотреть эти символы. Некоторые были похожи на цифры, другие на геометрические фигуры, третьи, в виде иероглифов, изображали людей и животных. Было такое чувство, что эти символы по-новому толкуют привычный мир, вскрывая его подоплеку. Дают новые имена всему, из чего состоит мир. Указывают на его истинный центр, откуда истекают мировые энергии, идет управление миром. И это пугало Сержа, искажало его сознание, страшило открывавшейся бездной.

Звуки загадочного песнопения смолкли. Шар исчез, и вместо яркого источника света вокруг стола зажглись светильники. В их свете под капюшонами золотилась борода отца Иннокентия, возникал «журавлиный» нос служителя, появлялись изможденные лица сестер с темными провалами щек.

Отец Иннокентий сдернул со стола черную скатерть, и под ней в маслянистом свете открылась икона, та самая, которая недавно казалась Сержу вратами в чудесную страну, где ожидают его среди дождей, снегов и листопадов мама и бабушка. Отец Иннокентий поставил икону на ребро, так что в свете огней замерцали разноцветные лепестки и алые крылья, золотые нимбы и голубые хитоны. Взял топор, ударил по иконе, откалывая от нее деревянный ломоть. Стук удара, легкий треск сухой доски, падение на стол отсеченного ломтя подействовали на Сержа как удар в сердцевину мозга. Словно топор разрубил какую-то, питавшую мозг вену и оттуда хлынула кровь.

Отец Иннокентий продолжал рубить икону, словно изводил ее на лучины, и каждый удар отзывался в Серже как кровоизлияние в мозг. Топор вонзался в череп, глаза заливала красная горячая гуща, боль была нестерпима, и он видел, как осыпаются с иконы разноцветные лепестки, разлетаются, словно бабочки, ангелы, святые и праведники. Топор крушил ворота, ведущие в райскую страну, разрубал дорогу, покрытую осенними листьями, серебряными снегами, алыми и голубыми цветами, оставляя рытвины, через которые нельзя перебраться. Наносил удары по темной избе, в которой мама и бабушка который уж год поджидают ненаглядного сына и внука. И теперь их встреча становилась невозможной, и от этого – невыносимое горе, сухое, без слез сотрясение груди, и такое чувство, что кровь течет из глаз, из ноздрей и ушей и голова разваливается на множество разрубленных ломтей.

Служитель поставил среди обломков иконы металлический сосуд. Стал сыпать в него порошки, крошить сухие коренья, лить неведомые растворы. Над сосудом задышало едкое зеленоватое свечение. Служитель поднял один из светильников, и в сосуд потекла тонкая струйка огня.

С шипением и грохотом, как взрыв, прянул из сосуда красный шар пламени. Поднялся в купол храма, расширяясь, выплескивая протуберанцы, словно огненное чудовище размахивало руками и крыльями, танцевало в воздухе, и святые и праведники, апостолы и пророки на алтарных иконах кричали от ужаса, заслонялись от адского огня.

Отец Иннокентий шагнул к послушнице. Рванул вниз ее траурное облачение, обнажая белые плечи, сочные груди, сияющий, как мрамор, живот. Огладил ее всю от сосков до темной кудели лобка. Жадно впился губами в хохочущий алый рот. Она дрожала белой шеей, отбрасывала рукой за спину стеклянно-черные волосы. Вырвалась из объятий отца Иннокентия, пробежала босиком в темный угол храма, накинула на голое тело меховую шубу до пят и выскользнула из церкви на улицу. Ее счастливый смех таял за воротами церкви.

Отец Иннокентий сорвал облачения с другой послушницы. Ослепительно сверкнуло молодое белое тело. Огненно и жгуче засверкали глаза. Хлынули на плечи стеклянные черные волосы. Отец Иннокентий целовал ее в хохочущие красные губы, в соски, в дышащий живот. Обнимал ее колени, припадая золотой бородой к дрожащим бедрам. Женщина оттолкнула священника, босая, не касаясь пола, скользнула в темный угол. Развевая шубу, выбежала из храма, в синий морозный воздух с фиолетовыми фонарями. Две ведьмы неслись в ночном небе среди призрачных реклам, туманных лучей, как огненные кометы.

Серж, потрясенный, выбежал из храма, видя на ледяных степенях ртутные отпечатки босых женских ног.

Глава девятнадцатая

Ночная Москва казалась светящейся ядовитой медузой, в которой переливались тлетворные капли света. Каждая молекула этой медузы была средоточием зла. Щупальца погружались в подземный мир, где томились невольники, совершались казни, творились чудовищные обряды. А студенистое тело, синеватое, туманное, кишело множеством призрачных существ, которые гнездились в каждой смертоносной поре, в каждой хлюпающей ядом частице.

Все обитатели города были больны и отравлены. Все умножали зло. Серж чувствовал это зло как пульсирующее поле, которое сгущалось и разрежалось, мерцало радиоактивной пылью, жгло невыносимой болью. Сгустки зла были окружены прозрачными оболочками, светящимися нитями, тонкими сосудами, по которым отрава перетекала от одного сгустка к другому, складывалась в новые сгустки и ядра, неуклонно распространяясь, захватывая все больше пространства.

Средоточием зла, откуда, как из опухоли, распространялись гибельные метастазы, было жилище карлика. Дворец Керима Вагипова, который Серж случайно обнаружил во время своих обморочных скитаний. И туда, к Зачатьевским переулкам, повлекли его морозные, пропитанные ядом улицы.

Он шел по Остоженке, среди брызгающих ядовитых огней, туда, где светился золотой отравленный купол. Светофор жонглировал красными и зелеными яблоками. Автомобили то скапливались перед светофором, как слизистые рыбы, то вновь скользили среди ночных ресторанов и клубов, перед которыми стояли похожие на генералов швейцары. Особняк Керима Вагипова, озаренный голубоватым светом, трепетал, мерцал, переливался, и казалось, по стенам ползут и извиваются водянистые черви, проталкивая сквозь свои скользкие тела капельки мертвенного света. Ворота в особняк были наглухо закрыты. С фасада зорко смотрели глазки телекамер. Серж торопливо прошел, вернулся на Остоженку, к светофору.

И опять, как день назад, в то же ночное время, к светофору подлетела черная, с серебряным отливом «бентли» в сопровождении огромного, как вагон, «мерседеса» охраны. Застыла на мгновение. Стекло опустилось, и знакомое лицо тата, переливаясь зеленым, голубым и оранжевым, словно кожа хамелеона, показалось, обратив глаза в небо, где неслись две туманные кометы. Две неистовые ведьмы.

Машины рванулись, повернули за угол. Серж, поспешивший за ними, успел заметить, как исчезли они в воротах дворца, – и черви на стенах брызнули ядовитым пламенем.

Сам не зная зачем, Серж несколько раз прошел от светофора до угла переулка, и дальше, до следующего переулка, промеряя расстояние, словно это могло понадобиться на какой-то непредвиденный случай.

Была ночь. Был мороз. Город казался враждебным и страшным. Серж был голоден, слаб, без ночлега, без помощи. Вдруг вспомнил, что в кармане у него визитка, которую вручил ему молодой мусульманин, обещая помочь. Достал визитку, прочитал под фонарем: «Исламский фонд Мустафы», имя – Расул Шакиров. Визитку украшал крохотный зеленый полумесяц. У Сержа не было денег на телефонный звонок. При входе в метро «Кропоткинская» он увидел мужчину, говорящего по мобильнику. Дождался, когда тот завершит разговор. Подошел:

– Ради бога, извините меня. Позвольте мне сделать с вашего телефона звонок. Еще раз, извините меня.

Мужчина осмотрел его с ног до головы, собираясь уйти. Но вдруг передумал и протянул телефон:

– Только быстро.

Серж набрал номер, услышав твердый, мгновенно отозвавшийся голос.

– Это я, Серж. Тот, что днем помог Заре. Ты дал мне визитку, обещал помочь. Нужна твоя помощь, Расул.

– Ты где?

– У метро «Кропоткинская».

– Жди. Через полчаса буду.

Серж вернул телефон мужчине и стал ждать, глядя на последних, перед закрытием метро, пассажиров.

Через полчаса в вестибюле появился Расул Шакиров, все в той же каракулевой шапочке. Сначала увидел Сержа дрогнувшими глазами, а потом зорко и враждебно осмотрел вестибюль, словно ожидал засады.

– Иди за мной и садись в машину, – приказал Расул.

Они уселись в автомобиль и промчались мимо бело-голубого, как осенняя луна, храма Христа Спасителя на набережную, где в ночном морозном зареве чернел великан Церетели.

Серж согревался в теплом салоне, испытывая горькую тоску от своей неприкаянности в городе, который еще недавно считал своим. Обожал его проспекты и храмы. Одухотворял своей любовью и творчеством. Населял образами и фантазиями, в которые его невеста, его ненаглядная Нинон, вносила свою прелестную женственность. Теперь же город был враждебным и ужасным. Его населяли светящиеся черви. Он был вместилищем самых жутких и мерзких сил. И глядя на проносящиеся за стеклом дома, стеклянные лианы мостов, синеватые метины света на фасадах, напоминающие трупные пятна, Серж вдруг испытал лютую ненависть к городу, до скрипа зубов, до судороги, до ослепления. Желал этому городу погибели. Чтобы его соскоблил с земли страшный взрыв. Чтобы на него из небес пролилась чаша пламени. Чтобы океан донес сюда кипящие горы воды и город ушел на дно. Все обитатели города были исповедниками зла, исповедовали культ Черного солнца, который утвердил в этом городе его истинный повелитель, волшебный карлик Керим Вагипов. И так сильна была его ненависть, так яростно и жутко смотрели на город его глаза, что казалось, вот-вот начнут взрываться дома, падать в реку мосты, гаснуть уходящие вдоль проспектов линии фонарей.

– Ты кто? – Расул Шакиров словно почувствовал бурлящую в Серже ненависть.

– Раб Божий, – ответил Серж.

– Чем занят?

– Бомжую.

– Паспорт есть?

– А ты, часом, не из полиции?

– Спасибо, что Зару спас.

– Спас не я, а Аллах.

– Проклятый город.

– Я бы его взорвал.

Расул Шакиров посмотрел на Сержа, и дальше они ехали молча.

Они свернули с Ленинского проспекта и остановились перед глухими воротами, которые распахнулись, пропуская машину в глубину замкнутого двора. Их впустили в дом, и чернобородый охранник пронзил Сержа острым враждебным взглядом. Навстречу вышел молодой мужчина в вязаной шапочке, в серой рубахе навыпуск, в просторных шароварах и сандалиях на босу ногу. Рыжая щетина на круглом лице, рыже-зеленые глаза, осторожные плавные движения придавали ему сходство с чутким сильным зверем, который прячет в пушистых лапах острые когти.

– Здравствуй, – он протянул Сержу руку, – я Ибрагим. Мы все восхищены твоим поступком и благодарим за то, что ты спас нашу сестру Зару от рук фашистов. Мы рады оказать тебе гостеприимство.

Он что-то тихо сказал Расулу и повел Сержа по коридорам и переходам, по мягким коврам, в ярко освещенную комнату, где стояли стол, резные, украшенные мозаикой скамеечки, висели на стенах красочные арабески с золотыми и серебряными вензелями, на полке разноцветными стеклами поблескивали кальяны, похожие на изящных волшебных птиц.

– Садись, брат. Ты голоден и устал. Тебя накормят и уложат спать. Ты здесь дома, и тебя окружают друзья и братья. Завтра утром мы встретимся и подумаем, чем можем тебе помочь. – Ибрагим улыбнулся и ушел бесшумно и мягко, как горный зверь, щупающий лапами тропу.

Серж, еще недавно клокотавший от ненависти, вдруг испытал слезную слабость. Люди, назвавшие его своим братом, были неравнодушны к его несчастью, были готовы помочь, защитить.

Он сел за стол, и молчаливый служитель в долгополых одеждах, с седеющей бородой и вишневыми глазами навыкате, накормил его ужином. Необычайно вкусными показались Сержу салат с черными маслинами, густой горячий суп с кусками вареной баранины, красный морс, который подливал из графина в его стакан молчаливый служитель. Зеленый чай благоухал жасмином, а восточные сладости таяли во рту, источая вкус миндаля и корицы.

Его отвели в темную спальню с низким широким топчаном и теплым одеялом, сшитым из шелковых клиньев. На полках мерцали вазы, слабо серебрились арабески. Он задремал, испытывая благодарность к хозяевам, давшим ему приют. В воздухе стоял чуть слышный аромат миндаля, корицы, жасмина, и он подумал, что так, должно быть, пахнут покои восточных эмиров.

Он дремал, и в его измученном сознании, среди страхов, погонь, подозрений, среди бурлящего безумия и панического бессилия, начинало слабо светиться таинственное переживание, похожее на серебристое облако. Так на стене, покрытой грубой известкой, среди уродливых изображений и сквернословий, начинает слабо проступать старинная фреска, нежно и хрупко выявляется чудный лик. И это был лик отца, явленный не из памяти, не из семейного альбома, а из самой глубины души, где поселился образ исчезнувшего отца и с самого детства томил, печалил, был источником пугливой нежности и любви.

Отец, военный, исчезнувший в неведомых восточных странах, не оставил по себе почти никаких воспоминаний, кроме одного. Серж, ребенок, почти младенец, вдруг проснулся в ночи в своей кроватке и в свете коридора увидел мать, в халате, с голой шеей и распущенной косой, и какой-то высокий, в непонятном одеянии мужчина обнимал мать, целуя ее голую шею. И прежде чем испугаться, он вдруг узнал в мужчине отца – и тут же заснул, чтобы больше никогда его не увидеть. Отец сгинул в этих дальних, горных, горячих странах, населенных клубящимися народами, кипящих войнами и революциями, среди которых он и растворился. Мать невнятно говорила о каком-то секретном задании, о каких-то слухах, приходивших об отце, и губы ее при этом постоянно дрожали, и текли из глаз быстрые прозрачные слезы. Он боялся этих слез и избегал всяких расспросов об отце, чтобы не видеть дрожащих материнских губ. Но отец постоянно присутствовал в его жизни, посылал ему тайные вести. И Серж верил, что отец жив, движется где-то горными тропами, переодетый в восточного дервиша. Или пылит в военной колонне среди глинобитных кишлаков и арыков. Или в чалме, в шароварах стоит на коленях в мечети под лазурным куполом. И когда-нибудь он вернется, состоится долгожданная встреча отца и сына, и он увидит его смуглое, в мужественных морщинах, лицо.

Серж проснулся, чувствуя соседство отца. И этот запах миндаля, жасмина и вялых роз, арабески с мусульманской вязью, обитатели дома в восточных шароварах и шапочках были связаны с мыслями об отце. И его новые знакомцы вызывали у него доверие и благодарность.

Было темно и тихо. Чуть светилась под дверью щель. Он поднялся, накинул рубаху и босиком вышел из спальни.

В коридорах царил бархатный сумрак. Ноги приятно касались ковров. Серж двинулся по дому, который снаружи казался небольшим, но внутри состоял из множества переходов, коридоров, ответвлений, уводящих наверх лестниц, больших и маленьких комнат. В одних не было света, в других едва светились ночники.

Он услышал голоса, увидел яркую полосу света, пересекавшую коридор. Заглянул в приоткрытую дверь. В кабинете с рабочими столами, компьютерами, книжными шкафами, где блестели тисненные золотом корешки, в креслах сидели Ибрагим и Расул, оба босиком, погрузив стопы в пышный ковер.

– Почему ты нарушил инструкцию и отпустил Ахмеда и Зару? – спросил Ибрагим, и его рыже-зеленые рысьи глаза жгли сидящего напротив Расула.

– Нас разделила толпа, и они потерялись из виду, – оправдывался Расул, нервно теребя янтарные четки.

– Тебе придется ответить перед командиром. Операция находится под угрозой.

– Может быть, отменить операцию, пока не найдем замену Ахмеду?

– Это невозможно. Все наши люди и здесь и там ждут проведения операции.

– Тогда мы отправим Зару одну.

– Ты опять хочешь нарушить инструкцию? Отсутствие дублера недопустимо. Разве тебя не учит случай с Зульфией, когда она пошла одна и ее задержали? Тогда объект оказался не взорван.

Они замолчали. Янтарные четки трепетали в руках Расула. Ибрагим ворошил босыми ногами пышный ковер. Серж чутко слушал, пытаясь понять смысл разговора, угадать, кто они, эти приютившие его незнакомцы.

– А нельзя использовать вместо Ахмеда этого русского? – произнес Расул. – Мне кажется, психологически он вполне подходит.

– С ума сошел? Как ты ему объяснишь?

– Не стану ему объяснять. – Расул подбросил на ладони янтарные зерна. – Мы не скажем ему о содержимом рюкзака. Я попрошу оказать мне одолжение и просто подержать рюкзак, когда мы войдем в аэропорт.

– Это рискованно. Напоминает самодеятельность, в результате которой мы лишились Али.

– Положись на меня. Я упустил из вида Ахмеда, и мне исправлять ошибку. Поверь, все будет нормально.

– Ин шаа Алла, – задумчиво произнес Ибрагим, поднеся к лицу ладони.

Серж уже отпрянул от двери, погружался в темноту коридора, испытывая едкое разочарование. Он опять обманулся в своем легковерии. Показавшиеся ему милостивыми и гостеприимными, эти люди были готовы использовать его в своих губительных целях. Использовать вслепую и взорвать как смертника.

Он заплутал в коридорах и услышал звук, напоминающий бессловесное песнопение. Пошел на этот заунывный и настойчивый звук, который, по мере приближения, все больше походил на декламацию стихов, произносимых на непонятном языке, звенящем, цокающем, бурно рокочущем. Этот звук излетал из дверей вместе с яркой полосой света, и Серж, боясь попасть целиком в эту полосу, вытянув шею, заглянул в приоткрытую дверь.

Он увидел комнату, уходящую ввысь, где круглился свод, полный лучезарной лазури. К своду тянулись резные колонны, по стенам бежали змеистые, как лианы, надписи, и горели витражи, так, как будто за стеклами вставало утреннее солнце. Это была мечеть, спрятанная в глубине московского дома. Посреди мечети, на ковре, стояла женщина, и Серж сразу узнал в ней Зару. В сиреневом, покрывающем волосы платке, в длинном темно-синем платье, под которым пряталось ее молодое стройное тело, в зеленых, чуть выглядывающих из-под платья шароварах, скрывающих щиколотки. Она вся была закутана в ткани, как в саван. И только на красивом, очень бледном лице блестели огромные, удлиненные, как у оленя, глаза.

Перед ней, спиной к дверям, стоял муфтий в шелковом ярко-зеленом облачении, в белой пышной чалме. Перед ним на подставке лежала раскрытая тяжеловесная книга, и муфтий читал ее, рокотал, по-птичьи прищелкивал языком, заливался печальными плачущими руладами, как большая зеленая птица. Переворачивал тяжелые, плотно исписанные страницы. И когда он внезапно повернулся к дверям, Серж с изумлением узнал в нем муфтия Хаснутдина, того, что участвовал в телепрограмме «Планетарий», говорил, что ислам – это мир и любовь, что взрывающие себя смертники – это преступники и богохульники, что ислам – религия добра и милосердия.

И мимолетная, всплывшая и тут же утонувшая мысль. Он, Серж, является персонажем загадочного сюжета, в котором на первых страницах, в телешоу «Планетарий», появились герои, вполне объяснимые и понятные, с тем, чтобы в последующих главах явиться снова, обнаружив свою истинную, пугающую и чудовищную сущность. И он, Серж, по мере развертывания сюжета, обретает все новые, такие же пугающие и чудовищные черты, которых не подозревал в себе прежде.

Муфтий Хаснутдин издавал длинные певучие звуки, в которых слышались рыдания. Начинал цокать, как восторженный соловей. Грозно рокотал, подобно далекому грому. Эти звуки окружали стоящую перед ним женщину, волновали вокруг нее воздух, рябили пространство. Она то исчезала, словно ее поглощал стеклянный мираж. То зыбко, размыто струилась, будто отражение на бегущей воде. Серж заметил, как постепенно закатывались ее глаза, и вместе черного огненного блеска появилась лунная голубизна белков. Казалось, она спала стоя. Не давая упасть, со всех сторон ее поддерживали полупрозрачные вихри, от которых волновался синий шелк ее платья.

Серж увидел, как на груди у Зары, сквозь складки синего шелка, появилось слабое светящееся пятно. Оно просвечивало сквозь одежду и плоть, будто потаенный сосуд, полный лунного света. Казалось, из книги, которую читал муфтий, излетают вьющиеся, как виноградные лозы, строки, оплетают светящееся пятно, и оно то пугливо сжимается и меркнет, то ярко вспыхивает, как выбегающая из-за туч луна. Похожее на прозрачный одуванчик, оно вдруг рассыпалось на множество бестелесных лучей, разлеталось по комнате. И вновь возвращалось на свой невидимый стебель, светилось в груди у женщины.

Серж чувствовал головокружение. Попадал под воздействие гипнотических звуков. Ему казалось, что за стеклами витражей движутся тени, и цветные стекла то гаснут, то начинают ослепительно сверкать. Лазурь в куполе то сгущалась до грозной черноты, то струилась, как волшебная бирюза.

Звуки молитвы умолкли, и голос муфтия, тихий и властный, произнес:

– Ты сделаешь это, Зара. Твой муж Шамиль был пойман русскими, и ему поочередно на руках отрезали пальцы. Он обливался кровью, славил Аллаха и умер от разрыва сердца. Его тело выбросили на солнцепек и сказали родственникам, что труп заминировал. Тело несколько дней лежало, разбухая, на солнце, и душа Шамиля мучилась и не могла попасть в Эдем. Ты сделаешь это, Зара.

Таинственное светило в груди женщины вдруг померкло, словно на него лег мрак затмения. Только кромки ярко светились, как расплавленное серебро.

– Ты сделаешь это, Зара. Твоего брата русские взяли прямо в мечети, где он совершал пятничный намаз. Его привязали к пушкам двух танков. Башни танков стали вращаться, пушки расходились в стороны, разрывая Мохаммада, а он славил Аллаха. Ты сделаешь это, Зара.

Прозрачное светило в женской груди стало наливаться золотом. От слепящей сердцевины расходились алые, зеленые, голубые кольца. А потом все погасло в ослепительной вспышке, словно взорвалась и исчезла звезда, оставив после себя слабо мерцающее облако.

– Ты сделаешь это, Зара. В дом твоей матери русские солдаты ворвались, когда за столом сидели гости. Солдаты искали оружие, раздели донага твою мать и сказали, что ее изнасилуют, если им не покажут склад оружия. Когда твой отец и дядя кинулись защищать мать, их расстреляли прямо в доме. Ты сделаешь это, Зара.

Световое пятно превратилось в жаркий подсолнух, затем в красную розу, с которой осыпались лепестки, напоминая капли крови. Пятно погасло. Муфтий поднял с подставки тяжелую книгу. Приблизился к женщине, положил ей книгу на голову:

– Ты сделаешь это, Зара. Ты выполнишь волю Аллаха и сразу окажешься в Эдеме, где тебя встретят муж, отец, брат, и радость этой встречи будет слаще меда и прекрасней летнего утра. Ты сделаешь это, Зара.

Серж видел хрупкую женщину, на голове которой лежала каменная книга, огромная, как плита. Женщина своей хрупкой жизнью поддерживала страшную давящую тяжесть мироздания, которая на нее навалилась. Сержу хотелось вырвать ее из-под этой тяжести, умчать в безопасное место, где оборвется ее гипнотический сон и на прекрасном лице появится чудная улыбка.

Он услышал, как в глубине коридора раздались голоса. Метнулся за угол. Видел, как прошли Ибрагим и Расул, исчезли в комнате, затворив за собою дверь.

Серж вернулся в спальню. Улегся под лоскутное одеяло. И ему приснился отец, который в облачении дервиша идет по горной дороге мимо кишлаков и мечетей, а рядом пылит военная колонна, и на бронетранспортере, как конская попона, лежит восточный ковер.

Глава двадцатая

Серж проснулся от голосов в соседней комнате. Стекло за шторами было синим, занималось утро. Он оделся, вышел. Его поджидали Ибрагим и Расул, одинаково крепкие, бодрые, в вязаных шапочках. Один черноволосый, с курчавой бородкой, другой с рыже-зелеными рысьими глазами и светлой щетиной.

Рыжеволосый Ибрагим приобнял Сержа:

– Доброе утро, брат. Как спалось?

– Впервые за десять дней хорошо.

– Ты у себя дома, брат. Здесь никто не потревожит твой сон.

Они втроем пили зеленый чай из пиалок. Ибрагим предупредительно наполнял его пиалу, наклоняя над ней большой фарфоровый чайник. Куски холодного мяса лежали на блюде. Восточные сладости пахли миндалем и корицей.

– Ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, – сказал Расул. – Мы найдем тебе здесь дело. Если же захочешь уйти, мы сделаем тебе паспорт, дадим денег.

– Спасибо, – ответил Серж, предчувствуя роковой для себя разговор.

– Ты спас вчера Зару, но наш брат Ахмед погиб. А на него возлагалась важная задача. Не мог бы ты его заменить? Это не займет много времени.

– В чем задача?

– Видишь ли, сегодня из Эмиратов в Москву прибывает очень важный для нас человек. Он должен передать нам важную информацию. С ним в аэропорту должна встретиться Зара, получить от него сообщение, передать сверток. Есть опасность, что их могут подслушивать с помощью дистанционных устройств. Ахмед должен был находиться рядом и включить радиостанцию, создающую помехи, чтобы разговор Зары и того человека нельзя было прослушать. Не мог бы ты заменить Ахмеда? Мы дадим тебе станцию, и ты будешь страховать их встречу. Она продлится три минуты, не больше. Согласен?

Желтоватая струйка чая лилась в пиалу. Глаза с рыжими ресницами трепетали зеленым блеском. Его хотели убить, называя братом. Его окружили сердечной заботой, потчевали сладостями, берегли его сон для того, чтобы убить. Они не видели в нем врага. Не питали к нему зла. Он был им нужен как одноразовый механизм, который они используют в своем жестоком и смертельно опасном деле. Эти два молодых мужчины в вязаных шапочках, сидящие под серебряными арабесками, были исламские революционеры, которые готовили террористический акт. И ему, и Заре уделялась роль живых бомб.

– Ты согласен? – повторил Расул.

– Конечно, – ответил Серж. – Только научите, что я должен делать.

После завтрака его вывели в прихожую, где дежурил охранник. Расул принес из соседней комнаты небольшой рюкзак, который обычно носят студенты:

– Это станция для помех. Она включается по сигналу. Ты наденешь рюкзак и просто будешь стоять, где я тебе укажу. А потом по знаку покинешь свое место.

Расул помог Сержу продеть в лямки руки, и тот ощутил литую тяжесть рюкзака.

В прихожей появилась Зара, в меховой шубке, тесном платке, долгополом платье. За спиной у нее был такой же, как и у Сержа, рюкзак. Лицо ее было спокойным. Губы плотно сжаты. Под оленьими вытянутыми глазами лежали чуть заметные тени.

– Надо ехать, – сказал Расул, одеваясь. – Все будет нормально.

– Ин шаа Алла, – сказал Ибрагим, поднеся к лицу ладони.

Они вышли в морозный двор, где стояла машина. Небо было светлым, и в утренней синеве летели вороны. Расул сел за руль. Зара и Серж поместились на заднем сиденье. Ворота растворились, и они выскользнули в морозный рокочущий город.

Мчались по шоссе в Домодедово. Не говорили друг другу ни слова. Серж чувствовал за спиной жесткий тяжелый рюкзак и думал, что две бомбы за спиной у него и Зары от слабой электронной волны превратятся в два красных взрыва, разорвут машину, швырнут на обочины ошметки крови и стали, закрутят в дымную спираль другие, мчащиеся по трассе машины. Он чувствовал лопатками дыхание смертоносного заряда. Зара сидела молча, не поднимая глаз, оцепенев, словно здесь, в машине, пребывало ее усталое тело, а душа находилась далеко, быть может там, где ждали ее муж и любимые братья.

Вдоль трассы тянулись серебряные березняки, чудесные среди снегов, с розоватыми вершинами в синих небесах. И в этой синеве, в прозрачных серебряных рощах вдруг дохнуло на Сержа скорой весной, пропела, просияла в лазури родная несказанная красота. И ему страстно захотелось умчать Зару в эту лазурь, в сверкнувшую весну, в которой они исчезнут и спасутся от гибельных рюкзаков. Но березняки кончались, потянулись ангары, склады, и возникло впереди здание аэропорта.

На стоянке покинули машину и направились к аэропорту, вокруг которого клубились люди, подкатывали автомобили, над крышей в звоне и рокоте взлетал самолет.

– Четыре входа. На трех стоят рамки металлодетекторов. На четвертом рамки нет. Пойдем сквозь него, – сказал Расул, шагая вдоль стеклянных стен.

Они прошли в здание порта, где теснился народ, горели табло, звенели металлические голоса, объявлявшие авиарейсы.

– Разойдитесь в стороны и ждите моей команды, – приказал Расул. Поставил Зару у входа в кафе с нарисованной кофейной чашкой. А Сержу указал место у колонны, уходящей в гулкую высоту.

Серж стоял, думая, каким образом ему скрыться, сбросив злополучный рюкзак. Его удерживала мысль, что оставленная в аэропорту бомба взорвется и произведет смертельные разрушения.

Мимо шли люди, катились тележки с вещами – туда, где вдалеке шла регистрация билетов, – и светились голубые табло.

Мимо него прошел человек, слишком быстро, чтобы Серж рассмотрел его лицо. Длинное модное пальто с куньим воротником. Небольшая, похожая на тирольскую шляпа, вместо меховой зимней шапки. Сумка из зеленоватой крокодиловой кожи.

Промелькнувшее лицо оставило впечатление чего-то знакомого, пугающего и отталкивающего, но Серж не мог вспомнить чего именно. Он двинулся за человеком, понимая, что и походка его, упругая, с перекатом от пятки к носку, тоже знакома и тоже пугает. Вдруг пахнуло едким запахом муравьиного спирта. Серж догнал человека, заглянул в лицо. Желтоватое, похожее на луну, с узкими беспощадными глазами и маленькими кошачьими усиками. Китаец Сен шел к стойке регистрации билетов, и Серж негромко его окликнул:

– Господин Сен!

Человек не оглянулся на оклик, его глаза смотрели вперед, сумка из крокодиловой кожи покачивалась в руке.

– Господин Сен! – снова окликнул его Серж, всем телом вспоминая разящие удары плетки, малиновую перевязь, голые волосатые ноги в кроссовках.

Он вспомнил таджика Раджаба, погруженного в клетку с мертвыми собаками, и мираж розового цветущего деревца.

– Господин Сен, – еще раз позвал Серж, думая, что обознался.

Человек подошел к стойке, где шла регистрация на Франкфурт. Получил посадочный талон. Вложил его в зеленый паспорт. Прошел в узкое пространство, ведущее к паспортному контролю, не отпуская сумку. Помедлил, оглянулся. Нашел глазами Сержа и произнес:

– Каспатина Сен уехал талеко, талеко. Каспадина Сен больше нету. – И пошел, не оглядываясь, блестя куньим мехом, перекатываясь с пятки на носок.

Серж возвращался растерянный и подавленный к тому месту, где поставил его Расул.

Проходил мимо туалета и почти невольно, повинуясь моментальному побуждению, свернул с пути, вошел в туалет. Какой-то толстяк брил перед зеркалом черную щетину. Капризничал и плакал ребенок, и рассерженный отец поправлял ему брючки. Серж замкнулся в кабинке. Стянул с плеч рюкзак. Расстегнул ремешки. Раскрыл, и первое, что увидел, – мобильный телефон без крышки, с пластинкой аккумулятора, из-под которого вели два проводка – красный и черный. Они погружались в небольшой цилиндрик, который был вдавлен в грязно-желтый, похожий на хозяйственное мыло брусок. Подобные бруски наполняли рюкзак, и в них, как в пластилин, были вдавлены гайки, обрезки винтов, стальные шарики. Бомба была самодельной, мобильник соединялся со взрывателем, который приводился в действие телефонным звонком.

Все это постиг Серж не разумением, а моментальным угадыванием. Он извлек из телефона аккумулятор, вытянул из-под него сим-карту и сунул в карман. Застегнул рюкзак, продел руки в лямки и вышел из туалета.

Он кинулся к Заре, чтобы отобрать у нее рюкзак и обезвредить бомбу. Увидел ее у входа в кафе, под нарисованной кофейной чашкой. Мимо валила толпа, и Зара то исчезала из виду, то вновь открывалась взору, в своем сиреневом тесном платке, короткой шубке и шароварах, с рюкзаком за плечами. Она ни на шаг не сдвинулась с места, куда ее поставил Расул. Была неподвижна, как статуя. Была неживой.

Серж, слыша, как начинает бешено колотиться сердце, словно через него пропускают ток, кинулся к Заре, расталкивая встречных. Через головы, в моментально открывшееся пространство, увидел в другом конце зала Расула, который держал в обеих руках телефоны. Продолжал бежать, когда навстречу ему рванул красный удар света и звука. Остановил бег, швырнул назад, и он отлетал, распахнув объятия, среди свиста, жаркого вихря, расширенными зрачками видя пустоту, где только что стояла Зара, и поваленных людей, которые продолжали валиться. Что-то сильно ударило его в грудь, твердое, как баскетбольный мяч. Он сомкнул объятия, удерживая мяч. Упал и потерял сознание.

Беспамятство длилось секунды. Когда очнулся, сверху, с потолка, продолжали сыпаться стекла, звенели, разбиваясь, а кругом лежали, шевелились, ползли люди. В дальние концы зала неслась обезумевшая, стенающая толпа. Он увидел, как рядом, с оторванной, висящей, как кровавая котлета, щекой, молча полз человек. Чуть дальше лежала женщина, оголив ноги, и в нее вцепился ребенок, с открытым ртом, в котором дрожал беззвучный крик. Сверху упало стекло и разбилось на множество осколков. Он опустил глаза себе на грудь и увидел, что сжимает в объятиях голову. Это была голова Зары, оторванная взрывом, без платка, с рассыпанными черными волосами. Из нее не текла кровь. Шея была срезана ровно, словно это была голова мраморной статуи. Черные удлиненные глаза были раскрыты, а губы улыбались.

Серж, оглушенный ударом, не испытывал никаких чувств. Медленно, на вытянутых руках, отстранил от себя голову и поставил ее на обрезок шеи, и голова не упала, осталась стоять.

Рядом лежала сумка из зеленоватой крокодиловой кожи. Серж машинально и тупо ухватил сумку, поднялся и, шатаясь, пошел. Убыстряя шаг, быстрей и быстрей, побежал, опрометью, вместе с убегавшей толпой. Оставлял на потом все мысли, сознавая одно: его и на этот раз пощадила загадочная, сберегавшая сила, пронеся у висков свистящую сталь, распахнув в жаркой взрывной волне узкий коридор, в котором спаслось его тело.

Из аэропорта бежали люди. Подкатывали такси, водители с круглыми глазами азартных хищников заламывали несусветные цены, сажали обезумевших пассажиров, уносили в Москву. Маленький толстячок увидел бегущего Сержа, остановил его:

– Бери такси. Десять тысяч. – Глаза таксиста алчно горели. Он видел в Серже беззащитную добычу, которую можно изнасиловать. – Деньги есть? – Серж кивнул. – Садись!

У Сержа не было ни копейки. Он был оглушен взрывом, но в тупом, ошеломленном сознании билась единственная мысль – поскорее умчаться отсюда, где в толпе находится кавказский боевик, взорвавший по телефону одну бомбу и не сумевший взорвать вторую. Эта вторая находилась в его рюкзаке. И Расул мог его разыскать и осуществить взрыв.

Он откинулся на заднем сиденье, сбросив рюкзак, отложив кожаную сумку. Видел, как в зеркале смотрят на него сторожащие алчные глаза водителя. Они мчались в березняках, в которых еще недавно дивно повеяло весной. Но это было предвестие взрыва, и мраморная голова, еще не отсеченная от статуи, уже была не живой, среди серебряных мелькавших берез.

Серж потянулся к сумке, расстегнул медный замочек, раскрыл. Увидел скомканную малиновую ткань, двухременную плетку с красной рукоятью, а под ними – аккуратно уложенные, в банковских обертках, пачки долларов. Быть может, десяток пачек, и на каждой оттиснуто – десять тысяч. Это не поразило Сержа. Безымянная сила, сохранявшая его среди смертоносных бед и несчастий, распахнувшая в жаркой струе взрыва спасительный коридор, та же благая сила одарила его сокровищем.

На полпути к Москве таксист остановил машину:

– Деньги есть у тебя?

Серж молча отделил от пачки четыреста долларов, протянул таксисту. Тот схватил, посмотрел на свет, послюнявил, довольно сунул за пазуху.

– Другое дело, – весело сказал он и тронул машину.

В Москве, с бомбой в рюкзаке и с ниспосланным сокровищем в сумке, Серж растворился в огромных водоворотах толпы, в автомобильных пробках, переполненных супермаркетах, чувствуя, что скрылся из глаз кавказских боевиков. Он обменял кипу долларов на русские деньги. В рекламной газетке нашел объявления о квартирах, которые сдаются на несколько суток.

Снял квартиру в районе Савеловского вокзала, уплатив холеному азербайджанцу положенную сумму. Закрылся изнутри на несколько замков. Стянул с плеч рюкзак, отложил в сторону сумку. Выглянул в окно, где по эстакадам, как по орбитам атома, мчались мерцающие корпускулы. И вдруг ощутил такую слабость, что его качнуло, и он тихо опустился на пол. Лежал на полу, и казалось, пол покачивается, как плот на волнах, его куда-то несет, и он отдавался во власть этому неведомому течению.

Он разделся донага и вошел в ванную. Шум воды из блестящего крана. Душистая пена шампуня. Чистейший кафель стен. Он лежал, отмокал, натирался розовым мылом, растворяя в воде все кровавые коросты, гарь взрыва, больные шлаки изнуренной плоти. Ему казалось, вода уносит все чудовищное время, которое довелось ему пережить, и его очищенное и омытое тело больше не будет страдать и бояться. Взрыв разорвал череду его несчастий, бесчисленные погони отстали, и его след для них затерялся.

Он спал, и ему виделись сны. Посреди комнаты парило цветущее деревце персика, как душа Раджаба. На столе стояла мраморная голова Зары, с глазами белыми, без зрачков, как у античной скульптуры. Под потолком, похожий на павлинье перо, проплыл звездолет, которым управлял Лукреций Кар.

Утром Серж достал из кармана своей измызганной куртки аккумулятор телефона, служившего взрывателем бомбы. Сим-карту, которую извлек из мобильника. Скомканный лепесток бумаги с телефоном проститутки Анжелы, от которой тянулась хрупкая ниточка к ненаглядной Нинон. Все это и еще несколько мелких монет он разложил на столе. Облачился в одежду, в которой прошел огни и воды. Набил карманы рублями и долларами и вышел в город.

Было туманно и сыро. Пришли первые мартовские оттепели. И туман, опустившийся на город, воспринимался как покров, делавший Сержа невидимым для врагов. Он выкинул в мусорный бак малиновую повязку китайца Сена и его ременную плетку.

Первым делом посетил парикмахерскую, где немолодая прилежная мастерица долго колдовала над его головой, превращая седые скомканные волосы в модную прическу, а неопрятную клочковатую щетину – в изысканную бородку и артистические усы. Серж смотрел в зеркало на свое неузнаваемое лицо, впалые щеки, тонкие складки в уголках губ, и глаза, когда-то сияющие, лучистые, исполненные обожания к миру, теперь настороженно, жестко мерцали, отливая синевой вороненого ствола.

Он прошелся по самым дорогим и модным бутикам, купив изысканные английские рубахи и шелковые французские галстуки. Итальянский – серый, в легкую полоску – костюм делал его похожим на завсегдатая закрытых аристократических клубов. Мягкой шведской обуви на непромокаемой подошве была не страшна мартовская московская слякоть. Длинное пальто с тонкой лентой бобрового воротника прекрасно гармонировало с темной шляпой, из-под которой выглядывала седина и строго смотрело его молодое аскетическое лицо. Старую одежду и изношенную обувь он сложил в пакеты и оставил в углу пассажа, за мусорной урной, как змея оставляет за камнем сброшенную кожу.

По Интернету он нашел дельца, изготовляющего фальшивые документы, и к вечеру стал обладателем паспорта на имя Сергея Александровича Молошникова, что подтверждалось фотографией седовласого молодого мужчины и гербовой печатью.

Он посетил салон электронных товаров и купил мобильный телефон и две сим-карты, одну для своего телефона, другую – для взрывателя бомбы. Он не знал, для чего ему бомба. Окружавший его преступный мир его самого считал преступником. Он с этим соглашался. Он был преступник, вооруженный и очень опасный.

Глава двадцать первая

Он позвонил проститутке Анжеле. Ему ответил все тот же голос, полный пленительных интонаций, суливших доступное блаженство. Серж попросил о свидании и получил приглашение. Анжела обитала в доме у ВДНХ – и уже через полчаса открывала Сержу дверь.

– Проходи, мой дорогой, – говорила она, вводя Сержа в небольшую комнату, где все пространство занимала кровать.

В полумраке на стене виднелась фотография голой женщины. В комнате пахло дешевыми дезодорантами, сладковатыми кремами и парной плотью, как в мясных рядах. Сама хозяйка, немолодая, с обнаженными шарами грудей, в полупрозрачной грации, не скрывавшей складок живота, в темных чулках, оставлявших открытыми голубоватые бедра, ластясь к Сержу, стала стягивать с него пиджак:

– Ты на часок или дольше?

Серж положил на туалетный столик двести долларов:

– Пришел поговорить с тобою, Анжела.

– Бедненький, тебе и поговорить, видно, не с кем. Мужчину надо выслушать, обласкать. Анжела и слушает, и ласкает.

Она ловким обезьяньим движением схватила деньги и спрятала в глубину стола. Улыбалась радушно заученной искусственной улыбкой, одинаковой для всех приходящих мужчин. Придвинулась к Сержу своими сдобными, как караваи, грудями.

– Ты откуда? – спросил Серж.

– С Кубани. Настоящая казачка. – Она повела полными плечами, провела большой теплой рукой по щеке Сержа.

– Как же в Москву попала?

– Целая история, миленький. Мы с мужем в селе живем. Он у меня фермер, землю обрабатывает, скот держит. Набрал кредитов, а кризис случился, отдавать нечем. Вот-вот придут и опишут все добро. А у меня соседка была, которая в Москву ездила на заработки. «Поедем, – говорит, – со мной. Я тебя на работу устрою в богатый дом няней». Я и поехала. А как приехали, она и сказала, какой богатый дом и какая няня. Не возвращаться же? Я и работаю, деньги мужу отсылаю.

– Он знает, как ты их зарабатываешь?

– Боже упаси. Я ему пишу, что за ребеночком ухаживаю. Какой ребеночек славный и смышленый, какие игрушки любит, как его родители ко мне хорошо относятся и жалованье платят.

– И он тебе верит?

– Мы друг другу всегда верили и всегда друг друга любили. Мы еще в школе сошлись, и лучше мужчины на свете нет. Я ему была и буду верна. Я ему в пятом классе стихотворение сочинила: «Ты мое солнышко, ты мой цветочек. // Буду тебе я до гроба верна». А что вот это, – она показала на кровать, – так это работа. Работаю медсестрой, оказываю мужчинам скорую медицинскую помощь. – Она засмеялась, открывая ровный ряд искусственных зубов. – Ну что, миленький, так и будем с тобой разговаривать? – Она стала расстегивать грацию.

– Подожди, – остановил ее Серж. – Я хотел тебя расспросить. Там, в Интернете, в анкете, по которой тебя нашел, вывешена фотография другой женщины. Я ее ищу. Помоги найти. Где она?

Анжела перестала улыбаться, в глазах появилась враждебность.

– А я почем знаю?

Серж положил на столик еще сто долларов. Проститутка смотрела на деньги, не решаясь взять. Быстро цапнула, спрятала в столик.

– Я работала в салоне на Варшавке. Кроме меня еще три девушки было. Хозяин привел к нам четвертую, она была сильно обкурена и, когда к ней мужик приходил, сильно плакала. Потом ее увели, а хозяин сказал: «Вы все здесь больно страшные. Чтобы к вам мужики приходили, мы этой крали фотографию повесим». Вот такая история.

– А где она теперь?

– Кто же знает-то! – Анжела отвела глаза, и Серж видел, что она сказала не все.

Еще одна сотня побудила ее говорить.

– Она написала мне телефон, по которому ее отыскать. Велела дать человеку, которого как-то по-французски кличут.

– Серж?

– Верно, Серж. Значит, ты и есть.

Анжела полезла в ящик и достала вырванный из блокнота листок с написанным телефонным номером. Серж жадно схватил листок, стараясь узнать в нетвердо написанных цифрах почерк Нинон. Набрал на мобильнике номер. Услышал в ответ: «Телефон абонента выключен или находится вне действия сети». Разочарованно спрятал телефон.

– Это все? – спросил он.

– Еще это! – сказала она, распахивая грацию и выплескивая тяжелые груди.

– Прощай. – Серж поднялся и вышел, слыша, как шлепают босые ноги Анжелы.

Туман был серый, мягкий, сырой. Город тускло просвечивал своими эстакадами, фасадами, автомобильным месивом. Выставка была закутана в туман, как кутают в ветошь драгоценные экспонаты музея. Казалось, собирались перевозить на другое место сталинские колоннады и хрустальные купола, золоченые фонтаны и триумфальные арки, сквозь которые промчалась грохочущая колесница великого столетия.

Серж еще раз набрал заветный номер, и снова электронная барышня ответила ему отказом. Огорченный, он шагал по сырым тротуарам, и встречные, выбегавшие из тумана прохожие казались ему невзрачными, сутулыми, худосочными, заблудившимися в этом болезненном воздухе, что-то навсегда потерявшими в огромном рокочущем городе. Он не увидел, но сначала почувствовал, что впереди, в тумане, присутствует нечто огромное, могучее, источающее сияние, словно громадный серебряный слиток. Шел на это сияние, вдыхая холодный серебряный воздух, пока впереди огромно, размыто не возник памятник. Рабочий и колхозница, вознесенные на постамент, стремились ввысь, напрягая металлические мускулы, светились, словно их окружала электрическая корона, и в воздухе, как после грозы, пахло озоном.

Серж остановился перед памятником, словно впервые его увидел. Вдруг ощутил его неповторимую красоту и неземное величие. От великанов веяло мощью, и был слышен звон их напряженных мускулов. Они отталкивались от постамента и хотели взлететь, разрывая оковы земной гравитации. Земля не пускала, а они выдирались из земной коры, выламывали каменные толщи, и слышался хруст разрываемых земных сухожилий, грохот землетрясений и оползней. Еще усилие, и их башмаки оторвутся от пьедестала, они повиснут на огненном шаре, а потом в чудовищном реве прянут ввысь, оставляя огненный след и оплавленный постамент.

Серж медленно обходил памятник. Это были не люди, а небесные ангелы, принесшие на землю благую весть, от которой перевернулись омертвевшие пласты и брызнула магма. Кузнечным молотом они сковали железный двадцатый век, отточенным серпом срезали снопы и теперь несли эти снопы к Пославшему их.

Он всматривался в сияющие лица великанов, в их грозную красоту. Это были представители расы, еще недавно населявшей землю, которым были подвластны стихии и которые явились, чтобы смертным мелочным людям, с их страхами и недугами, подарить бессмертие. Люди не приняли их, не пожелали обрести бессмертие, и теперь последние великаны покидали неблагодарную землю, оставляя на ней убогих карликов с их бессмысленными краткими жизнями. И когда прекрасные великаны умчатся, Серж останется один, среди низменной и убогой породы, пребывающей в рабском подчинении у смерти.

Серж стоял, воздев лицо, и просил великанов не улетать, не оставлять его одного среди гибнущего, обреченного человечества. Или взять его с собой в другие миры, где нет смерти и присутствует непрерывное творчество, зажигаются померкшие звезды, вспыхивают остывшие галактики.

– Вам нравится памятник? – услышал он за спиной.

Обернулся. Перед ним стоял сухощавый немолодой человек в дорогом демисезонном пальто, мягкой шляпе, опираясь на длинный сложенный зонт, как на трость. Его лицо в тонких морщинах, с седыми усами, было покрыто загаром, ровным, чуть розоватым, какой приобретается на азиатских курортах среди соленой дымки теплого океана. Глаза спокойные, доброжелательные, чуть усталые, повидавшие на своем веку зрелища, от которых иные слепнут, а другие, как этот, преисполняются терпеливого, до конца дней, стоицизма.

Серж все это почувствовал, не испугался внезапного оклика, испытав к человеку необъяснимое доверие.

– Не правда ли, прекрасный памятник? Когда я изредка приезжаю в Москву, я всегда прихожу полюбоваться на это великое произведение.

– Я подумал, что эти мужчина и женщина – перволюди, от которых должна была произойти совершенная раса. Но вместо прекрасных великанов родились отвратительные карлики, которые мучают друг друга, творят зло, оскверняют землю. Эти два исполина сияют, потому что кругом царит непроглядная тьма. Сейчас они улетят, и свет навсегда погаснет.

– Не совсем так, – произнес человек, упирая в землю окованный медью зонтик, от которого в талом снегу оставались малые лунки. – Совершенная раса возникла. Это она, раса совершенных людей, выиграла священную войну, отвернув гибнущее человечество от бездны. И она же распахнула человечеству ворота в Космос, открывая путь русской цивилизации в мироздание.

Что-то знакомое звучало в словах человека, уже слышанное Сержем прежде. В черной катакомбе – от русского космиста Лукреция Кара. На гнилом чердаке – от хмельного бомжа, которого называли Профессором.

– Почему же тогда выродилась и исчезла эта прекрасная порода людей? Почему мы снова оказались в «черной дыре» и падаем в нее, как в бездонную пропасть?

– Потому что мы, русские, постоянно бросаемся на глухую стену, отделяющую этот несовершенный мир от сказочного мира гармонии и совершенства. Срываемся с этой стены и падаем в бездну. Но каждый раз, когда мы обречены погибнуть и спасение невозможно, случается чудо. Таинственная сила истории подхватывает нас, выносит на свет, чтобы мы жили как великий народ, продолжая штурмовать глухую стену.

Серж испытывал доверие к человеку не только потому, что угадывал в его словах мысли Лукреция Кара и Профессора. Но потому, что в этом аскетическом, с офицерскими усами лице чудилось Сержу что-то родное, словно этот человек являлся ему в сновидениях.

– О каком чуде вы говорите? Какая сила истории выносит нас на свет из «черной дыры»?

– Я говорю о Русском чуде. О религии Русского чуда.

– В чем же религия Русского чуда?

Они стояли среди туманного, рокочущего города, у подножия гигантского памятника, от которого исходило сияние. Сержу казалась неслучайной встреча с незнакомцем, который назначил ему свидание, беззвучно позвал, однажды приснившись. И Серж, повинуясь зову, пришел, чтобы выслушать проповедь о Русском чуде.

– Вся русская история – это взлет к ослепительному небу и низвержение в пропасть. Это низвержение так стремительно и необратимо, что по всем законам истории мы должны были невозвратно исчезнуть. И после крушения Киева, под копытами монгольской конницы. И после гибели Московского царства, поглощенного смутой. И после краха романовской империи, которая провалилась в Ганину яму, растворилась в кровавом месиве Гражданской войны.

Но каждый раз происходит нечто, что недоступно историкам, не укладывается в законы истории. Россия воскресает, является миру в пасхальных одеждах, прекрасна и лучезарна. Это проявляют себя не законы истории, а Русское чудо, которое воплощается в герое, спасителе Родины.

– Кто же эти герои? – Серж всматривался в лицо человека, стараясь вспомнить сон, в котором тот являлся. Проповедь, которую тот произносил, была адресована прямо ему, касалась его судьбы, продолжения жизни или уготованной гибели.

– Одним из таких героев был князь Андрей Боголюбский, который, предчувствуя падение Киева, повез икону Владимирской Божьей Матери во Владимир, откуда повелось Московское царство. Другим таким героем был Козьма Минин, которого осеняла икона Казанской Божьей Матери. С ее помощью Минин одолел смуту и дал взрасти романовской империи. Третьим героем был Сталин. Явившаяся после казни царя икона Державной Божьей Матери преобразила личность Сталина и сделала его спасителем русской цивилизации. Русское чудо связано с преображением, с Русской победой, которую одерживает Россия, вырываясь к свету из тьмы. Памятник, перед которым мы стоим, – это памятник Русскому чуду.

Серж смотрел на могучий порыв серебряных исполинов, взлетающих к свету из «черной дыры» истории. Человек, стоящий перед ним, обладал знаниями, не почерпнутыми из книг, а полученными за годы скитаний, среди катастроф и пожаров. Вот только кем он был, из каких сновидений явился, Серж не мог угадать.

– Это памятник Русскому чуду. Памятник Священной Победе сорок пятого года. Памятник улетевшему в Космос Гагарину. Памятник Иосифу Сталину.

Человек ударял зонтом в мокрый лед, оставляя малые ямки. Казалось, нащупывал клад, зарытый у подножия памятника.

– Значит, сегодняшняя тьма одолима? Где и когда появится новый герой?

– Под Нижним Новгородом есть таинственное озеро Светлояр. Оно небольшое, лесное и круглое. В нем спрятался град Китеж, укрываясь от татарских захватчиков. Там, на дне, стоят золотые терема и белые звонницы, гудят колокола и сияют кресты. Оттуда исходит Русское чудо. Поезжайте к озеру Светлояр, испейте воды, омойте лицо и глаза, и вам откроется тайна Русского чуда.

– И я узнаю, кто будет новый русский герой и спаситель России? – с наивной верой, слушая музыку вещих слов, спросил Серж.

– Этот герой живет среди нас и не знает своего предназначения. Он проходит испытание жизнью, проходит сквозь муки, теряя любимых и близких, не сдаваясь, не впадая в уныние. И внезапно с ним случится преображение. Он забудет все, что с ним было прежде. Его былая жизнь исчезнет, а новая, предстоящая, покажется белоснежной страницей с алой буквицей. И когда он увидит белую страницу своей будущей жизни, поцелует алую буквицу, тогда в нем проснется герой.

Серж услышал, как зазвенели мускулы великанов, как шевельнулись их губы, словно хотели что-то сказать. Серж смотрел на грозные и прекрасные лица, а когда опустил глаза, незнакомца не было. Тот растаял в тумане, словно его унесло мартовским ветром. И Серж вдруг вспомнил сон, в котором являлся ему незнакомец. Это был сон об отце, который сидел на склоне горы в облачении восточного дервиша, а мимо пылила бронеколонна, и на броне бэтээра, как попона, лежало лоскутное одеяло.

Серж кинулся догонять человека, глядя на выемки, оставленные зонтиком на мокром льду. Ямки оборвались у перехода, и след отца потерялся. Отец снова вернулся во сны, в ночные пробуждения и тайные слезы, в безответную сыновью любовь.

Глава двадцать вторая

Теперь он знал, для чего внедрился в боевое мусульманское подполье. Знал, почему согласился занять место убитого боевика Ахмеда. Знал, для чего вез в рюкзаке бомбу, обезвредил ее, не избавился от нее после взрыва, привез в Москву, спрятал в шкафу, – и сим-карта и аккумулятор взрывателя лежат на столе.

Все это для того, чтобы убить Керима Вагипова. Повсеместное зло, проникшее в церкви и министерства, на телеканалы и в кремлевские палаты, имело единый центр: подземелье Черного солнца, где царил жестокий карлик, исповедующий культ смерти. Убить Керима Вагипова означало убить смерть. Выбить замковый камень из чудовищного храма смерти, после чего он станет разваливаться и восторжествует жизнь.

Он извлек из шкафа и раскрыл рюкзак с бомбой. Вставил во взрыватель новую сим-карту. Установил на новом, приобретенном мобильнике номер телефона-взрывателя. Вернул на место аккумулятор и застегнул рюкзак. Запихнул его в сумку из крокодиловой кожи и застегнул медный замочек. Дождался позднего вечера и вышел на улицу. Он еще раз попробовал дозвониться до Нинон, но ее телефон был отключен.

Он поймал такси и доехал до Остоженки. Вышел из такси в переулке, оставив водителю сто долларов. Велел ждать, пообещав столько же.

Неся тяжелую сумку, пошел вдоль Остоженки, по которой волнами катился туман и летели размытые водянистые огни. Очертания домов, машин, редких прохожих были расплывчатые, казались золотыми, красными, белыми кляксами, которые перетекали друг в друга.

Серж то удалялся, то приближался к светофору, перед которым останавливались «бентли» и джип охраны. Верил, что в урочный час появится машина тата, который возвращался в свой дворец после ночной казни, или оргии, или черной мессы. Серж был убежден, что таинственная сила, ведущая его по мукам и бедам, спасающая от неминуемой смерти, на этот раз поможет ему убить тата.

Он увидел, как в туманном небе над Остоженкой пронеслись две кометы, оставляя гаснущий ртутный след. Это две ведьмы совершали свой полет над заколдованным городом, и это свидетельствовало о приближении тата.

Серж подошел к светофору, когда загорелся красный свет. В этот момент подкатила великолепная машина с тяжеловесным джипом. Замерла перед светофором. Тонированное стекло стало опускаться, и в нем показалось знакомое лицо, с перламутровой кожей хамелеона, маленькими глазками хищной ящерицы. Керим Вагипов всматривался в небо, желая увидеть летающих ведьм. Красный свет сменился на зеленый, машина стала трогаться, и Серж ловким прыжком подскочил к «бентли», сунул сумку в приоткрытое окно, вдавив внутрь голову тата. Сильными прыжками кинулся прочь, вдоль улицы, заметив, как обе машины заворачивают за угол и у джипа охраны раскрываются двери. Нажал на кнопку телефона, видя, как взрыв раскроил «бентли», словно раскрылись створки черной раковины. В белых вихрях, среди ревущего пламени, возникло два взлетающих тела. Маленькое – Керима Вагипова, со скрюченными ручками и поджатыми ножками. И большое – несуразное, Вавилы, с разведенными врозь руками и ногами. Оба взлетели высоко, под самые крыши. Распались на горящие ломти и обрубки, на хлопья огня, на крохотные светящиеся корпускулы и мерцающую пыль, которая держалась и дрожала в тумане.

Это все, что увидел Серж. Он уже садился в такси и мчался к набережной… и дальше, под ледяную дугу Крымского моста, туда, где зачарованно пылало розовое зарево Кремля.

Глава двадцать третья

Он мчался в такси, опасаясь погони. Запутывал следы, направляя водителя то влево, то вправо. Туман делал город неузнаваемым, отрывал от подножий дома, размыкал над реками мосты. И там, где должен был возвышаться высотный сталинский дом, там брызгал огнями ночной клуб, а на месте Зубовской площади горбился мостик через Яузу. Мимо пролетало золотое облако дыма, и в нем скрывался церковный купол. Его сменял красный размытый мак, и внутри цветка горела реклама ИКЕИ.

Сержу казалось, что после смерти жестокого карлика должно случиться преображение мира. Наступит утро, взойдет солнце, развеется туманная мгла, и по всему городу зацветут липы, забьют фонтаны, распустятся цветочные клумбы. Но промозглый туман становился гуще, и в нем перевертывались дома, кувыркались небоскребы, то уносились в небо, то проваливались в пропасть нескончаемые потоки автомобилей.

Он достал телефон и, не веря в удачу, набрал номер Нинон. И вдруг телефон откликнулся гудками, и голос, узнаваемый, родной, любимый, отозвался:

– Я слушаю вас.

От изумления и счастья Серж не мог вымолвить ни слова, и голос, поощряя его, повторил:

– Я вас слушаю.

В этом голосе были все драгоценные и любимые интонации – тихого смеха, застенчивого обожания, вкрадчивого смирения, – которые так волновали Сержа. Но он успел уловить какую-то новую, целлулоидную ноту, делавшую эти драгоценные, принадлежащие только ему интонации достоянием всех.

– Нинон, это я, Серж.

Теперь замолчала трубка, и Серж испугался, что любимый голос пропадет, канет навсегда в туманном гигантском городе, что он пригрезился ему среди миражей.

– Это я, Серж! – закричал он.

– Серж, как ты меня нашел?

– Искал тебя дни и ночи – и нашел. Я еду к тебе. Как мне тебя найти?

Опять молчание. И голос ее, потускневший, притихший, с чуть слышным испуганным дыханием, произнес:

– Тебе трудно будет меня увидеть. Там охрана, контроль посетителей.

– Плевать на контроль.

Она снова помедлила и сказала:

– При входе скажи охранникам, что ты друг Жана Вертье. И идешь по его рекомендации к Лауре. Это мое имя.

– Говори, куда я должен приехать.

Она назвала адрес дома в Казачьем переулке, у Полянки, и Серж, понимая, что случилось преображение, и злые чары рассеиваются, и опять в расколдованном мире зазвучал любимый голос, погнал такси навстречу своей ненаглядной.

Дом по указанному адресу был трехэтажным особняком, в котором старина совмещалась с кристаллическими структурами, окружавшими стеклянным блеском ампирные балконы и барельефы. Несколько дорогих машин были припаркованы рядом. Виднелись дремлющие водители. Входная дверь была заперта, камеры слежения нацелили черные глазки´, металлическая кнопка была к услугам тех, кто желал войти.

Серж нажал кнопку, и его сквозь стену спросили, что ему нужно.

– Я от Жана Вертье.

Его впустили. Два охранника с гранеными лицами боксеров смотрели на него ледяными глазами, словно выбирали, куда бы ударить. Распорядитель, пухлый, с лицом евнуха, спросил:

– Чего изволите? – И маслянистые глаза его моментально осмотрели Сержа, выставляя оценку его модному пальто, дорогой обуви, изысканной бородке и тому небрежному всплеску руки, которым Серж смахнул с рукава несколько упавших капель.

– Я друг месье Вертье, и он порекомендовал мне нанести визит несравненной Лауре. – Серж произнес это небрежно-веселым тоном баловня, богача и завсегдатая закрытых эротических салонов.

– У месье Вертье превосходный вкус, – ответил распорядитель, медля и вопрошающе глядя на Сержа.

Серж вынул из кармана несколько зеленых купюр и сунул распорядителю так, словно тот оказывал ему одолжение, освобождая от бремени.

– Прошу вас, – пропустил его вперед распорядитель, ведя на второй этаж и останавливаясь перед дверью с цифрой 4. – Если вы захотите заказать ужин, его принесут в кабинет.

Распорядитель мягко отступил. Серж постучал, услышал: «Войдите!» – и вошел.

Его ослепил блеск зеркал. Зеркальными были стены, потолок, трюмо причудливо отражало золоченые канделябры, огромную, под шелковым покрывалом кровать. Все это повторялось многократно, удалялось во все стороны, в бесконечность. И среди блеска разлетающейся галактики стояла Нинон, в бесчисленных, порождающих безумие отражениях. Серж ошеломленно замер, не зная, где она подлинная, доступная, вновь обретенная, а где мнимая, ускользающая, созданная из стекла и блеска, улетающая от него со скоростью света.

Она стояла и улыбалась. На ней был легкий халатик, не закрывавший колен, не застегнутый, так что виднелись грудь, открытый живот, золотистый пушок лобка. На ней были туфли на стеклянных каблуках, из которых выглядывали пальцы с розовым педикюром. Ее волосы были коротко подстрижены, отливали голубоватым серебром, и в них исчезла та пепельная туманная тайна, которая так волновала его. Глаза почти не изменились, все с тем же пленительным зеленым отливом, лишь стали чуть холодней, не излучали, а отражали свет. Кожа стала белей, в ней появилась мраморная ясность и чистота, но исчезло таинственное сияние, которое исходило от нее в темноте, когда Серж просыпался и любовался ее близким лицом.

В комнате стоял чуть слышный аромат дорогих духов, и сквозь это благоухание едва просачивался тот больной плотский запах, который так испугал его в апартаментах Анжелы.

– Здравствуй, Серж. Наконец ты пришел, – сказала она. И голос ее так чудесно, знакомо и нежно позвал его, что он перестал замечать этот пугающий плотский запах, и огромную, почти во всю комнату, кровать, от которой веяло чем-то жестоким и страшным, и зеркальный потолок, в котором эта кровать отражалась. Шагнул к Нинон, закрывая глаза от слепящего блеска, чтобы вновь очутиться в счастливом времени, в той счастливой минуте, с которой они опять станут жить, перелетев через черное безвременье.

Он обнял ее, целовал глаза, душистый висок, мягкие растворенные губы. Обнимал ее гибкую послушную талию, и вся накопившаяся в нем нежность, обожание, страсть, все горькое раскаяние и безнадежное ожидание нахлынули на него, и он шептал бессмысленно и счастливо:

– Нинон, как долго я к тебе шел!

И алый букет свежих роз среди пышных снегов, и огромный голубой василек, стоящий в хрустальной вазе, и голубая московская луна над резной колокольней, сиреневая полынья на Москве-реке, в которой отражается дрожащее веретено фонаря, и сизый, как голубиная грудь, каток, на котором блестят вензеля от ее коньков, и он бежит, хватая губами воздух, где только что была она, и если оттолкнуться, сверкнуть коньком, то можно взлететь к шатрам и колючим главам Василия Блаженного и скользить среди фантастических небесных цветов, где в каждом золотые тычинки, и в тычинках мохнатый черно-оранжевый шмель на краю цветущего поля с синевой далеких дубов, и он передал ей руль, и они с хохотом катили по голубому шоссе, и к обочине вышел лось, и они танцевали среди блеска и хохота вечернего праздника, и она призналась, что любит его, и они сидели в притихшем зале, куда привез свою новую постановку парижанин Жанти, и прозрачные голубые шары были подобны огромным икринкам, в которых дремали еще не рожденные люди, а потом они родились и шествовали, не касаясь земли, и розовый василек расцвел над Москвой – в том месте, где была голубая луна, и он догонял ее на катке, а она от него ускользнула, превратившись в легкую золотую букву, бегущую вокруг колокольни Ивана Великого, и он старался прочитать эту надпись, превращаясь в летучий золотой завиток. Все это переливалось, мерцало, наполняясь нестерпимым блеском, а потом взорвалось зеркальной вспышкой, которая унесла их во все концы мироздания, и мироздание было в них, и они были в мироздании, как в первый день творения.

Он лежал, закрыв глаза, и его рука сжимала ее теплые беззащитные пальцы.

– Хотел тебе сказать, существует такое умение, кажется, у тибетских монахов или арабских мистиков. Можно вернуться во времени к определенной секунде, подхватить ее, как рыбку сачком, и начать жить с этой секунды, проживая новую ветвь жизни. А ту, прежнюю, которая кажется тебе исполненной страданий, неудач и грехов, можно испепелить, кинуть в костер безвременья. Мы станем жить с той секунды, когда ты стояла у окна и касалась губами алых и белых роз, а я любовался тобой, чувствуя холодный и влажный запах цветов…

По тонкой паутинке, состоящей из бесчисленных мерцавших секунд, он уводил ее вспять, удаляя от чудовищных, мрачных напастей, прервавших их счастливую жизнь. Накрывал эти напасти непроницаемым колпаком, помещал в саркофаг, чтобы через тысячу лет на этот железный колпак намело пылинки, нанесло тонкий слой почвы, поселилась трава, выросли кусты и деревья, и зеленая гора была полна птичьих свистов, по склонам паслись олени, и никто никогда не узнал о погребенном здесь зле.

– Мы собирались нанести визит твоим почтенным родителям. И я по старомодным правилам стану просить у них твоей руки, называя «папенькой», «маменькой», а они, как это водится на Руси, вынесут икону, осыпят нас зерном и, утирая слезы, благословят. И мы назначим день свадьбы…

Он шел с ней у Чистых прудов, вдоль чугунной, усыпанной снегом решетки. Они сворачивали в переулок, где стоит старинный трехэтажный дом с обветшалой лепниной, и два верхних окна светятся оранжевым светом, и мелькает легкая тень. И он так любит ее среди синего московского вечера, и в хрупкой, свисающей с крыши сосульке отражается огонь фонаря.

– У нас не будет шумной московской свадьбы, а мы уедем, как собирались, в Италию, в свадебное путешествие. Гранд-канал будет зеленый, как малахит, и волны долго еще будет плескать в каменные ступени после того, как мимо проплывет гондола. Мы осмотрим все знаменитые галереи Рима, Флоренции и Венеции, полюбуемся на античные арки и цирки, а потом уедем на юг и поселимся в горах, в крохотной тихой гостинице.

Наши одинокие прогулки, обеды в уютных ресторанчиках, вечерами вино, зеленый фонарь в листве, стану читать тебе сонеты Петрарки, и в комнату вдруг бесшумно влетит черно-золотая ночная бабочка.

Он вдруг почувствовал, как напряглись ее пальцы. Она отняла руку, и, открыв глаза, он увидел, как она гибко села в постели. На спине ее играли лопатки, и округлые бедра утонули в постельном белье. Она потянулась к туалетному столику. В ее руках оказался крохотный блестящий пенальчик. Она вытряхнула из него на ладонь несколько серебристых, как капельки ртути, шариков. Положила в рот. Глаза ее минуту оставались закрытыми, веки плотно стиснуты, словно она прислушивалась к тому, как растворяется в ней снадобье.

Открыла глаза, и оттуда брызнул яростный зеркальный блеск, ослепил, и он испугался этого нечеловеческого блеска.

– Я не пойду с тобой, Серж. Ты слишком долго ко мне шел. Я другая. Меня подменили, и я уже не собираю букеты с сентиментальным названием «Нежность» и не стану слушать твои псалмы про желтый одуванчик, цветок Русского рая. Мне здесь хорошо. Мне дают эти маленькие «таблетки счастья», и они приносят блаженство, которое тебе неведомо. Меня любят великолепные, богатые мужчины, и мне нравится переходить из одних объятий в другие. Я летала в Париж на три дня по вызову богатого банкира. Меня пригласил в Эмираты шейх, и я два дня плавала с ним на чудесной яхте по лазурному морю. Через десять минут сюда придет месье Жан Вертье, он покупает в Москве картины русского авангарда и продает их на аукционе «Сотбис». Он говорит, что только в России он мог найти женщину, сделавшую его счастливым. Уходи, Серж, и больше меня не тревожь.

– Нинон, что ты говоришь… Мы пойдем к твоим родителям… Поедем в Италию… Я так к тебе стремился… Мы начнем с той секунды, и они нас не найдут… Там картина Джотто, и у ангела розовые крылья… Нинон…

– Уходи, – повторила она, и глаза ее полыхнули ртутью, которая разбрызгалась во все концы мироздания и опять собралась в его сердце, как невыносимая боль. – Уходи, – почти с ненавистью сказала она.

Он стал одеваться, не попадая в рукава рубахи, роняя на пол пиджак. Она смотрела на него, улыбалась. Шатаясь, он пошел к дверям. Она окликнула его:

– Серж, ты пробыл у меня два часа и не заплатил.

Он полез в карман, вытащил пачку денег. Чувствуя, как зеркала разрывают его на части и разбрасывают обрубки в сверкающую пустоту, он положил купюры на столик.

У выхода ему кланялся обходительный евнух. Москва закутала его в сырые полотенца тумана.

Глава двадцать четвертая

Он был спокоен. Не чувствовал боли. Не испытывал страха. Его ничто не влекло и ничто не отталкивало. Его жизнь была прожита во всей полноте. Он видел, как убивают других. Убивали его. Убил и он. Женщины, творчество, дружба, предательство – все это он пережил и не желал повторений. В нем еще оставались жизненные силы, но их не на что было тратить. То, что он нес в себе, не было пустотой. В душе, где прежде дышало безграничное пространство, раскрывались миры, мерещилось божество, теперь был глухой камень. Так выглядят фигуры, найденные при раскопках Помпей, когда живые тела сжигала раскаленная лава и, остывая, принимала формы испепеленных людей.

Москва была наполнена той же застывшей лавой, казалась мертвым подобием города, который он когда-то любил. Он решил уехать из Москвы куда глаза глядят, без цели, без сожаления, без надежды. Он не выбирал вокзал, не смотрел в расписание поездов. Доехал до Курского вокзала, сел в первый попавшийся поезд, который оказался скоростным «Сапсаном», направлявшимся в Нижний Новгород.

Поезд ровно и мощно, с тихим свистом и шелестом мчался среди серых мартовских снегов, туманных лесов, черных угрюмых селений. В вагоне, где находился Серж, расположилась шумная веселая компания московских интеллектуалов, политологов, аналитиков, которые направлялись в Нижний на какой-то научный семинар. Среди них было несколько иностранцев, забавно коверкающих русские слова. Все они были слегка пьяны, раскованны. Шутили, поддевали друг друга. Передавали один другому бутылку виски, отхлебывали прямо из горлышка. Среди них Серж заметил политолога Матвея Игрунова, который участвовал в мрачной мистерии Керима Вагипова. Призывал вытравить из русского сознания все мессианские представления. Терзал русскую полонянку, похожую на пышных красавиц Кустодиева. Залил ей рот расплавленным свинцом, отчего белое тело женщины покрылось кровавой росой.

Теперь Игрунов, отхлебнув виски, обращался к иностранцу, похлопывая его по плечу:

– Джон, ты не понимаешь нас, русских. Мы живем мечтой, ожиданием. Мы не хотим преобразовывать мир, мы ждем, когда он сам преобразится. Мы верим в чудо, и в этом наше отличие от вас, трудолюбивых американских муравьев. Мы едем в Нижний Новгород. Там есть удивительное озеро Светлояр. На дне его скрылся град Китеж, который когда-нибудь всплывет, со своими золотыми теремами, церквями и колокольнями. Мы ждем, когда всплывет этот райский город. Мы обязательно поедем к этому озеру и, быть может, услышим подводные звоны, тихое пение. Услышим музыку Русского чуда.

Иностранец кивал, пьяно улыбался. Матвей Игрунов передал ему бутылку, и тот хлебнул, струйка с мокрых губ потекла по небритому подбородку.

Сержа не возмутил Игрунов, не вызвал раздражения пьяный иностранец. Просто своей шумной суетностью они отвлекали его, пытались занять место в его сознании, где вместо живого мозга была каменная глыба. Поэтому на первой же крупной остановке, во Владимире, он вышел из поезда и на сырой, неприглядной площади сел на междугородный автобус, идущий в Муром. Комфортабельный автобус скоро наполнился и тронулся в путь, и опять за окнами тянулись серые снежные поля, туманные рощи, в которых по-весеннему начинали краснеть ивы, золотиться кусты, – и туман напоминал мокрую акварель.

Он вдруг почувствовал в груди легчайший толчок. Как если бы в каменном яйце обнаружился зародыш. Этот толчок к чему-то побуждал, и Серж прислушивался, не последует ли второй толчок, в котором будет таиться указание на чью-то волю. Но каменная душа не подавала признаков жизни. И тогда он решил выйти из автобуса.

Он оказался на остановке, на краю мокрого шоссе, под облезшим бетонным козырьком. Несколько женщин в деревенских платках стояли с корзинами и котомками. Шел легкий снег, ударялся о липкий асфальт и таял.

Подкатил мятый, разболтанный микроавтобус, женщины, охая, полезли внутрь, и Серж последовал за ними. Разговор его соседок шел про каких-то гусей, которые подверглись нападению хищного хорька. Серж не вслушивался – не хотел знать судьбу злополучных домашних птиц. Снег за окном усиливался, косо летели хлопья, и в полях за этой метелью не было видно ни лесов, ни деревень.

Он снова почувствовал слабый толчок в груди, будто кто-то пробивался сквозь камень. Этот толчок был сигналом, который исходил извне, побуждал его остановить автобус и выйти.

Автобус укатил, растаяв в метели. Следы его колес быстро исчезали под налетом снега.

Серж стоял один на пустой дороге, и кругом летели белые хлопья, кружили вокруг хороводы, метались в небе, падали ему на шляпу, на пальто, на туфли. Щеки чувствовали прикосновение холодного снега.

Он пошел по дороге в сплошной белизне, среди которой не различишь ни поля, ни неба, только белая пустота, влекущая его в свою бесконечность.

Он вдруг почувствовал, как слабо взволновалась его грудь, словно по камню пробежала живая волна, и раздался бессловесный напев. Казалось, в метели поют незримые духи, которые ожидали его в этом поле, окружили и следуют, то приближаясь, то удаляясь. Музыка, которую он слышал, была грозной, рокочущей, словно где-то шествовало войско; и ветер доносил строевую походную песню. Там, в снегах, шли полки, двигалось бессчетное русское воинство, которое вышло в поход, и походу этому нет конца и начала. И он, шагающий в мартовской пурге, весь белый от снега, был ратником, пехотинцем.

Он слушал, как несутся в небе грозные хоры, мчатся в снегах могучие духи, и музыка русских пространств, русских нескончаемых бед, музыка несказанного русского света вела его в белом поле.

Он знал, для чего и куда он идет. Он начинал свою новую жизнь с огромной белой страницы, с этого снежного поля. Он шел, чтобы в летописи новой жизни написать красную буквицу, о которой сказал ему незнакомец, провозвестник Русского чуда.

Впереди, за белой завесой, затемнел мутный лес. Серж приблизился к лесу, утопая в сугробах, пробрался к опушке. Оглядел снег у корней сосен, словно отыскивал место, которое ему было указано. Руками стал копать, выгребая холодные ворохи. Пробивался сквозь наст, слыша шум сосен, над которыми летела пурга. И когда руки его окоченели и покрылись царапинами, открылась земля, и на ней сочно, жарко вспыхнула алая ветка брусники. Алая буквица на белых снегах.

Он чувствовал, как бушует в нем жизнь, как неведомые светоносные силы делают его огромным и мощным. Он не ведал страха, а только одну любовь. Его преображение было чудесным. Его Родина была великой и дивной. И он был ее герой и спаситель.

Серж наклонился и поцеловал красные листья брусники.

Content

Александр Проханов
Русский

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая