Элизабет Блэквелл

Замуж за принца

Пролог

Она уже стала легендой. Той красивой своенравной девушки, которую я знала, больше нет. Она исчезла навсегда, а ее жизнь превратилась в миф. Миф о принцессе, уколовшей палец о веретено прялки и заснувшей на сто лет только для того, чтобы пробудиться от поцелуя юноши, полюбившего ее всем сердцем.

Я услышала эту сказку вчера вечером, когда волочила ноги мимо комнаты детей, направляясь в постель. Мой слух уже не тот, что раньше, но голос Рэйми звучал из-за двери совершенно отчетливо. Я не сомневаюсь в том, что, рассказывая сказку, она прыгала по комнате, потому что кроме ее голоса я слышала и пресловутый скрип пола. Моей правнучке недостаточно просто рассказать историю. Она должна разыграть ее, и тогда все ее тело принимает участие в этом повествовании. Я слышала, как она квохчет, изображая ведьму, наславшую заклятье на королевство. А вот она ахнула. Это принцесса укололась о злополучное веретено. Конечно, все это была почти полная ерунда, но я застыла в коридоре, несмотря на тупую боль в коленях и лодыжках. Должно быть, братишка и сестренка Рэйми тоже пришли в восторг, потому что не издавали ни звука, зачарованно слушая рассказчицу.

— В первый день сотого года в королевство приехал принц. Это был прекрасный и отважный юноша, каких еще не видывали эти места, — вещала Рэйми. — Он знал, что не найдет покоя, пока не увидит прекрасную спящую принцессу из легенды. Как только он подъехал к стене из колючих кустарников, они расступились перед ним. Он проехал в образовавшийся проход, и перед ним возник замок, каменные и мраморные плиты которого сверкали на солнце.

Он вошел в Большой зал, и его глазам предстало удивительное зрелище: весь двор был погружен в сон, похожий на смерть. Принц бросился бежать и остановился, только достигнув самой высокой башни. Там, на кровати в центре комнаты, лежала Спящая Красавица. Ее золотистые волосы разметались по подушке, а на щеках все еще играл румянец. Принц не смог устоять перед ее красотой. Он наклонился и поцеловал принцессу. Заклятье было разрушено. Спящая Красавица проснулась, и тут же очнулся и обрел жизнь весь замок. Король и королева рыдали от радости, воссоединившись с дочерью. Счастье вернулось в королевство. Принц женился на принцессе, и они жили долго и счастливо.

Ха! Вот это был бы трюк: свалить королевскую дочь при помощи веретена, а затем стать свидетелем того, как она проснется от одного-единственного поцелуя. Может, такое волшебство и возможно, но я ничего подобного еще не видела. Ужас того, что произошло на самом деле, был навсегда утрачен, да и неудивительно. Правда не предназначается для детских ушей.

На следующий день я поинтересовалась у Рэйми, где она услышала эту историю.

—  Ее пел на ярмарке менестрель, — ответила девочка, возбужденно блестя глазенками от одного воспоминания, и я представила себе, как она стоит на деревенской площади, протолкавшись в первые ряды зрителей. — Ты можешь себе представить, как принцесса лежит в этой башне, одна-одинешенька, ожидая того, кто полюбит ее всей душой. Меня пробирает мороз от одной мысли об этом.

Меня тоже пробирал мороз, хотя Рэйми ни за что не догадалась бы о его причинах. Неужели кто-то верит в то, что женщина может пережить сон, подобный смерти, и восстать из него прежней? Как же мы все, те, кто любил ее больше всех остальных, пытались ее исцелить. Но некоторые раны так глубоки, что до них не дотянуться.

—  Лучше бы учила стихи Библии, чем забивала голову такой ерундой, — проворчал ее отец.

Он мне никогда не нравился. Мать Рэйми, моя внучка Телин, ко мне очень добра и обращается со мной осторожно, как обычно обращаются с престарелым домашним питомцем, которому уже недолго осталось. Но ее муж жалуется на то, что я слишком много ем. Как будто моему ссохшемуся телу можно отказывать в пище! Когда он думает, что я его не слышу, он называет меня старой каргой.

Рэйми надула губки.

— Это всего лишь сказка, — возразила она.

Ей скоро исполнится четырнадцать лет, но она уже настоящая красавица, и ее ужасно злит скучная жизнь на ферме. Глядя на нее, я вдруг вспомнила Розу в этом же возрасте: губы изогнуты в проказливой улыбке, глаза блестят из-под полуопущенных век. Меня охватило восхищение. Меня восхищала как Рэйми, так и принцесса, с которой я когда-то была знакома. Хотя иногда мне бывает трудно припомнить имена моих остальных правнуков, Рэйми всегда была моей любимицей. Она уверена в себе и невероятно любознательна. Мне кажется, что в ней больше жизни, чем во всех остальных окружающих ее людях.

Она также достаточно наблюдательна, чтобы обратить внимание на то, что ее болтовня вызвала совершенно неожиданную реакцию. На протяжении последующих дней она часто возвращалась к истории о спящей принцессе, выжидательно поглядывая в мою сторону. Я упорно пыталась сохранять на лице безразличное выражение. Однажды вечером, так и не дождавшись, пока она принесет панаму, за которой я попросила ее сходить, я поковыляла в спальню, предоставленную мне Телин и ее супругом, что, вне всякого сомнения, стало еще одним постоянным поводом для его недовольства моим присутствием. Войдя в комнату, я увидела, что сундучок с моими вещами распахнут и одежда небрежно свисает с его краев. Рэйми стояла перед ним на коленях, но вскинула голову, услышав мои шаги. Ее возглас слился с восклицанием, вырвавшимся у меня, когда я увидела, что она сжимает в руке.

Даже в полумраке спальни инкрустированная изумрудами и рубинами рукоять кинжала сверкала, а острое жестокое лезвие отливало серебром. При воспоминании об этом же лезвии, покрытом кровью, меня охватило отвращение. Что, если крохотные капли крови до сих пор хранятся в этих каменьях, которых касается нежная кожа Рэйми?

Любой другой ребенок, застигнутый роющимся в личных вещах взрослого человека, начал бы изображать смущение или раскаяние. Но только не Рэйми.

— Что это? — спросила она.

В ее голосе слышался неподдельный ужас. Такому ценному и смертельно опасному предмету было не место среди вещей вдовы простого торговца.

Я могла отвлечь внимание Рэйми какой-нибудь небылицей и выпроводить ее из комнаты. Но, посмотрев на свою любимую правнучку, я поняла, что не могу ей солгать. За пятьдесят лет, прошедшие после тех ужасных дней в башне, я никогда не заговаривала о том, что там произошло. Однако по мере того как дряхлело мое тело и приближалась неминуемая смерть, меня начали осаждать непрошеные воспоминания. Они с головой накрывали меня волнами неожиданной тоски по прошлому. Возможно, именно поэтому я до сих пор нахожусь на этой земле. Я единственный человек, который знал Розу, когда она была юной и ее еще не успела коснуться трагедия. Вся эта история, от проклятия до последнего поцелуя, разворачивалась у меня на глазах.

Я осторожно взяла кинжал из пальцев Рэйми и опустила его обратно в кожаные ножны, в которых он всегда хранился. Я посмотрела на груду вещей, извлеченных ею с самого дна моего сундука: плетеный кожаный браслет, который представляется мне более драгоценным, чем любое инкрустированное бриллиантами украшение, замысловатые кружевные оборки от давно рассыпавшихся в пыль платьев, четверостишие, элегантными завитушками написанное на потрескавшемся лоскуте пергамента. А вот золотое трехъярусное ожерелье, украшенное крошечными цветочками. Рэйми смотрела на него в восхищенном изумлении, а мое сердце обливалось кровью при воспоминании о той, которая его некогда носила. Оно являло собой осколок жизни, утратившей значение для всех, кроме меня.

Медленно опустившись на кровать, я сделала знак Рэйми присоединиться ко мне. Домочадцы готовились ко сну, и я знала, что никто нас не хватится, если мы на несколько часов уединимся в моей спальне.

И я начала свой рассказ.

— Я поведаю тебе одну историю...

Часть I

Жили-были

1

Поиск судьбы

Я не из тех людей, о которых слагают истории. Горе и разочарования, а также радости и взлеты людей незнатных остаются незамеченными бардами и менестрелями и не оставляют следов в сказаниях своей эпохи. Я выросла на убогой ферме в окружении пятерых братьев и хорошо знала, какая жизнь меня ждет. В шестнадцать лет мне предстояло выйти замуж и гнуть спину на убогом клочке земли вместе со своим собственным выводком недоедающих ребятишек. И, вне всяких сомнений, я последовала бы по этому пути, если бы не моя мать.

Я должна начать свой рассказ именно с нее, потому что все последующие события, все чудеса и ужасы, свидетелем которых я стала за долгие годы, проведенные на земле, начались с семени, посеянного ею в моей душе почти с самого рождения. Таким семенем стала глубоко укоренившаяся и непоколебимая вера в то, что я предназначена для гораздо большего, чем участь жены простого крестьянина. Всякий раз, когда мама поправляла ошибки в моей речи или напоминала о необходимости держать спину прямо, она имела в виду мое будущее, тем самым сообщая мне о том, что, несмотря на свои лохмотья, я должна обладать манерами высокородной леди. Собственно, она сама была лучшим примером того, что в жизни случается самое неожиданное. Родившись в семье бедной прислуги и рано осиротев, она сумела подняться до положения портнихи в замке Сент- Элсип, резиденции короля, правившего нашей страной.

Замок! Как часто я о нем мечтала, представляя себе величественное сооружение с взметнувшимися в небо башенками и сверкающими мраморными стенами, мало чем напоминающее угрюмую крепость, близкое знакомство с которой ожидало меня в недалеком будущем. Мое детское воображение рисовало мне необыкновенные беседы с элегантными леди и галантными рыцарями, а мама всеми силами боролась с этими фантазиями, потому что слишком хорошо понимала, какие опасности подстерегают человека, забывающего свое место. Мама редко рассказывала о своей молодости, но над теми немногими историями, которыми она со мной поделилась, я тряслась, как старьевщик над своим хламом, пытаясь понять, как она могла променять жизнь избалованной королевской служанки на эту бесконечную изматывающую каторгу. Было время, когда ее тонкие пальцы ласкали шелковые нитки и нежный бархат. Теперь ее заскорузлые руки потрескались и покраснели от тяжелой работы, а на лице застыло выражение усталой покорности. Она улыбалась редко, только тогда, когда нам удавалось уединиться в перерывах между кормлением малыша и работой в поле. Эти драгоценные часы она использовала для того, чтобы научить меня читать и писать. Я училась, чертя слова палочкой на земле за домом. Если я замечала, что ко мне идет отец, я поспешно стирала свои каракули ногой и пыталась найти себе какую-то работу. Праздно шатающегося ребенка он считал глубоко испорченным, а учить буквы дочери было уж точно незачем.

Мерта Далрисса в наших местах знали как очень сурового человека, и это была меткая характеристика. Его серо-голубые глаза казались каменными, а руки загрубели от многолетнего физического труда. Когда он меня шлепал, это походило на удар лопатой. Его голос был сиплым и резким, и словами он пользовался очень экономно, как будто каждое из них стоило ему громадных усилий. Хотя я и не любила отца, но не испытывала к нему и антипатии. Он попросту представлял собой неприятную особенность моего существования, наподобие грязи, прилипающей к ногам каждую весну, или голодной боли, заполняющей живот вместо пищи. Его резкость я расценивала всего лишь как вполне объяснимое недовольство бедняка дочерью, которая будет стоить ему приданого.

И лишь когда мне исполнилось десять лет, я узнала истинную причину, по которой он меня никогда не любил и не смог бы полюбить.

Однажды субботним утром мама взяла меня с собой на рынок в ближайшей деревне — дюжине домов, расположенных в получасе ходьбы от нашей обветшалой однокомнатной хижины. Фермеры и приезжие горожане собирались там, чтобы поторговаться из-за жалкой кучки объедков на прилавках. Здесь можно было найти несколько реп или луковиц, мешочки с солью или сахаром, порой свинью или ягненка. Монеты в ходу бывали редко. Чаще мясо и яйца обменивались на отрезы ткани или бочонки с элем. Самым удачливым торговцам удавалось занять местечко перед церковью, где можно было стоять на сухих и чистых плитах. Все остальные были вынуждены месить грязь проходящей через городок дороги, вдоль которой и выстраивались телеги с продуктами. Некоторые из наиболее зажиточных фермеров прикладывались к своим бочонкам с элем и проводили на рынке почти все утро. Они смеялись, и по мере того как их лица наливались кровью, все чаще хлопали друг друга по спине. Моего отца в их числе никогда не было, поскольку пьянство относилось к числу многих презираемых им человеческих слабостей.

На рынке обменивались не только продуктами, но и сплетнями, потому большинство женщин, даже закончив запасаться продуктами на неделю, не спешили расходиться по домам. Мама никогда не медлила, уходила, едва окончив дела. Похоже, она разделяла презрение, которое отец питал к праздности горожан. Я медленно переходила от повозки к повозке в надежде растянуть визит, но она с деловитым видом проходила мимо меня, кивая соседям, но крайне редко останавливаясь, чтобы перекинуться с ними парой слов. Обычно я пускалась вприпрыжку, чтобы догнать маму, не обращавшую на меня ни малейшего внимания. Но однажды я застыла как вкопанная перед повозкой пекаря. Аромат свежих булочек был невообразимо аппетитным, и я надеялась утихомирить голодные спазмы вдыханием умопомрачительного запаха. Возможно, если бы я успела им надышаться, мне удалось бы заглушить голод, внушив ему, что его уже утолили.

Когда я обернулась, мамы нигде не было видно. Мне не хотелось, чтобы меня здесь забыли, и я начала расталкивать людей, сгрудившихся вокруг повозки пекаря, в пылу своих усилий наступив на ногу какому-то мальчику. Незнакомых мне лиц в деревне не было, потому что все мы молились в одной и той же церкви, но имени мальчика я не помнила. Я знала лишь то, что его семья владела фермой, которая находилась в другой части долины, где земля была значительно плодороднее. У него были красные пухлые щеки, свидетельствовавшие о том, что кормят его хорошо.

— Смотри, куда лезешь! — буркнул он и покосился на стоявшего рядом с ним приятеля.

Я так спешила найти маму, что не обратила на него никакого внимания. На том бы все и закончилось, если бы мальчик не добавил еще одно слово:

— Ублюдок!

Я не думаю, что это предназначалось для моих ушей. Он скорее прошептал, чем выкрикнул это слово. Но оно соскользнуло с его языка подобно опасному и мощному заклятию. Несколько мгновений спустя я увидела маму, которая высматривала меня, стоя на крыльце церкви, и, подбежав к ней, спросила, что такое «ублюдок».

Она приглушенно ахнула и поспешно огляделась, чтобы убедиться, что никто, кроме нее, не услышал моего вопроса.

—  Это гадкое слово! Больше никогда не смей его произносить! — яростно прошипела она.

—  Мне его сказал один мальчик! — запротестовала я. — Почему он так меня назвал?

Мама поджала губы. Схватив меня за руку, она потащила меня за собой. Второй рукой она сжимала под мышкой корзину с покупками. Мы шли прочь от церкви, по дороге, ведущей обратно на ферму. Мама долго молчала, но когда деревня осталась далеко позади, скрывшись за холмом, она обернулась ко мне.

—  Этим словом, — произнесла она, — называют детей, которые родились вне уз брака.

— Но, мама, разве ты не замужем? — удивилась я.

Она вздохнула. Я до сих пор помню выражение отчаяния, появившееся на ее лице, и свой собственный испуг при виде слез, застывших в глазах моей сильной и волевой мамы.

—  Я надеялась, что ты никогда об этом не узнаешь, — тихо ответила она, глядя куда-то вдаль. Затем она взяла себя в руки и, с трудом оторвав взгляд от полей, уже обычным деловитым тоном продолжала: — Если спустя столько лет моя жизнь все еще является предметом пересудов деревенских сплетниц, то, пожалуй, будет лучше, если ты узнаешь правду. Я родила тебя прежде, чем познакомилась с мистером Далриссом.

К тому времени я знала уже достаточно, чтобы понимать, как мужчина и женщина зачинают ребенка. Деревенские девчонки, наблюдающие за спариванием животных, недолго остаются в неведении. Изумление пополам с восторгом — вот что я испытала при известии о том, что, прежде чем выйти за человека, которого я называла отцом, мама была с другим мужчиной. Но с кем? И почему он меня не признал? У меня голова шла кругом, и каждый вопрос порождал все новые вопросы. Я изо всех сил пыталась припомнить то немногое, что мне было известно о маминой юности, и истолковать все эти факты в свете последнего открытия.

— Так ты поэтому покинула замок? — спросила я. — Из-за меня?

— Да.

В ее измученном голосе не было ни горечи, ни упрека. Она давно смирилась со своей судьбой.

Мама отвернулась и вновь зашагала по дороге, как будто не произошло ничего особенного. Но для меня изменилось решительно все. Теперь я понимаю, что именно тогда начался мой роковой путь обратно в замок, к королю, королеве, Розе и темным чарам Миллисент. Я могла бы смириться с желанием мамы отгородиться от прошлого и безропотно вернуться домой. Я могла бы удачно, по мнению всех окружающих, выйти замуж за сына зажиточного фермера или деревенского лавочника и провести остаток своей жизни в нескольких милях от того места, где прошло мое детство.

Вместо этого я бегом догнала маму. Мне не терпелось побольше узнать о той жизни, которую она вела до того, как попасть на ферму.

—  Разве ты не хотела, чтобы я воспитывалась в замке? — спросила я.

Мама даже не замедлила шага, но неодобрительно поджала губы и покосилась на меня. Я подобралась, приготовившись к взбучке, но вместо того, чтобы отчитать меня, она с неожиданной прямотой ответила на мой вопрос.

— Мои желания никого не интересовали, — произнесла она. — Замок был самым изумительным местом на земле, и я была готова жить в нем всегда. Но мужчина, ставший твоим отцом, не пожелал сделать меня честной женщиной, и меня с позором выгнали. Меня обманули, как и многих других глупых и доверчивых женщин, и я дорого за это заплатила.

Я поняла не все. Природу отношений между мужчинами и женщинами девочке моего возраста постичь было сложно. Но я до сих пор помню суровость в ее голосе. Она винила себя за то, что произошло, возможно, даже больше, чем отрекшегося от нее мужчину. Как мне хочется перенестись в прошлое и снять с ее плеч тяжкий груз вины! Если бы я была постарше и могла ей посочувствовать, она, возможно, рассказала бы мне все и утешилась бы этой исповедью. Но, наверное, даже лучше, что тайна моего происхождения так и осталась нераскрытой. Что было делать девочке моего возраста с таким опасным знанием? Однако я все еще была ребенком, и больше всего меня интересовало мое собственное место в этой истории.

— Значит, я родилась не в замке? — спросила я.

Мама покачала головой.

— Нет, ты родилась в городе. В Сент-Элсипе.

— У твоей сестры?

Моя тетя Агна была женой торговца мануфактурой и загадочной личностью, каждое Рождество присылавшей нам рулон шерсти, что позволяло нам шить себе новую одежду, когда старая начинала расползаться от беспрерывной носки. Но я ее ни разу не видела. Ей удалось достичь какого-то положения в обществе, и она предпочитала держаться подальше от нищеты своих родственников.

— Агна сделала все, что было в ее силах, — отозвалась мама. — Она дала мне денег и немного ткани на пеленки. Но она не могла пустить меня в свой дом. Она была добропорядочной замужней женщиной со своими собственными детьми. Я не хотела, чтобы из- за моей ошибки пострадала ее репутация.

— И что ты сделала? — спросила я.

—  Я нашла меблированные комнаты, которые содержала женщина, некогда оказавшаяся в таком же положении, — ответила мама. — Она была по-своему добра и помогла тебе явиться в этот мир. Без нее ты не прожила бы и нескольких дней. Там я и встретила твоего отца.

— Ты имеешь в виду мистера Далрисса?

—  Отца, — прошипела она. — Вы будете называть его отцом, мисс. Не забывай, что он спас нас от голодной смерти. Ты должна благодарить его всякий раз, беря в руку кусок хлеба.

— Да, мама.

Я испугалась, что настолько рассердила ее и остаток пути до дома она проделает в молчании, и вздохнула с облегчением, когда она продолжила свой рассказ.

—  Тебе исполнилось два года. Я сшила несколько платьев для хозяйки пансиона, чтобы оплатить наше проживание, но вскоре не осталось ничего, что я могла бы ей предложить. Она позволила нам спать в ее кухне при условии, что я буду помогать готовить еду.

Мистер Дал рисе приехал в город за новой лошадью и прослышал, что у моей хозяйки очень чистые комнаты. Он увидел меня, когда я подавала обед, и стал обо мне расспрашивать. Видимо, он решил, что может привезти домой еще и жену. Он впервые заговорил со мной, чтобы предложить мне выйти за него замуж. Я мгновенно и с благодарностью согласилась. Немногие мужчины возьмут в жены девушку без единого пенни за душой, да еще и с ребенком- ублюдком. А у него была собственная ферма и земля. Я уже была готова принимать и гораздо менее почетные предложения.

Возможно, тогда его еще не угнетали разочарования и несбывшиеся надежды, и он был добрее. Но я все равно не могла представить себе, что мистер Далрисс когда-либо представлял собой заманчивую перспективу. Видимо, мама совсем отчаялась, если приняла его предложение.

—  Я работала изо всех сил, чтобы показать ему, что он сделал правильный выбор, — продолжала мама. — Когда через четыре месяца нашего брака я сообщила ему, что жду ребенка, я впервые увидела на его лице улыбку. Он сказал мне: «Я знал, что ты плодовита». Я никогда этого не забуду, потому что это были самые добрые слова, которые я от него когда-либо слышала.

Он выбрал мою мать, как будто она была племенной коровой. Она уже доказала, что способна выносить здорового ребенка, поэтому он был уверен, что она родит ему кучу детей, способных работать на ферме. И мама оправдала его ожидания. Сожалела ли она когда-нибудь о принятом тогда решении?

— Тот мужчина, мой настоящий отец... — начала я.

Мать резко обернулась и сильно ударила меня ладонью по щеке.

—  Не смей о нем говорить, — сказала она. — Он никогда не назовет тебя дочерью. Ему на тебя наплевать.

Именно от ее жестоких слов, а не от пощечины на мои глаза навернулись слезы. Отец, увидев, что я плачу, ударил бы меня еще раз, но мама, взглянув на мое исказившееся лицо, смягчилась. Она обняла меня обеими руками и прижала мое лицо к своей груди, чего не делала с тех пор, как я была маленьким ребенком.

—  Ну, ну, — зашептала она, — не вешай нос. Я позабочусь о том, чтобы ты выбилась в люди, независимо от обстоятельств твоего рождения.

— Ты думаешь, меня могли бы принять в услужение? В замке?

Большего достижения я и представить себе не могла и поэтому с удивлением увидела озабоченность на мамином лице. В ее нахмуренном молчании я усмотрела естественное желание матери держать своего ребенка при себе. Она не хочет, чтобы я уезжала, — подумала я. Но сейчас, по прошествии многих лет, мне кажется, что она просто хотела меня предостеречь. С учетом ее собственной грустной истории она была слишком хорошо знакома со злобными интригами, скрывающимися за изысканными придворными манерами. Возможно, она хотела что-то сказать, но я этого так и не узнала, потому что в этот момент нас нагнала грохочущая повозка и мама разомкнула объятия, чтобы в знак приветствия коротко кивнуть проезжающему мимо фермеру.

—  Пойдем, — смущенно произнесла она, одергивая рукава блузы и глядя вслед повозке. — Отцу скоро пора обедать.

У меня даже сердце оборвалось, когда я представила себе все резкие слова, которыми он станет нас попрекать, если мы опоздаем. Мама ласково провела пальцем по моей щеке.

—  От всей этой уборки урожая у тебя такое загорелое лицо, — произнесла она. — Твоим братьям пора больше помогать в поле. Я не допущу, чтобы ты выросла с кожей неотесанной деревенщины.

—  Значит, ты согласна? — нерешительно спросила я. — С тем, что когда-нибудь для меня может найтись место при дворе?

От волнения у меня все переворачивалось в животе.

—  Сейчас еще слишком рано об этом думать, — отозвалась она. — Станешь постарше, будет видно.

Мне было десять лет, и будущее расстилалось передо мной нескончаемой дорогой, на которой где-то за горизонтом скрывалась взрослость. Времени на то, чтобы обдумать все возможности и начертить план моей жизни, и в самом деле было предостаточно. Но всякий раз, когда я говорила, что хотела бы поступить в услужение, мама переводила разговор на другую тему, и со временем я перестала задавать ей вопросы.

Мы больше никогда не говорили о замке, до самого дня ее смерти.

* * *

Весной, когда мне исполнилось четырнадцать лет, неистовые ливни превратили наши поля в реки грязи, задержав посадочную, хотя запасы продуктов на зиму неумолимо подходили к концу. Отец начал поговаривать о необходимости как можно скорее выдать меня замуж, чтобы избавиться от лишнего рта. Я же так оголодала, что была готова сказать «да» любому, кто предложил бы мне горячий обед. Некоторые девушки спекулировали своей внешностью, чтобы повысить свои шансы на выгодное замужество. Я сомневалась, что подобная тактика способна принести мне успех. Глядя на свое отражение в реке, я не замечала признаков красоты, отличающей некоторых деревенских девушек. Их волосы были золотисто-белокурыми, а глаза голубыми или зелеными. Мои густые волнистые волосы были темнокаштанового цвета. Мои большие темные глаза обрамляли длинные ресницы, но, в отличие от других женщин, я так и не освоила кокетливые игривые взгляды, которыми они владели в совершенстве. Я смотрела на мир честно и прямолинейно. Впрочем, кое-что говорило и в мою пользу. У меня была гладкая светлая кожа, а изгибы бедер и груди придавали моей фигуре привлекательную полноту. Если меня правильно приодеть, из меня получилась бы неплохая супруга лавочника, а ни о чем большем я и мечтать не смела.

В конце концов, замуж вышла одна из деревенских девушек, и ее свадьба позволила оттянуть мое собственное замужество. Жена богатого землевладельца поручила маме вышить постельное белье для своей дочери, будущей новобрачной, что спасло нас если не от голодной смерти, то от полного истощения. Я помогала ей изо всех сил, до поздней ночи засиживаясь у очага, щурясь при его тусклом свете на вышитые мной красочные цветочные узоры. Жизнь в нашей однокомнатной хижине вращалась вокруг очага, единственного места, где можно было найти тепло. Мама стояла у него часами, готовя еду и кипятя воду для стирки. Когда на улице было слишком холодно, наше мокрое нижнее белье висело на веревке перед очагом, и нам приходилось сражаться за теплое местечко с раскачивающимся тряпьем. Мука, соль и овес, которыми нам платили за рукоделие, позволили нашей семье продержаться еще месяц, и мы решили, что худшее осталось позади.

А затем заболели коровы.

У нас их было три: древний бык, с помощью которого отец обрабатывал поля, и две молочных коровы. Я обычно доила их рано утром и первой заметила красные струпья у них на вымени. На ощупь они шелушились, но следов крови не было, и я не придала им особого значения. Однако на следующий день, когда одна из коров посмотрела на меня остекленевшими глазами, тяжело привалившись к стене хлева, я поняла, что случилось что-то ужасное.

Я вышла во двор, чтобы рассказать об этом отцу, и увидела, что он идет навстречу и в отчаянии что-то бормочет себе поднос. Я знала о его привычке в гневе опускать голову, как будто на ходу осыпая землю проклятиями, и сейчас он делал именно это.

— Отец... — начала я.

— Цыц! — рявкнул он на меня. — Саки умерла.

У меня упало сердце. Эту кличку мы всегда давали самой большой из наших свиней. Когда одна Саки умирала, кличка переходила к следующей по размерам свинье, и так далее. Эта последняя Саки не больше недели назад привела выводок поросят. Если она умерла и не будет их кормить, они все могут умереть, лишив нас мяса на год вперед.

— Что случилось? — спросила я, бредя за ним к дому.

— Чума.

Ему незачем было объяснять мне, что такое чума. Эта болезнь проносилась по фермам без предупреждения, поражая животных и людей с пугающим непостоянством. Она бывала щадящей и ограничивалась тем, что на несколько дней ослабляла организм, но порой уничтожала всех без разбору. Рассказывали, что когда-то, за много лет до моего рождения, чума выкосила в деревне целые семьи.

Мама первой заметила красные пятна, появившиеся на моем лице на следующий день. Я проснулась с сухим хриплым кашлем и жаром, что само по себе не освобождало меня от ежедневных обязанностей по хозяйству. Чтобы заслужить отдых в постели родителей на перьевом тюфяке, необходимо было свалиться с ног от бессилия. Обычно мы, дети, спали вповалку на сеновале под самой крышей, представлявшем собой унылый дощатый настил с кипой сена и грудой старых одеял. Это было еще ничего, пока мне приходилось делить это пространство только с Нэрном, следующим по старшинству братом. Но поскольку новый член семьи появлялся чуть ли не каждый год, на сеновале становилось все теснее. Я часто просыпалась посреди ночи оттого, что кто-то лягал меня пяткой в живот или ронял руку на мое лицо.

— Что это? — спросила мама, всматриваясь в мою щеку.

— Что? — переспросила я.

—  Эти пятна. — Она отвела волосы с моего лица и пощупала мой лоб. — Ты горишь.

Я хотела запротестовать и заявить, что чувствую себя нормально, но заметила, как исказилось страхом ее лицо. Она держала на руках самого младшего братишку и непроизвольно прижала его к себе, подальше от моей болезни. Жар, на который я пыталась не обращать внимания, полыхнул по всему моему телу, оставив после себя озноб. Всю кожу покалывало, как будто чума пыталась прорваться наружу гнойными воспаленными прыщами.

Мама уложила малыша в колыбель у очага и стянула с меня шерстяное платье. Я осталась в одной сорочке.

—  Ты должна отдохнуть. — С этими словами она подтолкнула меня к кровати. — Я слышала, что, если быть осторожным, чума проходит, не причиняя особого вреда.

Я предпочла ей поверить. Какая девочка в четырнадцать лет допускает мысль о том, что она смертна?

Потянулись дни бесконечных туманных сумерек, потому что эта болезнь терзает свои жертвы бодрствованием, не позволяющим ни на минуту забыть о ее ужасах. Мое тело пылало болью, чума изрывала кожу язвами, но уйти в спасительное забытье сна мне не удавалось. В своих бредовых видениях я видела замок и гуляла по его широким коридорам. Там было тепло, всегда тепло, потому что я постоянно переходила от одного камина к другому. Я не верила своим глазам, глядя на огромные языки пламени и изумляясь расточительности, позволявшей каминам гореть день и ночь. Я смутно помню, как мама сидела на краю кровати и наклонялась ко мне, чтобы смочить мой лоб влажной тканью. Затем она делала то же самое для лежавших рядом со мной Нэрна и еще одного брата. Мамино лицо было лишено выражения, и она смотрела на нас широко открытыми глазами, как будто жар наших тел выжег ее глаза до слепоты. На коленях она держала пугающе неподвижное тельце малыша. Я закрыла глаза, приготовившись к смерти.

Но моя судьба оказалась иной. Я не знаю, сколько прошло времени, часы или годы, но вдруг я ощутила влажную от пота подушку мод щекой и тяжесть одеяла у себя на груди. Мои глаза горели от недосыпания, но терзавшая меня лихорадка отступила. Я увидела рядом с собой Нэрна. Черты его раскрасневшегося лица были искажены язвами и отеками. Я слышала его затрудненное дыхание — медленные и мучительно-сиплые вдохи и выдохи. Больше на кровати никого не было. В дальнем конце комнаты в очаге едва тлели угли. Наш дом, в котором всегда бурлила кипучая деятельность, онемел.

Видимо, я села слишком быстро, потому что у меня тут же закружилась голова, и мне пришлось закрыть глаза, чтобы остановить вращающуюся комнату. Когда движение в голове остановилось, я снова огляделась. В тусклом свете затухающего очага я увидела гору брошенной на пол одежды. Нэрн сделал очередной судорожный вздох, и мне показалось, что это усилие может стать последним. Посмотрев на груду одежды, я заметила движение.

Крыса, подумала я. Время от времени они пробирались в хижину, но редко в ней задерживались, поскольку мы всегда съедали все до последней крошки. Я приподнялась на кровати, заставляя себя встать и прогнать непрошеного гостя. Но только пройдя по комнате на подгибающихся ногах, я поняла, что груда одежды — это моя мать.

Я упала рядом с ней. Она была укутана в плащ с наброшенным на голову капюшоном. Ее колени были прижаты к груди, а руки прятались в складках юбки. Я сняла капюшон, и моим глазам предстало жуткое зрелище. Сколько я себя помнила, лицо моей матери всегда было осунувшимся и измученным, но несмотря на это прелестным. Теперь же оно напоминало лицо чудовища. Из красных язв по щекам струились гной и кровь, шея безобразно распухла, а окровавленные губы застыли в гримасе боли. Ее глаза медленно открылись. Когда-то они были синими и добрыми, но сейчас стали розовыми и лишились каких-либо чувств.

— Мама.

Я не знала, что еще мне сказать. Я не была уверена, что она меня узнала.

Ее тело не шелохнулось, но одна рука выскользнула из складок ткани и потянулась ко мне. Губы приоткрылись, издав какой-то звук. Это могло быть мое имя. Это мог быть стон страдания. Сказать наверняка было невозможно.

— Пожалуйста, пойдем в постель, — позвала я.

Я понятия не имела, как за ней ухаживать, но смотреть на то, как она подобно животному лежит на полу, было невыносимо. Она не заслуживала такой участи.

— Элиза.

На этот раз я узнала свое имя и улыбнулась. Если она до сих пор меня узнаёт, значит, еще не все потеряно.

— Пойдем.

Я потянула ее за плечи. Она приподнялась и потянулась ко мне обеими руками, но сил на то, чтобы встать, у нее не хватило. Я, как могла, тащила ее по полу, надеясь на то, что юбка защитит ее ноги, но она не жаловалась. Я уложила на край кровати ее голову и руки, а затем наклонилась, чтобы приподнять нижнюю часть ее тела. Моя голова раскалывалась от боли, и к тому времени, когда я уложила ее рядом с Нэрном, я уже едва не теряла сознание. Я заползла на кровать и легла рядом, поглаживая ее руку.

— Мама, все остальные... — начала я и тут же запнулась.

Ее водянистые глаза неотрывно смотрели на меня, подтверждая то, что я не осмеливалась облечь в слова. Все умерли. Пока я лежала в бреду, моя семья исчезла. Я вспомнила, как она держала на руках братишку, такого маленького и такого неподвижного. Я надеялась, что он умер быстро.

Но я выжила. И это означало, что эту чуму, это страшное бедствие, уничтожившее мою семью, можно победить. Я была еще очень слаба, но уже чувствовала, как ко мне возвращаются силы, а мысли проясняются. Я обвила руками ее тело, такое худое, сплошная кожа да кости, призывая жизнь скорее в него вернуться.

—  Пожалуйста, — умоляла я, — не покидай меня. Что я буду без тебя делать?

— Агна.

Она произнесла это очень медленно и тихо, еле слышным шепотом. Ее горло так распухло, что каждый звук давался ей с невероятными мучениями. Я ощущала, сколько усилий стоят ей эти слова.

— Ты должна уехать.

Я приблизила к ней лицо, чтобы ей не приходилось так сильно напрягаться. Из ее носа стекала тонкая струйка крови, и я вытерла ее рукавом.

—  Хорошо, я поеду в Сент-Элсип, — согласилась я, — но только после того, как ты поправишься. Мы сможем поехать туда вместе.

Ее руки принялись шарить в складках юбки. Я стиснула ее пальцы, как будто это могло удержать ее со мной. Но она отняла руку и начала дергать юбку своего обтрепанного платья. Проследив за ее взглядом, я посмотрела на край подола. Она кивнула, застонав от боли, вызванной этим движением. Перебирая пальцами подол, я наконец дошла до чего-то плотного. Я нащупала металлическую монету, потом еще одну и еще одну. Это были деньги, которые она припрятала тайком от отца. Деньги, которые позволят мне выбраться отсюда.

При мысли о новой жизни без нее по моим щекам заструились слезы. Тихий, едва различимый стон заклокотал у нее в горле, и я поняла, что она пытается меня утешить. Мое страдание причиняло ей больше боли, чем истязания, которым подвергала ее чума. Твердо решив не умножать ее муки, я подавила рыдания и вымученно улыбнулась.

—  Не волнуйся, — произнесла я. — Я найду себе место в замке. Ты сможешь мной гордиться.

Ее пальцы внезапно стиснули мои предплечья, и ногти больно впились в кожу, заставив меня поморщиться. У меня все еще была высокая температура, но ее кожа казалась мне горячей, как огонь. Она уже не могла говорить, а только учащенно и поверхностно дышала, как человек, взбирающийся на крутой холм. Мое сердце до сих пор сжимается при воспоминании о том, как моя любимая мамочка отчаянно пыталась защитить меня, даже находясь на пороге смерти. С ее растрескавшихся губ сорвалось одно-единственное слово. Это звучало похоже на «пелл», но с таким же успехом могло быть и «белл». Пыталась ли она предостеречь меня от чего-то? Побуждала поскорее уехать? В отчаянии я спрашивала у нее, что это означает, но ответом мне был лишь дребезжащий хрип.

—  Я принесу воды, — произнесла я, отчаянно пытаясь сделать хоть что-нибудь, что могло бы ее немного утешить.

Я с трудом поднялась с кровати. Каждое утро мои братья были обязаны первым делом наносить воды из колодца, но когда это делалось в последний раз? Ведро стояло между дверью и очагом, как будто кто-то в спешке уронил его там. Заглянув внутрь, я увидела лужицу воды на самом дне. Этого было достаточно, чтобы смочить край сорочки, и я поспешила вернуться к кровати, оставляя за собой мокрую дорожку.

Но я опоздала. Мамины глаза были закрыты, и она лежала совершенно неподвижно. Ее лицо было изуродовано зверствами болезни, зато с него исчезла гримаса страдания, сменившись умиротворением. Я сползла на пол у кровати, предавшись охватившему меня отчаянию. Горе и шок всей тяжестью навалились на мое ослабевшее тело, и я сама себе казалась новорожденным, не способным ни говорить, ни стоять. Без моей мамы, моей защитницы, у меня не было ничего. Мне показалось, я много часов сидела на коленях, опершись руками о пол. Мамина смерть так меня потрясла, что у меня не осталось сил даже на то, чтобы плакать.

Единственными звуками в комнате были судорожные вдохи и выдохи Нэрна. Они были медленными, но все более ритмичными. Я безжалостно приказала себе подняться на ноги. Лицо брата горело, но его кожа не пылала жаром, как мамина. Возможно, мне удастся спасти хоть одну жизнь, — подумала я.

Я подняла ведро и, спотыкаясь, побрела к двери, чтобы принести свежей воды из колодца. Когда я вышла наружу, первым, что меня поразило, стал дневной свет. Мне казалось, что наша хижина существует посреди вечной ночи. Я услышала какие-то звуки, доносящиеся из хлева. Возможно, хотя бы лошадь выжила, подумала я. Едва я приблизилась к хлеву, дверь распахнулась и я очутилась лицом к лицу с отцом.

— Элиза!

Он в изумлении застыл на месте. Могу себе представить, какое я представляла собой зрелище: в одной сорочке, красная и грязная. Но его внешность была еще более шокирующей. Отец, которого я считала умершим, выглядел так же, как всегда. Его обветренное лицо как всегда подозрительно хмурилось, а плечи ссутулены. Но он был здоров.

— Я думала... Я думала, ты умер, — выдавила из себя я.

— Я то же самое думал о тебе.

Мы стояли, глядя друг на друга, как два привидения.

— Мама, — прошептала я, — она сказала...

— Она жива? — удивленно спросил отец.

Я покачала головой.

— Ее больше нет.

— Да, я так и думал. Я думал, что, возможно, она умерла еще вчера, но наверняка знать не мог.

Как он мог не знать, жива его жена или умерла?

— Разве ты за ней не ухаживал? — спросила я.

Его лицо превратилось в темную маску. Такое выражение я видела всякий раз перед тем, как он меня избивал.

— Я делал все, что мог, мисси. Я смотрел, как по очереди умирают мои животные, пока у меня не осталось лишь несколько кур да лошадь. Пока ты валялась в постели, я хоронил своих мальчиков. Четверо моих сыновей умерло.

От моего внимания не ускользнуло то, что он упомянул скот раньше, чем детей.

— Ты считаешь, что я должен был оставаться в этом доме, рискуя своей жизнью? — спросил он. — Кто, по-твоему, каждое утро оставлял у двери воду и еду? Как смеешь ты говорить, что я не заботился о своей семье?

Возможно, он и помогал нам жить. Но я не собиралась ему благодарно кланяться за такие крохи внимания.

— Я спал здесь, в соломе, — продолжал он. — Но теперь, когда ты поправилась, ты можешь привести дом в порядок. А я для разнообразия смогу поспать в собственной кровати.

— Ты забыл спросить о Нэрне.

Отец смотрел на меня. В его взгляде не было ни горя, ни надежды. Он был выжидательным.

— Мне кажется, он выживет.

— Отлично, — кивнул отец. — Он сильный. Мне понадобится его помощь, чтобы привести в порядок поля.

— Он не сможет пахать, — резко возразила я. — Он даже стоять не может.

— Он скоро окрепнет. А пока ты будешь за ним ухаживать. На других фермах тоже умирали животные, но мы пострадали сильнее всех. Те, кого беда обошла стороной, присылали нам мясо и пироги. Этого хватит, чтобы спасти нас от голодной смерти. Я покажу тебе, что припас в хлеву, и сегодня вечером ты сможешь что-нибудь приготовить. Начни с того, что помойся. Надень какое-нибудь из платьев своей матери.

Она еще не легла в могилу, а он уже требовал, чтобы я рылась в ее вещах. Гнев, который я подавляла столько лет, поднялся в моей груди, как река, в половодье покинувшая берега.

— Я приведу дом в порядок ради брата, а не ради тебя.

Мое вызывающее поведение застало его врасплох, и он в изумлении замер на месте.

— Сразу после похорон я уеду в Сент-Элсип. Мама договорилась о том, чтобы меня взяли ко двору.

Ложь с такой легкостью соскользнула с моих губ, что я сама почти поверила в то, что это правда.

— Ко двору? — Его глаза широко распахнулись, а нижняя челюсть отвисла. Впервые в жизни мне показалось, что он вот-вот расхохочется. — Да тебя и на порог замка не пустят.

— Хуже, чем здесь, мне там не будет, — ответила я.

На это ему ответить было нечего. Весь остаток этого бесконечного дня я мыла и чистила, пока мои руки не покраснели и не начали саднить. Я остановилась, только когда у меня так сильно закружилась голова, что мне показалось — еще немного, и я упаду в обморок. Отец завернул мамино тело в простыню, бормоча что-то о собственной расточительности. Он сказал, что завтра договорится с местным священником относительно похорон, а пока она может полежать в хлеву. Перед тем как отец унес ее из дома, я попросила его оставить меня с ней наедине, чтобы я могла помолиться. Не успел он выйти за дверь, как я упала на колени возле мамы и шепотом излила ей все, что было у меня на сердце. Я сказала ей, что очень ее люблю, и повторила свое обещание — она сможет мной гордиться. Все это время мои пальцы ощупывали подол ее нижней юбки, а ногти вспарывали нитки шва. Наконец, гладкие металлические диски скользнули в мою ладонь. Пять серебряных монет. Итог маминой жизни, проведенной в тяжелом труде. Я сунула их в башмак и выбежала из дома прежде, чем отец успел заметить мои красные глаза и мокрые щеки.

Все последующие дни, пока я постепенно оживала, я видела отца только за столом. Мне есть не хотелось, и поэтому я просто заставляла себя принимать пищу, зато радовал Нэрн, к которому мало-помалу возвращались силы. Иногда, дождавшись, пока отец вернется в поле, я давала ему добавку. Я ни разу не видела, чтобы мой брат плакал. Едва поднявшись на ноги, он большую часть времени ухаживал за животными или помогал отцу бороться с сорняками. Я понимала, что ему не хочется находиться в доме, видевшем столько смертей.

Маму похоронили в ясный солнечный день в могиле, вырытой рядом с могилами ее сыновей во дворе местной церкви. Я впервые присутствовала на похоронах и только задним числом поняла, что священник постарался завершить погребальную службу как можно быстрее. Скорее всего, отец поскупился на оплату. Какой бы поспешной ни была церемония, я ощутила, что на какое-то мгновение мое горе стало чуть менее тяжелым, как будто сам Господь призывал меня утешиться. Маму и братьев встретили на небесах с распростертыми объятиями. Их страдания закончились.

На следующее утро, как только рассвет начал вытеснять ночной мрак, я спустилась с нашего спального чердака и, прокравшись мимо храпящего на кровати отца, собрала маленький узелок с вещами. Я взяла с собой сорочку, пару зимних чулок, несколько иголок и моток ниток и небольшую буханку хлеба. Я осторожно открыла сундук с вещами родителей и достала из него лучшее мамино платье, которое она надевала только по воскресеньям. С годами оно обтрепалось и покрылось пятнами. Сразу было видно, что оно принадлежит бедной крестьянке. Но оно было сшито из более качественной ткани, чем мои лохмотья, и я быстро натянула его на себя.

Услышав у себя за спиной шорох соломы, я обернулась и увидела, что сверху на меня смотрит Нэрн. Я улыбнулась брату, но он только хмуро кивнул и отвернулся. После всех пережитых потерь у него, наверное, уже не оставалось сил оплакивать еще и мой уход из дома. Вот так я и попрощалась с единственным домом, который когда-либо знала.

Я направилась к дороге, ведущей в деревню. Где-то вдалеке маячило мое будущее, и влечение к нему было гораздо сильнее терзавшего меня страха. Где я взяла силы шаг за шагом двигаться навстречу неизвестности? Ведь я была совершенно одна, и защитить меня было некому. Я до сих пор не могу объяснить, почему я с такой непоколебимой решимостью устремилась в замок. Все, что я могу сказать, это то, что я ощущала зов. Манил ли меня к себе Господь, или это было дьявольское искушение, этого я не знаю по сей день.

Или знаю, но не хочу себе в этом признаваться?

Что, если Миллисент в поисках последователя издала зов, который могла услышать только я и которому я была бессильна сопротивляться? Было бы безумием поверить в нечто подобное. Но как еще объяснить увлекавшую меня вперед уверенность? В основании любой великой легенды лежит история расставания с невинностью и наивностью. Возможно, именно в этом и заключалась моя роль. Я понятия не имела о том, какие возможности ожидают меня впереди, чтобы поднять меня на невообразимую высоту и навеки пронзить мое сердце невыносимой болью.

2

В замок

Два дня спустя стиснутая со всех сторон свиньями и овцами я на тряской повозке въехала в Сент-Элсип. Удача улыбнулась мне, ускорив мое путешествие, потому что не успела я пройти и мили, как меня догнали фермер с женой, двигавшиеся в том же направлении, и предложили меня подвезти. Предвкушение чего-то удивительного было настолько сильным, что при первом же взгляде на цель моего странствия меня охватило разочарование. Ветхие здания на окраине города были неотличимы от скромных сельских хижин, оставшихся позади. Но затем повозка повернула за угол, и я его увидела. Передо мной был массивный холм, на вершине которого взметнулись к небу каменные башни. Замок. С этого расстояния были видны только внешние стены, но у меня все равно екнуло сердце. Я как будто наяву услышала мамины слова. Они звучали так отчетливо, словно она сидела рядом со мной. Это было самое удивительное место, которое я когда-либо видела.

Как мне в этот момент ее не хватало! Я только сейчас понимаю, что мое неукротимое желание войти в эти ворота подстегивалось горем. В глубине души я надеялась, что в этих величественных залах все еще витает дух моей мамы.

Мы ехали дальше, и скромные жилища вскоре сменились крепкими, теснящимися друг к другу особняками, а таверн стало больше, чем церквей. Продвижение нашего фургона замедлилось, потому что нам приходилось соперничать за место на дороге с другими повозками и всадниками. Меня охватило тревожное ощущение того, что окружающий мир на меня наступает. Улицы кишели людьми, пробирающимися среди колес и копыт. Здания становились все выше, заслоняя небо. Я запрокинула голову, но все равно не разглядела крыши.

— Вот мы и приехали, — провозгласил фермер, мистер Фитц, на протяжении всего странствия исполнявший роль моего опекуна.

Мы въехали на просторную площадь, окруженную лавками и высокой каменной церковью. Со всех сторон сюда стекались улочки, а центральная часть была вымощена булыжниками и отведена животным всех размеров и мастей: коровы с одной стороны, свиньи с другой, а существа поменьше, наподобие кур и певчих птиц, посередине. Шум, производимый как людьми, так и животными, был просто невообразим. Окончательно растерявшись, я вцепилась в край повозки. Миссис Фитц положила руку мне на плечо, но я с трудом расслышала, что она мне говорит.

—  Пойду разузнаю насчет твоей тети. Мы не уедем, пока не пристроим тебя.

Я тупо кивнула и не двигалась с места, пока мистер Фитц выгружал своих животных. Вокруг меня толкались и кричали люди, и их голоса, смешиваясь, какофонией обрушивались мне в уши. Я подумала, что мне никогда не освоиться в этом месте.

— Тебе повезло, моя девочка, — произнесла, появившись рядом со мной, миссис Фитц. — Ленточник рассказал мне, как найти дом твоего дяди. Пойдем, я тебя отведу.

Я с благодарностью ощущала у себя на спине ее ладонь, пока мы, расталкивая толпу локтями, пробирались мимо пугливых лошадей и нетерпеливых покупателей. Мы свернули в темную узкую боковую улочку, но вдруг она всей рукой отпихнула меня в сторону, заставив распластаться на стене какого-то дома. Жидкость выплеснулась на землю нам под ноги, и, подняв голову, я увидела кувшин, тут же скрывшийся в окне над нами.

—  Подумать только! — возмущенно воскликнула миссис Фитц. — Эти горожане мнят о себе невесть что, но ты никогда не увидишь, чтобы деревенский житель выливал содержимое ночного горшка в окно.

Скривившись от отвращения, я осторожно обошла вонючую лужу.

Одна кривая улочка сменяла другую, и постепенно улицы и дома становились все шире. Теперь вместо рабочих в забрызганных грязью робах и нахмуренных мамаш, волочащих за собой своих чумазых ребятишек, нам встречались изящно одетые леди и джентльмены, в чьей осанке сразу чувствовалось благородное происхождение.

— Должно быть, это здесь, — кивнула миссис Фитц на дом, перед которым мы остановились. — Кирпичный дом с красной дверью.

Справа от меня над простой деревянной дверью висела вырезанная также из дерева туфля. С другой стороны я увидела два забранных железными решетками окна. Я подняла голову — дом оказался трехэтажный. Размеры здания так меня напугали, что я поняла, какой ошибкой с моей стороны было явиться к тете без предупреждения. Ведь она отказала своей сестре в крыше над головой, когда та нуждалась в ней больше всего на свете.

Миссис Фитц постучала, и дверь почти мгновенно открыл мужчина средних лет в коротком черном жакете и черных чулках. Он с каменным лицом смотрел на нас, и я подумала, что это, возможно, и есть мой дядя.

У миссис Фитц было больше опыта в определении статуса человека по одежде, и она обратилась к нему как к слуге.

—  Это дом Агны Диппер? Эта девушка ее племянница. Мужчина осмотрел меня с ног до головы, как будто я была покупкой, доставленной ему с рынка, и приоткрыл дверь чуть шире.

— Мадам дома. Я доложу о вас.

Я осторожно переступила через порог, затем оглянулась на миссис Фитц.

— Удачи тебе, малышка, — произнесла она, похлопав меня по спине, и поспешно ушла.

Мужчина, отворивший дверь, уже удалялся по коридору, и я заторопилась за ним. По пути я заглянула в одну из комнат: гостиная с резными деревянными стульями, расставленными перед просторным камином с одной стороны, и сверкающий обеденный стол, также окруженный стульями, — с другой. С тех пор мне довелось увидеть такие богатства, что сейчас бы меня это уже не удивило, но тогда я была потрясена тем, что человек одной со мной крови может жить в подобной роскоши.

Впереди, в конце коридора, виднелась двустворчатая закрытая дверь, из-за которой доносились голоса.

— Обождите здесь, — приказал мужчина, приоткрывая дверь лишь настолько, чтобы скользнуть в образовавшуюся щель.

Я замерла в неподвижности, стиснув перед собой руки в попытке приободриться. Из-за двери по-прежнему слышались приглушенные звуки, но слов различить я не могла. Что, если тетя откажется меня принять? Что я тогда буду делать? Мне так не терпелось узнать свою судьбу, что от тревоги меня даже затошнило.

Двери открылись, и все тот же мужчина махнул рукой, приглашая меня войти. Кухня, в которой я очутилась, не походила ни на что из виденного мной раньше. Она протянулась вдоль всего дома, занимая пространство, на котором свободно могли разместиться две хижины наподобие той, в которой я выросла. Справа от меня находился огромный очаг, в котором было довольно места для двух массивных чайников и вертела для мяса. Стены были увешаны продуктами, и при виде этого изобилия мой рот наполнился слюной: лук, корзины с морковью и луком-пореем, пучки сушеных трав, ломти солонины. Слева от меня, возле раковины, какая-то девушка мыла сковороды. Я впервые видела столько тарелок одновременно. Их хватило бы, чтобы накрыть стол для всей моей деревни. Вдоль стены стояли бочонки с овсом и мукой. Одного такого бочонка хватило бы, чтобы целый месяц кормить мою семью.

Центр комнаты занимал огромный рабочий стол. За одним его концом, ловко орудуя скалкой, раскатывала тесто молодая женщина. Рядом со столом стояли еще две женщины и в упор смотрели на меня. Одна из них, одетая во все черное, не считая белого передника, была самым толстым человеком из всех, кого мне доводилось видеть. Ее пухлый живот служил доказательством того, что в этом доме не голодали. Властный вид и элегантное желтое платье второй женщины позволяли безошибочно узнать в ней хозяйку дома. Я с удивлением увидела в ее руке гусиное перо для письма. Кроме моей мамы, я не знала ни одной женщины, которая умела бы писать.

— Тетя Агна? — нерешительно спросила я.

— Ты Элиза?

Она окинула меня подозрительным взглядом. У нее было волевое лицо с решительным лбом и острым подбородком. Такие женщины считались скорее привлекательными, чем красивыми. Ее губы были плотно сжаты в одну тонкую линию.

— Что тебя ко мне привело?

—  Моя мама... — начала я и обнаружила, что не могу больше выдавить из себя ни слова.

— Как она?

Отчаяние, исказившее мое лицо, сообщило ей все, что я не могла произнести вслух. Мое тело сотрясали беззвучные рыдания, но лицо тети Агны не изменилось. Все так же настороженно глядя на меня, она кивнула.

— Что случилось? — спросила она.

Я шмыгнула носом и взяла себя в руки.

— Чума. Она унесла и четверых моих братьев.

Она обошла стол и нехотя потрепала меня по плечу.

— Бедняжка Мэйрин. Она не заслуживала такой участи.

Ее речь была краткой и деловитой, напрочь лишенной каких-либо эмоций. Она держалась сдержанно, как будто все еще не решила, что со мной делать.

— Я надеялась найти себе работу в замке, как когда-то моя мама, — взволнованно заговорила я. — Если бы вы позволили мне воспользоваться вашим гостеприимством всего на одну ночь, возможно, завтра вы могли бы подсказать мне, с чего лучше всего начать.

Агна быстро покачала головой.

— Вздор. В таком виде они тебя точно не возьмут. Поживи немного у нас, и я позабочусь о том, чтобы ты подготовилась, как положено.

— Спасибо.

Облегчение захлестнуло меня такой волной, что я едва не разрыдалась.

— Это твоя мама прислала тебя ко мне? — спросила Агна.

— Ваше имя было одним из последних слов, которые она произнесла, — ответила я.

Это сообщение на мгновение сломило выдержку Агны, и она глубоко вздохнула. В ее глазах я увидела боль, порожденную сожалениями о том, чего уже никогда не исправить.

— Перед тем как умереть, она произнесла еще одно слово, — добавила я. — Возможно, вы поймете, что оно означало. Оно было похоже на «пелл», хотя в этом нет никакого смысла...

— Пеллег, — перебила меня Агна. — Так звали подругу Мэйрин в замке, хотя с тех пор она пошла в гору. Ее сейчас знают как миссис Тьюкс, и она главная экономка.

Теперь я поняла, почему мама так старалась произнести это последнее слово. Испуская свой последний вздох, она давала мне позволение отправиться в замок, направляя к человеку, который помог бы мне освоиться при дворе. К человеку, который защитил бы меня после того, как ее не станет.

Во всяком случае, так я думала. Теперь, благодаря приобретенной с годами мудрости, мамины действия предстают передо мной совсем в другом свете, гораздо больше соответствующими характеру моей мамы. Она никогда не поощряла моих попыток представить себе, какой бы могла быть моя жизнь в замке. Стоило мне заговорить об этом, и она тут же меняла тему разговора. Могла ли она изменить свое мнение в последние мгновения жизни на земле? Или она упомянула имя подруги в последней отчаянной попытке меня спасти, в надежде на то, что Пеллег Тьюкс сумеет все же меня разубедить и не позволит войти в этот предательский придворный мир?

Я этого все равно уже не узнаю.

—  Первым делом тебя необходимо отмыть, — произнесла Агна, неодобрительно глядя на мою одежду. — Если ты хочешь, чтобы тебя взяли на работу в замок, ты должна выглядеть соответствующим образом, а также понимать, как там все происходит. Со временем я расскажу тебе все, что нужно.

Ее слова немного меня успокоили, но я все еще не понимала, каким будет мое место в ее доме, и терпеливо ожидала дальнейших указаний. Предстоит ли мне жить вместе с ее семьей наверху? Или мне отведут одну из комнатушек для слуг, которые я заметила рядом с кухней, как и полагается сироте без единого пенни за душой?

— Пойдем, я познакомлю тебя с твоими кузенами, — произнесла Агна, беря меня под руку. Ее губы изогнулись в саркастической улыбке. — Не бойся. У меня тоже есть сердце, что бы тебе ни рассказывала твоя мама.

* * *

Вообще-то, мама почти ничего не рассказывала мне о своей сестре. Между ними существовало отдаленное сходство: у Агны были такие же вьющиеся волосы, обрамлявшие лицо тугими пружинками шелковистых локонов, а наружные углы ее глаз, как и у мамы, опускались вниз, отчего ее лицо тоже казалось отрешенно-грустным. Но на этом сходство заканчивалось, и никто не узнал бы в этих двух женщинах родных сестер. Моя мама вышла замуж за бедного фермера. Свою силу она скрывала под смиренной осанкой и осторожными словами, призванными утихомиривать агрессивность ее драчливого супруга. Агна стала женой богатого торговца мануфактурой и держалась с уверенностью человека, твердо убежденного в повиновении окружающих. Чтобы управлять слугами, тремя детьми и мужем, ей даже не приходилось повышать голос. Возможно, формально главой семьи считался дядя, но власть в этих стенах была сосредоточена в тетиных руках.

За те две недели, проведенные под ее крышей, я поняла, что под резковатыми тетиными манерами скрывается доброе сердце. Она распорядилась, чтобы я спала в одной кровати с ее дочерью Дамиллой, которая была на несколько лет старше меня и которой вскоре предстояло выйти замуж. Она настаивала, чтобы я каждое воскресенье принимала горячую ванну, также, как и ее дети. Мои кузены к моему присутствию относились равнодушно, хотя держались безукоризненно вежливо. Мне казалось, что за глаза они насмехаются над моими деревенскими замашками. Стали бы они обращаться со мной иначе, если бы знали, на какую высоту мне предстоит подняться? Нам всегда хочется, чтобы тех, кто был к нам несправедлив, постигло заслуженное возмездие. И все же, зная, какие испытания и страдания ожидали их семью в последующие годы, я не могу таить на них обиду. Это поистине счастье, что мы не знаем грядущего и наша собственная судьба нам тоже неизвестна.

Агна, которая, как и мама, до замужества работала в замке, обучала меня придворному этикету и посвящала в существующую среди слуг иерархию. Она распорядилась, чтобы одно из старых платьев Дамиллы перешили по моей фигуре, и сокрушенно поцокала языком, глядя на мои башмаки. У меня была всего одна пара, которую отец изготовил из дерева и коры. Дома я почти круглый год ходила босиком.

—  В этом тебе там появляться нельзя, — заявила она. — Ханнольт сошьет тебе туфли.

Ханнольт, как я вскоре поняла, был башмачником, чья мастерская находилась на первом этаже тетиного дома. Домовладельцы часто сдавали нижние этажи своих домов, потому что ни одна приличная семья не допустила бы того, чтобы прохожие пялились в их окна. Макушка Ханнольта едва доходила до моего плеча, но малые размеры он с лихвой компенсировал ураганной активностью беспрерывных и громогласных стенаний.

—  Моей племяннице нужны хорошие крепкие туфли, — сообщила ему тетя Агна, когда мы вошли в его мастерскую — Разумеется, кожаные, но скромные.

—  Да, да, я понимаю, — закивал Ханнольт. — Туфли, которые можно будет носить в хвост и в гриву. И все же юная леди заслуживает немного изящества, вы не находите? Возможно, немного вышивки?

Агна решительно покачала головой.

— В этой мишуре нет никакой необходимости.

— Что ж, в таком случае я должен снять с нее мерки. Маркус!

* * *

Из-за портьеры, отгораживавшей дальний конец мастерской, показался молодой человек. Жаль, что я не могу сказать, будто он поразил меня с первого взгляда. Если бы мое повествование носило иной характер, я бы поведала о его томных глазах, или о тоске, охватившей меня при виде его лица, или еще о какой-нибудь подобной ерунде. Но я поклялась говорить только правду. Тогда я отметила лишь то, что он приблизительно одних со мной лет, что он заметно выше своего отца, но держится гораздо более сдержанно. Он молча опустился передо мной на колени и протянул руки к моим ногам. Это движение оказалось таким неожиданным, что я отпрянула и едва не упала, потеряв равновесие.

— Давайте сперва усадим девушку, — засмеялся Ханнольт.

Он подвел меня к стоящей у стены скамье, а затем жестом пригласил Маркуса приблизиться. Юноша осторожно извлек одну из моих ступней из-под юбки и снял с нее комнатную туфлю, которую я одолжила у тети Агны. Я едва ощущала касание его пальцев сквозь чулок, а он поставил мою ногу на плоскую дощечку с вырезанными на ней очертаниями стопы различных размеров. Он посмотрел на отца и указал на линию, которой соответствовала моя нога, затем снял с шеи тонкий кожаный шнурок и обернул им мою стопу сверху донизу, после чего проделал то же самое с лодыжкой. Сняв шнурок, он кивнул отцу, по-прежнему не произнося ни слова. Он что, немой? — подумала я. — Или просто утратил надежду на то, что за болтовней отца его кто-то услышит?

—  Готово? — спросил Ханнольт. — Отлично. Теперь относительно цвета.

Он махнул рукой в сторону образцов кожи, свисавших с крюка над моей головой.

Агна внимательно их изучила и указала на темно-коричневый лоскут.

— Вот этот.

Я сунула руку в карман передника и извлекла одну из монет, доставшихся мне от матери.

— Этого хватит?

Агна взяла мою ладонь и сжала ее в кулак, накрыв монету моими собственными пальцами.

—  Это мой подарок. Хороша была бы у тебя тетя, если бы отправила тебя в замок в деревянных башмаках.

—  В замок? — глаза Ханнольта изумленно распахнулись. — Вы отправляетесь туда с визитом, мисс?

— Она будет там прислуживать, — ответила за меня Агна.

—  Мы и сами туда направляемся через несколько дней, — сообщил Ханнольт. — У нас покупает туфли одна из самых элегантных придворных дам. По десять пар за раз. Вот бы все мои клиенты так свободно распоряжались деньгами!

— Возможно, вы могли бы взять с собой Элизу?

—  С удовольствием. Она прибудет туда в целости и сохранности, можете не сомневаться.

Я думала, что тетя отвезет меня в замок сама, и когда она спихнула меня на башмачника, меня охватило горькое разочарование. Удастся ли мне не заблудиться среди этих массивных башен, если она не будет меня сопровождать? С присущим девушкам моего возраста эгоизмом я ни на секунду не задумалась о том, что у тети Агны могут быть веские основания избегать визитов в замок. Люди, побывавшие в услужении, часто весьма чувствительны к любым напоминаниям об их некогда низком положении, о чем мне еще только предстояло узнать.

—  Заранее сообщи мне день поездки, и я позабочусь, чтобы она была готова, — кивнула тетя Агна.

—  Вы прибудете в замок настоящей леди, — заверил меня Ханнольт. Ваши туфли будут не хуже обуви придворных дам, хотя, поговаривают, что туфли королевы инкрустированы бриллиантами...

От восторженного описания обуви королевы Ханнольт перешел к придворной моде, не обращая внимания на попытки Агны попрощаться. Я на мгновение подняла глаза на Маркуса, и он едва заметно улыбнулся. Ровно настолько, чтобы я заметила, как его темные глаза заискрились весельем, вызванным болтовней отца. Этого оказалось достаточно, чтобы я усомнилась в том, что он всего лишь немой сын башмачника.

* * *

За те недели, что я провела у тети Агны, я не ходила дальше ближайшей к ее дому лавки. В тот день, когда я вместе с Ханнольтом и Маркусом отправилась туда, где надеялась найти для себя новый дом, у меня было лишь самое туманное представление о том, что представляет собой замок. Да и оно основывалось исключительно на беглом взгляде, который мне удалось бросить на это здание, когда я явилась в город.

Я знала, что замок очень большой и хорошо укреплен. Но когда мы наконец вынырнули из лабиринта улочек Сент-Элсипа, я ахнула, увидев массивные каменные укрепления, дерзко расположившиеся на вершине холма передо мной. Толстые, сложенные из грубого камня стены, казалось, вырастают прямо из земли, с тем, чтобы окружить целый лес столь же массивных башен. За парапетной стеной с бойницами в небо вонзались башенки, немногочисленные узкие окна которых служили единственным указанием на то, что здесь живут люди. Эта громадина как будто навалилась на меня всей своей тяжестью, и у меня внутри все похолодело. Меня вдруг охватило острое нежелание входить внутрь. Я выросла на просторах, наполненных свежим воздухом, и никогда не задумывалась над тем, что значит жить в заточении стен.

Ханнольт и Маркус продолжали идти вперед и вскоре присоединились к сутолоке экипажей, повозок и пеших путешественников, поднимающихся по крутой тропе к замку. Усилием воли я стряхнула с себя это нелепое предчувствие опасности и бросилась догонять своих спутников. Я убеждала себя в том, что в мрачных стенах замка не может не скрываться удивительная роскошь, иначе зачем королю здесь жить? Хотя красота внутреннего убранства покорила меня очень быстро, мне никогда не забыть этой первой внутренней реакции. Большинство обитателей замка считали, что эти стены защищают их от опасности, но я сразу где-то в самой глубине души ощутила, что не все угрозы исходят снаружи.

Толпа людей медленно продвигалась вперед, к арке проездной башни, по обе стороны от которой стояли стражники.

— Сюда, — произнес Ханнольт, подталкивая меня перед собой и дергая Маркуса за руку.

Маркус держался отстраненно и смотрел прямо перед собой, как он делал с тех пор, как мы вышли из тетиного дома. Худощавое телосложение выдавало в нем юношу, еще не достигшего зрелости, но прямой нос и чистая кожа позволяли предположить, что он будет очень хорош собой. Густые темные, неровно подстриженные волосы падали на лоб зубчатой челкой, а глаза смотрели интригующе серьезно. Те немногие мальчишки, с которыми я была знакома в моей деревне, либо были хвастунами, либо ужасно стеснялись беседовать с девушками своего возраста. Никто из них не держался в моем присутствии с такой непринужденностью, как Маркус. Даже его молчание, которое поначалу вызвало у меня замешательство, теперь удивительным образом успокаивало. Болтовни его отца с лихвой хватало на двоих.

Ханнольт кивнул одному из стражников и снял с плеча тяжелый мешок. Развязав его, он начал любовно описывать каждую из пар обуви. Стражник с легким любопытством заглянул в мешок, а затем махнул рукой, сделав нам знак входить.

Мы вошли и оказались на просторном и чрезвычайно оживленном дворе. Все вокруг так бурлило деятельностью и шумело, что у меня разбежались глаза. Экипажи проносились так близко, что меня обдавал поток воздуха, а прямо передо мной столпились мужчины, хваставшие друг перед другом мечами. Слуги в королевских ливреях выкрикивали распоряжения группе рабочих, судя по их инструментам, каменщиков. Я посмотрела поверх голов толпы и увидела взметнувшийся в небо замок. Надо мной парила каменная громада в окружении четырех огромных башен, как будто охраняющих роящиеся внизу крошечные фигурки. Как хорошо я помню это мгновение, когда я впервые оказалась лицом к лицу с предметом своих грез! Я до сих пор способна как наяву ощутить мурашки, пробежавшие по всему моему телу, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я стояла на пороге новой жизни, объятая страхом, к которому примешивалось восхитительное предвкушение чего-то неведомого. От моих былых сомнений не осталось и следа. Мне не терпелось присоединиться к окружающей меня драме, сыграть в ней роль, пусть совсем незначительную, ощутив причастность к этому величию.

Мощеная дорожка вела на небольшое возвышение и дальше, к входным дверям, украшенным золотыми гербами.

— Сюда входят только высокопоставленные люди, — сообщил мне Ханнольт. — Черни вроде нас положено пробираться к черному ходу.

Он взял меня за руку и потащил за собой, освобождая дорогу несущейся прямо на нас повозке. Я увидела, что большая часть движения во дворе волнами накатывается на арку в левой части двора. Вместе со всеми остальными мы протолкнулись в узкий проход и оказались в другом дворе, приблизительно тех же размеров, почти полностью забитом людьми. Напротив нас конюхи вели лошадей в конюшню. Справа я увидела несколько дверей, ведущих в нижний уровень замка. Судя по огромным очагам, тут располагалась кухня. Слева рабочие разгружали повозки с припасами. Проходя мимо них, я заметила корзину размером с кормушку для лошади, наполненную исключительно луком. Рядом стояли мешки с мукой почти с меня ростом.

— Осторожно! — закричал Ханнольт.

Зазевавшись, я чуть было не вступила в некую смесь из грязи и гниющих отбросов. Я поддернула юбку выше лодыжек и плотно обернула ею ноги.

— Не зевай! — рявкнул чей-то голос у меня за спиной.

Не успела я обернуться, как Маркус обхватил меня рукой за плечи и оттащил назад, тем самым избавив меня от почти неминуемого столкновения с бочонком, катившимся из двери склада. Я никогда не оказывалась так близко к юноше, и меня удивили сила его рук и крепость груди, к которой я на мгновение прижалась спиной.

— Эй! — крикнул Ханнольт рабочим. — Смотрите, что делаете!

—  Лучше смотрите за своей девчонкой! — раздалось в ответ. — Нашла место важничать!

Я начала благодарить Маркуса за бдительность, но он попятился и отвернулся, прежде чем я успела договорить. Неужели с виду невозмутимого Маркуса потрясла угрожавшая нам опасность? Или его, подобно мне, на мгновение выбило из колеи наше неожиданное объятие?

— Пойдемте, — прервал мои размышления Ханнольт. — Я не знаю, где нам искать экономку, но спросим на кухне.

Мы пошли за Ханнольтом, осторожно преодолевая покрытый навозной жижей двор, и наконец вошли в комнату с тремя пылающими очагами, в каждом из которых висел котел. Жара была просто невыносимой.

Потная женщина в замызганном фартуке преградила нам путь.

—  Что вам нужно? — подозрительно прищурившись, поинтересовалась она.

—  Я привез заказ для леди де-Вей, — произнес Ханнольт с величественным видом рыцаря, явившегося на аудиенцию к королю. — Меня ждут в Большом Зале. А этой юной леди необходимо встретиться с миссис Тьюкс.

Она смерила меня взглядом. Видимо, это зрелище не произвело на нее особого впечатления, потому что она раздраженно вздохнула:

—   Вы найдете ее в Нижнем Зале. — Она показала в дальний конец комнаты. — Вам вон в ту дверь, прямо по коридору и наверх по лестнице.

—   Значит, здесь мы и расстанемся, — обернулся ко мне Ханнольт. — Я скажу вашей тете, что мы благополучно доставили вас на место.

Я посмотрела на Маркуса. Мы почти не разговаривали, но его спокойствие заставляло меня сожалеть о мимолетности нашего знакомства. Казалось, он хочет мне что-то сказать, но отец его перебил, засыпав меня пожеланиями удачи, и направился к выходу. Маркус ограничился коротким кивком и последовал за отцом.

Я осталась одна, и меня охватил панический страх. Но еще больше я боялась накликать на себя ярость кухарки и поэтому, не мешкая, покинула хаос кухни, в точности следуя ее указаниям. Чтобы не столкнуться с суетящимися вокруг мужчинами и женщинами, которые перетаскивали с места на место какие-то мешки и полные ведра, мне пришлось пробираться возле самой стены. Их угрюмая процессия напомнила мне вереницу муравьев, маршировавших по нашей хижине в поисках крошек, которые роняли на земляной пол мои братья. Раскрасневшись в душной кухне и протолкавшись по узкому коридору, я взбиралась по широкой деревянной лестнице, чувствуя, что у меня кружится голова. Лестница привела меня к залу, настолько длинному, что дальнего его конца я не увидела.

Позже я узнала, что Нижний Зал, названный так потому, что располагался непосредственно под Большим Залом, служил центральным местом сбора для всех, кто работал в замке. Именно здесь слуги дважды в день принимали пищу, получали распоряжения от экономки, встречали Новый год и оплакивали смерть, когда она настигала одного из них. Я окинула взглядом просторное помещение, чувствуя успокаивающее воздействие этой симметрии и порядка. Простые деревянные столы и скамьи выстроились вдоль стен. Над моей головой серые каменные стены взметнулись ввысь, к массивным стропилам, поддерживающим потолок.

Я медленно двинулась вперед, заглядывая в двери мастерских, расположенных рядом с залом. В одной я увидела ткацкие станки и корзины с пряжей, в другой изготавливали подносы и подсвечники. Следующая комната была полна рулонов ткани и бобин с нитками. Швейная мастерская. Я застыла на месте, пытаясь представить себе образ мамы — юной швеи, склонившейся над отрезом шелка. Но, к своему отчаянию, я смогла увидеть маму такой, какой я ее знала, — сломленной годами непосильного труда женщиной, — и от этого воспоминания у меня мучительно сжалось сердце.

— Вы кого-то ищете?

Я резко обернулась и растерянно уставилась на высокую стройную молодую женщину со светлой кожей и в равной степени светлыми волосами в девственно белом фартуке. Она пристально смотрела на меня, а на ее лице недоверчивость боролась с любопытством.

— Я ищу миссис Тьюкс, — наконец выдавила из себя я.

Она еще несколько мгновений меня разглядывала, но затем, видимо, решила, что я не представляю собой опасности.

— Пойдемте.

Она привела меня в дальний конец зала, к двери с резным рисунком виноградной лозы и цветов. Меня изумило то, что простая экономка может жить в комнате, украшенной лучше, чем самый богатый дом моей деревни.

Дверь была приоткрыта, но девушка остановилась и постучала.

— Войдите, — раздался властный голос.

По сравнению с сумрачным Нижним Залом комната показалась мне светлой и уютной. Большое окно, расположенное напротив двери, выходило во двор. Возле одной из стен стоял стол, заваленный бумагами и книгами, а над ним висел гобелен с изображением льва и единорога. У противоположной стены расположились кровать и сундук, инкрустированный цветной резьбой. Если это комната экономки, то в какой роскоши должна жить королева! — мысленно ахнула я.

Миссис Тьюкс сидела у стола и молча смотрела на меня. Мне еще предстояло узнать, что она руководит при помощи молчания, а не воплей. На фоне всеобщей суетливости она резко выделялась безмятежностью и спокойствием. Она умела привлечь к себе внимание людей, битком набитых в комнате, всего лишь произнеся несколько хорошо подобранных слов. Мне было сложно определить ее возраст. На ее круглом лице залегли морщинки, а волосы заметно поседели, но в глазах не было и следа усталости, присутствующей во взгляде женщин из моей деревни. Она была одета в простое черное платье, своими просторными складками скрывавшее раздавшуюся и округлившуюся с годами фигуру.

Я склонила голову, как научила меня делать тетя Агна в знак уважения к старшим.

— Меня зовут Элиза Далрисс, — произнесла я. — Вы должны были знать мою маму, Мэйрин.

— Мэйрин.

Миссис Тьюкс медленно прошептала это имя, как будто эти звуки дались ее голосу с большим трудом. Она встала из-за стола и подошла ближе, чтобы рассмотреть меня получше. Затем она положила ладонь мне на плечо и улыбнулась.

— Теперь я вижу, что ты ее дочь, — произнесла она. — У тебя такая же осанка. Мэйрин всегда держала спину прямо.

— Да, мэм, — кивнула я, вспомнив маму, согнувшуюся под весом малыша на одной руке и ведра с водой в другой.

Вряд ли миссис Тьюкс узнала бы свою подругу в воспитавшей меня женщине.

— Где она теперь живет? Все ли у нее хорошо?

Слова застряли у меня в горле.

— Она умерла месяц назад.

Я почувствовала, что к моим глазам подступают слезы.

— О, как жаль.

В вежливом ответе слышалась искренняя печаль.

— Она сказала мне приехать к вам, — продолжала я, усилием воли уняв дрожь в голосе. — Я надеялась, что для меня найдется какая-нибудь работа.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Четырнадцать.

— Если ты выросла на ферме, ты привыкла к тяжелой работе.

Я кивнула.

— Обычно я предупреждаю девушек о том, что горничным приходится здесь нелегко, — вздохнула она. — Но, скорее всего, эта работа покажется тебе более легкой по сравнению с тем, чем приходилось заниматься тебе. По крайней мере в конце дня от тебя не будет нести коровьим навозом!

Она засмеялась, и я невольно улыбнулась в ответ.

Она протянула руку и пальцами растянула мои губы, глядя на мои зубы, как это делают, покупая лошадь. Бегло осмотрев мою фигуру, она остановила взгляд на руках. Взяв меня за руку, она развернула ее ладонью вверх. Загрубевшие кончики пальцев свидетельствовали о моей привычке к тяжелому труду, хотя я гордилась тем, что мне удалось избежать трещин и цыпок, участи всех деревенских жителей. Миссис Тьюкс одобрительно кивнула.

— Чему тебя научила мама? Рукоделию, полагаю?

— Я научилась вышивать, едва научившись говорить. Еще она научила меня довольно сносно читать и писать.

— Ага, — с довольным видом кивнула миссис Тьюкс и пригласила меня подойти к столу. — До меня экономки были почти безграмотными. Ни одна из них не умела вести счета так, как это делаю я. Королева — поборница образования для женщин. Она была настолько любезна, что одолжила мне несколько книг. Если ты умеешь читать, здесь это может сослужить тебе хорошую службу. Разумеется, если ты хорошо себя зарекомендуешь.

— Спасибо, — произнесла я. — Всем, что я умею, я обязана маме.

— Я рада, что она сумела о тебе позаботиться.

В разговоре возникла пауза, достаточно продолжительная для того, чтобы я начала опасаться, что миссис Тьюкс изыскивает вежливый способ от меня отделаться. Мне даже приходило в голову, что она хочет рассказать мне все, что ей известно о мамином позоре. Возможно, она уже тогда взвешивала возможные последствия моего появления в замке? Она могла предостеречь меня от грозящей мне опасности и попросту прогнать прочь. Но она этого не сделала. Она сохранила мамину тайну. Так же, как и свою собственную.

— Для деревенской девушки ты выглядишь просто прекрасно, — наконец произнесла миссис Тьюкс. — Разумеется, ты еще растешь, но данные у тебя превосходные. Внешность никогда нельзя сбрасывать со счетов, особенно здесь. Но ты еще и скромница, и мне это очень нравится. Да, да, я думаю, королеве ты придешься по душе.

Королеве? Не успела я спросить у миссис Тьюкс, что она хотела этим сказать, как она заявила:

—  Я поручу тебя Петре. Тебе не помешает немного у нее подучиться. Петра!

Служанка, которая привела меня к комнате миссис Тьюкс, возникла в дверях так поспешно, что я задалась вопросом, не слышала . ли она каждое слово нашего разговора.

— Покажи Элизе комнату горничных. Если я не ошибаюсь, там есть свободная кровать.

— Да, и не одна.

— Отлично. Несколько дней она проведет под твоим присмотром. Если все пойдет хорошо, передашь ей свои обязанности, а тебя я переведу в зал.

— Спасибо, мэм, — радостно улыбнулась Петра.

Миссис Тьюкс снова обернулась ко мне.

— Будешь приходить сюда первого числа каждого месяца за жалованьем. Для начала получишь две золотые монеты. Если будешь хорошо работать, поднимем оплату до трех монет.

Я о такой сумме даже не мечтала.

— Спасибо.

— В таком случае марш отсюда, — добродушно засмеялась миссис Тьюкс. — Петра, зайдешь ко мне в субботу, и мы обсудим твои перспективы. Договорились?

Как только мы попрощались с миссис Тьюкс, Петра схватила меня за локоть и выволокла обратно в Нижний Зал.

— А ты хитрюга, — заявила она, окидывая меня одобрительным взглядом.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Миссис Тьюкс не берет на работу всех подхалимок, которые являются к ее двери. Ты ее родственница?

Я покачала головой.

— И тем не менее она отправляет тебя в королевские покои вместо того, чтобы поручить выносить кухонные помои. Верный признак ее расположения.

Я всего лишь упомянула имя своей матери, но что-то подсказало мне, что эту информацию лучше оставить при себе. В замке наверняка были и другие люди, помнившие позор мамы, а она не хотела бы, чтобы его тень пала и на меня.

Петра, не обращая внимания на мое молчание, совершенно невозмутимо взяла меня под руку и повела по залу.

— Как бы то ни было, благодаря тебе я скоро избавлюсь от обязанности таскать дрова и ночные горшки. Теперь мы подруги.

Слушая ее оживленную болтовню, я постепенно успокаивалась.

Мы вошли в небольшую комнату, из которой узкая винтовая лестница уводила куда-то вверх, скрываясь в темноте у нас над головами. Вдохнув сырой и затхлый воздух этой комнаты, я ощутила, как меня охватывает паника. Все мое тело запротестовало против того, чтобы входить в это отрезанное от света и заключенное в каменный колодец место.

— Догоняй! — откуда-то сверху окликнула меня Петра.

Я бросилась вдогонку, потому что остаться в одиночестве было еще страшнее. Должно быть, она заметила страх на моем лице и остановилась, чтобы подбодрить меня.

— Я знаю, это напоминает тебе лабиринт, но скоро ты легко будешь здесь ориентироваться.

Эта лестница проходила через центр самой древней части крепости, построенной во времена правления предков нашего короля, когда это здание было всего лишь военным укреплением. Постепенно к нему добавлялись новые башни и залы, которым предстояло вмещать непрерывно растущее количество дворян, постоянно живущих при королевском дворе. По мере того как мы поднимались, я пыталась запомнить, что рассказывала Петра о каждом этаже. Один коридор вел в государственные апартаменты, где решались все официальные вопросы. Спальни королевской семьи находились этажом выше. Мы продолжали подниматься, пока лестница не окончилась в узком коридоре.

— Вот мы и пришли, — сообщила Петра и снова поманила меня за собой. Мы двинулись по коридору мимо комнат с закрытыми дверями. — Самые высокопоставленные слуги и женатые пары живут в отдельных комнатах, — пояснила она. — Остальным повезло меньше.

Она привела меня в конец коридора, и мы вошли в просторную комнату с покатым потолком, расположенную под самой крышей замка. От двери тянулись ряды простых кроватей. В ногах каждой кровати стоял деревянный сундук.

— Комната горничных, — провозгласила Петра. — Пойдем, я позабочусь, чтобы ты спала рядом со мной.

Я пошла за ней, по пути разглядывая комнату, вдоль стен которой выстроилось не меньше двадцати кроватей.

Петра показала на свою кровать в конце ряда.

— Сейчас рядом со мной спит Сисси, но я ее передвину. Свалю все на миссис Тьюкс. — Она открыла сундук и извлекла из него охапку вещей, свалив их беспорядочной кучей на следующей кровати. — В этом конце комнаты намного лучше. Тебя не будет беспокоить постоянно открывающаяся и закрывающаяся дверь.

— Здесь спят все служанки? — спросила я.

— Что ты! — рассмеялась Петра. — Напротив есть еще одна такая же комната, а комнаты мальчиков находятся в противоположном конце коридора. Достаточно далеко, чтобы справиться с соблазном. Миссис Тьюкс не терпит всяких шныряний и рысканий. Она очень строгая, и если девушка попадается на мужской половине, ее тут же выгоняют, не заплатив жалованья. Но мне кажется, что ты не из тех, кто станет нарушать ее правила.

Петра взяла мой узелок и положила его в сундук. Мои жалкие пожитки в этой бездонной пустоте показались еще более скудными.

— Ты быстро его наполнишь, как только начнешь получать жалованье, — успокоила меня Петра. — И еще мы обязательно поручим швеям сшить тебе новое платье.

— Что я должна буду делать?

— Ты будешь горничной. С этого начинают все девушки. Каждое утро будешь разжигать камины. Выливать и чистить ночные горшки. Делать все, что потребуется. Я отвечаю за комнаты королевы, но она сейчас в отъезде, поэтому у меня есть время тебя обучить. А потом миссис Тьюкс решит, за кем из придворных дам ты будешь ухаживать.

— Эти дамы, они очень требовательные? — спросила я, испугавшись, что им может не понравиться моя неопытность.

— Кто как, — сухо улыбнувшись, ответила Петра. — Но в основном они нас не замечают. Да ты и сама в этом убедишься. Миссис Тьюкс учит нас работать, уподобляясь невидимым духам. Мы никогда не вступаем в разговор и даже не смотрим на свою госпожу, пока она сама к нам не обратится. Горничных, допускающих чрезмерную фамильярность, увольняют сразу же. Тем не менее, если кто-то из дам с тобой заговорит, ты должна из кожи вон вылезти, но понравиться ей. Твои успехи и прогресс в замке зависят от того, кого ты сумеешь привлечь в союзники.

Союзники. Вряд ли такая девушка, как я, обратит на себя внимание высокородной леди, — подумала я. Однако я вспомнила слова тети, которые она произнесла несколько дней назад: «Влияние — это самая настоящая валюта при дворе. Те, кто ею располагают, пользуются ею без зазрения совести, будь они слугами или рыцарями». Я вошла в этот мир без обязательств перед какой-либо семьей или группировкой. Чтобы сохранить свое положение и обеспечить будущее, я нуждалась в защитнике. Мне нужен был человек, достаточно влиятельный и способный защитить меня от пока еще неведомых угроз.

— Не переживай, — махнула рукой Петра. — Я все тебе покажу. Но давай первым делом займемся твоим платьем. Мне достанется от миссис Тьюкс, если мы не экипируем тебя надлежащим образом.

Она порхнула к двери, и я снова бросилась вдогонку. Я ожидала, что мы вернемся к лестнице, по которой поднялись сюда, но Петра повела меня к лабиринту темных и узких коридоров, начинавшихся от самой лестницы. Они проходили сквозь толстые стены, позволяя слугам перемещаться по замку, оставаясь незамеченными. Одной мысли о том, что мне придется в одиночку ходить по этим промозглым коридорам, хватило, чтобы мое сердце сжалось от ужаса. Я буквально наступала на пятки Петре, опасаясь навсегда затеряться в этом мраке, если она скроется из виду. Когда мы подошли к лестнице, издалека донеслись звуки труб.

— Это король Ранолф вернулся с охоты. — Она игриво покосилась на меня. — Он будет проходить по Большому Залу. Ты хотела бы его увидеть?

Я с энтузиазмом закивала головой.

От лестницы мы направились к колоннаде, обрамлявшей широкую галерею, и встали за одной из колонн, выглядывая с разных ее сторон.

За несколько секунд до того, как я кого-то увидела, послышался шум: звон цепей, доспехов и мечей, а также грохот тяжелых сапог по полу. Передо мной прошли несколько юных пажей, за которыми шагала группа мужчин с луками и колчанами, полными стрел. Я испугалась, что в этой толпе не узнаю короля.

И тут он прошел совсем рядом, так близко, что я могла его коснуться. Этот образ я до сих пор ношу в своем сердце, потому что именно таким я и хочу его помнить — на пике власти, в полной уверенности, что его судьба будет такой, какой он пожелает ее видеть. Король не был самым высоким среди окружавших его придворных, и вместо мантии и короны на нем был простой охотничий костюм. Но он держался так властно, что мгновенно приковал к себе мое внимание. Я увидела длинный нос с горбинкой и выступающий вперед подбородок. Этот характерный профиль нетрудно было узнать даже на монете. Его взлохмаченные волосы и борода были темно-каштанового цвета с золотистым отливом, а широкие плечи переходили в длинные мускулистые руки. От волнения я покрылась гусиной кожей. Мне было нетрудно представить себе, как люди идут в битву за таким вожаком, даже не задумываясь о собственной безопасности.

Спустя несколько секунд мужчины скрылись за поворотом, и в зале снова воцарилась тишина. Из-за колонн медленно появились другие слуги, также, как и мы, спрятавшиеся при появлении короля.

— Он такой, как ты себе представляла? — спросила Петра.

— Даже красивее, — выдохнула я и тут же отвернулась, смутившись собственной горячности.

Петра засмеялась.

— Ах, ты не видела его несколько лет назад. Он уже немного постарел.

— А королева? — спросила я. — Она тоже красивая?

Петра пожала плечами.

— Большинство считает, что да, хотя она совершенно на него не похожа. Ты сама сможешь об этом судить, когда она вернется ко двору. А теперь пошли заниматься платьем. Скоро в Нижнем Зале накроют столы к ужину. Вряд ли тебе захочется пропустить это событие. Слуг в замке не кормят помоями. Мы столуемся не хуже короля.

Я до сих пор помню, что чувствовала в ту первую ночь в замке, лежа под свежевыстиранными простынями, ощупывая ногами непривычное пространство кровати, в которой не было никого, кроме меня. Несмотря на приглушенные звуки, издаваемые другими горничными, я ощущала полное одиночество. Я порвала с прошлым и еще совершенно ничего не знала об этом новом мире. И я так отчаянно хотела стать своей в этом волшебном месте, где женщины соперничали друг с другом своей ученостью, а шаги мужчин сопровождались бряцанием мечей. Я вспоминала, как горделиво шел по залу король Ранолф. Если королева была хотя бы наполовину так же хороша, это очень красивая пара. Мне казалось, я их недостойна. И если я им не понравлюсь и меня прогонят, как переживет такой удар мое уже и без того разбитое сердце?

3

Леди многих скорбей

С женщиной, которой предстояло преобразить мою жизнь, я познакомилась только на второй неделе моего пребывания в замке. Эта встреча до сих пор стоит у меня перед глазами, потому что тогда мне впервые приоткрылся мрак, таившийся под напускным великолепием двора. И это был мой первый крошечный шажок к утрате невинности.

Все предыдущие дни я только и делала, что волочилась за Петрой, учась убирать комнаты фрейлин королевы. Их было что-то около дюжины, и все они были дальними родственницами королевы и дочерьми благородных семейств, живущих в замке под защитой короля. Обычно они исполняли роль компаньонок королевы, но в ее отсутствие предавались флирту и сплетням. Мало-помалу я начинала выполнять задания самостоятельно. Я вставала до рассвета, чтобы вымести из каминов пепел и разжечь их заново, вылить содержимое ночных горшков и наполнить тазы для умывания свежей водой. Я спускалась в кухню за подносами с завтраком и доставляла их в комнаты к моменту пробуждения каждой леди. В отсутствие королевы и ее ближайших спутниц работы было меньше, но я все равно каждый вечер валилась с ног от изнеможения, измученная не только самой работой, но не в меньшей степени и отчаянным стремлением соответствовать своей новой роли. Лежа в темноте, я тосковала по маме. Мне так был нужен ее совет, и осознание того, что она уже никогда не приласкает меня и не утешит, заставляло меня содрогаться от рыданий. Я утыкалась лицом в подушку, чтобы не побеспокоить Петру и других спящих горничных.

Несмотря на душевное смятение, мне удавалось довольно неплохо справляться со своими обязанностями, и миссис Тьюкс согласилась перевести Петру в Большой Зал, где ей предстояло прислуживать за столом. Петра едва сдерживала свое ликование, радуясь тому, что ей больше не придется выносить ночные горшки.

— Я тебя от них еще не освободила, — упрекнула ее миссис Тьюкс. — Я рассчитываю, что ты еще какое-то время будешь помогать Элизе выполнять ее работу.

Но королева со своей свитой прибыла на день раньше, чем ее ожидали, застав нас врасплох.

— Прискакал один из сопровождающих королевы! — закричал кто-то из лакеев, вбегая в Нижний Зал, где я заканчивала обед. — Через несколько минут ее экипаж будет у ворот!

Я взлетела по лестнице в королевские покои, чтобы помочь готовить их к приезду хозяйки. Две другие горничные подметали пол и натирали стулья. Впечатляющих размеров помещение выглядело очень женственно. Гобелены на стенах изображали девушек, собирающих розы, а высокие деревянные спинки стульев были украшены изящной резьбой. В одном углу стояла арфа, а в другом — столик, на котором лежала аккуратная стопка тканей и цветные нитки. Сквозь открытую дверь в конце комнаты я увидела кровать королевы под высоким роскошным пологом из фиолетового бархата.

Миссис Тьюкс возникла у меня за спиной и одобрительно кивнула.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала она. — А теперь бегом на кухню. После путешествия королева может захотеть принять ванну, И нам понадобится много горячей воды.

Вслед за другими девушками я шагнула к двери, но миссис Тьюкс положила ладонь мне на плечо.

— Элиза, разожги камин, — приказала она. — Здесь слишком прохладно.

Годы, проведенные у очага в нашей хижине, научили меня извлекать пламя из хвороста и трута, и мое искусство уже вызвало зависть и восхищение других служанок. Только накануне миссис Тьюкс распорядилась, чтобы я разжигала камины в комнатах всех придворных дам, включая покои королевы, когда она вернется в замок. К своему ужасу, я обнаружила, что поленья, сложенные в корзину возле камина королевы, немного отсырели и огонь занялся чуть позже обычного. Мне удалось раздуть лишь жалкий язычок пламени, когда из коридора донеслись высокие женские голоса. Вскочив на ноги, я прижалась спиной к стене, и в ту же секунду в комнату вошла группа дам. Я опустила голову вниз, но приподняла глаза достаточно для того, чтобы увидеть широкие развевающиеся юбки. Дамы прошли мимо, обдав меня ароматом цветочных духов.

— Миледи, этот камин только что разожгли, — сказал кто-то, останавливаясь возле меня. — Может, нам стоит перейти в комнату потеплее?

— Меня устраивает и эта, — устало прозвучало в ответ.

Я подняла глаза в сторону этого голоса, но передо мной стояла немолодая женщина, сверля меня возмущенным взглядом и недовольно поджав губы в одну тонкую линию. Мне показалось, что, если я окажусь недостаточно проворна, она проткнет меня своим острым носом.

— Продолжай, быстрее! — отрывисто приказала она, махнув рукой в сторону камина.

— Мадам, я не могу ускорить огонь, — попыталась объяснить я, но, видимо, мой ответ сочли дерзостью, потому что женщина ударила меня по уху тыльной стороной кисти.

— Нечего умничать, — ощерилась она, — занимайся своими обязанностями.

Я опустилась на колени и положила в камин еще одно полено, повернувшись к даме спиной, чтобы она не увидела слез, навернувшихся на мои глаза. Я ответила ей, не подумав, уничтожив свой единственный шанс произвести хорошее впечатление на королеву. Неужели за несколько необдуманных слов меня выгонят из замка?

— Оставь девушку в покое, Селена, — произнес все тот же негромкий голос.

Я догадалась, что женщина передо мной — это леди Селена Уинтермейл. От Петры я знала, что она первая фрейлина королевы и ее ближайшая компаньонка. Я не сомневалась в ее способности поддерживать порядок в этих покоях. Проведя всего несколько минут в ее обществе, я уже ее боялась. Я пошевелила кочергой разгорающееся пламя и повернулась так, чтобы искоса окинуть взглядом комнату у себя за спиной. Леди Уинтермейл ходила взад-вперед, отдавая какие-то распоряжения молодому человеку в фиолетово-зеленой тунике пажа. Он беспрерывно кивал головой, но, взглянув на его лицо, я поняла, что он не в состоянии все это запомнить.

— Принеси голубей моей госпожи из башни и налей им в мисочки воды. В золотые, а не в серебряные.

— Да, мэм, — кивнул паж.

— Потом передай кухарке, что желудок моей госпожи разладился из-за многодневного путешествия. Пусть приготовит ей на обед простой бульон...

Я перевела взгляд с леди Уинтермейл на полукруг стульев, выстроившихся перед камином. В центре стоял стул, размерами значительно отличавшийся от остальных, с подушкой из золотого бархата на сиденье. Четыре дамы в мерцающих платьях оживленно болтали вокруг этого стула, на котором полускрытая их фигурами сидела женщина в простом черном платье. С первого взгляда ее можно было принять за монахиню. Только драгоценные камни, вплетенные в ее волосы, выдавали в ней особу королевской крови.

Так вот она, значит, какая, королева Ленор, — подумала я. Посреди оживленной комнаты она сидела очень тихо и отстраненно. Даже черные волосы и смуглая кожа выделяли ее на фоне светловолосых фрейлин. У нее была осанка аристократки, и я не могла и представить себе, чтобы эти изящные руки стирали белье или месили тесто. И все же взгляд темных глаз этой элегантной женщины показался мне таким же отсутствующим, как хорошо знакомый мне взгляд измученной крестьянки. Я не ожидала увидеть такую грусть в человеке, который казался мне баловнем судьбы.

Я взглянула в сторону леди Уинтермейл, ожидая сигнала о том, что огонь в камине ее устраивает. Перехватив мой взгляд, она раздраженно скривилась.

— Ты свободна, — бросила она. — Завтра ты должна разжечь камин еще до рассвета. Моя госпожа встает с восходом солнца.

— Да, мэм.

Я стремительно присела в реверансе и поспешно покинула комнату, радуясь тому, что мое место все же осталось за мной.

Позже в тот же вечер я рассказала Петре, как меня удивило : уныние королевы.

— Она всегда такая? — поинтересовалась я.

— Замолчите!

Это проснулась Сисси, служанка, которая спала с другой стороны от Петры. У нее был очень чуткий сон, и она часто жаловалась на то, что в комнате горничных по ночам слишком шумно.

— Сама замолчи! — прошипела Петра.

Больше всего на свете Петра обожала дворцовые сплетни, и жалоб Сисси было явно недостаточно, чтобы ее утихомирить. Снова обернувшись ко мне, она прошептала:

— Видела бы ты ее, когда она только вышла замуж. С тех пор она очень изменилась.

— Ты здесь была?

— Я была еще маленькой, но здесь прислуживала моя старшая сестра, — ответила Петра. — С ее слов я поняла, что в замке на протяжении многих лет было очень скучно. Старый король, отец Ранолфа, после смерти жены совсем ушел в себя, а король Ранолф и его брат, принц Боуэн, редко бывали дома. Они предпочитали искать развлечений за стенами замка. Вне всяких сомнений, во время своих путешествий король одерживал победу за победой, но наступило время, когда он был обязан исполнить свой долг и жениться. Рассказывают, что король предоставил сыну список подходящих молодых женщин своего королевства. Ему оставалось только ткнуть пальцем в имя, и девушка досталась бы ему. Но Ранолф сообщил отцу, что уже отдал сердце юной принцессе из такой далекой страны, что отец даже не смог разыскать ее на карте. Едва Ранолф ее увидел, он больше ни о ком и слышать не хотел. Можешь себе представить?

Любовь с первого взгляда. Я улыбнулась, услышав, что такое явление еще существует.

— Никто из наследников трона никогда не женился на чужеземке. Говорят, что семья королевы тоже не сразу решилась отпустить свое дитя в такую даль. Но она была младшей дочерью и привыкла к тому, что все ее прихоти немедленно исполняются. В конце концов ее отец сдался.

— Ты видела их бракосочетание?

— Накануне свадьбы принцесса Ленор спала в монастыре Святой Анны, — продолжала Петра. — Утром она в сопровождении свиты проехала через долину, и люди приветствовали ее и бросали в карету цветы. Я вместе с родителями стояла у самой дороги. Еще никогда в жизни я не слышала такого шума. Принцесса по традиции скрывала лицо, но протянула руку в окно и помахала нам. От волнения я чуть не упала в обморок.

Когда ее экипаж подъехал к главным воротам замка, сам старый король вышел ей навстречу, чтобы поприветствовать и проводить в замок будущую королеву. Свадебная церемония состоялась в часовне, и на ней присутствовали только самые высокородные семейства. Но после этого, перед началом свадебного пира, король Ранолф взял новобрачную за руку и повел наверх, в Золотую Палату. Одна из служанок рассказывала мне, что они хохотали, как дети. Ранолф распахнул двери галереи, выходившей на двор замка и город, а потом вывел на балкон Ленор.

— «Я хочу представить вам вашу будущую королеву!» — объявил он. Моя сестра в это время была во дворе. Она накрывала столы к пиру слуг. Она говорит, что никогда в жизни не видела более красивой пары. До нас доходили слухи об этой иностранке, которая непременно должна была принести на нашу землю свои нечестивые традиции, но с этого момента весь королевский двор был очарован ее прелестью. Как и ее супруг. Судя по тому, что я слышала, их брачная ночь продолжалась едва ли не до обеда следующего дня.

— Что? — ошеломленно переспросила я. — Неужели слуги смеют болтать о таких деликатных подробностях?

Петра рассмеялась.

— Не только слуги! — заявила она. — Обе семьи ожидали подтверждения консумации брака. Новость о том, что король Ранолф едва сумел оторваться от объятий своей невесты, расценили как хороший знак.

Несколько мгновений Петра молчала, и мне показалось, она уснула. Но она зевнула, поправила подушку и продолжала:

— Старый король умер вскоре после свадьбы, и как только период траура окончился, замок начал веселиться. Каждую неделю здесь проводились турниры, балы и просто верховые прогулки. Все вокруг считали короля и королеву самой счастливой парой из когда- либо живших на земле. Когда несколько лет назад я появилась в замке, то однажды столкнулась с ними в ее покоях. Они, как юные влюбленные, держались за руки. За обедом она скармливала ему кусочки со своей тарелки или вытирала следы еды с его рта. Но все это осталось в далеком прошлом. Ничего подобного я не замечала с тех пор, как выяснилось, что она бесплодна.

— О нет, — прошептала я.

— Восемь лет король тщетно ожидал наследника, — вздохнула Петра. — Сейчас королева гораздо чаще консультируется с лекарями, чем читает стихи. Но теперь, когда король ложится с ней всего раз в месяц, у нее еще меньше шансов зачать ребенка.

— Раз в месяц? Откуда ты знаешь?

— Прачка, которая меняет простыни, докладывает леди Уинтермейл каждый раз, когда король вступает в отношения с женой. Думаю, не стоит удивляться тому, что все это толкнуло королеву на крайние меры.

— Что ты имеешь в виду?

— Ее паломничество, — пренебрежительно протянула Петра.

—  Я думала, что она укрепляла здоровье на горячих источниках, — прошептала я.

—  Этот слух специально пустили по замку. Но от служанки леди Уинтермейл я узнала, что королева с фрейлинами ездила к какой-то святыне в горах. Королева, наверное, уже почти окончательно утратила надежду, если ожидает вмешательства от святой, в которую верит только всякая деревенщина. Особенно если это означает необходимость провести целую неделю в обществе мадам Миллисент.

На последнем слове ее голос буквально источал презрение.

Неужели дрожь предчувствия не пробежала по моему телу, когда я впервые услышала это роковое имя? Если бы я могла претендовать на то, что некие силы пытались меня от чего-то предостеречь, моя история выглядела бы гораздо более захватывающей. Но если честно, меня охватило вовсе не беспокойство, а самое обычное любопытство.

— Кто это? — спросила я.

—  А, я забыла, что ты ее еще не видела. Леди Миллисент — тетка короля, старая дева.

Многие старые девы жили за счет короля, пользуясь его щедростью. По большей части это были ворчливые старухи, которые жаловались то на слабый огонь в камине, то на слишком горячую пишу, вместо того чтобы благодарить Господа за крышу над головой. Но посуровевшее лицо Петры подсказало мне, что с этой женщиной приходится считаться больше, чем со всеми остальными.

—  Это она убедила королеву в том, что неделя молитв в ледяной часовне исцелит ее лоно, — продолжала Петра. — Король был против поездки. Он говорил, что Господь точно так же услышит ее молитвы, если она будет произносить их в королевской часовне. Но эта старая ведьма Миллисент настояла на своем.

Я не верила своим ушам, поскольку не сомневалась в том, что слуги не имеют права так пренебрежительно отзываться о членах королевской семьи.

—  Прости, я не должна была этого говорить, — добавила Петра, заметив мой шок. — Я не имею в виду, что она бормочет заклинания, стоя над черным чайником, хотя некоторые считают, что она вполне способна на подобный вздор. Я всего лишь хочу сказать, что ее лучше избегать. Она легко обижается, и тем, кто переходит ей дорогу, приходится дорого за это платить. Говорят, что она довела безумия собственную сестру.

—  Как это произошло? — спросила я.

Петра покачала головой, отмахиваясь от моего вопроса и дальнейшей беседы о Миллисент.

—  Я уже сказала больше, чем следует.

Она отвернулась от меня и легла. Ее волосы мерцающей паутиной рассыпались по подушке. Вокруг в своих кроватях ворочались другие девушки. Их тяжелое дыхание напомнило мне о том, что мы одни и что я должна тщательно взвешивать каждое свое слово.

—  Петра? — прошептала я.

—  Хм-м-м?

—   Возможно, для королевы еще не все потеряно. Я буду за нее молиться.

Я не ожидала ответа, но через несколько секунд тишину снова Нарушил шепот Петры.

— Мой отец говорит, что это семейное проклятие. Снова и снова судьба королевства зависит от жизни единственного мальчика. Отец короля был единственным оставшимся в живых сыном своих родителей, так же, как и его отец до него. Король и принц Бауэн и первыми за много поколений братьями, которым удалось дошить до взрослого возраста. Все думали, что благодаря им нас ждет Новая эра процветания. Но оба до сих пор бездетны.

Я выросла в большой семье и привыкла к крику, болтовне и детскому плачу. Возможно, именно из-за отсутствия этих звуков огромные и молчаливые коридоры замка казались мне такими зловещими?

— Если у короля так и не родятся дети, наследником престола Станет принц Бауэн? — спросила я.

— Наверное, да.

— Бедная королева Ленор. Теперь я понимаю, почему она так грустна.

Чего я тогда не знала, так это того, что страдания королевы были гораздо более мучительными, чем можно было предположить. В своем юном возрасте я не понимала, как сияющая красавица невеста из рассказа Петры превратилась в ту замкнутую женщину, которую я видела перед камином. И я даже не догадывалась, на что способно толкнуть отчаявшуюся женщину страстное желание родить ребенка.

* * *

На следующее утро я осторожно вошла в покои королевы, как только первые лучи солнца осветили ее окна. Сама королева виднелась всего лишь как небольшое возвышение посреди кровати, почти полностью скрытое расшитым покрывалом. Я на цыпочках обошла ее личную служанку, Ислу, похрапывающую на соломенном тюфяке, на полу, и начала выметать из камина вчерашний пепел. Стараясь не шуметь, я положила в камин свежие поленья и развела огонь. Когда пламя разгорелось, я вышла в коридор и вернулась с ведром воды, чтобы наполнить элегантный фарфоровый таз, стоявший на длинном столе у окна. Пока вода лилась в таз, мой взгляд упал на клочок пергамента на столе. Я лениво читала и перечитывала слова, написанные аккуратным и изящным почерком.

Где расцветала любовь,

Она должна увянуть,

Оставив лишь воспоминания

Об аромате...

— Девушка.

Я, вздрогнув, обернулась в страхе перед наказанием за праздность. Королева Ленор сидела в постели и в упор смотрела на меня. Ее темные глаза покраснели, а щеки были мокрыми от слез.

— Подай мне платок, — приказала она.

Из-за акцента ее слова прозвучали неожиданно мелодично.

Взяв свернутый четырехугольник ткани из стопки возле таза, я протянула его ей. Она провела тканью по глазам и под носом, прежде чем вернуть ее мне. Когда она протянула руку, рукав ее сорочки распахнулся, обнажив багровый рубец на внутренней стороне предплечья, рану, которая начала затягиваться совсем недавно. Как могла женщина, живущая в роскоши и неге, получить такое ужасное ранение?

Я должна была молча взять платок из рук королевы и столь же безмолвно исчезнуть. Но ее измученное лицо заставило меня замешкаться и попытаться отвлечь ее от ее горя.

— Мадам, стихотворение, — произнесла я, оглядываясь на пергамент на столе. — Это вы написали?

Ее глаза широко раскрылись от изумления, но она кивнула.

— Оно очень красивое, — произнесла я.

— Ты умеешь читать? — В ее голосе не было ни следа насмешки. — Как тебя зовут?

— Элиза.

— Можешь идти, Элиза.

Я присела в реверансе и направилась к двери, запоздало испугавшись собственной дерзости. Я серьезно рисковала, но, к счастью, разговор сложился в мою пользу. Несмотря на злобные взгляды леди Уинтермейл, мое положение могло оказаться далеко не шатким. И последующие недели это доказали. Каждое утро я разжигала камин, королева просыпалась, и я подавала ей платок, которым она вытирала лицо, как будто не было ничего необычного в том, чтобы встречать каждый день слезами. День за днем мы следовали этому заведенному порядку. Королева произносила всего несколько слов, И я проводила в ее обществе лишь несколько минут, но моя привязанность к ней росла и набирала силу. Она излучала такое тепло, что я всем сердцем сопереживала ее беде, несмотря на огромную разницу в нашем возрасте и общественном положении. Подобно мне, она была здесь белой вороной, лишенной поддержки родных и близких, что сделало ее предметом безжалостных сплетен двора, при котором у нее не было ни единого искреннего союзника. Все же, как и моя мать, она держалась мужественно и с достоинством. Стоило ли удивляться тому, что меня так к ней влекло?

Как и предсказывала Петра, мое назначение в покои королевских фрейлин вызвало бурю жалоб, обрушенных на миссис Тьюкс моими завистницами, которые в иных обстоятельствах могли бы стать моими подругами. Антипатия других служанок была тем сильнее, что я понятия не имела о негласной иерархии, царившей в Нижнем Зале и представлявшей собой гораздо более запутанную систему, чем иерархия придворная. Однажды вечером, явившись к ужину и обнаружив скамью, на которой сидела Петра, полностью занятой, я села на свободное место за соседним столом. Сидевшие там женщины, совершенно очевидно, такие же служанки, как и я, поскольку все мы были облачены в одинаковые шерстяные платья серого цвета, молча покосились на меня, а затем переглянулись.

Я представилась, но ответом мне была гробовая тишина. В растерянности и смущении я опустила голову, уставившись в свою миску, и постаралась поесть как можно быстрее. Когда я уже выбегала из зала с раскрасневшимися от унижения щеками, меня окликнула Петра.

— Не обращай на них внимания, — беспечно заявила она, глядя, как я фартуком вытираю мокрое от слез лицо. — Все ошибаются.

— Почему они не пожелали со мной разговаривать?

— Это были швеи, — пояснила она. Увидев, что мое недоумение только усилилось, она вздохнула и принялась растолковывать: — Они считают себя лучше нас, потому что им никогда не приходилось выливать мочу из горшка. Воображают себя утонченными леди.

Я криво улыбнулась, и Петра продолжала, обрадованная моей реакцией.

— Они ведут себя так, как будто никто, кроме них, не способен даже вдеть нитку в иголку. Как будто я хотела бы целый день сидеть в швейной мастерской, согнувшись над панталонами леди Уинтермейл. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Вот посмотришь, все они станут горбуньями.

Я действительно хихикнула, и Петра потянула меня за собой, убеждая вернуться в зал. Она принялась вполголоса объяснять мне, кто, где и почему сидит. Пажи сидели рядом с камердинерами, но ни в коем случае не с лакеями. Лакеи изредка садились рядом с плотниками и другими рабочими, но если бы к ним рискнул присоединиться кто-то из конюшен, его бы встретили презрением. Исключение составлял главный конюх, чье общество для всех было честью. В качестве горничной я должна была сидеть с самыми юными и неопытными служанками. В крайнем случае мне позволялось присоединиться к старшим горничным, но если бы я стала злоупотреблять этой возможностью, меня сочли бы нахальной и самонадеянной особой. Личные служанки фрейлин сидели за отдельным столом и беседовали исключительно друг с другом, демонстративно игнорируя всех остальных.

К счастью, Петра отнеслась к моему появлению с любопытством, а не с раздражением. Похоже, половина прислуги замка состояла с ней в той или иной степени родства, и ей нравилось общаться с кем-то, чья жизнь представляла для нее какую-то новизну и загадку. Когда она расспрашивала меня о ферме, на ее лице появлялось мечтательное выражение, как будто она сожалела о том, что ей никогда не приходилось доить коров на рассвете. Я рассказала ей о маме и братьях, постаравшись сделать это максимально сжато, потому что эта рана еще кровоточила, и она оплакала их вместе со мной. Обнаружив, что я умею читать и писать, она попросила меня мочь и ей освоить грамоту. Наверное, такими и бывают сестры, — думала я, когда мы сидели рядом, склонившись над клочками пергамента, которые нам удалось выпросить у миссис Тьюкс. Без Петры моя жизнь была бы поистине жалкой, и всему, чего я добилась в замке, я в какой-то степени обязана широте ее души.

В те краткие мгновения, когда я заканчивала свою работу, а Петры готовой в любую секунду за меня вступиться, рядом не было, Околачивалась возле покоев королевы в надежде получить пусть ничтожное поручение, которое позволило бы мне ее увидеть, именно там я и столкнулась с женщиной, заинтриговавшей меня, к только ее имя сорвалось с губ Петры.

Я поклялась рассказывать свою историю, не привнося в нее позднейших впечатлений и излагая события так и в том порядке, в котором и происходили. Поэтому, хотя мне и сложно отделить ранние воспоминания о Миллисент от моего знания о том, кем она однажды для меня станет, я, не кривя душой, могу утверждать, что меня потрясла наша первая встреча. Так же, как и остальных пожилых придворных дам, я изредка видела издалека тетку короля. Хотя возраст посеребрил ее волосы и сделал дряблой кожу, он не изменил самых удивительных черт ее внешности, и она до сих пор обладала тонким прямым носом, большими серо-зелеными глазами, полными губами и широки выпуклым лбом. Она на старомодный манер зачесывала волосы и ни один локон не смягчал линии ее скул, что привлекало еще больше внимания к ее царственному липу. Она ходила уверенными шагами, звук которых подчеркивался стуком трости. Я подозревала, она пользуется ею не из необходимости, но чтобы предупреждать обитателей замка о своем приближении, предостерегая их.

Она впилась в мои глаза таким пронзительным взглядом, что игвоздила меня к месту, и я застыла, будучи не в состоянии даже присесть в реверансе, как того требовал этикет.

— Тебе что, заняться нечем? — резко поинтересовалась она. У нее был звучный хрипловатый голос, в котором отчетливо слыались властность и привычка к безоговорочному повиновению.

—  Мне позволили помогать фрейлинам королевы, — не задумываясь, солгала я.

—  Хм-м. — Пока я пыталась понять, осталась ли она довольна моим ответом, или этот звук выражает сомнение, она продолжала: — В таком случае помогай. Я оставила на кровати пелерину. Принеси ее мне.

—  Да, мадам, — ответила я, кротко склонив голову. — Прошу прощения, но где находится ваша комната?

Миллисент резко выдохнула, раздосадованная моим невежеством.

—  В Северной башне. Первая дверь на верхней площадке мраморной лестницы. Иди же.

Я не поняла ничего из того, что она произнесла, но не рискнула задавать дополнительные вопросы, опасаясь навлечь на себя ее гнев. Миллисент зашагала к покоям королевы, а я поспешила к центральной лестнице для слуг. В то время я не знала ничего о грустной истории Северной башни и не могла даже представить себе, какую ужасную роль ей суждено сыграть в моей жизни. И все же меня охватило тягостное предчувствие, когда я вошла в узкий коридор, на который указал мне один из лакеев. Во всех коридорах для слуг кипела жизнь, и только этот выглядел пустым и заброшенным.

Я списала свое беспокойство на страх разочаровать Миллисент, и этот страх только усилился, когда коридор закончился и я оказалась в большом зале. Меня тут же охватило ощущение света и простора. От остальных помещений замка Северная башня отличалась большими окнами и побеленными стенами и ничуть не походила на крепость. В нишах стояли статуи рыцарей в различных героических позах, перемежаясь с гобеленами, изображающими сцены дикой природы. Все окружающее излучало изящество и пропорциональность, которых недоставало даже покоям Ленор. Почему же здесь не живет никто, кроме Миллисент? — спрашивала я себя.

Миллисент. Я знала, что рискую навлечь на себя ее ярость, но мне не удавалось найти мраморную лестницу, о которой она говорила. Я пошла в одну сторону, затем в другую, пока окончательно не заблудилась. Мои шаги отражались от каменных стен эхом, доносившимся с самых неожиданных сторон, и мне казалось, что меня преследует враг, который оказывался то на шаг впереди, то на шаг позади. Приказав себе сохранять спокойствие, я попыталась сориентироваться при помощи окон, чтобы определить, где Северная башня соединяется с центральной частью крепости. Еще несколько поворотов, и я набрела на предмет своих поисков: лестницу, облицованную розовым мрамором. Наверху я увидела две двери. Обе были закрыты. Я поднималась по лестнице, пытаясь определить в которой из комнат живет Миллисент, но ощутимой разницы между этими дверями не было. Тут я услышала едва различимый дрожащий звук, доносящийся из-за двери справа. Я подошла поближе и поняла, что это поет женщина. Ее голос то взлетал вверх, опускался вниз, рассказывая о трагической потере. Слов я разить не могла, но в нотах слышалась грустная красота.

Я осторожно постучала в дверь и позвала:

— Эй!

Пение резко оборвалось. Я протянула руку и взялась за ручку, но гда я налегла на дверь, она не подалась. Все мое тело покрылось синой кожей от ощущения того, что за дверью кто-то стоит и страстно желает, чтобы я ушла. Внезапно меня охватило желание бегом кинуть башню, оставив позади все ее странные тайны. Я быстро шагнула к соседней двери, которая со скрипом отворилась, едва я ее толкнула. Переступив порог, я поняла, что нахожусь в комнате Миллисент.

У большинства женщин, проводивших в замке последние годы моей жизни, не было почти никакого имущества. Собственно, их потребность в помощи короля объяснялась именно их бедностью, некоторых были броши с портретами их покойных мужей, другие размещали на самом видном месте крестики — серебряные или урезанные из слоновой кости. Не было ничего удивительного том, что Миллисент как тетке короля отвели более просторные апартаменты, но меня поразило богатое убранство ее комнаты взметнувшимися ввысь потолками и сверкающими отовсюду драгоценными камнями и позолотой. Вся центральная часть комнаты была занята массивной кроватью с пологом на высоких резных порах. Изголовье было украшено резным изображением дикого кабана и другой лесной живности в окружении высоких деревьев, о обе стороны кровати стояли тяжелые стулья и огромные сундуки. Я застыла, уставившись на эту неслыханную для старой девы роскошь.

Сделав несколько шагов вперед, я заметила, что все плоские поверхности в комнате — от каминной полки до крышек сундуков и края стола, на котором стоял таз для умывания и лежали щетки для волос, — усеяны какими-то предметами. Повсюду были разбросаны изящные серебряные ложки, инкрустированные какими-то невиданными камнями кольца, ароматные цветочные лепестки в миске...

Каждое новое открытие переполняло мое сердце восторженным удивлением. Но больше всего меня заинтриговали миниатюрные фигурки над камином. Некоторые напоминали святых, другие изображали женщин, чья манера одеваться была мне совершенно незнакома. Одна крошечная резная деревянная фигурка и вовсе была обнажена, что неизбежно привлекало внимание к ее набухшим грудям и беременному животу. Другая фигура, размером с мой большой палец, вырезанная из странного зеленого камня, была отполирована до такого блеска, что мои руки невольно потянулись к ней. Эта женщина также была обнажена, и хотя такое неприличие меня смущало, проведя пальцами по ее гладким изгибам, я ощутила, как меня охватывает странное спокойствие. Кто мог изготовить такую вещь? — спрашивала я себя.

— Что это ты делаешь?

Я в ужасе обернулась и увидела в дверном проеме Миллисент. Я поспешно присела в неуклюжем реверансе, хотя мои ноги подкашивались от страха.

—  Решила поживиться тем, что тебе приглянулось? — отрывисто поинтересовалась она.

—  Нет, — начала защищаться я. — Я заблудилась и только что вошла...

—  Что у тебя в руке? — оборвала меня Миллисент, указывая на мой сжатый кулак.

Она разжала стиснутые пальцы и изумленно уставилась на зеленую статуэтку у меня на ладони. Прищурившись, она пристально посмотрела на меня, а затем снова перевела взгляд на странную крошечную женщину. От страха меня даже затошнило. Если бы Миллисент склонилась к мнению, что я воровка, меня с позором выгнали бы из замка. Мои оправдания никто и слушать бы не стал.

В отчаянной попытке избежать подобной участи я упала на колени.

— Прошу вас, мадам, я всего лишь восхищалась ею. Я никогда не видела ничего подобного.

— В этом я не сомневаюсь, — ворчливо отозвалась Миллисент.

Я протянула ей фигурку и вложила в ее ладони. При виде моей покорности и явного огорчения Миллисент, видимо, смягчилась, потому что она фыркнула и сделала мне знак подняться с коленей.

— Моя пелерина, — коротко бросила она.

Накидка из богатого зеленого бархата была небрежно брошена на кровать. Я ее подняла, и ткань расправилась у меня в руках. Края пелерины были вышиты узором из перемежающихся бриллиантов и звезд. Я мгновенно узнала рисунок, который мама старательно вышила на лифе моего воскресного платья. Я увидела такие типичные для ее работы крошечные диагональные стежки. С момента своего появления в замке я тщетно повсюду искала ее следы. И вот они оказались у меня в руках. Мои пальцы замерли на стежках, ощупывая вышитый много лет назад узор. На лице Миллисент отразилось раздражение, и я поспешила расправить пелерину над ее плечами. Но на меня нахлынула волна такого неодолимого горя, что мне не удалось подавить вырвавшиеся из горла рыдания. Миллисент резко обернулась ко мне и в удивлении уставилась на мое страдальчески исказившееся лицо.

—   Простите, — пробормотала я. — Эта накидка так похожа на работу моей мамы. Моей покойной мамы.

—  Ты, наверное, ошибаешься. Ее изготовила одна из работавших в замке швей.

—  Мэйрин? — тихо спросила я.

Это имя застало ее врасплох. Затем растерянность сменилась пониманием, и она протянула ко мне руку, пальцами приподняв мой подбородок. Она всматривалась в мое лицо, и мне казалось, что она увидит меня насквозь. Форма служанки не могла скрыть от ее проницательного взгляда мои непомерные амбиции. За этим скромным фасадом таились надежды на продвижение, страх унижения, стыд за свое внебрачное появление на свет, но она меня за это не презирала. Она прикоснулась ко мне, и исходящая от нее властность потоком хлынула в мое тело. Всю мою кожу начало покалывать и пощипывать от волнения.

—  Да, — прошептала она, — теперь я вижу.

Она опустила руку и плотно запахнулась в свою зеленую накидку. Подойдя к камину, она хотела вернуть фигурку на место. Но ее рука повисла в воздухе, как будто она передумала. Полы накидки взметнулись в стороны, когда она резко развернулась ко мне.

— Если из всех этих предметов именно она привлекла твое внимание, значит, она должна быть твоей, — произнесла она, протягивая мне статуэтку.

Я присела в глубоком реверансе, благодаря ее за подарок. Крошечная женщина внушала мне восхищение и отвращение одновременно, но мои пальцы помимо воли беспрестанно скользили по глянцевитому камню.

— Кто она? — спросила я. — Святая?

Миллисент насмешливо фыркнула.

—  Вряд ли. Подобные фигурки называют камнями желания. Потри ее живот, и твои самые потаенные желания исполнятся. Во всяком случае, так говорят.

Она произнесла это с улыбкой, но ее глаза озорно заблестели. Поднимала ли она на смех подозрения суеверных слуг, перешептывавшихся о том, что она владеет даром черной магии? Или сознавалась в том, что эти слухи небеспочвенны?

Я почти бежала, чтобы не отставать от Миллисент на обратном пути в королевские покои. Несмотря на возраст, она шла очень быстро, ее ноги были длиннее моих. У двери в комнату королевы она неожиданно остановилась и спросила, как меня зовут.

— Элиза, мадам.

— Ты необычайно интересная девушка, Элиза. Мне очень любопытно, что из тебя здесь получится.

По ее загадочному взгляду было невозможно понять, предсказывает она мне успех или поражение. Как ни странно, подобная неопределенность меня нисколько не обеспокоила. Теперь мое имя известно тетке короля, и уже этот факт служил доказательством того, что мне удалось выделиться среди других служанок. Впрочем, тогда я и не догадывалась, какие преимущества принесет мне покровительство Миллисент.

Вечером я извлекла камень желаний из своего сундучка и сунула его себе под подушку. Теперь каждую ночь мои пальцы ритмично его поглаживали, убаюкивая меня и постепенно погружая в сон. Обладала ли эта языческая безделушка магической силой? Я слишком боюсь мук ада и не стану утверждать этого наверняка. Но чистая правда то, что всего через несколько дней после того, как мне досталась странная статуэтка, королева неожиданно назначила меня главной горничной своих покоев. В день, когда я приступила к своим новым обязанностям, я встретилась в коридоре с Миллисент, которая на мгновение замерла, чтобы почти незаметно кивнуть мне головой. Это был всего лишь мимолетный взгляд, но я тут же поняла, что он означает. Миллисент за мной наблюдала. Ее интересовали мои успехи, и она стремилась оценить мои способности. Но с какой целью?

* * *

Хотя Миллисент была пожилой женщиной, всецело зависящей от великодушия своего племянника, она на просительницу не походила. Как раз напротив. Она родилась и выросла в этом замке и теперь ходила по его залам и коридорам, излучая уверенность в собственной значимости. Она, не задумываясь, отчитывала как слуг, так придворных, если считала, что они этого заслуживают. По словам миссис Тьюкс, некогда она была весьма важной персоной при дворе. После смерти отца нынешнего короля она даже входила в Королевский совет. Однако король Ранолф быстро утомился от ее оскорблений и понизил ее в должности, поручив заботам всех остальных придворных старых дев. Но она так и не оставила поток оказывать влияние на государственные дела, а ухаживая за ролевой Ленор, часто бывала в королевских покоях.

Лето близилось к своему пику, и Миллисент всегда была где-то рядом. Она хлопотала вокруг королевы, наслаждаясь ревнивыми взглядами леди Уинтермейл. Не существует слов, которыми я могла бы передать ощущение, охватывавшее меня в ее присутствии, не казалось, что с ее появлением даже воздух начинает искриться. Меня так волновала окутывающая ее тайна, что я с новыми силами принималась за свою работу и раздувалась от гордости всякий раз, когда она бросала взгляд в мою сторону.

Остальные дамы тоже были недовольны растущим влиянием Миллисент на королеву, а меня разбирало любопытство, о чем эти женщины шепчутся, оставаясь наедине. В моей госпоже ощущалась какая-то неопределенность, как будто мысленно она была бесконечно далека от каждодневных событий придворной жизни. Если ей удавалось хоть ненадолго уединиться, что обычно случалось ближе к вечеру, когда ее фрейлины одевались к ужину, или ранним воскресным утром перед началом службы в часовне, она часто заглядывала у окна и, нахмурившись, смотрела вдаль невидящим взглядом. Хотя изредка она улыбалась и даже смеялась, ей была присуща апатичность, как будто она постоянно недосыпала. Она ходила по замку нерешительными шагами, словно перемещалась по пояс в воде. В тех редких случаях, когда король устраивал балы или какие-то иные вечерние развлечения, она обычно ссылалась на плохое самочувствие и удалялась к себе очень рано.

Где королева Ленор чувствовала себя по-настоящему хорошо, так это в собственной мастерской — комнате, примыкающей к ее гостиной: здесь у нее стояли ткацкий станок, прялка и столы, заваленные самыми роскошными тканями, которые я когда-либо видела. Ее высокое положение предполагало, что она умеет обращаться с иглой, но она предпочитала более скромные занятия — такие как ткачество и вязание. Она доходила даже до того, чтобы самостоятельно ткать пряжу и нитки. Хотя подобные увлечения наверняка заставляли некоторых благородных дам закатывать глаза, меня ее искусство восхищало. Когда она сидела за прялкой, с головой уйдя в свое занятие, ее можно было принять за самую обычную женщину.

Хотя я проводила в присутствии королевы Ленор довольно много времени, мы обменивались лишь приветствиями и какими-то ничего не значащими фразами. А потом наступил день, когда ее личная служанка, Исла, позвала меня в королевские покои на личную встречу с ее госпожой. Королева стояла возле кровати, и ее темные волосы и глаза являли разительный контраст с темно-красным платьем. Если бы она держалась более властно, я бы совсем оробела в присутствии столь царственной персоны. Вместо этого она ласково улыбнулась и поманила меня к себе.

— Элиза, я очень довольна тем, как ты работаешь, — начала она.

Мне удалось скрыть охвативший меня телячий восторг и ограничиться скромной улыбкой.

—  Мой супруг сообщил мне, что еще до конца месяца нас почтит своим визитом его брат, принц Бауэн, — продолжала королева.

Я еще ни разу не видела младшего брата короля Ранолфа, который вел странствующий образ жизни, предпочитая приключения придворным интригам. Мое сердце взволнованно забилось. Неужели мне предстояло принять участие в приготовлениях к его приезду?

—  Слуга принца Бауэна, Хесслер, уже больше года ухаживает за моей Ислой, — снова заговорила королева Ленор. — Большую часть этого времени они провели в разлуке, но сейчас он прислал мне письмо, в котором просит ее руки. Я уже дала ему согласие. Когда принц Бауэн вернется в замок, они поженятся.

Я знала, что королева привезла с собой Ислу со своей родины, когда выходила замуж, и что эти две женщины очень близки. Я заметила в глазах Ленор грусть, но вслух она произнесла:

— Мне очень не хочется расставаться с Ислой, но я не стану мешать влюбленным. После замужества место Ислы будет при дворе принца Бауэна, а не рядом со мной.

Я кивнула, надеясь, что это вышло достаточно изящно. Мне не терпелось услышать планы королевы Ленор относительно меня. Неужели мне выпадет честь прислуживать принцу Бауэну во время пребывания в замке?

— Все это означает, что скоро мне понадобится новая служанка, — продолжала королева. — Как я уже сообщила миссис Тьюкс, мне хотелось бы, чтобы ты взяла на себя обязанности Ислы.

В самых фантастических снах я не смела и мечтать о подобном предложении. Волна восторга накрыла меня, захлестнув с головой. Но уже в следующую секунду я в ужасе осознала все последствия такого назначения. Я довольно неплохо умела разжигать камины, служанка леди была обязана быть такой же утонченной, как и ее госпожа. Я не имела права ставить в неловкое положение женщину, перед которой преклонялась всей душой.

— Моя... миледи... — заикаясь, выдавила из себя я. — Ваше предложение для меня огромная честь, но есть множество девушек, лучше меня соответствующих такой роли.

— Ты еще очень юная, — ответила королева, ласково глядя на меня. — Но все, что тебе необходимо знать, со временем можно освоить. Я остановила свой выбор на тебе, потому что ты обладаешь качествами, которым невозможно научить.

Она подошла ближе и склонилась надо мной. Улыбка сползла ее лица, а голос превратился в еле слышный шепот.

— Каждое утро ты видишь, как я просыпаюсь в слезах. Ты об этом кому-нибудь говорила?

Я покачала головой.

Королева огляделась, чтобы убедиться, что нас никто не может услышать.

— Я привыкла к тому, что за мной пристально наблюдают, — продолжала она. — Леди Уинтермейл держит меня в курсе придворных сплетен. Возможно, это самая важная ее обязанность. Если бы ты поделилась моей тайной со своими подружками-служанками, это довольно быстро дошло бы до ее ушей. Но она ни словом не обмолвилась об этой моей слабости. Теперь я не сомневаюсь в твоей преданности мне.

Мне еще никогда и ничего не хотелось так сильно, как прислуживать королеве. Однако я опасалась, что не готова к такому повышению, что опозорюсь и разочарую свою госпожу. Но глядя в темные проницательные глаза королевы Ленор, я чувствовала, как меня обволакивает ее благоволение ко мне. Эта женщина, такая добрая и одновременно такая грустная, мне доверяла. И я готова была пойти на все, лишь бы сделать ее счастливой.

— Я ваша, — ответила я.

Если бы я знала, на какие жертвы мне придется пойти на службе у королевы Ленор, ответила бы я ей так же?

* * *

В этот вечер, когда я вошла в Нижний Зал, мне не терпелось поделиться с Петрой своей новостью. Но за столом, где мы обычно ужинали, ее не оказалось. Когда я подошла к своему месту, одна из горничных покачала головой и кивнула в сторону стола, где сидели служанки фрейлин.

— Теперь твое место там, — коротко сказала она.

Я замерла в изумлении и смущении.

— Да, все уже знают, как тебе повезло, — кивнула она. — Слухами земля полнится. Поздравляю.

В ее словах не было тепла, как и на лицах окружающих ее молодых женщин.

Я отвернулась и отошла, глядя в пол, чтобы не встречаться глазами с любопытными взглядами остальных слуг. Когда я подошла к столу, за которым сидела Исла, она подвинулась на скамье, чтобы я могла присесть. Остальные служанки ограничились тем, что коротко кивнули в знак приветствия. Игнорировать меня полностью они не могли, потому что это означало бы нанести оскорбление королеве. Хотя их молчание означало, что мне здесь отнюдь не рады.

Но худшее было впереди. Когда в этот вечер я поднялась в спальню горничных, Петра уже лежала в постели. Ее глаза были плотно закрыты, но дыхание выдавало, что она не спит.

Я шепотом окликнула ее, а потом дернула за простыни.

— Что? — пробормотала она.

— Прошу тебя, Петра. Я хочу поговорить.

—  Я думала, у тебя теперь столько новых обязанностей, что на праздную болтовню времени не останется.

— Я впервые слышала такую горечь в ее голосе.

— Я хотела рассказать тебе раньше, — начала оправдываться я — но королева поручила мне столько дел, что мне не удалось вырваться до ужина.

— Я не сомневаюсь в том, что ты была очень занята. — Петра говорила, уткнувшись лицом в одеяло, и мне приходилось напрягать слух, чтобы расслышать то, что она говорит. — Прости, у меня совсем нет опыта прислуживания леди. Наверняка это очень трудно.

— Да у меня такой опыт тоже небогат, — слабо улыбнувшись, шутила я.

Но всегда смешливая Петра меня как будто не услышала. Белокурые волосы скользнули по подушке, и она обернулась лицом ко мне, приподнявшись на локте и подперев щеку ладонью.

— Почему ты? — спросила она голосом, в котором слышались изумление и оскорбленная гордость. — Я служила ей больше года, И у нее не было ни одного повода пожаловаться на мою работу. Но я так и осталась горничной, а ты стала ее личной служанкой. Почему?

Я подумала о спрятанном у меня под подушкой талисмане, о том, что я поглаживала его ночи напролет, надеясь, что когда-нибудь мне улыбнется удача. Но результат превзошел все мои самые смелые ожидания.

— Клянусь, до сегодняшнего дня я даже не подозревала об этом предложении, — заверила я Петру. — Меня оно застало врасплох также, как и тебя.

Петра уронила голову на подушку.

— Прости. Я не могу смолчать, когда чувствую, что меня обошли.

— Для меня самое главное — это чтобы мы остались подругами, — прошептала я.

— Надеюсь, мы ими останемся.

Я не сомневалась, что она лжет: она произнесла эти слова таким официальным тоном, как будто обслуживала кого-то за столом. С момента моего появления в замке Петра была тем человеком, на поддержку которого я всегда могла рассчитывать. Но теперь мой статус значительно вырос. И эта перемена привела к тому, что узел нашей дружбы расплелся сам собой. Доброе сердце Петры не позволяло ей оттолкнуть меня полностью. Когда обида утихла, она стала здороваться со мной так же приветливо, как и со всеми остальными слугами замка. Но я знала, что уже никогда мы не будем делиться с ней секретами и потаенными мыслями. И боль этой потери порой казалась мне просто невыносимой.

Хотя я продолжала спать в комнате горничных, почти весь день я проводила в обществе королевы Ленор. Мои новые обязанности оказались более сложными, чем я ожидала. Я наблюдала за тем, как Исла помогает королеве выбрать наряды, одевает свою госпожу и укладывает ее волосы, тенью следует за ней на протяжении всего дня, то поправляя подол ее платья, то подавая корзинку с рукоделием. Моя первая попытка уложить волосы королевы в ее любимую замысловатую прическу закончилась тем, что мои пальцы запутались в ее прядях и королева поморщилась от боли.

—  Ничего страшного, — поспешила она заверить меня, но я все равно весь день мучилась ощущением вины и отчаянно надеялась, что королева еще не жалеет о своем выборе.

Однажды вечером я так тщательно запутала кружева на платье королевы Ленор, что она опоздала к ужину. Я стояла, обессиленно прислонившись к стене, и Исла подошла ко мне.

—  Не огорчайся, — произнесла она, и в ее голосе слышался тот же мелодичный ритм, что и в интонациях ее госпожи. — Ты плачешь?

Я отвернулась, чтобы она не видела моих слез. За окном длинные тени протянулись через весь сад, представлявший собой уединенный уголок в южной части крепости, отгороженный от суеты конюшен и складов. Извилистые дорожки открывали вид то на грядки с ароматными целебными травами, то на небольшой цветущий луг, то на резной фонтан, украшенный каменными статуями русалок, то на благоухающие розовые кусты, доставленные сюда с родины королевы Ленор. Я охотно пользовалась любой возможностью спуститься в сад за свежими цветами, потому что это было единственное место, где взгляд мог отдохнуть на деревьях и листьях, не упираясь в мрачные серые каменные стены. На несколько минут мне удавалось представить себя в открытых полях своего детства.

Я смотрела вниз, на тени, узорчатым кружевом исчертившие садовые дорожки, когда мое внимание привлекла неожиданная вспышка белого цвета в дальнем углу сада, напротив входа в замок. Всего через мгновение белое пятно скрылось за кустами.

Видимо, от удивления я непроизвольно выпрямилась, потому что я спросила:

— Что случилось?

— В саду... — нерешительно пробормотала я. — Мне показалось, я увидела...

Привидение? Это было первым словом, пришедшим мне на ум, но я не решилась произнести его вслух.

— Что ты увидела?

— Ничего, — покачала головой я. — Это была игра света.

Тихая и кроткая Исла редко затрагивала личные темы. Поэтому удивилась, когда она положила ладонь мне на предплечье и сказала:

— Не стоит волноваться. Королева тобой довольна.

— Я полная бездарность, — дрожащим голосом ответила я, — ты не сможешь с этим не согласиться.

—  Ты умеешь хранить тайны, и это гораздо важнее всего остального. Она нуждается в такой преданности, и сейчас больше, чем когда-либо прежде.

Я не поняла, что она имеет в виду, но она уже начала наводить порядок на туалетном столике. Если бы я умела лучше читать окружающие меня знаки, я могла бы догадаться о том, что так тяготит Королеву. Но я дни напролет волновалась о прическах и предвкушала возвращение принца Бауэна, даже не подозревая о нависших Над нами монументальных переменах.

4

Наследник престола

В ожидании появления в замке принца Бауэна я все больше интересовалась этим братом короля, который, по слухам, затмевал красотой короля Ранолфа и опережал его по количеству побед над представительницами слабого пола. Однако королева Ленор была крайне огорчена, когда прибывший в замок гонец не смог сколько-нибудь внятно объяснить, когда явится его господин.

— Но как мы сможем надлежащим образом подготовиться к встрече, если нам не сообщают о его планах? — волновалась она, проведя очередной день в бесплодном ожидании деверя.

—  Бауэну не привыкать ставить людей в сложное положение, — нахмурившись, ответил король Ранолф, нервно расхаживая взад-вперед перед камином. — Он может и вовсе сделать остановку в пути, если ему взбредет в голову поохотиться.

— Судя по тому, что я слышала, его остерегаются не только лисы и фазаны, — многозначительно произнесла одна из молоденьких фрейлин. — Если не ошибаюсь, он склонен размахивать своим мечом перед каждой хорошенькой девушкой.

Собравшиеся в зале дамы дружно расхохотались, и даже король Ранолф улыбнулся. Королева Ленор неодобрительно покачала головой, но по тому, как приподнялся уголок ее губ, я поняла, что она и сама пытается подавить улыбку.

— Черт подери Бауэна и его прихоти, — провозгласил король, когда хохот стих. — Все эти разговоры об охоте напомнили мне, как я соскучился по седлу. Завтра же отправляюсь на прогулку со своими людьми.

Так и вышло, что королеве пришлось встречать деверя в одиночестве, когда на следующее утро он совершенно неожиданно появился в замке. Как только паж доложил о прибытии принца Бауэна, она позволила себе быстрый взгляд в зеркало, после чего заняла свое место на стуле перед камином, кивнув фрейлинам, чтобы они расположились вокруг нее. Я уложила складки ее платья таким образом, чтобы казалось, будто оно волнами струится на пол.

Едва я закончила, как в дверях появился принц Бауэн. Он застыл на месте, любуясь представшей его взгляду сценой и позволяя дамам полюбоваться собой. Он и в самом деле был необыкновенно привлекательным мужчиной с такими же широкими плечами и темными золотистыми волосами, как и у короля Ранолфа, и из него фонтаном била мощная энергия человека, предпочитающего действие раздумьям и беседам. Впрочем, когда он приблизился, его внешность напомнила мне скверно написанную картину — величественную издали, но при ближайшем рассмотрении обнаруживающую огрехи техники живописца. Его глаза, которыми он игриво стрелял в сторону фрейлин королевы, оказались водянистыми и обведенными розовыми веками. Его кожа обветрилась за долгие часы, проведенные в седле, и хотя ему еще не исполнилось и тридцати и он был почти на десять лет моложе короля, казалось, что испытаний в его жизни было гораздо больше, чем у брата.

— Возлюбленная сестра, — воскликнул принц Бауэн, низко склоняясь над рукой королевы Ленор.

Его губы осторожно коснулись ее кожи.

— Брат. — Уголки ее рта приподнялись в улыбке, не достигшей ее глаз. — Как ваше путешествие?

—  Я ликовал, преодолевая мили, отделявшие меня от вас.

— Я вижу, вы отточили свое искусство лести, доведя его до совершенства. — Королева Ленор кивнула в сторону стоящего рядом С ней стула. — Расскажите мне о своих странствиях.

Встретившись со мной взглядом, она кивнула на дверь, в которую только что вошел лакей с кувшином вина и двумя хрустальными кубками на медном подносе.

—  Миссис Тьюкс просила сообщить, что она готовит для принца Бауэна его покои, — сказал мне лакей.

— Я передам королеве, — пообещала я, принимая у него поднос и стискивая его края, чтобы остановить дрожь в руках.

У меня уже выработалось одно важное свойство личной служанки — способность читать мысли своей госпожи. И теперь я видела, что королеве Ленор неприятна необходимость принимать деверя в одиночестве. Но почему?

Принц Бауэн уже заканчивал какую-то историю.

—  Вот почему у цыганских женщин такая репутация, — с плутовской улыбкой закончил он.

Королева Ленор вежливо засмеялась, в то время как самые глупые из ее фрейлин ахнули от напускного ужаса и преувеличенно скромно накрыли губы ладошками.

— Не вздумайте рассказывать моему брату, что я забивал вам голову подобными сплетнями, — предостерег принц Бауэн королеву Ленор. — Ему это не понравится.

— Вы полагаете, у меня есть секреты от супруга?

— Как можно, миледи? Такие милые губки, как ваши, созданы для того, чтобы говорить только правду.

Королева Ленор встретилась со мной взглядом и с благодарностью улыбнулась.

— А вот и вино.

Она подала мне знак налить вино в кубки. Я пересекла комнату и поставила поднос на большой деревянный сундук, стоявший у самого окна. Я шла, чувствуя на себе взгляд принца Бауэна. Я подняла кувшин, но ручка скользнула у меня в пальцах, и вино выплеснулось на поднос.

— Осторожнее, девушка! — воскликнул он. — Оставь немного вина и для нас!

Мое лицо вспыхнуло от смущения. Оставив мокрый поднос на сундуке, я подошла с кубками к камину, первым обслужив принца Бауэна. Принимая у меня кубок, он обхватил пальцами мою руку, на мгновение задержав ее в своей.

— Только с фермы, я угадал? — поинтересовался он.

Оскорбление достигло своей цели, но я молча уставилась в пол. Пусть лучше он считает меня тупой, чем дерзкой, — решила я.

—  Я чувствую это по твоим рукам. Грубоваты как для личной служанки леди.

Королева Ленор протянула руку за своим кубком, и мне удалось высвободиться и отстраниться от принца Бауэна.

— Можно иметь скромное происхождение и хорошие манеры, — заметила королева Ленор.

— Мудрые слова и мудрый выбор. Простая девушка вряд ли вскружит голову вашему супругу.

— Вот как вы говорите о своем брате в присутствии его супруги, — натянуто проговорила королева Ленор.

Принц Бауэн засмеялся.

— Прошу прощения. Я слишком много времени провел в далеких странах, и их испорченные дворы привили мне вкус к непристойному юмору.

Он осушил кубок и сделал мне знак наполнить его вином.

— Вы не знаете, почему Ранолф так срочно вызвал меня домой?

Лицо королевы Ленор застыло. Приезд принца Бауэна все при дворе считали визитом вежливости. Я впервые услышала о том, что король посылал за младшим братом гонца. Судя по всему, для королевы это сообщение тоже стало неожиданностью.

— Мужья не все свои решения обсуждают с женами, — произнесла она.

— И слава Богу! — засмеялся принц Бауэн.

Из коридора донеслись быстрые шаги, и в комнату шагнул стройный молодой человек в длинном плаще и облепленных грязью сапогах для верховой езды.

— Прошу прощения, миледи, — с поклоном произнес он. — Милорд, меня прислали сообщить вам, что ваши комнаты готовы. Если вы желаете переодеться, вы можете ими располагать.

— Благодарю, Хесслер.

Вот он какой, слуга принца Бауэна, будущий супруг Ислы. Неудивительно, что она увлеклась этим юношей с ясными синими Глазами и стройной элегантной фигурой. Если бы не ливрея лакея, Я могла бы принять его за джентльмена. Он быстро обвел взглядом Комнату, и его глаза вспыхнули при виде Ислы, которая смущенно улыбнулась, не в силах скрыть свою радость.

Принц Бауэн встал со стула и погрозил мне пальцем.

— Хватит пялиться на моего слугу, мисс, он уже засватан.

Я пришла в ужас от того, что привлекла к себе внимание, и густо покраснела, а глаза принца Бауэна заблестели.

Склонившись к королеве Ленор, он произнес:

—  Я должен привести себя в порядок до того, как вернется Ранолф.

— В таком случае увидимся за ужином, — ответила она, вставая со стула, чтобы проводить деверя. — Пела, ты тоже можешь быть свободна. Я уверена, что тебе и твоему суженому есть о чем поговорить.

После того как принц Бауэн вышел из зала в сопровождении Хесслера и Ислы, королева обессиленно упала на стул.

— Леди, вы можете заняться собой, — произнесла она. — Сегодня вечером мы должны оказать нашему гостю и его свите достойный прием.

Фрейлины, оживленно переговариваясь, покинули комнату. Было ясно, что их радует перспектива распустить перья перед новой группой потенциальных поклонников. Мы с королевой остались одни. Она не шелохнулась.

— Миледи? — осторожно позвала я ее.

— Так было с самого начала, — вздохнула она. — Бауэн флиртует и всячески льстит мне. Тем не менее он делает все от него зависящее, чтобы ослабить мое влияние на короля.

— Вы хотите отдохнуть?

— Да. Пожалуйста, передай леди Уинтермейл, чтобы на протяжении следующего часа меня никто не беспокоил. После этого ты поможешь мне подготовиться к сегодняшнему вечеру.

— Да, мадам.

Я поставила кубки на поднос и направилась с ним к двери. Но не успела выйти из зала, потому что меня окликнула королева и я остановилась.

— Что ты думаешь о принце? Говори откровенно.

Изумленная ее прямотой, я попыталась упорядочить свои мысли.

Моим первым побуждением было признаться в том, что при виде принца Бауэна у меня по коже поползли мурашки. Но это брат короля. Я должна думать о том, что говорю.

— Он показался мне очень уверенным в себе. Это человек, который привык к всеобщему вниманию.

— Так и есть, — согласилась королева. — Тем не менее он по-прежнему младший брат, которому не достался титул, а времена нынче ненадежные.

Я не знала, что мне на это ответить. Исла и королева понимали друг друга с полуслова, но ведь они выросли вместе. А кто я такая, чтобы давать советы высокородной леди? — спрашивала я себя. В итоге я просто кивнула, стараясь не выдавать своих чувств.

— Не имея наследника, мы с королем находимся в весьма шатком положении, — продолжала королева. — Бауэн является следующим претендентом. К тому же он молод и энергичен. Он может предъявить права на престол прежде, чем мы будем готовы его уступить.

При мысли о том, что высокомерный принц Бауэн может стать нашим правителем, у меня оборвалось сердце. Но он был законным престолонаследником.

— Элиза, ты не могла бы сообщить миссис Тьюкс, что у меня расстроилось пищеварение? Я хочу, чтобы сегодня вечером мне подали вареную курицу и немного хлеба.

Она выглядела такой подавленной, что мне захотелось ее обнять, как это делала мама, когда утешала меня в детстве. Разумеется, столь интимная ласка была совершенно недопустима. Королева Ленор была фарфоровой фигуркой, которой полагалось любоваться издали. Я не сомневалась, что стоит мне к ней прикоснуться, и она рассыплется.

Она подняла на меня измученные встревоженные глаза.

— Не позволяй изящным манерам обмануть тебя, Элиза. При дворе враги скрываются прямо у тебя на глазах.

В честь возвращения принца Бауэна миссис Тьюкс и кухарки подготовили изумительный банкет. Когда начался пир, я заглянула в Большой Зал и открыла рот при виде представшего моему взгляду изобилия. Горы жареных перепелов, копченых окороков и других деликатесов возвышались на серебряных подносах, мерцающий свет свечей отражался, преломляясь, от хрустальных бокалов, драгоценные камни сверкали на запястьях и в прическах дам. Принц Бауэн что-то рассказывал группе рыцарей, и их хриплый хохот заставлял недовольно хмуриться его тетку Миллисент. Укутанная в просторную черную накидку, она была единственной женщиной, не облачившейся в яркое платье, и напоминала ворона в окружении певчих птиц. Возможно, именно такого впечатления она и добивалась. Миллисент была не из тех, кто покорно соглашался затеряться в толпе.

Я спустилась в Нижний Зал, где ужинали слуги, и села рядом с Ислой и Хесслером. Мне очень хотелось как можно больше узнать о человеке, который когда-то мог стать нашим королем.

— Поздравляю с предстоящим бракосочетанием, — произнесла я после того, как Пела представила меня Хесслеру. — Вы уже готовитесь к свадьбе?

Хотя я искренне желала Пеле счастья, мысль о ее отъезде приводила меня в ужас. Мне казалось, что без ее поддержки мои неуклюжесть и невежество станут очевидны всем без исключения.

— Венчание состоится через несколько дней, — отозвалась Исла. — Королева уже все организовала.

Ее рука была опущена вниз, и я поняла, что она касается под столом ноги Хесслера.

— Куда собирается дальше отправиться принц Бауэн? — спросила я.

— Он ухаживает за дочерью короля Грентии, так что, скорее всего, он планирует туда вернуться. — Исла обернулась к Хесслеру. — Об их помолвке уже объявили официально?

Он отрицательно покачал головой.

— Отец девушки воспротивился этому браку. Мы туда не вернемся.

Его сдержанность мне понравилась. Слуги обожают сплетничать, особенно те, кто купается в славе своего господина. Но я ничего не слышала ни о сватовстве принца Бауэна, ни о полученном им отказе.

Хесслер наполнил кубок Ислы и обратился к ней:

— Не волнуйся. О нас хорошо позаботятся. На моего господина можно положиться.

Вскоре они уже обменивались влюбленными взглядами и перешептывались, как любая пара, которой хочется остаться в одиночестве. Я поспешно доела свой ужин и вернулась в покои королевы. Как я и ожидала, она уже была у себя, не пожелав участвовать в организованных в честь принца увеселениях. Входя в ее гостиную, я услышала голос леди Уинтермейл.

— Мадам, — увещевала она королеву, — принц Бауэн готовился исполнить в вашу честь песню. Уйти прежде, чем он это сделал...

— Меня не интересуют лживые восхваления Бауэна, — оборвала ее королева Ленор.

Я впервые слышала в ее голосе такую боль.

Лицо леди Уинтермейл перекосилось от шока и испуга.

Королева Ленор вздохнула, а затем махнула рукой, отказываясь от своих суровых слов.

— Простите мне мою несдержанность. Я не подумала.

— Вы не должны забывать о том, что они братья, — настойчиво произнесла леди Уинтермейл. — Бауэн всегда был негодяем. Я провела в замке столько лет, что мне это известно не хуже, чем кому бы то ни было. Тем не менее он остается наследником престола. И это ситуация, за которую именно вы несете самую непосредственную ответственность.

— Мне об этом так часто напоминают, что забыть это просто невозможно.

— Вы можете его ненавидеть, сколько вашей душе угодно, но это необходимо тщательно маскировать. Когда-нибудь может так случиться, что от него будет зависеть ваша судьба. И вам останется только уповать на его милосердие.

Я подумала, что, вероятнее всего, принцу Бауэну неведомо, что такое милосердие. Возможно, именно поэтому мне было так не по себе в его присутствии?

— Прошу вас, возвращайтесь на праздник, — обратилась к фрейлине королева Ленор. — И извинитесь за меня.

Леди Уинтермейл кивнула, хотя было ясно, что она с трудом удерживается от очередной возмущенной тирады. После того как она стремительно покинула комнату, я отделилась от стены и спросила у королевы, не желает ли она подготовиться ко сну.

— Я попросила короля прийти ко мне сегодня вечером, — ответила она.

Спальни короля и королевы примыкали друг к другу, соединяясь дверью, скрытой за большим гобеленом. За те недели, которые я провела в покоях королевы в качестве ее личной служанки, случаи, когда король пользовался этой дверью, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

— Принести вам ночную сорочку? — спросила я.

Королева Ленор грустно улыбнулась.

— Увы, это будет визит иного рода. Я приму его в качестве советника, а не жены.

Она принялась вертеть перстни на руках, и я поняла, что она нервничает. Как могло так случиться, что королева стала бояться бесед с собственным мужем?

Она села в кресло перед туалетным столиком, и я заняла свое место у нее за спиной. Я осторожно расстегнула ожерелье — трехъярусное чудо из изящных золотых цветов, так похожих на живые, что казалось, это действительно настоящие бутоны, которые обмакнули в жидкий металл. Она улыбнулась, заметив, как задержался на украшении мой взгляд.

— Это свадебный подарок моей матери, — произнесла она. — Я надеялась когда-нибудь передать его своей дочери.

Большинство служанок принялось бы неискренне утешать свою госпожу, уверяя ее, что молитвы о ребенке обязательно будут услышаны Всевышним. Но королева Ленор ценила мою честность. У меня не было слов, которыми я могла бы рассеять ее грусть. Поэтому я просто сняла с ее шеи ожерелье и бережно положила его на туалетный столик. Затем я высвободила ее густые волосы из булавок и лент. Придворная мода того времени требовала, чтобы волосы были заплетены и уложены самым замысловатым образом, но королева Ленор была прекрасна, когда ее темные локоны обрамляли лицо и рассыпались по плечам. С распущенными волосами и без украшений ее можно было скорее принять за восемнадцатилетнюю девушку, чем за женщину, уже преодолевшую тридцатилетний рубеж.

Я расчесывала ее волосы, пока они не заблестели, а мы обе от ритмичных движений щетки не погрузились в состояние, близкое к трансу. От осознания того, что на несколько минут мне удалось освободить королеву от всех ее тревог, меня охватило глубокое удовлетворение, и я улыбнулась ее отражению в зеркале, которое в ответ улыбнулось мне. Звук открывающейся двери заставил нас вздрогнуть от неожиданности, и, обернувшись, мы увидели входящего в спальню короля. Он был один. При виде жены, поднявшейся из кресла ему навстречу, он поднял руку.

— Не надо вставать, сиди, — попросил он ее.

Но она подошла к кровати, и король присел рядом с ней. На мгновение его ладонь легла на ее волосы. Должно быть, он все еще ее любит, — подумала я, — если он способен к ней так прикасаться. Но в его лице не было нежности. Он смотрел на королеву Ленор, как если бы она была одним из его подданных, явившихся просить о какой-то милости. Я подумала, что мне, возможно, следует покинуть комнату, но я не хотела задавать вопросы и тем самым привлекать к себе внимание. Если честно, я не хотела никуда уходить. Мне отчаянно хотелось знать, что предвещает для нас всех появление принца Бауэна. Если моя тетя была права и настоящей валютой при дворе являлась власть, то я должна была знать, в чьих руках окажутся наши судьбы. Я скользнула в угол за туалетным столиком, где моя фигура затерялась в полумраке.

— Прости, что я так рано покинула празднество, — произнесла королева Ленор. — Я для всего этого слишком устала.

— Все, как много лет назад, — вздохнул король. — Бауэн распускает перья перед юными леди, юные леди рдеют румянцем, тетя Миллисент недовольно хмурится. Ты видела все это уже тысячу раз.

Они улыбнулись друг другу, и между ними промелькнула искра взаимопонимания. Я привыкла видеть их вместе на людях, перед которыми они представали правителями, объединенными брачными узами. Но я впервые услышала, как они беседуют на своем личном языке общих воспоминаний. Я подумала, что эта беседа не предназначена для моих ушей, но, похоже, они ничего не имели против моего присутствия. Оба выросли в окружении слуг и помощников и понятия не имели, что это такое — полное одиночество.

— Бауэн сказал мне, что ты вызвал его в замок, — произнесла королева Ленор. — Я не знала, что его приезд — это твоих рук дело.

Король пожал плечами.

— Я много раз тебе говорил, что наше положение очень шаткое, узнал, что Марл де-Роли начал интересоваться порядком преемственности престола.

Я впервые слышала это имя, но судя по тону, которым король его произнес, эта загадочная фигура обладала в нашем королевстве Пределенным весом.

— Эти разговоры необходимо прекратить, и как можно скове, — продолжал король.

— Как?

— Бауэна необходимо объявить моим наследником.

Пальцы королевы Ленор теребили вышивку ее платья, хотя ее тело сохраняло полную неподвижность.

— Я знаю, что у него множество пороков, — устало произнес Юроль, и по его мрачному лицу было видно, как нелегко дается ему это решение. — Не такого монарха я желаю своим подданным. Но он мой брат. У нас нет выбора.

Королева Ленор медленно кивнула, но выражение ее лица не вменилось. Вряд ли сообщение короля стало для нее неожиданностью. Я ощутила прилив сочувствия к ее беде, понимая, что наследном престола Бауэна сделала лишь ее собственная неспособность зачать ребенка.

—  Миллисент говорит, что он погубит это королевство, — тихо произнесла она.

— Вздор! — воскликнул король. — Они никогда не ладили, тех самых пор, как он был еще мальчишкой. Он единственный член нашей семьи, который решался ей перечить.

— Она рассказала мне о предзнаменовании...

— Бессвязные речи тетушки Миллисент не имеют никакого значения! — снова воскликнул король. — Я уже пригласил дворян его королевства на ассамблею, на которой я публично объявлю Бауэна своим наследником.

— Нет! — в голосе королевы прозвучала такая несвойственная страстность, что я едва удержалась, чтобы не броситься ее утешать. — Почему ты мне об этом не сказал? К чему такая спешка?

— Я уже разослал гонцов, — твердо произнес король. — Это делано, и мы должны поздравить Бауэна так, как если бы о лучшем наследнике мы и мечтать не могли. Вот увидишь, он еще нас всех удивит. Как только мы признаем его право на престолонаследие, его перспективы на удачный брак резко возрастут. Если рядом с ним окажется умная женщина, он, возможно, остепенится и исправится.

—  Мужья, которые позволяют женам себя исправлять, это большая редкость, — возразила королева.

— Тем не менее они существуют.

Король Ранолф потянулся к беспокойным пальцам жены и накрыл их своей ладонью. Он ласково прижался губами к ее рукам, а затем провел ими по своей щеке. Этот жест был настолько неожиданным и таким нежным, что у меня перехватило дыхание. В ту же секунду связь между ними, которая казалась настолько слабой, что рисковала оборваться, набрала силу и натянулась, как струна. Я была тронута до слез тем, как от прикосновения мужа смягчилось все тело королевы. Он молча смотрел на нее, но в его глазах читалось безмолвное утешение. Королева Ленор улыбнулась в ответ, и улыбка преобразила ее лицо, превратив в ослепительную красавицу. В своей жизни я видела мало по-настоящему любящих друг друга супругов, но Петра уверяла меня в том, что когда-то король и королева нежно любили друг друга. Я надеялась, что им еще удастся вернуть себе былое счастье.

Также, как хорошая служанка способна предугадать, чего хочется съесть или выпить ее госпоже, точно так же она знает, когда ей пора исчезнуть. Я попятилась к двери, ведущей в гостиную, и плотно притворила ее за собой. Мне хотелось спуститься в Большой Зал и хоть глазком взглянуть на танцующие пары, но я опасалась того, что королева может попросить меня подготовить ее к постели. Я села на пол у двери, которая была достаточно толстой, и из спальни до меня доносились лишь приглушенные голоса.

Должно быть, я задремала, потому что вскочила на ноги от треска полена в камине гостиной. Я уснула, обхватив колени руками и склонив на них голову. Теперь от этой неестественной позы моя шея нестерпимо болела. Свечи в гостиной догорели, а дрова в камине едва теплились. Я прижалась ухом к двери, но в спальне царила тишина.

Я приотворила дверь. Свеча у постели все еще горела, и в ее тусклом свете я увидела выглядывающее из-под одеяла лицо королевы Ленор. Рядом с ней, обвив ее тело одной рукой, лежал король. По их ровному дыханию я поняла, что они спят. Я снова притворила дверь и свернулась калачиком у порога, укрывшись одеялом и оберегая спящих монархов от любого вторжения. Когда почти на рассвете Исла вернулась и разбудила меня, король уже ушел.

* * *

Всю неделю перед ассамблеей дворянства королева Ленор все чаще погружалась в молчаливые раздумья. Мне приходилось обращаться ней по два-три раза, прежде чем она обращала на меня внимание. Когда она не была погружена в мысли, она подолгу озабоченно беседовала с королем или с Ислой. Ощущала ли я опасность осуществляют на моих глазах плана? Или же я задним числом придаю такое значение загадочным взглядам и перешептываниям, смысл которых мне не удавалось расшифровать? Но я точно помню, что молчаливый сговор короля и королевы заставлял меня нервничать. Я чувствовала себя человеком, который в растерянности вертит головой в поисках сам не зная чего и от этих тщетных попыток лишь еще сильнее теряет ориентацию в пространстве.

Тогда я объясняла себе рассеянность королевы ее страхом перед ассамблеей, которая должна была объявить всему миру о ее бесплодности и неспособности подарить королевству наследника. Кого бы обновила перспектива подобного унижения? Грубые выходки принца Бауэна также не способствовали рассеиванию ее опасений. Он держался так, как будто замок и все, кто в нем находился, уже перешли в его полное распоряжение. Он открыто насмехался над своей теткой Миллисент, когда та упрекала его в неприличном поведении.

— Он сказал, что человек с его амбициями не желает выслушивать распоряжения какой-то засушенной старой девы, — широко скрыв глаза, делилась со мной Петра. — Ты бы ее видела! Она отчитала короля за то, что он распустил принца Бауэна, но король все равно ничего не сделал. Он так и остался сидеть с окаменевшим лицом. Я думала, такие происшествия доказывают то, что король Ранолф смирился со своей участью. Больше всего меня беспокоили похотливые взгляды, которые принц Бауэн бросал в мою сторону, и я осталась в неведении относительно причин волнения королевы. Точно также я недооценивала и гордость короля.

Возможно, стремясь уйти из-под всевозрастающего влияния деверя, королева Ленор все больше времени проводила за пределами замка, а если точнее, в саду. Именно во время одной из таких прогулок я снова заметила мимолетное движение среди кустарников. Что-то белое промелькнуло перед моими глазами, исчезнув раньше, чем я успела что-либо разглядеть.

Я вздрогнула, и королева Ленор, которая шла рядом, тут же остановилась.

— Что случилось, Элиза?

— Вы это видели? — прошептала я.

— Что я должна была увидеть?

Нас окружало безмолвие сада. Я понимала, что королева Ленор сочтет, что я рехнулась, если я начну нести какую-то околесицу о привидениях, но я так испугалась, что не решалась сделать ни шагу.

— Мне кажется, мы не одни. Там, впереди, кто-то есть.

К моему удивлению, королева улыбнулась.

— А, это, должно быть, Флора.

Я не знала, говорит она о персонаже какой-то из замковых легенд или о реальном живом человеке. Поэтому я промолчала, ожидая продолжения.

— Тетка короля. Сестра Миллисент.

Я помнила, что когда Петра впервые рассказала мне о Миллисент, она походя упомянула и какую-то сестру. Но с тех пор я о ней больше ничего не слышала. Неужели это она обитает в запертой комнате в Северной башне и это ее печальная песня до сих пор звучит у меня в ушах? — спрашивала я себя.

— Боюсь, что она превратилась в настоящую отшельницу, — пояснила королева Ленор. — Она ухаживает здесь за небольшим огородом, где выращивает ароматические травы. Все остальное время она проводит в своей комнате. Ранолф утверждает, что много лет назад у нее случился нервный срыв. Он считает ее безумной.

— А она действительно безумна?

— Я пришла к выводу, что любая женщина, которая действует вопреки ожиданиям окружающих, рискует навлечь на себя подобные обвинения, — вздохнула королева. — Я не знаю, безумна ли Флора. Вот уже много лет я с ней не общаюсь.

Сгорая от любопытства, я упомянула имя Флоры в вечернем разговоре с Петрой. Она поделилась со мной теми сплетнями, которые были ей известны. В грустной истории тетки короля одни винили внезапную болезнь, другие — несчастную любовь, а некоторые утверждали, что причиной всему заклятие. Единственным человеком, который знал правду, была Миллисент, но я ни за что не осмелилась бы задавать ей подобные вопросы.

Утро дня ассамблеи не предвещало ничего хорошего, начавшись проливным дождем и промозглой сыростью, просачивающейся даже сквозь стены замка. Мне было от души жаль служанок первого пажа, которым предстояло провести весь день на коленях с тряпками в руках, вытирая грязные отпечатки ног с пола. К моему изумлению, королева провозгласила, что одевать ее предстоит мне, скольку Исла занята другими делами. Я не понимала, какие более жные дела могут быть у помощницы королевы в такой знаменательный день, но в последнее время Исла выглядела усталой и болезненной. Я решила, что королева Ленор решила позволить ей отдохнуть накануне свадьбы.

Прежде всего мне предстояло принести парадное платье королевы из прачечной, которая находилась рядом с Нижним Залом.

Я бежала вверх по широкой центральной лестнице, держа наряд на вытянутых вперед руках, и врезалась в человека, неожиданно преградившего мне путь.

Это был принц Бауэн.

Он облачился в подобающий случаю костюм, состоявший из темно-синей бархатной туники и начищенных до блеска кожаных сапог. Пальцы и эфес закрепленного у него на бедре меча украшали драгоценные камни. Его спутники, державшиеся в равной степени высокомерно, тоже остановились. Принц Бауэн смотрел на меня, откровенно забавляясь.

— Я тебя знаю, — произнес он. — Ты одна из девчонок королевы Ленор.

Я кивнула, покорно склонив голову.

— Посмотрите на нее! Сама кротость! — воскликнул принц Зауэн, обращаясь скорее к своим приятелям, чем ко мне. — Возможно, тут не все так просто.

Он протянул руки ко мне и с обеих сторон сжал ладонями мою голову, оценивая меня, как будто я была блюдом, которое он намеревался сожрать. Затем он схватил меня за плечо и потащил за собой, втолкав в небольшую нишу рядом с лестничной площадкой и представлявшую собой один из бесчисленных входов в тесные и тускло освещенные коридоры для слуг. Принц Бауэн прижал меня к липой стене, и я напряглась всем телом. В нескольких шагах от нас поднимались и спускались по лестнице придворные и взад-вперед расхаживали стражники, но меня никто из них уже не мог увидеть.

—  И в самом деле, тут есть кое-что чрезвычайно аппетитное, — пробормотал он, проводя пальцами по моим щекам, шее и опускаясь все ниже. Я содрогнулась, когда он обхватил ладонями изгибы моих грудей. Ошибочно приняв мою реакцию за выражение удовольствия, он самодовольно ухмыльнулся.

— Я так и думал. Ты юная, но далеко не невинная.

Он отпихнул в сторону платье, которое я продолжала держать перед собой, и сунул руку между моих бедер.

— Милорд, — в ужасе взмолилась я. — Я честная девушка.

— Ах! — Его рука продолжала исследовать мое дрожащее тело. — В конце концов все прощаются со своей невинностью. Почему бы не доверить такое важное дело тому, кто в этом разбирается?

Я не понимала, подбадривает он меня или в его словах кроется угроза. Ужас придал мне сил, и я толкнула принца Бауэна плечом. Этого неожиданного рывка оказалось достаточно, чтобы высвободиться. Я бросилась по лестнице наверх. Больше всего на свете я боялась, что он прикажет своим людям притащить меня обратно. Снизу до меня доносился хриплый смех мужчин, насмехавшихся над моим паническим бегством. Внезапно чьи-то пальцы впились в мое предплечье, вынудив остановиться. Передо мной стояла Миллисент с перекошенным от отвращения лицом.

Я не сразу поняла, что ее гнев направлен не на меня. Обернувшись и проследив за направлением ее взгляда, я увидела, как принц Бауэн с нарочитой почтительностью кланяется своей тетке. Затем он раздраженно махнул своим людям и, спустившись по лестнице, скрылся из виду.

— Что он сделал? — резко спросила она, смерив меня взглядом.

— Ничего, мадам, — прошептала я.

Я сомневалась, что чего-то добьюсь, если стану поносить Бауэна в присутствии его близкой родственницы.

— Он просто скотина, — вырвалось у нее. — Из него мог получиться человек, но он отмахнулся от моих советов. Тем хуже для него.

Негодование Миллисент придало мне смелости, и я решилась откровенно поделиться с ней своими страхами.

—  Как мне избегать встреч с ним? Он может потребовать, чтобы я являлась к нему, когда ему вздумается.

Миллисент пронзительно расхохоталась.

— Совсем скоро он уже не сможет распускать свои руки. Можешь его не бояться!

Я не понимала, как она может давать такие обещания, но ее уверенность придала мне сил. Похоже, Миллисент снова решила выступить в роли моей покровительницы. Почему? Зачем одной из самых высокопоставленных придворных дам понадобилось принимать участие в судьбе какой-то служанки? Тогда я и не догадывалась, что придворные часто произносят что-то на публику. Миллисент рассчитывала на то, что ее резкое суждение о принце Бауэне услышат десятки оказавшихся рядом слуг и дворян. Уклонившись от противостояния, он позволил тетке претендовать на победу в этой стычке.

Платье королевы Ленор было таким тяжелым, что у меня уже начали болеть руки.

— Я надеюсь, что вы не станете беспокоить мою госпожу этими проблемами, — обратилась я к Миллисент. — Ей и так трудно.

Миллисент усмехнулась, как будто она была посвящена в секрет и наслаждалась, намекая на его существование, но при этом не раскрывая саму тайну.

— Как хочешь.

Она быстро кивнула и удалилась, громко постукивая тростью. Мне удалось взять себя в руки, прежде чем предстать перед королевой Ленор, ожидавшей меня в спальне. Но на то, чтобы полностью успокоить свое трясущееся тело, мне потребовалось затратить немало усилий. Я одела ее в платье из темно-зеленого бархата и уложила ее волосы в замысловатую прическу, вплетя в них нитки жемчуга и рубинов. Исла сделала бы то же самое вдвое быстрее, но я могла гордиться результатом своих усилий. Каким бы унизительным ни было предстоящее собрание для королевы, она должна была предстать на нем победительницей, а не побежденной.

Я принесла ей зеркало, и она всмотрелась в свое затуманенное отражение.

— Ты молодец.

На мгновение зеркало отразило оба наших лица: царственную и прекрасную женщину рядом с девочкой, демонстрирующей отнюдь не детское самообладание. Я и сама видела происшедшую со мной перемену: моя внешность отражала уверенность, которой еще не было в моей душе.

Пальцы королевы Ленор пробежали по юбкам, затем принялись снова оглаживать платье. Ее лицо могло показаться бесстрастным, но я знала, что означают эти перепархивающие с места на место пальцы. Ей было страшно.

—  Ну что ж, Элиза, — наконец произнесла она, — надеюсь, ты готова?

— Я должна идти с вами? — испуганно спросила я.

— Да, мне может понадобиться твоя помощь.

Страх перед принцем Бауэном почти превозмог чувство долга. Я была уверена, что не смогу стоять рядом с королевой в нескольких шагах от напавшего на меня мужчины. Я едва не выложила королеве все, что произошло на лестнице, но вовремя опомнилась. Мой долг заключался в том, чтобы поддерживать королеву, отодвинув в сторону собственные чувства.

Вскоре явился король, чтобы сопровождать жену в зал собраний. На его голове возвышалась королевская корона, которую он надевал только на самые важные церемонии, а плечи окутывал красный бархатный плащ, отороченный мехом. Вместе король и королева являли такое возвышенное зрелище, что невозможно было поверить в то, что они намерены объявить о конце своего царствования. Даже если король Ранолф проведет на троне еще двадцать лет, сегодняшнему заявлению предстояло навеки ограничить его власть. С этого дня все станут заискивать перед принцем, и старшему брату придется смириться с этой горькой неизбежностью.

Я никогда не видела столько людей в Большом Зале. Обычно он казался мне огромным, потому что даже когда во время пира все столы отодвигались от стен, вокруг оставалось много свободного места. Но сегодня королю и королеве предстояло пройти на свое место на помосте по узкому проходу в толпе подданных. Король созвал глав всех помещичьих фамилий королевства, и похоже, все они откликнулись на его приглашение. Непосредственно напротив помоста с тронами стоял длинный стол, за которым сидели члены Королевского совета. Сразу за ними стояли стулья для других титулованных семейств. Все остальное пространство зала было занято дворянами попроще. Некоторые были облачены в изящные костюмы и, скорее всего, были горожанами. Одежда остальных была явно сельской и старомодной.

Герольды протрубили в трубы, когда в зал вошел король. Пажи расчистили для королевской пары проход в толпе. Я шла сразу за ними. На пути к помосту нас сопровождал шепот приветствий. Когда мы подошли к своим местам, я увидела Миллисент, сидевшую в окружении других пожилых придворных дам. Она пристально смотрела на королеву, которая прошла мимо, не глядя по сторонам.

На помосте перед нами стоял только один человек. Принц Бауэн наблюдал за происходящим с выражением мрачного удовлетворения на лице. Меня удивила дерзость, с которой он посмел занять свое место прежде, чем в зал вошел король. Похоже, дворцовый этикет уже начал меняться в его пользу. Глядя на его высокомерное лицо, я опасалась того, что это еще сильнее подстегнет его похоть ко мне. От страха меня даже затошнило. Я до сих пор ощущала его руки у себя между ног.

—  Держись рядом со мной, — прошептала королева Ленор, когда мы поднимались по ступеням, ведущим на помост.

Я встала за ее стулом и обвела взглядом до отказа забитый людьми и от этого еще более неестественно тихий зал.

— Милорды, — заговорил король. — Миледи. — Он кивнул своей супруге и придворным дамам. — Я пригласил вас всех сюда в связи с делом необычайной важности. Речь идет о выживании. О дальнейшем существовании нашего королевства.

Тишина была такой мертвой, что, казалось, все забыли даже дышать.

— Мне прекрасно известно о ропоте недовольства среди моих подданных. Мой народ требует наследника! Мои молитвы и молитвы моей королевы сливались с вашими мольбами, но Господь отказывал нам в осуществлении нашей самой заветной мечты. В последние годы вопрос о престолонаследовании обострился. Особенно громко свою озабоченность высказывал мой дальний родственник Марл де-Роли.

Я вспомнила, что король уже называл это имя в спальне королевы. Неужели существовали и другие претенденты на трон?

— Я ни в коем случае не хочу, чтобы после моей смерти в моей стране началась война, — продолжал король. — Мой отец, как и его отец до него, делали все возможное для процветания нашего королевства. Я желаю, чтобы гармония и благополучие продолжали царить на этих землях. Мы должны позаботиться о том, чтобы наше будущее было таким же мирным, как и наше настоящее.

Принц Бауэн заерзал на своем стуле, предвкушая момент, когда он встанет и будет признан толпой как будущий король. Окружающим он, наверное, казался вполне царственной особой, но я знала, что для меня он всегда будет человеком, который злобно насмехался над моей беспомощностью. У меня свело от отвращения живот, и я подвинулась, еще дальше прячась за стул королевы Ленор, чтобы не привлекать к себе его внимания.

— Следующим в порядке преемственности престола является мой младший брат принц Бауэн. Это ни для кого не секрет, но до сих пор он не был официально назван моим преемником. Сделав это, я положу конец недовольному ропоту в стране.

Принц Бауэн улыбался. Его час настал.

— Рассылая вам всем приглашения явиться на это собрание, я был готов провозгласить брата своим наследником.

Был готов? Неужели он избрал иной путь?

— Я намеревался просить вас принять его в качестве вашего следующего короля. Между тем, оказалось, мои обстоятельства очень изменились. Сегодня я предстал перед вами, чтобы объявить нечто гораздо более судьбоносное. Моя жена ждет ребенка.

Я услышала изумленный вздох, который издали сидящие справа от нас женщины. Я посмотрела на королеву Ленор. Она сидела, скромно потупившись. Она ждет ребенка? Я несколько месяцев находилась рядом с ней, но ничего не заметила. У меня закружилась голова. Я была счастлива этой новости, но в то же время мне было обидно. Я не ожидала, что королева настолько мне не доверяет.

Постепенно в зале зародился и стал нарастать шум. Сначала раздалось несколько хлопков, затем негромкое бормотание и шепот, которые становились все громче, пока не превратились в один сплошной крик ликования. Шум достиг своего пика, заполнив весь зал. Король поднялся на ноги, купаясь в радости своих подданных, а затем поднял руки, призывая всех умолкнуть.

— Мы с женой благодарим вас за добрые пожелания. Чтобы отпраздновать эту благословенную новость, я приглашаю всех своих придворных вместе со мной пройти в часовню для молитвы. Этот день не может закончиться без вознесения благодарения Ему, который даровал нам такое чудо. После службы я приглашаю всех обратно в зал на праздничный пир. Уверяю вас, сегодня наши повара превзошли самих себя!

Снова раздались аплодисменты, и толпа расступилась, чтобы позволить королю и королеве покинуть зал. Я обнаружила, что смотрю на принца Бауэна, который сидел совершенно неподвижно, стиснув губы в одну жесткую линию. От осознания того, что вскоре он покинет замок, меня охватило непередаваемое облегчение, но от его свирепого взгляда у меня похолодело все внутри. Я потрясенно отвернулась и увидела торжествующе улыбающуюся Миллисент. Она знала, мгновенно поняла я. Она знала, что королева ожидает ребенка, и она знала, что произойдет сегодня в этом зале.

Я ничего не знала о том, что люди с сильной волей способны становиться рабами жажды власти, и не понимала, зачем королю Ранолфу понадобилось публично унижать собственного брата. Король утвердил свою власть, но приобрел опасного врага. И этот враг никогда не забудет, как с ним поступили.

* * *

Я вместе со всеми молилась в часовне. Мои губы возносили хвалу Всевышнему, хотя перед глазами все плыло. Сидя позади королевы Ленор, склонившей голову в молитве, я не могла избавиться от ощущения предательства. Как могла я пропустить признаки состояния своей госпожи? Почему она мне не сказала?

Когда после службы королева попросила у короля позволения удалиться к себе, король попрощался с ней поцелуем в лоб. Наверху мы с королевой остались одни в ее покоях. Я подошла к ней сзади, чтобы расстегнуть застежку накидки. Понимая, что мой долг заключается в службе во имя счастья госпожи, ради которого я обязана скрывать свои обиды, я поздравила ее с радостными новостями.

Королева Ленор подняла руки и накрыла ладонями мои пальцы.

— Спасибо, Элиза.

В ее голосе было столько тепла, а благодарность прозвучала так искренне, что моя детская обида улетучилась.

— Ты и представить себе не можешь, как трудно было мне хранить молчание. Но меня уже много раз постигало разочарование. Я не хотела никого обнадеживать понапрасну, пока не буду полностью уверена, что не ошиблась. Мы с Ислой скрывали эту новость даже от короля, пока возвращение Бауэна не вынудило меня раскрыть карты.

Исла. Она не могла не знать, что ее госпоже вот уже несколько месяцев нет нужды пользоваться прокладками. Их общая тайна свидетельствовала о близости и о том, что я никогда не смогу заменить королеве Ислу, которую королева потеряет после ее замужества.

Замужества. Она выходит за слугу принца Бауэна.

— Исла! — воскликнула я. — Что же она будет делать?

Королева Ленор грустно смотрела на меня.

— По моему настоянию она последовала за своим будущим супругом. Она заранее упаковала свои вещи, готовясь к поспешному отъезду.

Значит, Ислу не ожидала свадьба во дворце. Она лишилась даже возможности как следует попрощаться с женщиной, которая была ей не только госпожой, но и другом. Моя бывшая соперница исчезла, и теперь заботиться о королеве мне предстояло в одиночку. Я до сих пор помню, какой ужас охватил меня от осознания огромности этой задачи. И хотя я уже привыкла держаться, как взрослая, я обнаружила, что в моем мозгу вихрем несутся мысли испуганного ребенка: Я не готова! Мне нужно больше времена!

— Сегодняшний день должен был стать очень счастливым, — тихо произнесла королева Ленор. — Но боюсь, мой супруг совершил ужасную ошибку.

Я вспомнила искаженное ненавистью лицо принца Бауэна и его пылающие гневом глаза. Должна ли я предостеречь госпожу от того, что заметила? — спрашивала я себя. Мне трудно поверить в то, что некогда я боялась говорить о том, что думаю. Но тогда я была юной и неопытной. Я искренне верила, что дворцовый этикет предписывает почтительное молчание, а не откровенные беседы. Поэтому я промолчала.

— Я была против. — Эти слова королева произнесла почти шепотом, как будто пытаясь убедить себя в том, что она была права. — Я говорила мужу о том, что мы должны поделиться этой новостью с Бауэном наедине, чтобы подготовить его заранее. Но если Ранолф принял решение, его уже никто не способен ни в чем разубедить.

Она вздохнула, утомленная событиями трудного дня.

— Может, принесешь сюда свои веши сейчас? Тебе лучше обосноваться у меня до пира.

Личной служанке полагалось спать в покоях своей госпожи, которой в любую минуту могла понадобиться ее помощь. Я в последний раз поднялась в спальню горничных под самой крышей замка. Собирая свои скудные пожитки, я отложила в сторону тоненькую книжицу, которую подарила мне миссис Тьюкс. Это был сборник молитв, и я все их давно выучила наизусть. Это единственная книга, которая мне когда-либо принадлежала, но я положила ее на кровать Петры, вспомнив, как мы сидели с ней ночами при тусклом огарке свечи. Она повторяла буквы, а я хвалила ее успехи. Но ее стремление учиться было одним из множества качеств, которые я в ней ценила, и я решила, что, несмотря на разницу в положении и разные жизненные пути, я не позволю нашей дружбе разрушиться.

И только поздно вечером, лежа в нише в стене спальни королевы Ленор, я начала осознавать, чего мне удалось достичь. Расставание с завистливыми горничными было не в счет по сравнению с тем, что я спала в нескольких шагах от самой королевы. Вскоре в этих комнатах предстояло появиться малышу, а потом, возможно, и еще одному. Всего за несколько месяцев я взлетела на немыслимую высоту, и госпожа была ко мне необыкновенно добра. Я улыбалась в темноте, думая о том, как изумилась бы мама, узнав о таких переменах в моей жизни.

Моя ладонь сжимала камень желаний, подаренный мне Миллисент. Я молилась (Богу? Миллисент?) о здоровье ребенка королевы Ленор, о наследнике, который обеспечит счастье королевства. Больше всего я-молилась о том, чтобы принц Бауэн больше никогда не возвращался в замок. Как же я была наивна, полагая, что расстояние способно лишить его возможности причинять нам вред. Принц поклялся отомстить. И мне предстояло узнать, что за каждое исполненное желание приходится платить, и цену нам сообщают только тогда, когда уже слишком поздно что-либо менять.

5

Рождение ребенка

Если судьба заставляла королеву Ленор страдать в ожидании ребенка, она оставила ее в покое, как только этот ребенок зародился в ее лоне. Она расцветала по мере того, как рос ее живот. Ее щеки розовели, а шаги стали пружинистыми и уверенными. Узоры для одеялец и пеленок приходили ей во сне, и она просила меня сидеть рядом с ней у ткацкого станка, наблюдая за тем, как она воплощает в жизнь свои идеи. Я восхищалась ее ловкими пальцами, удивляясь собственной способности непринужденно болтать с женщиной, которая обращалась со мной скорее как с младшей сестрой, чем со служанкой. В тот день, когда мне исполнилось пятнадцать, она подарила мне собственноручно сотканную шаль, прелестнее которой у меня никогда ничего не было. Я особенно ценила этот подарок, так как знала, что госпожа ткала шаль специально для меня. В те дни я впервые услышала смех королевы. Он разительно отличался от тех вежливых смешков, которыми она обычно реагировала на шутки. Теперь королева не усмехалась, а весело и непринужденно хохотала, выражая свой восторг. Мне уже никогда не услышать этих восхитительных звуков, и от осознания этого у меня больно сжимается сердце. Я была бы счастлива помнить королеву женщиной, способной на безудержную радость.

Перемены, происшедшие с королевой Ленор, не могли не повлиять на все ее окружение и весь двор. Король Ранолф забросил охоту и носил жену на руках, напоминая влюбленного жениха. Миллисент также была очень заботлива, хотя ее визиты носили более сдержанный характер. Она пыталась командовать каждым шагом королевы Ленор, хотя это выглядело несколько неуместным с учетом того, что у нее самой никогда не было детей. Она приносила фляжки дурно пахнущих отваров и заставляла их пить, утверждая, что они сделают ребенка сильным, и насильно укладывала ее в постель отдыхать перед обедом. Королева Ленор вежливо улыбалась и благодарила Миллисент за заботу, но стоило Миллисент отвернуться, как она выплевывала отвары в таз.

— Просто не представляю, как ребенок может получить пользу от таких ужасных снадобий, — говорила она мне.

Зато к моим советам она охотно прислушивалась. Поскольку я наблюдала за полудюжиной маминых беременностей, я знала почти все о тех изменениях, которые происходят с женским телом на протяжении этих девяти месяцев. Осознание того, что мои слова оказывают некоторое влияние на будущего наследника престола, кружило мне голову. Временами мне казалось, что я ухаживаю за ней, как ухаживала бы мать, и она черпает от меня силы и уверенность как от члена собственной семьи.

Все указывало на то, что беременность королевы Ленор развивается без каких-либо осложнений, способных терзать женщину в этот период ее жизни. Но по мере того как живот королевы становился все объемнее и постепенно перестал помещаться даже в самые свободные платья, Миллисент начала настаивать на том, чтобы она отошла от общественной жизни.

—  В моей стране очень важно, чтобы королеву видели с полным животом, — возражала королева Ленор. — В противном случае могут пойти слухи о том, что наследник был рожден не из ее тела.

В ответ Миллисент закатила глаза.

—  Возможно, в твоей части света это действительно необходимо. Но здесь никто не решится на что-то подобное. В твоем деликатном положении тебе не следует показываться на людях.

Король, уважая семейные традиции, принял сторону тетки.

Королева тяжело переживала утрату свободы, и мне тоже пришлось ощутить всю тяжесть таких ограничений. Пришла осень с ее холодными ветрами и короткими днями, отчего замок стал казаться еще более угрюмым и зловещим. Я с ужасом ожидала наступления зимы и месяцев заточения, которыми она нам грозила, потому что уже сейчас моя жизнь почти полностью проходила в мрачных залах и коридорах замка. Меня изредка приглашали к обеду в дом тети Агны, но за время, прошедшее с момента моего появления, мы с ней таки не сблизились. Ее дом был самодостаточным мирком, и чужакам не было в нем места. Мои кузины и вовсе обращались со мной с плохо скрываемым высокомерием. Что с того, что я работала на королеву? В их глазах я оставалась всего лишь служанкой, а они были любимыми детьми одного из самых уважаемых граждан города.

Поэтому я вздохнула с облегчением, когда однажды днем королева, раздраженно вздохнув, отшвырнула в сторону вышивание и приказала позвать к ней короля, заявив, что не в силах более выносить ни минуты этого заточения. Король пришел очень быстро, и по лицу было видно, как глубоко он обеспокоен.

—  Не волнуйся, с ребенком все в порядке, — встретила его королева. — Но мне здесь так грустно. Возможно, ты позволишь мне хотя бы присоединиться к тебе за ужином в Большом Зале?

Король прищурился, но не сказал «нет».

— Разве у нас сейчас не самое счастливое время в жизни, любимый? — спросила она.

— Поистине, счастливое.

— Тогда почему я должна проводить эти месяцы, как будто у меня траур? Разве мы не должны радоваться своему счастью?

Глядя в ее сверкающие глаза и слушая ласковый голос, он не мог отказать ей, это было невозможно. Взгляды короля на приличия не могли перебороть ее обаяние. Он провел ладонью по ее щеке, а затем по волосам, приглаживая их своими пальцами.

— Я не вижу причин отказываться сегодня вечером от твоего общества, — наконец произнес он.

— Мы не могли бы послушать музыку?

— Музыку, говоришь? — по приподнявшемуся уголку губ я видела, что король ее дразнит. — Кто смог бы отказать такой хорошенькой просительнице?

— О, благодарю тебя! — воскликнула она, обнимая его с восторгом, заставшим его врасплох.

На мгновение он покачнулся, но тут же выпрямился и рассмеялся.

Я была так взволнована происходящим, что и сама была готова обнять короля. Заметив мою счастливую улыбку, королева Ленор поманила меня к себе.

— Ты это слышала, Элиза? — воскликнула она. — Музыка! Возможно, даже танцы!

— Ну, ну... — попытался урезонить ее король.

— Я и не собиралась танцевать сама. Я только хотела сказать, что с огромным удовольствием понаблюдала бы за танцующими. — Она откинула голову назад и поцеловала его в щеку, после чего обернулась ко мне. — Пойдем, у нас много работы. Как ты думаешь, налезет ли на меня фиолетовое платье, если мы распустим его в талии?

В эту ночь королева приняла участие в первом из множества банкетов, на которых она начала присутствовать, несмотря на непрерывно растущий живот. Наспех проглотив свой собственный ужин в Нижнем Зале, я пробиралась наверх и из дверей Большого Зала наблюдала за грациозными дамами и обходительными кавалерами, казавшимися мне воплощением благородства. В такие вечера пугающие меня тени скрывались в самых дальних углах, потому что десятки канделябров окутывали все золотистым светом. Я до сих пор помню темные глаза королевы Ленор, в которых отражался блеск серебряных подсвечников, и благодушное лицо короля Ранолфа, с восторгом наблюдавшего за балом. Ни прежде, ни после я не видела их такими красивыми, какими они бывали в эти вечера.

— За моего сына! — провозглашал король, поднимая бокал.

— За будущего короля! — восклицали придворные, и по залу разносился звон медных и серебряных кубков, хотя мне эти металлические звуки напоминали лязг мечей на поле боя.

Никто из нас не сомневался в том, что ребенок будет мальчиком, которому предстояло утешить королевскую чету за все годы ожидания. Мы не позволяли себе даже допускать какого-либо иного исхода беременности.

Все же я покривила бы душой, если бы стала утверждать, что наши дни проходили в сплошном водовороте счастья. Ловко потеснив леди Уинтермейл и остальных фрейлин, Миллисент явно наслаждалась ролью попечительницы будущего наследника. Во мне она искала своего союзника и требовала, чтобы я делилась с ней самыми интимными подробностями здоровья королевы Ленор: что она ела, как часто пользовалась горшком, спал ли в ее постели король. Я пыталась изображать невежество или ссылаться на то, что ничего не помню, но Миллисент не отступалась. Снова и снова я уступала, сообщая ей то, что она хотела знать. Когда она улыбалась и хвалила меня, меня охватывала радость, затмевавшая стыд за мое предательство. Несмотря на всю теплоту, которую я испытывала к королеве Ленор, и то, что любовь к ней соперничала с чувствами к моей собственной маме, одобрение Миллисент завоевать было труднее, а потому и ценила я его больше. Я верила в то, что мне удастся служить обеим госпожам, полагая, что в моей власти поддерживать между ними добрые отношения.

Но если бы Миллисент довольствовалась нашим с ней договором, наслаждаясь своей информированностью о частной жизни королевы, никого не посвящая в детали! Однако это уже была бы не Миллисент. Она открыто хвастала своим влиянием на королеву и насмешливо отмахивалась от жалоб короля на то, что своей опекой она слишком утомляет его жену. И я позволяла этому продолжаться. Я ничего не говорила королеве Ленор о навязчивых допросах, устраиваемых мне Миллисент, и о ее язвительных выпадах в адрес короля. Я не понимала — да и как я могла это понимать, — что Миллисент и ее племянник постепенно вступают в войну за королеву Ленор. Если кто и мог предостеречь королеву о коварстве Миллисент, то это была я. Но я покорно оставалась в стороне. И этого я простить себе не могу.

Когда наступил катаклизм, он оказался стремительным и опустошительным. Схватки у королевы Ленор начались среди ночи.

С присущей ей самоотверженностью она какое-то время сносила их молча, пока я не проснулась, разбуженная шорохом постели, в которой она беспрестанно ворочалась. Я встала на колени и увидела, что королева лежит на боку, обеими руками сжимая живот.

— Началось, — прошептала она.

В темноте я видела только ее глаза, которые испуганно смотрели на меня.

Я вскочила и зажгла свечу. Затем я смочила водой ткань и положила ее ей на лоб.

— Я сообщу королю, — произнесла я.

Я выбежала в коридор, спотыкаясь от спешки, с единственной свечой в руке. Я постучала в дверь покоев короля, и из-за нее показался один из стражников, протирая заспанные глаза.

—  Необходимо послать за повитухой, — сказала я. — Время королевы подошло.

Стражник тут же выпрямился и кивнул. Я подождала, пока он натянет верхнюю рубаху и камзол. Затем он зажег свою свечу от моей и поспешил прочь. Повитухе, Урсуле, уже хорошо заплатили за то, что она осматривала живот королевы на протяжении всей беременности. Она утверждала, что ребенок в полном порядке. Ее общительность и уверенность в себе внушали мне доверие, и я думала, что с такой повитухой королеве Ленор будет легче пережить ожидающее ее испытание.

Шепотом сообщив новость слуге короля, я постучала в двери леди Уинтермейл и других фрейлин, после чего поспешила вернуться к королеве. Она продолжала лежать так же, как и когда я ее оставила, с влажной тканью на лбу.

— Элиза, — прошептала она и поморщилась от боли. Несколько мгновений она тяжело дышала, а затем продолжила: — Еще рано. Урсула говорила, что ребенок родится не раньше, чем через месяц.

Бегая взад-вперед по коридорам, я думала о том же. Но я понимала, что тревога королеве не поможет. Сейчас ей были необходимы все ее силы.

— Ребенок является в мир, когда он готов, — заявила я, надеясь, что мне удалось произнести это достаточно уверенно. — Мама всегда ошибалась в своих расчетах. Один из моих братьев родился на два месяца раньше положенного срока и оказался вполне здоровым малышом.

— Правда?

Похоже, она мне поверила.

От необходимости измышлять новую ложь меня избавило прибытие леди Уинтермейл. Если бы я увидела ее при иных обстоятельствах, меня позабавило бы зрелище ее всклокоченных волос и неряшливо натянутого платья. Но этой ночью я просто была благодарна ей за то, что она прибежала так быстро. Эта женщина всегда гордилась своей внешностью и ухаживала за собой самым тщательным образом. То, что она бросилась к ложу королевы в таком виде, свидетельствовало о ее искренней любви к ней.

— Как она? — воскликнула леди Уинтермейл, глядя на меня.

— Я в порядке, — отозвалась королева Ленор, храбро улыбаясь. — Во всяком случае достаточно хорошо для того, чтобы говорить.

— Отлично, отлично. Элиза, зажги свечи. Мы должны как можно лучше осветить комнату. Ты послала за повитухой? — Я кивнула. — Мы должны приготовить все необходимое.

Вскоре прибежала группа служанок, принявшихся исполнять распоряжения леди Уинтермейл. Вытирая потные от волнения ладони, я отступила в сторону, но тут же услышала, что королева Ленор меня зовет.

— Да, миледи?

— Позови Миллисент. Она обещала мне... — она поморщилась, пережидая схватку, — она обещала мне что-то для облегчения боли.

Леди Уинтермейл закатила глаза, но ничего не сказала. Я бросилась бежать в Северную башню, в своем беспокойстве за королеву превозмогая страх перед этими темными гулкими коридорами. Миллисент открыла дверь, когда я принялась колотить по ней уже в третий раз. Ее волосы были скрыты под ночным чепцом, а под глазами набрякли мешки усталости, и она впервые показалась мне старухой. Впрочем, опровергнув это первое впечатление, она быстро собралась, едва я объявила о своем задании. Она выскочила из комнаты и остановилась у соседней двери. Не успела она резко постучать, как дверь со скрипом приотворилась, как будто Флора ожидала этого стука в полной готовности приступить к действиям.

Долгие месяцы я думала о Флоре, жалела ее, даже боялась. Мое воображение, рисовавшее невероятные картины безумия, заставило меня забыть о том, что речь идет о реальной женщине, тетке короля, представительнице королевской семьи, славящейся своей удивительной красотой. И Флора в свое время наверняка затмевала всех своих родственниц. У нее были тот же решительный нос и подбородок, что и у Миллисент, но ее большие серо-зеленые глаза смотрели на меня мягко, почти грустно. Ее губы изгибались таким образом, что казалось, она улыбается, а на щеках светился нежный румянец. Это ангельское лицо обрамляли локоны белых волос, таких тонких, что они напоминали шелковую паутину. Основная масса ее волос была по-девичьи подвязана лентой. Ей, вероятно, было около шестидесяти, но в своей девственной белой сорочке, озаренная светом единственной свечи, она казалась женщиной без возраста.

— У королевы начались роды, — коротко сообщила ей Миллисент. — У тебя есть нужные травы?

Флора скрылась в темноте своей комнаты. Насколько я могла судить, она была такой же просторной и такой же роскошной, как и спальня Миллисент. Я растерянно смотрела на свисающие со спинки ее кровати предметы. Всмотревшись в эти неясные очертания, я разглядела зубчатые контуры веток и листьев. Мне показалось странным, что благородная леди сушит травы, как обычный аптекарь. Возможно, это служило доказательством помутнения ее рассудка?

Флора вернулась и подала сестре маленький стеклянный флакон, наполненный темно-зеленым веществом.

— Это необходимо положить ей под язык, — с придыханием прошептала она. — Не больше, чем поместится на ее самый маленький ноготок.

— Хорошо, — кивнула Миллисент.

Флора с любопытством смотрела на меня, и Миллисент торопливо объяснила, что я личная служанка королевы. Услышав это, Флора спросила:

— Как дела у твоей госпожи?

Обезоруженная искренним беспокойством Флоры, я честно ответила:

— Ей страшно.

— Ну конечно, бедняжка. Конечно, ей страшно.

Это прозвучало так, как будто она была посвящена в самые потаенные мысли королевы, и мне стало не по себе.

— Пойдем, — произнесла Миллисент, кивнув в сторону лестницы.

Я быстро присела в реверансе перед Флорой, и она грустно мне улыбнулась. Ее лицо было таким милым и одновременно таким печальным, что я на мгновение растерялась. Только стук трости Миллисент вывел меня из транса, напомнив о моих обязанностях.

Когда мы вошли в коридор, ведущий к покоям королевы, Миллисент внезапно остановилась, потому что путь ей преградили король и двое его рыцарей.

—  С королевой повитуха, — резко произнес король. — Она не нуждается больше ни в чьем присутствии.

Стиснув зубы и скрестив на груди руки, любящий супруг королевы превратился в самоуверенного правителя, и было ясно, что он не потерпит посягательств на свою власть. Это был тот же человек, который публично унизил своего брата, даже не задумываясь о последствиях.

— Я должна ей кое-что дать, — возразила Миллисент.

Она сделала шаг в сторону, как будто намереваясь обойти короля. Этот оскорбительный жест воспламенил его и без того разгорающийся гнев.

— Ты не войдешь к ней!

Оба рыцаря сделали шаг вперед, и Миллисент попятилась. Она улыбнулась, как будто вся эта сцена показалась ей забавной, и помахала стеклянным флаконом.

— Мой дорогой Ранолф, ты все неправильно понял. Меня приказала позвать твоя жена. Можешь спросить Элизу.

Я прижалась к стене. Меньше всего мне хотелось быть втянутой в их выяснение отношений.

— Королева послала за снадобьем, которое облегчит ее боли.

— В чем королева совершенно точно не нуждается, так это в твоих снадобьях, — с нескрываемым презрением заявил король. — Это всего лишь очередная неудачная попытка втереться в доверие к Ленор в надежде переманить ее на свою сторону и настроить против меня. Я этого не допущу! Я не позволю тебе вбивать клин между мной и моей женой!

Несмотря на склонность Миллисент всегда и везде мутить воду, меня встревожило, что король избрал именно этот момент, чтобы положить всему конец. Неужели только ради того, чтобы насолить тетке, он не позволит облегчить страдания королевы Ленор? Миллисент бесстрастно, ни разу не переменившись в лице, выслушала тираду короля. Она стояла так неподвижно, что напоминала статую, и только я, находясь совсем близко, видела, что ее пальцы стискивают рукоять трости с такой силой, что под кожей набухают вены. Затем она улыбнулась, как будто припомнив, что в ее арсенале имеется еще одно оружие.

— Ты по-прежнему не желаешь отдать мне должное, дорогой Ранолф. Я провела с королевой долгие часы, молясь в храме Святой Агреллы, несмотря на то что нас трясло от холода. Теперь благодаря мне она дарит тебе наследника. Но разве ты способен на благодарность!

Король Ранолф прищурился, а она продолжала:

— Я была рядом с твоей женой, когда она оплакивала бесплодность своего лона. Я утирала ее слезы своими ладонями. Я имею полное право находиться рядом с ней в момент, когда она выпускает в мир нашего наследника.

— Нашего наследника? — эти слова прозвучали шепотом, как будто король Ранолф не верил в то, что он их произносит. Затем его лицо покраснело, и он презрительно махнул в ее сторону рукой. Этим же жестом он отсылал прочь слуг, вызвавших его неудовольствие. — Тебе здесь нет места. Во всяком случае сегодня. Убирайся!

Потрясенная Миллисент попятилась, и я бросилась вперед, чтобы поддержать ее. Ее дыхание стало тяжелым и затрудненным. Ее грудь превратилась в кузнечные мехи для накачивания ярости. Испугавшись того, к чему может привести ее безудержный гнев, я подобострастно поклонилась королю и потянула Миллисент за рукав, побуждая ее вернуться в Северную башню. Король развернулся и, сопровождаемый своими людьми, загрохотал сапогами, удаляясь по коридору. Из-за двери выглянуло лицо леди Уинтермейл, и она кивнула, увидев, что я вцепилась в Миллисент. Я надеялась, что наши голоса не достигли ложа королевы Ленор. Сегодня ее ни в коем случае нельзя было волновать.

Я до сих пор вижу Миллисент такой, какой она была в тот момент. Это видение преследует меня по сей день. Эта высокая и царственная женщина, с выражением высокомерной решимости на лице, превратилась в воплощение величия, поколебавшего мою и без того шаткую волю. Могла ли я противопоставить что-то этой силе? Если бы я сумела подчинить Миллисент своей воле и утащила бы ее прочь, предотвратила бы я тем самым последовавшую за этим сцену? Эти вопросы до сих пор преследуют меня во сне, когда усталость позволяет подобным мыслям подобраться совсем близко.

Я убеждаю себя в том, что пятнадцатилетняя служанка была не в силах повлиять на ход развития событий. Моя любовь к королеве Ленор не могла противостоять темной силе Миллисент.

— Элиза, — произнесла она, хватая меня за локти, и мне не оставалось ничего, кроме как в очередной раз подчиниться ее властному голосу. — Ты должна пойти к королеве.

— Я так и сделаю, как только провожу вас в вашу комнату.

— Нет, нет, это не терпит отлагательства. Скажи ей, что Ранолф запретил мне входить, но она должна настоять на моем присутствии. Кроме меня, никто не сможет дать ей необходимую дозу снадобья.

Она сунула флакон мне в руки и подтолкнула к двери. Резкий крик эхом отразился от толстых стен замка. Это кричала королева Ленор. Я с трудом удержалась от ответного крика. При мысли о мучениях моей госпожи у меня все перевернулось в животе. Варево, которое я сжимала в ладони, могло облегчить ее страдания, но если бы я предложила его королеве, это привело бы к очередной, еще более свирепой стычке с королем. Мои ладони взмокли от волнения, и я в мучительной нерешительности замерла у двери. Миллисент в упор смотрела на меня, и мощь ее внимания обдала меня обжигающей волной, заставив мое лицо раскраснеться, несмотря на царящий в стенах замка зимний холод.

— Иди, — холодно приказала Миллисент.

Если бы она проявила хоть каплю доброты или благодарности, я бы выполнила ее распоряжение. Но в ее взгляде было лишь презрение, как будто я все еще была забрызгана деревенской грязью. Внезапно у меня как будто пелена с глаз спала, и я поняла, что означало все ее внимание ко мне. Она заметила и выделила меня вовсе не потому, что я была умнее или способнее других служанок. Нет, она льстила мне, заставляя верить в собственную исключительность, ожидая от меня повиновения при любых обстоятельствах.

Чувствуя себя униженной и преданной, я упала на колени и закрыла ладонями лицо, давясь слезами, которые грозили хлынуть из моих глаз. Мое бессилие привело Миллисент в ярость, и с трудом сохраняемое самообладание ей изменило. Расправив плечи, она выпрямилась во весь рост, наслаждаясь своим превосходством надо мной. Затем она замахнулась тростью и изо всех сил ударила меня по плечам. Я с криком упала на пол, обхватив себя обеими руками.

—  Ах ты, негодная дрянь! — взвизгнула она. — Как ты смеешь мне перечить! — Она продолжала наносить мне удар за ударом, и ее злые слова были такими же мучительными, как и удары. — Ты без меня ничто! Измазанная навозом горничная, недостойная валяться в ногах королевы!

Я смутно слышала чьи-то громкие шаги. Нас окружили какие-то люди. Избиение прекратилось, и лакей отнял у Миллисент ее трость. Превозмогая боль в спине, я медленно приподнялась. Перед нами стоял король Ранолф.

— Что это за безумие? — сверкая глазами, спросил он.

— Эту наглую девку необходимо немедленно прогнать! — прорычала Миллисент.

— Сэр, я умоляю вас, — заторопилась я. — Она приказала мне отнести это королеве, нарушив ваш запрет.

Я показала ему флакон, и он вырвал его из моих рук. Подняв его к одному из закрепленных на стене факелов, он повращал его содержимое, а затем с силой швырнул флакон на пол. Миллисент ахнула, когда слизистая зеленая лужица заструилась из осколков разбитого стекла.

Король Ранолф шагнул вперед и остановился перед Миллисент, как будто в зеркале отразив ее горделивую осанку.

— Мое терпение истощилось, — рокочущим голосом произнес он, едва сдерживая ярость. Он кивнул одному из рыцарей. — Тендор, отведи мою тетушку Миллисент в ее комнату и поставь у ее двери стражу.

— Возможно, прежде чем делать такие необдуманные заявления, тебе следовало бы посоветоваться с женой, — пробормотала Миллисент.

—  Королева делает то, что скажу я! — рявкнул король. — И это касается всех вопросов без исключения! — Он обернулся к замершим у него за спиной людям. — Уведите ее! Я больше не могу ее видеть!

Внезапно два мускулистых стражника подхватили Миллисент под руки, почти оторвав ее от пола. Женщина, чье царственное поведение внушало мне такое благоговение, превратилась в жалкую визжащую старуху, бессильно барахтающуюся в руках своих пленителей. Ее седые волосы выскользнули из заколок и рассыпались по лицу. Она осыпала короля такими проклятиями, что эти ужасные слова подобно дыму еще долго висели в воздухе, даже после того как ее уволокли стражники. Король Ранолф несколько мгновений стоял посреди коридора в потрясенном молчании. Затем он прошел мимо меня и скрылся в своей комнате, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Медленно поднявшись с пола, я увидела, что вокруг меня собралась целая толпа. Фрейлины королевы сбились в стайку и молчали, что было для них совершенно несвойственно. Лакеи мрачно перешептывались, а одинокая горничная замерла в шоке и смотрела на меня, открыв рот. Все они стали свидетелями моего унижения и ярости короля. Я знала, что уже через несколько минут об этом происшествии будет знать весь замок.

И в самом деле, вскоре леди Уинтермейл подошла ко мне, когда я стояла у окна гостиной королевы, глядя на занимающийся в саду рассвет и непроизвольно вздрагивая от каждого доносящегося из спальни крика.

— Это правда? — спросила она, отводя меня в сторону. — Миллисент прогнали?

— Король запретил ей покидать ее комнату.

— Слава Богу.

— Как королева? — спросила я.

Урсула с одобрения короля настояла на том, чтобы к роженице допустили только ее и леди Уинтермейл. Но пока обе женщины не сообщили почти ничего о ходе родов.

— Она держится хорошо, — ответила леди Уинтермейл. — Но все время просит это снадобье.

— Скажите ей, что добыть его не удалось, — ответила я. — Ей незачем знать почему.

— Бедняжка. Боюсь, что ребенок родится еще не скоро.

Ее предсказание сбылось, потому что королеве Ленор пришлось мучиться еще весь день и всю следующую ночь. Тревога за госпожу лишила меня сна, и я провела вечер, блуждая между королевскими покоями и Нижним Залом, где несла вахту группа служанок и лакеев во главе с миссис Тьюкс. Стоя у окна королевской гостиной и глядя уже на второй рассвет, я думала о том, что мне больше не вынести ни единого часа. Уже некоторое время из спальни не доносилось ни стонов, ни криков, и это казалось мне зловещим предзнаменованием.

Урсула вышла в гостиную и выдавила из себя слабую улыбку. По ее позе я видела, что у нее разламываются от боли и руки, и ноги. Я подошла к ней с миской супа, но она отстранила еду.

— Уже скоро, — произнесла она. — Пойдем, ты можешь мне понадобиться.

В спальне я увидела леди Уинтермейл, которая в изнеможении сидела на стуле. Урсула склонилась над изголовьем кровати. Королева Ленор являла собой жалкое зрелище. Ее обычно сверкающие черные волосы облепили осунувшееся землистое лицо. Тусклые глаза смотрели прямо перед собой. Казалось, она меня не узнает.

— Пора, миледи, — произнесла Урсула. — Вы должны тужиться.

Королева Ленор застонала. От этого еле слышного тоскливого звука у меня болезненно сжалось сердце. Если бы я могла лечь в постель и начать тужиться за нее, я бы это сделала.

Голос Урсулы приобрел повелительные интонации, которых я никогда не слышала от нее прежде.

— Вы должны! Ваш ребенок готов выйти!

Стиснув зубы и кулаки, королева Ленор начала тужиться. И тут Господь над ней смилостивился, потому что окончание родов было мучительным, но быстрым. Менее чем через десять прерывистых вздохов она выпустила своего ребенка в мир.

Какое-то мгновение, показавшееся нам вечностью, не раздавалось ни звука. Затем я увидела, как Урсула выпрямилась, держа младенца на руках. Она сияла. Она шлепнула малыша по спинке, и тут же раздался требовательный вопль. Облегчение волной нахлынуло на мое измученное тело, и я едва не разрыдалась сама. Леди Уинтермейл взяла малыша из рук Урсулы и ловкими умелыми движениями обтерла его тельце влажной тканью. Затем она завернула крошечное создание в шерстяное одеяльце, которое королева вышила специально для этого случая, и, подойдя к двери, слегка ее приотворила.

— Позовите короля, — потребовала она, сжимая драгоценный сверток.

Должно быть, король мерил шагами коридор за дверью покоев, потому что он появился почти мгновенно. Дамы расступились, пропуская его к двери спальни.

— Дочь, — произнесла леди Уинтермейл, протягивая к нему руку, на которой она держала младенца. — Крепенькая и здоровенькая.

Взволнованное перешептывание тут же стихло, и в комнате воцарилась тишина. Дочь. Я уткнулась взглядом в пол, опасаясь прочесть отчаяние на лице короля. Как быстро мгновение радости способно превратиться в траурную сцену.

Я заметила королеву Ленор на кровати в дальнем конце комнаты и поняла, что она плачет. Это не были слезы счастья матери, только что родившей ребенка, но рыдания тревоги и сожаления. Схватив чистую салфетку, я поспешила к ней и вытерла ее лицо, после чего нанесла ей на шею капельку лавандовых духов.

— Тсс, мадам, — прошептала я, — ваш супруг здесь.

— Дочь, — простонала она. — Все это ради дочери.

Я как могла зачесала ее волосы в стороны от лица. Урсула меняла окровавленные простыни в ногах кровати, готовя комнату к появлению в ней короля. Я окутала плечи королевы Ленор одной из ее лучших шалей, изо всех сил стремясь сделать ее приятной взгляду короля. Но как бы хорошо она ни выглядела и как бы приятно ни благоухала, ничто не могло скрыть от короля отчаяние на ее лице. После всего, что ей пришлось перенести, она не смогла произвести на свет наследника. Промелькнула мысль о принце Бауэне. Как он будет ликовать, услышав эту новость. Меня даже затошнило.

— Она готова, сир, — услышала я у себя за спиной голос Урсулы.

Обернувшись от постели, я увидела, как король подал ей мешочек с монетами. Судя по обрадованному лицу Урсулы, награда оказалась больше, чем она ожидала.

— Ты помогла родиться здоровому ребенку, — произнес он. — Я всегда буду твоим должником.

Он подошел к кровати и остановился с противоположной от меня стороны. Королева Ленор отвела взгляд, избегая смотреть ему в глаза.

— Моя дорогая.

Он протянул руку и провел пальцами по ее щеке.

— Прости меня за это разочарование, — прошептала она.

— Разочарование? — Он обернулся к двери, где продолжала стоять леди Уинтермейл с младенцем на руках. — Принесите мне ребенка, — приказал он.

Леди Уинтермейл осторожно положила малышку на руки короля. Он подошел с ней к кровати и ласково уложил ее рядом с королевой, после чего опустился на колени рядом с ними.

— Разве она недостойна восхищения? — спросил он.

Королева Ленор опустила глаза, не поворачивая головы. Ребенок лежал молча. Ее темные глаза и темно-красные щеки едва виднелись из-под одеяла.

— Я каждый день молилась о рождении сына, — прошептала королева Ленор.

— Если моя дочь вырастет такой же прекрасной, как и ее мать, — ответил король, — разве не станет она для меня большей радостью, чем увалень-сынок?

Губы королевы Ленор дрогнули в подобии улыбки.

— Я молился о том, чтобы ты разрешилась от бремени здоровым ребенком, и мои молитвы были услышаны, — продолжал король. — Возможно, до сегодняшнего дня женщина никогда не наследовала трон, но это не означает, что наша дочь не сможет стать первой наследницей престола.

Королева снова начала плакать, но уже от облегчения, потому что я видела, как она улыбается и нежно смотрит на короля. За спиной раздалось шмыганье носом, и я поняла, что леди Уинтермейл тоже пытается сдержать слезы. Король встал и обратился к толпе, заполнившей прихожую.

— Сообщите всей стране, что мой наследник явился на свет!

Дамы захлопали в ладоши, и я услышала, как ликование распространилось за пределы покоев, в коридор, где толпились еще десятки придворных.

— Я никому не позволю утверждать, что я не радовался этому ребенку! — произнес король, снова оборачиваясь к жене. — Мы устроим самые пышные крестины, когда-либо случавшиеся в этом королевстве! Что скажешь?

Королева Ленор улыбнулась и кивнула. Ее глаза блестели, несмотря на залегшие под ними темные круги усталости.

— Да, мы должны вознести хвалу Всевышнему.

Ликование смело социальные различия, и я начала обниматься с фрейлинами и служанками вперемешку, пока мои губы не начали болеть от не покидающей их счастливой улыбки. Королева Ленор поманила меня к себе, чтобы я полюбовалась младенцем, и я принялась ворковать над малышкой, влюбившись в нее практически мгновенно.

Если бы всеобщее воодушевление тронуло короля достаточно для того, чтобы отречься от гордыни, все могло бы еще обойтись. В благодарность за рождение здоровенькой малышки он мог бы простить тетке ее оскорбления. Но он был не из тех, кто легко прощает обиды. Король Ранолф был великодушен и щедр с теми, кого любил, но он также был упрям. Так же упрям, как Миллисент. Самонадеянность и надменность способны сыграть правителю неплохую службу, но они также могут заставить его забыть о преимуществах дипломатии. Именно это не позволяло мне избавиться от страха перед королем. Кто знает, на что способен человек, убежденный в собственной непогрешимости?

Две мощные силы пришли в столкновение. А такие противостояния неизменно оканчиваются несчастьями.

6

Проклятие

Малышку назвали Розой как в честь любимых цветов Ленор, так и в честь темно-красного ротика девочки. С самого начала ее рождение праздновалось так же пышно, как если бы она была сыном. Трубы возвестили ее появление со стен замка, и в следующее за ее рождением воскресенье королева спустилась со спеленутой малышкой на руках в замковую часовню, чтобы придворные смогли полюбоваться новорожденной. Король объявил, что крестины дочери состоятся в соборе Сент-Элсипа, чтобы все его подданные могли отпраздновать это событие вместе с ним. Вслед за всеобщим торжеством благородные семейства всего королевства должны были собраться на банкет в Большом Зале.

Только одному высокопоставленному человеку было отказано в приглашении, потому что король изгнал Миллисент из королевства уже на следующий день после рождения дочери. Мольбы Ленор простить тетку лишь укрепили его решимость.

— Послушай себя! — рявкнул он. — Ты унижаешься ради женщины, которая ведет себя со мной оскорбительно и пренебрежительно. Я никогда не обращал внимания на сплетни, но, возможно, это правда. Возможно, она действительно тебя околдовала!

— Прекрати! — воскликнула королева. — Не говори так!

Невольно став свидетелем их ссоры, я незаметно отошла от кровати, про себя упрекая короля за то, что он бранит жену, которая еще не оправилась от родов.

— Она заполучила власть над тобой, и я имел возможность в этом убедиться, — продолжал король. — Я не допущу, чтобы она сделала то же самое с нашей дочерью.

— А крещение? — спросила королева Ленор, вытирая глаза рукавом сорочки.

Несколько месяцев назад, умело манипулируя, Миллисент убедила королеву назначить ее крестной матерью наследника.

— Ее там не будет, — твердо ответил король Ранолф.

— Она сестра твоего отца!

— Я никогда не позволю этой женщине влиять на мое дитя.

— Прошу тебя. — В голосе королевы Ленор слышалось отчаяние. — Незачем назначать ее крестной. Сделай мне подарок, пригласи ее как обычную гостью. Больше я ни о чем тебя не прошу.

— Довольно! — закричал король. — Может, тетка Миллисент и загнала под свой каблук моего отца, но со мной это не пройдет. И с тобой тоже! Я поручил страже сопровождать ее до границы королевства, и с сегодняшнего дня я не желаю слышать ее имя в стенах своего замка. Для меня она умерла!

Он в гневе покинул спальню, а королева Ленор разрыдалась.

— Он не понимает, — простонала она.

— Тсс, миледи.

Не успев подумать, я провела ладонью по ее голове, утешая ее, как утешала меня мама. К моему удивлению, она схватила меня за руку и поцеловала ее, затем прижала мою ладонь к своей щеке.

— Спасибо, Элиза, — прошептала она, — ты придаешь мне силы.

Ее нежные слова тронули меня до глубины души, но я не могла забыть жестокий приговор Миллисент: Ты без меня ничто! Неужели это правда? Неужели Миллисент убедила королеву остановить свой выбор на мне, потому что знала, что я стану плясать под ее дудку? Что, если все, чего мне удалось достичь, это не плод моих личных усилий, а результат колдовства, магических чар, испускаемых зеленым камнем желаний, который я так часто стискивала в пальцах? Эти мысли так меня тревожили, что, улучив момент, когда королева занималась дочерью, я пробралась в нишу, где лежала моя постель, и вытащила камень из-под подушки, спрятав его в складках юбки. Попросив позволения выйти, я прибежала в уборную для слуг и швырнула камень в одну из зловонных ям.

Но от влияния Миллисент было не так легко избавиться. Вместо того чтобы вернуться к своей госпоже, я направилась в Северную башню, желая убедиться в том, что женщины, которая была одновременно моей покровительницей и моей мучительницей, в замке действительно больше нет.

Но она его не покинула. Еще не покинула. Когда я приблизилась к мраморной лестнице, ведущей наверх, в ее комнату, до меня донесся ее такой знакомый властный голос, и я застыла на месте. А потом появилась и она сама. По обе стороны от нее шли стражники, угрюмые лица которых ясно указывали на то, что им не нравится порученная задача. Миллисент, только что отчитывавшая их за то, что они слишком сильно сдавили ей руки, расхохоталась, увидев меня. Это было так неожиданно, что я не могла понять, как мне следует реагировать. Я молча смотрела на нее, испуганная ее полусумасшедшим видом, но одновременно очарованная этой сильной женщиной. Несмотря на то что ее с позором изгоняли из замка, она держалась с достоинством, которое не могло не внушать восхищения.

— Элиза! — провозгласила она. — Как это логично, что ты стала свидетельницей моего низвержения. — Последнее слово прозвучало насмешливо, почти хвастливо. — Ты пришла, чтобы позлорадствовать?

Я покачала головой.

— Тогда почему ты здесь? Зачем я могла тебе понадобиться? — Стражники ослабили хватку, и Миллисент, высвободившись, подошла ко мне вплотную, ослабляя мою защиту своим пронзительным взглядом. — Ага, я поняла. Ты хотела убедиться в том, что твоя соперница за любовь королевы исчезла окончательно и бесповоротно. Так и есть. Теперь дорогая Ленор остается в твоем полном распоряжении. Непонятно только, как ты сумеешь этим распорядиться.

Смущенная тем, что мои чувства так очевидны, я запротестовала:

— Меня волнует только здоровье королевы и ее ребенка.

— Ах, нуда, ребенка. Средоточия всех надежд Ранолфа. Девочки! — Она горько усмехнулась. — Выходит, что трон все равно достанется Бауэну. И это будет правильным окончанием катастрофического правления Ранолфа.

— Король провозгласил дочь своим наследником.

— Вздор! Женщин никогда не допускали к престолу.

— Теперь допускают.

Я не ожидала, что эти несколько слов станут для нее таким ударом. Миллисент изменилась в лице, как будто я нанесла ей смертельное оскорбление. Ее рот исказила жесткая гримаса, а в глазах вспыхнула злоба. Когда она наконец заговорила, в каждом слове звучала грубая сила, а на губах запузырилась слюна.

— Вот, значит, до чего дошло. Ранолф нарушает вековые традиции, но изгоняет единственного человека, способного послужить примером его драгоценной дочери. Знает ли Ленор хоть что-то о том, что для женщины означает получить такую власть? Нет! Она довольствуется своей прялкой, как жена какого-нибудь крестьянина. А Ранолф не отдает себе отчета в том, какие против него собираются силы. Никто, кроме меня, не способен спасти это королевство от порабощения и уничтожения. Никто! И тем не менее меня вышвыривают прочь!

Она кричала все громче, и ее вопли наконец вывели стражников из состояния оцепенения. Один из них схватил ее за локоть и потянул, оттаскивая от меня.

— Ты знаешь, что я говорю правду! Ты это знаешь!

Я не хотела ей верить. Было бы проще всего отнести все эти предостережения на счет ее безумия вместо того, чтобы поверить в то, что нашему королевству угрожает опасность. Стражники с недовольным бормотанием потащили Миллисент вниз по лестнице. И вдруг сверху до меня донесся какой-то шорох. Подняв голову, я увидела Флору, которая стояла на верхней ступеньке лестницы.

Я замерла, потому что она, казалось, меня не замечала. Она смотрела вслед сестре, и по ее щекам катились слезы. Взволнованная изгнанием Миллисент, я совсем позабыла о Флоре, но сейчас я осознала, какой ужасный удар нанес ей король. Она потеряла единственного самого близкого ей человека, которому продолжала доверять, даже удалившись от всех остальных обитателей замка. Тем не менее в глазах Флоры я увидела не глубокое личное горе. Грусть, да и, возможно, сожаление. Но одновременно какую-то решимость. Как будто она должна была оплакать прошлое, прежде чем шагнуть в будущее.

Я хотела незаметно ускользнуть, но, едва я повернулась, чтобы уйти, Флора окликнула меня по имени.

— Да, мадам? — обернулась к ней я.

— Малышка, с ней все в порядке?

— Да, она крепкая и здоровая.

— Как ее зовут?

— Ей дали имя Роза.

— Роза. — Она прислушалась к звуку этого имени, а затем уголки ее губ приподнялись в робкой улыбке. — Королева Роза.

Я ожидала, что она скажет что-то еще, но между нами повисло молчание, как будто Флора погрузилась в свои беспокойные мысли. Желая вежливо удалиться, я произнесла первое, что мне пришло на ум:

— Мне очень жаль вашу сестру.

— А знаешь ли ты, что если бы наш отец был так же решителен, как Ранолф, Миллисент могла бы быть нашей королевой? Она была старшей и более хитроумной, чем мы с братом, вместе взятые. Но женщинам не позволялось наследовать престол.

До сих пор. Но время Миллисент ушло.

—  У Ранолфа не было другого выхода, — тихо произнесла Флора. — И все же я не знаю, куда может завести ее гнев. Я очень этого боюсь.

В это мгновение Миллисент окончательно скрылась из виду, и Флора быстро отвернулась. Но я уже успела заметить промелькнувшее на ее лице выражение. Это было облегчение.

* * *

В последующие недели я ухаживала за королевой Ленор, к которой постепенно возвращались силы. Она настояла на том, чтобы колыбель Розы поставили в ее гостиной, а не в детской, расположенной на третьем этаже замка. К малышке была приставлена кормилица, но в остальном королева Ленор полностью взяла заботу о ребенке на себя. Фрейлины были уверены, что король Ранолф воспротивится этому, особенно если плач ребенка будет слышен в его собственной спальне. Но король не жаловался. Более того, его часто видели с ребенком на руках. Он сиял, всматриваясь в ее мирное спящее личико.

— Моя красавица, — шептал он. — Моя красавица.

В утро крещения король, королева и их крошечная дочь проследовали через Сент-Элсип в золотой карете. Горожане, которых не испугал даже ледяной зимний ветер, в три или четыре шеренги выстроились вдоль дорог, по которым проезжала королевская чета. За их экипажем следовала свита из придворных. Новоназначенная крестная мать девочки, леди Уинтермейл, возглавляла процессию дам, а сэр Уолтур Тиллет, главный советник короля, торжественно вышагивал во главе рыцарей и дворян. Замыкала шествие шумная толпа шутов и музыкантов.

Я шагала в самом хвосте процессии, толкаясь среди других слуг. Королева Ленор по этому случаю подарила мне одно из своих старых платьев, сшитое из роскошного бархата, ласкавшего мою кожу. Подол обтрепался, а фасон рукавов давным-давно вышел из моды, но это было самое прелестное платье, какое мне только доводилось надевать, а отороченная мехом накидка защищала от холода. В таких роскошных одеяниях я даже двигалась иначе, как будто ткани запечатлели благородную осанку своей первоначальной владелицы. В свои пятнадцать лет я была гораздо моложе всех личных служанок фрейлин, и, несмотря на всю доброту и терпение королевы, меня по-прежнему снедали неуверенность и сомнения. Но в этот день и в этом платье я заняла свое место в процессии, как будто родилась с правом находиться в ней, и мило улыбалась ликующим горожанам. Даже когда я вошла в умиротворяющую тишину собора, у меня в ушах продолжали звенеть громкие крики толпы.

Крещение было долгим и утомительным, какими часто бывают подобные службы, но Роза справилась со своей задачей хорошо и заплакала только тогда, когда ей на голову начали лить воду. Я была зажата в толпе торговцев и мелких землевладельцев в самом конце собора и почти не видела младенца. Лишь изредка в мое поле зрения попадала королева Ленор со свертком белоснежных кружев в руках. Когда служба окончилась, король с королевой, лучась счастьем, пошли по проходу и, выйдя на ступени собора, представили Розу ее новым подданным. Снаружи раздался дикий рев голосов, подхваченный и теми, кто находился внутри собора. Вопли эхом отражались от каменных стен, мощной волной обрушиваясь на наши головы.

Я подождала, пока толпа у дверей собора поредеет, прежде чем предпринять попытку выбраться наружу. На просторной площади перед собором продолжали толпиться люди в надежде продлить праздничное настроение этого дня. Я огляделась в поисках слуг из замка, но не нашла ни одного знакомого лица. Я уже собралась возвращаться в замок в одиночестве, как вдруг услышала:

— Мисс Элиза!

Я забыла, когда ко мне в последний раз обращались так официально, и, поспешно обернувшись, увидела округлую фигуру, которая, пыхтя, взбиралась по лестнице. Когда человек подошел ко мне, я узнала башмачника Ханнольта. Хотя во время редких визитов в дом тети я проходила мимо входа в его мастерскую, самого его я не видела с того дня, когда он привел меня в замок.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнул он.

Он потянулся к моей руке и поцеловал ее с неожиданным изяществом. Как всегда, слова сыпались из его рта с такой скоростью, что я диву давалась, что он успевает дышать.

— Ваша тетушка говорит, что вы прислуживаете самой королеве. Как же вы преуспели в этой жизни с тех пор, как мы виделись в последний раз! Молодчина, девочка, молодчина! Вы пришли в город на крещение? Для бизнеса это все просто замечательно, уж можете поверить. И леди, и джентльмены заказывали новую обувь к празднику. Всю последнюю неделю я работал ночами напролет, и это с учетом того, что мне помогали жена и Маркус.

Я посмотрела через плечо Ханнольта, ожидая увидеть за его спиной его молчаливого сына.

— Он с вами?

— Маркус?

Ханнольт так искренне удивился, что я тут же пожалела о своем вопросе. Какой дерзкой я, наверное, показалась ему, задавая вопросы о молодом человеке, с которым была едва знакома. Я умножила свою ошибку тем, что начала поспешно бормотать какие-то оправдания.

— Я просто... Я подумала, что, возможно, вся ваша семья пришла сюда, чтобы посмотреть на принцессу.

— Как будто ее можно было увидеть в этой толпе! — фыркнул Ханнольт. — Нет, в замке сегодня, возможно, и праздничный день, но моя работа продолжается. Маркус понес заказы в восточную часть города. А я был у миссис Хилскер, здесь, совсем рядом. На обратном пути я увидел процессию и не мог не остановиться и немного на нее полюбоваться.

— Я была рада с вами увидеться, — произнесла я, рассчитывая уклониться от дальнейшей беседы и улизнуть, прежде чем он еще больше задержит мое возвращение в замок. — Но меня ждет королева.

— Я хотел спросить, поскольку вы теперь вращаетесь в таких царственных кругах, возможно, вы могли бы хорошо отозваться о моей работе, если вам представится случай. Мне так нравится работать для утонченных придворных леди.

— Я порекомендую вас без малейших колебаний.

— Вы произнесли это, как настоящая леди. Да, да, ваша речь действительно звучит очень благородно. И такие приятные манеры. Ваша тетя может вами гордиться. Ей есть что праздновать. Если я не ошибаюсь, еще до конца года мы отпразднуем еще одни крестины?

— Да, моя кузина Дамилла ожидает ребенка.

— Радостные новости, куда ни глянь. Я передам госпоже Агне от вас привет. И Маркусу тоже.

Я сказала ему, что в этом нет необходимости, чувствуя, как мои шея и щеки заливаются краской, но Ханнольт в этот момент кланялся и, похоже, меня не расслышал. Я с ужасом представила себе, какой вечером распинается об интересе, проявленном мной к Маркусу, а его сын тщетно пытается припомнить, кто я такая. С момента нашего знакомства я успела познакомиться с десятками молодых людей с гораздо более привлекательными перспективами, чем сын башмачника. Почему же в таком случае лицо Маркуса продолжало так отчетливо стоять передо мной и почему мое сердце оборвалось от разочарования, когда я поняла, что не увижу его сегодня?

* * *

Вернувшись в замок, я вошла в кухню, где раскрасневшиеся кухарки готовились к предстоящему пиру. Во всех очагах на вертелах поджаривались поросята, а столы были завалены тестом и пирогами. В любой другой день я бы остановилась и украла пару кусочков, тем более что от этих запахов мой живот принялся громко урчать, но сегодня я знала, что рискую получить нагоняй, а то и шлепок от главной кухарки. Поэтому я прошла дальше не останавливаясь.

В Нижнем Зале на деревянных столах уже были расставлены кувшины с элем и блюда с мясом и сыром. Конюхи и горничные произносили тосты, украдкой закусывая угощениями с блюд, хотя, как я подозревала, миссис Тьюкс еще не объявляла о начале вечеринки. Я столкнулась с группой конюхов, готовящихся встречать экипажи гостей. Один из них, вечно недовольный кучер по имени Хорик, обругал меня, когда я наступила ему на ногу после того, как другой кучер толкнул меня на него. Одного слова королеве было бы достаточно, чтобы он потерял работу, и я чуть было ему об этом не сообщила, но вовремя сдержалась. Это был самый верный способ настроить против себя всех остальных слуг, а я и без того достаточно остро ощущала свое одиночество.

Несколько служанок промчались мимо меня, торопясь в Большой Зал и сжимая в руках драгоценные кубки и миски. Петра еще накануне рассказала мне обо всех приготовлениях к пиру. Всю самую изящную золотую и серебряную посуду отполировали до блеска так же, как и самый лучший хрусталь. Из всего замка собрали гобелены, чтобы украсить ими все стены Большого Зала. Королю и королеве предстояло восседать на помосте за столом, рядом с которым должна была находиться колыбель Розы. После обеда и обычных в таких случаях песен и стихов в честь принцессы самые высокопоставленные гости должны были вручить свои подарки. Ожидалось, что их процессия займет несколько часов. К этому времени все уже должны были снова проголодаться и сесть за ужин.

Чья-то рука легла на мое плечо, и, обернувшись, я увидела Петру, которая одобрительно разглядывала меня.

— Какое прелестное платье! — похвалила она.

— Королева дала мне его на крестины.

— Ты была в соборе?

— Ага, в толпе в самом дальнем углу, — кивнула я. — Меня трудно было назвать почетным гостем.

Петра покосилась на суетящихся вокруг слуг.

— Я не могу сейчас разговаривать. Я и так рискую получить нагоняй за опоздание. Встретимся здесь попозже?

— Не могу обещать. Я могу понадобиться королеве.

Это была очень удобная отговорка, позволявшая мне часто избегать всевозможных вечеринок.

— Неужели она не отпустит тебя на часок-другой? — спросила Петра. — Девчонкам не терпится послушать рассказ о церемонии. Я слышала, что нам будет петь один знакомый егерь.

Мы улыбнулись (я робко, а Петра проказливо). Молодой человек, ухаживавший за королевскими охотничьими собаками, был постоянным предметом сплетен среди служанок замка. Я была очень благодарна Петре за дружеский жест и пообещала постараться прийти.

—  Я буду тебя ждать, — улыбнулась Петра, разворачиваясь и торопясь уйти.

Когда я поднялась в королевские покои, одна из служанок сообщила мне, что королева уже ушла в Большой Зал. Я бросилась обратно вниз, огибая на бегу нарядных дам и кавалеров, прогуливавшихся по коридорам и охорашивавшихся друг перед другом. Войдя в зал, я увидела короля и королеву в дальнем конце зала. Они приветствовали гостей, которых я не узнала. Изукрашенные плащи этих людей указывали на их высокое положение. В замок должны были съехаться графы, лорды и принцы со всей страны, и король намеревался ослепить их всех великолепием этих крестин.

Я пробиралась сквозь толпу, пока мне не удалось встретиться взглядом с королевой Ленор. Я начала извиняться за опоздание, но она всего лишь наклонила голову, предлагая мне занять свое место. Я снова начала раздвигать локтями собравшихся вокруг королевской четы людей и наконец добралась до стены позади помоста, откуда могла наблюдать за всем происходящим и одновременно быть под рукой у королевы.

Внезапно затрубили трубы. Гости заспешили к своим местам под шуршание юбок дам и гул разговоров. Король поднялся. Он был великолепен в своем фиолетовом, расшитом золотом камзоле и лучился счастьем.

— Прекрасные дамы и благородные кавалеры, — начал он. — Мне выпала честь пригласить вас на это славное празднество. Сегодня я представляю вам свою дочь Розу как наследницу королевского престола и обладательницу всех прав, сопутствующих этому титулу.

Я заметила, как переглянулись гости, признавая важность этого события, которым король ломал существующие традиции, и вспомнила предостережение Миллисент относительно собирающихся против него сил. Если в этой толпе и притаились предатели, то я их не видела.

— Будущее королевства беспокоило вас так же сильно, как и мою семью, — продолжал король. — Каковы бы ни были ваши опасения в прошлом, я уверен, что рождение Розы их рассеяло. Пусть ее рождение ознаменует новую славную эру для нас всех.

Он поднял золотой кубок, инкрустированный разноцветными драгоценными камнями. Гости тоже встали и подняли кубки. По залу разнеслись пожелания здоровья принцессе. Я пыталась запечатлеть происходящее в памяти, представляя, как когда-то буду рассказывать Розе об этом дне. Неужели это возможно, чтобы крошечный ребенок, и к тому же девочка, возглавил эру благоденствия и мира? Я всей душой на это надеялась.

После того как все выпили, в зал вошла целая армия слуг с ломящимися от яств подносами в руках. Я заметила, что прислуживать за столами заставили даже горничных и пажей. То, что меня не привлекли к обслуживанию гостей, говорило о том, как высоко ценит меня королева. За время обеда она несколько раз подзывала меня к себе. Один раз я подала ей салфетку, смоченную в холодной воде, потому что в комнате было очень жарко от множества теснящихся в ней людей. Кроме того, мне пришлось вытереть небольшую лужицу пролившегося у ее ног вина. Но в основном я просто стояла и смотрела. К тому времени, когда в зале появились жонглеры и танцоры и попытались развлекать гостей, двигаясь по узкому проходу между столами, мое лицо раскраснелось, а ноги ломило от усталости.

Но мне предстояло вытерпеть еще многое: нас ждал бесконечный парад подарков. Гостей по очереди, согласно их рангу, проводили на помост, где они вручали королю и королеве свои подарки, пытаясь произвести на них впечатление своей щедростью. Гору драгоценностей, мехов и золотых украшений унесли, но она тут же выросла снова. Я видела, как силы покидают королеву: от усталости она обмякла на стуле, хотя на ее губах продолжала играть лучезарная улыбка.

Наконец, осталась только одна дарительница. Эта престарелая, но благородная дама со скрюченной спиной, шаркая ногами, направилась к помосту. От царившего весь день оживления не осталось и следа. Теперь гости зевали и со скучающим видом перешептывались. Платье, которое я с такой гордостью надевала утром, помялось и пропиталось потом, а тщательно уложенные локоны поникли. Я ни о чем так сильно не мечтала, как о возможности упасть на свой тюфяк и уснуть.

Я находилась, как в тумане, и не сразу заметила, что настроение гостей изменилось. Вначале мое внимание привлекло странное бормотание, донесшееся от двери. Приподнявшись на цыпочки, я попыталась понять, что происходит, но толпа была слишком плотной. Я слушала, как нарастает волнение, захватывая все большее число гостей, подобно тому как расходятся круги на поверхности пруда. Затем из группы придворных возникла фигура и я ахнула.

Миллисент ничуть не походила на опозоренную женщину. Она держалась царственно, как настоящая королева, и черная накидка волнами ниспадала с горделиво расправленных плеч. На ней было платье цветов королевской семьи — зеленое с фиолетовой отделкой, а ее золотые серьги сверкали в свете свечей. Я никогда не забуду, как она, вскинув голову, шла к помосту, и от нее исходило ощущение силы. В этот момент она была одновременно прекрасна и ужасна, и я ощутила, что меня снова неодолимо к ней влечет и я не в силах сопротивляться этому загадочному влечению. Если бы она приказала мне склониться перед ней, я бы это сделала без малейших колебаний.

Она остановилась на краю помоста, непосредственно перед королем, и все звуки стихли. Она кивнула на гору богатств у его ног.

—  Боюсь, что я прибыла непростительно поздно. — Ее звучный голос разносился по затихшему залу. — Все гости уже вручили свои подарки?

Королева Ленор сидела совершенно неподвижно. Гостям могло показаться, что она осталась равнодушна к появлению Миллисент. Только я заметила, как затвердел ее подбородок и сжались лежащие на коленях руки. Щеки короля вспыхнули румянцем, и я увидела, каких усилий стоит ему самообладание.

— Мадам, празднование окончилось, — наконец произнес он.

— Я всего лишь хочу засвидетельствовать свое почтение, — смиренно склоняя голову, произнесла Миллисент.

Королева Ленор положила ладонь на руку короля. Он взглянул на нее, после чего, подозрительно прищурившись, кивнул Миллисент.

— Благодарю вас, — с изящным поклоном произнесла Миллисент. — У меня действительно есть подарок для вас обоих, но вы его уже получили. — Она протянула свои длинные костлявые пальцы к колыбели. — Это ваша красавица дочь.

Король начал было возражать, но Миллисент не дала ему договорить.

— Спросите у моей дорогой Ленор. Она расскажет вам, как мои усилия позволили осуществиться этому чуду.

Король обернулся к жене, но она смотрела прямо перед собой, глядя на Миллисент, ожидая. Она замерла и, казалось, даже не дышала.

— И что, разве вы меня отблагодарили? Нет. Вместо этого вы решили меня опозорить, вышвырнув, как какую-то нищенку. Вы отняли все: мой дом, мое доброе имя, мое счастье. И поэтому, мой добрый король Ранолф, я отниму ваше счастье у вас.

Королева Ленор, как будто предчувствуя, что будет дальше, потянулась к колыбели и стиснула крохотный кулачок Розы.

— Ваше дитя, вашу жену, ваше возлюбленное королевство — все это вы потеряете, — продолжала Миллисент, торжествующе повысив голос. — Не сегодня и не завтра. Нет, я хочу, чтобы вы из последних сил цеплялись за трон, чувствуя, как ваша власть рассыпается в прах. Я хочу, чтобы вы каждый день проживали в страхе, не зная, когда вас настигнет роковой удар. Я хочу, чтобы вы наблюдали за тем, как растет ваше дитя, и с каждым днем любили ее все более страстно, пока наконец не наступит день, когда вы безвозвратно ее потеряете.

Несмотря на охватившее меня отвращение, я была очарована ее голосом, ее колдовским обаянием. То же самое, должно быть, испытывали все придворные, потому что ни один человек не шелохнулся, чтобы ее остановить.

Миллисент понизила голос до еле слышного шепота и наклонилась к королю.

— Существует так много способов отнять жизнь. Эликсир, подлитый в бокал. Мазь, нанесенная на подушку. Возможно, капелька яда на кончике веретена. Ленор, ты, как настоящая женщина, любишь всевозможное рукоделие, не так ли? Представь, как твоя девочка в расцвете юности и красоты накалывает пальчик и замертво падает к твоим ногам. Что ты будешь делать?

У меня в ушах до сих пор звучит ее хриплый смех. Этот леденящий кровь звук навеки запечатлелся в моей памяти. Так Миллисент мстит мне, даже лежа в могиле. Королева Ленор вскрикнула, и этот звук вывел короля из оцепенения. Он вскочил со стула и бросился на Миллисент, охваченный яростью воина на поле битвы. Но она оказалась готова к его прыжку и отскочила назад. Король оступился на краю помоста и рухнул на пол.

— Ты проведешь остаток дней в страхе, — с ужасной улыбкой произнесла она. — Таков мой подарок тебе, дорогой племянник Ранолф.

Затем она исчезла. Позднее люди станут говорить, что все произошло по волшебству, что она растаяла, превратившись в облачко дыма. И хотя я готова поклясться, что ничего подобного не было, в то, чему стала свидетелем я, поверить ничуть не легче. Только что Миллисент стояла посреди комнаты, а в следующее мгновение она закуталась в свой черный плащ, обернулась и затерялась в толпе.

Король приказал стражникам ее догнать, и, расталкивая гостей, рыцари бросились за ней. Все было тщетно. Миллисент выскользнула из Большого Зала никем не замеченная.

Она оставила у себя за спиной толпу потрясенных и испуганных людей. Некоторые гости сбились в небольшие группы и обсуждали, что можно предпринять, другие утратили дар речи от того, что им довелось увидеть. Королева Ленор содрогалась в рыданиях. Взяв Розу на руки, она обвила своим телом тельце малышки, как будто пытаясь защитить дочь от ненависти Миллисент. Роза начала кричать, найдя объятия матери неудобными и удушающими.

Этот звук заставил меня очнуться. Я опустилась на колени перед королевой, стремясь защитить ее от царящего вокруг хаоса.

— Пойдемте, мадам, — окликнула я ее.

Я ласково отняла Розу у королевы и приказала няне отнести малышку наверх. От криков младенца и окружающей неразберихи у меня закружилась голова. Я увлекла королеву Ленор в небольшую дверь за помостом, в которую уже вошел король. Мы оказались в Приемном покое, где королева на протяжении всей беременности жизнерадостно принимала гостей. Рядом с ней неизменно с горделивым видом восседала Миллисент. Как только мы вошли, король Ранолф сделал стражникам знак, и они плотно закрыли за нами дверь, заглушив шум бедлама. Король потянулся к рукам жены, но она взорвалась яростью и начала кричать, колотя супруга кулаками по груди.

— Что ты натворил? — визжала она.

Я еще ни разу не видела, чтобы она до такой степени утратила контроль за своим поведением, и это зрелище испугало меня почти так же сильно, как и угрозы Миллисент. Король Ранолф стиснул ее локти, и она обмякла, припав к нему. Ее ярость растворилась, превратившись в отчаяние. Я сама с трудом удерживалась от слез.

— Я умоляла тебя пригласить Миллисент, — рыдала королева Ленор, судорожно втягивая в себя воздух между словами. — Ты отказался, и это цена, которую нам придется заплатить.

— Она безумна! Как смеет она говорить, что Роза — это ее подарок нам.

— Это так и есть, — ответила королева Ленор, и ее рыдания перешли в протяжные стоны.

— Как это возможно? — спросил король Ранолф.

У нас за спиной раздался тихий стук в дверь. Не желая, чтобы кто-то беспокоил короля и королеву в такую минуту, я подбежала к двери и приотворила ее. К своему удивлению, я увидела Флору, хрупкое видение, укутанное в накидку цвета слоновой кости.

— Ленор. Ранолф. Я должна с ними поговорить.

Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы впустить ее в комнату. Она двигалась робко и неуверенно, напоминая скорее неопытную шестнадцатилетнюю девушку, чем женщину, давно преодолевшую рубеж среднего возраста. Ее руки с переплетенными пальцами были сложены как будто в молитве, а длинная юбка полностью скрывала ее ноги, отчего казалось, что она не идет, а плывет по воздуху. Край подола обтрепался и почернел, свидетельствуя о долгих годах носки, а волнистые седые волосы были на скорую руку сколоты в шаткую массу, рискующую развалиться от каждого движения головы.

Королева Ленор вскрикнула и высвободилась из объятий супруга.

— Помоги нам! — взмолилась она, падая к ногам Флоры. — Мы обречены!

Флора кончиками пальцев погладила королеву по голове.

— Я опасалась, что Миллисент сюда явится, — медленно произнесла она сипловатым от редкого применения голосом. — Можете поверить, что я сделала все, что было в моих силах, чтобы ее остановить. Но это оказалось не в моей власти.

— Что нам делать? — простонала королева Ленор.

— Возьми себя в руки! — приказал король. — Я не допущу, чтобы ты теряла лицо из-за злобной лжи моей тетки.

— Ах! Но то, что она сказала, — это правда, — устало повторила королева Ленор, поднимаясь с колен. — Если бы не Миллисент, я никогда не смогла бы подарить тебе дитя.

— Что ты имеешь в виду?

— Паломничество, — тихо и нерешительно ответила королева Ленор, затравленно глядя на короля. — Обратиться за помощью к Святой Агрелле была идея Миллисент. Именно поэтому мы отправились в монастырь, названный в ее честь. Только после того, как мы туда прибыли, она рассказала мне всю историю. Так я и узнала, почему Святая Агрелла много лет назад сама предприняла путешествие в эти места.

Король выжидательно смотрел на жену, ожидая продолжения. Флора переменилась в лице.

— Нет, — прошептала она.

От ужаса все мои внутренности как будто завязались в тугой узел. Что натворила Миллисент?

Флора обернулась к королю.

— Из уст в уста передаются легенды, утверждающие, что бесплодные женщины зачинают детей после того, как взберутся на вершину этого холма. Поговаривают о том, что в древности на этом месте приносились жуткие жертвы какой-то богине, но я не могу поверить в то, что Миллисент...

— Черная магия? — фыркнул король. — Вздор!

Я вспомнила фигурки в спальне Миллисент, этих вырезанных из дерева и камня обнаженных женщин с круглыми животами. Много месяцев спустя я все еше ощущала их странную притягательную силу. Они как будто молили о том, чтобы я их взяла. В душе я чувствовала, что эти существа угрожают мне опасностью, и все же я взяла одно из них. Я спала, положив его под подушку. Неужели моей душе теперь тоже угрожает опасность?

Королева Ленор обвела нас всех взглядом, задержавшись на подозрительной гримасе на лице короля, встревоженных глазах Флоры и моих поджатых в пугливом беспокойстве за нее губах. Выпрямив свои хрупкие плечи, она заговорила, очаровав нас всех своим хрипловатым музыкальным голосом.

— Мы провели там три дня, — начала она. — Мы молились и ели вместе с монахинями, которые присматривают за святилищем, мы гуляли по окрестностям. Все было в точности как я ожидала, до самой последней ночи. Миллисент дождалась, пока Исла и остальные фрейлины уснут, а затем пробралась в мою келью и разбудила меня. Она велела мне следовать за ней, не одеваясь, в одной ночной сорочке. Должно быть, уже было за полночь. Луна скрылась за тучами, и я почти ничего не видела под ногами, пробираясь по тропинке, которая вела прочь от монастыря. Она привела меня в церковь и зажгла свечу. Я думала, она хочет, чтобы мы помолились еще один раз, но она провела меня в небольшой вестибюль. Под закрывающим пол плетеным ковриком скрывался деревянный люк. Она подняла крышку, и я увидела уводящие вниз узкие земляные ступени. Мне в лицо ударила волна сырого холодного воздуха, и мне показалось, я стою на краю могилы. Я остановилась, затрясла головой и сказала, что я туда не пойду. Я не могу объяснить того, что произошло дальше. От одной мысли о том, чтобы спуститься в эту яму, меня охватил ужас. И тем не менее, когда Миллисент начала спускаться, я последовала за ней. В тот момент я уже знала, что сделаю все, что она потребует.

Флора медленно кивнула, подтверждая, что ей известна сила воли ее сестры. Неужели она всю жизнь подчинялась требованиям Миллисент? Меня охватило сочувствие к ней, такое же острое, как и к королеве Ленор. Если бы я оказалась на ее месте, я тоже с готовностью спустилась бы вслед за ней по той лестнице.

— Лестница постепенно становилась шире, — продолжала королева, — и мы оказались в расположенном под землей просторном помещении. Пол был вымощен расположенными по кругу плоскими камнями с вырезанными на них странными письменами и грубыми изображениями женщин. В самом центре пола находился участок черной почвы размером с колодец. Миллисент схватила меня за руки и начала лопотать что-то о Великой Матери и силе, которой обладают те, кто ей служит. Я понимала, что она совершает богохульство, но сил сопротивляться у меня не было.

— Так я и знал, — провозгласил король. — Эта женщина выжила из ума!

— Я не надеюсь, что ты меня поймешь, — произнесла королева Ленор скорее печально, чем смиренно. — Я всего лишь умоляю тебя о том, чтобы, когда я расскажу тебе, что произошло вслед за этим, ты проявил ко мне снисхождение. Только что я слушала ее бормотание, а в следующий момент над моей головой сверкнул серебром нож, сжатый в руке Миллисент. Я подумала, что она хочет меня убить, но она так поработила мою волю, что я не боялась такой смерти. Миллисент схватила меня за руку и занесла нож над моим запястьем. Чтобы исполнилось мое самое заветное желание, мне всего лишь было необходимо принести кровавую клятву, признав Миллисент своей владычицей. Только тут я осознала происхождение темных пятен на каменных плитах пола.

Король гадливо поморщился,.и у меня в животе тоже все перевернулось от отвращения. Королева Ленор подняла умоляющее лицо к супругу, как будто только он мог предложить ей отпущение грехов.

— Возможно, я навлекла на себя вечное проклятие, но это была моя последняя надежда. Миллисент опустила нож на мое запястье, и на пол брызнула темно-красная струя. Я поклялась выполнить любое ее требование. Миллисент сообщила мне, что желания богини будут исполнены и что если я по возвращении домой лягу в постель с мужем, я понесу. Возвращаясь в келью, я шла, как во сне. На протяжении нескольких часов я то засыпала, то снова просыпалась, и к утру я истерзалась чувством вины. Всю дорогу домой я мучилась из-за своего поступка. Я колебалась, прежде чем пригласить тебя в свою спальню. Я боялась того, что может из всего этого выйти. А потом, когда я обнаружила, что беременна Розой... — глаза королевы Ленор наполнились слезами, — я была так счастлива, но в то же время мне было так страшно. Я не могла ни в чем отказать Миллисент.

— С меня довольно всей этой лжи! — взревел король, нарушая оцепенение, охватившее всех нас во время рассказа королевы. — Это был сон, навеянный коварными нашептываниями моей тетки.

— Ты мне не веришь? — ошеломленно произнесла королева Ленор. — Взгляни на это! Вот доказательство, вырезанное на моей плоти!

Она протянула королю руку, повернув ее ладонью вверх, и мерцающая ткань ее рукава скользнула к локтю, обнажая запястье. Я увидела сморщенный шрам — вот и все, что осталось от свежей раны, которую я заметила в то утро, когда впервые с ней говорила. И сейчас, когда я увидела свидетельство ее богохульственной сделки, у меня упало сердце. Женщина, которую я считала образцом милосердия и доброты, оказалась способна на зло, и я испугалась, что моя любовь к ней теперь будет навсегда запятнана воспоминанием об этой ране. Лишь много лет спустя, ощутив на своих плечах груз бездетности, я сумела взглянуть на решение королевы с пониманием, а не осуждением. Никто из нас не может знать, на что он способен, пока не столкнется с искушением и испытанием.

Король резко одернул рукав королевы Ленор, чтобы скрыть рану.

— Больше ни слова об этом, — резко произнес он тоном отца, отчитывающего непокорную дочь.

Флора, которая выслушала рассказ королевы с широко раскрытыми глазами, но не произнося ни слова, шагнула вперед.

— Ранолф, — заговорила она, — не сомневайся в решимости моей сестры. Если она поклялась отомстить, она изыщет способ добиться своего.

Королева Ленор сдавленно всхлипнула, и Флора взяла ее за руку.

— Не все потеряно, — начала утешать ее она. — Я не могу снять с вас проклятье Миллисент. Но я могу защитить Розу и всю королевскую семью.

Король скептически посмотрел на нее, но королева ухватилась за слова Флоры, как за последнюю надежду.

— Растения из моего сада обладают целительными свойствами. Возможно, Миллисент располагает средствами наслать на Розу болезнь, но она не умрет. Это я обещаю.

— Я не позволю тебе практиковаться в черной магии на моей дочери, — пробормотал король.

— Черной магии! — Флора быстро покачала головой, залившись румянцем. — В моих снадобьях нет ничего черного. Они облегчают страдания и исцеляют от лихорадки.

Я сомневалась, что эксцентричная тетка короля сумеет обмануть смерть, но по заблестевшим глазам королевы поняла, что заверения Флоры ее ободрили. Неужели спасение королевства теперь зависело от этой робкой растрепанной женщины?

Какое-то мгновение король Ранолф молчал, и не одна я опасалась его последующих слов. Его глаза, казалось, смотрели куда-то вдаль, а грудь вибрировала от усилий, которые он прилагал к тому, чтобы дышать ровно и спокойно. Его богатство превосходило состояние любого из его подданных, и то же самое можно было сказать о силе его эмоций. Неужели эта жуткая история навеки уничтожит нежные чувства, которые связывали его с его беременной женой? — спрашивала себя я. Или же его любовь достаточно сильна, чтобы умерить его ярость?

— Я сделаю все, что должен сделать, — наконец произнес он, беря королеву Ленор за руку. — Если это тебя успокоит, мы можем приказать дегустаторам пробовать на кухне всю нашу пищу. Это принято в других королевствах. Никто нас за это не осудит.

— Прялки, — прошептала королева Ленор. — У меня не идет из головы то, что она сказала о прялках...

— Если хочешь, я прикажу сжечь все прялки в замке.

— Люди решат, что я сошла с ума, — пробормотала королева.

Король Ранолф всегда внушал мне скорее страх, чем любовь, но в этот момент мое сердце переполняли нежные чувства к нему, потому что он не насмехался над женой и не презирал ее страхи.

Он просто привлек ее к себе и разговаривал с ней так, как будто в комнате, кроме них, больше никого не было.

— Твоя воля — это воля народа. Все, чего ты пожелаешь, будет исполнено.

Королева Ленор кивнула.

— Изгони ядовитые слова тетки Миллисент из своих мыслей, — настаивал король. — Она повела себя как предатель, и ее постигнет участь всех предателей.

Флора обеспокоенно перевела взгляд с короля на королеву, а затем на меня. Таким образом, переглянувшись, мы с ней стали союзниками, молчаливо пообещав друг другу сделать все необходимое для того, чтобы помочь королеве избавиться от терзаний из-за совершенного ею греха. Несмотря на заверения короля, я не чувствовала себя в большей безопасности, чем в мгновения, последовавшие за тирадой Миллисент. Я слишком хорошо знала ее коварство и умение подчинять других своей воле. Несмотря на всю ненависть, которую я испытывала к ней за то, что она сделала с моей госпожой, я не была готова присягнуть перед Господом, что свободна от ее влияния. Она знала мои слабости, как никто другой, и я не сомневалась, что она без малейших колебаний использует их против меня.

— Эта ведьма нас не уничтожит, — поклялся король.

И все же, посеяв семена недоверия и страха, Миллисент уже принялась именно за это.

7

Новое начало

Костры полыхали всю ночь, обжигая небеса своим вызывающим заревом. Все прялки замка разбили и сожгли во дворе, а на следующий день в знак верности королевской чете женщины Сент-Элсипа притащили свои собственные прялки к подножию холма за воротами. Эта куча скоро переросла самых высоких мужчин, и к ней приставили лестницы, чтобы взгромоздить прялки, прибывшие последними, на ее вершину. На заходе солнца я присоединилась к группе фрейлин, сгрудившихся у окон спальни леди Уинтермейл, выходящих на город. Они наблюдали за тем, как стражник вскарабкался по лестнице и поджег всю эту гору прялок. Она горела, с треском рассылая во все стороны фонтаны искр, и я, как завороженная, стояла у окна, глядя на это поистине трогательное зрелище. Глядя на пустую и тихую мастерскую королевы Ленор, я оплакивала все, что мы утратили, но надеялась, что это буйство огня за стенами замка покажет Миллисент, где бы она ни находилась: все подданные короля сплотились в борьбе с ней.

Однако на следующий день я услышала, как группа лакеев перешептывалась относительно того, что предосторожности короля зашли слишком далеко.

— Он приказал разрушить церковь Святой Агреллы, — произнес слуга, которого я часто видела у двери Зала Заседаний. — И монастырь тоже. До самого основания. Король утверждает, что это любимое убежище леди Миллисент, и он не допустит, чтобы она там скрывалась.

— Я не меньше всех остальных желаю ей смерти, — вступил в разговор второй парень, — но разве это оправдывает разрушение дома Господня?

— Его не просто разрушат, — отозвался первый собеседник. — Его должны поджечь, а потом оставить гнить. Он так и сказал: «Я хочу, чтобы там не осталось ничего, кроме выжженной земли». Вот посмотришь, северяне ему это припомнят.

Заметив, что я остановилась и прислушиваюсь, он резко замолчал. Я поспешно отвернулась, пряча от них свое лицо, потому что не хотела, чтобы по замку распространились слухи о том, что я с облегчением улыбалась, услышав об уничтожении церкви. Я не сомневалась в том, что семейство де-Роли, вероломные родственники короля, которые постоянно мутили воду на севере страны, объявит эти действия святотатством. Но даже самые последовательные сторонники короля могли воспринять их как оскорбление.

Если король надеялся успокоить мою госпожу, стерев с лица земли вход в забрызганное кровью подземелье, его действия не возымели желаемого эффекта. Она настаивала на том, чтобы Роза спала в ее кровати, вопреки желаниям фрейлин и короля.

— Я не желаю, чтобы она воспитывалась, как крестьянка, — возмущался он. — Ее пора перевести в детскую.

— Нет, еще слишком рано, — умоляла королева Ленор. — Она еще очень маленькая.

Увидев страдальческие глаза короля, я поняла, что он уступит жене.

— Я обещаю тебе сделать все, что будет в моей власти, чтобы защитить ее.

Он оказался верен данному слову. Количество стражников у ворот замка утроилось. Каждого гостя и каждый груз тщательно проверяли, прежде чем впустить внутрь крепостных стен. Это вызывало недовольство среди торговцев, вынужденных часами ожидать в длинной очереди на дороге, ведущей в замок. Благородные семейства подавали официальные протесты, узнав, что их одежда и багаж также подвергнутся досмотру. Тем, кто обитал в самом замке, казалось, что крепость подверглась осаде. Я почти не покидала королевских покоев, потому что королева Ленор настаивала на моем постоянном присутствии. В последовавшие за крестинами принцессы месяцы я лишь однажды вышла за пределы замка, чтобы посетить крестины новорожденной внучки тети Агны. Я держала на руках малышку Приэллу, касаясь губами ее покрытой пушком головы и вдыхая ее сонный аромат. Я отчаянно сожалела о том, что принцесса Роза не явилась в этот мир в такой же безмятежной обстановке. Приэллу ожидала простая и нормальная жизнь, не обремененная неподъемной ношей королевской ответственности.

О Миллисент ничего не было слышно. Король отправил на ее поиски своих лучших людей, но, возможно, она действительно обладала магическими способностями, потому что все вернулись с пустыми руками. Она исчезла, как призрак. Мысль о том, что она может продолжать плести заговор против королевской семьи, тяготила королеву Ленор, и я видела, как это сказывается на ней, лишая ее покоя и сна. Она волновалась, если Роза не была в ее поле зрения, и ни одной своей фрейлине не позволяла брать девочку на руки. Я еще никогда не видела такой спокойной малышки, но вместо того, чтобы возносить хвалу Господу за миролюбивый характер дочки, королева волновалась, не говорит ли ее безмятежность о начинающейся болезни.

Единственным человеком, чьи слова хоть немного убеждали королеву в добром здравии Розы, была Флора. Тетка королевы не сразу отказалась от своих эксцентричных привычек, но в недели, последовавшие за крестинами принцессы, она начала нарушать свое затворничество. Она ухаживала за своими растениями среди бела дня, а не на рассвете или закате, как прежде, и стала частой гостьей в королевских покоях. Она столько лет хранила молчание, что теперь ей с трудом давались даже самые простые беседы, и когда в саду появлялись шумные компании дам, убегала, как испуганный заяц. И все же именно Флора стала нашим неожиданным спасителем, избавив королеву от страха, который угрожал поработить нас всех.

Стоял солнечный весенний день. Некогда королева Ленор не упустила бы возможности погулять, полюбоваться молодыми растениями или нарвать цветов для своих комнат. Тем не менее за три месяца, миновавшие после рождения Розы, она не сделала и шага за пределы замка. Я замерла у окна гостиной, глядя на деревья и буйное цветение кустарников. Знакомая фигура неторопливо шла по извилистой дорожке, по которой так хотелось прогуляться и мне.

Флора подняла голову, и я помахала ей рукой в знак приветствия. В ответ она показала мне ярко-желтый бутон — первый весенний цветок.

Я восторженно замахала обеими руками, приглашая ее подняться к нам, и вскоре она вошла в покои королевы, сжимая в пальцах цветы.

— Миледи, идите скорее сюда, — восторженно затараторила я. — Уже расцвели нарциссы!

Королева Ленор мельком равнодушно взглянула в сторону Флоры с цветами в руках. Все, что ее когда-то радовало — цветы, музыка, поэзия, — было позабыто, сменившись страхом за Розу. Флора тяжело вздохнула, и в этом тягостном звуке слышалось все наше отчаяние.

— Моя дорогая, так не может продолжаться, — ласково произнесла она.

Королева Ленор кончиком пальца провела по губкам Розы. Ротик малышки дрогнул в ответ и изогнулся в жизнерадостной беззубой улыбке, ее первой улыбке. Королева Ленор ахнула и подняла глаза на меня.

— Элиза, ты это видела? Ты видела, как наша Красавица улыбнулась?

— Конечно, миледи, — радостно кивнула я.

Наверное, улыбка Розы оказалась очень заразительной, потому что вскоре королева Ленор весело смеялась и ворковала с дочерью. Я была до глубины души тронута, глядя на королеву, которая как любая другая мать восторгалась своим ребенком вместо того, чтобы опасаться за каждый его вздох. Она поднялась и гордо продемонстрировала новое умение малышки своим фрейлинам, затем сквозь бугристое стекло всмотрелась в сад под окном.

— Как летит время, — прошептала она. — Наверное, прогулка в саду нам не повредит.

Я бросилась за ее шалью, пока она не передумала. Остальные дамы, видимо, почувствовали то же, что и я, потому что они повскакивали со стульев и столпились у двери. Вскоре наша компания веселой гурьбой вывалилась из дверей замка. Придворные дамы и их служанки с таким наслаждением предвкушали прогулку в саду, как будто их ожидал пышный бал.

Флора тут же отбилась от нашей группы, и я последовала за ней, потому что меня очень интересовали укромные клумбы, за которыми она так тщательно ухаживала. Все свое детство я наблюдала за мамой, которая выращивала у себя на огороде некоторые из этих растений. Флора с довольным видом улыбнулась, когда я сумела опознать некоторые побеги. Среди этих грядок она была у себя дома, и постепенно робость, окутывавшая ее подобно плащу, рассеялась.

— У всех этих растений есть целебные свойства? — спросила я.

—  Да, — ответила она, и кипа ее волос закачалась в такт движениям головы. Теперь, когда она дала волю своему голосу, он полился свободно и даже торопливо. — Большинство необходимо использовать в сочетаниях с другими настойками. Некоторые составляющие не так легко раздобыть.

—  Это чудесный дар, — заметила я. — Я имею в виду способность исцелять.

— Ага, ты считаешь, что это дар?

На долю секунды я растерялась, потому что она напомнила мне свою сестру Миллисент, точно так же приподнимавшую брови, сверля меня взглядом, который, казалось, проникал в мои самые потаенные мысли. Это очень неприятное ощущение — понимать, что ты совершенно беззащитен переддругим человеком. Но внимание Миллисент всегда было сопряжено с подспудным ощущением опасности. Флора мне подобных опасений не внушала. Она меня изучает, — подумала я. — Зачем?

—  В моих снадобьях нет магии, — произнесла она. — Всему, что я знаю, меня научила мама. Она передала мне знания, полученные от своей мамы и бабушки. Точно так же я обязана передать их кому-то еще. Если они погибнут со мной, это будет невосполнимая потеря.

Она снова устремила на меня взгляд серо-зеленых глаз. Я поняла, что скрывается за ее словами, но не могла поверить в то, что она готова доверить мне такие тайны.

— Ты еще такая юная, но твоя преданность королеве и ее ребенку очевидна. Посмотрим. Посмотрим.

Прежде чем я успела ответить, нас прервал главный садовник, который показывал королеве место для новой живой изгороди. Она была всецело поглощена разговором, забыв о привычном беспокойстве из-за Розы, а ее фрейлины наслаждались солнцем и легким ветерком. Когда я обернулась к Флоре, она по своему обыкновению уже куда-то испарилась. Мысль о том, что я, возможно, стану ее ученицей, меня одновременно интриговала и пугала. Способность исцелять болезни казалась мне волшебной, но я также понимала, сколь велика ответственность целителя. Возможно, если я приму ее на себя, это станет достойным покаянием за то, что некогда я беспрекословно выполняла все, что велела мне Миллисент?

Возможно, королева и перестала испуганно цепляться за Розу, но никогда не забывала об опасности, нависшей над ребенком. Роза спала рядом с матерью, пока ей не исполнилось два года, после чего ее кроватку поставили в комнате, некогда служившей королеве мастерской. Я возилась и играла с ней так же часто, как это делали две ее няньки. Слушая ее первые слова или возгласы восторга, глядя, как она ковыляет на нетвердых ножках, я вспоминала своих умерших братьев. Я много раз проходила с малышами через все эти стадии развития, хотя в доме моей семьи на детей начинали обращать внимание, только когда они уже могли работать. Я изо всех сил старалась не думать о своей жизни до замка, потому что, вспоминая о своих потерях, я могла полностью утратить самообладание. Но все равно, глядя на Розу, я видела личики братьев. Вспоминая по ночам, как я иногда отталкивала малышей или ворчала на них, недовольная необходимостью делиться с ними своей едой, я плакала от раскаяния. За один день Роза получала больше внимания, чем моим братьям досталось за всю их жизнь.

Я пыталась искупить вину заботой о своем единственном оставшемся в живых брате, Нэрне, который по-прежнему жил на ферме с отцом. Когда бы я ни услышала об экипаже, которому предстояло проехать через мою деревню, я спешила собрать узелок с едой, внутрь которого прятала пару монет, и просила отвезти его на нашу ферму. Я просила передавать посылку Нэрну, а не отцу, но понятия не имела, получает ли он эти подарки. Я никогда ничего не получала от Нэрна, хотя убеждала себя, что это объясняется тем, что он не умеет ни писать, ни читать. Мне хотелось верить в то, что он припрятывает деньги, готовясь к дню, когда он сможет совершить побег так же, как это сделала я.

Проклятие Миллисент оставило на душе королевы Ленор незаживающую рану. Она уже никогда не смеялась от души и не сидела, разрумянившись от удовольствия, за прялкой, как она делала еще накануне рождения Розы. Особенно мучительными были для нее ночи. Она проводила темное время суток рядом со спящей дочерью, прислушиваясь к ее дыханию. Мне кажется, бедная девочка не знала, что такое спать всю ночь напролет, потому что королева будила ее, как только ей начинало казаться, что она дышит слишком поверхностно или прерывисто, и пугалась того, что темное искусство Миллисент взяло верх над всеми предосторожностями ее мужа. Но Роза росла веселой и здоровой девочкой, и постепенно мягкая улыбка вернулась на лицо королевы, а грусть в ее глазах стала не такой пронзительной, хотя так и не покинула ее взгляд. Прялки вернулись в мастерские швей, хотя в королевских апартаментах они так и не появились, а благородных гостей, проезжавших через королевство, снова начали развлекать пирами в Большом Зале. Все же увлекательные зрелища оставались редкостью, и поэтому, когда король и королева объявили о том, что они намерены возродить традицию, уходящую корнями в эпоху правления деда нынешнего короля, и в день летнего солнцестояния провести рыцарский турнир, ликованию придворных не было границ.

Приготовления начались за несколько недель до назначенного дня. Все придворные дамы озаботились тем, чтобы заменить свои вышедшие из моды платья новыми нарядами. Даже слуг охватила лихорадка предвкушения чего-то необычного, потому что в последний вечер турнира празднование должно было распространиться и на Нижний Зал. Петра заставила меня пообещать, что я тоже появлюсь на празднике. Напряженность, порожденная различиями в нашем положении, сохранялась, но мы обе прилагали усилия к тому, чтобы возродить нашу дружбу, и этому немало способствовало то, что мы обе повзрослели. Способности и обаяние Петры обеспечили ее популярность среди слуг, и ее считали естественной преемницей миссис Тьюкс, когда та решит покинуть королевскую службу.

— Король никогда не жалеет эля, — заверила она меня, сверкая глазами. — Если ты положила на кого-нибудь глаз, то это будет очень удачный вечер, чтобы сорвать поцелуй.

Как она и ожидала, я покраснела, потому что меня никто особенно не интересовал. До сих пор я с мужчиной даже за руки не держалась. Мучительные похотливые чувства бродили по моему уже семнадцатилетнему телу, когда, лежа по ночам на своем тюфяке, я вспоминала рассказы Петры о том, что происходит в спальнях слуг после наступления темноты. Множество неженатых молодых мужчин и незамужних девушек жили в непосредственной близости друг от друга, что приводило к постоянному образованию и распаду пар. Но так же, как я спала вдали от остальных слуг, точно так же я держалась поодаль от их отношений. Единственные любовные отношения, которые я себе позволяла, существовали в моем воображении. Я слишком хорошо усвоила жизненный урок своей матери.

—  А ты? — поддразнила я, чтобы сменить тему разговора и отвлечь ее внимание от себя. — Кому ты будешь строить глазки?

— Мое внимание привлек один молодой паж, — с лукавой улыбкой ответила она, предлагая мне угадать.

Пажи в замке менялись очень часто. Чаще всего это были сыновья благородных семейств, учившиеся при дворе как искусству владения мечом, так и хорошим манерам. Некоторые приезжали всего на несколько месяцев и уезжали, так ничем и не отличившись, другие жили в замке годами. Лучшие из них пробирались на самый верх, становились рыцарями и получали места на королевской службе. Я знала имена лишь некоторых из них.

— Ну же, — подбодрила я Петру, — кто он?

— Дориан.

Я мгновенно поняла, о ком она говорит, потому что этот паж был сыном главного королевского советника, сэра Уолтура. Положение его отца давало ему определенные возможности, которыми не располагали другие, менее удачливые пажи. Никто не пытался использовать его в качестве посыльного или мальчика на побегушках, зато он прислуживал любимым спутникам короля и часто участвовал в охоте. Неожиданно для самой себя я ощутила укол ревности.

Дориан был удивительно красивым юношей и возбуждал интерес среди самых юных фрейлин королевы. Хотя его высокомерное поведение меня нисколько не привлекало, я не могла не провожать его взглядом, когда наши пути пересекались. Я была уверена, что такой мужчина никогда не снизойдет до разговора со служанкой. Но вот передо мной стояла Петра. Она игриво хихикала и нисколько не боялась флиртовать с самым привлекательным юношей замка. Если бы только я не была такой застенчивой! Я позволяла себе любоваться молодыми мужчинами издалека, но не знала, как с ними беседовать о чем-то, что не касалось моих прямых обязанностей.

— Пажи вряд ли захотят променять праздник в Большом Зале на наше скромное пиршество, — вздохнула Петра, — но ведь грезы еще никому не вредили, как ты считаешь?

— Конечно нет, — облегченно улыбаясь, ответила я.

Итак, Дориан был лишь фантазией Петры, не более того. Мне не придется стоять в одиночестве, храня молчание и испытывая неловкость, пока моя подруга будет танцевать с новым дружком. Но я знала, что рано или поздно этот день все равно наступит. Петра была слишком хорошенькой и нравилась очень многим, и я не сомневалась, что ходить в девках ей осталось недолго. И когда она встретит своего жениха, буду ли я мучиться ревностью, завидуя ее счастью?

Возможно, именно из-за этих тягостных мыслей меня так потрясла случайная встреча, которая произошла на следующий день. Я возвращалась в королевские покои из сада, куда каждую неделю спускалась срезать цветы, и чуть не врезалась в низенького круглого человечка, остановившегося передо мной у дверей Большого Зала.

— Мисс Элиза! Сколько лет, сколько зим!

Это был башмачник Ханнольт, за спиной которого стоял молодой человек, которого я, вероятно, и не узнала бы, встреться я с ним в городе. С тех пор, когда я видела Маркуса в последний раз, он вытянулся на целую голову. Теперь он буквально возвышался над своим коренастым отцом, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Его плечи и руки тоже слегка раздались, хотя рубашка по-прежнему свободно болталась на худощавом теле. Из-под темных волос, которые отчасти скрывали лицо, падая на лоб, смотрели его глаза в обрамлении густых ресниц и виднелись румяные щеки. Он был неплохо одет, и его вполне можно было принять за состоятельного горожанина.

Мы с Ханнольтом обменялись приветствиями, и Маркус тоже наклонил голову.

—  Ну скажи же что-нибудь, юноша, — обернулся к сыну Ханнольт. — Ты ведь помнишь Элизу?

Маркус начал что-то говорить, заикаясь и запинаясь, чем еще больше расположил меня к себе.

— Э-э... я... э-э... очень рад встрече с вами, Элиза... то есть мисс...

— Пусть будет Элиза, — быстро произнесла я. — Я тоже очень рада вас видеть.

Должно быть, я походила на одну из фрейлин королевы, поддерживающих вежливую беседу во время светского приема, но от волнения у меня даже живот свело. Маркус улыбнулся, и этого оказалось достаточно, чтобы у меня учащенно забилось сердце, потому что на его лице, как в зеркале, отразилась моя радость от нашей нечаянной встречи. Тепло разлилось по всему моему телу неожиданной и непрошеной волной. Я впервые ощутила такой сильный физический отклик на внимание молодого мужчины, и мне пришлось опустить глаза в попытке скрыть румянец, разлившийся по моим щекам.

Ханнольт, как всегда стремительно, захватил нить разговора в свои руки.

— Похоже, всем благородным дамам для турнира понадобились новые туфли, — произнес он, — и замковый башмачник оказался настолько любезен, что сообщил им о моих талантах. Мне заказала обувь сама леди Уинтермейл!

— Она очень требовательная заказчица, — ответила я.

— Мне к этому не привыкать. Вы, наверное, часто встречаетесь с леди Уинтермейл по долгу службы у королевы. — Он понизил голос, как будто обсуждал дело государственной важности. — Вы ведь все еще ей служите?

— Да, я как раз несу цветы в ее покои, — ответила я, кивая на букет у меня в руках.

— О Господи! Надеюсь, я не заставил вас пренебречь своим долгом. Если ваша госпожа ожидает вашего возвращения, не стоит медлить из-за встречи с нами.

Испугавшись, что он положит конец нашей беседе, я успокоила Ханнольта тем, что поручила отнести цветы проходившей мимо горничной. Я была почти уверена в том, что плечи Маркуса слегка расслабились от облегчения. Оглядевшись вокруг в поисках какого-то развлечения для своих собеседников, я предложила показать им Большой Зал, где слуги, включая Петру, заканчивали накрывать столы к вечернему приему пищи. Я провела своих благоговейно примолкших гостей вокруг зала, объясняя им сложную систему, согласно которой придворные располагались за этими столами, и описав некоторые из самых изысканных блюд, подававшихся на пиршествах короля. Ханнольт с открытым ртом разглядывал богатые гобелены и серебряные столовые приборы. Реакция Маркуса была более сдержанной. Возможно, я себе только льстила, но мне показалось, что его взгляд чаще останавливался на мне, чем на удивительных красотах зала.

Я продолжала нервно болтать. Те немногие вопросы, которые задал Маркус, были продуманными и взвешенными, но в основном он довольствовался тем, что внимательно меня слушал, как будто то, что я говорила, было важным и заслуживало внимания. При дворе, где все, включая слуг, стремились привлечь к себе внимание и добиться восхищения окружающих, сдержанность Маркуса выглядела необычайно притягательно. Он не распускал перья и не пытался произвести на меня впечатление. Более того, похоже, окружающее великолепие его несколько угнетало. Тем не менее, когда наши глаза встречались, в этих мимолетных взглядах светилось чувство, глубина которого противоречила мимолетности нашего знакомства. Я его интересовала, и меня тоже к нему влекло, хотя причин этого влечения я понять не могла. Когда мы вместе выходили из Большого Зала, я так остро ощутила притягательную близость Маркуса, что с трудом справилась с желанием коснуться его руки кончиками пальцев. Одной такой мысли оказалось достаточно, чтобы я почти физически ощутила искру удовольствия, вспыхнувшую в моей руке.

От этих ощущений меня быстро отвлекли шум и суета на центральной лестнице. Король с королевой спускались к обеду в окружении придворных. Я поспешно отвела Ханнольта и Маркуса в сторону, но королева Ленор успела нас заметить и приблизилась, чтобы переброситься с нами несколькими словами. Я торопливо представила ей обувщиков, замирая от ужаса, в который меня привело осознание того, что госпожа застала меня слоняющейся без дела в то время, как я должна была помогать ей одеваться и укладывать волосы. Впрочем, она не выразила ни малейшего неудовольствия и даже улыбнулась, когда Ханнольт поклонился так низко, что едва не чиркнул лбом по полу.

— Миледи, это действительно огромная честь, — произнес он в своей самой подобострастной манере. — Для такого простого человека, как я, находиться рядом с такой красотой — незабываемое событие, и я буду трепетно хранить его в памяти до конца своих дней, можете в этом не сомневаться...

Королева была отлична знакома с признаками многоречия и умело его оборвала.

— Элиза, ты готова порекомендовать нам искусство мастера Йеллинга? — поинтересовалась она.

— Да, мадам. Я до сих пор ношу туфли, которые он сшил для меня перед тем, как я впервые появилась в замке.

— Хм-м-м, — королева выждала несколько секунд, вынуждая Ханнольта затрепетать от предвкушения, а затем привела его в восторг, заявив: — Возможно, когда-нибудь я тоже вам что-нибудь закажу.

Ханнольт расплылся в такой широкой улыбке, что мне показалось: еще немного, и его щеки треснут от натяжения. Не знаю, как мне удалось удержаться от смеха, а Маркус бросил на меня быстрый заговорщический взгляд, в котором тоже читалось веселье. За стенами замка раздался рокот грома, возвещая начало грозы, собиравшейся с самого полудня.

— Нам пора домой. — С этими словами Ханнольт отвесил еще один низкий поклон. — Прошу прощения за отнятое у вас время.

Королева Ленор взглянула на его трость. Внезапная вспышка молнии заставила нас всех вздрогнуть от неожиданности.

— Я не допущу, чтобы в такую погоду вы возвращались в город пешком, — заявила королева. — Прошу вас, воспользуйтесь одним из наших экипажей.

— Что вы, я не могу себе этого позволить, — запротестовал Ханнольт.

— Я настаиваю. — Она обернулась ко мне. — Кажется, ты сказала, что мастер Йеллинг живет в том же доме, что и твоя тетя?

Я кивнула.

— Ты можешь съездить к ней в гости, если желаешь. Скажешь вознице, чтобы обождал и привез тебя обратно.

Моя тетя была из тех женщин, которые не любят внезапных гостей, являющихся к ужину. Но я была готова вытерпеть ее ворчание, если это означало возможность провести время с Маркусом.

Попрощавшись с королевой, я повела Ханнольта и Маркуса к лестнице. Теперь, когда мое желание исполнилось, у меня как будто язьж к нёбу присох, и Маркус, похоже, тоже страдал от отсутствия вдохновения. К счастью, слов Ханнольта хватало на всех.

— Какая честь! — ахал он. — Оказаться в присутствии самой королевы! Какая она грациозная! Я слышал рассказы о ее красоте, но она оказалась еще более утонченной, чем я ожидал. Элиза, как же вам повезло! Да вы и внешне похожи на свою госпожу, ты согласен, Маркус?

Похоже, его вопрос привел Маркуса в ужас, и юноша лишь сумел выдавить из себя еле слышное «Хм-м-м» и уткнуться взглядом в пол. Но Ханнольт был прав. Я научилась укладывать волосы в такую же прическу, как у королевы, укрощая свои буйные локоны в элегантные пряди, обрамлявшие края моего чепца. Я также имитировала ее походку, стараясь ступать бесшумно, чтобы казалось, что моя юбка скользит по полу. Меня поразила высокая и возмужавшая фигура Маркуса, а он не мог не заметить изменений, происшедших с моей внешностью после нашей последней встречи. Но горожанину моя манера говорить и одеваться могла показаться отталкивающей. Хуже того, с учетом моего скромного происхождения он мог счесть меня особой, воображающей из себя невесть что. Я провела Ханнольта и Маркуса через двор, направляясь к конюшне, расположенной в самой его глубине. Лошади и экипажи, как и все остальные почести в замке, распределялись согласно положению тех, кому предстояло ими пользоваться. Когда слуги путешествовали не со своими господами, а самостоятельно, для поездок в город им предоставлялись простые деревянные повозки. На одну из них я и рассчитывала, передав распоряжение королевы старшему конюху, мистеру Гангену.

— Сегодня у нас затишье, — сообщил он мне. — Если хочешь, возьми зеленую карету.

Он указал на крытый экипаж с мягкими подушками. В таких обычно путешествовали благородные дамы. Я недоверчиво посмотрела на него, а он пожал плечами в ответ:

—  Почему бы и нет. Мы не можем допустить, чтобы служанка королевы вернулась к своей госпоже промокшая до нитки и измазанная грязью. Хорик!

Улыбка сползла с моего лица. Вот какую цену придется мне заплатить за свой комфорт. Хорик был угрюмым конюхом, которому часто поручали возить слуг и товары и который не скрывал того, что считает подобное занятие ниже своего достоинства. Его обида на то, что ему никогда не доверяли особ королевской крови, только усугубляла ситуацию, поскольку все знали, что он любит оскорблять пешеходов, недостаточно быстро убирающихся с его пути, и грозить им хлыстом. Он уже несколько раз возил меня с поручениями королевы, и я нашла его скверным попутчиком.

Мистер Ганген пошел искать Хорика, и вскоре тот появился, обгладывая куриную ногу. Его лицо было сморщено в привычно несчастном выражении.

— Я только приступил к ужину! — пожаловался он.

— Поторапливайся! — скомандовал мистер Ганген. — Приказ королевы.

Самое приятное преимущество крытого экипажа заключалось в том, что он всю дорогу защищал нас от недовольного бормотания Хорика. Ханнольт настоял на том, чтобы я вошла в экипаж первой. Он взобрался по лестнице вслед за мной и расположился на сиденье напротив, широко раскинув руки и восторженно похлопывая плюшевые сиденья. Маркус сел рядом со мной. Хотя я остро ощущала его присутствие, я смотрела строго перед собой и боковым зрением видела, что он делает то же самое. Когда мы подъехали к тетиному дому, мое сердце принялось отсчитывать секунды до того мгновения, когда мы должны были попрощаться. Когда я снова увижу Маркуса? — спрашивала себя я. Я вспомнила, как Петра говорила о турнире и красивом паже, которого она намеревалась очаровать. Экипаж повернул в последний раз и въехал на улицу, где жила тетя. Времени больше не было.

— В последний вечер турнира в замке будет праздник, — выпалила я, глядя на Маркуса.

— А, — только и сказал он, изумленный моим порывом.

Но я видела, что ему приятно. Конечно, приятно, потому что он наклонился ближе, ожидая моих следующих слов. Это придало мне смелости, и я продолжала:

— Вы можете прийти, если желаете.

— Вы уверены? — быстро и взволнованно спросил он. — Разве он не предназначается только для тех, кто живет в замке?

— Нет, нет, гостям будут рады, — заверила я его. — Некоторым из служанок разрешили пригласить своих возлюбленных из города.

Не успели эти слова сорваться с моих губ, как я густо покраснела, испугавшись, что Маркус подумает, будто я и его имею в виду. Что, если он уже помолвлен? Какой же дурой я ему покажусь!

— Прекрасное предложение, — подал голос Ханнольт, никогда не упускающий возможности поучаствовать в разговоре. — Маркус будет счастлив его принять, верно, мой мальчик? А, вот мы и приехали!

Когда экипаж остановился, Маркус поспешно распахнул дверцу и спустился на землю. Подав мне руку, он расправил свой плащ, чтобы защитить меня от дождя. Я попыталась спуститься как можно более грациозно, покачивая юбками, как это делала королева Ленор. Если я и задержала пальцы в руке Маркуса на мгновение дольше, чем это было необходимо, с его стороны не было заметно желания их выпустить.

— Я должен ждать? — угрюмо спросил Хорик.

— А ты хотел бы, чтобы служанка королевы возвращалась в замок ночью одна? — возмущенно поинтересовался Ханнольт.

Он подтолкнул меня к крыльцу дома тети, где козырек защитил нас от бури. Когда тетя Агна открыла дверь, она удивленно уставилась на наши мокрые растрепанные фигуры.

— Привет из замка! — провозгласил Ханнольт, которому не терпелось похвастаться встречей с королевой. — Сама королева распорядилась, чтобы нас отвезли в город в одном из ее собственных экипажей и велела вашей племяннице нанести вам визит. Она — воплощение добросердечия!

—  Вы позволите обождать в вашей конюшне, мадам? — закричал Хорик.

Неприветливый тон омрачил любезность просьбы.

— Налево, задом, — распорядилась тетя.

Внезапно она замерла, а затем выглянула из двери, чтобы получше разглядеть возницу.

— Вы Хорик? — спросила она.

Они уставились друг на друга, и было видно, что он ее узнал. Его резкий голос смягчился, понизившись до шепота.

— Я вас помню. Вы сестра Мэйрин.

Я встрепенулась, услышав имя моей матери, но тетя Агна тут же положила конец этой беседе. Отступив в дом и отвернувшись, она бросила через плечо:

—  Поговорите с моим конюхом. Он позаботится о том, чтобы вас покормили.

Хорик дернул вожжи и отъехал от крыльца.

—  Мисс Элиза, — с элегантным поклоном произнес Ханнольт. — Я был счастлив вас сопровождать, и я надеюсь увидеть вас в замке во время моего следующего визита.

—  Благодарю вас за приглашение, — натянуто произнес Маркус. — Вы очень добры.

Под пристальными взглядами моей тети и своего отца ему было явно не по себе, и мне стало его жаль. Интересно, что сказали бы мы друг другу, если бы нас хоть на несколько мгновений оставили наедине? Все, что я могла себе позволить сейчас, это любезную улыбку, после чего я сообщила ему, что встречу его у ворот замка в восемь часов вечера в следующую субботу. Радости на его лице было вполне достаточно для того, чтобы на две недели погрузить меня в грезы.

—  Пойдем, Элиза, — распорядилась тетя. — Поужинаешь с нами. Наверняка тебе хочется увидеть Приэллу, пока ее еще не уложили спать. С тех пор, как ты видела ее в последний раз, она превратилась в настоящую болтушку.

Я схватила ее за руку, прежде чем она успела пригласить остальных присоединиться к нам.

— Этот возница, Хорик, — спросила я, — он знал мою маму?

Агна поджала губы, обдумывая свой ответ. Я умоляющими глазами смотрела на нее. Она вздохнула и увлекла меня за собой в прихожую.

—  Я не испытываю удовольствия, вспоминая прошлое или плохо говоря об умерших, — произнесла она. — Того, что сделано, не воротишь, и по Божьей воле нам всем приходится пожинать плоды своих ошибок. Тем не менее, если ты твердо решила узнать, что случилось с твоей матерью, я не стану тебя щадить. Можешь расценить то, что я тебе расскажу, как предостережение.

Я кивнула. Агна не знала, что мне уже известно о том, что я родилась вне уз брака, и я не хотела снова упоминать о позоре мамы.

Но я не переставала спрашивать себя, как так получилось, что ее жизнь приняла такой трагический оборот.

— Я была знакома с Хориком много лет назад, — продолжала рассказывать тетя. — Он очень изменился, причем в худшую сторону. Когда я только познакомилась с ним, он был помощником конюха, ему еще не исполнилось и двадцати лет. Он был довольно привлекательным, хотя назвать его красивым было трудно. К тому же от него несло лошадьми, как и от всех конюхов. Но у него были белоснежные зубы, роскошная шевелюра на голове и веселый нрав. Он был неплохой парой для Мэйрин.

— Хорик был маминым поклонником?

Быть этого не может. Моя изящная красавица мать рядом с этим угрюмым человеком? Но Агна ведь сказала, что это случилось много лет назад, когда Хорик был молод и весел. Я этого представить себе не могла.

— Они нашли взаимопонимание, хотя мне неизвестно, как они сами это называли, — ответила тетя. — Полагаю, Мэйрин считала себя помолвленной, хотя, как вскоре оказалось, Хорик был иного мнения.

Она глубоко задумалась, а я пыталась понять, что она хочет этим сказать.

— Почему они не поженились? — спросила я.

— Он ее одурачил, — произнесла Агна, хотя по ее тону было ясно, что сестру она винит больше, чем Хорика. — Он уверил ее в том, что они помолвлены, а затем отказался на ней жениться.

Моя мама. Хорик.

— Мэйрин совершила много ошибок, — продолжала тетя Агна. — Тебе не помешает извлечь из них уроки. Молодая женщина, прислуживающая в замке, ни на секунду не должна забывать о своей репутации. Достаточно один раз покувыркаться в сене, и твоя жизнь будет сломана.

Правда о моем рождении повисла в воздухе между нами, невидимой нитью вплетаясь в ее слова. Несмотря на ее резкий тон, я знала, что тетя Агна считает себя доброй, потому что вслух не называет меня ублюдком. Я не хотела признаться ей в том, что мне это уже известно.

— Мэйрин дорого заплатила за свою наивность. Имей в виду, не похоже, что с ним жизнь обошлась лучше. Я бы удивилась, узнав, что у него сохранилась хотя бы половина зубов.

Я столько лет пыталась представить себе мужчину, ставшего моим отцом, придумывая сказки о роковых любовниках и запретной страсти. И вот мой поиск закончен, но удовлетворения я не ощущала. Мне казалось, что моя душа увяла от разочарования.

— Ты преуспела в замке, — произнесла тетя Агна. — Я не ожидала от тебя таких успехов. Не позволяй сладким словам и красивым глазам отвлечь тебя от всего, чего тебе удалось достигнуть.

Она как будто прочитала мои похотливые мысли о Маркусе. Испугавшись прозорливости тетки, я кивнула и заверила ее в том, что ей не в чем меня упрекнуть.

На протяжении всего ужина я представляла себе, что я скажу Хорику на обратном пути. Что скажет мне он, когда я брошу ему в лицо имя матери? Станет ли он молить меня о прощении? Начнет ли беспомощно обороняться в поисках оправдания своему предательству? Когда он открыл дверцу, чтобы я могла войти в экипаж, я впилась взглядом в его нахмуренное лицо в поисках знакомых черт. Но я не увидела сходства со мной в этих грубых щеках и отвисшем подбородке. Проклиная собственную трусость, я молча вошла в экипаж, который тут же покатился по погруженным в темноту городским улицам. Если бы Хорик произнес хоть одно приветливое слово, когда я вышла во дворе замка, я могла бы набраться смелости и заговорить. Но он держался так пренебрежительно, что я опасалась того, что могу от него услышать в ответ на свои обвинения. Оскорблений в адрес мамы я бы не вынесла. Хуже того, если бы Хорик признал свое отцовство, это могло бы дать ему какие-то права на меня, а я не желала быть чем-то обязанной такому человеку.

В ту ночь, хотя мне хотелось залить подушку слезами, я решительно обратилась мыслями к Маркусу. Печальная участь мамы и роль, которую сыграл в этом Хорик, была той частью моего прошлого, которую следовало забыть. Я стояла на пороге чего-то нового, и меня манил к себе Маркус. Наконец-то мне предстояло узнать, что это такое — иметь поклонника, человека, который жаждал моих прикосновений так же, как я жаждала его объятий.

И все же одна тревожная мысль то и дело возвращалась в мои розовые мечты. Что, если именно так чувствовала себя моя мама в ту ночь, когда она отдалась Хорику?

8

Первый румянец любви

— Итак, кто твой молодой человек? — с лукавой улыбкой поинтересовалась Петра.

Наступил третий и последний день турнира, и мы сидели на трибунах, наблюдая за поединками. Плотникам пришлось трудиться дни и ночи напролет в открытом поле сразу за стенами замка, чтобы возвести эти деревянные скамьи вокруг центральной поляны. Король и королева сидели под балдахином из фиолетового бархата вместе с несколькими придворными. Мне досталось место на скамье непосредственно над ними, и я пригласила Петру присоединиться ко мне. Подготовка к турниру всю неделю не оставляла нам времени для общения. Нам удавалось лишь обмениваться приветствиями на бегу, и я предвкушала возможность поболтать с подругой.

— Мой молодой человек? — переспросила я.

Рыцарь в цветах соседнего королевства выехал на дорожку, чтобы посостязаться с лордом Стеффоном, кузеном короля и любимчиком королевы Ленор. Этого поединка все с нетерпением ждали весь день, и на мгновение шумные аплодисменты и крики заглушили голос Петры.

—  Тот красивый парень, с которым я видела тебя в Большом Зале. Темные волосы, томные глаза? Или у тебя полно таких поклонников?

— Маркус.

То, как я произнесла его имя, несомненно, выдало мои чувства, потому что Петра восторженно зааплодировала.

—  Маркус! Как чудесно его имя сочетается с твоим. Маркус и Элиза. Это почти поэзия, ты не находишь?

—  Тсс, — расхохотавшись, шикнула на нее я. — Он мой хороший знакомый, не более того. Он и его отец башмачники.

—  В таком случае у него должны быть очень умелые руки! — воскликнула Петра. — Или ты в этом уже и сама убедилась?

Я в деланном ужасе шлепнула ее по руке, надеясь отвлечь ее внимание от легкого румянца, залившего мои щеки. Толпа вокруг нас взорвалась криками, потому что кузен короля зацепился копьем за доспехи противника и упал с коня. Шум продолжал нарастать, пока он неподвижно лежал на земле, но перешел в подбадривающие возгласы, когда он поднялся на колени. К нему подбежали слуги и помогли ему встать.

—  Смотри! — воскликнула Петра, указывая на группу людей, окруживших лорда Стеффона. — Вот он!

Рост Дориана был чуть выше среднего, но он держался с такой непринужденностью, что выглядел довольно высоким, а благодаря решительному подбородку и точеным чертам лица и вовсе казался воплощением сказочного героя. Его густые светлые волосы, зеленые глаза и остроумие были как будто созданы для того, чтобы заставлять женщин падать в обморок, и я, как и Петра, проследила за ним взглядом, когда он провожал лорда Стеффона с поля сражения.

—  Ты видела, как он танцует? — спросила Петра. — Какие дивные ноги! Я могу запутаться в собственных ногах, восхищаясь им.

— Насколько я поняла, ты восхищаешься им издалека.

— О, я изыщу способ вскружить ему голову. Такие мужчины, как он, любят горячих девушек.

Я удивилась такой откровенности Петры. Многие служанки считали, что им повезло, если им удавалось понежиться в объятиях молодого дворянина, прежде чем остепениться с подходящим, хотя и скучным мужем. Но Петра подобных удовольствий никогда не искала. Хотя его семья и не была в числе самых высокопоставленных, Петра знала, что сын главного советника короля никогда не будет серьезно относиться к служанке.

— Ты с ним уже беседовала? — спросила я, пытаясь определить степень ее заинтересованности.

— Конечно, — откликнулась она. — Признаюсь, что до сих пор наши беседы ограничивались фразами вроде «Можно еще хлеба?» и «Да, сэр», но в моей голове он уже признался мне в любви до гроба.

Я улыбнулась, вспомнив, как я придумывала себе сходные разговоры с Маркусом.

— Некоторые мужчины не нуждаются в словах, — заметила я. — Они умеют иначе показать, кто им нравится.

Я произнесла это беззаботно, хотя мне вспомнилась история, которую мне несколько месяцев назад рассказала одна из фрейлин королевы Ленор. Речь шла о случае, когда одна из дам с дурной репутацией окликнула по имени Дориана, проезжавшего по городу в составе охотничьего отряда короля. Мало того что Дориана не смутило внимание распутницы, он еще и почувствовал себя польщенным, после чего мое отношение к нему стало очень настороженным.

Солнце припекало, и Петра провела пальцами под краем колючего льняного чепца, служившего обязательным элементом формы любой горничной.

— Не волнуйся, — произнесла она. — Моя репутация не пострадала. Дориан меня даже пониже спины не шлепал, чего я не могу сказать о других так называемых придворных джентльменах.

Она рассмеялась, а у меня свело живот от омерзения, когда я вспомнила, как мне чудом удалось сбежать от принца Бауэна. Я никому не рассказывала о той стычке, потому что это означало бы заново ощутить весь пережитый тогда ужас. Но я не забыла о позорном эпизоде и знала, что уже никогда не смогу шутить о вольностях, которые придворные позволяли себе со служанками.

Петра стянула чепец с головы, высвободив копну белокурых волос. Мне бы такую уверенность в себе, — подумала я. В чепце и в самом деле очень жарко. Но я была слишком застенчивой. Петра провела пальцами сквозь свои мерцающие пряди, и я заметила, как многие тут же обернулись, чтобы полюбоваться ими. Ее отличало врожденное изящество, выделявшее ее на фоне других служанок. Я не сомневалась в том, что ее красота способна пробудить любовь Дориана.

Петра закрутила волосы в тугой узел и вернула на голову чепец, снова превративший ее в одну из множества безликих служанок.

— Дориан — это всего лишь невинная забава, — заявила она. — Я пытаюсь привлечь его внимание только для того, чтобы скоротать время, вечера напролет прислуживая за столами.

Лорд Стеффон и его люди заняли места, расположенные непосредственно под скамьями короля и королевы. Я наблюдала за тем, как Дориан смеется и толкается со своими приятелями-пажами по обычаю всех молодых мужчин, желающих похвастаться своей мужественностью. Судя по тому, как уважительно относились к нему остальные пажи, они считали Дориана вожаком.

О чем я только думала в тот летний день много лет назад? Хотя меня никогда не привлекали те, кто выпячивал себя на всеобщее обозрение, я помню, что Дориан меня заинтриговал, и я, как зачарованная, наблюдала за ним, не в силах отвести взгляд. Уже тогда мне казалось, что он создан для великих деяний, хотя я и представить себе не могла, какую роль он однажды сыграет в моей собственной жизни.

—  Хватит о Дориане, — заявила Петра. — Вернемся к твоему дружку.

— Я тебе уже сказала, что Маркус мне не дружок.

— Но ты хочешь, чтобы он им стал, я угадала?

Петра расхохоталась, когда я покраснела, а затем призналась, что пригласила его на вечеринку в замок.

—  Но прошло уже почти две недели с тех пор, как я видела его в последний раз, — вздохнула я. — Я понятия не имею, придет он или нет.

—  Если бы он видел, как у тебя идет кругом голова, он бы обязательно пришел.

* * *

Пир слуг был тягостным событием, как обычно бывает на таких застольях, когда люди пьют слишком много пива и вынужденно общаются со знакомыми, которых они обычно избегают. Мне не хотелось в этом участвовать, и если бы я не ожидала появления Маркуса, я быстро поела бы и ушла. Но я его ждала, и из-за этого мне пришлось провести у ворот мучительные полчаса. Время от времени я здоровалась с кем-то из знакомых и снова начинала высматривать Маркуса среди собравшейся у ворот толпы. Мое сердце колотилось одновременно от предвкушения и страха.

— Как насчет покружиться?

Я в удивлении обернулась, и мне в нос тут же ударил смешанный запах алкогольных напитков и пота. Это был Элгар, один из помощников конюхов. Его тело слегка покачивалось из стороны в сторону, а рот искривила улыбка.

— Нет, спасибо, — ответила я.

—  Какие мы зазнайки! — произнес он, передразнивая мои интонации. — Я должен был знать, что ты задерешь нос. Но ты не лучше, чем все мы, дорогая.

Я в ярости отошла, чтобы не совершить ошибку и не высказать ему все, что я об этом думаю. Потому что я действительно считала себя лучше Элгара и его пьяных дружков. Служба у королевы Ленор меня изменила. Я начала ценить все, что любила моя госпожа: красоту, поэзию, изящные манеры и умные разговоры. Как ни странно, но в ее присутствии я чувствовала себя более непринужденно, чем в обществе людей одного со мной положения, большинство из которых не умели даже написать свое имя.

— Элиза!

Обернувшись, я увидела в толпе Маркуса. Его высокий рост позволил ему разыскать меня взглядом. В ту же секунду окружающие меня шум и давка прекратили свое существование. Моя радость была настолько велика, что я помахала ему рукой и ринулась навстречу, не заботясь о том, что подобное поведение выглядит чересчур развязным для нашего краткого знакомства. Он был одет, должно быть, в свою лучшую одежду: белую льняную сорочку и коричневые шерстяные брюки, безукоризненно чистые, но явно штопанные. Большинство окружающих его слуг были одеты намного лучше. Король придавал внешнему виду большое значение и каждые два года предоставлял слугам новую униформу. Мое собственное платье, очередной подарок королевы, было оторочено кружевами и бархатной лентой. Маркус был очень наблюдателен, и я не сомневалась в том, что скромность его одежды по сравнению с моей не ускользнет от его внимания.

Он быстро, но неловко поклонился, а затем сухо улыбнулся и покачал головой.

— Извини. Я не знал, как следует одеваться на такие мероприятия.

—  Это гулянка слуг, а не господ, — ответила я, ободряюще улыбаясь ему.

Затем в надежде, что алкоголь поможет мне немного успокоиться, я предложила ему выпить эля, и мы вместе начали преодолевать шумную толчею вокруг бочонков.

Наши первые попытки заговорить были натянутыми и робкими. Я неуклюже пыталась выяснить, не помолвлен ли он, а он столь же неуклюже подтвердил, что свободен. К тому времени, когда каждый из нас осушил свою первую кружку, мы уже поддерживали полноценную беседу, достаточно непринужденно обсуждая придворные сплетни и новости Сент-Элсипа, в то время как наши тела мучительно намекали на другие, более дразнящие сюжеты. В этой давке то Маркус прижимался своей рукой ко мне, то мои пальцы невзначай касались его плеча, когда я наклонялась к нему, чтобы шепотом поделиться очередным возмутительным слухом. Когда в стельку пьяный ремесленник, шатаясь, шагнул ко мне, демонстрируя явные позывы к рвоте, я шарахнулась от него, врезавшись в Маркуса, и мы оба едва удержались на ногах. Шатаясь, пытаясь удержать равновесие и сохранить достоинство, я услышала смех Маркуса, обхватившего меня за талию, чтобы помочь мне устоять. Но он надо мной не насмехался, как на его месте сделал бы любой другой мужчина при виде моей растерянности. Нет, его смех звучал ласково и радостно.

Я видела, как вокруг меня мужчины и женщины разбиваются на пары, поборов робость с помощью эля. В такие вечера слуг освобождали от всех обязанностей и позволяли делать то, что им хочется. В кои-то веки мне хотелось к ним присоединиться. Я хотела получать удовольствие, не задумываясь о том, кто и что подумает.

Как только Маркус выпустил меня из объятий, я схватила его за руки.

— Здесь слишком много людей, — заявила я. — Пошли со мной.

Я провела Маркуса через двор, и мы вошли в замок. Я надеялась, что мое лицо не выдает волнения, трепещущего у меня в груди. В молчании мы шли по коридорам, извивавшимся сквозь стены главного этажа, мимо Большого Зала, где веселилась знать. Пройдя через пустой Приемный покой королевы, мы направились к двери, которая вела наружу, в огороженный стеной сад. Солнце уже почти опустилось на линию горизонта, погрузив все вокруг в золотистую дымку. Цветочные клумбы были на пике цветения, и нашу прогулку по саду сопровождали умопомрачительные ароматы. Совсем недалеко от нас толпились сотни людей, но здесь, в этом укромном убежище, мы с Маркусом были совсем одни.

Мы были одни, и нас никто не видел. Мое сердце колотилось от предвкушения.

— Присядем? — предложила я, кивая на полукруглую деревянную скамью посреди розария.

Я села первая, и Маркус сел рядом, на расстоянии одной ладони.

— Ты никогда... — он помолчал и устремил на меня пронзительный взгляд, испепеливший остатки натянутой вежливости между нами. — Ты никогда не задумывалась об удивительной перемене в твоей жизни? Тебе верится, что ты живешь здесь, в таком обществе?

Столь прямой вопрос заслуживал прямого ответа.

— Не верится, и я изумляюсь этому каждый божий день.

—  Эта жизнь, она тебе идет, — с какой-то грустью в голосе произнес он.

—  Мне идет королева. Но замок очень отличается от того мира, в котором я росла.

— А где это было?

Я уже давно не говорила о своем прошлом ни с кем, кроме Петры. Мою историю можно было уместить в нескольких коротких предложениях, но Маркус меня слушал, и слушал по-настоящему. И невольно я открыла ему гораздо больше, чем намеревалась вначале. Я рассказала о суровости отца, о последних мгновениях маминой жизни, о моей отчаянной надежде, что замок станет для меня спасением. Я до небес превозносила доброту королевы, не скрывая и того, что в ее отсутствие меня охватывало чувство одиночества и страх, что в этих стенах меня всегда будут считать посторонней.

—  Возможно, именно поэтому ты обращаешься со мной не так, как все остальные слуги из замка, — тихо произнес Маркус. — Все они смотрят на торговцев из города свысока. Ты единственная, кто этого не делает.

— Когда мы встретились впервые, я только что прибыла с фермы и, скорее всего, даже не успела вычесать солому из волос. Но ты был ко мне добр.

— Ты помнишь тот день в мастерской отца?

— Конечно, помню, — с робкой улыбкой ответила я. — А ты?

— Я никогда его не забывал, — хрипло произнес он. — Я помню все наши встречи до единой.

Мы смотрели друг другу в глаза, вида в лице собеседника отражение своих собственных надежд. Я протянула руку и нащупала его ладонь. Наши пальцы сплелись, и мы начали ласкать друг друга нежнейшими касаниями. Он наклонил голову и коснулся губами тыльной стороны моей кисти. Я хихикнула от восторга, и он рассмеялся в ответ.

— Приятно ли вам это, миледи? — с преувеличенной любезностью поинтересовался он. — За вами, должно быть, ходят десятки поклонников, умоляя вас осчастливить их поцелуем. Возможно даже, имеется такой, который поет о любви, перебирая струны лютни?

За его шутливым тоном слышался страх. Я знала, что всегда буду считать себя деревенской девчонкой, незаслуженно оказавшейся на своем месте. Но сыну сапожника я, видимо, казалась недосягаемой.

—  Я та же девушка, которую ты встретил в мастерской отца, — проговорила я. — Меня не интересуют придворные, вообразившие себя поэтами.

Мы сидели рядом и по-дружески болтали, соединив руки. Мое сердце рвалось из груди. В попытке укрепить объединяющую нас честность я принялась рассказывать, как скверно справлялась со своими обязанностями в первые дни службы у королевы Ленор, наслаждаясь веселым смехом Маркуса.

—  И посмотри на себя сейчас. Ты стала такой же утонченной леди, как и те, кому ты служишь, — заметил он. — Я с самой перовой нашей встречи понял, что ты способна на большее, чем быть простой горничной.

—  Всем, чего я добилась, я обязана своей маме, — ответила я. — У нас не было денег и надежд на счастливую судьбу, но она все равно внушала мне, что я достойна лучшей участи, чем участь жены крестьянина.

—  Как насчет участи жены башмачника?

Он произнес это небрежно, но я ощутила, насколько серьезен его вопрос.

—  Я хочу только того, чтобы мой будущий супруг был добрым человеком.

—  Я ожидаю того же от своей будущей жены.

Я так жаждала его поцелуя, что, когда его губы коснулись моих, мне показалось, что я привлекла его к себе силой желания. Или, возможно, я ускорила процесс, прижавшись к нему. Если даже и так, моя смелость его не оскорбила, потому что он отреагировал мгновенно, лаская мой рот своими губами и нежно прижав ладонь к моей щеке. Жар ринулся по моим венам, и я прильнула к нему еще ближе, еще сильнее прижимаясь к его губам, требуя большего. Первым отстранился Маркус, предупреждая меня о том, что к нам кто-то идет.

Мы вскочили со скамьи и отошли друг от друга на приличное расстояние, прислушиваясь к приближающимся шагам и сопровождающему их смеху. Раздвинув ветви кустов, я увидела лорда Стеффона и одну из фрейлин Ленор. Они, обнявшись, упали на землю, лихорадочно исследуя руками тела друг друга. Было ясно, что стадию поцелуев они миновали уже очень давно.

Прижав пальцы к губам и призывая Маркуса к молчанию, я повела его прочь от нарушителей нашего уединения, к грядкам Флоры и потайной двери, ведущей обратно в замок. Оказавшись внутри, мы заговорщически расхохотались, вспоминая, как нас чуть было не застали, но присутствие других людей наложило отпечаток на непринужденность, с которой мы общались наедине. Я не предложила ему руку, и он тоже не попытался дотянуться до моих пальцев.

По служебным коридорам Маркус прошел со мной мимо кухни, и мы вернулись во двор. Площадка перед конюшнями была отведена под танцы. Топот ног и хриплое пение почти заглушали звуки скрипок и барабанов.

— Уже поздно, — произнес Маркус, — отец будет волноваться, если я поздно вернусь домой.

Я не сумела скрыть своего разочарования. Я надеялась, что он пригласит меня танцевать и я смогу насладиться прикосновением его рук к моим плечам и талии.

—  Просто... просто он в последнее время болеет, — объяснил Маркус. — У него ревматизм в ногах, а теперь он переметнулся и на руки. Он рассчитывает, что я встану рано утром, чтобы помогать ему в мастерской.

— Конечно, я понимаю. Позволь, я тебя провожу.

Мы вместе пробрались сквозь толпу, и каждый шаг приближал нас к воротам и моменту прощания. Стражники стояли, прислонившись к стене, грубо хохоча и окликая хорошеньких девушек. Я в отчаянии стискивала пальцами подол юбки, не желая расставаться с ним на такой ноте, вежливо обсуждая здоровье его отца, как будто ничего не произошло. За то время, что я провела при дворе, я часто слышала, как королева Ленор читает вслух стихотворения, воспевающие романтическую любовь. Эти стихи утверждали, что одного поцелуя достаточно, чтобы скрепить вечную любовь. Но Маркус не спешил уверять меня в своей вечной преданности. Я не была сказочной героиней, изъясняющейся изящными рифмами, да и он был далеко не принцем. Как таким людям, как мы, узнать, что таится в сердце друг друга?

Мы подошли к воротам.

—  Я рада, что ты пришел, — произнесла я, усилием воли запретив голосу дрожать.

— Я тоже.

Я думала, что этим все и окончится. Но тут Маркус склонился ко мне так близко, что его дыхание защекотало мою шею.

— Я должен увидеться с тобой еще. Когда?

Я снова ощутила тянущую боль в животе, которая зародилась в тот момент, когда его губы коснулись моих. Он кончиком пальца провел по моей ладони. Этот жест был таким мимолетным, что остался незаметным для стражников. Я в свою очередь на мгновение прижалась плечом к его плечу, ощущая, как ткань его рубашки сминает мой тонкий рукав.

—  Обычно в воскресенье после обеда я свободна от своих обязанностей, — прошептала я. — Но принимать гостей в замке мне негде.

—  Мы могли бы встретиться в Сент-Элсипе. Я поведу тебя, куда ты захочешь.

— Куда захочу? — с лукавой улыбкой переспросила я.

Наши мысли сплелись в одно целое, невысказанные, но понятные без слов. Я пойду куда угодно, если только смогу там еще раз тебя обнять, ощутить твой рот на моих губах и соединить мое дыхание с твоим, взглянуть в твои глаза и понять, что вот наконец тот человек, которого я ждала...

Я знала, что Маркус не поцелует меня на глазах у вульгарных стражников. Но я позволила себе это представить. Его пальцы сжали мою руку, и мне стоило большого труда не обвить его шею руками. Но я держалась сдержанно. Я мастерски умела напускать на себя безразличный вид, подавив бушующий в душе пожар.

—  Значит, в воскресенье, — кивнула я. — Как только королева меня отпустит, я сразу попрошу кого-нибудь передать об этом твоему отцу.

Только после того, как я проводила взглядом его медленно удаляющуюся вниз по склону холма фигуру, я позволила восторгу захлестнуть себя. Я ринулась в покои королевы Ленор, вихрем взлетев по лестнице. В полной уверенности, что королева уже спит, я на цыпочках вошла в ее спальню и обнаружила, что комната пуста. Вернувшись в гостиную, я увидела королеву, которая выходила из комнаты Розы.

—  Миледи, — удивленно пробормотала я, — простите, пожалуйста. Вы ожидали, пока я приготовлю вам постель?

— Нет, нет, — успокоила она меня. — Я сидела с Розой.

Она избегала смотреть мне в глаза, и я подумала, что она вернулась к своим недавним привычкам, когда она ночи напролет сидела у постели Розы, присматриваясь и прислушиваясь к дыханию девочки и теребя ее до тех пор, пока та не начинала хныкать и королева убеждалась в том, что дочь жива.

—  Ты хорошо провела время? — с натянутой улыбкой спросила она.

Минутой раньше я бы не удержалась и поделилась бы с ней своим счастьем, выложив все о Маркусе. Но что-то в лице королевы заставило меня сдержаться. Сегодняшний вечер явно был неудачным моментом для девичьих излияний.

—  Я и не подозревала, что во двор может набиться столько народу и все эти люди еще смогут дышать, — произнесла я. — Все тосты только за вашу семью.

— Когда-нибудь мы расскажем об этом моим внукам.

В ее глазах я прочитала отчаянное желание верить в то, что Роза вырастет, выйдет замуж и родит детей, продолжив королевский род и положив начало новым поколениям.

— Ну, конечно, — с уверенностью воскликнула я. — А также о множестве других счастливых событий.

Такие глупые обещания легко давались девушке, у которой все еще кружилась голова после первого в жизни поцелуя. Для меня проклятие Миллисент превратилось в еле слышный шепот, и время сгладило остроту первой реакции. Тогда я не знала, как ее исполненные ненависти слова до сих пор тревожат королеву Ленор, отравляя ту радость, которую дарила ей дочь. Каждый раз, глядя на Розу, она вспоминала о той ужасной цене, которую заплатила, подчинившись Миллисент в обмен на ребенка. Когда имя Миллисент снова принялись повторять по всему замку, королева была единственным человеком, которого это не удивило, потому что она была единственной, кто все эти месяцы не терял из виду нависшую над всеми нами тень.

* * *

Однажды душным и жарким вечером вскоре после турнира мои мысли все еще были всецело поглощены Маркусом, которого мне предстояло снова увидеть через несколько дней. Хотя я сказала королеве, что проведу воскресенье в Сент-Элсипе, я позволила ей думать, что собираюсь навестить тетку. Присущая мне осторожность заставляла меня считать, что события одного-единственного вечера являются слишком шатким основанием для того, чтобы возлагать на него все мои надежды, и я с ужасом представляла себе, что стану говорить королеве в ответ на ее расспросы, если свидание окажется неудачным. Что, если мы с Маркусом при дневном свете и без помощи эля, развязавшего нам языки во время вечеринки в замке, отнесемся друг к другу иначе?

Я расчесывала волосы королевы Ленор, готовя ее ко сну, когда в дверь, соединявшую спальню королевы с покоями ее супруга, внезапно вошел король.

— Ее нашли.

Я в растерянности замерла, занеся щетку над головой королевы. Но ее плечи напряглись, а черты лица заострились. Она мгновенно поняла, о ком говорит король. В проем открытой двери за его спиной я увидела группу что-то увлеченно обсуждающих придворных. Королева взяла короля за руку и с такой силой сжала пальцы, что у нее даже костяшки побелели.

— Где? — прошептала она.

— Не бойся, любовь моя, далеко отсюда.

Король Ранолф начал расхаживать взад-вперед по комнате, продолжая рассказывать в такт своим шагам.

—  Следует признать, тетка Миллисент очень коварна. Ей удалось все это время так искусно скрываться, невзирая на все золото, которое я предлагал в обмен на информацию о ее местонахождении. Теперь наконец мы знаем, где она укрылась. Она в Бритнии.

То немногое, что было известно мне о Бритнии, я узнала от мамы, которая перед сном рассказывала мне и моим братьям всякие истории. В своих рассказах она описывала суровую гористую страну, в которой сложенные из камня крепости охраняли бесплодные горные вершины, а люди добывали руду, спускаясь в зловещие пещеры под землей. Для меня эта земля была не более реальной, чем волшебная сказка.

— Поистине, забытая Богом страна, — подтвердил правильность маминых описаний король Ранолф. — В юности я там побывал. Одной недели мне хватило до конца жизни. Как бы то ни было, король разделял мое увлечение верховой ездой, и он был одним из тех, к кому я обращался, когда исчезла Миллисент, хотя и сомневался, что она сбежит в том направлении. Чтобы попасть в Бритнию, необходимо перейти через горы, а это под силу далеко не всем молодым и здоровым людям. Но, похоже, ей это удалось.

Королева Ленор широко раскрыла глаза:

— Но зачем ей это?

Король Ранолф покачал головой.

—  Каковы бы ни были ее мотивы, это помогло ей выбраться из затруднительной ситуации. Когда Миллисент явилась ко двору, она попросила убежища у королевы, и ей его предоставили. Бритнийцы относятся к пожилым людям с большим уважением. Нарушить данное ей обещание король не сможет, поскольку это сочтут кощунством.

—  Она живет там в качестве почетной гостьи? — воскликнула королева срывающимся от возмущения голосом. — Собирает силы, готовясь напасть на нас?

Я сочувствовала королеве так отчаянно, что у меня даже пульс участился. Если Миллисент вернется, чем она отомстит мне за неповиновение, которое я оказала ей в ночь рождения Розы? Или она станет действовать более изобретательно и пустит в ход свои уловки, чтобы снова сделать меня своей марионеткой? В глубине души я боялась того, что никогда не буду уверена в том, что не способна предать королеву.

Король Ранолф взял жену за плечи. Наклонившись, он пристально посмотрел ей в глаза, успокаивая ее силой своего внимания.

—  В своем письме король заявляет, что он ничего не может против нее предпринять. Но он не станет мешать мне делать то, что я считаю нужным.

Он сел на кровать жены, тяжело опустив плечи под грузом принятого решения. Я впервые в жизни стала свидетелем того, как с него соскользнула привычная мантия уверенности в себе. Если королю когда-то и была присуща некоторая мягкость, предательство тетки его ожесточило. Он стал более резким и требовательным правителем. И только дочь, которую он называл Красавицей, вызывала на его губах улыбку. Все же именно его предосторожности все это время защищали нас от опасности.

—  Если я прикажу убить собственную родственницу, это только сыграет на руку моим врагам. Они тут же выставят меня чудовищем.

Мне было настолько ясно, как необходимо поступить с Миллисент, что его колебания потрясли меня до глубины души. Она желает смерти вам и вашему ребенку! — хотелось воскликнуть мне. — Это она чудовище, а не вы!

— Что ты будешь делать? — спросила королева.

—  Я попрошу бритнийцев держать нас в курсе относительно ее местонахождения, но пока это все, что я могу предпринять. Она старая женщина. Достаточно скоро природа возьмет свое, и ее смерть не будет на нашей совести.

На лице Ленор залегли складки угрюмой решимости.

—   Поступай, как считаешь нужным, — холодно произнесла она.

Почему, ну почему она не потребовала голову Миллисент? Если бы она задалась такой целью, король выполнил бы любую ее просьбу. Но она предпочла остаться хорошей женой, уступающей воле супруга, и Миллисент от нас ускользнула. Откуда было нам знать, что этот момент окажется решающим, последней возможностью разрушить ее чудовищные планы? Помиловав Миллисент, король подписал свой собственный смертный приговор.

Из гостиной донесся пронзительный голос леди Уинтермейл:

— Это правда?

Она ворвалась в спальню в своей обычной бесцеремонной манере, но замерла, едва увидев короля.

— Прошу прощения. Я не хотела мешать.

— Если вы имеете в виду слухи относительно Миллисент, то они не лгут, — спокойно ответил король. — Королева посвятит вас в подробности. Я должен вас покинуть.

Его слова звучали отрывисто, но поведение оставалось ласковым и предупредительным. Прежде чем выйти, он наклонился, чтобы поцеловать жену, и ее тело расслабилось от его прикосновения.

Как только король ушел, леди Уинтермейл потребовала предоставить ей полный отчет. Услышав о решении короля оставить Миллисент в покое, она возмущенно фыркнула. Я не сомневаюсь, что если бы она была мужчиной, она тут же отправилась бы в Брит- нию, чтобы лично поразить Миллисент.

— Эти бритнийцы ничем не лучше дикарей, — кипела она. — Подумать только — предоставить убежище человеку, который проклял ребенка, наследницу престола!

— Ничего не поделаешь, — вздохнула Ленор. — Мой супруг принял решение. Мы должны утешиться тем, что Миллисент далеко.

— Кое-кто мог бы и избавить вас от переживаний, — пробормотала леди Уинтермейл.

Королева Ленор неодобрительно поджала губы.

— Флора неоднократно заверяла меня в том, что ей ничего не известно о том, где находится Миллисент. — Она обернулась ко мне. — Элиза, немедленно сообщи Флоре эту новость. Возможно, она сможет нам что-нибудь посоветовать.

— Посоветовать! — фыркнула леди Уинтермейл.

Когда я вышла из спальни, она последовала за мной в коридор и схватила меня за рукав.

—  Может, королева и верит тому, что говорит ей Флора. Но я не настолько доверчива. Не забывай о том, что она сестра Миллисент.

— Флора пообещала королеве защитить Розу, — ответила я.

— Слова, слова... — отмахнулась от моих доводов леди Уинтер- мейл. — Легко произнести, еще легче забыть. Флора всю свою жизнь провела под каблуком Миллисент. Связь между ними... — Она заколебалась, взглядом давая мне понять, что ей известно о том, что она ступает на зыбкую почву. — Это что-то противоестественное. Меня воспитали здесь, в этом самом замке, и я видела, как их отец баловал дочерей. Тебе известно, что Северная башня была построена исключительно для Флоры и Миллисент? Он создал это самое роскошное во всем королевстве жилище только для того, чтобы его дочери остались в замке и воспитывали своих детей рядом с ним. И все же, несмотря на все свое богатство и красоту, ни одна из них так и не вышла замуж. Тебе это не кажется странным?

— Но у них наверняка были поклонники?

Леди Уинтермейл пожала плечами и многозначительно посмотрела на меня, давая понять, что знает больше, чем говорит.

— Почти все мужчины боялись Миллисент. Она никогда не пыталась скрывать свой ум, и ни одному мужу не хочется быть глупее жены. У Флоры некоторое время был один очень серьезный претендент на руку, но Миллисент и его отпугнула своей ревностью. Он умер молодым, и бедняжка Флора сошла с ума от горя. Во всяком случае, таковы слухи. Я уверена, что ты слышала эту грустную историю в каком-то из ее вариантов. Но я надеюсь, что ты не настолько наивна, чтобы из-за этого потакать капризам Флоры. В конце концов, нет уверенности даже в том, что это правда. Есть такие, кто утверждает, что сестры не вышли замуж, потому что предпочитали делить ложе друг с другом, и чувство вины за подобную безнравственность повредило мозг Флоры. Хотя лично я ни за что не стала бы распространять такие злобные слухи.

Пересказывая их мне, она именно этим и занималась, но я не стала с ней спорить.

—  Я говорю тебе все это только потому, что видела, как вы с Флорой болтали в саду. Я знаю, что ты пришлась ей по душе. Может, она и выглядит совершенно безвредной, тем не менее она умеет вызывать такие же опасные силы, что и Миллисент. Никогда не забывай, на что она способна.

Я возобновила свой путь в комнату Флоры в Северной башне, но у меня не шло из головы предостережение леди Уинтермейл. Проходя мимо молчаливых статуй, ступая по каменным плитам пола, инкрустированным экзотическими мраморными вставками, я представляла себе эти пустые залы такими, какими надеялся увидеть их старый король: покоями двух принцесс, их супругов и детей, звенящими детским смехом и торопливыми шагами слуг. От этих надежд остались лишь покои — красивые, но печальные и подавленные грузом несбывшихся ожиданий. Я не понимала, как может Флора жить здесь в полном одиночестве.

Время от времени мне поручалось прийти сюда, чтобы передать Флоре то или иное сообщение, но она никогда не приглашала меня войти в свое сумрачное жилище. Впрочем, в тот вечер, как только я сообщила ей новость о Миллисент, она приотворила дверь чуть шире.

— Входи. Нам надо поговорить.

Спальня была просторнее, чем казалось снаружи, потому что она протянулась на добрых двадцать шагов внутрь и была снабжена множеством ниш, в которых стояли стулья и сундуки для хранения вещей. Все здесь сияло роскошью, от мраморных столиков до золотых подсвечников над массивным камином. Но что поразило меня больше всего, это запах — пикантная смесь ароматов специй и более приземленные запахи, противоречащие этой пышной обстановке. Пройдя дальше, я увидела, что вдоль одной стены протянулись деревянные полки, на которых аккуратными рядами в точном соответствии с размерами выстроились десятки стеклянных бутылок и флаконов. Прямо перед ними стоял рабочий стол, заваленный аптечными инструментами: ступками и пестиками, мисочками и подставками, на которых сушились листья и цветы различных растений. Прошло более двух лет с тех пор, как она упомянула о том, что хочет сделать меня своей последовательницей, но я больше ничего об этом от нее не слышала. Возможно, она внимательно ко мне присмотрелась и решила, что я для.этого непригодна? Эта мысль меня тяготила, но подозрения леди Уинтермейл заставили меня усомниться в том, что мне следует возлагать на себя такую серьезную ответственность. Флора могла научить меня таким вещам, которые мне было бы лучше не знать.

— Как восприняла эту новость Ленор?

—  Она расстроена. Она считает, что Миллисент продолжает что-то против нас замышлять.

Я в упор смотрела на Флору, взглядом умоляя подбодрить меня. А ты? — молча спрашивала я. — Что известно тебе о планах сестры?

— А что Ранолф? — спросила Флора.

— Он не собирается ничего с этим делать. Он считает, что из-за возраста она не представляет серьезной угрозы.

Флора медленно покачала головой.

—  Может, ее здоровье и оставляет желать лучшего, но умирать она пока не собирается.

Значит, леди Уинтермейл была права и все это время Флора знала, где находится ее сестра. Меня потрясло то, что она оказалась способна на такое коварство.

Увидев мое вытянувшееся лицо, Флора поспешила объяснить:

—  Она ничего мне не сообщала, клянусь. Но мне незачем получать от нее письма, чтобы знать о ее состоянии и намерениях. Мы с Миллисент всегда были гораздо более близки, чем просто сестры. Мы почти умели читать мысли друг друга. Если бы она была ранена или больна, я бы это почувствовала.

Она произнесла это с такой убежденностью, что я ей безоговорочно поверила. Леди Уинтермейл презрительно отозвалась о противоестественной близости сестер, но я знала, как легко умела Миллисент вторгаться своими мыслями в мое сознание. Если она была способна вызвать такие сильные ощущения у меня, постороннего ей человека, то насколько же более сильное воздействие она оказывала на собственную сестру!

— Так что же можно сделать?

— Я не знаю, — ответила Флора, и в ее голосе я безошибочно услышала тревогу.

— Почему? — придя в отчаяние, едва не воскликнула я. Флора была окружена снадобьями, способными одолеть болезни и страдания. Она обладала даром бороться даже со смертью. И все же она признавалась в бессилии против собственной сестры. Чего девушка моего возраста знать не могла, так это того, что спасение не всегда сопровождается широкими демонстративными жестами. Флора охраняла нас всех, зорко следя за малейшими признаками возвращения сестры. Но вместо героини я видела перед собой робкую старую женщину.

— Я должна вернуться к королеве, — отрывисто произнесла я. — Она будет скоро ложиться спать.

Флора печально посмотрела на меня, но ничего не сказала. К тому времени, когда я вернулась в королевские апартаменты, мой гнев рассеялся, сменившись жалостью. Десятилетиями Флора оплакивала свою утраченную любовь в этой пустой башне, теперь она оплакивала разлуку с сестрой, которая всю жизнь была ее самой близкой подругой. Я в который уже раз задумалась о природе связи между ними. Возможно, наряду с любовью Флора испытывала к Миллисент ненависть?

Королева Ленор что-то тихонько напевала, когда я вошла в ее спальню. Обрадовавшись тому, что настроение моей госпожи улучшилось, я разложила на кровати ее лучшую сорочку в надежде, что король Ранолф вернется после наступления темноты, чтобы ободрить жену, нашептывая ей ласковые признания под одеялом.

* * *

Я до сих пор помню, как держала в руках ту сорочку, сшитую из кружев, настолько воздушных, что это вполне могли быть крылья бабочек. Я представляла себе, как это, ощутить на своем теле эту ткань, увидеть глаза Маркуса, вспыхнувшие при виде меня в этом одеянии. Мужчина моих грез с непринужденной уверенностью обнажал мои плечи, окутывая меня страстными и цветистыми признаниями в своей любви и преданности. Подобное поведение плохо сочеталось с образом скромного и прямолинейного Маркуса, который, скорее всего, принялся бы заикаться и запинаться, попроси я его прочесть мне любовное стихотворение. Но это не мешало моей фантазии нестись вскачь, отчего все мое тело охватывал жар любовного томления.

Если бы я осталась на ферме, к семнадцати годам меня уже или просватали бы или выдали замуж. Женщины, живущие при дворе, шли к алтарю позже, чем жительницы села, но если к двадцати одному году девушка еще ни с кем не была помолвлена, ее называли старой девой. Петре, которой до этой вехи оставался один год, уже дважды предлагали замужество, но она была единственной дочерью в большой семье, и ее отец не спешил сбыть ее с рук. Поэтому она могла позволить себе такую роскошь, как привередливость и переборчивость. Девушку, которой повезло с внешностью меньше, чем Петре, уже давно выдали бы замуж за первого же посватавшегося к ней парня.

Замок был во всех отношениях раем для стремящихся замуж молодых женщин. Будь я из их числа, я могла бы попытаться женить на себе любого из самых высокопоставленных слуг: одного из личных слуг короля или главного плотника замка, дружелюбного парня, подмигивавшего мне всякий раз, когда мы встречались во дворе. Но только Маркус занимал мои мысли днем и заставлял томиться от мучительного желания ночью, потому что в нем я узнала родственную душу. Еще во время нашей первой встречи в мастерской его отца, когда мы были почти еще детьми, я поняла, что мы оба предпочитаем наблюдать за миром со стороны, тщательно контролируя свои эмоции. И все же он позволил мне краешком глаза взглянуть на уголки своей души, недоступные для всех остальных. И этот дар был тем более драгоценен, что представлял собой необычайную редкость. Постоянно находясь в окружении придворных, которые стремились привлечь к себе всеобщее внимание и вызвать восхищение окружающих, я не могла не ощутить влечение к этому безыскусному человеку.

Это качество проявилось уже во время нашего первого свидания. Любой другой мужчина на месте Маркуса попытался бы произвести на меня впечатление, но он просто поприветствовал меня широкой улыбкой и заявил, что до конца дня я вольна командовать им по своему разумению. Я предложила ему погулять в северной части города, где еще ни разу не бывала. Вежливые вопросы сменились непринужденной беседой. Маркус вел меня по извилистым улочкам, показывая самые известные магазины и красивые дома самых уважаемых горожан. Мы купили пирогов с мясом у женщины, назвавшей Маркуса красивым мальчиком, что заставило его съежиться от смущения, и направились поедать их к изогнутому каменному мосту, украшенному статуями предков нашего короля.

Маркус был гораздо лучше образован, чем большинство башмачников. Как и я, он с легкостью писал и читал и был наделен неуемной любознательностью к окружающему миру. Я поделилась с ним тем, что со слов королевы узнала о ее стране. Он выслушал мой рассказ с большим интересом и продолжал засыпать меня вопросами, пока я не рассмеялась и не сказала, что мне больше нечего ему рассказать. Если бы он родился в другой семье, он мог бы сбежать в море, потому что когда он наблюдал за кораблями в гавани, его лицо становилось грустным. Я представляла его на палубе большого парусного судна. В моих фантазиях его уверенность и спокойствие ободряли его товарищей в минуты наибольшей опасности.

Гуляя по городу, мы так и не смогли вернуться к интимности нашей встречи в саду. И все же, улыбаясь друг другу и кивая головами в знак согласия, мы продолжали укреплять возникшую между нами связь. И это означало, что однажды мы позволим себе нечто большее, чем простые разговоры. Когда мы прощались у ворот крепости, он с неожиданной нежностью поцеловал мне руку и прошептал тихим голосом, предназначавшимся только для моих ушей:

— В знак будущих поцелуев.

Как я сожалею, что мне не удается вспомнить все до единой подробности того дня, потому что воспоминания о встречах с Маркусом утешают меня в те вечера, когда меня одолевает особенно мучительное одиночество. Но воспоминания способны устоять перед любыми попытками укротить их, ускользая в тот миг, когда мы думаем, что сумели взять их под свой контроль. Временами мне кажется, что я ощущаю, как его губы прижимаются к моей коже. Но потом я понимаю, что лишь смотрю на наши изображения со стороны, и мое зрение омрачено тем, что ожидало нас впереди.

Вскоре после нашего свидания я укладывала волосы королевы Ленор, помогая ей подготовиться к ужину. Когда я закончила, она взяла с туалетного столика зеркальце и, подняв его к лицу, нахмурилась.

— Разве мы остановились не на красной? — спросила она.

Я посмотрела на вплетенную в ее волосы зеленую ленту и опустила взгляд на оставшуюся лежать на столике красную.

—  Прошу прощения, миледи, — произнесла я, проводя пальцами сквозь ее пряди, чтобы расплести тщательно уложенные локоны. — Я сейчас же все исправлю.

—  Элиза, ты сегодня сама не своя. Может, поделишься со мной тем, что занимает все твои мысли? Или будет правильнее сказать, кем?

Мои руки замерли, и я увидела в зеркале отражение улыбки королевы Ленор.

—  Элиза, ты думаешь, я слепая? Ты отправляешься на какое-то загадочное свидание, а возвращаешься невнимательной и неуклюжей. Это может объясняться только одним.

Она говорила непринужденно и как будто поддразнивала меня, и я попыталась улыбнуться, как улыбнулась бы в ответ на шутку. Видимо, улыбка вышла такой натянутой, что она отложила зеркало и обернулась ко мне.

—  Так, значит, это правда? Ты ходила на свидание с молодым человеком?

Я кивнула, и лицо королевы засветилось восторгом. Именно из опасений столкнуться с такой реакцией я была предельно уклончива, излагая ей свои планы на сегодняшний день. Королева Ленор, женщина, которая отказалась от всего, что было ей близко, ради любви, обожала рассказы о романтических отношениях, и я боялась ее вопросов, пока не была уверена в том, какие отношения связывают нас с Маркусом.

—  Твоя рассеянность, как мне кажется, говорит о том, что свидание прошло удачно? — спросила она.

Мои зарумянившиеся щеки были ответом на ее вопрос.

—  Ты должна мне все рассказать, — потребовала она. — Как его зовут?

—  Это Маркус Иеллинг, сын башмачника, который приходил в замок несколько недель назад.

— А-а...

Королева Ленор была достаточно тактичной и попыталась скрыть свое удивление, но я поняла, что она озадачена тем., как такой с виду невзрачный парень сумел привлечь мое внимание.

—  Ты умная девушка, Элиза, — твердо произнесла она. — Если ты считаешь, что он достоин твоего внимания, я уверена в том, что это так и есть. Ты не из тех, кто способен потерять голову из-за кого-то наподобие Дориана!

Дориан? С того самого момента, когда Петра рассказала мне о своем восхищении красавцем пажом, я невольно задерживала на нем свой взгляд, встречаясь с ним в коридорах замка. Я была далеко не единственной женщиной в замке, кто так поступал, но меня привело в ужас то, что мой интерес заметила королева. Я не хотела, чтобы она решила, что я увлеклась им подобно некоторым из ее фрейлин. Честно говоря, я считала его скорее загадкой, достойной того, чтобы ее разгадали, чем призом, к обладанию которым следовало стремиться. Станет ли он вожаком? Или его погубят тщеславие и восхищенные женские взгляды?

Королева Ленор отвернулась от меня и подняла красную ленту, чтобы я вплела ее в ее новую прическу. Я обвила ленту вокруг пальцев, наслаждаясь ее бархатистой поверхностью. Прикосновение к таким красивым вещам успокаивало меня, напоминая о том, как мне повезло. Где-то вдалеке протрубили трубы, возвещая начало ужина. Я осторожно закрутила волосы королевы и обернула их лентой, закрепив узел булавками, инкрустированными бриллиантами. Королева встала и расправила юбки, а потом обернулась ко мне и, протянув руки к моему липу, ласково обняла мои щеки ладонями.

— Не забывай о том, что я была когда-то юной и влюбленной в молодого человека из очень далекого королевства, — произнесла она. — Отношения влюбленных редко бывают совершенно безоблачными, и ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью.

Ее слова были такими нежными, а в глазах светилась такая доброта, что от восхищения у меня болезненно сжалось сердце. Господь должен осчастливить ее больше, чем одним ребенком, — подумалось мне, потому что она обладала даром находить именно такие слова и жесты, которые могли успокоить смятенную душу. Смотрела ли бы моя собственная мама на меня с таким сочувствием, побуждая довериться ей? Была бы она счастлива за меня?

После того как королева удалилась в Большой зал, я расплылась в широкой улыбке, которая не сходила с моего лица еще очень долго. Впервые в жизни будущее казалось мне радостным и многообещающим. Мое признание еще больше сблизило меня с госпожой, в любви Маркуса я тоже не сомневалась. Но счастье мимолетно по своей природе, и часто его вкус удается ощутить только после того, как оно упорхнуло. Мои воспоминания о том далеком дне всегда окрашены в грустные тона. Как бы я ни пыталась заново пережить часы, проведенные рядом с Маркусом, мне не удается в полной мере прочувствовать то удовольствие, которое пронзало все мое тело, когда он смотрел на меня и улыбался. Мне хочется оплакать ту наивную девочку, которая считала, что любовь побеждает все. Потому что королева оказалась права. В любви редко все бывает гладко, и впереди меня ждал сложный каменистый путь.

9

Путь ухаживания

Та осень и зима сохранились в моей памяти не как упорядоченная вереница дней, но как сплошной клубок спутанных между собой воспоминаний. Когда наша жизнь идет на поводу у желаний, очень легко потерять голову и забыть об осмотрительности. Только сейчас некоторые события обретают значение, которого я им не придавала в то время. Точно так же на легкий ветерок не обращают внимания, пока не осознают, что он является предвестником чудовищной бури. Я не замечала признаков надвигающейся беды. Затерявшись в любовном тумане, я забыла, что всем нам угрожает опасность. А она нависла над каждым из нас, исходя от далеких сил, стремящихся к мести. Наши враги затаились, обдумывая свои планы, и мысли о них отошли на задний план. Вот так, из-за собственной беспечности и невежества, мы сами обрекли себя на гибель.

Но кто из нас способен предвидеть отдаленные последствия наших обыденных поступков? Я сознательно гнала от себя мысли о последствиях собственной влюбленности в Маркуса. В самом начале наших отношений он, мило смущаясь, объяснил, что подмастерья не имеют права жениться, и любые разговоры о свадьбе нам придется отложить на год, пока его не примут в Гильдию Торговцев. Я не жаждала как можно скорее расстаться с той жизнью, которую вела в замке, да и королеве вовсе не хотелось освобождать меня от обязанности находиться рядом с ней. Хотя она проявляла к моей влюбленности доброжелательный интерес, она неоднократно напоминала, что мне не следует спешить с вступлением в брак, и я поспешила с ней согласиться. Поэтому какое-то время моя жизнь текла по прежнему руслу, несмотря на то что любовь меня полностью преобразила.

Под внимательным и восхищенным взглядом Маркуса я превратилась в ту женщину, которой всегда мечтала стать. Моя походка стала уверенной, а речь более свободной. Я доверяла ему свои мысли как никому другому. Но под этой уверенной в себе оболочкой скрывалась влюбленная девушка, дрожащая от предвкушения каждой встречи, настолько мне не терпелось ощутить тепло рук Маркуса, сжимающего мои пальцы. Маркус был джентльменом до мозга костей и никогда не подгонял меня на пути соблазна, и я невероятно гордилась целомудренностью наших отношений. Но обещание чего-то большего ощущалось во всех наших оживленных беседах, медленно закипая под их тонкой оболочкой. Я чувствовала, как он дрожит в тех редких случаях, когда нам удавалось украдкой поцеловаться, спрятавшись в какой-нибудь подворотне. Сдержанность и спокойствие Маркуса интриговали меня с нашей первой встречи, и тем не менее именно эти скрытые чувства, отражение моих собственных, заставили меня с головой окунуться в эту страсть.

Гуляя по городу, мы никогда не заходили к Маркусу домой, хотя он часто заверял меня в том, что Ханнольт передает мне привет и наилучшие пожелания. Он постоянно упоминал о плохом здоровье отца, и из этого я сделала вывод, что его родители сейчас не хотят принимать гостей. Я понимала, что сыну больно видеть такого человека, как его отец, сраженным болезнью, и избегала разговоров о Ханноль- те, если только Маркус не заговаривал о нем первым. Если честно, с одной стороны, мне совершенно не хотелось поддерживать беседы ни о чем с его родителями, а с другой, я дорожила каждым мгновением уединения с Маркусом. Временами я не могла устоять и испытывала границы нашего флирта, прижимаясь к нему всем телом во время поцелуя, ощущая, как его руки еще крепче обхватывают мои плечи и с сожалением выпускают меня из объятий. От каждого его прикосновения у меня захватывало дух, и я радовалась, убеждаясь в том, что мое тело волнует его так же сильно.

В моих воспоминаниях эти золотые месяцы переплетаются с образом Розы, которая постепенно превращалась из младенца в очаровательную маленькую девочку. Она была красивой уже тогда, и звонкие песенки, которые она распевала своим мелодичным голоском, разносились по всему замку. Она вприпрыжку бегала по саду и выдергивала цветы, чтобы небрежно сунуть их за ухо. Королева Ленор тщетно пыталась укротить рыжевато-золотистые волосы дочери и сохранить в чистоте ее платья, потому что Роза постоянно что-то затевала и придумывала, стремясь^выяснить, что ждет ее за следующим поворотом.

Именно во время одной из таких прогулок по саду Флора отвела меня в сторону. Ее тонкие пальцы осторожно потянули меня за рукав, и, посматривая в сторону веселящейся среди цветов Розы, она прошептала:

— Пора.

Я уставилась на нее и вместо привычной грустной задумчивости увидела на ее лице несгибаемую решимость. На мгновение у меня все внутри похолодело, потому что мне почудилось, что я смотрю на Миллисент, мысли которой властно вторглись в мой мозг. Я передам тебе все свои тайны. Под моим руководством ты научишься побеждать даже смерть. Прошло столько времени с тех пор, как Флора намекнула на то, что хочет взять меня в ученицы, что я почти забыла о ее предложении. И сейчас меня захлестнула волна жажды к обещанным ею знаниям. Меня не на шутку испугала сила этого внезапного и необъяснимого желания. Что, если это свидетельствовало о магической власти самой Флоры? Я не знала, можно ли ей доверять.

—  Моя основная обязанность — служить королеве, — осторожно произнесла я.

—  Ленор позволит тебе приходить ко мне. Она понимает важность нашей работы.

Нашей работы. Значит, они это уже обсудили и приняли решение.

— Если вы в этом уверены... — пробормотала я.

— Уверена.

Она взяла меня за руки, и от ее прикосновения по моему телу разлилась теплая волна радости. Испугавшее меня ощущение опасности рассеялось. Впервые я поверила в то, что обладаю способностями к целительству и готова принять любой вызов, который бросит мне жизнь.

Впрочем, это не означает, что я с блеском справилась уже с первыми полученными мной заданиями. Дни становились все короче, и я помогала Флоре срезать последние из ее растений и развешивать их для просушки перед камином. Потом мы приступили к кропотливой работе над растиранием этих листьев в порошок. Поскольку у меня не было опыта работы со ступками и пестиками, мои смеси были комковатыми и неравномерными, а первую приготовленную мной мазь вообще пришлось выбросить. Но я была очарована оказавшимися в моем распоряжении возможностями. Я увлеченно листала толстые книги Флоры, испещренные загадочными ингредиентами, о которых я никогда не слышала, и пыталась сопоставить названия средств с ярлыками на ее флаконах. Как часто случается, когда мы ставим себе трудные задачи, я невероятно гордилась малейшими достижениями, и мои встречи с Флорой приятно разнообразили мрачные зимние дни.

По улицам Сент-Элсипа гуляли ледяные ветры, и нам с Маркусом приходилось по воскресеньям укрываться в Нижнем Зале, где я выпрашивала у кухарок горячий сидр и теплый хлеб. Петра, которой очень не хотелось задевать мои чувства, рассказала мне, что некоторые из служанок фрейлин насмехаются над тем, что за мной ухаживает простой башмачник, и я все время чувствовала, как они перешептываются за моей спиной. Впервые я взглянула на Маркуса глазами других слуг и увидела его унылую грубую одежду, неуклюжие манеры и его благоговение перед роскошью, которую мы все принимали как должное. Мигающий свет факелов на стенах замка погружал в тень множество его достоинств, высвечивая только недостатки мужчины, который, как мне казалось, был создан для того, чтобы стать моим мужем. Мы ни на секунду не оставались наедине и были лишены малейшей возможности прикоснуться друг к другу, из-за чего наши отношения все больше напоминали дружбу между братом и сестрой, чем нежность будущих любовников.

Мрачные зимние дни начали сказываться и на трехлетней Розе. Ее сон, который из-за переживаний матери и так никогда не был спокойным, стал еще более тревожным. Она начала ходить по ночам, вскрикивая от ужаса, причину которого ей не удавалось описать словами. В первую ночь она так кричала, что проснулись как королева Ленор, так и я, спавшие в соседней комнате. Несмотря на заверения няни в том, что все будет хорошо, королева настояла на том, чтобы самой успокоить дочь. Роза отказывалась закрывать глаза, испуганная тем, что она увидела в этой темноте, и ее мама много часов пролежала, обнимая и крепко прижимая к себе малышку. Она нашептывала ей ласковые слова, пока наконец веки матери и дочери не сомкнулись в крепком предрассветном сне.

На следующий вечер крики возобновились и начали повторяться каждую ночь. Лицо королевы осунулось от усталости, а Роза целыми днями терла и без того красные глаза и раздражалась по любому поводу. На четвертую ночь королева Ленор вскочила с кровати при первых звуках, донесшихся из комнаты Розы. Я тоже открыла глаза и увидела, как она пробегает мимо моего тюфяка. Вскочив на ноги, я догнала ее у двери.

— Миледи, — взмолилась я, — давайте я вас подменю.

— Я должна быть с ней. Никто, кроме меня, не может ее утешить.

— Можно я попытаюсь? Вы почти не отдыхаете.

От усталости речь королевы была медленной и вялой.

— Она все равно будет звать меня.

—  Если будет нужно, я тут же вам сообщу, — пообещала я. Плач Розы тем временем перешел в безумные рыдания, перемежающиеся судорожными всхлипываниями. Из-за двери до нас едва доносился тихий голос няни, пытавшейся успокоить девочку. — Прошу вас.

Королева Ленор кивнула и всем телом прислонилась к дверному косяку.

— На всякий случай я обожду здесь.

Когда я вошла в комнату Розы, ее крики стали еще более безутешными и протяжными. В темноте я смутно различила руки няни, которая обнимала пытающуюся вырваться из ее объятий Розу. В камине едва тлели погасшие дрова, и в комнате было холодно и сыро.

— Мама! Где моя мама? — закричала Роза.

—  Тсс, тсс, — прошептала я. — Она спит. Мы должны вести себя тихо, чтобы не разбудить ее. — Я кивнула няне, которая выпустила Розу и занялась свечой. Опустившись на колени возле кровати, я провела ладонью по разгоряченному лицу Розы. Ее обезумевшие от страха глаза впились в мои умоляющим взглядом.

—  Я буду сегодня спать с тобой, — успокаивающим тоном произнесла я. — Только ты должна рассказать мне, что тебя так испугало.

Роза зажмурилась и отрицательно затрясла головой.

Когда это дети отказывались от шанса облегчить свою душу? — изумленно подумала я. И тут же ко мне пришел ответ: — На это способен только ребенок, который опасается, что его накажут, если он скажет правду.

— Тебе кто-то сказал, чтобы ты ничего не говорила маме?

Роза кивнула, и ее губы снова задрожали.

— Но ты можешь рассказать мне. Это будет нашей тайной.

Роза задумалась над моим предложением, и ее личико сморщилось от нерешительности.

— Кто приходил к тебе во сне, милая? Кто тебя так напугал?

— Ведьма!

От потрясения я застыла на месте. Моя первая и ужасная в своей отчетливости мысль была о Миллисент. Я вспомнила, как она выкрикивала проклятия во время крестин Розы. Неужели она сумела проникнуть в сны малышки?

— Ведьма? — осторожно спросила я. — Как она выглядела?

— Она ужасная! — прошептала Роза. — У нее острые зубы. И черная шляпа. И красные глаза!

Я чуть не засмеялась от облегчения. Это не Миллисент! — чуть не воскликнула я. Должно быть, я сама стала жертвой ночного кошмара, если вообразила, что эта женщина способна потревожить сон Розы.

— Она меня съест?

Губы Розы задрожали, как будто она снова собиралась разрыдаться.

—  Конечно нет, — фыркнула я. — Если бы ведьмы ели таких сладких девочек, как ты, их бы стошнило. Разве ты не знала? Обычно они едят на ужин крысиные хвосты или жабьи лапки. Чем гнилее, тем лучше.

— Фу-у-у!

— О да. — Я заметила на губах девочки подобие улыбки и зачастила, чтобы заставить ее улыбнуться еще шире: — В следующий раз, когда ведьма попытается тебя напугать, прикажи ей, чтобы она прекратила заниматься этой ерундой. А еще лучше, скажи ей, что сюда уже идет твой папа. Он ведь храбрый рыцарь, верно?

— Самый-самый храбрый.

— Значит, решено. Просто представь себе своего папу в полных доспехах. Ведьма его испугается и улетит на своей метле. — Я провела ладонью по ее макушке и волосам. — Тебе лучше?

Роза кивнула.

— Может, поспишь немного?

Она потянулась ко мне и взяла меня за руку.

— Ты останешься?

— Конечно.

Я шепотом сообщила няне, что лягу вместе с Розой, и забралась в постель принцессы, тщательно укутав нас обеих одеялами. Спустя несколько минут я услышала мерное посапывание Розы, а затем, как будто через мгновение, я проснулась, когда небо за окном спальни уже светлело.

Всю следующую ночь Роза спала, не просыпаясь, хотя ее мирный отдых не помешал королеве долго стоять над постелью девочки, вслушиваясь в каждый вдох. Ведьма то возвращалась в сновидения Розы, то исчезала из них на протяжении всего ее детства, хотя днем девочка никогда не говорила об этом жутком создании. Я даже начала подозревать, что ночные кошмары Розы стали нечаянным результатом напряженности и бдительности ее родителей. Она не понимала, почему они так беспокоятся о ее безопасности, и вообразила, что причиной тому стало воплощение ее наихудших страхов. И только много позже, увидев невообразимые последствия ярости Миллисент, я задалась вопросом, не была ли я права, предположив, что Миллисент из своего далекого убежища обладает властью пробираться в сны невинного ребенка.

Возможно, в результате того, что мне так легко удалось успокоить ее ночью, Роза стала все чаще стремиться к общению со мной. В те месяцы, когда непогода вынуждала ее много времени проводить в стенах замка, она постоянно искала все новых развлечений. Однажды в воскресенье, когда королева освободила меня от обязанностей до самого вечера, принцесса отказалась со мной расставаться. Взяв ее за руку, я пришла с ней к парадному входу. Маркус стоял снаружи, так как стражники не впускали его в замок, ожидая моего подтверждения, что он явился ко мне в гости.

Войдя внутрь, он принялся топать ногами по каменным плитам пола, сбивая с ботинок снег. Роза с любопытством разглядывала юношу.

— Кто это? — спросила она.

Я увидела, как удивление на его лице быстро сменилось интересом, и он вопросительно взглянул на меня.

—  Это мой друг Маркус, — пояснила я. — Маркус, позволь представить тебе принцессу Розу.

Маркус поклонился, опустив голову очень низко, чтобы разговаривать с девочкой лицом к лицу.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, — произнес он.

—  Маркус пришел ко мне в гости, а тебе пора возвращаться в свою комнату, — сообщила я Розе. — Пойдем, я тебя отведу.

— Что это? — спросила она, указывая на белые хлопья на пальто Маркуса.

— Это снег, — пояснил Маркус.

Роза отстранилась от меня и подошла к нему, зачарованно глядя на его пальто. В окно замка она видела, как идет снег, но никогда к нему не прикасалась. Она протянула к нему руку раскрытой ладонью вверх, и Маркус кончиком пальца положил на нее комочек ледяных кристаллов.

—  О-ой! — воскликнула Роза и с сияющими глазами обернулась ко мне. — Я хочу его увидеть!

Это была одна из ее любимых фраз, и за ней обычно следовали заявления вроде «Тебе нельзя» или «Не сейчас», которые произносила ее мама. Роза негодовала, протестуя против своего заточения, и меня охватило сочувствие к девчушке. Я была убеждена, что несколько минут во дворе замка никак не могут ей повредить.

—  Сэр, позвольте ваш плащ, — обратилась я к одному из охранявших вход стражников.

Солдат тут же стянул со своих плеч тяжелое шерстяное одеяние и с недоуменным видом протянул его мне. Я сложила накидку вдвое, чтобы ее полы не волочились по земле, и обернула ею фигурку Розы.

— Ты не возражаешь? — спросила я у Маркуса.

— Конечно, нет.

Он улыбнулся Розе, а она, предвкушая новое приключение, ликующе захлопала в ладоши.

Двоим мужчинам пришлось навалиться на массивную деревянную дверь, и когда она отворилась, мы шагнули наружу, в застывший зимний мир. В обычно суетливом дворе царила тишина. Неподвижность нарушали лишь медленно опускающиеся и покрывающие все вокруг снежинки. Роза ахнула, когда морозный воздух ударил ей в лицо.

—  Слишком холодно? Вернемся внутрь? — спросила я, зная, что она мне ответит.

— Нет, нет, — взвизгнула она.

Она наклонилась и, вытянув ручонки, набрала ладонями снег, изумленно наблюдая за тем, как он тает от тепла ее кожи.

—  Куда они подевались? — спросила она, протягивая ладони сначала ко мне, а затем к Маркусу.

— Давай попробуем поймать снежинку, — предложил Маркус, вопросительно покосившись на меня.

Я улыбнулась и кивнула, радуясь тому, что он не досадует на присутствие Розы. Более того, знакомство с девочкой помогло проявиться игривой стороне его характера, с которой я еще не сталкивалась.

Маркус наклонился и взял пальцами крошечную ручку Розы. Осторожно увлекая ее за собой, он помахивал их соединенными руками и ловил на пальцы белые пушинки снежных хлопьев, порхающих в окружающем пространстве. Роза сосредоточенно молчала.

—  Ага! — воскликнул Маркус. — Кажется, попалась. Элиза, что скажешь?

Я подошла, чтобы присоединиться к ним, старательно переступая через снежные наметы. Я так близко наклонилась к ручонке Розы, что кончиком носа едва не коснулась ее ладошки, и присмотрелась к снежинке на ее рукаве. С такого близкого расстояния она оказалась неожиданно прекрасной и напоминала замысловатое переплетение сверкающих белых паутинок.

— Она изумительна, — выдохнула я.

Эта прогулка, хотя и состоялась в нескольких шагах от двери замка, заставила бы королеву известись от беспокойства, и я знала, что меня ожидает нагоняй от леди Уинтермейл, но мне было все равно, потому что я забыла обо всем, кроме выражения, появившегося на лице Маркуса. Он был так безоглядно и бесконечно счастлив, что внезапно я увидела, каким он станет отцом. Я поняла, что передо мной нежный мужчина, который будет заботиться о своих детях, и мои внутренности затрепетали от предвкушения ожидающего нас будущего. Я знала, что Маркус возбуждает во мне не только похоть, но и интерес. Но на самом деле только в этот момент мне стало ясно, что я его люблю.

— О-ой, смотри!

Роза опустилась на колени в снег, а когда поднялась, окутывающий ее плащ был покрыт белой порошей. Она провела по нему ладонями и рассмеялась разлетевшимся во все стороны снежинкам. Я наклонилась и набрала пригоршню снега, высыпав его на голову Маркуса, отчего его волосы заискрились белизной. Скоро мы во все стороны расшвыривали белые пушистые пригоршни, взметая фонтаны ледяных кристаллов. Роза улюлюкала от радости, а раскрасневшийся от холода Маркус заразительно хохотал. Я впервые видела его таким беззаботным и смеялась вместе с ним, не тревожась о том, что о нас подумают стражники или наблюдающие за нашим весельем из окон замка придворные.

Возможно, именно такими я и должна помнить этих двоих людей, которых любила всем сердцем. Я наслаждаюсь, погружаясь в воспоминания о том магическом дне. И все же я не могу не задумываться над тем, что эта невинная прогулка посеяла в мое общение с Розой очень опасные семена. Хотя я знала, что ей запрещено выходить из замка, я позволила себя уговорить. Я смотрела, как она резвится в снегу, даже не задумываясь о том, что она может простудиться и заболеть. Я не поправила ее, когда она начала обращаться с Маркусом как с равным, хотя его статус был еще ниже, чем у ее служанок. Я позволила ей делать все, что она захочет, как снисходительная старшая сестра. Более того, я с восторгом наблюдала за ее озорством.

Уже в столь юном возрасте Роза обладала обаянием, которое с легкостью брало верх над моим здравым смыслом. С каждым годом она все более яростно протестовала против налагаемых на нее ограничений, и я ей сочувствовала, втайне принимая ее сторону и тем самым противопоставляя себя ее родителям. Я не могла знать, что когда по прошествии многих лет Роза восстанет против их требований, исход будет трагичен.

* * *

К моему немалому облегчению, другой союз вскоре привлек внимание обитателей замка и стал главной темой их пересудов. Столкнувшись с открытым обожанием со стороны такой хорошенькой служанки, как Петра, большинство мужчин, окажись они на месте Дориана, не преминули бы воспользоваться этим шансом. Со своей стороны, она с удовольствием включилась бы в эту игру и, возможно, позволила бы ему несколько раз прижать себя в углу, прежде чем отвергнуть его ухаживания. Хотя она в совершенстве обладала искусством привлечения к себе внимания мужчин, добродетель, присущую Петре, не смогли замарать даже придворные интриги. Она верила в любовь.

И Дориан оказался настолько увлечен — или настолько коварен, — что признался ей в этом чувстве. Сначала они всего лишь перебрасывались ничего не значащими замечаниями во время ужина, когда Петра помогала накрывать столы. Вскоре они уже перешептывались в Большом Зале еще до ужина, а затем принялись бросать друг на друга дерзкие и настолько откровенные взгляды, что это стало заметно всем присутствующим. Петра несколько недель отшучивалась и отмахивалась от моих вопросов, заверяя меня, что это всего лишь легкий флирт. Меня ее заверения не убеждали, и мои подозрения только усилились, когда я случайно наткнулась на нее на черной лестнице, и она при виде меня поспешно сунула в карман передника какую-то бумажку.

— Что ты читала?

Обычно мне была чужда подобная прямолинейность, но что-то в ее поведении меня очень обеспокоило. К чести Петры, она не стала отпираться или отмалчиваться, а просто достала записку из кармана и протянула мне.

Она была написана твердым и размашистым почерком. Начертание букв оказалось очень непривычным и витиеватым, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы прочесть то, на что я смотрела. Это было любовное стихотворение, описывающее страсть рыцаря к даме, которая не могла ему принадлежать. Мне приходилось читать и гораздо более неуклюжие творения, и когда в самом его конце я увидела огромное Д, снабженное множеством завитков, я удивилась тому, что Дориан является автором столь искусного произведения. Мне всегда казалось, что он скорее склонен к юношескому бахвальству, чем к романтичной задумчивости. Возможно, он откуда-то списал стихотворение? — подумала я, но не стала делиться своими подозрениями с Петрой.

— Это от Дориана? — спросила я.

—  Да. — Ее губы изогнулись в робкой улыбке. — Он передал мне записку перед ужином.

— Значит, он воображает себя рыцарем? — поинтересовалась я.

Петра озадаченно уставилась на меня. Внезапно я все поняла.

Петра умела читать, но она училась по книжке, в которой все буквы были правильными и аккуратными. Что касается стихотворения Дориана, то он с таким же успехом мог написать его на иностранном языке.

—  У него очень необычный почерк, — поспешила успокоить ее я. — Сказать тебе, что, как мне кажется, тут написано?

Водя пальцем по строчкам, чтобы Петра смогла проследить за тем, что я читаю, я озвучила каждое слово. Я старалась читать совершенно бесстрастно, стараясь не вкладывать в текст своих чувств и нигде не делая ударений. Я понимала, что Петра слышит не мой голос, а голос Дориана. Закончив, я ощутила необъяснимый укол ревности, завидуя тому, что Петра, а не я, стала источником вдохновения автора этих стихов. Маркус очень добр, но он не из тех, кто признается в любви цветистым рифмованным слогом, и я сомневалась, что когда-нибудь получу от него любовную записку или стихотворение.

Петра забрала из моих рук листок бумаги и сложила его аккуратным квадратиком.

— Я знаю, что ты меня осуждаешь.

Меня неприятно удивил ее вызывающий тон, и я поспешила заверить Петру, что никогда не подвергала сомнению правильность ее решений. Это было ложью, но, похоже, ей очень хотелось мне верить.

—  Элиза, мне было очень трудно скрывать ото всех истинный характер наших отношений. Он ценит мое мнение и разговаривает со мной, как с женщиной своего собственного сословия, то есть с большим уважением. Он обращает внимание на все, что я говорю, как будто любое, даже самое незначительное мое высказывание, является драгоценным. — Она перешла на шепот. — Он говорит, что обожает меня.

Это потрясло меня до глубины души. Одно дело позволить себе легкий флирт и совсем другое — возбудить страсть высокопоставленного джентльмена. В этом крылась настоящая опасность. Если Петра и в самом деле вскружила голову Дориану, отвергнув его ухаживания, она могла потерять работу в замке. Если бы она уступила его домогательствам, это означало бы конец ее с таким трудом заработанной репутации чистой и добродетельной девушки, а только такая репутация гарантировала ей успешное замужество.

— Что ты будешь делать? — спросила я.

Петра медленно покачала головой.

—  Я не знаю. Я завидую тебе, Элиза. Ничто не мешает тебе выйти замуж за Маркуса. Что касается нас с Дорианом, то счастливого исхода для нас я не вижу.

Я тоже его не видела.

— Что бы ни случилось, ты должна хранить верность самой себе, — с напором произнесла я.

Когда она кивнула, я решила, что она понимает, как важно для нее сохранить добродетель.

И только через несколько дней я узнала, что она истолковала мои слова совершенно превратно.

Я направлялась в Северную башню, где меня ожидала Флора. Приближалась весна, и она начала готовить семена к весенним посевам. Это была утомительная и монотонная работа, которой, по моему мнению, надлежало заниматься садовникам, а не целителям. Несмотря на все мое первоначальное смятение, пока что Флора научила меня готовить только те снадобья, которые были известны любой толковой сельской повитухе. Я привыкла к тому, что в это крыло не заходит никто, кроме меня, и с удивлением услышала голоса, доносившиеся с верхней площадки лестницы, проходившей строго через центр башни. Неужели Флора поднялась на третий этаж? С кем она может там разговаривать? — спрашивала себя я.

Я бесшумно поднималась по лестнице. Ощущение грозящей мне опасности не позволило мне подать голос и тем самым обнаружить свое присутствие. К тому времени, как я оказалась наверху, голоса стихли. Передо мной виднелась просторная арка входа в обшитый деревянными панелями зал. До меня донесся какой-то шорох. Любопытство взяло верх над осторожностью, и я на цыпочках двинулась вперед. Прижав ладонь к дверному косяку, я заглянула в комнату.

Хотя лицо Петры было прижато к плечу Дориана, я мгновенно узнала ее серебристо-белокурые волосы, выбившиеся из-под белого чепца. Ее спина была прижата к колонне в центре зала, а руки крепко обвили талию мужчины. Одной рукой Дориан обнимал ее затылок, а второй скользил вверх по ее ноге, успев поднять юбку до середины бедра. Чулок уже сполз и сморщился вокруг лодыжки Петры, которая тихонько постанывала, но оставалась неподвижна, как статуи, украшавшие коридоры Северной башни.

Несмотря на весь охвативший меня ужас, я обнаружила, что не в силах отвести глаза от этой сцены. Это не было похоже на неуклюжую и шумную возню, которой любили предаваться пажи и служанки, уединяясь в конюшне или в одной из кладовых. Пальцы Дориана ласкали внутреннюю часть бедра Петры, дразня ее своей близостью к ее самым интимным уголкам. Она прижималась к нему всем телом, позволяя ему двигаться дальше, но его рука никуда не спешила. Он наклонил и слегка повернул голову, чтобы прикусить мочку ее уха. Неожиданно его лицо оказалось обращено в сторону двери.

У меня оборвалось все внутри. На мгновение Дориан застыл. Я напряглась, готовая сорваться с места и убежать, а его губы изогнулись в насмешливой улыбке. Он медленно и нежно начал целовать щеку и шею Петры, которая что-то зашептала от наслаждения. Продолжая наблюдать за мной, он приподнял ее юбку еще выше. Петра не сопротивлялась. Более того, она прижалась к нему еще теснее. Я не могла от них отвернуться. Меня охватило желание, и я представляла себе, что мужские пальцы скользят по моему телу, полностью отдавшемуся ласкам моего любовника. Дориан все это видел: мою зависть, мой стыд, мое желание. Этого я так никогда и не смогла простить ни ему, ни себе.

Звук голоса Петры вывел меня из состояния зачарованного замешательства. Я бросилась бежать в то самое мгновение, когда она прошептала Дориану, что любит его. Он повторил ее признание достаточно громко и уверенно для того, чтобы я его услышала.

* * *

Некоторое время спустя, в один из хмурых и унылых февральских дней, к королеве Ленор явился гость. Правда, он не оправдал надежд фрейлин королевы на то, что им удастся хоть немного развлечься, потому что оказался странствующим жестянщиком, переходящим из селения в селение и ремонтирующим кастрюли и сковородки. Низко поклонившись собравшимся дамам, он сообщил, что ему заплатили за то, что он доставит письмо и лично передаст его королеве. Осмотрев чистый лист бумаги, которым было обернуто послание, королева поинтересовалась:

— Кто тебя послал?

Жестянщик покачал головой.

— Письмо мне дала одна женщина из Грейсгейта. Это было позавчера, и она сказала, что ей оно досталось от другого жестянщика.

Торговцы часто доставляли письма за небольшую оплату. Мало кто располагал средствами, чтобы нанимать посыльных.

Королева Ленор нахмурилась и вскрыла верхний лист. Но ее настороженность сменилась восторгом, как только она увидела почерк внутри.

— Это от Ислы.

Она поручила леди Уинтермейл заплатить жестянщику две золотые монеты за его труды и с улыбкой на лице углубилась в чтение.

Чтобы скрыть раздражение, я занялась тем, что освободила одну из ваз от увядших цветов. Мне так и не удалось заменить королеве Ислу. Они вместе росли, делясь секретами, которые мне не суждено было узнать. Но даже понимая всю неуместность своих чувств, я никак не могла от них освободиться. Мне хотелось знать, не сожалеет ли Исла о том, что предпочла любовь мужчины любви своей госпожи. С тех пор как принц Бауэн впал в немилость у короля, прислуживание ему и его свите трудно было назвать честью. Мы слышали, что он и его люди отправились в чужеземные страны наемными солдатами.

— Элиза! — воскликнула королева Ленор.

Я попыталась изобразить на лице заинтересованность. Оказалось, что фрейлины тем временем сгрудились в другом конце комнаты, где леди Уинтермейл отчитывала одну из них за неподобающе глубокий вырез платья.

—  Принц Бауэн женился, — сообщила мне королева, пробегая глазами страницу.

Я подошла ближе и бросила взгляд на письмо. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, что оно написано на родном языке королевы Ленор, а следовательно, недоступно моему пониманию.

—  Угадай, кого он взял в жены! — продолжала королева. — Яну де-Роли.

Выходило так, что Бауэн породнился с печально известной семьей, которая мутила воду с момента рождения Розы. Насколько мне было известно, их претензии на трон были задушены на корню, как только король Ранолф объявил дочь своей наследницей. Почему же сообщение об этом союзе вызвало у меня такую глубокую тревогу?

—  Странный выбор супруги для человека его положения, — заметила королева Ленор. — Может, де-Роли и правят своими землями, как короли, но это совсем небольшая территория, да и состояние у них намного меньше, чем у принца.

—  Вряд ли кто-то вышел бы за принца Бауэна по любви, — проронила я и тут же пожалела о своем язвительном тоне.

Я никогда не рассказывала королеве о том, как он на меня напал. Но моя явная антипатия ее, похоже, не удивила.

— Скорее всего, — сухо отозвалась королева, — эта женщина от него забеременела, и ее отец заставил его жениться, приставив меч к горлу.

Я вспомнила, как принц Бауэн задирал мне юбки, заявляя, что я буду делать все, что он мне прикажет. Я не забыла и ненависть на его лице в день Королевской Ассамблеи. Мне трудно было убедить себя в том, что этот союз не является частью какого-то крупного плана. Судя по обеспокоенному лицу королевы Ленор, она считала так же.

— Исла ничего не разъясняет? — спросила я.

Королева Ленор покачала головой.

—  Все остальное — это воспоминания о тех временах, когда мы обе были юными.

Исла пожертвовала всем ради возможности последовать за мужем, и мне подумалось, что это письмо представляет собой нечто вроде побега от нынешних стесненных обстоятельств в дни своей юности. Я знала, что ее отъезд отозвался в сердце королевы Ленор болью, которую мне никогда не удастся в полной мере излечить. Возможно, и мою дружбу с городским ремесленником она не поощряла именно из страха потерять еще и меня. Если бы я вышла замуж за мужчину из замка, я смогла бы остаться рядом с ней. Вскоре после того, как пришло письмо от Ислы, она попросила короля предоставить мне небольшое приданое.

— Я хочу, чтобы в том, что касается твоего будущего, ты располагала равными возможностями с другими девушками, — с ободряющей улыбкой пояснила королева. — Ты повзрослела и стала очень хорошенькой. При дворе много чудесных парней, которые сочтут тебя прекрасной парой, как только узнают, что у тебя еще и деньги имеются.

Хотя в моем присутствии она никогда не отзывалась о Маркусе дурно, намек на него был достаточно прозрачным. Я не могла не сравнивать то, как старательно Маркус избегает любых разговоров о нашем будущем, с отчаянным и всепоглощающим желанием, влекущим друг к другу Петру и Дориана. Я вскоре узнала, что она уступила ему не из опрометчивости. Она отдала свое тело ласкам Дориана, потому что он предоставил ей кое-что взамен. Он пообещал на ней жениться.

Мы сидели перед камином в Нижнем Зале, наслаждаясь относительной тишиной воскресного вечера, когда она сообщила мне, что они собираются обвенчаться. Я обняла и поздравила подругу, изобразив радость, которой на самом деле не испытывала.

— Дориан попросил меня никому об этом не рассказывать, но я уверена, что могу тебе доверять, — лучась счастьем, рассказывала Петра. — Женившись на мне, он ослушается отца, поэтому это необходимо сделать тайно.

Отец Дориана, сэр Уолтур, был прагматичным и несговорчивым человеком, которого вряд ли тронули бы мольбы юных любовников. Вопреки своему относительно скромному происхождению, он сумел подняться до значительных высот, и одна мысль о том, что его сын собирается вступить в такой неравный брак, привела бы его в неописуемую ярость. Но предостерегать Петру от ожидающих ее препятствий было бессмысленно: она знала о них не хуже меня.

—  Если отец Дориана от него отречется, ему придется поступить на службу к другому господину, — продолжала Петра. — Он хочет все устроить, прежде чем объявлять о наших намерениях. Но держать такую новость в секрете очень сложно.

— Тебе незачем хранить тайны от меня, — ответила я.

Петра покачала головой.

— Не буду. Больше не буду.

И все же у меня была тайна от нее. Я не рассказала ей о взгляде, которым мы с Дорианом обменялись в Северной башне. Я не поделилась с ней своими сомнениями относительно его верности и не описала сцену, которую наблюдала в кухне днем раньше. Дориан дерзко опустил палец в миску с маслом и поднял его вверх с вопросом, кто из хихикающих служанок хочет попробовать масло на вкус. Она и сама знает, что он привык вести себя игриво и развязно. Если она прощала ему подобное поведение, то, чтобы не потерять ее дружбу, я должна была поступать так же. Но я в очередной раз задалась вопросом: что за человек этот Дориан, кто скрывается под всей этой позолотой? Похоть не могла бы подвигнуть его на предложение замужества. Женившись на Петре, он утрачивал надежду сделать карьеру при дворе и позорил свою семью. Такая жертва могла объясняться только любовью.

Пошел бы Маркус на такой риск ради женитьбы на мне? Грустная правда заключалась в том, что я этого не знала. На мой восемнадцатый день рождения он подарил мне плетеный кожаный браслет, на котором вырезал наши инициалы. Я сказала, что буду дорожить им больше всего на свете. Лежа ночью в постели, я думала о Маркусе и прижимала браслет к губам, представляя себе, как его крепкие пальцы обрабатывали кожу, пока она не стала уступчивой и податливой. Со свойственным юности непостоянством я начала уступать похотливым желаниям, которые недавно считала слабостью, высмеивая их проявления в поведении других людей. В моих фантазиях губы Маркуса касались моего рта, затем щеки, опускаясь к шее, а затем ниже, к вздымающимся грудям, медленно проделывая этот захватывающий дух путь все новых открытий. Такие вольности мы могли бы себе позволить только после того, как поженимся или хотя бы формально обручимся. Но Маркус эту тему не затрагивал. А я, к своему стыду, этому втихомолку радовалась.

В глубине души я невольно сравнивала нежную любовь ко мне Маркуса со страстью, горевшей на лице Дориана, когда он прика- салсяж Петре. Однажды утром я с ужасом осознала, что мне приснился Дориан, который лежал рядом со мной и, запутавшись пальцами в моих волосах, бормотал о том, что он собирается со мной делать. Я хотела знать, способен ли на подобную страсть Маркус. Что, если я влюбилась не в реального мужчину, а в вымышленный образ, плод моих собственных желаний?

Королева Ленор и Флора считали, что я достойна большего, чем судьба супруги башмачника. И хотя я ненавидела себя за такие предательские по отношению к Маркусу мысли, я начинала спрашивать себя, а что, если они правы.

10

Обещание

Именно Флора невольно подпитывала мои сомнения относительно брака с Маркусом, и именно она, точно так же, помимо своей воли, подтолкнула меня к выяснению отношений с моим другом. В ходе наших с ней встреч она постепенно начала показывать мне некоторые из наиболее экзотических снадобий, и каждое новое открытие только еще больше распаляло мою жажду знаний. Ни в чем из того, чему она меня учила, не было магии, но все равно я воспринимала это как чудо. Меня приводило в изумление и восхищение то, что простая микстура из растертых в порошок листьев и семян способна снять воспаление, а сироп из меда и розовой воды облегчает боль в горле. Я успокаивалась, едва прикасаясь кончиками пальцев к шелковистому на ощупь порошку, а лицезрение рядов флаконов с разноцветными жидкостями на полке очаровывало меня, заставляя забыть обо всем, что не имело отношения к целительству. Входя в роль учителя, Флора тоже молодела на глазах. Она наставляла меня, излучая такое рвение и счастье, как будто мое восторженное присутствие усиливало ее таланты. Впервые я увидела в ней личность сопоставимого с Миллисент масштаба, женщину, способную творить чудеса. Хотя ее зрение ослабело, а руки временами начинали дрожать, в ней ощущалась несгибаемая внутренняя сила. Возможно, ей пришлось страдать, возможно, она находилась на волосок от безумия. Но она не сдалась. Она приняла на свои хрупкие плечи ответственность за спасение королевства, и она отказывалась выпускать эту ношу, не передав мне все свои знания и тайны.

От осознания этого у меня порой кружилась голова. И постепенно я начинала понимать, что Флора может никогда не удостоить меня этой чести, если я выйду замуж за Маркуса. Можно ли доверить заботу о наследнике трона жене простого башмачника?

На следующий день после того, как Петра рассказала мне о том, что собирается замуж за Дориана, я провела вторую половину дня с Флорой, помогая ей разбирать содержимое пыльных коробок, которые она извлекла из какого-то сундука. Уйдя с головой в свои ревнивые размышления, я не обращала на Флору никакого внимания, но вдруг мое ухо уловило несколько произнесенных шепотом слов:

Настоящий синий цвет

Истинной любви привет.

Я резко обернулась. Флора держала в руке флакон с ярким синим порошком оттенка, вызывающего в памяти сапфиры, которыми было усеяно одно из любимых ожерелий королевы.

— Что вы сказали? — спросила я.

—  Ах, это песня была такая. Задолго до твоего рождения. Этот порошок навел меня на мысли о ней. Это смесь растертых в порошок цветов, некоторые называют ее «Восторгом любви».

— Приворотное зелье? — изумилась я.

Флора склонила голову набок и широко раскрыла глаза. На ее лице появилось выражение напускной невинности, по всей вероятности, слабое эхо искусства кокетничать, которым она, вне всякого сомнения, в юности владела в совершенстве.

—  Ты же знаешь, что такого зелья не существует. Мои порошки исцеляют тело, а не воздействуют на разум. И все же, — медленно и драматично добавила она, — если кто-то под воздействием этого снадобья похорошеет, он вполне способен возбудить в другом человеке любовь. Представь себе болезненно застенчивую девушку. В присутствии того, кто ей нравится, она испытывает скованность и зажатость и боится привлечь к себе его внимание. А теперь вообрази, что она выпивает средство, от которого ее щеки розовеют, а настроение улучшается. Она становится более уверенной в себе, а следовательно, желанной для мужчины, который некогда ее даже не замечал. Это магия?

Что-то в том, как Флора поведала мне эту историю, заставило меня заподозрить, что она говорит о себе. С тех пор как я услышала от леди Уинтермейл об утраченной любви Флоры, мне хотелось узнать о ней больше, хотя я ни разу не набралась достаточно смелости, чтобы заговорить об этом со своей наставницей. В разговорах Флора могла быть пугливой, как жеребенок, и неожиданно шарахалась даже от самых невинных тем. Я знала, что должна действовать очень осторожно.

— Что почувствует тот, кто примет это средство? — спросила я.

Флора внимательно смотрела на меня, тщательно подбирая слова.

—  Ему покажется, что он проглотил радость, — наконец произнесла она.

Она осторожно покачивала флаконом, сжимая его обеими ладонями, чтобы стряхнуть с его стенок прилипший к ним порошок.

—  Я попробовала его лишь однажды. И с тех пор пожинаю плоды этого поступка.

Я молча ожидала, опасаясь, что любой вопрос покажется ей чересчур навязчивым и заставит захлопнуть приоткрытые створки души.

—  Его звали Лоренц. — Она говорила спокойно, как будто пересказывая историю, которую услышала очень и очень давно. — Разумеется, он явился ко двору не для того, чтобы ухаживать за мной. Он предназначался для Миллисент. Все знали, что старшая сестра должна выйти замуж раньше младшей. Наверное, я сама, собственной глупостью, накликала на себя все свои несчастья. Видишь ли, он был так обаятелен, так хорош собой, что я не устояла. Он пел гораздо лучше менестрелей моего отца. Я жаждала хоть на несколько часов привлечь к себе его внимание. Поэтому я растолкла эти цветы и однажды за ужином подсыпала порошок в свое питье. И робость покинула меня. Я откровенно посмотрела на него через стол, а он посмотрел на меня. И Миллисент была позабыта. Ты поверишь мне, если я скажу, что в это мгновение мы влюбились друг в друга?

Я кивнула.

— Я верю в то, что такое возможно.

—  Лоренц отправился к моему отцу и попросил моей руки. У него были деньги и титул, и мои родители не могли ему отказать. Если бы Миллисент тоже согласилась, мы бы поженились. Как же я была наивна, полагая, что она даст нам свое благословение! Она пришла в ярость и обвинила меня в том, что я похитила его у нее только для того, чтобы ее унизить. Мама встала на мою сторону, но отец колебался. А потом Миллисент подверглась нападению.

— Нападению?

—  Она заявила, что разгневанный Лоренц ее изнасиловал. Никто из тех, кто его знал, не поверил бы в то, что он на это способен. Но у моего отца не оставалось выбора. Долг предписывал ему защитить честь дочери. Лоренца с позором изгнали. Родители запретили мне любое общение с ним, и пока он не покинул замок, я была заперта в собственной комнате. Несколько недель спустя он умер.

— Мне очень жаль, — тихо произнесла я.

Впервые я слышала из ее уст такой длинный рассказ, и было ясно, что это требовало немалых усилий с ее стороны. Она глубоко вздохнула, прежде чем продолжить.

—  Его семья представила все как несчастный случай, но на самом деле он покончил с собой. Повесился на дубе в своем поместье. Моя семья сочла это доказательством его вины. «Честный человек стремится смыть пятно позора со своего имени, — заявила Миллисент. — Только виновные прибегают к самоубийству». Казалось, она была довольна, что все сложилось наилучшим для нее образом. Я много месяцев терзалась, пытаясь понять, что же произошло. Человек, которого я знала, был мягким и добрым. Неужели в нем была какая-то тайная, скрытая от всех сторона? Я в это не верила. Но если мое мнение о нем было правильным, то это означало только то, что Миллисент сломала жизнь человеку лишь ради того, чтобы отомстить мне. Как я могла думать так о своей родной сестре?

Я представила себе Флору юной и все еще красивой девушкой, которая взволнованно ходила по своей одинокой комнате, мучаясь мыслями о Миллисент и утраченном возлюбленном, в поисках ответа на вопрос, кто виноват в том, что произошло. Предательство черной тенью легло на всю ее жизнь.

— В конце концов я поняла, что правда не имеет значения. Лоренц умер. И я не представляла себе жизни без него.

Боль этой утраты все еще слышалась в ее девичьем голосе и светилась в ее горестном взгляде. Я взяла ее за руку и осторожно сжала ее пальцы. Мое прикосновение вернуло ее в настоящее, и она опустила глаза на стеклянный флакон на столе между нами.

— Почему он тебя так заинтересовал?

Я ощутила в этом вопросе туже хитроумную проницательность, которую когда-то видела в Миллисент. Как и ее сестра, Флора обладала способностью мгновенно улавливать самые потаенные желания собеседника.

—  С тех пор не проходит и дня, чтобы я не задавалась вопросом, как пошла бы моя жизнь, если бы я не проглотила тот порошок, — произнесла Флора, пристально глядя мне в глаза. — Когда речь идет о делах сердечных, ответ лучше искать в себе, а не во флаконе.

В себе. Чем объяснялась та тоска, которую я испытывала по прикосновениям Маркуса? Стремлением к воссоединению со своей половиной или постыдной похотью? Могла ли я выйти за него замуж и продолжать выполнять свои обязанности при королеве и Флоре? Ни одно снадобье не облегчило бы мне поиск ответов на эти вопросы. Я должна была прийти к решению самостоятельно.

Флора снова отвернулась к своим флаконам и начала напевать мелодию, которая показалась мне знакомой. И тут я вспомнила: эту же песню я слышала во время моего первого визита в Северную башню. Она доносилась из-за запертой двери вот этой самой комнаты. Флора говорила, что у человека, которого она любила, был красивый голос. Возможно, теперь она постоянно напевала песню, которую он когда-то ей пел, как вечное напоминание обо всем, что она утратила?

* * *

С наступлением весны мы с Маркусом смогли возобновить наши встречи в городе, и в следующее воскресенье он предложил прогуляться на холм, с которого открывался видна бухту Сент-Элсипа. Но пока мы взбирались наверх, на нас навалилась непривычная для этого времени года жара, к которой присоединилось удушающее зловоние гниющих продуктов и прочего мусора, плавающего на поверхности воды. Все это совершенно не располагало к романтическим признаниям.

—  Мне жарко, — ворчала я. — Неужели нам негде спрятаться от этого солнца?

Маркус задумался.

— Я знаю подходящее местечко недалеко от дороги на Олсбери.

Он говорил о городке, находившемся в противоположном направлении от деревни, в которой выросла я. Горы, у подножия которых он был расположен, виднелись из окон замка. В самые жаркие летние месяцы многие благородные семейства перебирались туда в свои загородные дома, утверждая, что горный воздух намного прохладнее.

Маркус подал мне руку, помогая подняться с земли, и мы отправились в путь. Жара погрузила Сент-Элсип в оцепенение, и те немногие путешественники, которых мы встретили на дороге, вяло волочили ноги по пыли, всем своим видом напоминая сомнамбул. Всего через пять минут мы уже миновали Мост Статуй. Свернув с основной дороги, Маркус зашагал по наезженной телегами колее, которая привела нас в рощу. Где-то над нашими головами перекликались птицы, и только. Мы были совершенно одни.

—  Это дорога на сыромятню, где мы закупаем кожу. Отец знает эту семью сызмальства.

Маркус говорил очень быстро, отводя глаза в сторону. Он явно нервничал, чего я никогда за ним не замечала. Если бы в этот безлюдный лес меня привел какой-нибудь другой парень, я бы уже бросилась наутек.

— Смотри.

Маркус указал на проход между деревьями, такой узкий, что, проходя через него, я с обеих сторон зацепилась юбками за стволы. Передо мной раскинулась поляна, безмятежная зеленая лужайка, усеянная лесными цветами. Посередине поляны журчал ручеек, оканчиваясь запрудой с неподвижной, как зеркало, гладью. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, расцвечивая ее золотистыми искрами. Маркус улыбнулся при виде моего восторга.

— Какая прелесть! — воскликнула я.

Мое сердце переполняли эмоции, но Маркус отвернулся и принялся распаковывать еду, которую он принес в кожаной сумке на поясе. Тишина и покой этого места накладывали свой отпечаток и на нас, и, обедая, мы почти не разговаривали. Но всякий раз, когда Маркус поднимал на меня глаза, мое сердце начинало учащенно биться, а все тело покрывалось мурашками от предвкушения чего- то необычного.

— Ты здесь уже бывал? — спросила я.

— Да, но давно.

—  Это похоже на место, куда мужчины приводят женщин с целью их соблазнить, — небрежно произнесла я. — Я чувствую себя в полной твоей власти.

— Я... Я уверяю тебя... — заикаясь, выдавил из себя Маркус.

Когда он нервничал или обижался, речь ему часто изменяла. Вот и сейчас он беспомощно смотрел на меня.

Я раздраженно вздохнула и встала. Если Маркус не готов выразить мне свои чувства здесь, то, возможно, этого вообще никогда не случится. Я сделала несколько шагов к пруду. Мерцающая вода манила к себе. Сегодня я надела теплое платье, никак не предполагая, что будет так жарко. Моя кожа покрылась липким слоем пота, и мне хотелось войти в пруд прямо в одежде. Если бы я находилась на отцовской ферме, я бы так и сделала.

Я села на берег и, сунув руки под юбку, стянула чулки. Вызывающе поддернув платье до коленей, я шагнула в благословенную прохладу. Вода оказалась еще более приятной, чем я предполагала, и я наслаждалась, ощущая ее на своей коже. Маркус остался сидеть на траве. Он с таким восхищенным вниманием наблюдал за мной, как будто ожидал, что я шокирую его еще больше.

Я медленно вышла из воды, продолжая удерживать юбку приподнятой, оставляя за собой мокрый след. Я остановилась перед Маркусом посреди поляны, и он уставился на мои обнаженные голени, после чего перевел взгляд на мое лицо. Я в упор смотрела на него, не произнося ни слова, бросая ему молчаливый вызов. Он медленно встал и, протянув ко мне руки, стянул чепец с моей головы. Моя уступчивость придала ему смелости, и он провел руками по моим волосам, высвобождая густые каштановые локоны из заколок и булавок. От его прикосновений по моему телу, от головы до живота прокатилась волна наслаждения. Я закрыла глаза, чтобы полнее прочувствовать эти ощущения. Никто, кроме мамы, никогда не прикасался к моим волосам. Я и представить себе не могла, что эти прикосновения могут вызвать у меня такое сочетание безмятежности и безотчетных желаний.

— Ты такая красивая, — прошептал он.

В любое другое время я бы скромно ему возразила. Но в тишине этой поляны, чувствуя пульсирующую в моих висках кровь, я нежилась в лучах его обожания.

Он отвел завитки волос с моего лица, коснувшись кончиками пальцев моих щек и лба. Когда я наконец открыла глаза, я увидела, что он наклонился ко мне для поцелуя. Этот поцелуй не был похож ни на один из наших предыдущих поцелуев, потому что он воспламенил все мои органы чувств. Мои пальцы отчаянно впивались в его спину, плечи, волосы на затылке, а потом у нас подкосились ноги, и мы рухнули на траву. Теперь я поняла, как могла Петра отдаться Дориану, почему она не смогла остановиться в погоне за этими ощущениями.

—  Элиза, — прошептал мне на ухо Маркус. — Ты меня искушаешь.

Он скользнул пальцами по моей щеке и шее, но его тело отстранилось от моего. Эта резкая перемена разорвала окутавшую меня пелену восторженного тумана, и я растерянно уставилась на него снизу вверх, потому что он уже сидел.

— Ты знаешь, что я не умею красиво говорить, — продолжал Маркус, морщась от неловкости. — Но я не допущу, чтобы ты считала меня бесчестным мужчиной. Если мы... то есть если ты собираешься позволить мне... это... мои намерения должны быть предельно ясными. Элиза, я всегда хотел видеть тебя своей женой, и теперь мы можем пожениться, когда ты пожелаешь. Хоть завтра.

Я так растерялась, что сболтнула первое, что пришло мне на ум:

— Я думала, что тебя примут в гильдию не раньше зимы...

—  Гильдия проголосовала за то, чтобы для меня сделали исключение, потому что я уже давно выполняю работу отца. На этой неделе они согласились принять меня как полноправного члена. Разве это не чудесная новость?

Во взгляде Маркуса было столько надежды и светилась такая преданность мне, что у меня оборвалось сердце. Я не могла думать ни о чем, кроме своей работы с Флорой. Мне еще столько всего предстояло узнать. И Роза была еще такой маленькой. Она так нуждалась в моем ободрении, когда ей снились кошмары. Не сейчас, — думала я. — Еще слишком рано.

—  Так... ты выйдешь за меня замуж? — с сияющим лицом спросил он.

— Да, — ответила я. — И повторила еще решительнее: — Да.

Я не могла продолжать этот разговор, не рискуя раскрыть ему правду о своих противоречивых чувствах. Я встала и потянулась к Маркусу. Взявшись за руки, мы подошли к пруду. Он сдернул с себя рубашку и принялся плескать воду себе на лицо и грудь. Вскоре мы уже играли, обливая друг друга, как маленькие дети. Постепенно наш смех стих, и мое сердце бешено забилось, когда Маркус прижал свои прохладные мокрые ладони к моим щекам. Он выглядел таким сумасбродно и бесконечно счастливым. Я провела руками по его предплечьям, затем плечам, наслаждаясь массивностью мышц под гладкой кожей.

— Я не разбрасываюсь своей любовью, — произнес он и с глубоким вздохом обвел пальцем вырез моего платья. — Ноя отдал ее тебе. Она твоя, Элиза. Навсегда.

Я ощутила, как его руки скользнули мне на спину. Стоило ему уловить мое согласие, и его пальцы расплели бы шнуровку и опустили бы ткань с моих плеч. Моя обнаженная кожа могла бы прижаться к его коже, и при мысли об этом все мое тело сладостно заныло. Проще всего было бы уступить этим желаниям, ведь теперь мы были помолвлены! Но полностью открыться Маркусу означало бы подтвердить наш брак так, как этого не сделали мои слова. Осторожный внутренний голос подсказывал мне, чтобы я не спешила. Я ласково потянула Маркуса вниз, и вот мы уже стоим на коленях в воде, прижавшись бедрами друг к другу. Мы целовались, забыв обо всем на свете, ощущая только вкус и прикосновения друг друга. Когда мы разомкнули губы, чтобы сделать вдох, он провел губами по изгибу моего плеча, шепча признания, в которых так долго себе отказывал. Я ощутила, как его рука осторожно скользнула под мою насквозь промокшую юбку и двинулась вверх по бедру. Я задрожала от наслаждения, но одновременно это прикосновение показалось мне предостережением. Если бы я позволила Маркусу подобные наслаждения, обратного пути уже бы не было.

Я обернулась и увидела, что солнце клонится к закату, почти завершив свой дневной путь по небосводу.

—  Королева ожидает моего возвращения, — поспешно произнесла я, поднимаясь и принимаясь выкручивать воду из подола платья. — Я совсем потеряла счет времени.

— И неудивительно.

Маркус наблюдал за мной ласково и как будто забавляясь. Мой страстный отклик что-то в нем высвободил, и он улыбался с такой непринужденной уверенностью в себе, которой я раньше в нем не замечала. Он любит меня. — Внезапно я увидела это с предельной ясностью. — Он меня по-настоящему любит. И мысль о такой сильной привязанности меня до глубины души взволновала и испугала.

На обратном пути мы снова шли по улицам Сент-Элсипа, по которым вместе гуляли столько раз, и мне казалось, что отчаянное желание, пробужденное во мне Маркусом, мне пригрезилось. Мы были обручены, но в нас как будто ничего не изменилось. Разве не должна я ощущать происшедшую с нами перемену?

—  Я хотел попросить благословения у твоей семьи, — говорил Маркус, — но поскольку твои родители умерли, я не знал, к кому обратиться. Может, к твоим тете и дяде? Или позволение на брак сначала должна дать королева?

Поскольку я больше никогда не собиралась встречаться с отцом, я позволила Маркусу считать, что он тоже умер от чумы. На мгновение меня потрясла собственная ложь. Как могла я заключить священные узы брака, если я так много утаила от своего будущего супруга?

—  Королева знает о нашей дружбе, — ответила я. — Она не будет возражать против нашей свадьбы.

Или будет? Я была свободной женщиной, и никто не мог запретить мне выбирать мужа по собственному усмотрению. Но я подозревала, что она не одобряет Маркуса, и эта мысль беспокоила меня также сильно, как если бы она была моей собственной мамой. Когда я вернулась в покои королевы, она тут же заметила мою промокшую юбку и засыпала меня шутливыми вопросами. Я поспешно переоделась в чистое сухое платье, одновременно подбирая правильные слова, чтобы поделиться с королевой своей новостью. В конце концов я просто сказала ей, что Маркус попросил моей руки и я ответила согласием.

— О, Элиза, — с улыбкой произнесла она.

Она меня обняла, а я чуть не разрыдалась, зная, что она напускает на себя счастливый вид только ради меня.

—  А теперь ты должна рассказать мне все, все, все, — с деланной веселостью продолжала она. — Вы уже назначили дату?

—  Мы сможем пожениться только в конце года, когда у него закончится период ученичества, — ответила я.

Как легко далась мне эта ложь! Я сказала себе, что мне всего лишь необходимо время. Чуть больше времени, чтобы понять, как выйти замуж за Маркуса, не утратив всего того, что мне удалось достичь.

—  Должна признаться, при мысли о том, что ты уйдешь, у меня разрывается сердце, — произнесла королева. — Бедняжка Роза, она будет безутешна.

Затем она медленно и ласково объяснила мне последствия моего выбора. Став женой башмачника, я уже не смогу общаться с Розой. Горожанкам моего статуса доступ в королевские покои был закрыт. Также они не могли свободно разговаривать с людьми благородного происхождения или гулять по саду с Флорой. Восхищаясь задушевными глазами Маркуса, я не осознавала, насколько низко его положение в обществе относительно королевы и всех придворных. Готова ли я пожертвовать всем ради возможности выйти замуж за любимого мужчину? Этого я не знала.

При мысли о расставании с Розой по моим щекам хлынули слезы.

—  Я не хотела... — заикаясь, бормотала я, — я не хотела причинять ей боль... и вам тоже...

Глаза королевы Ленор излучали сострадание.

—  Ну, ну, не плачь. При дворе талантливые мужчины тоже нужны. Что, если здесь найдется место и для твоего Маркуса?

План королевы был так хорошо продуман, что мне стало ясно — она разработала его уже давно. Мистер Риз, замковый башмачник, всегда нуждался в помощниках, и он с удовольствием принял бы Маркуса в свою команду мастеров. Мы смогли бы жить в замке как муж и жена, а я могла сохранить за собой место служанки королевы Ленор.

—  О, миледи, ваше предложение для Маркуса большая честь. Благодарю вас!

—  Нет, это я должна благодарить тебя за то, что ты учитываешь и мои эгоистические чувства. Я готова сделать все, что угодно, лишь бы ты осталась рядом со мной.

—  Я вас не покину, — выпалила я страстно, как будто принося клятву на верность.

Грусть, подобно весенней дымке окутывавшая королеву Ленор, ненадолго рассеялась, и передо мной появилась женщина, которую я некогда знала, в которой гармонично сочетались внутренняя красота и внешняя безмятежность. На ее плечах лежала такая неподъемная тяжесть вины, не позволяя ей радоваться жизни, что я не имела права заставлять ее страдать еще больше.

Но был один человек, в чьей реакции я не сомневалась. Я знала, что Петра с восторгом выслушает новость о моей помолвке, и вечером я отправилась на ее розыски. Я не видела, чтобы она убирала в Большом Зале после ужина, и никто из тех, кого я расспрашивала в Нижнем Зале, не смог сообщить мне, где ее искать. К тому времени, когда я решила подняться наверх, где спали слуги, уже давно стемнело. Теперь у Петры была личная комната, которую ей предоставили совсем недавно в честь назначения старшей служанкой.

Я осторожно постучала, но ответа не последовало. Толкнув дверь, я увидела Петру, лежавшую на кровати лицом ко мне. Ее глаза блестели в темноте.

— Можно мне войти? — спросила я.

Не услышав отрицательного ответа, я шагнула в комнату, прикрывая ладонью огонек своей свечи.

Мы не разговаривали наедине уже больше недели, и меня шокировала происшедшая с ней перемена. Она лежала совершенно неподвижно, и в каждой черточке ее лица читалось страдание. Холодным, как каменные плиты, которыми был вымощен пол замка, голосом она сообщила мне, что Дориан разорвал помолвку по приказу отца. Ее глаза были пустыми и сухими. Она уже выплакала все слезы. Так она мне сказала.

—  О, Петра, — прошептала я в отчаянии от несчастья подруги. — Мне так жаль.

Я поставила свечу на пол и опустилась на колени, чтобы обнять ее. Она отклонилась назад, не позволяя к себе прикоснуться, и покачала головой.

— Ты, наверное, считаешь меня полной дурой.

— Что ты, конечно, нет.

Несмотря на недоверие к Дориану, но искренне желая счастья Петре, я надеялась на то, что они поженятся.

— Я бы справилась, если бы больше его не видела, — тихо произнесла она. — Мне потребовались бы все мои силы, но я смогла бы выбросить его из головы. Но как я могу его забыть, если мы продолжаем ходить по одним и тем же коридорам? Если я каждый вечер вижу, как он хохочет и шутит с девчонками на кухне?

—  Скоро лето, — откликнулась я. — Он будет уезжать то на охоту, то на турниры. Боль пройдет.

— Ты думаешь?

У меня не было ответа. Она повернулась на бок и уткнулась взглядом в стену.

— Пожалуйста, оставь меня одну, — попросила она.

И снова у меня не хватило мудрости, чтобы понять, что женщины способны вслух требовать одного, а жаждать прямо противоположного. Не в моих силах было исцелить разбитое сердце Петры, но я могла облегчить груз ее одиночества. Вместо этого я шагнула к двери.

—  Я хотела тебе кое-что рассказать, — произнесла я, останавливаясь на пороге. — Я хотела, чтобы ты узнала первой, прежде чем эта новость разлетится по замку. Маркус сделал мне предложение.

—  Я желаю вам всего самого наилучшего, — не моргнув, ответила она.

Ее голос звучал приглушенно, но ровно. Как будто передо мной находилась одна из фрейлин королевы Ленор, любезно излагающая свои пожелания кому-то, с кем она была едва знакома.

Говорить больше было не о чем. Я оставила Петру наедине с ее страданиями и постаралась прогнать предательскую мысль о том, что я оказалась права. К моему нескончаемому стыду, все последующие дни я ее старательно избегала. Я говорила себе, что тем самым щажу ее чувства и ее разбитое сердце. Вряд ли ее обрадовало бы общество только что помолвленной подруги. Но мое поведение объяснялось отнюдь не заботой о Петре. Я старалась держаться от нее подальше, потому что видеть ее боль было просто невыносимо. Но такую же боль мне предстояло однажды причинить мужчине, которого я якобы любила.

11

Правду не скроешь

Я написала Маркусу, приглашая его прийти в замок, чтобы встретиться с мистером Ризом и узнать о своих перспективах. К моему разочарованию, он встретил меня у ворот не объятиями, а коротким кивком головы.

—  Я не собираюсь подхалимничать перед замковым башмачником, — резко заявил он, и меня встревожила его неожиданная холодность.

Когда мы расставались после нашего последнего свидания, от счастья и любви ко мне у него шла кругом голова. Что же изменилось?

Я настояла на том, чтобы он вошел со мной в замок, и привела его в небольшую комнату за Большим Залом, где мы были практически незаметны для обитателей и гостей замка. Совсем недавно, оказавшись в подобном укромном месте, Маркус воспользовался бы этой возможностью осторожно взять меня за руку и украдкой поцеловать. Сейчас он смотрел на меня с гневом, к которому примешивалась растерянность.

— Как могла ты принять такие условия от моего имени? — возмущенно произнес он.

— Но это большая честь! Это предложение продиктовано любовью королевы ко мне. Ты должен быть благодарен.

— Благодарен за возможность снова поступить к кому-то в ученики? Меня только что приняли в Торговую Гильдию!

— Я уверена, что тебя не сделают учеником, — начала было я, но испуганно умолкла, потому что он яростно затряс головой.

— Ты, кажется, не понимаешь. Тебе не понять, как много значит для нас с отцом то, что у нас есть собственная лавка, что нам удалось чего-то добиться. Мой отец трудился всю жизнь, чтобы у меня уже никогда не было хозяина.

Я была так ослеплена величием придворной жизни, что мне казалось непостижимым то, что кто-то способен от нее отказаться. Как же я была слепа, если не видела, что самодостаточность Маркуса, качество, которое изначально меня к нему привлекло, также станет гарантией того, что он ни за что не последует за мной на королевскую службу. Я не понимала, что небогатый человек способен быть гордым. Маркус всегда был таким добрым и уступчивым, и я не ожидала, что он проявит такое упрямство в самый важный для меня момент. Но он не желал подчиняться чужой воле, даже если это была воля людей, действовавших, как им казалось, из наилучших побуждений.

Мне все еще казалось, что я смогу его уговорить, и поэтому я предприняла еще одну попытку.

—  Жизнь здесь будет легкой. Ты же сам говорил мне, что каждый месяц не знаешь, сколько тебе удастся заработать денег. В замке такой неопределенности не будет. Я уверена, что королева позаботится о том, чтобы тебе платили хорошо.

—  О да, моя жизнь будет комфортной, — отозвался Маркус. — Но долго ли?

—  Королева постоянна в своих привязанностях. Как только ты себя зарекомендуешь...

—  Я не об этом, — перебил меня Маркус, быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. — Может, королева и защищает своих любимцев, но кто знает, как долго ей будут повиноваться?

Его заявление меня шокировало. Я слышала, что людей бросают в тюрьму за то, что они публично подрывают авторитет короля.

— Нельзя такое говорить, — зашипела я.

—  Я такой не один, — пожал плечами Маркус. — Пока брат короля претендует на корону, престол будет в опасности.

Принц Бауэн. Мне было нетрудно представить себе, как фермеры наподобие моего отца гордо пересказывают друг другу легенды о достижениях Бауэна, с кислым видом отмахиваясь от перспективы увидеть на троне женщину.

—  Скорее всего, все эти жалобы так ничем и не закончатся, — поспешил заверить меня Маркус. — И теперь, когда королева доказала, что не бесплодна, она может еще родить и сына. Но ты должна понимать, что жизнь при дворе не является гарантией процветания и безопасности. Я предпочитаю самостоятельно нести ответственность за свою судьбу.

Этот девиз вполне мог быть и моим собственным. Я не могла обижаться на Маркуса за то, что он стремится к тому же, что и я.

—  Значит, договорились, — произнес Маркус, принимая мое молчание за согласие.

Он улыбнулся и с облегчением вздохнул, а мое сердце болезненно сжалось. Он верил в меня безоговорочно. И незаслуженно.

—  Ты должна поскорее прийти к нам на ужин, — оживленным голосом продолжал он, — чтобы мы могли вместе сообщить моим родителям. Как ты думаешь, когда тебя отпустят в город на вечерок?

—  Ты не сообщил родителям о нашей помолвке? — удивленно спросила я.

— Нет... еще нет.

Эта запинка его выдала. Было что-то еще, о чем он боялся мне рассказать. Я вперила в него свой самый строгий взгляд, и он принялся тереть ладонями щеки, а потом затылок. Он часто прибегал к этому жесту, когда пытался собраться с мыслями.

— Ты помнишь тот день в лесу?

Я покраснела от одной мысли о нем. Как я могла это забыть? Но Маркус и не думал присоединяться ко мне в этих заговорщических воспоминаниях. Он продолжал торопливо говорить:

— Я сказал тебе, что та дорога ведет на сыромятню. У кожевенника есть дочь, его единственный ребенок. Несколько лет назад они с моим отцом договорились заключить союз...

Но и тут я еще ничего не поняла.

— Деловой договор? — спросила я.

—  Вроде того, — ответил он, опуская глаза. — Условием договора было то, что их дети вступят в брак.

—  Ты обручен с другой девушкой? — потрясенно пробормотала я.

—  Никакого контракта мы не заключали, — возразил Маркус. — Поэтому я никогда об этом не говорил. Я боялся, что ты меня неправильно поймешь. Формально Эстер и ее отец не имеют на меня никаких прав.

— Эстер? Значит, ты с ней знаком?

—  Я видел ее несколько раз. Но у меня нет к ней никаких чувств, клянусь тебе.

Он обнял меня одной рукой за талию и попытался привлечь к себе. Из-за угла появилась группа служанок, грохочущих горшками и метлами, и мы застыли на месте. Маркус ищущим взглядом смотрел мне в глаза. Я находилась в состоянии какой-то странной рассеянности и смотрела куда-то вдаль. Но как только женщины прошли мимо, я наклонилась вперед и уткнулась лицом в изгиб его плеча. Как легко было прильнуть к его крепкому телу, почувствовать прикосновение его пальцев к своему затылку и позволить им изгнать прочь все мысли, погрузившись в ощущения.

Маркус говорил очень тихо, и оборка моего чепца подрагивала в такт его дыханию.

—  Как только отец увидит нас вместе, почувствует, как мы счастливы, он все поймет.

Это могло бы стать моим навсегда, — говорила я себе. — Я могла бы всегда находиться в этих объятиях и наслаждаться добротой этого мужчины, который никогда меня не обидит и не допустит, чтобы это сделал кто-то другой.

— Я люблю тебя, Элиза, — говорил он, лаская мой рот своими губами. — Никогда не сомневайся в моей любви к тебе.

Я в нем не сомневалась. Я сомневалась в себе, но эти сомнения так и остались невысказанными.

* * *

Все еще ощущая на губах поцелуи Маркуса, я нашла себе убежище в замковой часовне. Она была на удивление простой, особенно учитывая царственную обстановку всех остальных помещений замка. Но в моих глазах скромность этой комнаты лишь повышала степень ее святости. С одной стороны алтаря стояла статуя Девы Марии, а на стене за ним висел золотой крест. Но в остальном здесь не было и следа всевозможных ювелирных украшений, присущих королевским церквям. Когда солнечный свет струился в узкие высокие окна, крест как будто вспыхивал огнем и оживал. Казалось, сам Бог протянул к нему руки, чтобы благословить нас всех. Я опустилась на колени перед алтарем, моля Всевышнего наставить меня на правильный путь. Я могла остаться в замке и продолжать служить королеве Ленор. Я также могла стать женой Маркуса. Я не могла совместить эти роли. Какой бы путь я ни избрала, это бы причинило боль кому-то, кого я любила. В глубине души я понимала, что ответ должен прийти изнутри. Я слабо верила в знаки свыше. Но я ошибалась.

На следующий день замок сотрясла ужасающая весть, положившая начало череде событий, которые помогли мне сделать свой выбор. С потемневшими от горя глазами король сообщил нам о том, что его кузен, лорд Стеффон, мертв. Примчавшийся в замок посыльный сообщил о несчастном случае, который произошел во время охоты, за горами, где лорд гостил в семье своей сестры. Случайная стрела и мгновенная смерть. Лорд Стеффон и король вместе росли, и их связывала дружба, скорее напоминавшая братские отношения. Утрата самого близкого друга была мучительна и сама по себе, но короля Ранолфа привело в неистовство то, что эта смерть не была случайной. На самом деле это был предательский удар ему самому и его власти. Он поклялся не только оплакать лорда Стеффона, но и отомстить за него.

Глубоко под фундаментом замка находилось подземелье, в которое вел ход, оканчивавшийся тяжелой железной дверью возле конюшен. Об этом месте рассказывали как о безотрадном и смрадном узилище, и стражники, менявшиеся у входа в подземелье, недовольно ворчали, когда подходила их очередь. Никто не хотел по доброй воле входить в такое место. Однажды я случайно проходила мимо, когда дверь была отворена, и все^ что я увидела, — это несколько грубых каменных ступеней, ведущих вниз, в полный мрак. Именно в эту темницу и уволокли троих воинов, сопровождавших лорда Стеффона на охоте. Их руки были крепко связаны за спиной, лица искажены ужасом, а ноги подкашивались.

Все обитатели замка в полном молчании выслушали сэра Уолтура, сообщившего им о том, что люди, которые были с лордом Стеф- фоном на той роковой охоте, обвиняются в убийстве и предательстве. После того, как он зашагал прочь в сопровождении других советников короля, я увидела, как двое замковых плотников подошли к двери подземелья с охапкой длинных досок и попытались протиснуться внутрь.

— Что они делают? — спросила я у одного из стражников.

— Король приказал соорудить дыбу, — ответил он.

Я была настолько наивна, что даже не знала, что такое дыба и как ее используют. Стражник поспешил восполнить этот пробел, хотя я предпочла бы, чтобы он этого не делал. В последующие дни я готова была поклясться, что сквозь толстые слои камней и кирпича до меня доносятся крики этих перепуганных людей, умоляющих об избавлении от ужасных пыток, которым их подвергали. Все трое до последнего мгновения заявляли о своей невиновности, даже после того, как их приговорили к повешению на площади перед собором Сент-Элсипа.

Большинство слуг с радостью воспользовалось позволением короля отправиться в Сент-Элсип и стать свидетелями казни. Я предпочла остаться в замке, потому что сама праздничная атмосфера этого дня вызывала у меня отвращение. То, что король Ранолф публично унизил родного брата, объявив о беременности королевы в тот самый день, когда принц Бауэн ожидал признания его наследником престола, доказывало, что он умеет быть беспощадным с теми, кто покушается на его честь. Но я не считала его жестоким до того самого дня, когда он приговорил к смерти трех невинных людей. Солдаты, которых должны были повесить, уже много лет служили лорду Стеффону. Многие из тех, кому предстояло наблюдать за их смертью, катались вместе с ними верхом, сидели за одним столом, хохотали над их забавными приключениями. Как мог кто-то из них поверить в то, что они желали смерти своему господину? Какой смысл был в их смерти?

Я безутешно бродила по безлюдному саду. На грядках с лекарственными травами уже начали появляться первые ростки. Я спрашивала себя, увижу ли я эти растения в полном цвету. Мысль о том, что жизнь здесь будет продолжаться и без меня, казалась мне непостижимой.

— Элиза.

Это была Флора, которая появилась, как обычно, бесшумно, на свой манер. Если бы я не знала о ее полной безвредности, я бы поверила в ее способность мгновенно появляться и исчезать.

— Дело сделано? — спросила она.

Я чувствовала, что она встревожена судьбой солдат так же, как и я. Я взглянула на небо. Солнце стояло практически в зените.

— Думаю, что уже сделано, — отозвалась я. Затем, осмелев от ласкового и сочувственного взгляда Флоры, я с горечью произнесла: — Три человека мертвы, и ради чего? В темном лесу лук оказался случайно направлен не в ту сторону. Кто угодно мог совершить такую ошибку!

— Нет, это не ошибка, — тихо возразила Флора. Ее лицо было искажено горем, так же, как и лицо короля, когда он сообщал о смерти друга. Это впервые воочию напомнило мне о том, что они кровные родственники. — Стрела пронзила сердце лорда Стеффона. Кто-то в него прицелился.

— Я не могу поверить в то, что это был один из них! — покачала головой я.

— Я тоже.

Флора принялась быстро ходить по дорожке. Подол ее юбки чертил дорожку в пыли.

— У стрелы, убившей лорда Стеффона, было темно-зеленое оперение. Ни у кого из людей короля таких стрел нет. Это было сообщение королю. И мне.

Я вспомнила вызывающе зеленое платье Миллисент в тот день, когда она прокляла Розу. Странную зеленую фигурку, которую она вложила мне в руки. Зеленую бархатную накидку, которую она так часто и с таким артистизмом набрасывала на плечи.

— Миллисент? — в ужасе спросила я.

Флора скорбно кивнула.

— Но как?

— Она умеет заставлять других исполнять свою волю. Тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Я застыла на месте, уязвленная этой фразой, в которой мне послышался упрек. Но в голосе Флоры не было жестокости. Это была простая констатация факта.

— Вы сказали о своих подозрениях королю? — спросила я.

— Ранолф никогда особенно не ценил мое мнение. Он согласился с тем, что этот план могла инспирировать Миллисент, но он также уверен в том, что роковую стрелу выпустил один из людей лорда Стеффона. Он предпочел повесить всех троих, но не допустить того, чтобы виновный ушел от наказания. Но я считаю, что это дело рук другого человека, и он позаботился о том, чтобы его не заметили. Несколько дней назад король тайно отрядил в Бритнию своих солдат. Они должны задержать мою сестру, но ко времени их прибытия ее там уже не будет. Я не знаю, где она станет искать пристанища и какой вид примет ее месть. Но я не сомневаюсь в том, что она не сдастся. Вот почему мне нужна ты, Элиза. Ты должна продолжить мою работу, когда я уйду.

— Не надо так говорить... — взмолилась я, но она меня оборвала.

— Я должна. Я не знаю, сколько у меня осталось времени. Если я умру завтра, Миллисент об этом узнает. И она придет за Розой.

Она остановилась прямо передо мной, и я впервые увидела, что она по-настоящему испугана. Когда она пообещала королеве, что защитит ее семью, мы ей поверили. Сейчас я увидела трещины в ее уверенности. Флору начали мучить сомнения. Мне стало страшно.

— Я не могу, — прошептала я, и мое лицо сморщилось от стыда.

Как можно было полагаться на то, что я смогу отпугнуть такую женщину, как Миллисент? Это злобное создание умело вторгаться в мой рассудок, подчиняя его своей воле.

— Я никому не пожелала бы такой ноши, — устало произнесла Флора. — Но ты единственная, в кого я верю. Элиза, я так устала. Я не знаю, как долго я еще смогу ей противостоять.

Я могла уклониться от этой ответственности, но тогда я никогда не простила бы себе, если бы с Розой или королевой Ленор что-то случилось. Я вспомнила лицо королевы, постаревшее за такой короткий срок, и свое обещание никогда ее не покидать. Я представила себе, как будет болеть и угасать Роза. Нет, — поклялась я себе. — Я этого не допущу.

— Скажите мне, что я должна делать, — произнесла я.

Флора просияла, и я увидела, какой красивой она была в своей

беззаботной юности. Она взяла меня за руку и похлопала по ней ладонью другой руки. Ее сухие пальцы показались мне хрупкими, как луковая шелуха.

— Единственным надежным оружием против такой ненависти является любовь, — произнесла она. — Ты способна глубоко любить, Элиза, и ты даже представить себе не можешь, какая это мощная защита.

В ответ на мои дальнейшие расспросы Флора сказала, что мы обо всем поговорим в свое время. После того как она ушла отдыхать, я еще какое-то время ходила по дорожке, пока смятение, затуманивавшее мое видение собственного будущего, не рассеялось. Когда я вышла во двор замка, внутренне собравшись и подготовившись к тому, что могло меня там ожидать, он уже кишел людьми, возвращавшимися с казни. Они болтали и улыбались, как будто наблюдали за турниром, а не смертью людей на виселице. Они считали, что правосудие свершилось, даже не догадываясь о той опасности, которая продолжала им угрожать. Мне хотелось закричать и предупредить их о том, что такое самодовольство нас всех погубит.

У ворот мне пришлось переждать въезжающую во двор процессию экипажей. Наконец, мне показалось, что путь свободен, и я шагнула вперед и тут же в ужасе замерла на месте, когда передо мной вдруг шарахнулась в сторону лошадь, взрыв копытами землю всего в нескольких дюймах от моих ног. Животное дрожало, испуганное окружающей его толпой, и только сильная и уверенная рука могла удержать его в узде. Я рассерженно закричала на возницу.

Возницей оказался Хорик. Он обмяк на сиденье и расслабленно держал обвисшие вожжи.

— Смотри, куда прешь, мисси, — протянул он.

— Смотри за своей лошадью, — огрызнулась я.

Экипаж остановился, потому что проезд был закрыт каретами, заехавшими во двор раньше. Я подняла глаза на угрюмое лицо Хорика, и он что-то пробормотал, закатив глаза. Если бы это был кто-то другой, я бы отвернулась, не обращая на него внимания, но неуважение Хорика привело меня в ярость.

— Что ты сказал? — прошипела я.

— Я только заметил, что и без таких, как ты, разберусь, как мне управлять лошадью.

Как будто стремясь разозлить меня еще сильнее, он сильно хлестнул бедное животное по спине, хотя оно могло пройти лишь несколько шагов.

— Придержи язык! — закричала я. — Королева узнает о твоей наглости!

Окружающие дружно обернулись, чтобы понаблюдать за разворачивающейся сценой, а Хорик уставился на меня с напускным испугом на лице. Моя несдержанность сделала его хозяином положения, и я поспешила уйти, пока ситуация не успела обостриться. Мое мрачное настроение только усугубилось, пока я шла по улицам Сент-Элсипа. Город, который всего несколько лет назад произвел на меня такое впечатление, теперь казался моим усталым глазам обшарпанным и захолустным. Это было место, жителей которого устраивала жизнь в полном невежестве, и они радостно праздновали смерть невинных людей.

Я толкнула дверь в мастерскую Ханнольта и увидела Маркуса. Он сидел в углу комнаты за простым деревянным письменным столом, на котором лежала раскрытая бухгалтерская книга. На мгновение я воочию увидела его в среднем возрасте. Он с довольным видом сидел в этой же комнате и что-то писал в книге за этим же столом. Он удивленно вскинул голову, но его лицо тут же озарила радость.

— Элиза! Что привело тебя в город? Казнь?

— Нет, — резко ответила я. — Я пришла поговорить с тобой.

Мой тон его, похоже, озадачил. Он встал из-за стола, вопросительно глядя на меня, и кивнул на дверь. Из-за портьеры, за которой находилась жилая часть мастерской, доносились приглушенные голоса его родителей. Вслед за Маркусом я вышла на улицу. За все то время, которое мы встречались, мы почти никогда не оставались наедине. И разговор, которому предстояло изменить наши жизни, тоже состоялся в присутствии десятков спешащих домой горожан.

Он хотел взять меня за руки, но я отстранилась, зная, что его прикосновение ослабит мою решимость.

— Маркус, я не могу покинуть королеву.

—  Я думал, что ясно дал тебе понять, — скорее озадаченно, чем сердито отозвался он. — Я не создан для жизни среди знати.

— Откуда ты это знаешь, если ты даже не попытался?

Лицо Маркуса окаменело.

—  Ты думаешь, что я не замечал, как насмешливо поглядывали на мою одежду твои подружки-служанки? Да они даже окликали меня не по имени, а «эй, башмачник». Я не обращал внимания на все эти оскорбления, потому что их мнение не имеет значения. Но оно не могло бы меня не задевать, если бы я переселился в замок. Мне пришлось бы подобострастничать перед жеманными придворными, которых интересуют только сплетни да кто за каким столом сидит.

—  Они не все такие... — попыталась объяснить я, но Маркус меня как будто не слышал.

—  Я слишком хорошо вижу, чем все это закончится, Элиза. У меня нет способностей к низкопоклонству и лизоблюдству. Я никогда не стану там своим, и ты это знаешь.

Я вспомнила зимние вечера, которые мы проводили в Нижнем Зале. Эти унылые часы, когда я впервые посмотрела на Маркуса глазами других слуг, когда восприятие других заставило меня сомневаться в своих чувствах. Могла ли я поклясться, что снова не стану жертвой собственных предательских мыслей?

— Ты как-то сказала мне, что тебе нет дела до ремесла твоего будущего супруга, главное, чтобы он был добрым. Ты это помнишь? — спросил он.

Я кивнула. Я помнила все, что происходило в тот вечер, когда одного поцелуя Маркуса было достаточно, чтобы вызвать у меня дрожь наслаждения.

—  Это была ложь? Удовольствуешься ли ты положением жены башмачника?

После всего, что дал мне Маркус, я была обязана ответить ему правдой.

— Нет, если это означает необходимость отречься от своего долга перед королевской семьей.

Маркус опустил глаза и отвернулся, но я увидела, что он едва сдерживает слезы. Он ссутулился и скрестил руки на животе, как будто защищаясь от повторных ударов.

—  Прошу тебя, подумай еще над предложением королевы, — взмолилась я. — Может, со временем ты привыкнешь к придворной жизни.

—  Нет, Элиза, не смогу, — с горечью в голосе ответил он. — Так, как привыкла ты, мне никогда не привыкнуть.

—  Я бы никогда не стала тебя об этом просить, если бы у меня был выбор, — произнесла я. — Роза, королева, леди Флора — они все от меня зависят.

За все время знакомства с Маркусом я избегала говорить о Мил- лисент и опасности, не позволяющей мне покинуть замок. Он был чрезвычайно практичен и терпеть не мог всяких суеверий или сказок о магии. Я еще могла ему все рассказать, но когда он презрительно фыркнул, я поняла, что он мне не поверит.

—  Да, мне совершенно очевидно, что все эти утонченные придворные дамы держат тебя мертвой хваткой, — пробормотал он. — Но я должен спросить тебя в последний раз. Скажи, Элиза, ты выйдешь за меня замуж? За такого, какой я есть?

— Я тебя люблю, — тихо ответила я.

Мне было очень важно, чтобы он знал хотя бы это.

—  Но недостаточно. — Он судорожно вздохнул. — Ради тебя я готов пожертвовать чем угодно, ты это знаешь? Я готов отказаться от всего, ради чего работал мой отец. Но я не женюсь на женщине, которая считает, что я ее недостоин.

— Я ничего подобного не говорила... — начала я, надеясь своими уговорами оттянуть неизбежный финал, но он оборвал меня, горестно покачав головой.

— Не лги мне хотя бы сейчас.

Его неброское благородство придало мне сил, и я в упор взглянула на Маркуса. Вот темные глаза, которые смотрели на меня с такой нежностью, рот, который жадно и страстно впивался в мои губы, взъерошенные волосы, в которые я запускала пальцы, когда он скользил ладонями по изгибам моего тела. Этот мужчина, которого я так хорошо знала, от меня ускользал, скрываясь в суровую защитную оболочку. До этого момента я не понимала, какой драгоценный дар он мне предлагал. Такие мужчины, как Маркус, любят глубоко и по-настоящему, и если они отдают кому-то свое сердце, то раз и навсегда. Моя грудь разрывалась от боли за него и за себя.

—  Может, еще не все потеряно, — взмолилась я. — Если бы ты мог подождать год или два, пока принцесса немного подрастет...

— Нет, Элиза. Я не буду твоим запасным вариантом.

А потом не было ни последнего прикосновения, ни прощального объятия. Маркус отвернулся от меня и скрылся в мастерской, плотно закрыв за собой дверь. Опустошенная горем, я спотыкаясь брела прочь от человека, которого любила всей душой. Я до сих пор не понимаю, как мне удалось вернуться в замок, потому что дороги я не видела из-за слепивших меня слез.

* * *

Когда я вернулась в королевские покои, леди Уинтермейл сообщила мне, что королева Ленор в часовне, молится за души казненных солдат, но меня хотела видеть миссис Тьюкс. Я надеялась, что мне удастся побыть наедине со своим горем, хотя, наверное, было даже лучше, что меня тут же закрутил водоворот замковой жизни. Меня воспитали в убеждении, что способность к беспрерывному тяжелому труду — это добродетель. В моем понимании только у ленивых и глупых было время горевать над утраченной любовью.

Когда я постучала в дверь миссис Тьюкс и, услышав приглашение войти, переступила порог ее комнаты, она встретила меня с более подавленным видом, чем обычно. На мгновение я успела решить, что ей известно, какая беда меня постигла. Это, разумеется, было невозможно, но миссис Тьюкс обладала непостижимой способностью следить за поворотами и подробностями личной жизни слуг. Я бы ничуть не удивилась, если бы она призналась в том, что умеет читать мысли.

—  Мы уже давно с тобой не беседовали, — заметила она с озабоченной улыбкой. — У тебя все хорошо?

Такой простой вопрос, но как сложно было на него ответить. Я кивнула.

—  Мне рассказали о неприятном происшествии. В общем-то, мелочь, но это касается тебя, и чтобы успокоиться, мне необходимо установить истинное положение дел. Мистер Ганген поговорил со мной несколько часов назад от имени одного из конюхов.

— Хорик? — догадалась я.

—  Да. Значит, ты знаешь, о чем я говорю? Мистер Ганген утверждает, что Хорик вне себя от ярости из-за того, как ты сегодня с ним разговаривала.

— Смею вас заверить, грубость допустил он, а не я.

—  Я уверена в том, что так и было, — согласилась со мной миссис Тьюкс. — Он очень неприятный человек, да к тому же и работает отвратительно. Я ясно дала мистеру Гангену понять, что с твоими потребностями следует считаться, как с желаниями самой королевы, и точка. Но я посоветовала бы тебе хотя бы несколько последующих дней обходить Хорика стороной.

— Считайте, что я это уже сделала.

Я поднялась со стула, но миссис Тьюкс помахала рукой, усаживая меня обратно.

—  Элиза, я должна тебе признаться, что была удивлена, когда услышала о таком твоем поведении. Хорик болван, но я не думала, что он способен так тебя разозлить. Возможно, он спровоцировал тебя как-то иначе? Если он осложняет тебе жизнь, ты должна мне об этом рассказать, чтобы я могла положить этому конец.

Я покачала головой и начала было говорить, что между нами нет вражды. Но под проницательным взглядом миссис Тьюкс поняла, что не могу утаить от нее правду.

— Я терпеть его не могу, — призналась я.

—  Я согласна с тем, что он угрюмый и неприятный, но этого недостаточно, чтобы возбудить такую ненависть. Тут должно быть что-то еще. Ну же, милая, скажи, что он сделал?

Он совершил непростительное предательство, — подумала я. — Он отказал мне в честном рождении, а моей матери — в честной жизни. Я никому не говорила о своем прошлом и не думала, что когда-нибудь это сделаю. Я взглянула на миссис Тьюкс и отвела глаза. Она сидела совершенно неподвижно, ожидая моего ответа. Как и я, она понимала, что молчание часто заставляет людей говорить откровенно.

—  Я думаю, вы знаете, почему моя мама покинула замок, — начала я. Миссис Тьюкс кивнула. — Хотя она так и не сказала мне, кто ее соблазнил, а затем бросил, я обнаружила, что этим мужчиной был Хорик. Я всегда буду его ненавидеть за то, что он с ней сделал.

Миссис Тьюкс подняла брови.

— Хорик? Это он тебе сказал?

—  Нет. Тетя рассказала, что мама была с ним помолвлена, и я догадалась об остальном.

— Значит, ты неправильно поняла свою тетю, потому что бедняга Хорик ни в чем не повинен, — произнесла миссис Тьюкс.

— Хорик мне не отец?

—  О нет. — Миссис Тьюкс пренебрежительно поморщилась. — Это полный вздор.

Я была так потрясена, что даже утратила дар речи. Все это время она знала, кто стал моим отцом. Почему мне раньше не приходило в голову ее расспросить? Миссис Тьюкс и моя мама были подругами. Достаточно близкими, чтобы мама умерла с ее именем на губах. Кому еще она могла довериться, если не ей?

—  Но моя тетя... Она сказала, что Хорик был маминым женихом.

—  Так и было. Он нравился Мэйрин, хотя он был увлечен ею куда больше. Именно это его и изменило, понимаешь? Он узнал, что женщина, которую он любил, была с другим мужчиной.

—  С кем? — спросила я, но миссис Тьюкс продолжала, как будто и не слышала меня.

—  Видишь ли, официальной помолвки не было. Хорик был все еще помощником конюха без единого пенса за душой. Они договорились, что он попросит руки Мэйрин, как только станет конюхом. Она сказала, что подождет. Но затем она попалась на глаза одному вельможе. Как бы странно это ни звучало, но это произошло из-за Хорика. Его любовь придала ей уверенности, которой ей раньше не хватало. Вместо того чтобы избегать мужского внимания, она начала его привлекать. Когда ее начал преследовать этот мужчина, Мэйрин просто потеряла голову. Но как только она узнала, что ждет ребенка, он ее бросил. Я с самого начала подозревала, что именно этим все и закончится.

Он мог бы ей заплатить и под новым именем поселить ее в городе, где она стала бы выдавать себя за вдову. Многие любовницы аристократов ведут таким образом вполне безбедную жизнь. Но в том, что касалось денег, его семья держала его на коротком поводке. Поэтому он отшвырнул ее в сторону и позаботился о том, чтобы ее навсегда прогнали из замка. И, разумеется, Хорик после этого не захотел иметь с ней ничего общего. Ее предательство его сломало, и с годами его обида только усиливалась. Бедная девочка, как она плакала! Я делала все, что могла, пытаясь ей помочь, но я не могла рисковать собственным будущим, открыто встав на ее сторону.

—  Мы делаем то, что должны делать, — ответила я, по собственному опыту зная, каких жертв требует жизнь при дворе.

Миссис Тьюкс задумалась, размышляя над тем, что еще она может мне сказать. Я ожидала, и у меня все переворачивалось в животе.

—  Если я назову тебе имя твоего настоящего отца, ты должна пообещать, что ничего не станешь по этому поводу предпринимать, — наконец произнесла она. — Этот человек не пожалел твою мать. Вряд ли его обрадует воссоединение со своим ублюдком.

Слово больно вонзилось мне в сердце, но этот удар был преднамеренным. Миссис Тьюкс часто напоминала слугам о необходимости помнить свое место всегда и во всем. Каков бы ни был статус моего отца, обстоятельства моего рождения подразумевали, что я никогда не стану ничем, кроме прислуги.

— Это был принц Бауэн.

Онемев от шока, я смотрела на миссис Тьюкс, ожидая, что сейчас она покачает головой и рассмеется собственной шутке. Я и представить себе не могла, чтобы моя рассудительная ясноглазая мама стала жертвой коварства принца Бауэна. Содрогнувшись от отвращения, я вспомнила его руки — руки моего отца, — ощупывающие мое тело и его наслаждение моей беспомощностью. И все же этот распутный человек некогда был невероятно хорош собой. Его внимание не могло не польстить маме. Более того, она наверняка пыталась его привлечь. Я вспомнила, как улыбалась Дориану Петра, и как быстро моя подруга уступила домогательствам красавца пажа. Моя воля тоже слабела от прикосновений Маркуса. Моя собственная сердечная рана была еще такой свежей, что я очень глубоко ощутила мамину боль.

—  Об этом никто не должен знать, — предостерегла меня миссис Тьюкс. — Даже королева.

Она быстро разъяснила угрожавшую мне опасность. То, что я уже несколько лет верой и правдой служу королю и королеве, или то, что принц Бауэн ничего не знает о своем отцовстве, не имело значения. Как его дочь, я всегда буду объектом подозрения, и во всех моих поступках будут усматривать скрытые мотивы. На меня свалились бы все тяготы, выпадающие особам королевской крови, без единого преимущества их высокого положения.

Особа королевской крови. Неужели это от отца я унаследовала непоколебимое честолюбие, которое заставило меня покинуть сельскую ферму и добиться благосклонности королевы. Как бы ни ненавидела я принца Бауэна за его предательство, но в моем теле текла его благородная кровь. Если бы он признал мою маму как свою любовницу, я могла бы быть воспитана как кузина Розы. От этой мысли по моему телу пробежала дрожь удовольствия.

—  Было бы лучше всего, если бы ты выбросила все это из головы, — закончила миссис Тьюкс. — Я не сомневаюсь в том, что ты можешь это сделать. У тебя холодный рассудок. Именно это делает тебя такой замечательной служанкой.

Она встала и всмотрелась в мое лицо.

—  Вряд ли кто-то это заметит, но в твоих глазах есть что-то от него, — произнесла она, разглядывая меня, как если бы я была картиной. — И прекрасная горделивая осанка, в точности как у матери короля.

Я напряглась всем телом под ее испытующим взглядом. Сделав шаг назад, миссис Тьюкс бодро поинтересовалась:

— Я слышала, ты выходишь замуж?

Хотя она поделилась со мной правдой, я не была готова ответить ей тем же. Сообщив ей, что помолвка расторгнута, я согласилась бы с тем, что это правда, а я еще не успела примириться с будущим, в котором не было Маркуса. Я просто улыбнулась и кивнула, прежде чем поспешно покинуть комнату.

В тот вечер Господь был ко мне милостив. Он предоставил мне несколько спокойных часов в одиночестве, позволивших собраться с мыслями и оплакать свою потерю. Когда я поделилась новостью о своей разорванной помолвке с королевой Ленор, я соорудила небылицу, в которой переплетались правда и вымысел, сведя всю эту историю к юношескому увлечению. Я сообщила ей, что, достигнув взрослого восемнадцатилетнего возраста, я осознала важность выбора супруга, соответствующего моему положению. Ночью я плакала в подушку, всем телом содрогаясь от сдавленных рыданий, но я поклялась себе в том, что моя госпожа никогда не узнает о той жертве, которую я принесла ради нее.

* * *

Недели складывались в месяцы, и мучительные сожаления смягчились, сменившись ноющей болью. Каждый раз, наблюдая за играющей в саду Розой или получая улыбку благодарности от королевы, я говорила себе, что сделала правильный выбор. Меня хорошо кормили и хорошо одевали. Такой жизни позавидовал бы любой житель королевства. Если порой в мое сознание закрадывались мысли о несбывшихся мечтах, в которых я видела себя в объятиях и постели Маркуса в роли его жены, я усилием воли прогоняла их прочь. Я устремляла взгляд на ожидающий меня путь, на работу с Флорой и свой долг перед королевской семьей в надежде, что время залечит рану и сотрет Маркуса из моей памяти.

Бедной Петре замок такого спасения от мучительных воспоминаний предложить не мог. Поэтому она спаслась единственно возможным для нее способом. Спустя несколько месяцев после того, как ее отверг Дориан, она вышла замуж за кузнеца из города, брата одного из королевских конюхов. Ее жених уже похоронил одну жену и искал новую мать двум своим маленьким детям. Я впервые увидела его на свадебном обеде, состоявшемся в скромном домике новобрачного. Как и большинство кузнецов, он был мускулистым мужчиной, но настолько молчаливым, что казался унылым. Большего контраста элегантному и остроумному Дориану и представить было невозможно.

Петра выглядела прелестно в свадебном платье из нежного шелка, который я купила ей в качестве свадебного подарка. Ее волосы, высвобожденные из чепца служанки, были уложены в изумительный узор из кос и локонов, сверкавший в лучах струившегося в окна солнца. Дети явно были увлечены ею, а младшая девочка весь день провела, вцепившись в юбку Петры.

Когда наконец нам удалось улучить момент и остаться наедине, мы звонко чокнулись нашими кубками и посмотрели друг другу в глаза.

— Я желаю тебе большого счастья.

— Пожелай мне покоя.

Лицо Петры осунулось от усталости. В ней не осталось ничего от той девушки, которую я когда-то знала, которая восторженно болтала, лежа на соседней кровати, и с хохотом тащила меня за собой по Нижнему Залу.

— Не жалей меня, — сухо улыбнувшись, бросила она. — Я слышала, он хороший человек. Его брат заверил меня, что он никогда не бил свою первую жену.

— Это все, что тебе нужно от мужа? — попыталась пошутить я, но улыбка сползла с лица Петры. — У меня не было другого выхода.

Ее искаженное горем лицо сообщило мне все, чего она не осмеливалась произнести вслух. Она была готова пойти на все, что угодно, даже вести дом кузнеца и ухаживать за его капризными детьми, лишь бы не жить рядом с Дорианом. Он продолжал флиртовать и охорашиваться перед придворными дамами, и я была убеждена, что обещание жениться было всего лишь средством, позволившим ему затащить Петру в постель. Ее, как до нее мою маму, использовали и отшвырнули в сторону.

Я стиснула ее руки.

— Я тебя понимаю.

Неужели прошло всего несколько месяцев с тех пор, как мы с Петрой хихикали, рассказывая друг другу о своих возлюбленных, купаясь в радости, которую дарила нам их любовь? Мне казалось, что прошла целая вечность. Во всяком случае этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы превратить нас из беспечных девчонок в умудренных горьким опытом женщин.

Мы расстались в слезах, уверяя друг друга в вечной дружбе. Петра и ее супруг вскоре переехали в деревню в дальнем конце королевства, которая нуждалась в кузнеце и была готова хорошо оплачивать его работу. И хотя она обещала писать, но так ни разу и не написала. Сперва я сочла ее исчезновение предательством нашей дружбы, но со временем поняла и приняла ее решение. Как бы она ни относилась ко мне, я была частью жизни, с которой она рассталась. Любые новости из замка только причиняли бы ей боль. Той Петры, которая некогда была моей подругой, больше не существовало.

Я тоже изменилась. Вместо того чтобы с надеждой вглядываться в будущее, я научилась довольствоваться каждым прожитым днем. Утром я просыпалась с рассветом и вставала с тюфяка в нише рядом со спальней королевы Ленор. Обмакнув кусок ткани в прохладную воду, я смывала сон со своего лица, после чего помогала своей госпоже сделать то же самое. Я забирала у горничной поднос с завтраком, готовила одежду, которую предстояло надеть королеве, сопровождала ее на службу в часовню и сидела рядом с ней у камина, вышивая подушки или читая стихи. Я играла с Розой, наслаждаясь ее щебетом и заразительным смехом. Вместе с Флорой я бродила по саду и по мере того, как деревенели от возраста ее пальцы, полностью взяла на себя посадку и сбор всех лекарственных трав. Перед ужином я укладывала волосы королевы Ленор в прическу, а несколько часов спустя расчесывала их перед туалетным столиком в свете оплывающей свечи. Времена года сменяли друг друга, и я наблюдала за тем, как появляются, расцветают и поникают бутоны на розовых кустах. Буйство юношеских чувств превратилось в отдаленное воспоминание.

Я считала, что эти ничем не примечательные годы и станут окончанием моего жизненного пути. Я не знала, что мне суждено снова стать частью истории и оказаться в центре невообразимо жутких событий. И на этот раз мне была уготована ведущая роль.

Часть II

Тень смерти

12

Второй шанс

Возможно ли, чтобы десять лет пронеслись, как один день? У меня ушел час на то, чтобы рассказать об одном-единственном дне в обществе Маркуса: об ощущении солнечных лучей на моем лице, взглядах, которыми мы обменивались, словах, которые он мне говорил, заставляя рдеть мои щеки. Но десятилетие, пролетевшее после нашего расставания, я могу описать в нескольких словах. Моя жизнь текла без изменений. В замке один день сменялся другим, месяц шел за месяцем, а придворные ритуалы с течением времени оставались прежними. И все же за нашими стенами собирались тени. Зло, которое нам так долго удавалось удерживать на дальних подступах к замку, неумолимо затягивало свои кольца все туже, вплотную подбираясь к его стенам, сея на своем пути подозрения и панику.

Королевство стало страной, в котором уже правила не сила. Ее сменил страх. Смерть лорда Стеффона была первой в череде загадочных несчастных случаев. Их жертвами неизменно становились аристократы, путешествующие вдали от замка. Иногда целый год, а то и два проходили спокойно, но неожиданно начинали расползаться слухи об ужасном падении или другом необъяснимом несчастье, постигшем родственника королевской семьи или племянника кого-то из придворных вельмож. Было ли это делом рук Миллисент? Мы никогда не знали этого наверняка, и неопределенность вынуждала короля Ранолфа править все более жестко и беспощадно. Королевских солдат отрядили на север, где они конфисковали дома семейства де-Роли и их сторонников, а затем укрепили эти жилища, превратив их в крепости, из которых патрулировали окружающую местность. Сеть платных доносчиков изучала даже самые невинные слухи, и подземелье замка заполнялось несчастными, по неосторожности проронившими вслух предательские мысли. Королева Ленор все больше уходила в себя, посвящая долгие часы молитвам в королевской часовне. Умоляя Господа о прощении и защите, она отказалась от большинства своих нарядов и променяла их на непритязательные черные платья, сделавшись легкой добычей для странствующих монахинь и так называемых провидцев, которые продавали ей талисманы, призванные оберегать ее семью от зла.

И все же, несмотря на все эти тревожные слухи, неотлучно сопровождавшие нас все эти годы, мы считали, что в окружении громады сложенных из нетесаного камня стен нам ничто не угрожает.

До самого конца мы верили в то, что крепость нас защитит.

Я уже была не робкой деревенской девочкой, дрожавшей при виде массивных ворот замка. В возрасте двадцати восьми лет я все еще была не замужем. Возможно, кто-то считал, что я заслуживаю жалости, но только не я сама. Я была неотъемлемой частью двора и уверенно исполняла отведенную мне роль, занимая по праву принадлежащее мне место. Все, что связывало меня с прошлой жизнью, давно исчезло. Мой единственный брат, Нэрн, сообщил мне, что наш отец умер, и он отправляется искать счастья в море. Маркус с родителями давно переехали, покинув мастерскую в городе, а Флора, мой учитель и союзник, превратилась в тщедушную прикованную к постели отшельницу. Изредка я навещала по воскресеньям тетю Агну, чей дом становился все тише по мере того, как ее дети женились и покидали отчий кров. Теперь с ней жили только моя кузина Дамилла с супругом, который взял в свои руки управление семейным бизнесом, торговлей тканями, и их дочь Приэлла. Она выросла, превратившись в замкнутую, но любознательную девушку, которая напоминала мне меня в ее возрасте. Чтобы вызвать ее на разговор, я рассказывала ей о придворной жизни, и она сосредоточенно слушала мои истории.

Молчаливость Приэллы резко контрастировала с живостью тринадцатилетней Розы, которая обожала болтать и, не задумываясь, делилась с окружающими своим мнением. В те мрачные времена она была для нас единственным светом в окошке, а своим крепким здоровьем она каждый день бросала вызов ненависти Миллисент.

У нее были пышные золотисто-каштановые волосы отца и большие выразительные глаза матери, а полные красные губы напоминали бутон цветка, имя которого она носила. Такая внешность была способна вдохновить многих на предложение руки и сердца даже без ее титула и огромного состояния, но отец поспешил обезопасить ее будущее, еще в возрасте десяти лет обручив с сэром Хугиллом Уэлстигом, дальним родственником, семейству которого принадлежали огромные землевладения в западной части королевства. Девушки королевского происхождения часто шли к алтарю в четырнадцать или пятнадцать лет, но Роза умоляла не выдавать ее замуж, пока ей не исполнится восемнадцать, и король Ранолф, как всегда, уступил просьбам дочери. Он никогда и ни в чем не мог ей отказать.

Поскольку я и сама не испытывала особого желания вступать в брак, сопротивление Розы встречало с моей стороны понимание. Я могла выйти замуж за кого-то из слуг, сохранить за собой свое место и всего лишь перенести в другую комнату свою постель. Многие мужчины бросали в мою сторону восхищенные взгляды и пытались флиртовать, давая понять, что охотно связали бы со мной свою жизнь. Но ни к одному из них я не испытывала ничего похожего на то, что пережила с Маркусом. Я уже любила, и, чтобы заманить меня в брак, дружеского расположения было недостаточно.

Я была не настолько глупа, чтобы считать любовь необходимым условием успешного брака. Женщины выходят замуж, чтобы обеспечить себе крышу над головой и пишу на своем столе. Они выходят замуж, потому что нуждаются в защитнике или потому что хотят иметь детей. Все это вполне веские основания для замужества, и ни одно из них не имеет отношения к любви. Но все мои потребности в замке удовлетворялись: у меня были прекрасное жилье, прекрасный стол и прекрасная одежда. В качестве личной служанки королевы меня уважали даже без мужа. Я хорошо знала, что такое роды, и даже радовалась тому, что мне удалось избежать подобных страданий, хотя всякий раз, когда я брала на руки спеленатого младенца, у меня щемило сердце. Мне хотелось понять, что чувствует мать, связанная плотью и кровью с таким крохотным существом. Вся любовь, которую я могла бы излить на собственных детей, в их отсутствие доставалась Розе и Приэлле.

Лишь однажды за все эти годы я усомнилась в правильности моего решения не вступать в брак. Я брела по улицам Сент-Элсипа, возвращаясь от тети, как вдруг на площади перед собором знакомое лицо выдернуло меня из грез. За пять лет, минувшие после нашего расставания, Маркус утратил все свое ребячество и теперь шагал походкой солидного и уверенного в себе мужчины. Рядом с ним шли невысокая полная женщина и маленькая девочка. Он положил ладонь на спину женщины, помогая ей пробираться сквозь толпу, и я мгновенно, всем телом, вспомнила, что я ощущала, когда была предметом его осторожной заботы. Прямо передо мной возникла жизнь, которая могла быть моей. Волна тоски вскипела во мне, и я развернулась, чтобы уйти, пока он меня не увидел.

Но оказалось слишком поздно. Маркус остановился как вкопанный, не сводя с меня глаз. Он ожидал, чтобы я сама решила, что произойдет дальше.

Моим первым побуждением было сбежать. Но королева слишком хорошо меня воспитала. Я вежливо улыбнулась и шагнула вперед. Маркус поздоровался со мной, как с любой другой старой знакомой. Демонстрируя безукоризненную вежливость, он представил меня своей дочери Эвалине и жене Эстер. Присмотревшись к ней поближе, я поняла, чем объясняется ее округлость: скоро у них будет еще один ребенок. Я с мелочным злорадством отметила ее неряшливое платье и полное веснушчатое лицо. Мои волосы были заплетены по последней моде. Вьющиеся локоны обрамляли мое лицо, а кожа, защищенная от солнца стенами замка, была безупречно гладкой. И тем не менее именно ей достался приз, который я когда-то считала своим.

— У тебя все хорошо? — спросил Маркус.

В отличие от большинства задающих этот вопрос людей, Маркус, похоже, ожидал моего ответа с искренней заинтересованностью. Я что-то ответила, но я мало что могла ему рассказать. С момента нашей последней встречи его жизнь полностью преобразилась, а моя осталась прежней.

— Значит, ты не вышла замуж?

Я покачала головой. Если эта новость удивила или обрадовала Маркуса, он этого не показал.

— Жизнь при дворе достаточно богата и без мужа, — не удержавшись, добавила я.

Эстер неодобрительно нахмурилась, а Маркус безуспешно попытался скрыть улыбку. Позабавили его мои слова или реакция на них жены, сказать было трудно.

— Я рад, что твоя преданность королеве и принцессе Розе так щедро вознаграждаются, — ответил он.

Наши глаза встретились, и наша скованность несколько смягчилась. На мгновение я почувствовала себя так, как чувствовала тогда, когда Маркус был моим другом. Время ослабило боль нашего расставания, и я вспомнила, как легко и хорошо нам было вместе и как нам достаточно было переглянуться для того, чтобы понять друг друга.

— Хорошо, что мы встретились, — произнесла я, радуясь тому, что преодолела первоначальный импульс и не сбежала. — Я рада, что ты счастлив.

Он тепло улыбнулся, и я без слов поняла, о чем говорит его улыбка: Я не разбрасываюсь своей любовью, няне умею ее забирать. Что бы ни произошло между нами, я всегда буду тебя любить.

А я продолжаю любить тебя, — так же безмолвно ответила я. Эстер потянула девочку за руку, увлекая ее за собой.

— Пойдем, — скомандовала она Маркусу. — Служба скоро а начнется.

— Мы в собор, — пояснил Маркус. — Сегодня день рождения Эвалины, и мы подумали, что нужно сегодня помолиться и поблагодарить Господа.

— Да, конечно. А меня ждет королева.

И мы расстались по-доброму, простив друг друга. Мы оба были здоровы и довольны жизнью, чем могли похвастаться далеко не все. С Этого было достаточно.

Прошедшие годы стали для меня настоящим благом, потому что они притупили остроту воспоминаний о жадных поцелуях Маркуса и о его прикосновениях к моей коже. Чем больше я обходилась без мужских объятий, тем меньше я в них нуждалась. И только когда я окончательно примирилась с одинокой жизнью, в ней появился поклонник, отвергнуть которого было непросто. Поклонник, который показал мне, как плохо я понимаю свои собственные желания.

* * *

Мне сообщила о нем королева Ленор. Я только что вернулась от Флоры и при виде ее все ухудшающегося состояния совсем пала духом. Все ее снадобья были бессильны против безжалостного и разрушительного наступления старости: ноги настолько ослабели, что она уже не могла дойти до сада, зрение тоже ей изменяло, а рассудок сосредоточивался на прошлом, забывая о событиях, случившихся накануне. Теперь я приходила к ней скорее для того, чтобы поддержать ее и заверить в том, что о ней не забывают, чем для того, чтобы чему-то научиться.

— Элиза! Какие новости! — с непривычным для нее энтузиазмом воскликнула королева, когда я вошла в ее комнату. Она похлопала по покрывалу кровати рядом с собой, приглашая меня присесть. Этикет отношений между служанкой и госпожой ее не волновал, когда мы оставались одни. — Ты не поверишь своим ушам. Тебе предлагают выйти замуж.

Это сообщение так потрясло меня, что я не сразу нашлась что ответить. За прошедшие годы королева Ленор изредка интересовалась, нет ли у меня кого-то особенного, имея в виду отношения с мужчинами, и я всегда отвечала отрицательно. Постепенно она перестала спрашивать.

— Этого не может быть, — возразила я в полной уверенности, что такое предложение могло быть результатом разве что недоразумения. — У меня нет поклонников.

— Ты не могла не замечать, что некто проявляет к тебе интерес, — заявила она, широко раскрыв глаза от восторга.

— Я действительно ничего не знаю.

Мое изумление было таким неподдельным, что улыбка сползла с лица королевы Ленор и ее радость сменилась любопытством.

— Дориан ничего тебе не говорил?

Дориан? Это имя прозвучало настолько неожиданно, что окончательно убедило меня в том, что меня перепутали с какой-то другой женщиной. Талант Дориана к верховой езде и охоте позволил ему войти во внутренний круг спутников короля, и он недавно вернулся после двухлетнего отсутствия, во время которого он командовал войсками на севере королевства. Это назначение считалось признаком особого расположения к нему короля. Из того, что я заметила, следовало, что его рыцарская доблесть лишь усилила его притягательность в глазах юных аристократок замка, любая из которых вышла бы за него замуж, не колеблясь ни секунды. То, что он мог попросить моей руки, было полным абсурдом.

— За все время, что я здесь живу, мы не обменялись и парой слов, — покачала я головой. — Это точно какое-то недоразумение.

На лице королевы отразилось недоумение.

— Я пошлю за сэром Уолтуром, — произнесла она. — Это он сообщил мне о намерениях своего сына.

Визит сэра Уолтура в покои Ленор неминуемо вызвал бы шквал сплетен со мной в качестве главного действующего лица.

— Прошу вас, миледи, — возразила я, вскакивая с кровати. — Позвольте мне самой со всем этим разобраться.

Советники короля и их семьи жили в комнатах непосредственно над Залом Совещаний. Сэру Уолтуру как главному советнику короля были отведены самые просторные покои, которые также были и очень светлыми, в отличие от комнат внутренней части замка. Войдя в его гостиную, я увидела, что он сидит за большим письменным столом. Не будучи тучным, он тем не менее производил впечатление массивности, начиная от широких плеч и заканчивая толстыми щеками и крупным носом. Густые седые волосы казались шапкой, надвинутой на лоб и уши, и контрастировали с его любимыми костюмами черного цвета. Если бы не золотая цепь с королевской печатью у него на шее, его можно было бы принять за откормленного монаха. Но в нем не было и следа свойственного церковнослужителям смирения. Сэр Уолтур держался горделиво и всячески поддерживал свою репутацию человека, осмеливающегося говорить правду королю. Его серьезность особенно бросалась в глаза на фоне смешливости его сына. Я не припоминала, чтобы сэр Уолтур когда-нибудь смеялся.

Когда я вошла в комнату, он поднял голову, и в том, как его глаза скользнули по моему лицу, а затем и вниз по телу, я уловила сходство с Дорианом. Это была привычка мужчины оценивать степень привлекательности женщины или ее отсутствие.

— Сэр Уолтур, — произнесла я, приседая в реверансе, — могу ли я с вами поговорить?

Он коротко кивнул, протянув руку в сторону стульев, расположенных перед столом. На мгновение я замерла, не зная, как мне поступить. Обычно слугам не позволялось сидеть в присутствии такого высокопоставленного чиновника. Затем я осторожно присела на краешек стула, глядя на сэра Уолтура и ожидая, что он отчитает меня за подобную дерзость.

— Королева сообщила вам о нашем предложении? — спросил он.

Я чуть было не поинтересовалась, не собираются ли они с сыном вдвоем взять меня в жены.

— Я надеюсь, вы понимаете всю степень оказанной вам чести. — Благодаря рокочущему низкому голосу даже простейшие слова в его исполнении звучали как властное распоряжение. — Я не оскорблю вас, если скажу, что у Дориана были и другие, более многообещающие перспективы. Но с учетом нынешних обстоятельств мы должны довольствоваться и этим. Я надеюсь, вы окажетесь на высоте положения.

— Прошу прощения, — подала голос я.

Судя по тому, как раздраженно нахмурился сэр Уолтур, он не привык к тому, чтобы его монологи прерывали.

— Слушаю вас?

— Я умоляю вас меня простить, — заговорила я самым подобострастным тоном, на который только была способна. — Ваш сын ничего не говорил мне о намерении жениться. Более того, я не припоминаю, чтобы он со мной вообще говорил о чем бы то ни было. Кто делает мне это предложение — вы или он?

Сэр Уолтур бесстрастно смотрел на меня.

— Вам известно что-нибудь о моей семье? — так же хладнокровно поинтересовался он.

Я покачала головой.

— У меня два сына. Дориан младший, Олстон старший. Олстон — человек с крепкими нервами, но недалекий. Он не хватает звезд с неба, но управляет моим загородным поместьем и справляется с этим отлично. Несколько лет назад он женился на приличной девушке из соседней деревни. Они произвели на свет троих детей и с Божьим благословением произведут еще. Продолжению нашего рода ничто не угрожало, и Дориану можно было не спешить с женитьбой. Зачем? В его распоряжении были все девушки замка, а молодые люди с его темпераментом, прежде чем остепениться, должны перебеситься.

Мне хотелось оборвать самоуверенный поток его речи и сообщить ему, что такие богатые юноши, как Дориан, оставляют позади себя след из разбитых женских сердец. Но я держала язык за зубами и слушала его с почтительным выражением на лице.

— Времена нынче смутные, — продолжал сэр Уолтур. — Благодаря усилиям моего сына и его солдат нам пока удавалось сохранять мир. Но де-Роли — коварные черти, и они продолжают сеять раздор. Так что это только вопрос времени, когда нам придется столкнуться с открытым мятежом.

Его сообщение меня шокировало. Моя жизнь проходила исключительно в стенах замка, и я даже не догадывалась, что правление короля имеет под собой такое шаткое основание.

— Дориан достаточно юн, чтобы радоваться перспективе кровопролития. Я доверяю его умению сражаться, но не могу отогнать мысли о том, что он может не вернуться с поля боя. Мне было бы намного легче смириться с такой перспективой, если бы он оставил после себя наследника. Если произойдет самое ужасное и его убьют, он должен что-то оставить после себя. Вы меня понимаете?

Я кивнула, думая о том, что такая реакция будет самой правильной, хотя я до сих пор не поняла, каким образом вся эта история может иметь отношение ко мне.

— Я исполнил свой отцовский долг и нашел Дориану девушку, на которой он мог бы жениться. Это была дальняя родственница моей покойной супруги. Несколько лет назад они обручились, и свадьба должна была состояться этим летом, сразу после того как девушка станет совершеннолетней. Но увы, нам сообщили, что ее унесла лихорадка. Все остальные женщины, которых я рассматривал в качестве возможных невест, уже вышли замуж или обручились. Я собирался расширить поиски, как вдруг Дориан пришел ко мне с предложением. Он назвал вас.

Значит, эта идея исходила от самого Дориана. Я по-прежнему не понимала почему.

— Служанку, тем более вашего возраста, нельзя считать той женщиной, которую я хотел бы видеть женой своего сына, — продолжал сэр Уолтур. — Однако до моего сведения дошло, что ваше происхождение не такое уж низкое, как я полагал.

Сэр Уолтур наблюдал за мной своими большими, немного навыкате глазами, сверля взглядом, вынуждавшим людей уступать его требованиям. Он знал. Он знал, что я отпрыск принца Бауэна, и это было единственной причиной, по которой он дал согласие на этот союз.

— Я никогда не говорила о своем происхождении, и у меня были на то веские основания, — заторопилась я. — Я умоляю вас никому о нем не говорить, даже королю и королеве.

Если бы правда о том, что принц Бауэн приходится мне отцом, выплыла наружу, я рисковала бы потерять все, что имею. Доверие королевы Ленор, мое положение при дворе, дружбу Розы.

— Я согласен с тем, что мы не должны разглашать эту информацию. А что ответите мне вы?

Моим первым побуждением было сказать, что я недостойна такой чести. Что-что, а напускать на себя смирение я умела превосходно.

Но, глядя на высокомерное лицо сэра Уолтура, я ощутила, как мое подобострастие улетучивается, сменяясь гневом. Сэр Уолтур состряпал весь этот план, нисколько не считаясь с моими собственными предпочтениями. Он ожидал от меня безусловного согласия, рассчитывая, что я рассыплюсь в благодарностях и стану целовать ему ноги. Но я не собиралась этого делать. Я почувствовала, что все мое тело охватывает какая-то бесшабашность. Казалось, оно пытается сбросить сдержанность, которую я привычно носила как доспехи. Это было то же самое ощущение, которое я испытывала, покидая ферму, твердо вознамерившись создать для себя новую жизнь. Это же чувство посетило меня, когда я лежала на том лугу в объятиях Маркуса, готовая отбросить осторожность и благонравие. Это чувство с легкостью одолевало здравый смысл, настойчиво требуя воплощения.

Я улыбнулась сэру Уолтуру самой нежной из своих улыбок и произнесла:

— Но я не могу согласиться выйти замуж, не услышав, что думает об этом мой будущий супруг. Прежде чем я дам вам ответ, я должна поговорить с Дорианом.

Я не сомневалась в том, что моя грубость вывела его из себя, но мне было все равно. Выходя из покоев сэра Уолтура, я решила, что, перед тем как найти Дориана, я должна разыскать того единственного человека в замке, который знал правду о моих родителях. Я ведь была уверена, что этот человек никогда меня не предаст.

* * *

Я без стука ворвалась в комнату миссис Тьюкс. Она сидела у стола и писала в конторской книге, и мое неожиданное появление заставило ее вздрогнуть.

— Как вы могли? — воскликнула я.

Хотя меня распирало от ярости, мой голос походил на тоненькое поскуливание.

— Элиза, возьми себя в руки, — деловито отозвалась она.

За годы работы ей часто приходилось иметь дело с бьющимися в истерике служанками, и она отлично знала, как ей себя вести. Отложив перо, она взяла меня за плечи и решительно усадила на табурет перед камином. Сама она расположилась в кресле-качалке передо мной и наклонилась вперед, сложив ладони на коленях.

— А теперь рассказывай, что все это означает? — ласково произнесла она.

— Сэр Уолтур, — ответила я. — Он знает обо мне и принце Бауэне. Вы же сами сказали, что эту информацию необходимо сохранить в тайне.

— Да, я так говорила, когда считала, что это может представлять для тебя опасность, — кивнула миссис Тьюкс.

— Но об этом не знает даже королева! — воскликнула я. — Какое до этого дело сэру Уолтуру? И что нужно от меня Дориану?

Миссис Тьюкс откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди. Она смотрела на меня с хорошо знакомым мне выражением на лице. Оно говорило о том, что она прекрасно знает этот мир. Таким же взглядом она заставляла умолкнуть юных служанок, осмелившихся поставить под сомнение мудрость ее приказов.

— Я понимаю, что ты шокирована, и готова сделать на это скидку, но ты должна понять, что тебе выпала невероятная удача. Я ожидала, что ты будешь меня благодарить, а не возмущаться.

Я в замешательстве смотрела на нее.

— Да, это я предложила тебя в качестве возможной жены для Дориана, и я рада, что это сделала. Ты думаешь, твоя мама хотела бы, чтобы ты осталась незамужней? Я знаю, что у тебя была несчастная любовь. Но она бывает почти у всех женщин. Тем не менее мы встаем и идем дальше. Когда тебе было лет двадцать, ты могла заполучить хорошего мужа. Но ты отгоняла от себя всех мужчин, которые проявляли к тебе интерес. Как ты думаешь, что происходит с незамужней женщиной, когда она стареет? Что будет с тобой, когда ты станешь недостаточно проворной, чтобы ухаживать за королевой? У тебя нет ни семьи, ни собственного дома. Конечно, может, тебе удастся отложить достаточно денег, чтобы поселиться в меблированных комнатах. Может, у тебя даже будет достаточно денег, чтобы есть пару раз в день. Но разве тебе не хочется лучшей участи?

Возможно, я считалась старой девой, но никто не назвал бы меня старой. Я никогда не задумывалась над тем, что будет со мной через двадцать или тридцать лет. И сейчас, задумавшись над словами миссис Тьюкс, я осознала, что в замке нет пожилых служанок. Ну конечно же. Жилье и еду предоставляли только тем, кто мог работать. Если ты начинала задыхаться, взбираясь по лестнице, а руки уже не могли крепко держать поднос, тебя прогоняли. И что тогда?

— Я расскажу тебе, как все было, а ты погоди меня судить, пока я не закончу, — снова заговорила миссис Тьюкс. — Вчера Дориан подошел ко мне в Большом Зале и с этой своей широкой улыбкой заявил: «Миссис Т., у меня есть проблема, решить которую можете только вы». — Он рассказал мне, что отец заставляет его жениться, и поинтересовался, не могу ли я подсказать ему подходящие кандидатуры. — «Вам известно обо всем, что происходит при дворе, гораздо лучше, чем моему отцу», — добавил он, и это действительно так. Я упомянула нескольких леди подходящего возраста и происхождения, и он как будто задумался, но я видела, что он уже перебрал и отверг все эти варианты. Я не знаю, что заставило меня назвать твое имя. Оно вырвалось у меня мимоходом, почти случайно, но он мгновенно оживился.

Моя напряженно выпрямленная спина постепенно расслабилась, и я слушала ее, стараясь не пропустить ни слова.

— Я совершенно точно помню, что он мне сказал: «Я давно к ней присматриваюсь». Можешь себе представить, чтобы человек, занимающий такое высокое положение, как Дориан, сказал такое о тебе! Но с мужчинами так случается довольно часто. Женщина, которая быстро сдается, теряет всю свою прелесть, в то время как та, которая сторонится мужчин, остается для них притягательной. Я допускаю, что ты самая привлекательная женщина при дворе, которую ему не удалось прибрать к рукам.

— По понятным причинам! — возмущенно вставила я.

— Он всегда был мерзавцем, — согласилась миссис Тьюкс. — Но он повзрослел и задумывается о своем будущем. Представь себе, что значит быть невесткой королевского советника!

— Так вы подсластили приманку, рассказав ему о моих родителях, — заключила я.

Миссис Тьюкс покачала головой.

— Нет, Дориан и так был готов на тебе жениться. Убеждать понадобилось его отца. Он ворвался сюда точно так же, как несколько минут назад это сделала ты, требуя от меня полный отчет о твоем происхождении и характере. Я сообщила ему о твоей преданности королю и королеве и заверила его в твоей добродетели. Но он все равно продолжал колебаться. Поэтому я выложила последний аргумент в твою пользу, и, как я и ожидала, при упоминании о твоем настоящем отце он снял все возражения.

Я сидела, ссутулившись, на табурете. Весь праведный гнев покинул мое тело, совсем недавно напоминавшее натянутую струну, и оно сразу обмякло.

—  Выше нос, девушка, — подбодрила меня миссис Тьюкс. — Твое будущее обеспечено!

Самый красивый мужчина двора хотел взять меня в жены, и этот союз получил одобрение его отца, миссис Тьюкс и королевы. Какое значение имели мои собственные желания? Миссис Тьюкс ясно дала понять, что такой шанс подворачивается раз в жизни и, если я откажусь, надеяться мне будет не на что.

Я встала и поблагодарила миссис Тьюкс за стремление устроить мое будущее. Перед тем как выйти из комнаты, я остановилась в дверях.

—  Я не забыла о тех обещаниях, которые Дориан делал Петре перед тем, как отшвырнуть ее в сторону, — произнесла я. — Сколько еще служанок он соблазнил?

Миссис Тьюкс пожала плечами.

—  Он добивался своего от тех, кого он хотел. Имей в виду, ни одной из них он не овладел против ее желания. И я знаю только одну, которая родила от него ребенка. Сэр Уолтур позаботился о том, чтобы она была хорошо устроена.

Я кивнула, но миссис Тьюкс заметила мое отвращение.

—  В жизни не всегда все так просто, как тебе хотелось бы, — предостерегла она меня. — Карина была не из тех, кто отказывает мужчинам в своей благосклонности. Этот ребенок совсем не обязательно был от Дориана. Вполне возможно, она сплутовала, и Дориан оплачивает воспитание чужого ублюдка.

Меня эта мысль совсем не утешила. Все, что я услышала о своем будущем супруге, только подтвердило мои наихудшие подозрения.

* * *

Когда я вернулась в покои королевы Ленор, несколько ее фрейлин собрались в гостиной и молча трудились над шитьем.

—  К тебе приходил гость, — сообщила мне одна из них. Произнося имя Дориана, она не отводила глаз от стежков, но я чувствовала, как под ее напускным безразличием кипит, грозя прорваться наружу, неуемное любопытство. — Он сказал, что, если ты захочешь с ним поговорить, он будет в оружейной.

Возможно, слухи о его предложении уже начали расползаться по двору, — подумала я. Не успела я выйти в коридор, как фрейлины Ленор начали перешептываться. Я еще никогда не становилась предметом сплетен аристократок, и этот звук встревожил меня до глубины души.

Оружейная комната была кирпичным зданием, расположенным позади конюшни и вплотную примыкающим к крепостной стене. Это была вызывающе мужская территория, наполненная мечами, пиками и вредоносным дымом из-под кузнечных мехов. Остановившись под аркой двери, я всмотрелась в задымленное помещение, а затем осторожно шагнула внутрь, опасаясь, что на меня может рухнуть какое-нибудь плохо закрепленное оружие. Прямо передо мной стояли двое мужчин. Обливаясь потом, они резко и гневно переругивались, осыпая друг друга оскорблениями. При моем появлении они перестали ссориться и подозрительно нахмурились, разглядывая и мою дрожащую от нервного напряжения фигуру, и мое изящное платье. Я начала опасаться, что совершила ошибку, явившись сюда.

— Ага! Мисс Элиза!

Дориан вышел из глубин темной комнаты, держа в руках меч, который сверкал, отражая пламя из ближайшего горна. С широкими плечами и энергичной походкой он был воплощением настоящего солдата. Его волосы уже не искрились золотом, как в юности, но внешность продолжала потрясать воображение: ясные синие глаза, казалось, были неспособны излучать гнев, красиво очерченный подбородок, мускулистые ноги и руки. В этой сумрачной оружейной он один был как будто озарен каким-то магическим сиянием. Я ничего не могла с собой поделать и замерла, глядя на него во все глаза. Ожидая.

Он кивнул мне, затем что-то сказал кузнецам. Одновременно он быстро помахивал мечом, возможно, чтобы произвести впечатление на меня, да и в самом деле, выглядел он при этом умопомрачительно. Было ясно, что Дориан отлично осознает, какой эффект его внешность производит на женщин. Наконец, он отдал им оружие и подошел ко мне.

— Нам пора поговорить, — произнес он. — Пойдемте.

Он привык к повиновению, а я привыкла, что мной управляют. Не спрашивая, куда мы идем, я последовала за ним. Мы прошли мимо конюшни и начали подниматься по лестнице, ведущей на крепостную стену.

— Вы там когда-нибудь были? — спросил он, показывая на дорожку, ведущую по верху стены.

Я покачала головой.

—  Оттуда открывается неплохой вид. Кроме того, нас там никто не сможет подслушать.

Он взбежал по лестнице, шагая через две ступеньки, чтобы освободить место для моих юбок. Я шла медленно, чувствуя, как по мере приближения к верхней площадке у меня начинает кружиться голова. Стоя на каменной дорожке на самом верху стены, Дориан подал мне руку. Мы прошли несколько шагов, отделяющих нас от небольшой закрытой сторожевой вышки.

Дориан кивнул в сторону окна, и я увидела сочную зелень раскинувшихся под моими ногами и убегающих вдаль полей. Справа от меня был Сент-Элсип, а прямо перед нами высились на горизонте горы Олсбери. Разглядывая местность, я с болью в сердце осознала, что смотрю на лес, в который много лет назад приводил меня Маркус. Где-то среди этих деревьев скрывался луг, где мы целовались. А рядом находилась сыромятня, его сыромятня, место, где он работал и жил с женой и детьми. Я подняла глаза и посмотрела вдаль. Стоял конец лета, и поля покрывали землю узором золотых и зеленых полос созревшего урожая. Коричневые проселочные дороги извивались между ними, напоминая брошенную на землю виноградную лозу.

— Красиво, — произнесла я.

— Солдаты привыкают к этому зрелищу, — отозвался Дориан. — Вы смотрите на него свежими глазами.

Звук его голоса напомнил мне о том, зачем мы сюда явились.

— Дориан... — начала я.

Он прижал палец к моим губам. Фамильярность этого жеста застала меня врасплох. Я не знала, обижаться мне на его бесцеремонность или чувствовать себя польщенной.

— Сперва я должен принести вам свои извинения, — произнес он. — Я надеялся встретиться с вами лично и изложить свое предложение, как подобает джентльмену. Но я обнаружил, что отец вмешался и испортил весь мой галантный план. Я никак не ожидал, что к тому моменту, когда нам представится возможность поговорить, мое предложение будет обсуждать ползамка.

Он отнял руку от моего лица и положил ее на предплечье. Моя кожа под тонкой тканью рукава вспыхнула от его прикосновения.

— Элиза, мы едва знакомы, но в вас есть все те качества, которые я хотел бы видеть в своей жене. Преданность, рассудительность, терпеливость. А также другие достоинства, которые вам помогает умело скрывать ваша скромность. Например, ваша красота.

Тепло от руки поползло вверх к липу. Я в ужасе вспомнила тот момент, когда он заметил, что я подслушиваю, как он соблазняет Петру. Удовольствие, которое он испытал от моего внимания. Как я проклинала свою склонность краснеть, потому что она обнаруживала эмоции, которые я предпочла бы скрыть.

— Для меня это большая честь, — пробормотала я, отстраняясь от него. — Но, насколько мне известно, когда-то вы были помолвлены с другой девушкой, гораздо более красивой, чем я.

— Фрейдиг? — изумленно спросил он, и я поняла, что он говорит о своей недавно умершей невесте. — Ее трудно было назвать красавицей, упокой Господь ее душу.

Как быстро он все забыл. Убитое горем лицо подруги стояло у меня перед глазами, как будто я рассталась с ней только вчера. Его предательство так меня разозлило, что у меня все вскипело в груди. Тут его лицо вытянулось, и внезапно я увидела другого человека, совсем не того, кого я столько лет презирала.

— Петра.

Он произнес ее имя шепотом, и этого было достаточно. Достаточно для того, чтобы я поняла, что он ее любил.

— У нее все хорошо? — поинтересовался он любезным тоном придворного.

— Она вышла замуж и уехала из города несколько лет назад.

Я решила ничего не сообщать ему о ее муже. Такой человек, как Дориан, вряд ли счел бы кузнеца отличной партией.

— И вы больше ничего о ней не слышали?

Я покачала головой.

На мгновение лицо Дориана затуманилось разочарованием. Он отвернулся, глядя во двор, где готовилась к отъезду группа всадников. Они толкались и шумели, но если Дориан и намеревался быть одним из них, он явно передумал, потому что вскоре все его внимание было обращено на меня.

— Она всегда хорошо о вас отзывалась, — сказал он.

— О вас ей тоже было что сказать.

Он хохотнул, и меня потрясла эта неожиданная веселость. Он надо мной насмехается, — мелькнула мысль.

—  Могу себе представить. Петра никогда не ходила вокруг да около. Это меня в ней всегда восхищало.

—  Похоже, она восхищала вас недостаточно, чтобы сделать ее своей женой.

Дориан пристально смотрел на меня. Улыбка исчезла из его глаз. Стоя так близко, я видела, что походная жизнь оставила на его лице свой отпечаток. Но это его не портило, а скорее наоборот. Хорошенького мальчика, вскружившего голову Петре, я привлекательным не находила, но этот Дориан заслужил право держаться с достоинством настоящего рыцаря.

—  Я не хотел причинять боль Петре, — ответил он. — Мы были молодыми и глупыми. Мы говорили о браке как двое опьяненных любовью детишек. Совершенно не думая о будущем.

Годами я считала Петру жертвой коварства Дориана. Но что, если он говорил правду? Что, если давая ей обещания, он в них искренне верил?

—  Я с малых лет во всем слушался отца, — продолжал он. — Я делал все, что он мне говорил. Когда я был мальчишкой, он выбирал мне товарищей и лошадей, и я знал, что, когда наступит время, он выберет мне невесту. Но как любой упрямый юнец, вообразивший себя мужчиной, я заигрывал с желанием ослушаться его. Но у меня так и не хватило на это смелости. Во всяком случае, тогда. Но сейчас все иначе.

Он взял меня за руки.

—  Элиза, я буду говорить напрямоту. Больше всего моему отцу хотелось бы устроить мне брак с подходящей девушкой из богатой семьи. Но на этот раз я сделал свой выбор самостоятельно.

— Вы выбрали меня. Но почему?

—  Я уверен, что мы подходим друг другу. Вы знаете, как устроен королевский двор, и сможете позаботиться о себе, если меня призовет воинский долг. Я не создан для того, чтобы быть идеальным мужем, но я могу пообещать вам уважение, положенное всем членам нашей семьи.

Его загрубевшие от поводьев и оружия пальцы ласкали нежную кожу моих запястий.

— Ты согласна?

Это нисколько не напоминало признание в любви, которое в моих мечтах произносил мой будущий супруг. Но он не соблазнял меня лживыми обещаниями, и возможно, это было гораздо ценнее любой поэзии.

— Я недостойна вашего предложения, — произнесла я.

— Слова истинной леди, — расплывшись в восхищенной улыбке, отозвался он. — Мне случалось видеть, как женщины гораздо более благородного происхождения позорят своих супругов. С тобой мне это не грозит.

Его ладони переместились на мою талию, постепенно привлекая меня все ближе.

— Если ты согласишься, мы могли бы стать мужем и женой еще до уборки урожая.

Его бедра прижались к моим, а его сильные руки легли мне на спину, прижимая меня все крепче, пока наши тела не слились воедино. У меня кружилась голова, но он держал меня так крепко, что упасть в обмороку меня не было ни единого шанса. Наклонившись ко мне, Дориан поцеловал мой лоб, затем щеку, затем губы. Я закрыла глаза и отдалась волне ощущений, заливших мою кожу, исключая любое сопротивление. Хотя я считала, что чары Дориана на меня не действуют, его прикосновения вызвали в моем теле сладостную негу. Мой пульс участился, и меня захлестнуло неукротимое желание ответить на его поцелуи. Высвободив руки, я провела ладонями по его спине вверх, затем вниз. Сквозь юбки я чувствовала его мускулистые ноги, и это ощущение ослабляло жалкие остатки моей решимости не уступать.

Дориан медленно отстранился, удивленно улыбаясь.

— Могу я истолковать это как согласие? — поинтересовался он.

Краснея и не глядя ему в глаза, я кивнула, запоздало испугавшись собственной смелости. Дориан взял меня ладонями за щеки и поднял мое лицо вверх. Сначала я решила, что он надо мной смеется, но тут же осознала, что моя пылкость его обрадовала. Оставив попытки сохранять хладнокровие, я с готовностью позволила ему провести пальцами под краем чепца и запустить их в мои волосы, привлекая к себе для нового поцелуя.

Я приняла к сердцу предостережения миссис Тьюкс. Я знала, что репутация и богатство семьи Дориана обеспечат мне спокойное будущее, и буду я женой или вдовой, в старости обо мне будет кому позаботиться. Но не это было причиной, по которой я приняла предложение Дориана. Я его не любила и не вполне ему доверяла. Но все же в тот момент, когда он меня поцеловал, мое тело ему ответило. Я думала о том, что, когда мы поженимся, я смогу не стыдиться таких страстных объятий. Мои мысли рисовали мне картины нашей брачной ночи, и внезапно я ощутила, что мне не терпится обнаружить, какие наслаждения ожидают меня в объятиях супруга.

13

Замужняя женщина

Мы с Дорианом произнесли брачные обеты в королевской часовне, а король и королева стали нашими свидетелями. Для этой церемонии королева Ленор подарила мне новое платье из темно-красного бархата, подчеркивавшее мои каштановые волосы и карие глаза. Она также настояла, чтобы я одолжила у нее ожерелье из золотых цветов, свадебный подарок ее матери, которое однажды должно было перейти к Розе. Дориан удовлетворенно улыбнулся, когда я вошла в часовню. Он держался с такой самоуверенностью, как будто участвовал не в брачной церемонии, а в рыцарском турнире или охоте, и все это было лишь забавной проделкой, а не событием, коренным образом меняющим его жизнь. Я молча проследовала за ним к алтарю, не переставая изумляться тому, что этот красивый мужественный рыцарь решил сделать меня своей женой. Солнечные лучи струились сквозь витражи, окружая его сияющим ореолом. Я покорно вторила священнику, обещая повиноваться своему супругу и ставить его потребности выше своих. И лишь только после того, как я произнесла все эти слова вслух, я вполне осознала последствия собственных действий. Дориан надел сверкающий золотой ободок мне на палец, и бесповоротность этого жеста заставила задрожать мою руку. Что, если я слишком поспешно отреклась от своей свободы?

После венчания нам устроили пир в Большом Зале. Король Ранолф вручил Дориану свой свадебный подарок — охотничий нож, лезвие которого торчало из рукояти, инкрустированной драгоценными камнями. Друзья Дориана завистливо переглянулись, увидев это кричащее доказательство благоволения короля своему рыцарю, а их жены обменялись недовольными взглядами, когда я заняла свое место среди них. Роза подбежала и обвила обеими руками мою шею, взахлеб бормоча поздравления и окончательно смутив меня столь неожиданным и откровенным попранием придворного этикета. Судя по выражениям лиц моих соседок по столу, они тоже никак не могли поверить в мой внезапный взлет. До конца обеда я скромно смотрела в свою тарелку, чтобы избавить их от неловкой необходимости поддерживать со мной разговор.

И только Дориана, похоже, ничто не смущало. На протяжении всего пира он оставался верен себе, обмениваясь шуточками о своей любовной удали с рыцарями, сидевшими за его столом. Он ерошил мои волосы и целовал мне руки, гордясь этой возможностью публично предъявить свои права на меня. По мере того как близилось время, когда мы должны были покинуть зал, я нервничала все сильнее и сильнее. С тех пор как мы обручились, мы обменялись уже множеством страстных поцелуев, но всякий раз я останавливала его блуждающие по моему телу руки, твердо решив, что близость должна подождать до брачной ночи. Но теперь, когда этот момент приблизился к нам вплотную, я испугалась того, что разочарую его. Я ничего не знала о том, как доставлять удовольствие мужчине, а Дориан наслаждался самыми разнообразными дамами. Что, если со мной ему будет скучно?

После обеда и множества сумбурных пьяных тостов мы вышли из зала в сопровождении друзей Дориана, наперебой поддразнивающих его намеками об ожидающем его великом испытании. Хотя я знала, что на свадьбе такие шутки — это что-то само собой разумеющееся, они еще больше усилили мою неловкость. Я ускорила шаг, оставив голоса далеко позади, и вскоре вошла в спальню Дориана. Утром этого дня я увидела ее впервые, прийдя сюда вместе с носильщиком, доставившим мои скудные пожитки. Я настолько привыкла к просторным покоям королевы, что эта комната показалась мне удручающе тесной и темной. В центре стояла простая кровать с четырьмя столбиками в углах, но без полога. Два стула расположились у маленького окна, выходящего на конюшни. Единственным украшением спальни служил простой деревянный крест на одной из стен. Такая строгая комната мало что могла рассказать о характере обитавшего в ней человека.

Я начала ходить между кроватью и стульями, потому что больше это делать было негде. Услышав шаги, я подняла голову, готовясь к дальнейшим насмешкам. Дориан вошел один и закрыл за собой дверь.

— Только не говори мне, что эти идиоты тебя расстроили.

Он держался как всегда уверенно. Пройдя мимо меня, он стряхнул с плеч камзол и бросил его на один из стульев. Сапоги полетели в сторону с такой же небрежностью. Неужели он ожидал, что я стану раздеваться так же непринужденно, как и он? Дориан обернулся и остановился передо мной. Тонкая льняная сорочка не скрывала мощных очертаний его широкой груди. Он осторожно снял с меня головной убор и высвободил мои локоны из заколок, отчего у меня начало покалывать кожу головы. Его руки легли мне на плечи, опустились по рукам и замерли на спине, где ловко расплели шнуровку, утягивавшую мое платье. Тяжелый бархат скользнул на пол, и я, дрожа от волнения, осталась в одной сорочке. Дориан не спеша окинул меня взглядом, а я смотрела только в пол, не зная, что делать дальше. И вдруг я оказалась в его объятиях, на кровати, не в силах шелохнуться под весом его тела.

— Ты и представить себе не можешь, как я ждал этого момента, — хриплым шепотом произнес он.

Его руки подняли подол моей сорочки и начали поглаживать мои ноги. Мое сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его биение проникает даже в тело моего супруга.

— Ты сделаешь все, что я тебе скажу, верно, жена? — шутливо поинтересовался он.

— Я буду тебе повиноваться, — ответила я, повторяя слова, произнесенные несколько часов назад.

Я считала его тело неизведанной территорией, которую мне предстояло исследовать осторожно и не спеша. Но он обращался с моим телом как со страной, которую надлежало завоевать. Помогая мне стать его женой, он командовал мной, как своими солдатами, хотя все эти распоряжения произносились ласково и любовно. Настойчивость его мозолистых рук могла бы меня испугать, если бы я не чувствовала, что в его сильных объятиях я вне опасности. Потому что он был наделен талантом, которым, как мне кажется, обладают лишь немногие мужчины — он умел сочетать опасность с нежностью.

В этой сумрачной постели, озаренной пламенем единственной свечи, робость покинула меня под умелыми пальцами Дориана. Когда он с улыбкой расстегнул мою сорочку и опустил ее вниз, я покраснела, смущаясь своей наготы. Но когда его тело прижалось к моей коже, а наши ноги и руки сплелись, я ощутила, что погружаюсь в мир изысканных наслаждений. Я гладила мышцы его ног, тугие и рельефные от многих лет, проведенных в седле, и удивительно нежную кожу у него на затылке. Когда я приподнялась, чтобы поцеловать укромное место, он задрожал от восторга, а меня восхитила собственная способность вызывать у него такие ощущения. Я жаждала большего и, следуя его наставлениям, все более жадно пробовала его кожу на вкус. Когда его окончательный штурм моего тела заставил меня ахнуть от внезапной и резкой боли, он прижался к моему виску лицом, шепча слова ободрения и крепко сжимая меня в объятиях.

Затем дрожь в его теле утихла и, откатившись в сторону, он произнес:

— Я не ошибся, поверив в твою добродетель. Ты сделала прекрасный свадебный подарок своему супругу.

Он осторожно поцеловал меня в лоб и отвернулся. Вскоре его дыхание перешло в похрапывание. Я столько лет спала одна, что теперь не знала, как умостить свое тело рядом с ним. Я чувствовала тепло его кожи, но, несмотря на изнеможение, никак не могла расслабиться и напряженно прислушивалась к каждому звуку.

* * *

Брак превратил меня из служанки королевы в жену рыцаря. Королева Ленор выбрала себе новую служанку, милую девушку по имени Хева, а я стала одной из ее фрейлин. Вместо того чтобы стоять у стены в гостиной королевы, ожидая, пока она меня подзовет, я получила право сидеть среди дам благородного происхождения, и мне позволялось беседовать с ними на равных. Хотя я продолжала обращаться с ними почтительно, было ясно, что они не рады моему появлению в своих рядах. Стоило мне подойти к сбившимся в кружок фрейлинам, как их шепот стихал. Одна из них даже грубо поинтересовалась, не жду ли я ребенка. По ее мнению, это было единственным, что могло заманить в узы брака самого знаменитого холостяка замка. Не вызывало сомнений и то, что некоторые из них сами мечтали о замужестве за Дорианом.

Но эти косые взгляды были совсем незначительной ценой за все преимущества моего нового положения. Мне больше не приходилось просыпаться на рассвете, чтобы прислуживать другому человеку. Теперь я могла встретить утро тогда, когда мне этого хотелось, паря между сном и бодрствованием в объятиях супруга. Дни я тоже проводила по своему усмотрению, потому что фрейлины сами решали, когда им являться к королеве и когда уходить. Честно говоря, проведя столько лет в услужении и не имея друзей, соответствующих моему новому статусу, каждое утро я сталкивалась с одной и той же проблемой — чем заполнить зияющую пустоту дня. По привычке и из любви к королеве я продолжала проводить большую часть времени в ее покоях, что позволяло мне с полным основанием отлучаться из холодных мужских комнат, в которых обитали сэр Уолтур с Дорианом.

Роза, одна из немногих, кто искренне радовался переменам в моей жизни, стала моей ближайшей подругой. В раннем детстве она наслаждалась определенной степенью свободы, покидая укрепленные стены крепости ради верховых прогулок с отцом или поездок в ближайшие поместья. Но из-за возросшей угрозы ее безопасности ей уже давно было отказано как в подобных развлечениях, так и в обществе сверстниц, поскольку дети большинства знатных семейств воспитывались вдали от королевского двора. Она отчаянно скучала и тянулась ко мне как к собеседнице и советчице. Вскоре после того, как я произнесла свои брачные обеты, она поинтересовалась, соответствовала ли брачная ночь моим ожиданиям.

— Ты имеешь в виду, после пира? — тщательно подбирая слова, уточнила я. — Осуществление брачных отношений?

— Я слышала, как мужчины подшучивали над Дорианом, но я не поняла, что они имели в виду.

— Разве мама не беседовала с тобой о таких вещах? — спросила я.

Она покачала головой.

— Она мне только сказала, что жена должна исполнять определенные обязанности. Все остальное может подождать, пока я немного не повзрослею.

Мое деревенское воспитание не позволяло даже представить, как можно достигнуть четырнадцатилетнего возраста, ничего не зная о том, как спят вместе мужчины и женщины. Я с самого раннего возраста наблюдала за тем, как в поле бараны покрывают овец, и слышала, как кряхтит в темноте хижины отец. Я не считала, что имею право просвещать Розу, но меня тронуло то, что с этими вопросами она обратилась именно ко мне.

— Я должна считаться с мнением твоей мамы, — произнесла я. — Но я обещаю рассказать тебе все, что ты должна знать, когда соберешься выходить замуж.

— Ты ведь счастлива с Дорианом?

Такой простой вопрос, но как же трудно мне было на него ответить, не покривив душой.

— Конечно, — убежденно произнесла я.

— Я надеюсь, что тоже буду счастлива с сэром Хугиллом. — Роза еще ни разу не видела своего будущего супруга, хотя часто разглядывала миниатюрный портрет, который он прислал ей в подарок. — Я ничего не знаю о его характере и нраве, но ведь мне предстоит связать с ним всю свою жизнь. Тебе это не кажется жестоким?

— Так устроена жизнь, — осторожно ответила я.

Я не желала, чтобы меня обвинили в том, что я подогреваю недовольство принцессы своей участью.

— Я скорее узница, чем принцесса. Никого не интересует мое мнение. Меня не спрашивают, что я думаю, а только указывают, что мне надлежит делать. Когда речь заходит о моем браке, любовь даже не упоминается. Как я тебе завидую.

Увы, Роза была слишком юной, чтобы помнить, с каким обожанием смотрели друг на друга ее родители, не обращая внимания на окружающих их придворных, или как они вслух читали стихи, уединившись в гостиной королевы Ленор. Сейчас каждый из них жил своей отдельной жизнью, и супругами они были лишь номинально. Отец Розы все свое время посвящал реальным или мнимым угрозам своей власти, а мать находила утешение в наставлениях своего нового советника — странствующего монаха по имени отец Габриэль, который был способен часами распространяться на тему греха человеческого тщеславия. Худой и долговязый, он особенно гордился тем, что спал на полу кухни, завернувшись лишь в собственный плащ. С учетом постоянного присутствия этого праведника в покоях королевы трудно было винить короля в том, что он искал утешения в других местах. По словам Хевы, он уже не посещал постель королевы. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Роза считала, что мы с Дорианом, в отличие от ее родителей, вступили в брак по любви.

Был ли мой брак счастливым? Я этого не знала. Мы были такими разными, что это нередко приводило к ссорам. Когда мы катались верхом, Дориан досадовал на мою медлительность, а его попытки объяснить мне тонкости турнирной тактики заставляли меня зевать. Попечительство Флоры его откровенно забавляло, и баночки и бутылочки со снадобьями, которые я держала в углу нашей спальни, он называл не иначе как ведьмино варево. Впрочем, он охотно позволял мне лечить этими бальзамами и мазями свои растяжения и ушибы. Даже женившись, он по-прежнему стремился находиться в центре всеобщего внимания и всячески добивался восхищения со стороны как женщин, так и мужчин. В своей беспрестанной погоне за развлечениями Дориан с удовольствием использовал меня в качестве предмета своих шуток. Он оплакивал свою утраченную свободу и жаловался на острый язык жены, хотя мы оба знали, что я ни разу слова ему поперек не сказала. Когда я говорила ему, что такие жалобы меня обижают, он закатывал глаза и заявлял, что замужество притупило мое чувство юмора, и это только доказывает его правоту.

Как же мне объяснить, как он очаровывал меня, когда мы оставались наедине? В те вечера, когда я отворачивалась от него в раздражении, раздосадованная очередной легкомысленной выходкой, он проводил пальцами по моим волосам или покрывал поцелуями грудь вдоль выреза платья. И мое собственное тело меня предавало, откликаясь на его прикосновения. В отличие от большинства мужчин, которые берут от женщины только то, что нужно им, Дориан любил дарить наслаждение. Тот факт, что в замке меня знали как скромницу и недотрогу, лишь подстегивал его стремление доводить меня до неистовства. Я представала перед Дорианом с такой стороны, о которой не догадывался больше никто, а подобные совместные тайны способны скрепить брак, как не может этого сделать ни одно венчание.

Я не ожидала, что Дориан будет мне верен, а он и не стремился к верности. Я рассматривала это как цену за право проводить время так, как мне хочется, потому что днем он практически на мое общество не претендовал. Дориан мог быть грубым и высокомерным, но также благородным и обаятельным. Он мог нечаянно оскорбить, но не был способен на преднамеренную жестокость. Мои собственные родители служили мне примером того, какой тяжелой бывает участь жены. Я надеялась, что отцовство обуздает его рыщущий взгляд и юношеские замашки, но прошел год, а затем еще один без малейших нарушений в моем цикле.

Опасения в собственном бесплодии не заслоняли от меня опасностей, нависших над королевством. Даже поимка младшего из братьев де-Роли, на первый взгляд казавшаяся победой, стала для бунтовщиков дополнительным стимулом. Юношу судили за государственную измену, но весь этот процесс был сплошным подлогом, потому что он не имел отношения к заговору старших братьев. Жестокость его казни, рассчитанной на то, чтобы причинить ему как можно больше страданий, только еще больше ожесточила сердца тех, кто уже и так был настроен против короля. Сэр Уолтур целыми днями обсуждал сложившееся положение с королевским советом. Рассматривали возможность отправки дополнительных войск на север, где уже открыто говорилось о возможности захвата трона принцем Бауэном. Хотя самому Бауэну удавалось ускользнуть от лазутчиков короля, было ясно, что он активно действует в тех местах, сея недовольство правлением брата.

Дориан дни напролет проводил в седле, вместе с другими рыцарями разрабатывая тактику ведения боя. Эти взрослые мужчины напоминали мальчиков-переростков, играющих в войну в ожидании настоящей битвы. Когда мы уединялись в нашей спальне, Дориан учил меня орудовать подаренным королем кинжалом, которым он дорожил больше, чем любой другой из принадлежащих ему вещей. Он становился у меня за спиной, прижимаясь грудью к моей спине, и сжимал мою руку, чтобы продемонстрировать выпад или удар. Благодаря ему я начинала понимать всю притягательность военной службы, потому что ощущение стального клинка в руке наполняло все мое тело ощущением неожиданной силы. Предчувствие опасности будоражило кровь, и наши тренировки обычно заканчивались тем, что кинжал падал на пол и мы тянулись друг к другу.

Хотя Дориан открыто заявлял о своей готовности драться, король и его советники считали, что им удастся усмирить бунтовщиков, не прибегая к полномасштабному вторжению. Неизбежность войны всегда понимаешь только задним числом. Месяцами и годами мы возлагали надежды на другие способы решения проблемы. К примеру, мы могли захватить в плен старшего из братьев де-Роли, положив конец заговору. Высокомерие принца Бауэна могло оттолкнуть от него его сторонников. Король прилагал все усилия к тому, чтобы заручиться поддержкой союзников, которая укрепила бы его власть, сделав ее непоколебимой. Правители соседних земель были заинтересованы в оказании помощи королю Ранолфу, потому что любые волнения в нашем королевстве могли перекинуться и на их страны. Краеугольным камнем этой стратегии являлся Гиратион, наш северный сосед, который больше остальных рисковал пострадать от угрожающего нам кровопролития.

Если бы Гиратион публично встал на нашу сторону, оплот мятежа оказался бы в окружении верных королю Ранолфу территорий, что нанесло бы смертельный удар в самое сердце заговора. Поэтому, когда король Гиратиона сообщил о том, что вскоре в замок прибудет его представитель для создания официальной коалиции, это расценили как благоприятный знак.

Я не видела, как прибыли посланцы из Гиратиона. Они почти мгновенно скрылись за дверью зала для совещаний, приступив к переговорам с королем Ранолфом. Но вскоре по замку пролетел слух, что делегация состоит лишь из нескольких чиновников, возглавляемых послом, имя которого сэру Уолтуру было незнакомо. Дориан ворвался в нашу комнату в грязной после недельного учебного похода одежде и пожаловался на то, что юность посла свидетельствует о безразличии Гиратиона к нашим затруднениям.

Все же для придворных дам любая перемена в жизни замка являла собой приятное разнообразие и повод для волнения. В первый же вечер в честь посла устроили роскошный пир, и даже королева Ленор на этот раз оказалась на высоте положения, украсив себя драгоценностями, от которых она обычно отказывалась. Я надела красное свадебное платье, вызвавшее похотливую ухмылку на губах Дориана, когда я вышла в нем из спальни. Все придворные уже собрались в Большом Зале, когда в него вошла делегация Гиратиона, возглавляемая смуглым и темноволосым молодым человеком, который держался с удивительным для его лет достоинством. Не обращая внимания на пронесшийся по залу любопытный шепоток, он обвел взглядом собравшихся, и я ощутила его неуемное любопытство и стремление запомнить все, что ему удастся увидеть. Дориан шепнул мне на ухо, что это и есть Джоффри Оберлисс, посол, от которого могла зависеть наша судьба.

Я обратила внимание на отсутствие титула, еще одно доказательство его относительной незначительности. Тем не менее, судя по его изящным манерам, он привык вращаться в аристократических кругах, и его усадили на почетное место рядом с королевой. На протяжении всего ужина я не могла отвести глаз от этого человека, поддерживавшего беседу с королевой Ленор и сосредоточенно прислушивавшегося к ее репликам. Роза, которую от почетного гостя отделяли ее родители, то и дело наклонялась вперед, чтобы с нескрываемым восхищением вслушаться в его слова. Я неодобрительно поглядывала в ее сторону, но не могла винить ее в том, что гость казался ей неотразимым. Джоффри излучал утонченность и вдумчивость, редкие качества среди самоуверенных и неистовых рыцарей из окружения короля Ранолфа.

После того как участники пира смели со столов угощение и многократно опрокинули кубки под многословные и цветистые тосты, король подал знак музыкантам. Придворные помоложе поднялись с мест и собрались в центре зала, готовясь к танцам. Мужчины и женщины выстроились в две шеренги напротив друг друга. Я совсем недавно, только после свадьбы, выучила все необходимые па и решительно отклонила приглашение Дориана, умолявшего меня присоединиться к нему в танце. Я опасалась того, что от волнения у меня начнут заплетаться ноги, и не желала позориться на таком официальном мероприятии.

Музыканты ударили по струнам, и Роза, обернувшись к отцу, коснулась его руки. Я не расслышала ее слов, но король встал и потребовал тишины.

— Прошу внимания! — заявил он. — Моя Красавица хотела бы присоединиться к танцующим, но только если наш гость сделает то же самое в качестве ее партнера.

Он с игривой улыбкой обернулся к Джоффри, наслаждаясь изумлением молодого человека. Тень тревоги промелькнула по лицу королевы Ленор, но так быстро сменилась ее привычной вежливой улыбкой, что ее беспокойство мало кто заметил. Дерзость Розы, пригласившей на танец человека, занимающего существенно более низкое общественное положение, нежели дочь короля, было серьезным нарушением этикета. Но если король Ранолф решил поощрить желание дочери, королева Ленор не имела права вмешиваться.

К тому времени, как Роза вышла на середину зала, Джоффри встал со стула. Как и приличествовало ее положению, она встала во главе шеренги дам, где ее могли видеть все участники пира. Не все молодые люди обладают способностями к танцам, и я не была уверена, что Джоффри знает этот танец, тем более что все его движения говорили о неуверенности в собственных силах.

Он остановился напротив нее. В свои шестнадцать Роза была довольно высокой, и они в упор взглянули друг на друга. Заиграла музыка, и Роза сделала два изящных шага вперед, после чего плавно скользнула мимо и вокруг своего партнера, как будто окутывая его невидимой сетью. Тепло ее улыбки растопило осторожную сдержанность Джоффри, и он начал двигаться все увереннее, неотрывно следя взглядом за каждым наклоном и поворотом Розы. Его губы приоткрылись в восторженной улыбке, а когда в конце танца их руки встретились, его ладонь на мгновение дольше положенного прижималась к ее пальцам. Радостно засмеявшись, принцесса отстранилась.

Мы все это заметили. Посол был так очарован Розой, что ему не было дела до того, что на него смотрит весь королевский двор. Они протанцевали еще один круг, затем еще один. Король, который должен был положить конец такой демонстрации взаимного расположения, был поглощен беседой с одним из придворных. Королева Ленор, всегда почтительно относившаяся к пожеланиям супруга, ни единым словом не одернула дочь. Но для женщины нет ничего важнее, чем ее честь, и я начала опасаться, что Роза относится к своей чести чересчур беспечно.

Во время следующей паузы в музыке я встала и подошла к танцующим. Я видела, что Роза смотрит на Джоффри, приподняв брови и предлагая ему окончательно попрать этикет и еще раз пригласить ее на танец. Расположившись в ее поле зрения, я медленно покачала головой, рассчитывая, что мрачное выражение моего лица дополнит это предостережение. Улыбка покинула лицо Розы вместе с игривостью, и она представила меня своему гостю, демонстрируя безукоризненные манеры.

— Вы окажете мне честь? — спросил он, протягивая мне руку.

Разрумянившись от танцев и переключив на меня все свое внимание, он был еще красивее, чем казался издалека. Неудивительно, что он вскружил голову Розе, — подумала я.

Я покачала головой.

—  Со всем уважением к вам, я вынуждена отказаться. К сожалению, я плохо танцую.

— Как и я до сегодняшнего вечера.

Скорость его реакции и остроумие обезоружили меня, и я обнаружила, что улыбаюсь вместе с Розой. Чувствуя прикованные к нам взгляды, я осторожно подтолкнула Розу к ее столу.

— Пора вернуться на место, — прошептала я.

—  Да, да, — пробормотала Роза, и уже громче, чтобы включить в наш разговор и Джоффри, произнесла: — Прохладный сидр очень освежает. От танцев ужасно хочется пить.

—  Я попрошу принести вам сидр, — произнесла я, оглядываясь в поисках служанки.

Как обычно, большинство служанок исчезло с первыми аккордами музыки, вне всякого сомнения умчавшись праздновать в Нижний Зал. Я скользнула в дверь позади помоста, ведущую в Приемный покой, вспомнив, как я воспользовалась ею в тот день, когда крестили Розу. Вместе с королем и Флорой я выслушала жуткую историю о колдовских чарах Миллисент, которую нам поведала королева Ленор. Сегодня здесь было тихо и пусто, и я быстро пересекла темную комнату, отводя глаза от дрожащих в углах теней. Я спустилась по узкой лестнице, которая вела в Нижний Зал, вздрагивая от нечаянных прикосновений локтями к сырым стенам. Шум и веселье пиршества остались позади, и мертвую тишину нарушал лишь стук моих туфель о каменные плиты под ногами. Несмотря на долгие годы, которые я прожила в замке, я так и не избавилась от беспокойства, охватывавшего меня всякий раз, когда я шла по этим коридорам в одиночестве. Мне всегда казалось, что один неверный поворот может привести меня в тоннель или подземелье, из которого мне уже никогда не выйти.

Спустившись вниз, я нашла полупьяного лакея и поручила ему принести несколько кувшинов свежего сидра на королевский стол. После этого я бросилась бежать вверх по лестнице так стремительно, что заметила темную фигуру, преградившую мне путь, только врезавшись в чье-то массивное тело. Мужские руки обхватили меня, прижав мое лицо к мускулистой груди и заглушив мои крики своей сорочкой. Чьи-то пальцы легли мне на затылок и пробрались мне в волосы, а затем осторожно откинули мою голову назад, чтобы я могла взглянуть на того, кто меня поймал. Это был Дориан.

—  Прости, если я тебя испугал, — прошептал он. — Я хотел пошутить.

Пошутить? Я в ярости вывернулась из его объятий. Он схватил меня за руку и сжал ее с неожиданной нежностью, а затем поднес мои пальцы к губам и поцеловал. Кротость этого жеста заставила меня замедлить шаги, и Дориан прижался ко мне, скользнув руками в мои рукава и вверх, к плечам.

—  Как ты меня мучаешь, — прошептал он, скользя губами по изгибу моей шеи. — Мне кажется, прошла вечность с тех пор, как я прикасался к тебе в последний раз. Сегодняшний вечер стал пыткой. Я наблюдал за тобой, без малейшей возможности обнять.

Его ладонь поползла вниз по моему боку, остановившись на бедре. Он начал осторожно вздергивать подол юбки, и кожа моих голеней покрылась мурашками от промозглого воздуха этой темной лестницы.

—  Что же мне делать, жена, с этой бушующей в моих жилах кровью?

Одной ладонью он сжал округлости моих ягодиц, а второй начал поглаживать внутреннюю часть бедер.

—  Я спешу, — произнесла я томным голосом, удивительным образом противоречившим моим словам.

— Прошу тебя.

Меня удивила прозвучавшая в его голосе боль. Оторвавшись от моих губ, Дориан начал целовать мои щеки, лоб, уши, и в этих порывистых движениях сквозило необузданное желание. Я обеими руками обхватила его бедра, прижимаясь к нему до тех пор, пока мне не удалось ощутить неукротимость его страсти. Его пальцы оказались у меня между ног, распаляя мое собственное желание и готовя меня к тому, что должно было последовать за этим.

Внезапно до меня донесся отдаленный грохот разбившегося горшка, вслед за которым раздался тихий смех. Встрепенувшись от охватившего меня безумия, я вспомнила, что мы находимся на верхней площадке лестницы для слуг и нас может увидеть любой, кому вздумается сюда подняться. От ужаса я застыла, глядя на Дориана. Он лукаво улыбнулся и поднял мои юбки почти до талии. Его дерзость подхлестнула мое собственное желание. Остановиться я уже не могла. Я запустила руки под его тунику. Страх быть застигнутой торопил мои пальцы. Дориан прижал меня к стене и овладел мной стоя, сделав это с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Даже истощившись, он продолжал прижиматься ко мне в каком-то забытьи, туман которого ему не хотелось покидать.

Эти несколько молчаливых минут я тоже его обнимала. Хотя мы кончили вместе, сплетясь в неистовстве безудержной похоти, неожиданно меня охватила нежность к супругу. Дориан обнаружил трещину в своих доспехах, потребность во мне, о существовании которой я и не подозревала. Возможно, где-то в глубине души он меня даже любил.

Запоздало вспомнив о своих обязанностях, я отстранилась и поспешно одернула платье. Дориан, забавляясь, наблюдал за тем, как я устраняю все следы нашего безумия. Мы вошли в Приемный покой, и я с удивлением увидела в противоположном дверном проеме две человеческие фигуры. Тут же меня охватила паника. Кто они? Что они слышали?

Я нерешительно подошла ближе и увидела, что это Роза и Джоффри. Какие бы звуки ни издавали мы с Дорианом, они их не услышали. Более того, они были так поглощены своей беседой, что вздрогнули при нашем приближении и поспешно отступили друг от друга, увеличивая разделявшее их расстояние. Джоффри был смущен и отводил глаза в сторону, но Роза обратилась ко мне и Дориану как ни в чем не бывало.

— Я показываю нашему гостю гобелены, — произнесла она.

— В таком тусклом освещении это очень затруднительно, — с насмешливой озабоченностью отозвался Дориан.

Я бросила на него предостерегающий взгляд и решительно подтолкнула Розу к двери.

— Завтра будет достаточно времени для осмотра местных достопримечательностей. Пойдемте, сэр. Не годится, чтобы король хватился своего почетного гостя.

Когда мы вошли в Большой Зал, я с облегчением отметила, что наше появление не произвело особенного фурора. Хотя отсутствие Розы и Джоффрри не могло остаться незамеченным, то, что они вернулись в моем обществе, сделало их краткую прогулку за пределы зала вполне невинной. Только я знала, что они оставались наедине и за ними никто не присматривал. Этот промах мог нанести репутации Розы непоправимый урон. Роза и Джоффри воссоединились с королевой, а мы с Дорианом вернулись за свой стол. Супруг по-хозяйски обнял меня за талию.

—  Если бы только они знали, чем ты занималась, — прошептал он и многозначительно засмеялся.

Его дыхание щекотало мне шею, а мои щеки раскраснелись. Я огляделась, чтобы убедиться в том, что слова супруга не услышал никто, кроме меня. Гул разговоров вокруг нас не прервался ни на секунду, но я внезапно ощутила на себе чей-то тяжелый взгляд. В дверях, скрестив на груди руки, замерла высокая фигура. Это был отец Габриэль, и вся его напряженная поза служила немым укором разыгрывающемуся у него на глазах распутству.

Сначала я удивилась, затем встревожилась. Он часто хвастал своим безразличием к мирской суете. Что же он в таком случае сегодня здесь делает? И почему его презрительный взгляд устремлен на меня? Он не мог узнать о нашем свидании на лестнице, и все же я чувствовала, что как в моем поведении, так и в непринужденных, но одновременно властных прикосновениях мужа есть что-то такое, что выдает нас с головой. Извинившись перед Дорианом, я торопливыми шагами подошла к монаху и с самым невинным видом с ним поздоровалась.

—  Не ожидала вас сегодня здесь увидеть, святой отец, — добавила я. — Вы хотели со мной побеседовать?

—  Насколько я понял из болтовни слуг, принцесса Роза во время танцев выставила себя на посмешище, — ответил он и презрительно фыркнул. — Я пришел взглянуть на то, что здесь происходит, и увидел, как вы сопровождаете ее с тайного свидания с послом. Я не думал, что королева или вы поощряете подобную вседозволенность.

—  Розу балует отец, — сухо улыбнувшись, возразила я. — Но я не вижу ничего дурного, что нашего гостя очаровала принцесса. Это даже может способствовать тому, что король Гиратиона встанет на нашу сторону.

Мои доводы не оказали на него ни малейшего воздействия.

— Эту девушку пора выдавать замуж, — с неодобрительно поджатыми губами пробормотал он. — Ей нужна твердая рука.

В его словах не было ничего шокирующего, но меня потрясло прозвучавшее в них бешенство. Он находился при дворе для того, чтобы заботиться о духовных потребностях королевы, а не совать нос в личную жизнь принцессы. Или он использует свое влияние на королеву для того, чтобы вмешиваться в государственные дела? Разумеется, нет, — поспешила упрекнуть себя я. Если бы это было так, я бы это уже заметила. Я и раньше замечала, что благочестивые служители Господа терпеть не могут юных и игривых женщин, и я не могла отрицать того, что порицание отца Габриэля было обоснованным: нам не следовало позволять Розе подобные вольности.

Когда я позже спросила у Розы, что произошло в Приемном покое, она залилась краской и отказалась рассказывать. Подобная скрытность могла объясняться либо стремлением скрыть поступок, способный вызвать мое осуждение, либо разочарованием тем, что Джоффри вел себя чересчур достойно.

На следующее утро Дориан, кипя возмущением, сообщил мне, что Джоффри в самых туманных выражениях заверил нас в поддержке со стороны Гиратиона, но признал, что его король не собирается присылать войска для участия в конфликте на нашей стороне. Король пришел в ярость и обвинил послов в лицемерии и лжи, после чего делегация немедленно покинула замок без обычного в таких случаях официального прощания.

— Помощи нам ждать неоткуда, — прошептал Дориан.

Сэр Уолтур присоединился к нам в общей гостиной. После нескольких часов бесплодных переговоров у него под глазами залегли темные круги, и от изнеможения он был менее суров, чем обычно.

— Гиратион по-прежнему наш союзник, — серьезно произнес он.

—  Мы защищаем право нашего короля на престол. И у соседнего государства должны быть все основания для помощи нам.

—  Следует войти в его положение. Если он пошлет войска сюда, его собственная страна останется почти беззащитной.

— Да пошли они все к черту, — взорвался Дориан.

Сэр Уолтур покачал головой, давая понять, что не одобряет подобной непочтительности сына. Я хранила молчание, потому что никогда не вмешивалась в разговор, когда отец с сыном обсуждали государственные дела. Мнение женщины не могло интересовать ни одного из них.

—  Король Ранолф командует самым сильным войском, которым когда-либо располагали эти края, — продолжал Дориан. — Нам пора показать, на что мы способны.

Сэр Уолтур снова грустно покачал головой. Затем он обернулся ко мне.

—  Я хотел бы кое-что обсудить с тобой, Элиза. Когда сегодня утром люди из Гиратиона покидали замок, я проводил их во двор. Но когда они выезжали в ворота, их предводитель отъехал в сторону, чтобы поговорить с кем-то, кто стоял у стены. Этот человек с головы до ног завернулся в темный плащ, и я бы не придал этой встрече особого значения, если бы в эту секунду ветер не сменил направление, откинув капюшон накидки. Это была Роза. Я мгновенно узнал ее по волосам.

Я удивилась, но не особенно. Мне следовало догадаться, что Роза попытается устроить драматическую прощальную встречу с человеком, которому удалось взбудоражить ее воображение. Я только надеялась, что никто из людей Джоффри не заметил ее опрометчивого поступка.

— Кто-нибудь еще это видел? — спросила я.

—  Не думаю. К счастью. Но полагаю, что мой долг уведомить об этом короля.

—  Нет, прошу вас, не надо, — взмолилась я. — Я сама с ней поговорю.

Сэр Уолтур сидел ссутулившись и по-старчески безжизненно уронив на стол руки.

—  Молодежь никогда не задумывается о последствиях. Как и те, кто рвется в битву. — Он поднял глаза на Дориана. — Когда разойдется слух о том, что подкрепления нам ждать не приходится, войны уже не избежать.

— Я этому даже рад, — вызывающе воскликнул Дориан, заставив меня похолодеть, услышав о таком рвении к кровопролитию.

Как уже отмечал сэр Уолтур, его сын был неудержим, когда речь шла об удовлетворении его желаний, независимо от того, какой ценой он добивался их исполнения. Точно также и Роза отказалась признать свою вину, когда я упрекнула ее в том, что она бегала за Джоффри, как падшая женщина. Когда я попыталась обратиться к ее здравому смыслу, указав ей на то, что она подвергает себя опасности, так близко подходя к воротам замка, она только усмехнулась.

—  Это еще опаснее, чем гулять по Сент-Элсипу? — поинтересовалась принцесса. — Видишь ли, я это уже делала, и ничего плохого со мной не случилось.

— Ты выходила из замка? — в ужасе воскликнула я. — Одна?

—  Никто не станет присматриваться к девушке в простом платье служанки.

Я понимала, что она борется с налагаемыми на нее ограничениями, но даже не предполагала, что она готова на все ради того, чтобы от них избавиться. Я настойчиво попросила ее больше никогда этого не делать, но, даже вырвав у нее обещание, знала, что она все равно его нарушит. Тем не менее я не стала рассказывать об этом ее родителям и не потребовала от ее служанки доносить мне обо всех действиях Розы. Я не сделала ничего, чтобы ее остановить. Прогулки Розы за стены замка подпитывали жизненно важную часть ее души. Если бы я не стала тайно поддерживать ее попытки обрести независимость, я могла бы навеки утратить ее доверие и ее любовь.

* * *

Опасения сэра Уолтура о неизбежности войны оказались пророческими. Не прошло и двух недель после отъезда Джоффри и его людей, как мы получили неутеплительные новости. Мятежники захватили крепость Эмбрисс. некогда принадлежавшую семейству де-Роли, но на протяжении последнего десятилетия бывшую под контролем войск короля. Я находилась во дворе вместе с Дорианом, когда прибыл гонец. Измотанный и насмерть перепуганный солдат так загнал лошадь, что несчастное животное еле переставляло ноги. Дориан крикнул одному из конюхов, чтобы он поскорее забрал коня. Спешившийся всадник оказался совсем юным парнишкой с глазами человека, которому довелось видеть много несчастий.

Дориан буквально дотащил гонца до Зала Заседаний, где спешно собрались король и его советники, включая сэра Уолтура. Хотя мне места там не было, я последовала за ними, держась на почтительном расстоянии. Вместе со мной к Залу потянулись и остальные придворные, ощущавшие важность появления этого нежданного гостя.

Король попросил молодого человека изложить свое сообщение. Я топталась в коридоре и лишь краешком глаза могла разглядеть собравшихся в зале мужчин, зато я отчетливо слышала весь ужасный рассказ юноши. Двумя днями ранее на Эмбрисс было совершено нападение. Парнишка находился на одном из близлежащих холмов и видел, как в крепость через ворота ворвались захватчики, похожие на стаю волков, жаждущих крови. Они действовали быстро и беспощадно. Людей сбрасывали со стен и из башен, а затем все поглотило пламя.

— Ты видел тех, кто напал на крепость? — спросил король.

—  Люди, возглавлявшие отряд, скакали под знаменем де-Роли — три медвежьи головы на желтом поле, — ответил парень. — Один из них ехал на черном коне, самом огромном из всех, которых я когда-либо видел.

— Марл, — еле слышно прошептал король.

Рассказы о старшем брате де-Роли скорее напоминали легенду. Говорили, что он на голову выше всех остальных мужчин и ездит верхом на огромном черном звере, скорее напоминающем быка, чем лошадь. Если нападение совершил Марл, это означало объявление войны.

И все же как могла так хорошо укрепленная крепость пасть так быстро? Позже, когда гонца отпустили, я отвела его в Нижний Зал и позаботилась о том, чтобы его накормили.

—  Ты видел, как всадники скачут к крепости? — спросила я у него.

Мальчик кивнул головой.

—  Как они попали внутрь? Стены наверняка были надежно защищены.

—  С того места, где я стоял, мне не были видны ворота. Но мне показалось, что крики из замка донеслись очень скоро.

Значит, не было ни атаки, ни осады. Ворота Эмбрисса открыл предатель, и это доказывало, что влияние короля на своих подданных заметно ослабело. Дориан и его друзья могли считать себя самыми храбрыми солдатами в стране, но никакое воинское искусство не могло защитить от предательства.

После долгих лет шепотом передаваемых друг другу слухов и смутных угроз король и его люди могли наконец-то открыто готовиться к войне. Командиры начали тренировать солдат на огромном турнирном поле к югу от крепостных стен, и воздух вокруг замка целыми днями гудел от топота копыт. Оружейную до глубокой ночи озаряло пламя кузнечных горнов. Лежа в кровати, я прислушивалась к звону металла. Королева Ленор все свое время посвящала молитвам и не покидала часовни. Отец Габриэль неотлучно находился при ней. Ей предстояло править в отсутствие короля, и я опасалась, что такое бремя окажется для нее чересчур тяжелым. Тем не менее она относилась к предстоящему отъезду супруга с покорностью и смирением, и я, пусть и неохотно, была вынуждена признать, что этим мы обязаны усилиям отца Габриэля. Я была готова простить ему отчужденность по отношению ко мне и всем остальным придворным, если его молитвы вселяли силы в королеву.

Все дни перед выступлением армии в поход за стенами королевских покоев бушевали похотливые спаривания. Многие девушки, ранее отказывавшие своим поклонникам в любезностях определенного рода, внезапно отбросили свою щепетильность в сторону. Любой мужчина в доспехах всегда пользовался успехом среди женщин. На его недостатки смотрели сквозь пальцы, а его храбрость превозносилась. Даже я осознала, что льну к Дориану, забыв о присущей мне сдержанности, в те немногие часы, когда он не обучал своих солдат.

Вечером накануне похода Дориан ввалился в нашу спальню глубокой ночью. Он был так изможден событиями дня, что тут же рухнул на постель, издав сгон наслаждения. Я принесла кувшин воды и омыла его грязное лицо. Дориан лежал на спине, закрыв глаза, и я ласково отвела спутанные волосы с его лба, прислушиваясь к медленному ровному дыханию. Я успела решить, что он уснул, как вдруг он вскинул руки и крепко прижал меня к себе. Я молча позволила ему снять с меня платье и так же молчаливо сняла с него тунику. Мы кончили одновременно, не проронив ни слова, и только его мозолистые руки воина поглаживали мою нежную кожу, как будто эти прикосновения помогали ему запечатлеть меня в памяти.

Я ожидала, что Дориан по своему обыкновению сразу заснет. Но надвигающаяся разлука пробудила в нем несвойственную моему супругу нежность. Лежа на боку, он всматривался в меня и наматывал на пальцы мои локоны.

—  Мысль о близости с тобой почти заставляет меня сожалеть о приближающейся войне.

Он произнес это совершенно серьезно, и мне было ясно, что это не попытка меня поддразнить. В это краткое мгновение я увидела, какими мы могли бы стать, если бы научились разговаривать честно и открыто. Возможно, мы все еще могли построить настоящие супружеские отношения.

—  Тогда побудь со мной еще немного, — прошептала я, поглаживая ладонями его грудь.

Под наплывом чувств я чуть было не рассказала ему свой секрет, который хранила уже несколько недель. Пропуск одних месячных вряд ли мог служить доказательством того, что я ожидаю ребенка. Времени прошло слишком мало, и я опасалась обнадеживать его и себя. Возможно, лучше было подождать и по возвращении встретить его с полным животом? Я представила себе, как усталый и забрызганный грязью Дориан возвращается домой после сражения, а я жду его у ворот замка, чтобы поделиться с ним своей новостью.

—  Я буду скучать по этим мягким ручкам, ночуя в поле с ордой грязных солдат, — произнес Дориан.

—  У тебя не будет времени для таких воспоминаний, — поддразнила я его. — Ты будешь слишком занят хвастовством.

—  Ты слишком хорошо меня знаешь, — криво усмехнувшись, отозвался Дориан. — Не буду отрицать, мне не терпится вступить в битву. Хочется поскорее все это уладить.

Мысли Дориана уже перенеслись на северные поля сражений. Привлекать его внимание к другим вопросам было бы жестоко, и я решила ничего не говорить ему о своем состоянии. Если я ошибалась и пропуск месячных представлял собой лишь сбой в моем цикле, ему незачем было об этом знать.

Я уснула в кольце рук Дориана, согретая теплом его массивного тела. На рассвете меня разбудил ласковый поцелуй, и, открыв глаза, я увидела, что Дориан уже оделся и стоит возле кровати.

— Мне пора собирать людей.

— Так рано, — спросонья пробормотала я.

—  Много дел, — коротко бросил он и, смягчившись, добавил: — Ты придешь меня проводить?

— Конечно, — ответила я.

Дориан колебался, глядя на мои обнаженные плечи. Изгибы груди под одеялом манили его, побуждая вернуться для прощального объятия. У меня все тело заныло от тоски по нему. Он еще даже не покинул замок, а мне уже не хватало его ласки и тепла.

—  Я буду ждать, — наконец произнес он, коротко кивнув на прощанье.

Супруг, ночью нашептывавший мне на ухо ласковые непристойности, исчез. Дориан, который стоял передо мной, был воином, готовящимся выступить навстречу судьбе.

Войско торжественно покидало двор замка. Для королевы и ее фрейлин соорудили помост, чтобы дамы могли лицом клипу попрощаться с сидящими в седле мужчинами. Вдоль крепостных стен толпились люди. Казалось, все обитатели замка, как знать, так и слуги, собрались во дворе. Королева Ленор держалась как всегда с большим достоинством, бесстрастно наблюдая за суетой из своего золоченого кресла. Лишь ее темные глаза выдавали все сильнее овладевавшую ею грусть. Роза сидела рядом со мной, но она ерзала и выбивала ногами дробь, а ее взгляд тревожно метался по двору.

Резкое пение рожков донеслось с заднего двора, где строилось войско. Толпа возбужденно загудела, а беспокойство Розы передалось и мне. Первыми под аркой появились герольды. Их шаги отбивали ритм в такт пению рожков. За ними шеренгой из шести человек шагали знаменосцы, в руках каждого из которых на древке гордо развевался королевский герб. Дориан объяснял мне, что в бою эти флаги играли очень важную роль, поскольку позволяли определить положение каждого командира. Дориан возглавлял королевскую кавалерию, и, глядя на знаменосцев, я спрашивала себя, кто из них будет скакать рядом с ним.

Лязгая доспехами и громко топая ногами, перед нами шли шеренги солдат в полной боевой амуниции. Провожающие взорвались восторженными приветствиями. Кое-кто из мужчин махал попавшимся им на глаза девушкам, выкрикивая похабные шуточки, но большинство молча и торжественно промаршировало к воротам и наружу. Многих из них я узнала. Это были лакеи и ремесленники, изъявившие желание послужить королю с оружием в руках. Некоторых из них я знала еще с тех пор, когда они мальчишками бегали по замку. Другие, и их было очень много, были представителями преданных королю родов, прибывшими из всех уголков королевства. Толпы людей выстроились и вдоль дороги, ведущей в город, и их вопли сливались с нашими приветствиями. Голос Розы осип от крика, и только королева Ленор хранила молчание.

Последними появились король и его рыцари. Они ехали верхом на самых лучших лошадях из королевских конюшен. Этих животных специально разводили за их скорость и силу, и сегодня их спины украшали попоны королевских цветов. Лошади беспокойно вздергивали головы, но всадники уверенно направили их к помосту. Это были люди, которым предстояло вести в бой всех остальных, подавая пример мужества. Позади следовали их слуги, готовые послужить своим господам так же преданно, как и в покоях королевского замка.

Лишь несколько локонов золотистых волос Дориана выбилось из-под шлема, но я узнала бы его мощную фигуру даже со спины. Увидев меня, он сверкнул счастливой улыбкой. Наконец-то ему предстояло заняться тем, к чему он готовился всю свою жизнь. Мое сердце исполнилось гордости. Еще никогда я не была так счастлива назвать его своим супругом, как сегодня.

Король подъехал к королеве Ленор и натянул поводья, останавливая коня. Она встала и подала ему платок с вышитым на нем ее фамильным гербом. Он прикоснулся к клочку ткани губами и спрятал его под луку седла. Затем, нарушив официальную процедуру прощания, он сжал руки жены и поцеловал ее пальцы. Оглушительный рев пронесся над толпой. Я нисколько не сомневалась в том, что такой же звук раздался и тогда, когда много лет назад король Ранолф впервые обнял свою прекрасную новобрачную. Глаза королевы Ленор наполнились слезами, не позволявшими ей, возможно, в последний раз рассмотреть лицо мужчины, которого она некогда любила всем сердцем. Годы угроз истощили их обоих, но этот момент вселил в меня надежду, что какие-то остатки их былой любви все еще живы.

Король обернулся к Розе, которая бросилась в его объятия. Он зарылся лицом в каштановые волосы дочери, а его ладони обняли ее спину. Перед моими глазами с удивительной ясностью всплыло воспоминание — эти же ладони, поддерживающие тельце малышки в тот день, когда она родилась. Тогда король радостно улыбался, хотя на его месте многие яростно протестовали бы против такого удара судьбы. Он осторожно высвободился из объятий Розы и опустил забрало шлема. Наблюдатели приняли этот жест за знак решимости и снова разразились приветствиями, но мне подумалось, что он просто пытался скрыть от них свое лицо — лицо человека, попрощавшегося с самыми дорогими для него людьми.

Спутники короля вслед за ним направили коней к воротам. Внезапно Дориан покинул их ряды и повернул свою лошадь ко мне.

— Элиза.

Изумившись его поступку, я подошла к самому краю помоста, чтобы ему не приходилось кричать.

Черты Дориана смягчились, и на его лице появилось задумчивое выражение, которое я впервые заметила накануне ночью. Отбросив всю свою браваду, он внезапно стал старше, но одновременно умиротвореннее.

—  Ты была хорошей женой, хотя я этого не заслуживал, — произнес он. — Возможно, временами я заставлял тебя сожалеть о принесенных мне обетах, но я ни разу не пожалел о том, что взял тебя в жены.

Я взволнованно затрясла головой, внезапно огорчившись, что не взяла ничего, что могла бы подарить ему на прощание в знак своей привязанности.

— Когда все это закончится, я исправлюсь, — продолжал он. — Ты наверняка не веришь в то, что эти перемены будут легкими, но я сделаю все, чтобы заслужить твою любовь.

Я ожидала, что он расхохочется, тем самым давая понять, что он просто в очередной раз пошутил со мной, но вместо этого Дориан взял меня за рукав и привлек к себе, дерзко поцеловав в губы у всех на виду. Мое лицо вспыхнуло от смущения и удовольствия, и я прижалась лицом к его шее, как часто делала в уединении нашей спальни.

Как я жалею о том, что ничего ему не сказала! Как счастлив был бы Дориан узнать, что он зачал ребенка. Вместо этого, заметив возмущенные взгляды фрейлин, я скромно потупилась и промолчала. Роза быстро опустила голову, тщетно пытаясь скрыть, как внимательно она прислушивалась ко всему, что произнес Дориан. Протрубили рожки, и король Ранолф занял свое место во главе отряда рыцарей, ожидающего перед воротами. Сунув ноги в стремена, Дориан поскакал к людям, чьими жизнями ему предстояло распоряжаться.

Я смотрела, как мой супруг готовится к кровопролитию, всем сердцем молясь о его благополучном возвращении. Несмотря на все его недостатки, он стал бы гордым и любящим отцом, и я хотела, чтобы мой сын или дочь получили то, чего так и не узнала я.

* * *

В то лето мы твердили себе, что численности наших войск более чем достаточно, чтобы гарантировать нам победу. Сэр Хугилл, будущий супруг Розы, собрал на своих землях многосотенную армию, и другие главы благородных родов со всего королевства тоже выступили в поддержку короля. На открытом поле брани у наших сил был бы очевидный перевес. Но мы то и дело получали сообщения о мелких стычках и засадах, потому что де-Роли и его последователи были достаточно умны, чтобы избегать открытого противостояния. Они хитростью заставляли разведчиков короля сообщать ему о несуществующих позициях противника и, пользуясь отсутствием основных сил, грабили отставший обоз. Они предпочитали убивать бесчестно, исподтишка. Письма как солдатам, так и от них доставлялись лишь изредка, но те немногие строчки, которые я получала от Дориана, удручали.

Сегодня двух моих людей сразили стрелы, — размашистым неровным почерком писал он. — А я еще даже не видел врага, с которым явился сражаться. Письмо оканчивалось обещанием победы, но не любви. Впрочем, я была не настолько глупа, чтобы ожидать подобных заверений. То, что он вообще нашел время, чтобы мне написать, уже говорило о его привязанности.

В те дни было очень просто погрузиться в мрачные мысли. Без криков и тяжелых шагов уехавших воевать мужчин просторные залы и широкие коридоры остались зловеще пустыми. Каждую ночь я ложилась спать в постель, которая без неистового и страстного Дориана казалась холодной и безжизненной. Смутные времена сказались и на своенравии Розы. Она перестала жаловаться на скуку и больше не умоляла устроить после ужина танцы. Она почтительно обращалась к сэру Уолтуру, интересуясь новостями, и попросила, чтобы для нее нарисовали карту, позволявшую ей следить за продвижением армии. Но она не отказалась от своих тайных вылазок. Однажды, когда я заметила грязь на подоле ее платья, она созналась, что побывала в бухте Сент-Элсипа. Я напомнила ей, что на набережной толчется множество подозрительных типов, а значит, прогулки туда небезопасны, но она отмахнулась от моих нравоучений.

—  Я почувствовала, как влечет меня к себе вода, Элиза, — мечтательно произнесла она. — Может, все дело во всех этих судах. В них кроется столько возможностей. Ты можешь себе представить, что это такое — отправиться в плавание в какие-то неведомые земли и не знать, где ты будешь через месяц или через год?

—  Мне спится спокойнее, когда я совершенно точно знаю, где буду через месяц, — язвительно ответила я. — В моей собственной удобной постели.

Роза расхохоталась, но все последующие дни ее окутывала пелена грусти. Как часто бывает, я не могла оценить всю глубину ее неудовлетворенности, пока не взглянула на ее жизнь глазами постороннего человека. Спустя несколько месяцев после того, как войска отправились на север, в замок пришла моя племянница Приэлла с сообщением о смерти тети Агны. Это не стало неожиданностью, потому что в последнее время ее здоровье неуклонно ухудшалось, и все же это стало для меня ударом. Кончина тети оборвала еще одну ниточку, связывавшую меня с мамой. Кроме того, хотя тетя Агна не была склонна к проявлению эмоций, она приняла и поддержала меня в тот период моей жизни, когда у меня не было ровным счетом ничего, и за это я была бесконечно ей благодарна.

Я провела Приэллу в Приемный покой, хотя обычно он предназначался для более важных посетителей. Она описала последние часы тетиной жизни, но когда я поинтересовалась, как поживает ее мама, Приэлла неожиданно ответила уклончиво. Я принялась осторожно ее расспрашивать и постепенно вытянула из нее правду. Семейная торговля тканями очень сильно пострадала от закрытия торговых путей через север страны, и отношения между ее родителями стали такими же напряженными, как и их финансовая ситуация. Я давно подозревала, что супруг моей кузины Дамиллы считает избиение жены своим святым долгом, и опасалась, что денежные затруднения сделают его еще более раздражительным и агрессивным. Но что я могла поделать? Приэлле было всего шестнадцать, и она находилась на попечении родителей, что не позволяло мне взять на себя заботу о ней.

— Ты такая везучая, Элиза.

Я вспомнила, что уже слышала эти же слова от Розы, когда она говорила о том, что я вышла за Дориана по любви.

—  Мой отец был очень тяжелым человеком, — ответила я Приэлле. — Я знаю, что это такое — прятаться в угол во время ссоры.

—  Нет, я имею в виду твою жизнь здесь. Тебя со всех сторон окружают такие прелестные вещи. — Приэлла во все глаза смотрела на гобелены и золоченую мебель, которую я уже давно считала чем-то само собой разумеющимся. — Я бы все отдала за возможность жить, как принцесса Роза.

А она отдала бы все за твою свободу, — подумала я, размышляя над жестокой шуткой судьбы, заставившей этих девушек родиться в обстановке, противоречащей их склонностям. Из Розы с ее быстрым умом и независимым характером вышла бы отличная дочь торговца, в то время как мягкость Приэллы и ее тяга к красоте по достоинству оценились бы в любой королевской семье.

—  Ее жизнь не так легка, как ты думаешь, — тщательно подбирая слова, произнесла я. — Нам всем приходится выкручивать максимум возможностей из того положения, в которое нас загнала жизнь. — Эти же слова я когда-то сказала Розе, хотя вероятность того, что Приэлла примет их к сведению, была выше. — Я надеюсь, ты помнишь, что я твой друг, и в случае необходимости ты всегда можешь ко мне обратиться.

Приэлла с благодарностью сжала мою руку, а я решила отвлечь ее от тяжелых мыслей, показав ей Большой Зал и сад. Но я не могла смотреть на Приэллу, такую милую и невинную девушку, не опасаясь за ее будущее. Присутствие строгой тети Агны не могло не влиять на ее родителей, вынуждая их держать свою вражду под контролем, но теперь они могли дать ей полную волю. Что касается меня, то я была бессильна изменить что-либо в жизни Приэллы. Моего влияния при дворе было недостаточно, чтобы как-то ей помочь. Ее скромное происхождение не позволяло взять ее во фрейлины, а образование и утонченные манеры исключали возможность нанять ее в качестве служанки.

На прощание я горячо обняла племянницу, надеясь, что сила моих рук вселится в ее хрупкое тело.

— Мы не должны позволять страху сокрушать наш дух, — напутствовала я ее.

Я сказала это как для нее, так и для себя. Беспокойство за Приэллу теперь добавилось к уже мучающим меня страхам за королеву Ленор, Дориана и всех его солдат. Приэлла робко улыбнулась, и я увидела, что очень скоро она превратится в прелестную женщину. В последнее время она сильно вытянулась, и ее еще незрелому телу была присуща некоторая угловатость. Но было ясно, что когда ее лицо и фигура оформятся, она станет красавицей. Я надеялась, что этого окажется достаточно для удачного замужества, несмотря на шаткое финансовое состояние ее семьи.

Я пыталась встречать каждый новый день с надеждой, а не с ужасом, но не могла сказать того же о королеве Ленор. На нее была возложена обязанность править королевством в отсутствие мужа, однако она все чаще обращалась за помощью к отцу Габриэлю и молитвам вместо того, чтобы беседовать с советниками короля. Сэр Уолтур в отчаянии бормотал, что монаху уже пора предоставлять место в Зале заседаний, и украдкой решал большинство вопросов самостоятельно, не ставя в известность королеву. В надежде добиться примирения между ними я принялась уговаривать королеву Ленор посетить заседание Совета.

—  Люди ожидают от вас руководства, — заявила я. — Они приободрятся, если увидят, что вы занимаетесь государственными делами.

—  Нет, нет, — запротестовала она. — Сэр Уолтур и другие заботятся только о мирских делах. Я должна служить своим подчиненным посредством молитвы.

—  Достойная задача, — согласилась я. — Но ведь королева не может совсем уходить от мира, как вы полагаете?

Я произнесла эти слова ласково и с улыбкой, но она отреагировала так, как будто я дала ей пощечину.

—  Как же ты не понимаешь? — с потрясенным видом спросила она. — Мы все погрязли в грехе. Все, до единого. Нашим душам угрожает смертельная опасность.

Несмотря на ее всевозрастающий интерес к религии, я впервые слышала, чтобы она говорила о своих убеждениях в таких суровых выражениях.

—  Миледи, Господь милует тех, кто покаялся, разве не так? Какие бы прегрешения вы ни совершили, вам их уже давным-давно простили.

Она расплакалась, всхлипывая и содрогаясь всем телом. Видеть женщину, которой я столько лет искренне восхищалась, сломленной таким глубоким несчастьем, стало для меня настоящим потрясением, и несколько мгновений я не знала, что делать. Затем я осторожно обняла ее обеими руками и принялась утешать, как если бы она была маленьким ребенком, бормоча уверения в том, что все будет хорошо. Я не знаю, проникали ли мои слова в глубины ее горя, но постепенно ее рыдания стихли, сменившись тихими стонами. Она вытерла слезы рукавом платья и измученно посмотрела на меня. Ее темные, выразительные и все еще завораживающе прекрасные глаза умоляюще смотрели на меня.

— Ты действительно веришь в то, что я заслужу прощение?

— Да, верю.

—  Чтобы получить прощение, его необходимо даровать. Так говорит отец Габриэль.

Во мне вскипела волна ревности, и я вспомнила начало своей службы у королевы Ленор. Всякий раз, когда королева и Исла смеялись, переговариваясь на своем родном языке, меня охватывала зависть. И снова я ощутила, что меня оттолкнули, заменив кем-то другим.

Хотя, возможно, для меня еще не все было потеряно, потому что у меня был секрет, способный возродить связь между мной и королевой. Проглотив свою детскую обиду, я произнесла:

— В делах духовных я полностью полагаюсь на отца Габриэля. Но я должна просить вас добавить еще кое-кого к списку людей, за которых вы молитесь.

Она широко раскрыла глаза сначала от удивления, а затем от восторга, когда я рассказала ей о растущем в моем теле ребенке. Беременность была в самом начале, и я еще не успела ощутить шевеления плода, но я оказалась права, предположив, что это известие выведет королеву из мрака ее страхов. Я попросила ее пока никому ничего не говорить, не посвящая в эту тайну даже Розу, и она наслаждалась нашим секретом, как драгоценным даром и надеждой на будущее.

По мере того как нарастала жара, снижалась наша активность, и летние дни проходили в похожем на летаргический сон оцепенении. Я гуляла в саду, вместе с другими фрейлинами трудилась над рукоделием и пыталась прорваться сквозь одну из занудных философских книг сэра Уолтура. Почти каждый день я навещала Флору. Иногда меня сопровождала Роза, живость которой заставляла вспыхнуть давно угасшие искры радости в глазах старой женщины. Большинство девушек возраста Розы пугаются признаков угасания тела, но принцесса ни разу и глазом не моргнула при виде беззубых десен Флоры или от прикосновения ее заскорузлых пальцев. Она терпеливо слушала путаные рассказы своей двоюродной бабушки о прошлом, несмотря на то, что некоторые истории повторялись слово в слово. Я с тревогой ожидала, когда в воспоминаниях Флоры всплывет фигура Миллисент. Розе было известно лишь то, что сестру Флоры с позором изгнали из замка много лет назад, и я боялась ее вопросов. Несмотря на все мои опасения, Флора ни разу не упомянула Миллисент. Казалось, что на белом свете вообще никогда не было такого человека.

Как правило, вечера в замке проходили очень тихо. Все фрейлины отправлялись на покой вскоре после ужина, но один вечер всегда будет выделяться на фоне моих воспоминаний о том времени. Группа странствующих монахинь прослышала о теплом приеме, который королева неизменно оказывает паломникам, и попросила позволения переночевать в замке. Они разделили нашу трапезу, после чего старшая монахиня предложила сыграть на своей арфе.

Она сказала королеве Ленор, что музыка — это дар Господа, и она возносит ему хвалу, играя на музыкальном инструменте. Как только женщина принялась извлекать мелодию из струн, я тут же ощутила божественное присутствие. Она играла с таким вдохновением и в таком темпе, что это могло объясняться лишь вмешательством свыше. На всех нас снизошло умиротворение, не покинувшее меня даже после того, как я вернулась к себе и уснула, убаюканная воспоминаниями об окружавшей меня музыке.

Я проснулась посреди ночи, разбуженная сном: мне снилось, что я тону в ванне. Я вертелась в постели, пытаясь улечься, пока не осознала, что влага у меня между ног вполне реальна. При тусклом свете догорающих в камине углей я увидела темное красное пятно, расползающееся по простыням. И я закричала, издав вопль, исполненный ужаса и отчаяния. Я никогда не забуду лицо сэра Уолту - ра, когда он ворвался в спальню, стискивая в руке свечу. При виде представшего его глазам зрелища его черты исказило отвращение, и он попятился, бормоча, что позовет служанку.

—  Миссис Тьюкс! — взмолилась я. — Прошу вас, позовите миссис Тьюкс!

Я несколько минут ожидала ее появления. К тому времени, как заспанная, но встревоженная миссис Тьюкс ворвалась в комнату, я все поняла. Я потеряла ребенка.

Ей уже приходилось иметь дело с такими душераздирающими событиями. Уверенными движениями она сдернула с кровати окровавленные простыни и сняла с меня сорочку. Я дрожала всем телом, пока она смывала кровь с моих ног. Вода была такой холодной, что моя кожа заледенела. Обернув мои ноги чистыми простынями, она натянула на меня свежую сорочку.

—  Аника скоро принесет одеяла, — сказала она. — Я поручу ей разжечь камин.

Я дрожала, не переставая. Миссис Тьюкс легла на кровать рядом со мной и обеими руками обняла меня за плечи.

— Побыть с тобой, пока ты заснешь? — шепотом спросила она.

Я не понимала, как я вообще когда-то смогу теперь заснуть.

Миссис Тьюкс сжимала меня в объятиях, а я плакала. Мое тело сотрясалось с такой силой, что казалось, еще немного, и крики вырвутся непосредственно из груди. Затем они сменились усталыми стонами, и мои глаза, выплакав все слезы, закрылись. В следующее мгновение наступило утро, и я проснулась в своей супружеской постели в полном одиночестве.

14

Тяготы утраты

Это горе мне предстояло нести одной. Вскоре после того как я проснулась, служанка Аника принесла мне миску бульона. Из ее слов следовало, что миссис Тьюкс сообщила ей, что я заболела и весь день проведу в постели, потому что мне необходим покой. Я то засыпала, то просыпалась и один раз встала, чтобы сменить пропитанные кровью простыни между ног. Меня душили едва сдерживаемые рыдания, и только сон приносил облегчение. Но стоило мне проснуться, как осознание потери с неослабевающей силой наносило мне очередной удар. Захлебываясь в своем горе, я радовалась тому, что сохранила беременность в секрете. Лицезрение отражения собственного опустошения в глазах других людей непременно бы меня ослепило.

Я не выходила из спальни два дня. Сэр Уолтур, должно быть, догадался о причинах инцидента, залившего кровью мою постель, но он не нарушал моего уединения, за что я была ему благодарна. Пугающая тишина комнаты усиливала мое отчаяние, и я могла окончательно утонуть в своем несчастье, если бы королева Ленор не нанесла мне неожиданный визит. Все годы, что я жила в замке, я привыкла полагаться только на себя и гордилась своей независимостью. Но теперь рухнули последние разделявшие нас барьеры, и я прильнула к ней, как ребенок. Она больше не была ни моей правительницей, ни моей госпожой. Рядом сидел друг, протягивавший мне спасательный круг и надежду. С годами лицо мамы становилось все более расплывчатым и неотчетливым, но я ясно помнила это ощущение, когда тебя обнимает и утешает любящий тебя человек.

В том году зимние метели пришли рано, и дамы целые дни проводили, сидя у очагов, потому что больше спастись от холода, источаемого каменными стенами замка, было негде. Эти неожиданные холода нанесли очередной чувствительный удар по армии короля, оказавшейся в ловушке по ту сторону северных гор, перейти которые не представлялось возможным ввиду опасности схода лавин.

Лишенные малейшего шанса вернуться в Сент-Элсип и переждать зиму дома, они нашли пристанище в отдаленных деревушках, а бунтовщики удалились за стены своих крепостей. Несколько отважных посыльных рискнули перебраться через ледяные хребты, чтобы доставить нам весть о судьбе нашей армии. Эти измученные люди сообщили нам, что солдаты короля вынуждены питаться падалью, но их дух по-прежнему высок, и они продолжают рваться в бой.

С учетом смутных времен семнадцатый день рождения Розы отпраздновали довольно скромно, но все же она воспользовалась этой возможностью нанести удар в своей борьбе за независимость, который всех нас поверг в шок. С самого младенчества она спала в комнате, примыкавшей к гостиной ее матери. Но теперь она объявила о намерении перебраться в Северную башню. Испуганная королева Ленор заявила, что и слышать об этом не хочет, но в конце концов сдалась, уступив слезным мольбам дочери.

Такую внезапную перемену королева объяснила так:

— Если это порадует мою дочь, как я могу ей в этом отказать? У нее так мало поводов для радости. Да и отец Габриэль уверяет меня, что некоторая степень независимости пойдет ей на пользу.

Монах стоял рядом с ней, упиваясь ролью самого доверенного советника королевы. Я была уверена, что нельзя отпускать Розу в практически заброшенную часть замка, расположенную так далеко от королевских покоев, но понимала, что оспаривать разумность решения отца Габриэля бесполезно. Я кивнула, попытавшись сделать это любезно, но он, видимо, заметил мои мрачно стиснутые губы, потому что в брошенном на меня ледяном взгляде отчетливо читался вызов. Он признал во мне соперника и намеревался обращаться со мной соответственно.

Когда Роза притащила меня к себе, чтобы похвастаться комнатами, которые она выбрала на верхнем этаже башни, я против собственной воли залюбовалась их очарованием. Входная дверь вела в полукруглую гостиную, образованную круглыми стенами башни, а вход в спальню находился под аркой, украшенной гравюрами с изображением вьющейся виноградной лозы. Роза принесла сюда вышитые гобелены и отгородила кровать фиолетовыми бархатными портьерами. Несмотря на серое небо, окна, которые были шире и выше, чем в любой другой комнате замка, впускали достаточно света, и спальня выглядела просторной и ярко освещенной.

Роза махнула рукой в сторону пейзажа за окном.

— Элиза, теперь ты меня понимаешь?

В то время, как большинство окон в верхних этажах замка выходили на Сент-Элсип или суетливый и шумный двор, из комнаты Розы открывался вид на турнирное поле, где так часто состязались ее отец и его рыцари. Поросшие густой травой холмы волнами уходили вдаль. Среди этих лугов она училась ездить верхом. Там же теплыми летними днями она гуляла с матерью, отдыхая и обедая в тени раскидистых дубов.

—  Ты знаешь, сколько раз я мечтала о том, чтобы ускакать за этот горизонт? Мне казалось, я могу ехать и ехать, пока не окажусь там, где буду просто Розой, а не принцессой и наследницей престола. — Ее голос понизился до еле слышного шепота. — Какая глупая фантазия.

Я понимала всю притягательность этого вида, но считала цену, которую Роза за него заплатила, слишком высокой. Как могла девушка выносить угнетающую тишину Северной башни, уже не говоря о том, чтобы к ней стремиться? Я подозревала, что к такой смене покоев ее подтолкнуло скорое замужество. Это был ее последний шанс обустроить свое личное гнездышко, в котором она могла бы делать то, что ей хочется, прежде чем принять на себя обязанности жены и правительницы. Но хотя, занимая эту часть замка, принцесса бросала вызов условностям, это также говорило о ее одиночестве. У нее не было настоящих друзей и ни одного человека ее возраста, с которым она могла бы свободно разговаривать. Между Розой и ее служанкой Бесслин не было того доверия, которое объединяло нас с королевой Ленор, а другие юные обитательницы замка полностью зависели от короля. Они не могли говорить то, что думают, из опасения ненароком задеть семью Розы. Во многих отношениях ее жизнь была очень одинокой.

Роза отвернулась от окна и очень серьезно обратилась ко мне:

— Элиза, я хотела кое о чем тебя спросить. Боюсь, что мама скрывает от меня правду о ходе войны. Это правда, что зима очень ослабила нашу армию?

— Ты не должна позволять всяким слухам так себя расстраивать, — упрекнула я ее, расправляя простыни на ее кровати.

Подобно многим женщинам, проведшим жизнь в услужении, я считала, что все, кто моложе меня, просто не способны справляться со своими обязанностями. Что касается Бесслин, то она относилась к своей работе особенно небрежно.

—  Как я могу не расстраиваться, если моему отцу грозит поражение?

Я обернулась и произнесла резким тоном, которого ни за что не допустила бы в обращении к любой другой девушке ее положения:

— Как ты можешь так говорить?

—  Уже теплеет. Снег в горах должен таять. Почему мы ничего не слышим о наступлении нашей армии?

Я задавала себе этот же вопрос. И как часто случалось, когда я бывала чем-то обеспокоена, я снова мысленно вернулась к проклятию Миллисент, к ее обещанию забрать Розу в расцвете красоты. Неужели ее месть воплотится именно в том, что победу одержит принц Бауэн, и Роза погибнет от его руки, принесенная в жертву его жажде власти? От этой мысли меня даже затошнило, но я опасалась, что он не остановится ни перед какими зверствами.

—  Война непредсказуема по самой своей природе, — ответила я. — Люди твоего отца самые лучшие солдаты во всем королевстве. Они одержат победу.

—  Обязательно, — поддержала меня Роза, впившись в мое лицо горящими страстью глазами.

Она не была готова взойти на престол. Более того, она была бесконечно далека от этого, и от осознания всего того, что она потеряла, мое сердце болезненно защемило. Все ее мысли должны были занимать поклонники и платья, а не опасения за жизнь отца.

—  Если бы все мужчины были такими сильными, как твой муж, я бы вообще не сомневалась в нашей победе. — Она села на кровать и провела кончиками пальцев по замысловатой вышивке покрывала. — Ты по нему скучаешь?

—  По Дориану? Да, иногда. Но я не могу ставить ему в вину желание участвовать в битве. Он мечтал об этом всю жизнь.

Роза, внезапно смутившись, опустила глаза.

— Это было так, как ты ожидала? Семейная жизнь?

Меня застала врасплох настороженность в ее голосе, которая говорила о том, что она готовится услышать худшее. Я никогда и никому не говорила о своих истинных чувствах к Дориану. Да я и сама не знала, как я к нему отношусь. Мои чувства менялись день ото дня.

— Я успела смириться с тем, что осталась старой девой, — тщательно подбирая слова, ответила я. — И все же замужество подходит мне больше, чем я ожидала.

— Но ведь ты вышла замуж по любви, — со вздохом произнесла Роза.

Это так меня позабавило, что я не удержалась от улыбки. Любовь не играла никакой роли ни в матримониальных планах Дориана, ни в моих ожиданиях. Как бы ни называлась возникшая между нами связь, начиналась она с физической похоти. Но тут я вспомнила, как Дориан поцеловал меня во дворе, на глазах у всей толпы. Прощаясь, он пообещал исправиться и стать хорошим мужем. Что, если не любовь, могло его на все это подвигнуть?

—  Иногда любовь расцветает со временем, — заверила я ее. — По слухам, сэр Хугилл — очень хороший человек.

По тем же самым слухам, это был суровый и скучный человек, лишенный чувства юмора. Я сомневалась, что эти черты характера придутся по вкусу такой темпераментной девушке, как Роза.

—  Я уверена, что он достоин моего уважения, — послушно произнесла Роза. — Просто... — Она отвела глаза, не решаясь продолжать. — Я рассчитывала на большее.

Всем преданным слугам присуща особая интуиция, и меня осенило — она думает о Джоффри. Я помнила, как блестели его темные глаза, обращенные на грациозно танцующую передним Розу. Но для принцессы это могло быть только мимолетным увлечением. Даже если бы королю удалось расторгнуть контракт с сэром Хугиллом, ей никогда не позволили бы выйти замуж за человека, не являющегося отпрыском королевского рода. Но что дурного в том, что Роза вздыхает по красивому молодому человеку? Я радовалась любой возможности развеять царящее при дворе уныние.

—  Я бы ничуть не удивилась, если бы некий посол вернулся, чтобы потанцевать с тобой, как только закончится война, — улыбнулась я. — Но имей в виду, за твою благосклонность ему придется сразиться с сэром Хугиллом. Вот это будет сражение!

— Ах, вот как! — оживилась Роза. — И кто же победит?

— Ну, за Джоффри имеется преимущество юности. Но мы не должны сбрасывать со счетов страсть, бушующую в сердце сэра Хугилла, которая так ясно сквозит в его письмах.

Роза расхохоталась и отошла от окна.

—  Благослови тебя Бог, Элиза! Ты умеешь поднять мне настроение.

— А ты мне, — отозвалась я.

Мы вместе вспомнили вечер визита Джоффри, когда Роза впервые ощутила прикосновение чувства, которое могло перерасти в любовь. Он был первым мужчиной из-за границ королевства, с которым ей удалось побеседовать, и мне было ясно, что ее увлекли его рассказы о путешествиях и заморских странах. Она не пожелала рассказать мне, о чем они говорили, уединившись в Приемном покое. Осознание того, что у нее есть тайна, которой она может наслаждаться в одиночестве, доставляло удовольствие. Точно так же и я, лежа этой ночью в постели, наслаждалась воспоминаниями о Дориане, представляя себе, как он вернется домой и как мы сможем отпраздновать это событие.

* * *

Весенняя оттепель, на которую возлагала надежды наша армия, сопровождалась проливными дождями, превратившими дороги в непролазные грязевые болота. Казалось, сама природа встала на сторону мятежников. Погода нанесла очередной удар по торговцам Сент- Элсипа, чей бизнес уже и без того пострадал из-за войны. Визиты, которые я наносила Дамилле и Приэлле, непроницаемым облаком окутывало уныние. Однажды я отвела Приэллу в сторонку и спросила, как она поживает. Девушка ответила, что, как ей кажется, отец запускает руку в ее приданое, чтобы расплатиться с кредиторами.

—  Что будет со мной, если я останусь без приданого? — спросила она.

Мне хотелось встряхнуть ее родителей и заставить осознать собственную недальновидность и эгоизм. Как же они не понимали того, что их самым драгоценным сокровищем является дочь, и именно ее они должны холить и лелеять? Но Приэлла умоляла меня ничего им не говорить, да я и сама опасалась, что если я подам голос в ее защиту, отец выместит на ней всю свою досаду.

—  Я позабочусь о том, чтобы ты удачно вышла замуж, — пообещала я. — У Дориана много денег. Он будет счастлив оплатить твое приданое, если в этом возникнет необходимость.

Приэлла прижалась ко мне, и я обняла ее за худенькие плечи.

—  Все меняется, Элиза, — грустно произнесла она. — Я уже не знаю, что ждет меня завтра.

—  Этого не знает никто из нас, — отозвалась я. — Но обещаю тебе, что я тебя не покину.

Я надеялась подать своей испуганной юной племяннице пример стойкости, хотя на самом деле недавние события в замке пошатнули мою собственную веру в то, что как только война окончится, все войдет в свою колею. Королева уже почти год правила страной без поддержки супруга, и эта ноша, оказавшись для нее непосильной, подорвала ее и без того шаткое душевное равновесие. Мне уже не удавалось беседовать с ней так же непринужденно, как мы делали это в прошлом. Если верить ее служанке, Хеве, королева спала очень мало и каждое утро вставала еще до рассвета, чтобы приступить к обязательным молитвам. На спине королевы Хева заметила встревожившие ее красные рубцы, в которых она узнала признаки самобичевания, которому обычно предавались самые фанатично настроенные религиозные мистики. Содрогнувшись от известия о подобном самоистязании, я отправилась на розыски отца Габриэля. Королева Ленор ни за что не сделала бы ничего подобного без его поощрения.

К моему удивлению, он выслушал меня довольно сочувственно. Тем не менее он заявил, что бессилен управлять ее действиями.

—  Я точно также не являюсь повелителем королевы, как и вы, — говорил он, сцепив перед собой сплетенные пальцы. Я обратила внимание на черную кайму грязи у него под ногтями, смрад, исходящий от его грязной рясы. Как мог такой тип очаровать королеву, которая всегда славилась своей любовью к красоте? — Если от Святого Духа на нее снисходит потребность в умерщвлении собственной плоти, она будет это делать.

В практически безупречной жизни королевы Ленор было лишь одно событие, способное вызвать подобную ненависть к себе и своему телу. Неужели она рассказала отцу Габриэлю о клятве, к которой ее принудила Миллисент? Если да, то он получил над ней неограниченную власть.

—  Как может радовать Господа обезображенное тело королевы? — спросила я.

—  Вы претендуете на понимание намерений Господа? — высокомерно поинтересовался он. — Королева следует своим собственным путем к искуплению, и я верю в то, что она его обретет. Причем скорее, чем вы полагаете.

И кто же возьмет на себя смелость утверждать, что искупление уже достигнуто? — едва не спросила я. — Не вы ли это сделаете, воспользовавшись удачным, по вашему мнению, моментом? Несмотря на все свои благочестивые разговоры, отец Габриэль успел обнаружить более чем мирское удовлетворение, которое он испытывал, беря надо мной верх. Я в очередной раз задалась вопросом, что удерживает его среди нас. Искренняя духовная забота о королеве? Или возможность пошатнуть неустойчивый рассудок аристократки? Несмотря на все мои подозрения, отец Габриэль не давал повода для осуждения. За проведенные в замке месяцы он не накопил никакого имущества, и миссис Тьюкс заверила меня, что он не получает никаких выплат по счетам на ведение хозяйства. Он даже отказался от собственной спальни, которую ему настойчиво предлагала королева Ленор, предпочитая оставаться в углу, который он облюбовал для себя на кухне. Все же я поклялась себе, что буду зорко следить за его отношениями с королевой. Если бы я заметила новые признаки ухудшения ее состояния, я бы, не задумываясь, возложила вину на отца Габриэля.

Еще один повод для тревоги давал мне сэр Уолтур, стремительно погружавшийся в пучины уныния. При встречах мы обменивались лишь сухими официальными приветствиями. В отличие от других государственных мужей, он никогда не поддерживал разговор лишь из удовольствия послушать свой собственный голос. Большинство вечеров он проводил в нашей гостиной, расположившись перед потрескивающим камином и погрузившись в мысли. Я редко нарушала его уединение. Но однажды вечером я обратила внимание на то, что его плечи ссутулены больше обычного, а лицо обеспокоенно нахмурено. У меня в груди все оборвалось от предчувствия несчастья.

— Какие-то новости от Дориана? — вырвалось у меня.

Сэр Уолтур удивленно обернулся ко мне и покачал головой.

— Нет, ничего не слышно.

—  Простите, — извинилась я. — Я подумала, что, может, вы получили письмо.

Сэр Уолтур покосился в мою сторону, что я вначале истолковала как раздражение. Но потом я поняла, что в его пристальном взгляде светится любопытство.

— Что ты слышала? — поинтересовался он.

—  Ничего, — начала оправдываться я. — Я задала этот вопрос всего лишь как жена, которая мечтает о благополучном возвращении супруга домой.

Сэр Уолтур закряхтел. Он отложил ложку и прижал ладони к столу.

—  Если это тебя успокоит, я узнал кое-что, что может обернуть ситуацию в нашу пользу.

Он наблюдал за тем, как меняется мое лицо по мере того, как до меня доходит смысл его слов.

—  Ты умеешь держать язык за зубами в отличие от большинства остальных женщин. Это единственная причина, по которой я тебе это говорю. Если я узнаю, что ты кому-то хоть словом обмолвилась...

— Я никогда не выдаю тайн, — хладнокровно прервала его я.

— Отлично.

Сэр Уолтур оттолкнул от себя пустую миску и сделал глоток вина. Он зажал ножку кубка в кулак, и этот далеко не изящный жест немедленно выдал в нем человека неблагородного происхождения. Несмотря на проведенные при дворе годы, аристократические манеры остались ему чужды. Ему просто не было до них дела. Возможно, он даже щеголял собственной безыскусностью.

—  Сегодня я получил информацию о том, что, возможно, бритнийцев удастся склонить на нашу сторону, — произнес он.

С учетом их репутации как свирепых и отчаянных воинов, помощь бритнийцев на поле брани нам совсем не помешала бы. Но неужели сама потребность в таком союзе означала, что самостоятельно наши солдаты одержать победу не в состоянии?

—  Дориан говорил мне, что наши люди могут легко одолеть мятежников, — осторожно заметила я.

—  Все указывало на это. Даже король хвастал, утверждая, что не позже чем через несколько недель армия с победой вернется домой. Но прошло девять месяцев, а мы еще даже не вступали в сражение. Похоже, наши противники вознамерились одолеть нас хитростью. Они нападают ночью, тайно, убивая двух человек здесь, трех там и снова скрываясь во мраке. Наши потери растут, но мы ничуть не ближе к тому, чтобы вырвать эту нечисть из их горных убежищ.

Обрывки новостей, которые ходили по замку, говорили об обратном, рассказывая о бегущих перепуганных мятежниках. Возможно, эти истории отражали наши чаяния, но они могли создаваться специально, чтобы не позволять нам упасть духом.

—  Наши люди настроены решительно, — заверил меня сэр Уолтур, — ив конце концов они обязательно победят. Но наша армия ослаблена, чего никто не ожидал. Если король вернется с головой Марла де-Роли, но только с половиной своих рыцарей, станет ли это поводом для радости?

Половиной рыцарей? Я не верила в то, что это возможно. Эту армию возглавляли люди, с которыми Дориан дружил с детства, супруги женщин, с которыми я общалась каждый день. Такой мрачный прогноз означал, что Дориан находится в большей опасности, чем я себе представляла.

— А если бритнийцы встанут на нашу сторону? — спросила я.

—  Победа будет за нами, — ответил сэр Уолтур. — Бритнийцам присуща определенная безжалостность, которой недостает нашим людям. Полагаю, это обусловлено необходимостью жить в их убогой и обездоленной стране. Смерть в их стране настолько привычное явление, что они ее не боятся и дерутся до самого конца. Другой вопрос — можно ли им доверять. Скорее всего, за их услуги торгуется и Бауэн. Во всяком случае в этом у нас есть преимущество. Наша сокровищница гораздо убедительнее жалких средств де-Роли.

—  Бритнийский король ни за что не обратит оружие против нас! — воскликнула я. — Он поклялся королю Ранолфу в своей дружбе.

Сэр Уолтур расхохотался, и в этом горьком смехе не было и следа веселья.

—  Ты наслушалась сентиментальных сказок королевы. Военные союзы скрепляются деньгами, а не дружбой.

Я знала, что армии часто продаются и покупаются за мешки с золотом. Но то, что сэр Уолтур так походя принимает подобное положение дел, я восприняла как предательство убеждений его собственного сына. Дориан любил роскошную одежду и изысканную еду, но он никогда не стремился к богатствам. Он сражался потому, что был наделен душой солдата и считал почетным пролить кровь на службе правому делу. Не все воины стремились к войне как способу набивать карманы.

Сэр Уолтур резко встал, с грохотом отодвинув стул назад.

—  Я должен вернуться в Зал заседаний, — произнес он, потянувшись к одной из свечей, освещавших наш стол. — Утром мы отсылаем бритнийцам наше предложение. Осталось всего несколько часов для того, чтобы просчитать, сколько мы готовы заплатить за победу.

Обойдя стол, он подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

— Ты хорошо служишь моему сыну, — тихо добавил он. — Я сделаю все, что смогу, чтобы вернуть его домой.

Сэр Уолтур не был склонен к эмоциональным излияниям, и я знала, что его слова практически равняются признанию в том, что он успел меня полюбить. А если бы я подарила Дориану наследника? Как он ценил бы меня в этом случае? Мое пустое лоно болезненно заныло.

Шаги сэра Уолтура начали удаляться и постепенно стихли в конце коридора. Я завершила ужин в одиночестве при тусклом свете оставшейся свечи. Я понятия не имела о финансах королевства, но полагала: обеспечить себе преданность бритнийцев золота нам хватит. Я не сомневалась в том, что королева Ленор опустошит казну, если это понадобится для благополучного возвращения короля.

Похоже, к просьбам сэра Уолтура хранить молчание прислушались, потому что в последующие дни я не слышала о бритнийцах ровным счетом ничего. И лишь несколько недель спустя до нас дошла информация об их появлении на поле боя. Эту новость восприняли с таким ликованием, как если бы речь шла уже о победе. Тех же бритнийцев, которых годами презирали как опасных и неряшливых мерзавцев, теперь превозносили как отважных воинов. Все только и говорили, что о дружбе, связывающей их короля с Ранолфом. Какую бы сумму ни переправили в Бритнию, это было сделано в условиях полной секретности.

После сообщения о бритнийском подкреплении с севера какое-то время ничего не было слышно. Я помню эту бесконечную вереницу дней, когда мы тщетно ожидали новостей. На стенах замка выставили дополнительную охрану, и каждый стражник надеялся первым заметить гонца, скачущего под королевским флагом. В городе отпраздновали наступление Пасхи, но на этот раз вместо веселых гуляний все королевство провело праздник в молитвах и размышлениях, воздержавшись от танцев и игрищ. Королева Ленор застывала всякий раз, когда отворялась дверь ее покоев, но ее плечи разочарованно опускались при виде леди Уинтермейл или служанки, явившейся с очередным тривиальным вопросом. Роза пыталась развлечься с помощью литературного творчества, на долгие часы уединяясь в своей комнате с тем, чтобы создать очередное стихотворение, воспевающее победу ее отца. Я радовалась тому, что она изыскала способ занять себя и одновременно отвлечься от тревожных мыслей, и подсовывала ей свечи, чтобы ее служанка не докладывала королеве, как часто Роза что-то пишет бессонными ночами.

Именно в эти бесконечные дни ожидания Флора вступила на путь окончательного угасания. Хотя она лежала, безразличная ко всему, и в ее теле едва теплился огонек сознания, я не отходила от ее постели, не желая, чтобы свои последние часы на земле она провела в одиночестве. Иногда я сидела молча, держа ее за руку, иногда молилась. Я не знаю, что побудило меня спеть ей в тот последний вечер. Флора рассказала мне, что за время своего недолгого ухаживания Лоренц научил ее этой простой народной песне, и я подумала, что, возможно, она вызовету нее последние воспоминания о былом счастье.

— Мама.

Мне пришлось наклониться совсем низко, чтобы убедиться, что мне не послышалось. Ее глаза были закрыты, как если бы она спала.

— Мама. Его больше нет.

В слабом голосе Флоры все еще слышались нотки юной девушки, только что пережившей крах своей любви. Я погладила ее руку, не зная, чем еще я могу облегчить ее страдания.

— Почему? Почему он меня оставил?

Слышать, как она заново переживает самоубийство Лоренца, было невыносимо. Я не хотела, чтобы его смерть омрачала ее собственный уход. Иногда нам не дано узнать правду, и я считала, что она не должна провести последние мгновения на земле, терзаясь из-за событий, оставшихся в далеком прошлом. Ее конец должен быть умиротворенным, — решила я. Она это заслужила.

— Он ждет, — прошептала я. — Иди к нему.

Дыхание Флоры стало более размеренным. Я наблюдала за тем, как тяжело дается ей каждый вдох и выдох. Затем она нерешительно просипела:

— Элиза.

От неожиданности я вздрогнула, но поспешила наклониться почти к самому ее лицу.

— Да, я здесь.

— Мне так жаль. Прости.

Я покачала головой, подыскивая слова, чтобы успокоить умирающую.

— Тсс. Вы ни в чем передо мной не провинились.

Каждый мучительный звук ее голоса прерывался хриплыми вздохами, но, собравшись с силами, она смогла произнести свое прощальное предостережение:

— Она близко. Я не могу ее остановить.

15

Пока смерть не разлучит нас

Мы ожидали, что объявление об окончании войны будет сопровождаться ликованием и фанфарами. И тем не менее я в очередной раз убедилась, что самые важные события происходят внезапно, без предупреждения. Много лет назад я очнулась от лихорадки и обнаружила, что почти все мои родные умерли. Прошли годы, и наступил день, который я встретила старой девой, но к ужину уже была обручена с почти незнакомым мне человеком. И прошло совсем немного времени с тех пор, как я уснула, мечтая о крохотной детской ручке в своей ладони, только для того, чтобы, проснувшись, увидеть окровавленные простыни. Так случилось и с известиями, дошедшими до нас с севера всего через несколько часов после того, как Флора упокоилась в склепе королевской часовни.

Позже я узнала, что промах допустили стражники. Охранять замок остались самые молодые и неопытные солдаты, и те из них, кому в этот раз выпало нести ночную вахту, к рассвету уснули на своем посту. Появление всадников заметили только тогда, когда они подскакали к самым воротам и потребовали, чтобы их впустили внутрь. Одежда этих людей превратилась в лохмотья, а их лошади походили на истощенных кляч, и престарелый привратник, растерявшись от неожиданности, спросонья принял их за разбойников и приказал им убираться прочь. Но тут прогремел зычный голос, по которому привратник сразу узнал короля.

По привычке, выработавшейся за долгие годы в услужении, я встала очень рано и едва успела одеться, как за окном раздались крики. Выглянув во двор, я увидела двух конюхов, которые заводили в конюшню двух коней с тяжело вздымающимися боками. Время для гостей показалось мне странным, но я не придала этому особого значения, пока не вышла в прихожую и не услышала за дверью торопливые шаги.

Я выглянула в коридор и увидела бегущую ко мне Анику. Она бы промчалась мимо, если бы я не схватила ее за локоть и не потребовала сообщить мне причину такой спешки.

—  Король вернулся! — завопила она, сверкая выпученными в панике глазами. — Меня послали на кухню за горячей водой.

Я выпустила ее рукав и так и осталась стоять с открытым от изумления ртом. Хлеб, который я собиралась съесть на завтрак, выпал из моей руки, и я бросилась к лестнице. Я подбежала к двери королевских покоев, тяжело дыша и отдуваясь. Я ворвалась в двери спальни королевы и остановилась так резко, что едва удержалась на ногах. Прямо передо мной еще в ночной сорочке стояла королева Ленор. Ее волосы волнами рассыпались по плечам и спине. Прямо перед ней на коленях стоял король, прижимаясь к ее телу, как утопающий стискивает ветку, протянутую ему для спасения жизни. Если бы не его отороченная мехом туника с вышитым на ней королевским гербом, я бы его не узнала. Его аккуратная борода отросла, превратившись во всклокоченную массу жестких волос, а его запавшие глаза были закрыты.

Королева Ленор смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

—  Я пришлю кого-нибудь из слуг поухаживать за королем, — спокойно произнесла я, ничем не выдавая испытываемого мной страха.

Все слуги короля уехали с ним на север. Вернулся ли кто-нибудь из них? И где Дориан? Я уже хотела спросить о своем супруге, но королева Ленор остановила меня резким взглядом. И правильно сделала. Судя по всему, говорить король не мог.

—  Я сама за ним поухаживаю. — Королева Ленор осторожно опустила ладонь на голову короля. — Принеси чистую одежду. Нельзя допустить, чтобы его видели в таком виде.

—  Конечно. — Я услышала суету в коридоре у себя за спиной, где собрались слуги в ожидании распоряжений. — Закрыть дверь?

Королева кивнула, и я поняла, что все ее внимание уже сосредоточилось на супруге. Я обернулась и протолкалась сквозь толпу. За спинами слуг я увидела леди Уинтермейл, которая тщетно пыталась пробраться к двери.

— Какие новости? — воскликнула она, заметив меня.

Не успела она задать свой вопрос, как гул голосов вокруг нас мгновенно стих.

Я покачала головой.

— Не знаю.

Судя по ужасному состоянию короля Ранолфа, я опасалась, что причин для ликования у нас не будет. Но я никому не могла рассказать о том, что увидела.

Я вытянула руку и дотянулась до леди Уинтермейл, помогая ей пройти сквозь толпу.

— Королева хочет побыть наедине с королем, — прошептала я ей на ухо. — Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы ее не беспокоили.

Вернувшись с вещами короля, я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы сунуть в руки Хевы аккуратно сложенную одежду.

—  Король хочет обратиться ко двору, — прошептала она. — Все должны собраться в Большом Зале. Но первым делом королева хочет видеть Розу.

Я кивнула. Я всегда представляла себе возвращение короля как всеобщий праздник, а не вереницу вытянувшихся и озабоченно нахмуренных лиц, встречавшихся мне в коридорах замка. Люди ходили тихо, стараясь ступать бесшумно. Они ожидали.

Когда я вошла в комнату Розы, она все еще спала. Ее служанка, Бесслин, воспользовалась утомлением госпожи, чтобы тоже поваляться подольше. Впрочем, как только я появилась в спальне, она тут же вскочила на ноги.

—  Приготовь платье, — распорядилась я, а затем присела на постель Розы.

Она была так прекрасна во сне. Ее густые каштановые волосы разметались по подушке, а кожа слегка порозовела. Такой умиротворенной я не видела ее уже много месяцев.

Я провела пальцем по ее щеке, и ее глаза распахнулись. Увидев меня, она проснулась и резко села, встревоженно глядя на меня.

—  Вернулся твой отец, — произнесла я, ободряюще улыбаясь принцессе. — Он жив и здоров.

—  Слава Богу! — выдохнула Роза. Она отбросила одеяла и спрыгнула с кровати. — Где он?

— Я только что видела его в комнате твоей мамы.

Роза пришла в такое возбуждение, что мы с Бесслин едва успели натянуть на нее платье, после чего она поспешно обулась в шелковые туфельки и ринулась к двери. Она бежала по коридорам и лестницам так быстро, что к тому моменту, когда она распахнула дверь в покои матери, я осталась далеко позади. Я услышала ее возглас, и в ту же секунду дверь захлопнулась, скрыв сцену воссоединения семьи от любопытных глаз в коридоре.

—  Нам велено собраться в Большом Зале, — напомнила я столпившимся в коридоре придворным. — Все вниз!

Когда я спустилась по главной лестнице в вестибюль, там уже ожидала миссис Тьюкс, которая торопливо подошла ко мне.

—  Я видела Ренгарда, лакея, который прискакал с королем. — Она говорила взахлеб, как человек, пытающийся произнести больше слов, чем позволяет ему время. — У него в плече такая глубокая рана, что я не понимаю, как он вообще держался на лошади. Он сказал, что победа за нами, но в его словах не было радости. Что это может означать?

У меня в животе все перевернулось от ужаса. Я сказала ей, что ничего не знаю и нам необходимо дождаться короля, после чего мы присоединились к потоку людей, вливающемуся в Большой Зал. Когда пришел король Ранолф, зал был заполнен. Аристократы и привилегированные семейства заняли свои привычные места перед помостом. Слуги теснились у стен в конце зала. Личные служанки стояли за спинами своих леди, а в самых дальних углах толпились конюхи и горничные, кухарки и прачки. Я еще никогда не видела так много людей, собравшихся в таком молчании.

Эту тишину никто не нарушил даже с появлением короля и его семьи. Сломленный человек исчез, сменившись благородным повелителем, который вышагивал, гордо вскинув голову, а его сверкающие глаза уверенно смотрели вперед. Служанкам и пажам в конце зала, наверное, казалось, что испытания и битвы его почти не изменили. Но те, с кем он прошел совсем рядом, не могли не отметить происшедших с ним перемен. В волосах было больше седины, в каждом шаге ощущалась какая-то неуверенность, а в руках и плечах — скованность. За несколько месяцев отсутствия он постарел на несколько лет.

Король взял королеву Ленор за руку и пригласил ее присесть, затем оказал ту же любезность Розе. Роза, сдерживая присущую ей живость, походила на мраморную статую. Обе женщины были облачены в платья, предназначенные для торжественных приемов, и сохраняли подобающую случаю серьезность.

—  Я принес вам добрые вести с поля боя. — Голос короля эхом отражался от каменных стен. — Де-Роли разгромлены. Королевство спасено.

Какое-то мгновение эти слова парили в воздухе над нашими головами, будучи выше нашего понимания. Затем пажи и помощники конюхов разразились радостными воплями, которым вторили мужчины постарше. Шум нарастал, захватывая служанок, по мере того как к всеобщему ликованию присоединялись все новые люди. Не кричала только я, не видя торжества в глазах короля.

Король Ранолф поднял руку, и в зал вернулась тишина.

—  Это радостная новость, и в свое время мы ее отпразднуем. Но наш успех достался нам дорогой ценой. Наши противники сопротивлялись упорно и безжалостно. Мы утратили многих храбрецов, и я с горечью должен сообщить вам, что среди них был жених моей дочери, сэр Хугилл.

Я бросила взгляд на Розу, и то же самое сделал весь двор. Верная своему воспитанию, она вела себя выдержанно, склонив голову в знак скорби о его кончине.

—  Многие из тех, кто уцелел, вернутся к нам с тяжелыми увечьями, — продолжал король. — У вас наверняка есть вопросы о судьбе ваших близких, и я отвечу на них как смогу. Но мы не узнаем масштаба наших потерь, пока наши солдаты не вернутся домой. Их продвижение будет медленным, поэтому я прошу вас набраться терпения.

Встревоженный гул стремительно распространился по окружающей меня группе женщин. Это были жены рыцарей, людей, которые вступали в бой первыми, впереди пеших солдат. Их холеные лошади и дорогие доспехи привлекали к ним внимание как к особенно лакомой добыче. Если потери были тяжелыми, наши мужья не могли не оказаться в числе жертв. Придворные дамы начали проталкиваться к помосту, засыпая короля мольбами, но я держалась поодаль, понимая, что если Дориан погиб, то, услышав об этом, я не утешусь.

Большинство женщин так и не получили ответов на свои вопросы. Король и сам находился в сердце битвы и видел только тех, кто пал, сражаясь рядом с ним. Он прискакал домой, даже не успев толком осознать свою победу. Я видела, как сморщилось лицо одной из женщин, когда король наклонился к ней и что-то произнес, ласково положив ладонь на ее плечо. Она побрела прочь, пошатываясь и постанывая от горя, и две ее кузины бросились ее утешать. Ее муж был другом Дориана, энергичным парнем, которого всегда было слышно задолго до того, как он появлялся в поле зрения. Представить себе то, что он умолк навеки, было невозможно.

Когда толпа постепенно покинула зал, королева Ленор махнула рукой, подзывая меня к себе. Я подошла к помосту, и она шагнула ко мне.

—  Король хочет побеседовать с тобой и сэром Уолтуром, — произнесла она, легонько коснувшись моей руки.

Такое сообщение могло означать только то, что король желает лично поведать нам о смерти Дориана. Меня охватило необъяснимое спокойствие, и я напомнила себе, что должна держаться с достоинством, чтобы почтить память супруга. Я также должна была поблагодарить короля, какой бы ужасающей ни была новость, которую он собирался нам сообщить. Вслед за королем и королевой я пересекла зал и подошла к двери Зала заседаний Совета, где стояла, тихо переговариваясь, группа советников. Король кивнул сэру Уолтуру. Остальные мужчины, восприняв этот жест как повеление удалиться, быстро поклонились и направились к двери.

Идя рядом с королевой Ленор, я вслед за королем и сэром Уолтуром вошла в зал. Он был гораздо меньше, чем Большой Зал, но не уступал ему в роскоши обстановки. Стены были обшиты резными панелями, изображающими самые удивительные места королевства — северные горы, собор Сент-Элсипа, мощную и бурную реку, разрезающую живописный ландшафт. В центре комнаты стоял натертый до блеска овальный стол из темного дерева. В углах разместились золотые канделябры выше человеческого роста, мерцающий свет которых служил единственным освещением этой мрачноватой комнаты.

—  Дориан жив, — просто произнес король, и сила нахлынувшего на меня облегчения застала меня врасплох.

Чтобы не упасть, я схватилась за спинку стула. Сэр Уолтур резко вздохнул, но выражение его бесстрастного лица не изменилось.

—  Ваш сын отличился своим мужеством, — произнес король, обращаясь к сэру Уильяму. — Я намерен пожаловать ему титул, потому что он спас мне жизнь.

Король стиснул руку сэра Уолтура, и этот жест сломил выдержку моего тестя. Уголки его губ приподнялись в подобии улыбки, а глаза наполнились слезами.

— Мой мальчик.

—  Бауэн убил бы меня, — продолжал король. — Я никогда не думал...

Его голос стих, и я увидел, как при упоминании имени брата бремя воспоминаний тяжело опустилось ему на плечи. Он собрался и продолжал.

—  Я и представить себе не мог, что он захочет на меня напасть. Я ожидал, что этим кровопролитием будут наслаждаться Марл и его головорезы, но надеялся, что Бауэн постарается не попадаться мне на глаза. Когда я увидел, что он скачет ко мне, я был так удивлен, что совсем забыл о защите. Я сидел и следил за его приближением. Его лицо... Я не знал, что он так меня ненавидит.

Мне было нетрудно представить себе принца Бауэна, который с искаженным от ярости лицом, размахивая мечом, несся на короля. Кто не дрогнул бы при виде подобного зрелища?

—  Дориан находился рядом со мной. Он потерял шлем, а его доспехи были повреждены. Я приказал ему вернуться назад и снять шлем с одного из павших воинов. Обернувшись к нему, я выкрикнул свое распоряжение, как вдруг откуда-то слева донесся ужасный крик. Я даже не успел вскинуть меч, потому что Дориан преградил ему путь и сам вступил в схватку с Бауэном. Схватка была короткой, но свирепой. Я увидел, как Дориан зашатался и упал с лошади. В падении он нанес противнику последний удар, пронзив живот Бауэна сквозь щель в доспехах. Бауэн умер у меня на глазах.

—  Ужасный конец, но он сам его на себя навлек, — с горечью произнес сэр Уолтур.

—  Вы сказали, что Дориан упал, — встревоженно переспросила я.

При звуке моего голоса мужчины удивленно вскинули головы. Казалось, они забыли о моем присутствии, и я тут же пожалела о своей дерзости.

—  Да, — кивнул король, — но он довольно быстро поднялся, и я уехал, чтобы поделиться известием о смерти Бауэна со своими людьми. К этому времени Марл и его кузены тоже были мертвы, а немногие оставшиеся в живых мятежники в панике бежали.

Королевство было спасено, и мой муж не только остался в живых, но и стал героем. Смирение в числе его добродетелей не значилось, и я понимала, что дворянский титул еще сильнее раздует его гордыню. Но я знала, что безропотно стану ему угождать, потому что получила повторный шанс создать семью, о которой так мечтала. Ведь мне неоднократно случалось слышать рассказы о заблудших мужьях, с новой силой влюблявшихся в своих верных жен после встречи со смертью. Облегчение, которое я испытала, услышав рассказ короля, доказывало, что мои чувства к Дориану были гораздо более глубокими, чем я позволяла себе верить.

Все последующие дни я готовилась к возвращению мужа. Когда войска начали возвращаться в замок, я попросила принести в комнату горячую воду и тщательно вымылась, после чего втерла драгоценные капли духов в свои волосы. Надев самое лучшее платье, я поднялась на стену замка и приготовилась надлежащим образом встречать Дориана.

Прошел один день, затем второй. Солдаты тянулись по дороге, ведущей с севера — сначала несколько человек верхом на лошадях, затем появились толпы грязных и голодных пехотинцев. Дориана среди них не было. Но к третьему дню я начала тревожиться, потому что так задержаться могли только раненые. Солдаты говорили о тех, кто еще не вернулся, отводя глаза и качая головами, и я начала бояться того супруга, встреча с которым меня ожидала.

Обведя взглядом медленно бредущих по дороге мужчин, я заметила в длинной процессии ковыляющих солдат и повозок с тяжелоранеными знакомую фигуру. Это был слуга Дориана Персель. Я бросилась бежать вниз по лестнице и успела перехватить Переели в тот самый момент, когда он входил в ворота замка. Много позднее я благодарила судьбу за то, что этот серьезный молодой человек стал тем, кому выпала такая трудная задача, потому что он не стал попусту тратить время, опутывая меня цветистыми речами и неискренним сочувствием. Он просто сказал мне, что мой муж погиб.

— Но как?.. — запинаясь, начала я, и слова застряли у меня в горле. — Король сказал, что видел, как Дориан покидал поле битвы, — наконец выдавила из себя я.

Персель кивнул. Казалось, его измученное лицо осунулось еще больше.

— Я видел его в нашем лагере после того, как король провозгласил победу. Он выглядел вполне здоровым. Он очень устал, но не более того. И только вечером, когда мы тронулись в обратный путь, он упомянул о том, что у него болит голова. Он сказал, что упал с лошади, но говорил об этом шутливо, как о чем-то незначительном. Однако ему становилось все хуже. Он начал спотыкаться. Когда он говорил, у него заплетался язык. У нас почти не оставалось лошадей, пригодных для верховой езды, но учитывая то, что мой господин был любимцем короля, ему выделили одну из них. Мы привязали его к седлу, и он задремал. Когда вечером мы остановились на привал, он был мертв.

Я не могла плакать. Сначала я боялась, что Дориан погиб. Потом мне сказали, что он жив. Теперь он снова умер. Где правда?

—  Говорят, его положат в часовне вместе с другими аристократами, — добавил Персель, указывая на завернутые в саваны тела, которые в эту минуту заносили в двери замка. Он бесстрастно наблюдал за этой мрачной процессией. — Мне придется сообщить его отцу, если только вы не хотите это сделать сами.

Я не могла смотреть в глаза сэру Уолтуру. Не могла сообщить ему новость, в которую и сама еще не верила.

—  Он должен услышать все это от тебя, — произнесла я. — Я пойду в часовню.

Я вошла в вестибюль и углубилась в путаницу коридоров. Часовня всегда была одним из моих любимых мест в замке, но сейчас мне было очень страшно. Я не хотела в нее входить. Я замерла в коридоре, остановившись на каменной плите над фамильным склепом королевской семьи. Я опустила глаза на самую последнюю надпись и, опустившись на колени, провела пальцами по имени Флоры. Меня пронзила внезапная боль тоски по ней. Не по слабой женщине, в которую она превратилась в свои последние дни, но по Флоре, которую я знала много лет назад, робкой, но доброй, сияющей силе добра в злобном мире.

Я вошла внутрь и приблизилась к группе женщин, плачущих над неподвижными окровавленными телами на полу. Большинство павших в бою солдат похоронили там, где они погибли. Лишь этих немногих доставили домой, оказав им последнюю почесть.

Когда двое стражников занесли в часовню тело Дориана, я мгновенно его узнала, даже издалека. Я медленно подошла к супругу. Мне казалось, что мои ноги переступают как будто сами по себе. Мне показалось, Дориан спит. Его прекрасное лицо не было повреждено, и хотя его золотистые волосы испачкались грязью, на них не было ни следа крови. Я упала на колени в полной уверенности, что это какая-то ошибка и он проснется от моего прикосновения. Но я отдернула руку, едва коснувшись пальцами его ледяной щеки. Его плоть была безжизненной, а человеческое тепло сменилось восковым холодом. К бедру был пристегнут нож, которым он так дорожил, и я вытащила его из ножен, ощупывая пальцами рукоять, которую недавно сжимала его ладонь. Я нерешительно отрезала локон его волос и спрятала его за лифом платья. Я хотела было сказать ему несколько слов, чтобы он навеки упокоился с моим благословением, но почувствовала, что это застывшее тело лишь посмеется над любыми подобными проявлениями чувств. Душа Дориана его давно покинула.

Я смотрела на него так долго, что мои колени онемели. Я не шевелилась, пока не услышала у себя за спиной шаркающие шаги. Обернувшись, я увидела сэра Уолтура. Его лицо осунулось от страдания, и он не сводил глаз с тела сына. Я никогда не видела с его стороны ни малейших проявлений любви. Но при виде этого сильного человека, сломленного горем, я встала и обеими руками обняла его плечи. Прижавшись лицом к моей шее, он отдался горю. Даже слова сочувствия казались мне неуместными. Не желая вторгаться в такое горе, я молчала. Когда ему удалось собраться с духом, он наклонился и медленно провел пальцами по лицу Дориана. Затем он выпрямился и ушел, избегая встречаться со мной глазами.

* * *

Люди, которые принесли домой моего мужа, представляли собой последние остатки того, что некогда являлось могущественной армией. Сказав свое последнее «прощай» Дориану, я вышла из замка и по узкой лестнице поднялась на стену. Здесь мы впервые поцеловались в день, когда я согласилась выйти за него замуж. Прошло много месяцев с тех пор, как мы расстались, но я все еще ощущала прикосновение его ладоней к своему телу, а его губы, казалось, прижимаются к моим губам. Но когда я пыталась представить себе его лицо, все, что всплывало передо мной, так это мрачная маска смерти, которую я видела в часовне. Я в растерянности и оцепенении припала к стене. Я не знала, как мне прожить остаток дня или следующий день. Или все последующие дни. Жизнь, которую я себе представляла и в которой были мой муж и дети, исчезла. Мое будущее было уничтожено на поле битвы в суровых северных горах. И только я осталась такой, как была. И все же я стала совсем другой.

Выглянув наружу, я наблюдала за вереницей оборванных маркитантов и падших женщин, растянувшейся вдоль дороги в Сент-Элсип. Такие люди всегда сопровождали армию в походе, пытаясь нажиться на войне. Они, наверное, были единственными, кого огорчало ее окончание. После того как эта процессия перебралась через мост, один человек отделился от нее и свернул на дорогу, ведущую к замку. Когда фигура приблизилась, я увидела, что это женщина, настолько старая, что ее спина согнулась практически пополам. Весь предыдущий день шел дождь, превративший дорогу в грязную размазню, и старуха неуверенно поднималась по размытому скользкому склону. Я и представить себе не могла, что могло понадобиться ей в замке, и решила, что это нищенка.

Солнце уже опустилось к горизонту, и вскоре трубы должны были пропеть свое обычное приглашение на ужин. От мысли о еде меня затошнило, но чувство долга заставило меня спуститься вниз. Королева Ленор уже наверняка узнала о моей потере, и я понимала, что она захочет меня утешить. Мне следовало приготовиться к сочувствию со стороны и всех остальных обитателей замка. У меня все оборвалось внутри, когда я вспомнила все обязанности, ложащиеся на плечи вдовы. Мне предстояло организовать похороны, заказать строгую одежду для траура... Больше всего на свете мне хотелось упасть в постель и, зарывшись в одеяла, предаться своему горю.

Я медленно спускалась по лестнице, аккуратно приподнимая подол юбки. Поравнявшись с будкой привратника, я услышала громкие голоса. Старуха кричала на привратника, и что-то в ее голосе заставило меня замедлить шаг. В ее словах звучала властность, а речь явно была речью образованной женщины. Я оглянулась в сторону ворот и увидела нищенку, которая тыкала пальцем в охранника, грозясь пожаловаться королеве на стражников и обещая, что они поплатятся за подобное обращение с ней.

Это была Миллисент.

Меня охватил такой ужас, что я замерла, как будто меня пригвоздили к месту. Ее лицо, осунувшееся и изможденное, смотрело на меня из-под капюшона плаща. Она походила на колдунью из сказки, согбенное и укутанное во все черное существо, похищающее по ночам детишек. Ее глаза вперились в меня со злобным ликованием. Прошло столько времени, что я должна была избавиться от того влияния, которое она когда-то на меня имела. И все же меня неудержимо влекло вперед.

—  Элиза! — торжествующе каркнула она. — Иди сюда, подай мне руку.

—  Ничего я не собираюсь подавать. — Неистовство моего отказа заставило вздрогнуть даже стражников. Я обернулась к мужчинам и решительно произнесла: — Ее нельзя впускать.

Самые младшие из них, наверное, были детьми, когда Миллисент изгнали из королевства, но по обеспокоенному лицу главного привратника, крепкого мужчины лет сорока, я видела, что он совершенно точно знает, кто перед ним.

—  Она утверждает, что ее сюда позвали, — нерешительно отозвался он. — Я послал пажа известить королеву.

—  Эту женщину нельзя допускать к королеве или к кому бы то ни было еще, — произнесла я, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости.

—  Я вижу, ты кое-чего достигла в этом мире, — произнесла Миллисент. — Швыряешься приказами, как какая-нибудь герцогиня! Интересно, кто-нибудь, кроме меня, припоминает те времена, когда ты была никчемной девчонкой, пригодной только на то, чтобы выносить ночные горшки?

Я отвернулась и зашагала на задний двор. Я не могла прогнать Миллисент в одиночку, но несколько вернувшихся в замок солдат должны были придать вес моим распоряжениям.

— Как поживает наша дорогая Роза?

Именно слово «наша» вывело меня из себя. Эта старая карга своим скрипучим голосом как будто предъявляла права на самого дорогого мне человека. Я в ярости развернулась к ней. Она не должна была увидеть Розу. Никогда.

—  Убирайся! — взвизгнула я, и стражники от изумления даже рты открыли. Я поддалась на уловку Миллисент, позволив ей внушить мне страх, которым она подпитывалась, и мне не удавалось обуздать охватившую меня панику. — Тебя отсюда изгнали! Навсегда!

—  Навсегда? — надменно поинтересовалась Миллисент. — Ты уверена?

В ней не осталось ничего от горделивой женщины, некогда с надменным видом шествовавшей по залам замка. Ее плечи заворачивались вперед и вниз, а губы провалились, обтянув беззубые десны. Но по моей коже все равно бежали мурашки, а горло пересохло, как будто от нее на меня наползало облако зла, окутывая своим удушающим туманом всех, кто оказывался на его пути.

Миллисент подняла скрюченную руку, и я вздрогнула, увидев вспышку темно-красного цвета. На мгновение мне показалось, что ее пальцы забрызганы кровью. Но я тут же поняла свою ошибку — на ее руках были алые перчатки. В кулаке она стискивала клочок бумаги. Она сунула его мне, и рукав ее плаща откинулся, обнажив предплечье, бледная и дряблая от старости кожа которого была истерзана морщинами и шрамами. Я с ужасающей ясностью вспомнила подобную отметину, все еще уродующую запястье королевы. Как часто Миллисент вспарывала свою собственную плоть, спускаясь в потайную пещеру и призывая силы зла исполнить свой приказ?

Она ткнула листок прямо мне в лицо, и я увидела под ним подпись королевы Ленор, которую я бессчетное количество раз видела на ее письмах. Я испуганно замерла, пытаясь собраться со спутанными мыслями. Что, если эта писанина просто хитрая подделка? Я не могла поверить в то, что королева вызвала к себе женщину, которая угрожала смертью ее дочери.

Прежде чем я успела выработать наилучший план действий, выбор у меня отняли. За спиной раздались шаги, и, обернувшись, я увидела отца Габриэля. Он кротко кивнул стражникам и произнес:

— Королева дает свое позволение впустить эту женщину. Я провожу ее в Приемный покой.

Я потрясенно смотрела на Миллисент, которая торжествующе улыбнулась в ответ. Сделав шаг вперед, она поскользнулась, и отец Габриэль предложил ей опереться на его руку. Ее дряхлое сгорбленное тело качнулось вперед, и их глаза на мгновение встретились. Это был совсем мимолетный взгляд, но я успела заметить главное: эти люди прежде встречались.

Неужели все это время отец Габриэль исполнял ее волю? Что, если он превозносил такую добродетель, как великодушие и всепрощение, только для того, чтобы позволить вернуться в замок Миллисент?

—  Нет! — закричала я и бросилась вперед, спотыкаясь и вытянув руки в попытке остановить этих двоих. Я успела схватить отца Габриэля за рясу, но двое стражников схватили меня за плечи и оттащили назад. Грубая коричневая ткань выскользнула у меня из пальцев, и отец Габриэль досадливо обернулся, презрительно глядя на то, как я извиваюсь, пытаясь вырваться из рук своих плени- телей. Лицо Миллисент, изображающее напускную растерянность, разъярило меня еще больше.

—  Я должна поговорить с королем! — взмолилась я, обращаясь к стражникам. — Он никогда не позволит ей проникнуть в замок!

Все, кто в это время находился во дворе, остановились, глядя на эту суматоху. В панике я воспринимала происходящее какими-то обрывками, но меня окружали знакомые лица. Слуги и придворные потрясенно смотрели на меня. В их глазах безумна была именно я, потому что именно я с неистовыми криками бросалась на божьего человека и совершенно безвредную старушку.

Но привратник, похоже, был на моей стороне. Он тихо и сочувственно произнес:

—  Вы сами видели, что у нее письмо с подписью королевы. Мы не можем ее задержать.

—  Прошу вас. Я должна предупредить короля.

Он взглянул в сторону ковыляющей к входу в замок фигуры Миллисент. Затем он кивнул стражникам, приказывая им отпустить меня.

—  С Богом, — прошептал он.

Я бегом преодолела коридоры замка и ворвалась в покои короля, где мне сообщили, что несколько минут назад его вызвала к себе \королева. Задыхаясь, с бешено бьющимся сердцем, я прибежала ее гостиной и обнаружила дверь закрытой, хотя из-за нее отчетливо доносились крики короля Ранолфа. Несколько фрейлин топтались в коридоре с широко раскрытыми от испуга глазами. Их шок только усилился, когда я приоткрыла дверь и скользнула внутрь.

Король с раскрасневшимся от возмущения лицом быстро ходил перед\<амином взад-вперед. Он остановился, увидев меня, и на мгновение я ощутила тот ужас, который испытывали его враги, столкнувшись с ним на поле боя. Дрожа от ярости, он, казалось, был способен прихлопнуть меня, как муху, не задумываясь о последствиях

— Это правда? — рявкнул он.

Я кивнула.

— Отец Габриэль провел ее в Приемный покой.

— Она должна немедленно уйти! — взревел король.

Королева Ленор заговорила с необъяснимым спокойствием:

— Когда ты выслушаешь всю историю до конца, ты поймешь, почему я так поступила.

— Какую еще историю?

— О том, как Миллисент помогла нам выиграть войну.

На лице короля отразилось такое же смятение, какое охватило мою душу.

— Я уже некоторое время с ней переписываюсь, — пояснила королева Ленор. — Я знаю, что должна была сообщить тебе об этом, но именно такой реакции я и опасалась.

Некоторое время? У меня в груди все оборвалось, и я в ужасе уставилась на королеву. Как удалось ей сохранить это в секрете от нас? И почему?

Король Ранолф свирепо смотрел на жену. Все его тело подобралось, как у кошки, готовящейся к прыжку.

—  Я столько лет повсюду видел предателей, — пробормотал он, — в то время как самое худшее предательство притаилось здесь. Все эти годы оно было у меня под самым носом.

Окончательно отбросив в сторону всяческий самоконтроль, он взревел и с такой силой пнул стоявший рядом с женой стул, что он отлетел в противоположный конец комнаты. Королева Ленор съежилась, как будто удар предназначался для нее, а я в испуге прижалась к стене.

—  Она молила меня о прощении, — нерешительно произнесла королева, приготовившись к очередной вспышке ярости. — Она была при смерти, и ее пугала встреча с Создателем. Разве Библия не говорит нам о том, что каждый грешник заслуживает шанса на спасение?

—  Это все подстроил отец Габриэль, — вставила я, послав к черту этикет. — Я думаю, что его подослала Миллисент и он действовал от ее имени.

Королева Ленор отвергла мои подозрения, нетерпеливо покачав головой.

—  Конечно, это не так. Им движет лишь стремление служить Господу.

Она ни за что не поверила бы в существование между ними тайного сговора без веских доказательств, которых у меня не было.

—  Какую ложь сказала тебе Миллисент? — спросил король Ранолф.

— Она сказала, что докажет свою преданность. Она провела много времени среди бритнийцев, и именно она убедила их встать на нашу сторону.

— Вздор! Мы хорошо заплатили им за то, что они будут сражаться вместе с нами. Сэр Уолтур несколько недель вел с ними переговоры.

— Ты думаешь, что им не пытались заплатить де-Роли? Миллисент имела влияние на короля Бритнии с тех самых пор, как исцелила его сына от опасной болезни. Если бы не ее вмешательство, бритнийцы продолжали бы морочить голову и нам, и де-Роли, беря золото у обеих сторон, в то время как их солдаты продолжали бы спокойно сидеть дома.

Мрачное лицо короля Ранолфа не смягчилось, но он выслушал жену молча, ничего ей не возразив.

— Я никогда не забуду, как поступила с нами Миллисент, или ее угрозы в адрес Розы, — продолжала королева Ленор. — Но разве ты не понимаешь? Без прощения не может быть мира.

Так вот она, кульминация наставлений отца Габриэля: королева Ленор должна была обрести искупление, простив Миллисент ее грехи. Она уже даже держалась иначе. Безмятежность сменила тревогу, терзавшую ее столько лет, и она говорила с убежденностью, источником которой была глубокая вера. Она скромно сложила ладони на коленях, но мой взгляд упал на большой палец руки, которым она рассеянно поглаживала кожу противоположного запястья, ощупывая рубец, оставшийся от ножа Миллисент, рассекшего ее кожу.

Семнадцать лет, почти вся жизнь Розы, прошло с тех пор, как король изгнал Миллисент из замка, но она сохранила свое влияние на королеву. Я уже давно выбросила из головы сообщение о том, что рождение Розы было обусловлено черной магией. И тем не менее чем еще могла объясняться преданность королевы этой женщине, поклявшейся извести всю ее семью? Казалось, какая-то злонамеренная сила вошла в открытую рану, когда Миллисент рассекла кожу Ленор, дух, чьими распоряжениями она не могла пренебречь.

—  У Миллисент было только одно предсмертное желание. Она хотела провести свои последние дни здесь. У нее никогда не было другого дома, кроме этого замка.

Король был на грани того, чтобы отказать жене во встрече с Миллисент. Но в последние месяцы он видел столько утрат и столько боли, что у него не хватило духу настоять на своем. Хева по секрету сообщила мне, что после своего возвращения король Ранолф каждую ночь спит в постели жены, часто с криками пробуждаясь от своих кровавых сновидений. Возможно, в конце концов он исполнил ее желание именно потому, что нуждался в ее утешительном присутствии рядом с собой во время долгих предрассветных часов.

—  Она будет содержаться под стражей в запертой комнате, — выдавил из себя король. — А отца Габриэля я немедленно отправляю восвояси.

Королева Ленор попыталась вступиться за человека, которому она так доверяла, но король оборвал ее, топнув ногой.

—  Я слишком долго позволял ему запускать в тебя свои когти! С сегодняшнего дня ты будешь советоваться со мной и больше ни с кем. Это та цена, которую я требую за возвращение Миллисент.

Королева Ленор склонила голову с видом святой мученицы, смиряющейся перед волей Божьей.

—  Миссис Тьюкс о ней позаботится, — пробормотал король Ранолф. — Но она не должна попадаться мне на глаза. Никогда.

— Как пожелаешь. Ты и знать не будешь о том, что она здесь.

Королева верила в то, что это обещание исполнимо. Но в очень скором будущем присутствие Миллисент предстояло ощутить всем обитателям замка. Открыв ей дверь, королева Ленор впустила наш роковой конец.

16

Зло, сорвавшееся с цепи

Возвращение заклятого врага не помешало королю отпраздновать победу над мятежниками. Более того, присутствие Миллисент лишь побудило его к публичной демонстрации силы. Через день после ее появления он устроил пышный пир, и снова в Большом Зале зазвучала музыка и загудели сотни голосов. Праздник вышел чуть более сдержанным, чем в прошлом, поскольку официально королевская семья была в трауре по сэру Хугиллу и многим другим аристократам, за которых поднимали трогательные тосты, растянувшиеся до глубокой ночи. Король и королева награждали рыцарей, отличившихся на поле боя, драгоценными камнями, и мужчины, хромая, по очереди подходили к помосту за своими подарками. Королева Ленор отказалась от привычных унылых платьев в пользу элегантного наряда кремового цвета, и я надеялась, что это является первым признаком того, что она избавляется от влияния отца Габриэля. По словам миссис Тьюкс, монаха с первыми лучами солнца выпроводили за ворота. В последний раз его видели в бухте, где он взошел на борт какого-то судна и вознес молитву Творцу за избавление от королевского гнева.

Роза игриво улыбалась юным рыцарям, демонстрируя живость, которую ей приходилось подавлять с тех пор, как началась война. Леди Уинтермейл и другие дамы, воспитанные в строгих правилах, неодобрительно косились в ее сторону, но я не понимала, почему Роза должна проливать неискренние слезы по жениху, которого она никогда не видела. Точно так же я не могла осуждать недавно овдовевших женщин, осушавших один кубок вина за другим и пытающихся забыться в истерическом смехе или безудержных рыданиях. Каждый человек справляется с горем по-своему.

Я тоже пыталась с ним справиться. День за днем проходили как будто в тумане, который окутывал мой мозг, не позволяя доводить до конца даже самые простые дела. Сквозь эту пелену не удавалось пробиться даже моему страху перед Миллисент. Я ее не видела и даже не вспоминала о ней, откладывая размышления на эту тему на потом, когда у меня появятся на это силы. Я часами лежала в спальне, о которой до сих пор думала как о комнате Дориана. Я ощупывала украшенную камнями рукоять ножа, плакала и, наконец, в полном изнеможении засыпала, стискивая сорочку, все еще сохранявшую мускусный запах его тела. Я обедала с сэром Уолту- ром, предпринимая неловкие попытки завязать разговор и остро осознавая, что никогда не смогу заменить ему сына. Я спрашивала себя, как долго мы сможем сосуществовать в одних покоях без Дориана, который объединял нас в одну семью.

Большинство погибших на этой войне аристократов погребли в их фамильных имениях, но высокопоставленных рыцарей, которые жили в замке, отпевали в королевской часовне. Единственным исключением стал Дориан. Будучи сыном сэра Уолтура и рыцарем, спасшим жизнь короля Ранолфа, он удостоился отпевания в соборе Сент-Элсипа, после чего его с почестями похоронили в склепе у алтаря. Миссис Тьюкс предложила организовать похороны, и мы с сэром Уолтуром с благодарностью приняли ее помощь. Церемония прощания с павшим оказалась достойна нашего любимого героя.

Слез у меня не было. Возможно, некоторые из присутствовавших на похоронах людей восхищались моей выдержкой, но все Остальные, вне всякого сомнения, были разочарованы отсутствием демонстрации горя, считая, что безутешная вдова является необходимым атрибутом настоящей погребальной церемонии. Зачитывались выдержки из Библии. Дориана сравнивали с королем Давидом. А потом я смотрела, как несут по проходу окутанный пурпурным и зеленым бархатом гроб моего супруга. Когда процессия на мгновение остановилась передо мной, я положила в складки ткани один из своих платков. Я должна была подарить ему что-то на память, когда он отправлялся на войну. Вместо этого моему платку предстояло сопровождать его в последний путь. Слезы навернулись на мои глаза всего один раз, когда герольд, который служил под началом Дориана, протрубил воинское приветствие в честь своего командира.

Все остальное было пустым спектаклем. Похороны представляли собой одно из тех официальных мероприятий, во время которых Дориану при жизни не удавалось удержаться от богохульств, я вспомнила, как годом раньше сидела в королевской часовне на отпевании престарелого придворного, а Дориан шепотом делился со мр_0й сплетнями о пристрастии старика к симпатичным слугам мужского пола. Если бы кто-то принял к сведению пожелания самого Дориана, его бы похоронили под пляски и тосты. Он наверняка хотел бы, чтобы на его похоронах друзья состязались в остроумии, делясь воспоминаниями о его возмутительных выходках. Вместо этого его приятели — те из них, кто остался в живых, — с каменным видом молчаливо сидели на скамьях собора. Без своего заводилы и предводителя ониуТратили всю свою живость.

За похоронами последовал в равной степени безрадостный обед в Большом Зале. Когда король Ранолф произнес тост за Дориана, сэр Уолтур принялся яростно моргать, пытаясь сдержать слезы. Величественные дамы, которые когда-то меня сторонились, брали  меня за руку и что-то сочувственно бормотали. Те, кто тоже овдовел, грустно приняли меня в свой круг, разделив со мной горе. В конце обеда я встала, чтобы попрощаться с королем и королевой, и Роза, сорвавшись со своего места, подбежала ко мне и обвила мою шею руками. Она так крепко прижалась ко мне, как будто пыталась поделиться с моим измученным телом своей кипучей юной энергией.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спросила она.

Ее глаза и нос покраснели и воспалились. Посторонний человек решил бы, что безутешная вдова здесь она.

— Я не знаю, — устало ответила я.

Я вообще ни о чем не могла думать. Все, чего я хотела, — это поскорее лечь в постель и забыться сном.

—  Если хочешь, пойдем со мной. Мама предложила сшить мне новые платья. Я хотела бы с тобой посоветоваться.

Новые платья! Я забыла, когда кто-то в последний раз задумывался о такой ерунде. Но королева Ленор поступила мудро, пытаясь отвлечь мысли дочери от окружившего ее горя. Впервые после смерти Дориана я почувствовала, что мне хочется улыбнуться.

—  Я ничего не смыслю в моде, — ответила я, — но я с удовольствием взгляну на ткани.

Не успела я произнести эти слова, как осознала, что не покривила дущой. Болтовня о нарядах обещала спасение от мрачных покоев сэра Уолтура и моего собственного уныния. Я могла предаться отчаянию, оплакивая утрату семьи, но я также могла взглянуть в будущее. Ради Розы. Одного взгляда на ее милое встревоженное личико оказалось достаточно, чтобы принять решение.

Она стиснула мои руки и наклонилась ближе, чтобы шепотом поделиться своим секретом:

—  Я пишу новую поэму, воспевающую жертву Дориана. Я надеюсь, что когда-то смогу подарить ее тебе.

Это тронуло меня до глубины души, и я обняла принцессу, пряча слезы в ее волосах. Дориан пришел бы в восторг, узнав, что обрел бессмертие, воплотившись в героической поэме! Он хвастал бы об этом на каждом углу. Мне показалось, что я слышу его голос так же отчетливо, как если бы он стоял рядом со мной, добродушно подтрунивая над моими слезами:

—  Что стряслось, жена? Разве так славят доблестного солдата!

Я буду вечно благодарна судьбе за этот голос, раздавшийся у меня в голове. Он исполнил роль крепкого плеча, прижатого к моей спине и оттесняющего меня от горя. Отныне всякий раз, когда я чувствую, что силы меня покидают, я вспоминаю насмешливую улыбку Дориана и его пренебрежительное отношение к тем, кто позволяет себе упиваться саможалением. Если моему супругу предстояло навеки стать героем, я была обязана превратиться во вдову, достойную его репутации.

Общество Розы тоже служило целительным бальзамом для моих ран. Ее смех и румянец во время пира говорили о том, что унынию, охватившему ее во время войны, пришел конец, и я всячески поощряла ее девичьи причуды.

Тем не менее она по-прежнему надолго уединялась в своей комнате, и мне становилось не по себе, когда я думала о том, как она в одиночестве ходит по этим пустынным коридорам. Стремление защитить принцессу побудило меня придраться к Бесслин, ее служанке, когда однажды вечером я увидела, как она хихикает в Нижнем Зале в компании таких же, как она, бестолковых служанок.

—  Тебе следовало бы одевать свою госпожу к ужину, — резко заметила я.

Она небрежно пожала плечами:

— Она сказала, что оденется сама.

Роза предпочитала носить волосы распущенными по плечам и всегда носила платья простых фасонов. Я не сомневалась в том, что она способна самостоятельно привести себя в порядок, но меня возмутила беспардонность Бесслин.

—  То, что она тебе сказала, не имеет значения. Твое место наверху на тот случай, если ты ей понадобишься.

—  Моя госпожа сказала, что до конца дня я ей не понадоблюсь, — ухмыльнулась Бесслин, радуясь возможности доказать мне мою неправоту.

Роза уже была взрослой девушкой и могла распоряжаться своей служанкой по собственному усмотрению. Все же я поспешила подняться в ее спальню. В королевстве воцарился мир, и королю больше ничто не угрожало. Я была уверена, что Роза откажется от привычки закрываться в своей комнате, и надеялась, что она захочет довериться мне, если ее по-прежнему что-то беспокоит.

Осторожно постучав в дверь Розы, я шагнула внутрь. Я окликнула принцессу, но на мой зов никто не отозвался. Как гостиная, так и спальня были пусты. Я уже хотела уйти и поискать Розу в других местах, как вдруг что-то привлекло мое внимание. Гобелен на стене за ее кроватью был отодвинут в сторону, обнаружив глазу ранее скрытую, а нынче повернутую наружу панель. Я заглянула в нишу, ощутив затхлый и промозглый запах склепа. Узкие неровные ступени лестницы вели куда-то вниз. Потоптавшись в нерешительности, я начала спускаться в темноту, хотя мне было очень страшно. Я боялась того, что может оказаться у подножия этой лестницы.

Я вошла в комнату этажом ниже, в которой не бывала уже много лет, но которую мгновенно вспомнила. Моим глазам предстала сцена, заставившая меня похолодеть от ужаса: красавица Роза, излучая жизнь и взволнованно блестя глазами, сидела на резной кровати Миллисент. Рядом с ней я увидела дряхлую сгорбленную фигуру, закутанную в ветхую зеленую накидку. У их ног стояла прялка...

— Что ты здесь делаешь? — воскликнула я, глядя на Розу.

—  Элиза, — осторожно ответила она, изумленная моим резким тоном, — ты, наверное, знакома с моей двоюродной бабушкой Миллисент?

— Ну, еще бы.

В беззубом рту Миллисент все слова сливались воедино, но в голосе по-прежнему слышались так хорошо знакомые мне повелительные нотки.

—  Бабушка Миллисент рассказывала мне о том, каким был королевский двор в ее время, — продолжала Роза. — Она помнит даже, когда была построена эта башня.

—  Комната Розы должна была стать детской, — подтвердила Миллисент. Ее дряблая кожа обвисла, а подслеповатые глаза слезились. От былой красоты, следы которой ее лицо сохраняло очень долго, уже давно ничего не осталось. — Правда, мой отец поступил хитроумно, встроив в стену эту потайную лестницу, чтобы мать могла навещать ребенка, когда ей вздумается?

—  Я так удивилась, когда она постучала! — воскликнула Роза. — Мама сказала мне, что бабушка Миллисент очень больна и не может принимать гостей, но, судя по всему, это не так. Она показала мне такие удивительные вещи!

Улыбаясь и сверкая глазками, Миллисент махнула рукой в сторону прялки.

— Ты не поверишь, но Роза никогда не видела прялки.

При виде того, как быстро удалось Миллисент завоевать доверие Розы, меня охватил ужас. Я попыталась подавить стремительно захлестывающую меня панику.

— Стража! — позвала я.

Роза смотрела на меня, широко раскрыв глаза. В дверях за моей спиной выросли два солдата, готовые исполнить мои распоряжения. Но что я могла им сказать? Как могла я объяснить, что меня ужасает эта с виду невинная домашняя сценка?

—  Что дурного в том, что я хочу коротать время, занимаясь чем-то полезным? — с преувеличенно невинным видом поинтересовалась Миллисент. — Эти стражники не возражали, когда я попросила служанку принести мне прялку.

Да и с чего бы они стали возражать? Они были слишком молоды и не могли помнить омерзительные слова Миллисент, произнесенные ею на крестинах Розы. Они не видели горы прялок у стены замка и взвившегося над ними пламени.

—  Какая удивительная штука! — воскликнула Роза и протянула руку к резному остову прялки.

Я бросилась вперед с криком:

— Не прикасайся к ней!

Мое внезапное восклицание испугало принцессу, и она, вздрогнув, потеряла равновесие. Пошатнувшись, она попыталась опереться на колесо прялки, и я увидела, как на кончике пальца, наткнувшегося на острое веретено, выступила кровь. Она тут же отшатнулась, вскрикнув от боли, и Миллисент распахнула объятия, чтобы утешить девушку.

Все мое тело пронизал животный ужас, лишивший меня способности мыслить рационально. Я закричала и бросилась на Миллисент, отпихнув ее от Розы. Она упала на кровать, и Роза выпрямилась с воплем:

— Элиза!

Я заслонила от нее Миллисент. Мои руки, действуя как будто по собственной воле, схватили старуху за костлявые плечи.

—  Вот так ты обращаешься с бедной старушкой, — запричитала она, — все еще оплакивающей смерть сестры? Какую грустную историю поведала мне Роза! Это правда, что бедняжка Флора умирала с именем своего давно утраченного возлюбленного на устах?

При виде торжествующего лица Миллисент меня обуял гнев. Я по секрету рассказала Розе, как умирала Флора, но она уже успела поделиться моим рассказом с этой старой каргой. С женщиной, подтолкнувшей сестру к пропасти безумия.

— Флора все мне рассказала, — выкрикнула я и сама услышала нарастающую истерику в своем голосе. — Как ты соблазнила и довела до самоубийства мужчину, которого она любила. Ты не смогла похитить его у нее и поэтому погубила их обоих. Невинного мужчину и свою родную сестру!

— Элиза!

Роза тянула меня за руку, пытаясь оттащить меня от старухи. Я смутно отдавала себе отчет в том, что за дверью толпятся люди, привлеченные моими криками. Все они стали свидетелями моего безумия. Но мне было уже все равно. Самое главное было защитить Розу.

— Поднимись наверх! — приказала я. — Немедленно!

Роза медленно поплелась прочь, обиженно надув губы. Я резко выпустила руки Миллисент, и она сползла в неопрятную кучу у моих ног.

—  Ты больше никогда не увидишь Розу! — закричала я. — Никогда!

Миллисент ответила мне гримасой, в которой смешались боль и торжество. Ее губы дернулись, и я внутренне приготовилась к шквалу проклятий. Вместо этого она захохотала. Эта жуткая издевка, казалось, пляшет в окружившем меня замкнутом пространстве. Этот звук живо напомнил мне о том, что некогда ее называли ведьмой.

Одному из стражников я приказала следить за Миллисент, находясь внутри комнаты, а второму привести каменщика, чтобы тот заложил вход на потайную лестницу. Стражники неуверенно переглянулись.

—  Спросите короля, если хотите! — воскликнула я. — Главное, не медлите! Скорее!

Окончательно убедившись в том, что мои распоряжения будут исполнены, я ринулась наверх, в комнату Розы. Она подслушивала, стоя на верхней ступеньке, и я чуть не сбила ее с ног.

—  Элиза? — вопросительно произнесла она, не зная, гневаться ей или тревожиться.

Я схватила Розу за руку и принялась лихорадочно высматривать следы укола, впустившего яд в ее тело. Я ничего не нашла. Ее кожа была гладкой и чистой, как всегда. О том, что произошло внизу, свидетельствовала лишь крошечная красная точка.

—  Ты больше никогда не должна встречаться с этой женщиной, — твердо заявила я.

—  Почему? Она старая и больная. Мне стало жаль человека, которого бросили умирать в одиночестве.

— Она не заслуживает твоего сострадания.

— Потому что она сто лет назад поссорилась с моим отцом? — фыркнула Роза. — Прошло столько времени, что им давно пора помириться.

О Боже праведный! Я едва сдерживалась, чтобы не вцепиться в нее и не начать трясти. Как смела она говорить о разрыве между ее отцом и Миллисент как о чем-то пустячном и не заслуживающем внимания?! И тут до меня дошло: Она ничего не знает! Я полагала, что возвращение Миллисент в замок побудит ее родителей рассказать дочери о подробностях ее крестин. Но Розу продолжали нянчить, как маленького ребенка. Она даже не догадывалась об угрожающей ей опасности и беспечно вошла в комнату Миллисент. Мне страшно было представить себе, что могло произойти, если бы я не поспела ей на помощь.

— Миллисент была изгнана за то, что она прокляла твою семью вскоре после твоего рождения, — тихо произнесла я. — Она желала тебе смерти.

Роза так растерялась, что я тут же пожалела о своей прямолинейности. Человек, который вырос в любви, просто не способен представить себе существование подобной ненависти.

— Почему? — спросила она.

Как бы я ни хотела ей помочь, некоторые темы было лучше не затрагивать.

— Миллисент считала, что твоя мама должна пренебрегать мнением твоего отца в угоду ей. — Вряд ли это объяснение можно было считать удовлетворительным, но зато оно было правдивым. — Она жестокая и мстительная женщина. И гораздо более опасная, чем ты можешь себе представить.

—  Она до сих пор желает мне смерти? — дрожащим голосом прошептала Роза.

Мне очень хотелось ее утешить, но уберечь ее могла только правда.

—  Не знаю. Меня бы это не удивило. Твоя мама решила пожалеть Миллисент, но от меня она сочувствия не дождется. Держись от нее подальше. Как можно дальше. Я прикажу заложить кирпичами этот вход, чтобы тебе больше ничто не угрожало.

Роза медленно кивнула.

— Я не думаю, что она еще раз решится тебя потревожить, — попыталась успокоить я принцессу. — Судя по ее виду, ей осталось недолго.

Я вспомнила, как уже слышала эти слова много лет назад, когда король доставил известие о бегстве Миллисент в Бритнию. Поговаривали, что она удалилась туда, чтобы умереть, но она выжила. Неужели она и здесь задержится и будет жить в замке, вынашивая план сокрушительной мести, мощь которого мы и представить себе не можем? — спрашивала себя я.

Я понимала, что короля придется уведомить о вторжении Миллисент в комнату его дочери, но надеялась, что эту новость удастся утаить от королевы Ленор, которая в последнее время не отходила от раненных на войне солдат. Зажиточные семьи прислали кареты, забравшие их раненых отцов и супругов домой, но судьба воинов незнатного рождения была ужасна. Их снесли в конюшню, где они прижимали к себе окровавленные бинты и кричали в агонии. К тому времени, как в замок приковыляли последние страдальцы, пол конюшни был так устлан людьми, что не видно было даже соломы, на которую их укладывали. Нескольким слугам приказали кормить их горячим супом и по мере возможности ухаживать за их ранами. В остальном раненые были брошены на произвол судьбы, и их страдания никого не волновали.

Несмотря на возражения короля Ранолфа, королева Ленор настояла на посещениях импровизированного госпиталя. Солдат утешал и воодушевлял вид королевы, которая ходила среди них, расспрашивала каждого раненого о его семье и всячески их подбадривала. Она вызвала мистера Гангена и поручила ему улучшить условия, в которых находились раненые: предоставить им набитые соломой тюфяки, горячую воду, чистые одеяла. После этого она потребовала, чтобы ей каждый день сообщали об их состоянии, и собственноручно писала письма, принося соболезнования семьям тех, кто умирал. К сожалению, ей каждый день приходилось тратить на это все больше времени.

— Как много потерь, — сокрушалась она. — Я думала, наш уход ускорит их выздоровление. Но они все равно умирают, один за другим.

Я не могла подобрать такие слова, которые смогли бы ее утешить, потому что тоже была подавлена. Этим утром, услышав доносящийся с заднего двора шум, я выглянула в окно и увидела, как из конюшни выносят тела умерших ночью солдат, похожие на завернутые в белую ткань статуи. Я насчитала двенадцать тел, которые сложили на повозку, после чего печальная процессия двинулась к воротам. Этим мертвым фермерам, торговцам и слугам не полагалась погребальная церемония, подобная той, которой удостоился Дориан. Им предстояло присоединиться к своим собратьям в общей могиле, упокоившись под наспех произнесенные молитвы священника из замка. Когда повозки выехали со двора, я увидела конюхов, которые завели в конюшню двух жеребцов короля. С таким количеством умирающих конюшни обещали очень скоро освободиться, что позволяло королевским лошадям возвращаться в свои стойла.

Вслух о мрачных новостях из конюшни никто не говорил, но я слышала, как об этом шепчутся как слуги, так и придворные. Умерших было больше, чем выздоровевших. В самой конюшне стоял невыносимый смрад, и служанки отказывались прикасаться к уже загноившимся ранам солдат. Некоторые даже уклонялись от обязанности носить им еду, пока миссис Тьюкс не пригрозила их уволить.

И даже тогда я еще не догадывалась, что нас ждет. Сама я страдальцев не видела и не понимала, как тесно их судьбы переплетены с моей жизнью. И в тот день, когда я стояла в кладовой Нижнего Зала, разглядывая отрезы ткани для новых платьев Розы, тягостные предчувствия меня не мучили. Кто-то потянул меня за рукав, и, обернувшись, я увидела молоденькую служанку.

— Прошу прощения, мадам?

Я до сих пор изумлялась, когда слуги обращались со мной как со знатной дамой, а не одной из них. Сейчас передо мной стояла худенькая девушка с бледным острым личиком. Она представилась мне, сообщив, что ее зовут Лия.

—  Миссис Тьюкс поручила мне носить еду леди Миллисент, — сказала Лия. — Но она не ест со вчерашнего дня, и в ее комнате пахнет чем-то ужасным. Я думаю, что у нее запачкана постель, но она не позволяет мне сменить простыни.

Значит, время Миллисент пришло. Вот уж по кому я не стану плакать, — промелькнула у меня мысль.

—  Обратись к миссис Тьюкс, — отмахнулась я. — Она скажет тебе, что делать.

Служанка кивнула.

—  Я бы не стала вас беспокоить, но она зовет принцессу Розу. Говорит, что настала пора попрощаться навсегда.

Старая ведьма собиралась мутить воду до последнего вздоха.

—  Она не должна ни в коем случае увидеть принцессу, — сурово заявила я. — Не обращай внимания на ее просьбы.

— Да, мадам.

Рассматривая отрезы тканей и ощупывая каждый из них, я не могла отделаться от ощущения, что Миллисент снова что-то задумала. Что, если она использует болезнь как предлог, чтобы заманить к себе Розу? Я поняла, что не успокоюсь, пока собственными глазами не увижу, в каком она состоянии. Я вышла из Нижнего Зала и начала подниматься по лестнице, ведущей в Северную башню. Мои шаги эхом отражались от облицованных мрамором стен. Я вспоминала, как часто мне приходилось проделывать этот же путь, направляясь в комнату Флоры! Теперь то время казалось мне бесконечно далеким и счастливым. Тогда я бежала по ступеням, предвкушая увлекательную беседу, сейчас я едва брела, почти физически ощущая тяжесть на душе. Стражники у двери Миллисент кивнули и по моей просьбе отодвинули задвижку на двери ее покоев.

Большие окна, благодаря которым комнаты Северной башни казались такими просторными, были задернуты темными шторами, не пропускавшими внутрь ни проблеска света. Без лампы я дальше собственного носа практически ничего не видела. Я с трудом различила какие-то очертания на кровати Миллисент. Рядом на полу стоял горшок. Понять, что именно совершенно неподвижно лежит на кровати, было невозможно. Это с равным успехом мог быть как человек, так и груда вещей. На мое обоняние обрушился настоящий смрад, настолько тошнотворный, что я ощущала его, даже дыша через рот в попытке избавить от него нос. Я выросла на ферме, а значит, не была чересчур придирчива, когда речь шла о запахах естественных физиологических отправлений. Это означало, что я не относилась к тем дамам, которые, входя в конюшню, начинают поспешно обмахиваться надушенным платочком. Запаха экскрементов, смешанных с кровью, было недостаточно, чтобы меня смутить. В этом запахе присутствовала какая-то характерная резкая горечь.

Это была вонь разложения.

Если бы на чаше весов не лежала жизнь Розы, я бы мгновенно выбежала из комнаты. Но поскольку я не имела на это права, я начала медленно приближаться к постели. Каждый шаг давался мне с большим трудом, пока я не увидела, что куча на кровати представляет собой человеческую фигуру. Тонкое одеяло не скрывало очертаний ног. Иссохшие пальцы стискивали край покрытой пятнами простыни. Она лежала на спине и не двигалась, пока я не остановилась возле кровати. Затем, преодолевая мучительные страдания, она повернула голову, и я смогла ее разглядеть. Передо мной лежало чудовище.

Сморщенная кожа Миллисент была покрыта гнойными свищами, обезобразившими ее некогда точеные черты, а седые волосы взмокли от пота и прилипли ко лбу. Ее скулы и глазницы были уродливо обтянуты кожей, подчеркивавшей форму ее черепа, а губы растянулись в ужасающей гримасе. Она задыхалась, давясь кровью, струйка которой сбегала из уголка рта. Воспаленные глаза были устремлены на меня, и в них горела ненависть.

Она захохотала, и в ее смехе слышалась издевка победителя, выигравшего тяжелое сражение. По моему лицу Миллисент поняла, что я знаю, от какой болезни она умирает. Она наконец-то отомстила королю, принеся смерть в его дом. Собственные страдания приводили ее в исступленный восторг, потому что она знала: ее смерть — это наша смерть.

Я входила в комнату, кипя праведным гневом, но моя решимость улетучилась при звуках этого хриплого смеха. Я развернулась и выбежала из комнаты, прочь от существа, в которое превратилась Миллисент. От того, что я увидела, у меня шла кругом голова. Я должна была найти короля. Я должна была рассказать ему о том, что увидела. Я вспомнила солдат, умиравших несмотря на заботу о них королевы Ленор. У меня перед глазами стояло жестоко обезображенное болезнью лицо моей мамы в последние мгновения ее жизни. Мой мозг сражался с этими видениями, а логика подводила меня именно к одному-единственному выводу, хотя я продолжала отчаянно надеяться на то, что я ошибаюсь.

В Зале Заседаний я нашла только сэра Уолтура и одного из придворных писарей. Если сэр Уолтур заметил дрожь в моем голосе, когда я спрашивала, где король, он и виду не подал. Порекомендовав поискать его в покоях королевы, он вернулся к документам. Сэр Уолтур всегда очень прилежно исполнял все свои обязанности, но сейчас он выходил из Зала Заседаний только для того, чтобы поесть. Я считала, что его постоянное отсутствие в наших покоях говорит о том, что его тяготит мое общество. Если бы я хоть что-то понимала в том, как разные люди справляются с горем, я бы поняла, что сэр Уолтур избегает не меня, а воспоминаний о своем погибшем сыне.

Когда я вошла, король и королева сидели у окна в гостиной королевы. Я уже давно не видела, чтобы они так сосредоточенно о чем-то беседовали. Сбросив с плеч бремя войны, король поправил здоровье, а его лицо утратило затравленное выражение, с которым он вернулся с поля брани. Хотя я не слышала его слов, они заставили королеву Ленор улыбнуться. При виде меня ее улыбка стала еще шире. От радости, с которой она меня встретила, мое сердце облилось кровью.

—  Элиза, — произнесла она, жестом приглашая меня подойти поближе. — Ты же знаешь, как давно Роза просила позволить ей поездку за пределы королевства. Король согласен с тем, что сейчас подходящее время для подобной экскурсии. Можешь себе представить, какое у нее будет лицо, когда мы сообщим ей об этом?

Я уже давно не слышала, чтобы королева с таким воодушевлением говорила о будущем. Мысль о том, что мне предстоит лишить ее всех надежд, приводила меня в отчаяние.

— Я только что была у Миллисент. Она умирает.

—  Значит, ты принесла нам добрые вести,— улыбнулся король, но королева Ленор быстро покачала головой.

Хотя я тщательно подбирала слова, чтобы поделиться с ними своими подозрениями как можно осторожнее, я поняла, что должна сказать им правду. Я не сомневалась в том, от чего слегла Миллисент. Мне были слишком хорошо знакомы все эти симптомы.

— У нее чума.

Королева широко раскрыла глаза, но король с невозмутимым видом заявил:

— Вздор. Она старая больная женщина. Просто пришло ее время.

—  Сэр, прошу прощения, но вы ее не видели. Ее кожа покрыта гнойниками, у нее идет кровь изо рта и носа. Моя мама умерла от чумы, и у нее были такие же симптомы. Я тоже переболела, так что знаю, о чем говорю.

Эти слова заставили их перемениться в лице. Мое сообщение их не на шутку испугало.

— Солдаты, — продолжала я, обернувшись к королеве Ленор. — Я думаю, они тоже заразились.

—  Этого не может быть. Мне говорили, что при чуме кожа чернеет и отекает. Я подобных изменений не замечала.

—  Чума может протекать по-разному. Самый верный признак — это фурункулы. Когда вы их навещали, вы видели на их коже высыпания?

В ее глазах вспыхнула тревога.

—  Они долго спали на земле под открытым небом. Я думала, это укусы насекомых...

Король вмешался, резко ее оборвав. Он был так разгневан, как будто это я заразила всех чумой.

— В наших краях уже много лет не было чумы!

—  Миллисент явилась к нам из Бритнии, — ответила я. — Наши солдаты заболели после того, как сражались бок о бок с бритнийцами. Возможно, именно союзники заразили наших людей.

Столкнувшись с таким несчастьем, которое явилось прямо к нему в дом, король Ранолф мог совсем отчаяться или взбунтоваться против несправедливости и жестокости судьбы. Вместо этого он резко встал и, излучая решимость, заявил, что нельзя терять ни секунды, после чего заверил жену в том, что все будет хорошо, и поспешно вышел из комнаты. Уже из коридора донесся его голос. Король раздавал распоряжения слугам и требовал созвать всех советников в Зал Заседаний.

Не прошло и часа после моего визита к Миллисент, как в замке поднялся переполох. Король распорядился, чтобы раненых увезли из замка в монастырь Святой Лючии в сопровождении ухаживавших за ними слуг. Хотя день клонился к вечеру, в Сент-Элсип отправили телеги и повозки за запасами эля, муки и других продуктов. Пажи разъехались по окрестным фермам закупать скот. Никто из подчиненных короля не знал, какая опасность угрожает им на этот раз, но все беспрекословно и торопливо выполняли его приказы.

И только вечером, в мерцающем свете свечей, когда все собрались в Большом Зале, король объявил то, о чем кое-кто уже догадывался. К этому времени из Сент-Элсипа вернулись слуги с рассказами о горожанах, чьи раны никак не заживали и чье состояние после возвращения с войны только ухудшилось. Предчувствие беды липким туманом расползалось по замку, замедляя шаги людей, бредущих в зал по призыву короля.

Король Ранолф не стал подбирать слова и напрямик заявил, что наши солдаты заболели чумой. Сент-Элсипу... да что там, всему королевству грозила смерь от этой эпидемии. Но король не собирался склоняться перед ее угрозой. Заболевших уже вывезли из замка, и наутро ворота замка предстояло затворить, чтобы защитить его обитателей от дальнейшего заражения. Тех, кто желал воссоединиться с семьями в других частях королевства, никто не удерживал. Всем остальным предстояло провести ближайшие недели и месяцы в одиночестве и изоляции внутри толстых крепостных стен.

17

Времена отчаяния

Если бы чума распространялась так же стремительно, как наши страхи, к утру мы все были бы мертвы. Камины в Нижнем Зале светились языками пламени до глубокой ночи. Мне так не хотелось возвращаться к себе и видеть угрюмое лицо сэра Уолтура, что я предпочла остаться со слугами. Я написала короткое письмо При- элле, в котором просила ее не выходить из дома, пока по городу гуляет болезнь. Меня окружал гул голосов, сливающихся с треском горящих поленьев. Я смотрела на огонь, не обращая внимания на струящийся по лицу пот.

Рядом со мной возникла чья-то тень, и, обернувшись, я увидела юную служанку Лию, которая затравленным взглядом смотрела на меня.

— Это правда? У леди Миллисент чума?

Хотя, обращаясь к подданным, король Ранолф не произносил ее имени, я слышала, как его шепотом произносят слуги и придворные. Я кивнула.

—  Что мне делать? — умоляющим голосом произнесла Лия. — Я больше не смогу туда входить.

Когда я видела ее в последний раз, Миллисент уже мало походила на человека. Не было смысла попусту тратить еду на эту разлагающуюся оболочку, в которую она превратилась.

—  Она или уже умерла, или вот-вот умрет, — уверенно ответила я. — Пусть гниет. Оставь ее.

Лия, изумленная моим резким тоном, поспешно кивнула и ушла. Возможно, она сочла меня жестокой, но мне было все равно. Миллисент заслужила одинокую смерть, и оплакивать ее было некому.

Измученные тяжелыми мыслями о нависшем над ними роке, остальные слуги тоже начали расходиться и подниматься в свои спальни. Все они хорошо осознавали, что, несмотря на трагедию, утром им все равно придется приступить к выполнению своих обычных обязанностей. Я отвела в сторону одного парнишку, который работал в продуктовой кладовой, и дала ему монету за то, чтобы он сегодня же вечером доставил мое письмо. Исполнив свой долг по отношению к тому, что осталось от моей семьи, я вернулась в свою комнату, но забыться сном мне не удалось, и остаток ночи я провела в каком-то отупелом оцепенении. Когда вскоре после рассвета из гостиной донеслись какие-то звуки, я решила, что это Аника принесла завтрак, и поспешила встать, потому что накануне практически ничего не ела. Но выйдя из спальни, я с удивлением увидела сэра Уолтура, который снимал стопки своих драгоценных книг с их обычного места на крышке сундука, складывая их в кожаный мешок. Увидев меня, он остановился.

— Прости, я не хотел тебя разбудить, — произнес он.

—  Я не смогла уснуть. — Я заметила, что у его ног лежит еще два мешка. — Вы уезжаете?

Сэр Уолтур коротко кивнул.

— Я решил вернуться в свое поместье за городом.

Я никогда не думала, что ближайший советник короля покинет его в это трудное время. Наверное, я не сумела скрыть свой шок, потому что сэр Уолтур поспешно начал оправдываться.

—  Там будет гораздо безопаснее. Что бы там ни говорил король, боюсь, что чумы в замке избежать не удастся.

— Я тоже этого опасаюсь.

Я впервые высказала свои сомнения вслух. Сэр Уолтур ничуть не удивился. Похоже, он смирился с судьбой.

— Признаюсь, после смерти Дориана меня тянет вернуться к семье. Мой старший сын лишен обаяния Дориана, но он хороший человек. Его дети теперь мои наследники. Они мое достояние, и мне пора поделиться с ними той мудростью, которую мне удалось обрести за мою жизнь. Как жена Дориана, ты имеешь право на место среди нас.

По тону его голоса мне не удалось понять, какого ответа он от меня ожидает.

— Спасибо, — ответила я. — Ноя не могу покинуть мою госпожу или принцессу Розу. Им понадобится моя помощь.

— Это верно.

Он снова вернулся к своим книгам, и мне показалось, что наш разговор окончен. Но стоило мне направиться к двери, как сэр Уолтур меня остановил.

—  Король сказал мне, что это ты сообщила ему о том, что в замке чума.

— Я увидела ее признаки у Миллисент. Я всей душой хотела бы, чтобы это было не так.

— Ты уже видела такие признаки?

Я кивнула.

— Чума унесла мою мать и троих братьев.

Сэр Уолтур мрачно смотрел на меня.

— А тебе удалось ее избежать?

— Я тоже заболела, но каким-то чудом выздоровела.

—  Значит, на этот раз она должна обойти тебя стороной, — заметил сэр Уолтур. — Ты родилась под счастливой звездой.

— Нет, — хотела ответить ему я. — Я проклята. Какой грех я совершила, если эта кара обрушивается на меня во второй раз ?

— Ты правильно поступаешь, оставаясь, — говорил сэр Уолтур, застегивая сумку. — Боюсь, что ряды слуг поредеют, и королю с королевой без твоей поддержки пришлось бы туго. — Он наклонился и поднял сумки. — Мне пора. Если я выеду сейчас, через два дня я буду на месте.

— Вы заказали экипаж? — спросила я. — Я отошлю Анику...

Сэр Уолтур поднял руку.

— Экипажи уже давно расхватали. Разве ты вчера вечером не слышала возню во дворе? Лорды и леди, как дети, спорили о том, кто уедет раньше. Нет, я поеду, как ездил когда-то, один и верхом. Меня вполне устроит и моя белая кобыла.

— Тогда позвольте мне помочь вам с сумками. Если только вы не собираетесь вначале увидеться с королем?

— Я сказал все, что должен был сказать, еще вчера вечером.

По липу сэра Уолтура промелькнула гримаса боли, и я задалась вопросом, что произошло между этими сильными мужчинами. Сэр Уолтур был больше чем советником. Он был одним из немногих людей, кому король доверял всецело и безоговорочно. Судя по выражению его лица, расставание оказалось мучительным для обоих.

Он позволил мне нести мешок с книгами, а сам поднял сумки и забросил их себе на спину. Хотя после смерти Дориана его лицо состарилось на много лет, он шел, держа спину очень прямо, осознавая, что на него будет устремлено множество взглядов. Мы спустились по лестнице и прошли через кухню, выйдя из замка через дверь, расположенную напротив конюшни. Во дворе царила полная сумятица. Повсюду беспорядочно бродили привезенные с соседних ферм овцы и свиньи, а леди в элегантных платьях ссорились из-за лошадей и экипажей. Рядом с ними громоздились их вещи. Спеша покинуть замок, они отбросили все свои придворные манеры, место которых заняла какая-то безумная жадность.

Никто не поспешил на помощь главному советнику короля, и одно это уже указывало на то, как низко мы все пали. Неподалеку с открытым от изумления ртом за всем происходящим наблюдал юный помощник конюха. Схватив его за ухо, я указала на сэра Уолтура.

—  Быстро приведи сюда его лошадь и принеси седло! — скомандовала я.

Мальчонка умчался, и уже через несколько минут сэр Уолтур сидел верхом, готовый к отъезду. Он наклонился ко мне, повысив свой низкий рокочущий голос, чтобы перекричать шум.

— Может, передумаешь и поедешь со мной?

Я покачала головой.

—  Тогда я желаю тебе долгих лет здоровья. И счастья. Дориан тоже хотел бы, чтобы ты была счастлива.

При звуке имени его сына на мои глаза навернулись слезы. В это мимолетное мгновение мне почудилось, что Дориан наблюдает за нами со своей привычной ироничной улыбкой на губах.

Сэр Уолтур дернул поводья, и его лошадь осторожно двинулась вперед, выбирая дорогу в толпе. Я не знала, что мне делать, и бездумно побрела за ним. Уворачиваясь от лошадей и повозок, я пробиралась вдоль грубой каменной кладки стены, пока не дошла до арки, ведущей во внешний двор. Здесь также царил хаос, поставивший с ног на голову и весь остальной замок. Там, где когда-то играли дети, а рыцари соперничали за восхищенные взгляды фрейлин королевы Ленор, теперь метались свиньи и куры. Мешки зерна были свалены в неаккуратные кучи, а слуги сбились в группы и предавались непривычной праздности. Нестройный гул голосов почти заглушал грохот экипажей, но все, кто находился во дворе, молчали, настороженно наблюдая за чем-то, чего я еще не видела. Лошадь сэра Уолтура приблизилась к приоткрытым воротам. Я сделала несколько шагов вперед и потрясенно замерла на месте.

В узкий проход я увидела толпу людей, напиравших друг на друга и что-то выкрикивавших в попытке привлечь внимание. Моей первой мыслью было, что они возмущаются решением короля закрыться в замке вместе со всем двором. Вскоре я поняла, что суть происходящего прямо противоположна. Эти люди, среди которых были как горожане, так и деревенские жители, умоляли позволить им присоединиться к нам. Пульсирующая человеческая масса раскачивалась, пытаясь прорвать цепь раскинувших руки стражников. Матери в отчаянии проталкивали вперед своих маленьких детей. Одна из них перехватила мой взгляд и протянула мне своего младенца.

— Возьмите его! — взмолилась она. — Спасите его!

Я в ужасе отшатнулась. Я хотела сказать им, что чума уже среди нас и что замок вполне может стать могилой, а не убежищем. Но эту правду нельзя было произносить вслух. В любом случае я сомневалась, что сотни рвущихся в замок людей мне поверили бы. Они жаждали спасения и считали замок своей единственной надеждой.

Когда лошадь сэра Уолтура и последние экипажи приблизились к воротам, стражники начали орать:

— Отойдите назад! Отойдите назад!

Они потянули тяжелые ворота на себя, расширив проход, и толпа ринулась внутрь. Первым во двор забежал маленький мальчик, лет пяти-шести, не больше. Он успел сделать всего несколько шагов, прежде чем щелкнул кнут, и он упал на землю с жалобным плачем.

На фоне оглушительного гвалта раздался еще один щелчок, и я подняла голову, глядя на остановившийся рядом со мной экипаж. На месте кучера стоял Элгар, один из конюхов, держа в одной руке поводья, а в другой хлыст. В окне экипажа я мельком заметила его пассажиров — двух сестер, дальних родственниц леди Уинтермейл, которые несколько лет провели при дворе, под ее опекой. Старшая из сестер поспешно задернула шторку, чтобы скрыть от наблюдателей лица.

— С дороги, животные! — взревел Элгар.

Толпа медленно и осторожно расступилась, и экипаж Элгара с грохотом выкатился за ворота. За ним последовали еще две кареты, а потом и лошадь сэра Уолтура. Он не оглянулся. Как только последняя лошадь миновала ворота, стражники снова загородили проход, а люди возобновили свои мольбы.

Я вернулась во двор, едва увернувшись от петуха, за которым гнался раскрасневшийся мальчуган. Подобные ситуации в королевском замке считались недопустимыми, но я была благодарна королю за то, что он позаботился о наших припасах. Чтобы прокормить всех, кто жил в замке, требовалось довольно много скота. Возможно, нас, как жителей осажденной крепости, ожидал рацион, состоящий из маленькой мисочки каши на целый день. Возможно, день ото дня порциям каши предстояло становиться все меньше.

— Госпожа Элиза?

Услышав свое имя, я обернулась. Передо мной стоял молодой лакей, лицо которого мне было знакомо, хотя я не помнила его имени.

— Там вас спрашивает какой-то мужчина. Стражникам приказано никого не пускать, без всяких исключений, но он бросил мне монету, чтобы я исполнил его просьбу.

— Мужчина? Какой мужчина? — спросила я.

Лакей пожал плечами.

—  Горожанин, воспитанный такой. Он хотел убедиться, что вы здоровы. Ну, я и убедился. Еще никогда деньги не доставались мне так легко.

Он повернул обратно к воротам, и я пошла за ним, хотя меня пугала обезумевшая толпа снаружи. Лакей остановился за спинами стражников, обшаривая взглядом лица. Наконец он поднял руку, и чья-то фигура решительно двинулась вперед, раздвигая людей, вынуждая их расступаться.

Это был Маркус.

С годами в нем произошли перемены, которые тут же бросились мне в глаза. Его волосы были аккуратно подстрижены и уже не падали небрежными прядями на лоб, а фигура раздалась и производила впечатление основательности и здоровья. И все же во многом он остался прежним. Мы смотрели друг на друга, разделенные живым щитом солдат, хотя нам казалось, что мы остались наедине. На его лице отразилось облегчение, и он быстро заговорил, понимая, что сейчас не время обмениваться любезностями.

— Элиза, слава Богу, я тебя нашел.

—  Что ты здесь делаешь? — растерянно спросила я, сбитая с толку его неожиданным появлением в этом хаосе.

—  Зять Эстер заболел, и сестра попросила ее приехать и помочь ей. Сегодня утром я привез ее в город, но тут только и разговоров, что о странной болезни...

—  Увези жену обратно домой, — взмолилась я. — Немедленно. Если вы не будете покидать сыромятню, возможно, болезнь обойдет вас стороной.

— Так, значит, это правда? Это чума?

— Да.

Люди еще сильнее навалились на ворота. Теперь, когда их подозрения подтвердились, они повторяли мои слова соседям, и мольбы впустить их возобновились с утроенной силой. Они слепо и безрассудно верили в то, что король сможет их уберечь. Капитан стражников, расположившийся в самом конце шеренги, нахмурился, разглядывая толпу.

— Ты будешь здесь в безопасности? — спросил Маркус.

Я едва не рассмеялась. Я удостоилась чести находиться в одном убежище с особами королевской крови, и все эти люди наверняка считали меня счастливицей.

— За меня не беспокойся.

Не успев договорить, я осознала истинный масштаб его поступка. В замок его привела именно тревога за меня. В нем нуждалась его семья, а он стоял здесь, в этой толпе, у этих стен. Когда над королевством нависла опасность, он первым делом вспомнил обо мне.

—  Если ты хочешь отсюда уйти, — снова заговорил он, — ты можешь пожить у нас столько времени, сколько потребуется.

Как расценит мое внезапное появление его жена? — подумала я. По его исполненному решимости лицу мне было ясно, что передо мной тот же человек, который когда-то сказал мне, что он не разбрасывается своей любовью. Он не мог скрыть свою озабоченность моим благополучием, так же, как и я не сумела скрыть восторг, вызванный встречей с ним. Женатый мужчина и вдова не имели права обнажать подобные чувства.

— Ты же знаешь, что я не могу отсюда уйти, — ответила я.

У меня в ушах зазвенело эхо нашего давнего расставания. Маркус снова предложил мне спасение, и я снова выбрала долг. На этот раз он принял мой ответ смиренно, как будто ничего другого и не ожидал.

— Элиза, ты должна пообещать мне...

Что бы он ни собирался от меня потребовать, его слова заглушил хриплый окрик командира стражников. Шеренга солдат пришла в движение, и ворота начали затворяться под скрип дерева и скрежет металла. Снаружи раздались крики возмущения и гнева. В отчаянном прощальном жесте Маркус потянулся ко мне, но толпа уже увлекала его назад. Костлявый юноша попытался протолкаться между двумя стражниками, но его оттолкнули так грубо, что он упал, распластавшись в грязи. Потрясенное лицо Маркуса исчезло среди матерей с младенцами и стариков, а в следующее мгновение массивные двери издали протяжный стон и захлопнулись. Лязгнули железные щеколды, безвозвратно отрезающие нас от внешнего мира. Я растерянно оглядывалась вокруг, всматриваясь в лица пастухов, пажей, служанок и конюхов. Похоже, никто из них не верил в то, что мы оказались в безопасности. На всех лицах читался страх.

* * *

Мы отгородились от мира, но покой в замке не воцарился. Животные издавали очень много шума, отовсюду доносились возбужденные голоса, и все стремились что-то делать, хотя толку от этой беспорядочной деятельности было совсем мало. Многие аристократы воспользовались возможностью покинуть королевский двор, на что уже за ужином указали опустевшие столы, но большинству слуг идти было некуда. Король, королева и Роза сидели на своих обычных местах, хотя ими руководило скорее чувство долга, чем голод. Они едва прикоснулись к еде, а после ужина Роза попросила меня зайти к ней в комнату. Отпустив служанку, она принялась возбужденно мерять шагами пространство между дверью и окном.

— Слуги говорят, что тетя Миллисент умирает от чумы. Это правда?

— Да.

Я старалась не думать об ужасах, с которыми столкнулась в зловонной комнате этажом ниже.

— Она меня могла заразить?

— Она наверняка не успела причинить тебе вред, — произнесла я с уверенностью, которой и сама не ощущала.

— Все равно я почти умерла, — мрачно произнесла она. — Мама пообещала позволить мне отправиться в путешествие, как только окончится война. Я думала, что наконец-то смогу посмотреть мир. Вместо этого я обречена гнить в этих стенах.

—  Все не так плохо. — Я понимала, что принцессу необходимо чем-то занять, и мой мозг лихорадочно заработал. — Как продвигается твоя поэма?

—  Мне не удается передать живость Дориана, — уныло призналась принцесса. Однако она тут же подняла голову, и в ее глазах засветилось любопытство. — Мне было бы легче, если бы ты больше рассказала мне о нем и его подвигах.

Я с трудом подавила смешок. Подвиги Дориана по большей части носили похотливый характер и вряд ли были достойны поэмы, обещавшей выйти из-под пера юной девственницы.

—  Я об этом подумаю, — пообещала я. — Но я не позволю тебе скорбить о павших героях. Нам необходимо изыскать иной способ занять твое время. Может, тебе заняться вышиванием?

Роза нахмурилась.

— Тоже мне замена танцам!

— Мы займемся твоим бельем. Когда чума минует, снова пойдут разговоры о претендентах на твою руку. Мы не можем выдать тебя замуж без хорошеньких нижних юбок и ночных сорочек.

— Ты думаешь, что на этот раз с моим мнением относительно выбора супруга станут считаться?

—  Ну, ты же повзрослела. Я не сомневаюсь в том, что у тебя есть определенные пожелания, которыми тебе хочется поделиться с отцом.

— Конечно.

—Хм-м. — Я сделала вид. что задумалась. — Разумеется, ты мечтаешь об умопомрачительно красивом юноше. А еще он должен быть умным и, хорошо бы. повидавшим мир. Одним словом, речь идет о светском и умудренном опытом мужчине, умелом танцоре и интересном собеседнике.

Роза рассмеялась. Ее раскрасневшиеся щеки ясно указывали на то, что мои намеки на Джоффри попали в цель. Она достигла того же возраста, в котором была я, когда все мои мысли были только о Маркусе и когда я с яростно бьющимся сердцем представляла себе его поцелуи. Возможно, Роза тоже находит утешение в подобных фантазиях? — спрашивала себя я. Я надеялась, что это так. Больше всего на свете я хотела защитить ее от чумы, но кроме того, я не имела права позволить ей пасть духом.

* * *

Когда я вспоминаю то время, первым делом на ум приходят настороженность и бдительность. Как и многие слуги, я часто взбиралась на стену и всматривалась в Сент-Элсип, но с такого расстояния его участь была неразличима. Прежде всего бросались в глаза непривычно безлюдные улицы. Время от времени вдали виднелись крохотные фигурки, но привычные события, отмечавшие течение времени, исчезли. Больше не было рыночных дней, церковные колокола не призывали верующих на службу, и в полях у реки не резвились детишки. Я очень хотела узнать, как дела у Приэллы, заточенной в стенах дома вместе с ее несчастными родителями и испуганно ожидающей каждого нового дня. Такая чувствительная девушка, как она, наверняка воспринимала трагизм происходящего более обостренно, чем остальные, и я отчаянно надеялась, что чума обойдет ее семью стороной. Затем мой взгляд помимо воли устремлялся на лес за Сент- Элсипом. Где-то среди тех деревьев скрывалась сыромятня. Как там Маркус? — думала я. — Увижу ли я его когда-нибудь?

Внутри замка мы всматривались в лица друг друга в поисках симптомов болезни. Стоило кому-то кашлянуть, и все начинали озабоченно перешептываться, а обычные недомогания обсуждали, как вопросы жизни и смерти. Одна из кухарок стала предметом испуганных предположений, когда однажды утром проснулась, охваченная жаром, и не смогла подняться с кровати. Все от нее отшатнулись, и ее постель немедленно перенесли в конюшню. После этого никто не решался проявлять слабость. Но мы все были больны душевно, если не телесно. Все, начиная с мальчишек-посыльных и заканчивая немногими оставшимися в замке фрейлинами королевы Ленор, несли на своих плечах бремя страха. Мы старательно создавали видимость деятельности, нехотя исполняя свои обязанности и безмолвно вычеркивая каждый минувший день в устремлении к тому неопределенному моменту в будущем, когда мы поймем, что опасность миновала.

Изредка кто-то просил позволения покинуть замок, и ворота приотворялись, выпуская этого человека наружу. В основном у тех, кто уходил, где-то в деревне жили родственники, и они надеялись укрыться от чумы на отдаленной ферме своей сестры или кузена. Горевать меня заставило расставание лишь с одним человеком. Минула всего неделя нашего заточения, когда по замку разнесся слух, что ушла миссис Тьюкс. Она попросила, чтобы королеве сообщили о ее решении, и покинула замок под покровом ночи, не сказав на прощание ни слова ни одной из своих подопечных. Все расценили это как зловещий знак, потому что эта женщина посвятила свою жизнь служению королю. Никто и представить себе не мог, что она нас бросит.

Я считала, что нас с миссис Тьюкс связывают узы любви к моей маме, и была подавлена тем, что она ушла, не предупредив меня. Возможно, ей было проще расстаться с нами подобным безмолвным образом, но это тяжким грузом легло на тех, кто остался. Ее муж давно умер, у нее не было детей, и я представить себе не могла, кто согласится принять ее к себе. Я никогда не слышала от нее о каких-либо родственниках. Но мне еще предстояло понять, что трудные времена даже самых уравновешенных способны подтолкнуть к несвойственным им необдуманным поступкам.

Но со временем жизнь приспосабливается даже к самым неожиданным оборотам. Возможно, я бы совсем позабыла о миссис Тьюкс, если бы не Роза и ее поэма. Лишенная других развлечений, она посвящала часы напролет своему творению, воспевающему Дориана. Изредка она зачитывала отрывки вслух, ожидая услышать мое мнение. В ее стиле ощущалось влияние любимых произведений ее матери, но при таком ограниченном жизненном опыте автора эти стихи заслуживали всяческого восхищения. Хотя добродетельный и скромный герой поэмы мало напоминал моего супруга, Розе удалось схватить внешнее сходство и манеру поведения, и мне даже подумалось, что не будет ничего плохого, если этот образ Дориана когда-нибудь заменит воспоминания о том человеке, которым он являлся на самом деле.

Единственное, что меня беспокоило, это количество времени, которое Роза уделяла своему стихотворчеству. Будучи неосведомленной в области литературы, я считала создание поэмы делом одного или двух дней. Но эпос Розы растянулся на долгие недели, и конца ее труду видно не было. Под глазами девушки залегли темные круги, и каждое утро она просила принести новые свечи. Когда я ласково предложила ей заняться чем-то другим, она отмахнулась от моей озабоченности.

—  Я не могу сейчас все бросить, — ответила она. — Я приступила к батальной сцене, в которой Дориан спасает жизнь моего отца.

Что могла знать о войне девочка, которую всю жизнь холили и лелеяли? Образы, которые приходили на ум мне, были темными и жестокими: облепленные грязью и едва стоящие на ногах от усталости лошади, брызги крови на тусклом металле доспехов, острия мечей, разрывающие человеческую плоть... Я не хотела, чтобы подобные ужасы тревожили рассудок Розы. Наша жизнь и без того была страшной.

—  Только... — Роза помолчала и расправила листы бумаги на столе, как будто пытаясь привести в порядок мысли. — Я не знаю, как описывать принца Бауэна. Марл де-Роли дался мне довольно легко. Судя по тому, что я о нем слышала, с черными волосами и верхом на черном коне он был похож на настоящего злодея. Каким был принц Бауэн?

Она замолчала, выжидательно глядя на меня. Он был братом ее отца, но она никогда его не видела. Как странно, что она не спрашивала о нем раньше, — подумала я.

—  Мне кажется, в молодости он был очень похож на твоего отца, — ответила я. — У них обоих были рыжевато-золотистые волосы, совсем как у тебя. Мне рассказывали, что он был очень хорош собой. К тому времени, как я с ним познакомилась, его внешность потускнела. Наверное, это стало расплатой за беспутную жизнь.

Я пожалела об этих словах, едва они сорвались у меня с языка. К счастью, Роза не стала требовать с меня отчет обо всех его прегрешениях.

—  Но почему он испытывал такую ненависть к родному брату? Он же хотел его убить!

—  Зависть — это сильный мотив, — вздохнула я. — Но никто из нас не думал, что Бауэн способен поднять руку на короля. Именно поэтому он и застал твоего отца врасплох.

—  А-а, — протянула Роза и потерла глаза. — Да, концовка получится драматичной.

Энтузиазма в ее голосе я не услышала.

—  Я думаю, тебе необходим отдых, — произнесла я, качая головой, когда она начала протестовать. — Ты не можешь писать и писать без передышки. Как ты смотришь на то, чтобы почитать другие стихи? Возможно, они вдохновят тебя на какие-то идеи для твоей поэмы?

—  Не вижу, чем они могут мне помочь, — ответила Роза. — Все мамины книжки я уже выучила наизусть.

Еще бы ей их не выучить. Книги при дворе были большой редкостью. Внезапно я вспомнила об аккуратной стопке книг в комнате миссис Тьюкс и о том, как я изумилась, увидев их, когда впервые явилась в замок. Кроме королевы и сэра Уолтура, миссис Тьюкс была единственным знакомым мне человеком, который читал что-то, кроме Библии. Забрала ли она книги, покидая замок? Наверняка не все. Женщина, в одиночку пускающаяся в путь, не могла позволить себе такой тяжелый груз. Я решила преподнести Розе сюрприз и под каким-то предлогом ушла, чтобы взглянуть на комнату миссис Тьюкс.

С момента ее ухода дверь ее в конце Нижнего Зала была закрыта. Как и большинство дверей в замке, она не была заперта, но я не сразу решилась ее отворить. Для всех, кто служил под ее началом, миссис Тьюкс была такой влиятельной личностью, что намерение осмотреть ее вещи казалось мне предательством тех высоких принципов, которых она всегда придерживалась. Я напомнила себе, что делаю это только для того, чтобы помочь Розе, и что миссис Тьюкс сама одобрила бы мой поступок, и, толкнув дверь, шагнула во мрак. Окно было завешено тяжелым серым гобеленом, не впускавшим в комнату солнечный свет. Стопка книг находилась на своем обычном месте на углу стола, но различить их названия в темноте было невозможно. Я направилась к окну, чтобы отдернуть занавесь, но налетела на табурет между столом и кроватью. Вздрогнув от произведенного его падением грохота, я нагнулась, чтобы поднять табурет с пола, отчего мои глаза оказались на одном уровне с кроватью. Я стояла так близко к постели, что даже в темноте увидела лежащую в ней человеческую фигуру.

От потрясения я застыла на месте. Кто осмелился проявить неуважение к миссис Тьюкс и лег спать на ее кровать? Я начала пятиться к двери, надеясь незаметно покинуть комнату.

— Элиза? — раздался с кровати невнятный хрип.

Я осторожно подошла к изголовью кровати и уставилась на горящее и покрытое фурункулами лицо миссис Тьюкс. Симптомы чумы были мучительно очевидны.

—  Мне сказали, что вы ушли... — пробормотала я, но умолкла, потому что она начала качать головой, морщась от боли, которую доставляло ей это движение.

— Я не хотела, чтобы королева из-за меня переживала.

Ее голос был едва слышен, но в нем по-прежнему слышались властные нотки.

—  Вы не можете лежать здесь в одиночестве! Вам нужны свежая вода и еда...

— Кто захочет ухаживать за мной в этом состоянии?

Миссис Тьюкс, которая недавно управляла огромной армией слуг, даже не повышая на них голоса, превратилась в прокаженную. Если бы стало известно, что у нее чума, король лично вышвырнул бы ее за ворота. Я выглянула за дверь и поспешно, пока никто меня не заметил, вышла из ее комнаты. Я принесла ей воды и кусок хлеба, а затем опорожнила горшок, стоявший на полу у кровати, хотя от него исходил такой смрад, что у меня слезились глаза.

— Что еще я могу для вас сделать? — спросила я.

—  Мои страдания скоро прекратятся. Мне нужны лишь твои молитвы. — Она отвернулась. — Уходи. Ты уже и без того подвергла себя опасности.

— Я к вам еще зайду. Не волнуйтесь, я никому ничего не скажу.

До конца дня у меня перед глазами стояло лицо миссис Тьюкс, смирившейся с такой ужасной участью. На следующее утро я вернулась в ее комнату с кувшином воды и хлебом. Смочив лоскут ткани, я положила его ей на лоб. Набухшие фурункулы, казалось, вот-вот лопнут. Ее воспаленные глаза говорили о многодневной бессоннице. К счастью, она еще никогда не видела чуму и ничего не знала о том, что ее ожидает.

И все это навлекла на нас Миллисент, — разгневанно подумала я. Хотя у миссис Тьюкс не было сил отвечать на мои вопросы, я знала, что когда старая ведьма вернулась в замок, Миллисент поручили ее заботам. Возможно, Миллисент хватала ее за руку или что-то шептала ей на ухо. Наслав это проклятие на экономку, она обрекла и всех слуг, потому что никому из них не удавалось ускользнуть от ее внимания. Я почувствовала, что чума сгущается вокруг нас подобно туману, но была бессильна ей помешать. Мне оставалось только делать все, что в моих силах, для миссис Тьюкс, охлаждая ее лоб в попытке доставить облегчение от боли.

Она умерла через два дня. После моего первого посещения она уже не произнесла ни слова, а ближе к концу, впав в беспрестанную горячку, она, скорее всего, даже не осознавала моего присутствия. Когда наступила смерть, она стала настоящим избавлением от мучений, принеся покой, в котором миссис Тьюкс так нуждалась. Когда ее глаза закрылись, а тело вытянулось и замерло, я накрыла ее обезображенное лицо одеялом и прошептала краткую молитву за упокой ее души. Все время, что я за ней ухаживала, я знала, что мой долг — сообщить о постигшем ее несчастье королю и королеве. Все же я этого не сделала, надеясь, что моей заботы окажется достаточно, чтобы ее спасти. Мои надежды не оправдались. Смерть миссис Тьюкс стала суровым напоминанием об угрюмой решимости чумы заклеймить как грешников, так и праведников. Но моя собственная кожа оставалась чистой, а глаза ясными.

Когда я в последний раз вышла из комнаты миссис Тьюкс, плотно закрыв за собой дверь, мимо меня по Нижнему Залу прошла группа слуг, состоящая как из мужчин, так и из женщин. Они не обратили на меня никакого внимания, потому что о чем-то вполголоса переговаривались, х-отя в их голосах не было того оживления, благодаря которому в этой части замка всегда было весело и шумно. Тем не менее я не заметила на их лицах следов горячки или недомогания. Возможно, миссис Тьюкс вовремя изолировалась от них и нам удастся избежать распространения чумы? — подумала я. Я так сосредоточилась на поисках и искоренении хвори среди служанок и лакеев, что мне и в голову не пришло перенести свое внимание несколькими этажами выше, туда, где жили люди более высокого общественного положения.

Большинство фрейлин покинули замок, и теперь единственной компаньонкой королевы была леди Уинтермейл, которой уже много лет не удавалось занять столь значительное положение. Все свое время она проводила рядом с королевой, делясь с ней всеми последними сплетнями, одновременно умаляя их значение и отзываясь обо всем и обо всех с крайним пренебрежением. Я понимала ее стремление уделять внимание королеве, и, в отличие от многих, кто приправляет свою заботу лестью и ложью, она гордилась тем, что всегда говорит правду. Несмотря на все свое высокомерие и властность, она всегда руководствовалась исключительно любовью к госпоже.

Первый раз я услышала этот звук, когда леди Уинтермейл прошла мимо меня по коридору возле королевских покоев. Она прошуршала мимо, удостоив меня лишь едва заметным кивком, но этого было достаточно, чтобы я обратила внимание на ее более румяное, чем обычно, лицо. А потом она сипло откашлялась и быстро скрылась в своей комнате, закрыв за собой дверь. Я подошла к этой двери и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, прижалась к ней ухом. Кашель раздался снова, на этот раз более хриплый и резкий, и спустя несколько секунд повторился. Я уже слышала подобные звуки. Много лет назад, на ферме. Я кашляла точно также, испытывая недомогание и сгорая от высокой температуры. Это было утром, а на следующий день на моей коже появились гнойники. Леди Уинтермейл могла не знать, что предвещает ей этот кашель. Хотя, возможно, в этот самый момент она осматривала свою кожу в поисках смертельных признаков. Мое сердце сжалось от боли. Такую новость нельзя было таить от короля и королевы, и все же я не хотела брать на себя эту ответственность. Сначала надо убедиться, — сказала я себе. — Нельзя ни о чем судить, пока я не узнаю это наверняка.

Я поманила проходящую мимо горничную.

— Ты видела служанку леди Уинтермейл?

Девушка покачала головой.

— Сегодня не видела, мадам. А если подумать, то и вчера тоже.

Я постучала в дверь леди Уинтермейл. Спустя несколько секунд она ее отворила и подозрительно уставилась на меня. Ее щеки раскраснелись, а глаза налились кровью.

— Прошу прощения, — почтительно склонив голову, заговорила я. — Я хотела бы поговорить с вашей служанкой.

— Она заболела, — ответила леди Уинтермейл. Увидев, как вытянулось при этих словах мое лицо, она заторопилась: — Она говорит, что у нее проблема с пищеварением. У нее всегда был слабый желудок.

Миссис Тьюкс. Больная служанка. Аристократка, которая кашляет и смотрит па меня воспаленными глазами. Мне все стало предельно ясно. На нас неумолимо и безжалостно надвигалась болезнь.

Но что я могла сказать? Мир рушился вокруг меня, но я не смела бросить обвинение в лицо женщине, настолько превосходившей меня по положению.

— Я надеюсь, вы себя хорошо чувствуете? — спросила я.

Леди Уинтермейл горделиво выпрямилась, превратившись в олицетворение оскорбленного достоинства.

— Превосходно! — провозгласила она.

Я не понимала, как такая прямолинейная женщина, как леди Уинтермейл, которая всегда, не колеблясьуказывала другим людям на их недостатки, могла быть так слепа к своему собственному состоянию.

—  Если это все... — фыркнула она, прежде чем закрыть дверь, прямо мне в лицо.

Я выждала несколько секунд, прислушиваясь. Кашель не возобновился. Окажется ли моих подозрений довольно для того, чтобы король заточил леди Уинтермейл в ее спальне? Кто будет следующим?

И тут меня посетило жуткое видение. Оно было таким отчетливым, что все мои внутренности свело от ужаса. Я увидела всех обитателей замка, как слуг, так и господ. Они все кашляли, а затем их тела распухали и они умирали вокруг меня, залитые кровью. Я поняла, что в этом огромном замке я останусь одна и буду единственным живым человеком в королевстве трупов.

18

Погребенные

Подойдя к двери покоев королевы Ленор, я столкнулась с королем, который пришел к супруге, чтобы проводить ее к ужину. Обстоятельства, в которых мы оказались, вызвали резкие перемены в отношениях между всеми обитателями замка, и от многих формальностей пришлось отказаться. Теперь в Большом Зале столы накрывались для всех сразу. Изобильные пиры сменились ужином из нескольких простых блюд, и количество столов было в два раза меньше, чем перед войной. Однако королевская семья продолжала восседать на помосте, возвышаясь над тем, что осталось от двора.

Королева Ленор встретила нас улыбкой.

—  Подождите меня минутку, я еще не совсем готова, — произнесла она, указывая на свои лишенные украшений руки и шею.

Женщина в ее положении не имела права появляться на публике без соответствующих ее статусу драгоценностей.

—  Леди Уинтермейл... — начала я, чувствуя, как от волнения у меня учащенно забилось сердце.

—  Ну конечно. У нее ключ от моего ларца с драгоценностями. Куда она подевалась?

— Мне кажется, она заболела.

Я произнесла эти слова почти шепотом, но это не ослабило произведенного ими впечатления. Королева Ленор ахнула и шагнула ко мне.

—  Заболела? — спросила она, сжимая мою руку. — Чем она заболела?

Мое мрачное лицо послужило ответом на ее вопрос, и она выпустила мою руку с выражением такого отчаяния на лице, что у меня сжалось сердце.

—  Мне очень жаль, но вы также должны знать, что миссис Тьюкс тоже заразилась, хотя она позаботилась о том, чтобы скрыть это от вас. Совсем недавно она умерла.

—  Миссис Тьюкс? Умерла? — паника постепенно захлестывала королеву Ленор, и ее голос сорвался на крик. — Если она умерла от чумы, то болезнь не пощадит никого из нас. Я думала, мы в безопасности, но от этого зла нет спасения, и теперь я это вижу...

Я ожидала, что король успокоит жену. Вместо этого он опустился в кресло и невидящим взглядом уставился куда-то в пространство, не обращая внимания на ее бессвязное бормотание. Впервые на моей памяти дар находить убедительные аргументы его покинул, и его неподвижность напугала меня больше, чем мрачное пророчество королевы.

—  Мы должны покинуть это место. — Руки королевы Ленор нервно перебирали складки юбки, пока она возбужденно ходила перед своим супругом. — Я уверена, что король Гиратиона предоставит нам убежище, как ты считаешь?

Король Ранолф молчал.

—  Корабль! — воскликнула она. — Да, да, это выход. Мы будем плыть, пока зараженные местности не останутся позади. Если нам случится доплыть до моря, есть множество стран, которые примут нас к себе. Я могу обратиться к своему отцу. Я не сомневаюсь в том, что он окажет нам любую необходимую помощь.

Даже если бы король одобрил этот безумный план, из моих прогулок по стене я знала, что кораблей в нашем распоряжении нет. Бухта Сент-Элсипа опустела. Все, кто располагал хоть каким-то кораблем или лодкой, давно ее покинули. Путь к спасению по воде был отрезан.

— Чума настигнет всех. — Тихий голос короля мгновенно положил конец отчаянным метаниям его супруги. — Я был наивен, полагая, что мне удастся от нее защититься.

В его словах звучала тоска, как будто он был стариком, вспоминающим дни своей юности.

—  Если заболела леди Уинтермейл, это конец, и нам остается только смириться со своей судьбой.

Ноги королевы Ленор подломились, и она упала на пол, уткнувшись лицом в складки туники своего супруга. Из ее дрожащего тела рвались мученические стоны, казавшиеся мне воплощением человеческого страдания. Я не могла не вспомнить ту королеву, которую когда-то знала и которая могла плакать в постели, не издавая ни единого звука. Годы самоистязаний подточили эту внутреннюю силу, и королева осталась беззащитна перед лицом опасности. Король Ранолф сидел неподвижно, даже не пытаясь утешить жену. Стала ли эта сцена погребальным звоном по их некогда страстному супружескому союзу? Я ни за что не смогла бы так хладнокровно наблюдать за страданиями любимого мной человека. Если бы передо мной рыдала Роза, я бы ее обняла, погладила по волосам, начала бы нашептывать ей ободряющие слова...

— Роза! — вырвалось у меня.

Услышав имя дочери, королева Ленор обернулась ко мне, и ее залитое слезами лицо исказилось от ужаса.

—  Она здорова, — заверила я ее. — С тех пор, как закрылись ворота, она почти не выходила из своих покоев. — Я перевела взгляд на короля, надеясь, что он понимает, к чему я клоню. — Возможно, в этом ее спасение.

— Значит, для Розы еще не все потеряно, — воскликнул король. — Ее необходимо изолировать от всех, кто может заразить ее чумой. Это касается как придворных, так и слуг. Элиза, это правда, что переболевший чумой никогда ею больше не заразится?

Я кивнула.

— В таком случае ты единственная, кому я могу позволить составить компанию моей дочери.

Я перевела взгляд с короля на королеву. Она слушала, плотно сжав губы, с трудом удерживаясь от возражений. Я понимала, что она не станет спорить с мужем в моем присутствии, но ни за что не согласится на разлуку с дочерью. Она явно считала это слишком высокой ценой.

— Нам потребуется еда, — тихо ответила я. — И дрова.

— Значит, позаботься об этом. Сейчас же. Я пришлю человека, который поможет тебе с припасами.

Я кивнула.

—  Занимайся всем этим тайно. Если по замку поползут слухи, может возникнуть паника. Вы с Розой должны быть заперты прежде, чем кому-то станет известна причина.

Заперты. У меня оборвалось сердце, но я сделала над собой усилие, сосредоточившись на более практических соображениях. Как долго мы будем находиться в изоляции? Какие еще припасы нам понадобятся? За несколько дней эпидемия не закончится. Выживем ли мы, если изоляция затянется на недели? Месяцы?

— Иди! — приказал король.

Не успела я понять, что происходит, как процесс уже был запущен. Я бросилась в свою комнату и набила мешок одеждой и личными вещами. Ктому времени, как я притащила этот мешок в комнату Розы на верхнем этаже Северной башни, бегом поднявшись по винтовой лестнице, туда уже заносили бочонки с вином. Я снова спустилась вниз, чтобы помочь собрать провиант. В отсутствие миссис Тьюкс и половины слуг от привычного порядка не осталось и следа. Никто не разжигал камины по утрам, а еду для всех, кто не входил в окружение короля, готовили наспех или вовсе не готовили. Правда, слово короля здесь все еще имело вес. Кухарки и посудомойки помогли мне быстро и без лишних вопросов. Замок еще не пал так низко, чтобы пренебрегать распоряжениями своего господина.

Решив, что теперь еды нам точно хватит, я потащила последний мешок сушеных яблок в покои Розы. В дверях ее комнаты стоял король, и я почтительно склонила голову, но он, казалось, меня даже не заметил. Королева Ленор стояла внутри, у самого входа, так плотно прижавшись спиной к стене, как будто боялась упасть без ее поддержки. Она поманила меня неуловимым движением глаз и сунула мне в руку маленький бархатный мешочек. Он не был завязан, и я заметила блеск золота внутри. Я мгновенно поняла, чего хочет от меня королева, и положила мешочек на дно сундука, в котором хранились платья Розы. В противоположном конце комнаты на кровати сидела Роза, поджав ноги под себя так, что они полностью скрылись под юбками. Должно быть, пока я была внизу, родители уже уведомили ее о решении короля, потому что она не задавала вопросов и лишь слегка надулась, выпятив нижнюю губу. Это выражение было мне хорошо знакомо, потому что означало недовольство, появлявшееся на ее личике с раннего детства, когда ей отказывали в сладостях перед ужином.

Личный слуга короля Ранолфа положил на кучу дров последнее полено.

— Я закончил, милорд, — произнес он, обернувшись к королю.

Король кивнул и отослал его прочь. Я огляделась, изучая комнату, которой предстояло стать моим узилищем. Справа было большое окно, выходившее на поле и лес, не затронутые эпидемией, заставившей утихнуть Сент-Элсип. Под окном были сложены мешки с едой, а рядом стояли ряды оловянных ведер с водой. Слева стоял стол, за которым Роза писала стихи и шила, прямо перед камином расположились два стула с обтянутыми гобеленами сиденьями и спинками. Арка двери вела в соседнюю комнату, откуда виднелась большая кровать Розы с бархатным фиолетовым пологом. На полу виднелся угол соломенного тюфяка, судя по всему, моей новой постели. Я вспомнила хижину. Она была вдвое меньше этих покоев, но мои родители растили в ней шестерых детей. Они не сочли бы мое нынешнее заточение чересчур тяжелым испытанием.

— Элиза, ты получила все, что вам нужно? — спросил король.

Я кивнула.

— Хорошо.

Он не шелохнулся.

Я покосилась на королеву Ленор и увидела, что она раздавлена горем. Ее глаза были мокрыми от слез, и она не могла насмотреться на свою дочь.

—  Как долго я буду здесь заперта? — царственно поинтересовалась Роза.

Она начала подниматься с постели, но король остановил ее жестом поднятой руки.

—  Я предоставляю решать это Элизе. — Он сделал мне знак приблизиться и прошептал так, чтобы не услышала его дочь: — Оставайся здесь, пока не закончатся припасы. Если чума обойдет нас стороной, я извещу тебя, как только опасность минует. Поняла?

— Да, сэр.

— Закрой дверь на засов и никому не отворяй.

Должно быть, Роза это услышала, потому что она тут же возмутилась:

— Мне и гостей нельзя принимать?

—  Нет, — резко ответил король. Беспокойство заставило его повысить голос. — Никто не должен к тебе приближаться. Разве ты еще этого не поняла? Любой из нас может оказаться переносчиком заразы. Может, мы уже больны. — Он настороженно посмотрел на меня. — Ты не ощущаешь никаких симптомов?

— Нет, сэр.

— Будущее королевства находится в твоих руках.

Королева Ленор сдавленно всхлипнула, и Роза вскочила с кровати. Я вытянула руку, чтобы остановить ее, а король воскликнул:

— Не приближайся!

Наконец, принцесса поняла, как серьезно обстоят дела, и ее лицо вытянулось.

— Мама? — умоляющим голосом произнесла она.

Слезы струились по лицу королевы, и она еле слышно прошептала:

— Мы должны тебя спасти. Другого способа нет.

Губы Розы, мгновение назад капризно надутые, задрожали. Она в отчаянии переводила взгляд с отца на мать и обратно.

—  Но вы не больны. Почему меня надо от вас изолировать. Я этого не вынесу...

Король повернулся к Розе спиной. Этот жест мог показаться бессердечным тем, кто его не знал. Но я понимала, что стоит за резкостью Ранолфа: попытка защититься от отчаяния дочери.

— Ленор! — сухо произнес он.

Судорожные рыдания сотрясали тело королевы, и она бессильно прислонилась к груди мужа. Он решительно обнял ее одной рукой за плечи и повел к двери, а мне пришлось стиснуть запястья Розы, чтобы не позволить ей броситься за ними. Обе женщины безудержно предавались горю. Королева Ленор тихо и протяжно стонала, а громкие крики Розы стремительно превращались в истерический визг. Король, не оглядываясь на дочь, вытолкал из комнаты жену, которая буквально повисла на супруге. Как только они скрылись из виду, я подбежала к двери и задвинула засов за мгновение до того, как на нее бросилась Роза, отчаянно колотя кулаками по толстым доскам.

— Мама! — голосила она. — Мама! Не покидай меня!

Я изо всех сил держала засов на месте, готовясь отталкивать от него Розу, если она попытается вырваться из комнаты. Но она выплеснула всю свою боль на дверь, продолжая до изнеможения бить по ней руками. Когда она наконец упала на колени, я обняла ее и прижала к себе, как делала, когда она была совсем маленькой и ночные кошмары заставляли ее с криками просыпаться по ночам. Я знала, что мои объятия не могут утешить ее так, как утешали тогда, и от осознания беспомощности мое тело пронзала острая и мучительная боль.

—  Элиза! — умоляла Роза, глядя на меня красными и распухшими от слез глазами. — Что, если я больше их не увижу? Что, если они умрут?

Меня терзали такие же опасения, только она произнесла их вслух. Но я была обязана исполнить свой долг перед королем. Я была обязана защитить Розу, даже если бы мне пришлось пожертвовать ради этого правдой.

—  Им ничего не угрожает, — заверила я ее. — Чума распространяется по помещениям для слуг, далеко от комнат твоей мамы. Они хотят исключить малейшую возможность того, что ты заразишься, вот и все.

— Как долго нам придется ждать?

—  Недолго, — успокоила я ее. — Неделю, может, две. Мы неплохо проведем время, вот увидишь.

Роза вытерла щеки тыльной стороной ладони и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

— Неделю. Думаю, справимся.

—  Конечно, справимся, — уверенно подтвердила я, протягивая Розе руку, чтобы помочь ей подняться на ноги. — Пойдем, поможешь мне получше расставить все эти корзины с едой.

Роза довольно охотно взялась за работу. Но в комнате продолжало звучать эхо рыданий королевы Ленор. Я пыталась что-то говорить, но все зря. Ничто не могло заглушить эти душераздирающие звуки.

* * *

Если, описывая события своей жизни, я демонстрирую какой-то литературный талант, то это только благодаря тем дням заточения с Розой, потому что они превратили меня в рассказчицу. Я организовала наше время в точности так, как когда-то руководила замком миссис Тьюкс, строго следившая за распорядком дня. Сразу после подъема на рассвете мы завтракали, утро посвящали чтению или письму, а после обеда принимались за рукоделие. Роза помогала мне готовить легкий ужин, изумляясь моей способности куховарить над пламенем ее камина. По мере того как за окном сгущались сумерки, наши голоса устремлялись навстречу друг другу, и мы беседовали в темноте, пока не засыпали.

Несколько первых вечеров я пересказывала истории, которые Роза любила в детстве. Это были сказки о прекрасных принцессах и благородных рыцарях, отрубающих головы огнедышащим драконам. В этих легендах чары рассеивались, и любовь неизменно торжествовала. Когда мой запас подобных развлечений иссяк, я перешла к более правдивым повествованиям. Я пыталась нарисовать картину тех мест, в которых я росла, описывая, как на рассвете поднимался над землей туман, когда я шла к хлеву доить коров. Как брели по полю быки, оставляя позади себя борозды взрытой земли. Как мы глотали слюнки, вдыхая аромат фруктов, которые мама варила, делая припасы на зиму.

Я не рассказывала Розе все подряд. К примеру, я избавила ее от рассказов о том, как зимой мы постоянно что-то себе отмораживали, или как мы с братьями сбивались, чтобы согреться, под одним на всех старым одеялом, дрожа одной сплошной кучей костлявых рук-ног и бурчащих от голода животов. Я умолчала о том, что отец нас избивал, и не стала описывать пустые, полные отчаяния глаза мамы. И я не сказала ни слова о смерти, похитившей мою семью. Я не могла и не желала говорить о чуме.

Вместо этого я делилась изумлением, охватившим меня при первом взгляде на замок, и благоговейным восхищением, которое вызвала у меня доброта ее матери. Я говорила о радости, охватывающей королеву Ленор по мере того, как рос ее живот, и о нежности, с которой король Ранолф прижимал к нему свою ладонь. Как счастливы были ее родители в тот день, когда появилась на свет их дочь!

От этих воспоминаний у меня мучительно сжималось сердце, но Розу эти истории, похоже, подбадривали, потому что она часто просила, чтобы я снова и снова описывала одно и то же событие. Иногда, когда мы лежали рядом в темноте, время как будто исчезало, и мне чудилось, я снова нахожусь в спальне служанок рядом с Петрой, и мы шепчемся, делясь секретами. Какой взрослой и уверенной в себе казалась мне тогда Петра, и как я пыталась подражать ей, надеясь когда-нибудь стать такой, как она! Время стерло разделявшие нас разногласия. Мне доставляло удовольствие думать о ней как о верной подруге, и я горевала о ее исчезновении из моей жизни. У Розы никогда не было таких подруг, и ее не беспокоило их отсутствие, но я понимала, что дружба могла бы обогатить ее существование.

Шли дни, и каждый из них был точной копией предыдущего. Когда комнату наполнял дневной свет, мы бодрились как могли. Мы занимались своими делами, как будто не было ничего странного в жизни двух женщин, полностью отделенных от внешнего мира, и играли роль двух милых дам. Но когда приближалась ночь, мы мрачнели вместе с темнеющими небесами. И когда скудный свет луны позволял нам видеть лишь смутные очертания лиц друг друга, мы распахивали свои души. Роза начала требовать, чтобы я заполняла пропуски в своих повествованиях.

— Ты ничего не рассказываешь о моих крестинах, — произнесла она однажды вечером.

— А что ты хочешь знать? — настороженно поинтересовалась я.

— Я хочу знать о Миллисент. И о проклятии.

В ее голосе слышалась горечь. Даже если каким-то чудом королю и королеве удалось бы выйти из ада болезни невредимыми, ничто не могло стереть воспоминания об этих днях из души их дочери. Игривость, присущая ее женственному телу, исчезла без следа, сменившись осознанием непредсказуемости и жестокости судьбы. Ни красота, ни высокое положение, ни богатство не спасали от горя и потерь.

После всего, что случилось, я решила, что правда уже не сможет повредить принцессе. Эта история и в самом деле далась мне легко, потому что я с пугающей ясностью помнила все до мельчайших подробностей, начиная с появления Миллисент в Большом Зале до заверений Флоры о том, что она защитит ребенка. О чем я так и не решилась ей рассказать, так это о пещере под церковью Святой Агреллы и о том, как Миллисент околдовала королеву Ленор.

Я твердо решила, что эта история должна остаться погребенной так же глубоко, как и породившая ее обитель зла.

—  И она сумела отомстить, — прошептала Роза. — Она принесла в мой дом смерть.

Я поспешила отвлечь ее от таких мыслей.

—  Миллисент была коварной женщиной, но не колдуньей. Чума распространяется сама и поражает всех подряд. Ей нет дела до различий между добродетелью и пороком.

— Ты так думаешь?

— Конечно, — уверенно подтвердила я.

Но я не могла знать, кого поразила болезнь, притаившаяся за нашей дверью, потому что прошло уже две недели после ужасной сцены разлуки между матерью и дочерью. Мы не принимали гостей, и ничьи шаги не раздавались в коридоре. Я ожидала, что королева Ленор попытается каким-то образом подать о себе весть, сунув под дверь конверт с письмом для Розы или прошептав ей слова материнской любви. Приказал ли ей король держаться подальше от дочери, или к комнате принцессы ее не подпускала болезнь, этого я знать не могла. Грусть Розы захлестнула и меня, и в этот вечер историй больше не было. Только молчаливые воспоминания.

Каждое утро Роза исподлобья смотрела на меня, и в ее глазах читался невысказанный вопрос. И каждое утро я вставала с постели и, отвернувшись от нее, умывалась. Мне нечего было ответить, но, к ее чести, она не ныла, не жаловалась и не умоляла освободить. Она слушалась меня и охотно бралась за все, что я ей поручала. Когда мы вышили все наши с ней нижние юбки, я объявила, что мы принимаемся за простыни. Праздность нас погубила бы. Когда мой запас историй истощился, я начала приукрашивать мелочные придворные сплетни, раздувая их до масштабов настоящей драмы во все более отчаянных попытках чем-то занять бесконечные пустые часы. Однажды вечером я рассказала ей о давнем романе между тучной кухаркой и ее до смешного крошечным поклонником, описывая его в мельчайших подробностях, чтобы каким-то образом дотянуть до захода солнца. Комнату постепенно окутывали тени, и я принялась расшнуровывать ленты корсета Розы, готовясь укладывать ее спать.

—  Ты так много рассказывала мне о любви, — тихо произнесла она, глядя прямо перед собой. — Неужели у тебя нет истории о своей любви?

Я покраснела, хотя понимала, что она меня не видит. Я уже много лет не произносила имени Маркуса. Позволят ли минувшие годы говорить о нем отстраненно и спокойно, — спрашивала я себя, — или мой голос дрогнет от девичьей тоски?

Голос Розы нарушил воцарившуюся тишину.

—  Прости. Тебе, должно быть, больно вспоминать о том счастье, которое ты познала с мужем, — произнесла она, высвобождаясь из платья.

Мой супруг. Когда Роза заговорила о любви, отнюдь не имя Дориана первым пришло мне на ум. Я колебалась, вспоминая лицо Маркуса за воротами замка. Встреча с ним разбудила бурю чувств, которые я считала давно умершими. Мне вдруг безумно захотелось ощутить то, что мы испытывали тогда, когда были юными и исполненными надежд, а наши тела горели от неутолимого желания.

—  Был еще один человек, которому я отдала свое сердце задолго до того, как вышла замуж за Дориана.

Роза обернулась ко мне, и ее глаза заблестели предвкушением. Она забралась на кровать, спрятав ноги под подолом сорочки.

— Ты была знакома с ним в юности? Он тоже жил на ферме?

Сложив ее платье, я аккуратно положила его на сундук в ногах кровати.

— Нет, — ответила я. — Я познакомилась с ним здесь, в городе.

— Почему вы не поженились?

Она высвободила волосы из плена лент, и золотистые локоны густыми волнами рассыпались по плечам. Она снова стала похожа на ребенка и казалась такой беззаботной, что я как будто перенеслась в прошлое. Я сказала себе, что если история моего разбитого сердца сможет отвлечь Розу от ее собственных переживаний, значит, она заслуживает быть услышанной.

И я поведала ей о том, что произошло между мной и Маркусом. Обретенная с годами мудрость позволила мне оправдать нас обоих, признавая и ту любовь, которую мы испытывали друг к другу, и тот трудный выбор, который пришлось сделать каждому из нас. И все же Роза была возмущена.

—  Не может быть, чтобы нельзя было найти какой-то выход, — восклицала она. — Я уверена, что ты могла выйти за Маркуса и остаться работать в замке. Неужели любовь и долг неспособны идти рука об руку?

—  Иногда способны, — ответила я. — К примеру, твоим родителям повезло, и они попали в число счастливчиков, которым удалось все это совместить.

Не успела я произнести эти слова, как осознала, что совершила ужасную ошибку. Лицо Розы вытянулось, и темнота, совсем недавно казавшаяся умиротворяющей, навалилась на нас всей тяжестью неизвестности. Я быстро вскочила и зажгла свечу на столе у кровати.

—  Все эти разговоры о любви кое о чем мне напомнили, — беззаботно защебетала я, пытаясь направить мысли Розы в другое русло. — Ты так и не рассказала мне, что произошло между тобой и тем красавцем послом в тот вечер, когда вы остались наедине в Приемном покое.

— Ты скажешь, что я полная дура.

Она внезапно замолчала, как часто делают девушки, когда им хочется, чтобы их упрашивали продолжать.

—  Почему? Разве я только что не рассказала тебе о моем собственном трагическом романе? Теперь я имею право услышать твою историю.

—  Ты говорила, что твой молодой человек, Маркус, наделен определенными качествами, и ты поняла это сразу, хотя почти не была с ним знакома. Ты думаешь, это возможно, чувствовать, что ты знаешь человека, с которым только что познакомилась?

— У тебя так было с Джоффри?

Слова хлынули из нее неудержимым потоком.

—  Если бы ты слышала, что он говорил мне в тот вечер! Разумеется, он был очень галантным, как и должен быть человек в его положении. Но дело не в этом. Он держался очень уважительно, но и как равный. Я могла бы беседовать с ним часами, и мне бы не надоело. Его улыбка как будто озаряла мне душу. А потом, когда мы танцевали и наши руки соприкоснулись... между нами возникло взаимопонимание. Это было выше слов. Я знаю, что не должна была так поступать, но, не задумываясь, повела его в Приемный покой. Я должна была хоть несколько минут побыть с ним наедине.

Она помолчала и опустила взгляд на подол сорочки.

—  Он целовал мои руки и говорил, что я похитила у него сердце, — торопливым нервным шепотом продолжала она. — Я знаю, что придворные только и делают, что говорят о любви, и я должна была рассмеяться ему в лицо. Но я этого не сделала. Я ему поверила.

Все признаки юношеской влюбленности были налицо. Любовь вспыхнула с первого взгляда, и два сердца слились в безмолвной гармонии. В книгах королевы было множество таких историй. Что в глазах Розы не делало ее повествование менее правдивым.

—  Джоффри произвел на меня впечатление благородного человека, — произнесла я. — Он явно не из тех, кто станет играть чувствами женщины.

—  Я сказала, что приеду в Гиратион, — продолжала Роза, ободренная моей поддержкой. — Что я не успокоюсь, пока не увижу его снова.

Я помнила это ощущение, когда по твоей коже разливается тепло и тебя всю переполняет желание быть рядом с любимым человеком, снова и снова касаясь его и ощущая его прикосновения.

—  Если связь между вами была такой сильной, как ты говоришь, значит, ваши пути еще пересекутся, — заверила ее я.

— В каком-то смысле они уже пересеклись.

Роза сунула руку под подушку и извлекла оттуда клочок бумаги, свернутый в тугой квадратик. Она молча протянула его мне, и я развернула его при свете мерцающей у ее постели свечи, осторожно разглаживая сгибы. Письмо было написано в очень изящных выражениях, как и следовало ожидать от человека, искушенного в дипломатии. Джоффри передавал королю Ранолфу поздравления с победой в войне и пожелания своего монарха видеть отношения между двумя королевствами дружескими и теплыми. Он писал о теплом приеме, который ожидал ее семью, если бы им захотелось приехать в гости, а также о тех красотах, которые он надеялся им показать. Это письмо не было любовным, так что любую строчку можно было показать любопытным родителям или опекуну. Принцесса крови не имела права на частную переписку. Однако внимательный наблюдатель не мог не услышать звучащую в каждой строчке тоску.

— Он тебе больше ничего не писал?

Роза покачала головой.

—  Писал. Пока из-за войны не были перекрыты все дороги на север. Это первое письмо после долгих месяцев молчания. Я думала, он обо мне забыл!

— Он тебя не забыл, — кивнула я.

—  Я знаю, что не могу выйти за него замуж, — продолжала Роза, глядя на меня пристальным взглядом, который живо напомнил мне ее отца. Это был взгляд женщины, готовящейся принять на себя тяжелую ношу руководства другими людьми. — Я исполню свой долг. Я выйду за какого-нибудь принца. Но мне так хочется почувствовать, что такое любовь. Хоть один раз.

Услышав такие речи от своей ненаглядной Красавицы, король Ранолф пришел бы в ярость. А мое сердце мучительно защемило от жалости.

—  Ты это почувствуешь, — пообещала я. — Твои родители уже согласились на такое путешествие. Я позабочусь о том, чтобы вам с Джоффри удалось побыть наедине.

Это было безответственное обещание. Роза была достаточно безрассудна, чтобы поцеловать юношу. Возможно, она была готова и на большее. Но мне было все равно. Остаток вечера мы шептались, как подружки. Роза болтала без умолку, заново проживая каждый момент визита Джоффри, отгородившись от окружающего нас мрака счастливыми воспоминаниями.

Это был наш последний беззаботный разговор. Несколько дней спустя почти все наши ведра с водой опустели. Лишь на донышке одного из них оставалось немного драгоценной жидкости. Вонь от наших горшков уже давно заглушила аромат сушеной сирени и полыни, который я разложила на деревянном ящике, в котором стояли горшки. По моим прикидкам мы находились взаперти уже три недели. Несмотря на распоряжение короля не выходить, пока он нас не позовет, я больше не могла откладывать вылазку за пределы нашего убежища.

— Ты должна остаться здесь, — сказала я Розе.

— Мама и папа... — взмолилась она.

—  Тебе нельзя отсюда выходить, пока мы не убедимся, что опасность миновала, — возразила я. — Я найду твоих родителей и, возможно, сбегаю в Сент-Элсип, чтобы повидаться со своей племянницей Приэллой. Я постараюсь вернуться как можно скорее. Пообещай мне, что ты будешь ждать меня здесь.

Роза кивнула.

Заскрежетал железный засов. Отворив дверь, я выглянула в коридор. Он был пуст. Хотя меня всегда пугала тишина этого отдаленного крыла замка, еще никогда здесь не царило такое полное безмолвие. Не было слышно ни звуков отдаленных шагов, ни стука копыт, ни приглушенных голосов слуг, переговаривающихся во дворе.

Я отнесла наши смрадные горшки в туалет за углом и опустошила их в сточную яму, затем принесла чистый кувшин. Роза стояла в дверях, с неподвижным лицом наблюдая за моими действиями. Я вручила ей новый горшок и взяла пустое ведро для воды. Коротко кивнув принцессе, я закрыла дверь. Спустя секунду я услышала скрежет задвигающегося засова.

Прямо передо мной уходил в темноту коридор, ведущий в сердце замка. Кое-где в его стенах виднелись ниши — входы в коридоры для слуг. Чтобы попасть в королевские покои, я должна была в одиночку пройти по всем этим темным коридорам и лестницам. На какое-то мгновение мне стало страшно. Поборов желание повернуть назад, я еще крепче стиснула ручку ведра и решительно шагнула вперед. Мои шаги эхом отдавались от каменных стен, и я шла все быстрее, пока почти не подбежала к широкой лестнице, ведущей непосредственно в общие залы на главном этаже замка. Еще никогда здесь не было так безлюдно, и именно в этот момент я в глубине души поняла, что ждет меня внизу.

Первым делом я ощутила запах. Тот, кому приходилось забивать свиней или кур, безошибочно распознает зловоние смерти. Спустившись по лестнице, я нерешительно двинулась по широкому коридору, который вел мимо величественных залов замка. Так я добрела до часовни и сцены кровавой бойни, которую мне хотелось бы изгнать из до сих пор преследующих меня кошмарных снов.

Все начиналось чинно и благородно. Тела дам и кавалеров благородного происхождения явно готовили к погребению, и кто-то аккуратными рядами сложил их перед алтарем. Где-то среди них, наверное, лежала и леди Уинтермейл. Но это уважительное отношение к смерти быстро превратилось в тошнотворный и тлетворный хаос. Чума стремительно распространялась по замку, и неопрятные груды трупов, в которых ноги одних тел лежали на лицах других, заполонили все помещение. Некоторые из них были обернуты белыми простынями, но остальные остались в одежде, в которой умерли. Фигуры в простых коричневых платьях перемежались с телами, облаченными в дорогой бархат. Я не стала подходить достаточно близко для того, чтобы узнать лица, хотя вряд ли это было возможно. Распухшие черты превратили этих людей в чудовища. Истерзанная кожа и окровавленные губы наделили всех, независимо от происхождения, одинаковыми посмертными масками.

От тошнотворного зловония у меня начала кружиться голова. Мне показалось, что я теряю сознание, и ведро выпало из моей руки. Но я не могла вернуться к Розе, не выяснив судьбу ее родителей, хотя в глубине души в их участи я не сомневалась. Несмотря на все царящее в замке смятение, тела короля и королевы ни за что не принесли бы в этот ужасающий могильник. Скорее всего, их оставили лежать в постелях, как того требовало их положение. Медленно и нерешительно я вышла из часовни и начала подниматься по величественной лестнице, рассекающей центр замка.

В гостиной королевы Ленор все было без изменений. Перед камином аккуратным полукругом стояли стулья, в углу в ожидании пальцев музыканта замерла арфа. Единственным, что указывало на отсутствие ухода, были увядшие цветы в вазе подокном. В проеме открытой двери, ведущей в спальню, я увидела короля и королеву, и от облегчения у меня даже ноги подкосились. Они мирно лежали на кровати спиной ко мне и спали.

Одного шага вперед оказалось достаточно, чтобы мирная сцена превратилась в трагическое полотно. Когда я подошла достаточно близко, чтобы разглядеть лицо короля, я увидела ужасающий след, оставленный на нем чумой. Его правильные черты были покрыты сочащимися пустулами, а между обведенными запекшейся кровью губами виднелся почерневший распухший язык. Лицо Ранолфа могло служить воплощением предсмертной агонии.

По сравнению с ним лицо королевы казалось на удивление незатронутым болезнью. Красные рубцы испещрили ее шею и подбородок, но щеки остались гладкими, а лоб чистым. Отняв у королевы жизнь, чума, казалось, пощадила остатки ее красоты.

При виде этой пары, не расставшейся даже в смерти, я едва не потеряла самообладание. Я не знала, как сказать Розе, что ее обожаемые родители мертвы. Какое утешение могла я предложить ей после такой потери? Я больше ни секунды не могла оставаться в этих покоях смерти и бросилась бежать, спасаясь от окружающего меня зловония. Сбежав по лестнице, я подхватила ведро и через опустевшую кухню поспешила к расположенному на заднем дворе колодцу. Стойла для лошадей пустовали, как и загоны для овец и свиней. Дорожки зерна и муки вели из кладовых к двери замка. Огрызки яблок и обглоданные кости свидетельствовали о том, что совсем недавно здесь были люди. Но никто не вышел ни на стук ведра, ни на скрип веревки, с помощью которой я подняла чистую воду на поверхность. Неужели кроме нас с Розой в этой огромной крепости не осталось ни одного живого человека?

Я вышла в главный двор и увидела, что ворота замка распахнуты настежь. Вдали виднелся Сент-Элсип, и на мгновение меня ободрил вид его массивных домов и церквей. Поставив ведро у входа в замок, я бросилась бежать вниз по холму, по дороге, ведущей в город. Приближаясь к Сент-Элсипу, я пристально всматривалась в городские улицы в поисках движущихся фигур и хоть каких-то признаков жизни. Толпы людей, сквозь которые мне пришлось бы пробираться в недавнем прошлом, как будто испарились. Я шла по зловеще безлюдным улицам и не слышала ничего, кроме своих собственных одиноких шагов. Дома, лавки, таверны молчаливо провожали меня пустыми глазницами окон. В этой жутковатой тишине меня не покидало странное ощущение того, что за мной следят. Но я сама была живым свидетельством того, что чума не убивает всех, кого ей удается настигнуть. Не может быть, чтобы я осталась одна, — твердила я себе. — Кто-то обязательно выжил. Но даже если это действительно было так, выжившие предпочитали наблюдать за мной, ничем не выдавая себя.

Дом тети Агны выглядел таким же заброшенным, как и остальные здания, мимо которых я прошла. Окна первого этажа были заколочены досками, а дверь, похоже, заперли изнутри, потому что она не подалась и не заскрипела, когда я на нее налегла. Я постучала по двери костяшками пальцев, затем принялась лупить в нее раскрытой ладонью.

— Приэлла! — закричала я. — Есть тут кто-нибудь?

Я прижалась ухом к двери, но внутри было тихо. На меня нахлынула волна горя, и я ощутила, что силы стремительно меня покидают. Не в состоянии двинуться с места, я прислонилась к дверному косяку. Я надеялась, что письмо, написанное мной Приэлле, убережет ее от заражения, но чума все равно ее забрала. Неужели моим потерям не будет конца?

Внезапный лязг нарушил царящую на улице мертвую тишину, и я встрепенулась. Я так жаждала человеческого общества, что совершенно не задумывалась о том, что мне может грозить какая-то опасность. Я всматривалась в фасады зданий, скользнув беглым взглядом по дому тети Агны. В окне верхнего этажа мелькнуло что-то белое. Может, это лицо человека, как и я, привлеченного неожиданным шумом? Что бы это ни было, оно быстро исчезло, и я списала видение на игру света.

Оборванный мужчина с широко раскрытыми безумными глазами и огромным мешком на плече вышел из дома на углу улицы. Он уставился на меня, а затем развернулся и побежал. Неужели чума напугала его так, что теперь он боялся даже вида другого человеческого существа? Я торопливо подошла к дому, из которого он вышел, и заглянула внутрь. На полу были рассыпаны серебряные кубки и расписные блюда. Такие вещи могла себе позволить только зажиточная семья, а покинувший этот дом мужчина был одет в лохмотья. Я вспомнила мешок и его бегающие глаза. Этот человек грабил дома мертвых.

Мне стало не по себе и, опасаясь того, что мне придется столкнуться еще с каким-нибудь беззаконием, я решила, что мне лучше вернуться домой. Если воры мародерствовали в Сент-Элсипе, они могли явиться и в беззащитный теперь замок. Как долго мы будем там в безопасности? — спрашивала я себя. Мне было очень одиноко и страшно. Больше всего на свете я хотела увидеть знакомое лицо.

Я подошла к мосту Статуй, за которым начиналась дорога, ведущая к сыромятне Маркуса. Я вспомнила о предложенной им помощи, и какая-то сила помимо моей воли заставила меня перейти через мост. Я ускоряла шаги до тех пор, пока не перешла на бег. Я как будто снова превратилась в юную глупую девчонку, сердце которой бешено колотилось от одной мысли о том, что скоро я увижу своего возлюбленного. Я так отчаянно нуждалась в утешении, что даже не задумывалась о том, какое представляю собой зрелище и что обо мне подумают, когда я в грязном платье и с растрепанными волосами неожиданно появлюсь на пороге дома. Мне и в голову не приходило, что Маркус мог заболеть или умереть, что он, возможно, сейчас лежит в окружении своей погибшей семьи. Я, спотыкаясь и поскальзываясь, бежала по грязной тропинке, петляющей между деревьями, всецело сосредоточившись на своей цели.

Хотя я знала, где находится сыромятня, я на ней никогда не была и при виде высокой железной ограды остановилась как вкопанная. Ворота в центре забора были не заперты, и я осторожно их отворила, изумляясь размерам участка. Прямо передо мной стоял красивый двухэтажный кирпичный дом с тремя трубами на крыше.

Справа от дома я увидела просторный деревянный амбар, а слева раскинулись грядки огорода. За огородом виднелось просторное приземистое помещение с оштукатуренными стенами, видимо, собственно сыромятня, в окружении скромных домиков, в которых, по всей вероятности, жили работники. Запах, который, как мне казалось, должен был сопровождать подобное ремесло, был совершенно неочевиден, хотя это могло объясняться чумой. Скорее всего, в последние несколько недель все работы здесь прекратились. Возможно, навсегда.

Я медленно вошла в ворота. Огород показался мне ухоженным, что внушало надежду. Стиснув пальцами рукоять дверного молотка, представлявшего собой бронзовую голову быка, я дважды ударила по двери. Мне открыла юная девушка лет, наверное, четырнадцати или около того. Она была одета в красивое платье из шерстяной ткани хорошего качества, свидетельствующее о том, что она не служанка. Она смотрела на меня так пристально, что я смущенно потупилась и робко поинтересовалась, дома ли мистер Иеллинг. Она ничего не ответила и, молча развернувшись, ушла, оставив дверь открытой.

Не очень понимая, следует мне войти или ожидать на крыльце, я шагнула в дверной проем и огляделась. Дом был простым, но следили за ним хорошо, хотя я могла лишь мельком заглянуть в каждую из четырех комнат. Стулья и столы, которые мне удалось разглядеть, были такими же элегантными, как мебель в доме моей тети. Вокруг виднелись предметы, которые можно встретить в любом доме: кто-то оставил на стуле недовязанные носки и моток пряжи, на стене висели гобелены разных размеров, на полке стояли миниатюрные фигурки животных, вырезанные из дерева. Внезапно мне стало стыдно за это вторжение в мир Маркуса. Я явилась в его дом незваным гостем, рассчитывая на его помощь как на что- то безусловное, как будто кроме меня на его время и внимание больше никто не претендовал. Но меня здесь никто не ждал, и я не имела права ожидать от него чего бы то ни было.

В глубине дома раздались шаги. Они быстро приближались, и мне не оставалось больше ничего, кроме как, выпрямившись, смотреть на идущего ко мне Маркуса. Озарившая его черты радость заставила расплыться в равной степени счастливой улыбке и меня.

— Элиза! — воскликнул он. — Я так рад, что ты пришла.

Столкнувшись с таким теплым приемом, которого, по моему мнению, я не заслуживала, я совсем оробела. От уверенности, подтолкнувшей меня к его двери, не осталось и следа. Взволнованно заламывая руки, я начала что-то бормотать в свое оправдание.

— Мне так жаль, что я тебя побеспокоила...

— Вздор! — заверил он меня, но мне в его голосе послышалась настороженность, и от меня не укрылся взгляд, которым он скользнул по моему лицу и рукам в поисках симптомов чумы.

Я и сама научилась украдкой осматривать людей незадолго до того, как все вокруг меня умерли.

—  Я здорова, можешь не сомневаться, — поспешно заверила его я.

— Прошу тебя, входи.

Он провел меня в гостиную и настоял на том, чтобы я села в кресло, а сам расположился на стуле напротив. Девочка последовала за нами и остановилась у него за спиной, глядя на меня так пристально, что это граничило с грубостью. В комнату заглянул мальчик на несколько лет младше девочки, но тут же спрятался, увидев меня.

Проследив за моим взглядом, Маркус произнес:

—  Это мой сын Лиан. А это моя дочь Эвалина. Эвалина, это Элиза. Мы знакомы с детства.

Это была не совсем правда, хотя ложью это тоже нельзя было назвать. Когда мы познакомились, наши тела были уже взрослыми, но наши мысли и чувства были еще детскими и непостоянными. И я до сих пор не знала, каким мужчиной стал в конце концов Маркус.

Эвалина продолжала с опаской наблюдать за мной. Испытывая неловкость от столь пристального внимания, я посмотрела на Маркуса. Мне так много нужно было ему сказать, но слов не было. Непринужденность нашей встречи переросла в напряженное ожидание. В этом измотанном жизнью отце семейства не было ничего от влюбленного юноши, образ которого я все эти годы хранила в памяти. Неужели, явившись сюда, я совершила ужасную ошибку?

—  Вы пришли из города? — резко поинтересовалась Эвалина. — Вы что-то знаете о моей маме?

Я вспомнила о своем предостережении Маркусу относительно того, что в Сент-Элсипе его жене грозит опасность и что он должен немедленно забрать ее домой. Неужели он отмахнулся от моих слов? Я вопросительно посмотрела на Маркуса, но он отвел глаза.

— Элиза пришла из замка по личному делу, — укоризненно произнес он, обращаясь к дочери. Он встал со стула и произнес: — Пойдем. Я покажу тебе, где мы живем, и мы сможем спокойно поговорить.

Эвалина возмущенно надула губки, но больше ничего не сказала. Мы с Маркусом вышли из дома, и он повернул налево, на тропинку, опоясывающую дом. Мы прошли через сад, миновали конюшню и очутились на опушке леса. Это было очень тихое и спокойное место. Дом отсюда был виден как на ладони, но в то же время мы могли поговорить, не опасаясь того, что нас подслушают.

—  Я должен извиниться за поведение Эвалины, — проговорил он, и на его лице отразилась усталость, так часто наваливающаяся на родителей. — После отъезда Эстер с ней никакого сладу нет.

— Твоя жена все это время находилась в городе?

Он помолчал, как будто собираясь с силами для того, чтобы рассказать мне грустную историю, которую он предпочел бы забыть.

—  Я поступил так, как ты мне посоветовала. Я вернулся в дом ее сестры, чтобы забрать ее оттуда, но, видишь ли, к этому времени она уже вдохнула воздух комнаты, где лежал больной. Я подумал об Эвалине и Лиане, об их... здоровье...

Он запинался и заикался, охваченный неуверенностью, и у меня сжалось сердце. Я от всей души сочувствовала человеку, вынужденному сделать такой выбор.

—  Значит, ты поставил безопасность детей выше всего остального и вернулся домой один? — догадалась я.

—  Я сказал себе, что Эстер вернется сама. Клянусь, я не закрыл бы перед ней двери дома, даже если бы она была больна.

Мне было ясно, что он не простил себе того, что в тот день отвернулся от жены. За то, что он испугался.

—  Кто может сказать, что с ней сейчас? — отозвалась я. — Возможно, с твоей женой все хорошо и она просто боится идти домой одна.

Маркус пристально посмотрел на меня.

— Сколько людей выжило?

Я вспомнила пустые улицы и дома Сент-Элсипа, в которых не осталось ничего, кроме трупов. По моим щекам потекли слезы, и меня сотрясли судорожные рыдания.

Маркус обнял меня обеими руками, поддерживая мое тело силой своих объятий. Мне и в голову не пришло, что прижиматься к женатому мужчине непристойно. Все, что я чувствовала, это облегчение от того, что я наконец-то могу сбросить с плеч тяжкое бремя мужества. Рядом со мной был человек, готовый разделить мое горе.

Когда мои рыдания стихли, Маркус ослабил объятия. Я позволила себе несколько судорожных вздохов, чтобы еще хоть несколько секунд ощущать тяжесть и силу его рук. Наконец я затихла, и он отстранился. Его лицо было искажено тревогой, и он старался не смотреть мне в глаза. Запустив пальцы в волосы, он сделал шаг назад. Сначала мы вежливо беседовали, уподобляясь незнакомцам, затем прильнули друг к другу, как пылкие любовники. Убаюканная солнечными лучами, свежим воздухом и стрекотанием сверчков, я представила себе, что мы перенеслись во времени в те дни, когда Маркус обладал властью над всеми моими треволнениями. Но мужчина, который стоял передо мной, во многом был незнакомцем, и наш глупый флирт отвлек меня от вопросов жизни и смерти.

—   Мне пора! — воскликнула я. — Я должна вернуться к Розе.

—   Она жива? — просияв от радости, спросил он. — Значит, план короля сработал и замок удалось спасти, с надеждой в голосе добавил он.

—   Очень жаль, но это не так, — произнесла я, стараясь говорить как можно быстрее, чтобы не позволить воспоминаниям о груде тел на полу часовни захлестнуть меня волной ужаса. — Король и королева умерли. Те, кто выжил, сбежали. Кроме нас с Розой, в замке никого нет.

—   Вам нельзя оставаться там одним! — воскликнул Маркус.

Ты для этого меня разыскала? Вы можете прийти сюда. Вы обе. В нынешних обстоятельствах никого не возмутит то, что принцесса укрылась в таком скромном жилище. — В его голосе звенело волнение человека, который стремится к покаянию, чтобы снова обрести мир в душе. — Я наверняка мог бы вам чем-то помочь.

—   Ты уже помог, — ответила я.

—   Элиза... — Маркус посмотрел мне в глаза.

Этот прямой немигающий взгляд застал меня врасплох. Казалось, он собирается признаться в чувствах, которые я считала давно утраченными. Вместо этого он опустил глаза и устало потер ладонями щеки и затылок. Этот жест вызвал в моей душе бурю мучительных воспоминаний. Этот жест я видела много лет назад. Маркус так делал всякий раз, когда хотел собраться с мыслями.

—  Вряд ли я способен вас утешить, — грустно произнес он. — Я и сам держусь из последних сил. Нам пришлось закрыть сыромятню. Заказов нет, и мне нечем платить рабочим. Возможно, чума навсегда уничтожила мой бизнес. Я храбрюсь ради детей, но они беспрестанно спрашивают о своей матери. Я устал. Я так устал им лгать.

—  Если с твоей женой случилось худшее, нет смысла оттягивать разговор. Было бы лучше все им рассказать.

Я протянула руку и кончиками пальцев коснулась его руки. Одно последнее прикосновение, прежде чем вернуться к тому, что ожидает меня в замке, — сказала я себе.

— Мне пора. Роза уже слишком долго одна.

— Погоди. — Маркус взял меня за локоть. — Я уже давно не был в Сент-Элсипе. Я тебя отвезу.

Я с благодарностью приняла его предложение. После того как Маркус попрощался с детьми, я села рядом с ним на передок старенькой повозки.

—  Если в окрестностях бродят грабители, нет смысла искушать их моим экипажем, — криво улыбнувшись, заметил Маркус. — Я понимаю, что это совсем не похоже на королевский транспорт, к которому ты привыкла.

Я расхохоталась, хотя моя реакция была слишком бурной для такой простой шутки. Я рассмеялась снова, когда повозка тронулась с места и мое тело начало яростно раскачиваться во все стороны. Я отчаянно хваталась за доску, на которой сидела, и тщетно пыталась усесться поудобнее и не свалиться на землю.

—  Я вижу, легкая придворная жизнь тебя избаловала, — поддразнил меня Маркус.

—  Еще бы. Надеюсь, никто не увидит, как я катаюсь на этой повозке.

—  Вот это был бы позор! — насмешливо отозвался Маркус, сделанным осуждением тряся головой.

Пока я придумывала остроумный ответ, деревья расступились и мы выехали на поляну. Сверкнула на солнце вода, и я поняла, что это тот самый луг, на котором мы лежали столько лет назад и где я чуть было не отдалась своему возлюбленному. Маркус проследил за направлением моего взгляда, и мне показалось, что его мысли сделали то же самое. Мы вспомнили мальчика и девочку, которыми мы когда-то были, которые наслаждались друг другом и были уверены, что обрели свое счастье. Затем мы взглянули на мужчину и женщину, в которых мы превратились. Мы были измучены и испуганы и знали, что счастье способно ускользнуть, как бы мы ни пытались его удержать. Остаток пути до города мы проделали в полном молчании.

У подножия холма, на котором стоял замок, Маркус натянул поводья.

— Пожалуйста, подумай над моим предложением.

Я увидела в его глазах грусть и отчаянную попытку сохранить остатки самоуважения. Внезапно мне мучительно захотелось, чтобы он поехал в замок со мной, чтобы мне не пришлось в одиночку иметь дело с ужасами, ожидающими меня там. Но Маркусу предстояло узнать, жива ли его жена. Я не имела права взваливать на него свои беды.

Я его вежливо, но сдержанно поблагодарила и, сойдя с повозки, зашагала к замку, стараясь идти уверенно и решительно. Пустота двора маячила впереди, увлекая меня к последней ужасной обязанности. Ведро с водой показалось мне невероятно тяжелым, и я сказала себе, что это его вес замедляет мое возвращение в Северную башню. Не существовало красивых фраз, способных смягчить удар, который я должна была нанести Розе. Ее родители умерли, и мне предстояло стать единственным свидетелем ее ужасного горя.

Я еще раз повернула за угол и, к своему удивлению, увидела, что дверь открыта. Ускорив шаг, я быстро вошла в комнату, поставила ведро и окликнула Розу по имени. Ответа не последовало. И гостиная, и спальня были пусты.

Охваченная страхом, я попятилась в коридор. Я представила себе, как на этом же месте стоит Роза, размышляя над своими дальнейшими действиями, и мгновенно поняла, куда она пошла. И что она там увидит.

Я бросилась бежать в королевские покои, громко стуча подошвами туфель по каменному полу извилистых коридоров.

— Роза! — кричала я.

Моего слуха достиг тихий звук, скорее похожий на стон, чем на какое-то слово, и я вбежала в комнату. Роза, ссутулившись, сидела на полу возле тела матери, вцепившись в застывшую безжизненную руку королевы. Я в ужасе упала на колени рядом с ней.

—  Что ты здесь делаешь? — упрекнула ее я и тут же пожалела о собственной резкости.

Роза согнулась, прижимая колени к груди и превратившись в воплощение невыносимого горя.

—  Я ее поцеловала. Я почувствовала ее дыхание, — пробормотала Роза.

От страха я забыла об этикете.

— Твоя мама умерла, разве ты не понимаешь?

— Нет, нет, этого не может быть!

Я наклонилась и осторожно прижала ладонь к щеке королевы Ленор. Ее кожа была холодной, а грудь неподвижна. Я знала, что человеческое тело способно на чудеса. Что, если королева лежала здесь долгие дни в этом адском состоянии между жизнью и смертью? Возможно, увидев свою любимую дочь, она умиротворенно отошла в мир иной?

Это было возможно. Нельзя было исключать и того, что Роза просто вообразила то, чего ей так страстно хотелось. Я понимала, что этого я уже никогда не узнаю. Все, что имело значение, это то, что душа покинула тело королевы Ленор, а угроза жизни Розы возрастала с каждой минутой, проведенной ею возле тела матери.

— Вставай, — приказала я, хватая Розу за руки.

Она пыталась сопротивляться, но я не уступала.

—  Тебе нельзя здесь оставаться, — настаивала я, то ли выталкивая, то ли выволакивая ее из комнаты.

Роза всхлипывала, но, спотыкаясь, прошла рядом со мной через гостиную и вышла в коридор. Я продолжала обнимать ее одной рукой за плечи и увлекать за собой. Роза машинально шла вперед, угрюмо глядя куда-то в пространство. Когда мы подошли к ее спальне, она обернулась ко мне и тихо спросила:

— Где все?

Я затолкала ее внутрь и задвинула засов на двери. Хотя я считала, что мы остались одни, воры, бродившие по Сент-Элсипу, могли вскоре осмелеть и явиться в крепость.

—  Элиза, почему мы не встретили других дам или слуг? — уже громче спросила Роза.

— Многие сбежали, — ответила я, не глядя ей в глаза.

—  Или умерли. — Произнеся эти слова вслух, она в полной мере осознала их значение. — Они умерли?

— Не все.

Когда эпидемия закончится, те, кто выжил, вернутся. Мы с Розой не всегда будем здесь одни...

— Ты лжешь! Они мертвы! Все мертвы!

Этот вопль вырвался из нее подобно злому духу. Я обхватила Розу обеими руками, но она рухнула на пол. Я опустилась на корточки рядом с ней, прижимая ладони к ее спине и пытаясь уложить ее голову себе на колени, но она не желала, чтобы ее утешали. Как бьющийся в истерике ребенок, она вырвалась и свернулась калачиком. Отчаянные крики, казалось, рвались из самой глубины ее существа. Я опасалась, что при виде мертвых родителей она утратила рассудок.

Внезапно воцарилась тишина. Роза лежала, обхватив руками колени, прижимая их к груди. Распущенные и спутанные волосы укрыли ее шелковистым покрывалом. Она плотно зажмурила глаза и дышала тяжело и прерывисто.

— Пойдем, — прошептала я. — Тебе необходимо отдохнуть.

Она не сопротивлялась, когда я укладывала ее на кровать, расшнуровывала платье и раздевала до сорочки. Отвернув одеяла, я ласково укрыла принцессу. День клонился к закату, и в комнате сгущались сумерки. В это время я обычно готовила ужин и обдумывала, что буду рассказывать Розе, когда стемнеет. Я спросила у Розы, не хочет ли она чего-нибудь попить. В ответ она покачала головой. Я легла рядом и начала гладить ее по волосам, чтобы успокоить. Но она уже и так успокоилась. И ее спокойствие выглядело пугающе. Я наблюдала за ней всю ночь. Когда свеча догорела, я зажгла еще одну. Она лежала тихо, но не умиротворенно. По ее щекам стекали слезы, хотя она не издавала ни единого звука. Эта противоестественная тишина тревожила меня больше, чем истерика.

—  Другие выздоровели, переболев чумой, также, как я, — сказала я ей. — Есть и другие люди, кроме нас, которые спаслись.

— Спаслись, — прошептала Роза. — Какой в этом смысл?

Ее безразличные глаза смотрели в потолок. Это были последние слова, которые она произнесла в ту ночь, а также в следующий день и в следующую ночь. Я не решалась оставить ее даже на секунду, а она лежала безразличная ко всему, не отвечая на мои вопросы и соглашаясь выпить лишь несколько глотков воды. Я убеждала себя, что от этой ранимой и эмоциональной девушки следовало ожидать такого проявления горя и что ей просто необходимо время, чтобы справиться с этим потрясением.

А потом появились красные пятна.

19

Последняя битва

Сначала я увидела их у нее на руках, лежащих поверх одеяла. Четыре красных прыщика, каждый не больше родинки. Они не вызвали бы ни малейших опасений у человека, не знающего, что они предвещают.

Заметила ли их Роза? С учетом ее летаргии вряд ли. Но ее пассивность и отказ от еды принимали зловещие масштабы. Я считала, что она болеет больше душой, чем телом. Я пропустила симптомы наступающей на нее болезни, которая подтачивала ее силы, готовясь к финальному броску.

На мгновение я припала к кровати, оплакивая ее судьбу. Все предосторожности короля, вся моя забота, все впустую! При мысли о том, что у меня отнимут человека, которого я люблю больше всего на свете, я не смогла удержаться от рыданий. Я чувствовала себя совершенно беспомощной перед нависшим над принцессой злом. И вдруг мой рассудок восстал против этой потери. С той же упрямой решимостью, с которой я когда-то покидала ферму, я поклялась, что Роза не умрет. Я решила вцепиться в нее и вцепиться в жизнь. Чума отняла у меня мать и братьев. Миссис Тьюкс. Королеву Ленор. Я решила, что не отдам ей Розу.

Сунув руку в мешок с припасами, которые я притащила из своей комнаты, я нащупала на самом дне маленькую деревянную шкатулку. Затем я открыла крышку и принялась изучать запас трав и снадобий Флоры. Средства от чумы не существовало, но я отказывалась беспомощно сдаваться болезни. Я решила, что ослаблю своего смертельного врага, атаковав его со всех сторон. Кожа Розы уже горела от жара, поэтому прежде всего было необходимо ее охладить. Схватив со стола чистую салфетку, я смочила ее водой, а затем положила мокрую ткань на лоб девушки.

— Ты горишь, — сказала я. — Это облегчит твое состояние.

Даже этого простого и совершенно незначительного действия оказалось довольно, чтобы я воодушевилась. Зачерпнув из мешка миску овса, я повесила его вариться в котелке надогнем. Когда овес размягчился в кашицу, я заставила Розу съесть несколько ложек, понимая, что без еды она ослабеет. Затем я предложила ей сменить сорочку, рассчитывая взглянуть на ее тело и выяснить, как прогрессирует болезнь.

Медленно поднявшись с постели, Роза развязала тесемки на горле, и сорочка соскользнула с ее плеч. Я едва не расплакалась, увидев то, что предстало моему взгляду. Целая армия розовых гнойничков вторглась на ее нежную беззащитную кожу, захватив плечи и руки и опускаясь все ниже по ее спине и животу. Даже в том оглушенном состоянии, в котором находилась Роза, она не могла не понять, что означают эти прыщики.

— Это симптомы? — безразличным голосом спросила она.

— Пока еще рано так утверждать... — начала мямлить я.

— Это чума, — оборвала меня Роза.

Неужели горе настолько притупило ее эмоции, что ей уже не было дела до того, выживет она или умрет?

Я опустилась перед ней на колени и стиснула ее руки, слегка развернув их к себе, чтобы привлечь ее внимание. Я так сильно сжимала запястья принцессы, как будто надеялась, что моя сила способна перейти в ее тело.

—  У меня тоже все так начиналось. Но я выжила. И ты тоже выживешь.

Роза вырвалась из моих тисков и потянулась к чистой сорочке, которую я разложила на кровати. Она отвернулась от меня и, избегая встречаться со мной взглядом, натянула ее через голову, после чего снова забралась под одеяло.

— Уходи, Элиза, — тихо произнесла она. — Спасайся.

— Мне спасаться не от чего.

Ни с того ни с сего я ощутила, что меня охватывает ярость. Чтобы справиться с этим неожиданным чувством, мне пришлось уйти в дальний конец комнаты и приняться за мытье котелка для супа. Неужели мои чувства значат для нее так мало, что она вообще не желает их учитывать? Как может юная и красивая девушка так легко пойти на смерть? Я твердо решила изгнать эти мысли из своего сознания, решив, что не сможет произойти то, что невозможно себе представить.

Остаток этого дня, который показался мне бесконечным, а также весь последующий день я пыталась вызвать у себя в голове голос Флоры, направляющей меня и подсказывающей, как облегчить страдания Розы. Когда прыщи воспалились, покраснели и вздулись, я начала опускать полосы ткани в кипящую воду и прижимать их к гнойникам, пока они не лопались. В образовавшиеся язвы я втирала целебный бальзам, чтобы уменьшить жжение, и обрызгивала грудь принцессы отваром мяты в попытке облегчить ее дыхание. Когда Роза горела от жара, я принесла ведро холодной воды, в которую насыпала сушеной сирени, и обмыла ее тело с ног до головы. Закончив, я вытащила из-под нее пропитавшуюся потом простыню и осторожно укрыла ее своим собственным покрывалом.

— Элиза.

Пальцы Розы сжали мою руку.

— Да, моя дорогая?

Ее голос напоминал еле слышный хрип, но я возликовала, услышав его звук. Вот уже два дня она не произносила ни слова.

— Ты помнишь мои сны? О ведьме?

Я очень хорошо помнила эти кошмары, заставлявшие Розу с отчаянным криком вскакивать посреди ночи. В такие ночи много лет назад я укачивала ее в объятиях, пока она не переставала плакать. По мере того как она снова погружалась в сон, ее тело тяжелело и расслаблялось. Если бы только я могла так же легко утешить ее сейчас. Если бы чума хоть ненадолго выпустила ее из своих когтей, позволив ей поспать. Ну, хоть один час!

Губы Розы приоткрылись в тщетной попытке улыбнуться.

—  Никто, кроме тебя, не мог меня успокоить. С тобой я чувствовала себя в безопасности.

— Роза, ты со мной в безопасности. Всегда.

— Мама. Папа.

В этих двух коротких словах было столько боли! Моя душа разрывалась на части, как если бы ее утрата была моей собственной.

— Если они умерли, я королева.

Я шикнула на нее, заявив, что государственные вопросы могут подождать, но эта мысль беспокоила и меня. Роза теперь была правителем этой опустошенной земли. Я понимала, что именно на нее будут с надеждой смотреть жители Сент-Элсипа, которым удастся выжить и которые будут предпринимать отчаянные попытки вернуться к жизни и возродить свой город. Как могла Роза принять на свои плечи такое бремя, даже если бы она была здорова? Кто мог ей помочь? Или теперь нашему ослабленному королевству предстояло склониться перед завоевателями, прознавшими о том, что мы не в состоянии отразить их агрессию?

—  Я никогда тебе не говорила... — голос Розы прервался, и я попыталась ее успокоить, опасаясь, что она переутомится. Но она собралась с силами и продолжала: — Я часто представляла себе, что ты моя старшая сестра, которая обо мне заботится.

Я вспомнила, как подхватывала ее крошечное тельце за талию и принималась кружить ее вокруг себя в вихре юбок и оборок, наслаждаясь ее заливистым смехом. Я терлась носом о ее пухлые щечки, не обращая внимания на прищуренные глаза и неодобрительные взгляды других служанок королевы Ленор.

—  Я всегда любила тебя так сильно, как если бы ты была мне родной по плоти, — отозвалась я.

Опустившись на колени возле кровати, я осторожно провела пальцами по ее лбу. Она так горела, что от ее жара вспыхнула и моя собственная кожа.

— Я что-то должна тебе рассказать.

Я не собиралась делиться с Розой тайной своего происхождения, и возможно, было неправильно волновать ее такими откровениями сейчас, когда она была так слаба. Единственным оправданием моим действиям служит искренность. Я рассказала Розе то, в чем, как мне казалось, она очень нуждалась. Хотя ее родители умерли, у нее остались родные, и не вся ее семья была уничтожена чумой. В замке по-прежнему находился человек, навеки связанный с ней кровными узами.

—  Мужчина, который меня воспитал, не был моим отцом, — начала я. — Мою маму соблазнили до свадьбы. Это сделал принц Бауэн.

Сил Розы хватило лишь на самое слабое восклицание.

— Почему ты мне ничего не рассказывала? — ахнула она.

—  Я не хотела очернять память мамы. И сейчас я говорю это тебе только потому, что хочу, чтобы ты знала — мы и в самом деле родственницы. Я тебя не оставлю.

Роза накрыла мои пальцы липкой от пота ладошкой.

— Значит, мы двоюродные сестры? — прошептала она.

Я кивнула.

— Да, моя дорогая. И родные сестры по духу.

— Я так рада, — одними губами проговорила Роза.

Ее рука соскользнула на одеяло, но глаза по-прежнему были открыты. Они смотрели в потолок горящим от изнеможения взглядом. Мои собственные воспоминания о чуме были смутными и путаными, но пытку бодрствованием я запомнила очень хорошо. Без сна Розе некуда было деваться от терзающих ее страхов и боли. Ее ждал путь сквозь бесконечный сумеречный лабиринт страдания.

Болезнь неумолимо продолжала свое разрушительное шествие по телу Розы. На следующий день ее дыхание стало прерывистым, а кожа воспалилась. Единственным звуком, который она теперь могла издавать, был слабый стон. Каждый раз, когда она вскрикивала, я морщилась и вздрагивала, ощущая ее боль как свою собственную. Ее язык распух, и она начала давиться едой, которой я пыталась ее кормить. Чтобы унять ее панику, я по капле вливала воду в уголок ее рта. Следуя примеру птиц, кормящих птенцов из клюва в клюв, я жевала крошечные кусочки хлеба и осторожно вкладывала кашицу Розе в рот.

В тот день, когда меркнущий солнечный свет как будто отражал нарастающие у меня в душе дурные предчувствия, я спросила у себя, долго ли еще Роза сможет выносить эти мучения. Мой собственный опыт был плохим советчиком. Я не знала, сколько дней я болела и насколько мои симптомы отличались от того, что происходило с Розой. Лицо принцессы язвы почти не затронули, и я считала ее устоявшую перед болезнью красоту лучиком надежды. Но затем я вспомнила такое же гладкое лицо ее матери, почти не изменившееся, но все равно мертвое. Если весь этот уход за больной лишь продлевал страдания Розы, то все мои усилия представляли собой изощренную жестокость.

Если бы она могла отдохнуть. Эта мысль не давала мне покоя, потому что я знала — в моих силах даровать ей облегчение, если только я осмелюсь рискнуть. Среди множества рецептов, записанных в книгах Флоры, было и сонное зелье, которое я никогда не готовила и относительно опасности которого Флора сама меня предостерегала. У меня в ушах звучал голос Флоры, разъясняющий, что каждый организм усваивает это снадобье по-разному. Количество зелья, погружающее в сон одного человека, было способно убить другого. Ослабленное состояние Розы подвергало ее еще большему риску. Если бы я уловила хоть малейшее улучшение или облегчение ее агонии, я бы ни за что на это не пошла. Но с каждым днем, с каждым часом ей становилось только хуже, пока единственными нитями, связывающими ее с жизнью, остались нити страдания. Если она была обречена на смерть (а я отказывалась мириться с такой возможностью), то разве не милосерднее было бы в последние мгновения ее жизни проявить высшую степень любви и облегчить ее мучения?

Опустившись на колени возле кровати, я прошептала ее имя.

— Если у тебя больше не осталось сил это выносить...

Я не смогла закончить. В любом случае Роза меня, похоже, не слышала. Ее глаза, в которых не было жизни, смотрели на меня невидящим взглядом. Они были так воспалены, что на них больно было смотреть. Я стояла на коленях рядом с ее кроватью. Мне было страшно. Я боялась, что каждый судорожный вздох Розы может стать последним. Время замедлилось. Мои колени онемели от многочасового стояния на каменном полу, а спина разламывалась от боли. Но я несла свою вахту. Роза не спала уже много дней, и за все это время мне удалось подремать лишь несколько часов. Мои мысли лихорадочно путались. Я поднялась и подошла к окну. Приближалась ночь, когда не спят только злоумышленники.

У меня голова шла кругом. Воспоминания сплелись в один сплошной круговорот. Блики солнечного света в саду Маркуса очищали мою кожу от зловония смерти. Такие же яркие солнечные лучи слепили меня много лет назад, когда я сидела рядом с Маркусом на берегу реки, наблюдая за входящими в бухту кораблями. Маркус и Роза во дворе замка, розовые от мороза лица, они вскидывают руки в попытке поймать кружащиеся в воздухе снежинки. Крохотная Роза на руках матери и проклинающая ее Миллисент. Голос Флоры, заявляющий, что она не допустит, чтобы с Розой что-то случилось. Что, если снадобье, которого я так опасаюсь, это единственное, что способно ее спасти? — спрашивала я себя.

Я выхватила тетрадь Флоры из деревянной шкатулки, в которой хранила травы и порошки. Мои пальцы лихорадочно листали страницы, пока я наконец не нашла список необходимых ингредиентов. У меня было все, кроме одного — цветов лаванды. В памяти зашевелилось воспоминание, ускользающее, но настойчивое. Закрыв глаза, я представила себе, что вслед за Флорой иду по замковому саду. Я видела, как ее воздушная юбка скользит по тропинке как раз напротив цветущего куста лаванды. Я даже помнила его сладкий аромат. Мою радостную улыбку. По-девичьи мелодичный голос Флоры: Ты ведь это чувствуешь, правда? Способность лаванды унимать душевную боль?

В это мгновение я и приняла это решение. Я поняла, что еще немного времени в одной комнате с умирающей Розой, и я сойду с ума. Я достала из сундука шаль и на мгновение замерла, глядя на манящее мерцание красных и зеленых камней на его дне. Я сохранила кинжал Дориана как память о муже, даже не предполагая, что мне когда-то может пригодиться смертельная мощь этого оружия. Но сейчас, когда в окрестностях замка бродили грабители, такой предмет мог придать мне смелости и решимости исполнить задуманное. Я надела кожаный пояс и сунула за него кинжал, судорожно сжимая его рукоять.

Взяв со стола свечу, я отворила дверь. Слабого мерцания свечи было недостаточно, чтобы осветить коридор, но я так хорошо изучила замок, что смогла бы проделать предстоящий мне путь и в полной темноте. Мои шаги гулко звучали в окружающем огромном и безмолвном пространстве. Я медленно шла по коридорам превратившейся в гробницу крепости, замка, где я пережила моменты неописуемого счастья и неизбывного горя. Я быстро прошла мимо Большого Зала, места проведения пышных банкетов, и вошла в Приемный покой, некогда владения моей обожаемой королевы, а теперь просто очередную заброшенную пустую комнату. Ничей голос не окликнул меня из темноты, но мне не удавалось отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает. Казалось, души перешедших в мир иной людей выжидательно следят за моим продвижением по замку.

Я толкнула дверцу в противоположной стене комнаты и вышла в сад. Последние лучи солнца окутывали растения янтарным сиянием. За клумбами давно никто не ухаживал, и садовников, если бы кто-то из них уцелел, строго отчитали бы за заросли сорняков, представшие моему взгляду. Но меня радовал и заросший сад. Эхо ушедших счастливых дней все еще звучало на этих тропинках, по которым я бродила с королевой, Флорой и Розой. Несмотря на смерть, обступившую меня со всех сторон, здесь пробуждалась жизнь. Розовые кусты выпустили бутоны, а травы зеленели свежими побегами. Если я и могла найти то, что мне было нужно, то именно здесь.

Я провела ладонями по нежным лепесткам и вдохнула смешанный аромат, заполнивший мое сердце счастливыми воспоминаниями. Хотя при мысли о королеве Ленор у меня мучительно сжалось сердце, я позволила себе представить ее улыбающейся и разрумянившейся от солнца. Она шла за Розой подарками, оплетенными вьющимися растениями. Я видела от нее столько добра, что была обязана почтить ее память воспоминаниями. Не о том, как она умерла, но о том, какой она была при жизни.

Я оказалась в самом сердце розария, который был для меня так же священен, как церковь, и упала на колени. Стиснув ладони, я закрыла глаза и начала молиться. Я не знала, к кому обращена моя молитва — к Флоре или к Богу, — потому что в моем сознании они переплелись, слившись воедино. Я молилась за спасение Розы и мое собственное, умоляя придать мне силы жить, если принцесса покинет этот мир. Постепенно сковывавший мое тело страх отступил и мое дыхание стало свободным. Что бы ни ожидало меня впереди, я знала, что смогу жить, потому что сделала все, что могла.

Поднявшись с колен, я направилась к кусту лаванды, покрытому полураскрытыми бутонами. Нарвав полную пригоршню полураспу- стившихся цветочков, я собралась с духом, чтобы проделать обратный путь в Северную башню. Мои глаза не сразу приспособились к переходу от сгустившихся в саду сумерек к царящему внутри мраку. Дрожащие тени, казалось, насмехаются надо мной и над моими жалкими попытками разогнать их при помощи свечи. Я так сосредоточилась на своей цели, что не заметила слабого сияния, исходящего из Большого Зала. Более того, я прошла бы мимо, если бы не услышала звук, заставший меня замереть от ужаса. Это был голос, окликнувший меня по имени.

Я медленно подкралась к открытой арке двери и заглянула внутрь. Мой взгляд скользил по мраморным полам, высоким стенам, бесценным гобеленам. В другом конце комнаты горел светильник, приковавший мое внимание к королевским тронам, где в ожидании сидела чья-то темная фигура.

Миллисент.

Женщина, которую я в последний раз видела в состоянии, близком к смерти, по-прежнему излучала разложение и разрушение. Ее покрытая пятнами и шрамами кожа туго обтянула кожу лица, а седые волосы неопрятными прядями свисали на лоб и щеки. Но она укутала свою сгорбленную фигуру в хорошо знакомую мне роскошную зеленую накидку, а на ее макушке сверкала корона. Как же я была наивна, полагая, что чума способна свалить такую женщину! Ее ввалившиеся глаза блестели отраженным светом расположенного у ее ног фонаря. Она наблюдала за тем, как я медленно приближаюсь к ней, наслаждаясь каждым моим шагом. Что толку с победы, если не существует свидетелей, способных ее оценить?

Так вот как все окончится, — подумала я. — Миллисент торжествует победу.

— Ты пришла, чтобы засвидетельствовать мне почтение?

Ее пронзительный голос прогремел в пустом зале, обрушившись на меня ужасающим эхом. Я смотрела на нее в немом испуге. Я так устала. У меня не осталось ни сил, ни желания бороться.

—  Элиза. — Она прошипела мое имя, оскверняя его своим голосом. — Склонись передо мной как перед полноправной правительницей этой страны.

— Полноправная правительница этой страны — Роза, — произнесла я далеко не так уверенно, как мне хотелось.

— Это ненадолго.

Я похолодела от ужасающей бесповоротности и непоправимости, которой повеяло от этих слов. Откуда она знала, что Роза при смерти? И тут я вспомнила о тайном ходе, соединяющем ее комнату со спальней Розы. Неужели она слышала нас со своей постели? Все это время, пока я считала ее мертвой, она слушала стоны Розы и мои отчаянные молитвы.

—  Я последняя в цепи престолонаследия, — провозгласила Миллисент, — и со смертью Розы трон переходит ко мне. Давно пора.

Она выглядела и вела себя как безумная, но я не могла отрицать того, что в ее словах есть определенная доля правды. Если бы она не родилась женщиной, она могла стать великим правителем! Ее душу изуродовали обида и горечь, без которых она и в самом деле была способна на величие.

— Даже Флора с этим согласилась, верно?

Миллисент смотрела на меня широко раскрытыми глазами, само воплощение невинности. Упоминая имя покойной сестры, она играла на моих чувствах.

—  Она знала, что мой брат был бездарностью. И все же он принял бразды правления, оставив на мою долю великую задачу поиска мужа. Ты только представь себе это, Элиза! Неужели ты смогла бы этим удовольствоваться?

Я всегда поддерживала идею того, что Роза должна унаследовать трон. Как же мне было не сочувствовать Миллисент. Той женщине, которой она некогда была, чьи невостребованные таланты оказались задушены традициями?

—  В эти трудные времена королевству нужен сильный вожак, — продолжала Миллисент. — Я буду вашим спасителем!

Осознавала ли она, как сильно ее победный клич напоминает квохтанье безумца? Или ей просто не было до этого дела? В этой восседающей на так долго ускользавшем от нее троне самодовольной фигуре до сих пор ощущалось что-то величественное. Я стояла у края помоста, запрокинув голову и глядя на нее снизу вверх. Эта заискивающая поза вызвала на ее лице кривую улыбку.

—  Ты сделала для Розы все, что могла, но уже слишком поздно. Давай отметим начало новой эры. Смею тебя уверить, Элиза, это будет отличаться от всего, что ты когда-либо видела.

Она с трудом встала, сжимая одной рукой подлокотник трона и вытянув вперед другую. Тускло сверкнуло золото, и я увидела на ее пальце перстень короля Ранолфа. Перстень, который из поколения в поколение передавался от отца к сыну как символ права на престол. При мысли о том, как Миллисент снимала его с безжизненной руки короля Ранолфа, меня охватила непреодолимая ярость. Ее жажда власти уничтожила королевскую семью и превратила величественный замок в кладбище. А сама она восстала из пепла, злорадствуя над поверженными противниками и наслаждаясь одержанной победой.

Миллисент ткнула перстень мне в лицо, требуя полного подчинения. Ее пальцы с узловатыми костяшками оказались в дюйме от моего лица, и я вдруг ощутила, как врезается мне в бок рукоять кинжала за поясом. Одним стремительным движением я схватила ее за руку и изо всех сил рванула на себя. Утратив равновесие, она рухнула с помоста, с глухим стуком упав на пол. Несмотря на весь свой зловещий вид, Миллисент была просто старухой, и ее хрупкое тело было не в состоянии сопротивляться моему свирепому натиску. Накидка слетела с ее плеч, а юбки задрались, обнажив тощие руки и ноги. В других обстоятельствах это жалкое зрелище могло пробудить у меня сострадание. Но в моей душе не осталось ни капли сочувствия к Миллисент. Я не могла позволить, чтобы королевством, несмотря на всю его нынешнюю слабость, управляло подобное существо.

Я выхватила кинжал из-за пояса и замахнулась на нее. Мое тело усвоило уроки Дориана. Я до сих пор ощущала его руки, сжимающие мои кисти и направляющие мои удары. Моя рука действовала как будто по собственной воле, исполняя то, чему научил ее мой супруг. Поверни лезвие в сторону, чтобы оно скользнуло между ребер, — звучало у меня в ушах, — а потом резко и сильно вонзи его снизу вверх. Никаких колебаний. Никакой жалости. Я по самую рукоять вонзила кинжал в тело Миллисент, целясь в сердце, и наши с ней крики слились в один протяжный вопль. Кровь хлынула из раны, заливая мои пальцы и рукава. Я выдернула лезвие и в ужасе уставилась на алую жидкость, хлещущую из тела Миллисент.

Рот Миллисент раскрылся в беззвучной агонии. Она мучительно пыталась сделать вдох. Я попятилась, отстраняясь от собирающейся у моих ног лужи крови. Ее скрюченные узловатые пальцы хватали пустой воздух, а тело корчилось и извивалось по мере того, как его медленно покидала жизнь. Наконец-то она выглядела как самая обычная старуха, беспомощная и безвредная, и на мгновение я ужаснулась делу своих рук. Но тут я увидела ее глаза. В них горела ненависть, не оставившая сомнений в правильности того, что произошло. Пока была жива Миллисент, надо мной и Розой нависала смертельная опасность.

Однажды Миллисент уже удалось меня одурачить. Я думала, что ее забрала чума. Я не имела права повторять эту ошибку. Ее судорожные движения становились все медленнее, глаза закрылись, и наконец она затихла. Я осторожно шагнула вперед, присматриваясь к ней в поисках признаков жизни. Руки и ноги Миллисент были неподвижны, и ее грудная клетка не вздымалась. Ее рот распахнулся в вечном тщетном крике.

Почему же ее истошные вопли продолжали терзать мой слух?

Я обернулась назад. В дверном проеме стояла моя племянница Приэлла. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, и она кричала так громко, что, казалось, способна была разбудить даже мертвых.

Если бы только это было возможно.

Я бросилась к ней, но ни мое окровавленное платье, ни стиснутое в моей руке орудие убийства ничуть ее не успокоили. Дрожа всем телом, она отшатнулась, уклоняясь от моей попытки ее обнять. Я, как могла, вытерла кинжал о подол юбки. Я знала, что уже никогда не надену это платье.

—  Приэлла, слава Богу, ты жива, — воскликнула я. — Прошу тебя, не бойся, я все тебе объясню.

—  Я думала... — срывающимся голосом начала Приэлла, — я думала, здесь я буду в безопасности. Когда в тот день ты пришла к моему дому...

— Ты была в доме? Это твое лицо мелькнуло в окне?

Приэлла кивнула.

— Когда я получила твое письмо, я сделала все в точности так, как ты говорила. Я закрылась внутри и стала ждать родителей. Они уехали, как только окончилась война, чтобы восстановить торговлю с нашими партнерами на севере.

Родители Приэллы ехали по тем же дорогам, по которым возвращались солдаты. Это означало, что они оказались в облаке чумы. Я уже предвидела, чем закончится рассказ Приэллы.

—  Они сказали, что их не будет всего несколько дней. Я ждала и ждала, но они так и не вернулись. Как только разнесся слух о чуме, слуги сбежали. Они сказали, что попытаются спастись за городом. Но я помнила твое предостережение, и я осталась. Одна!

Я положила руку ей на плечо, чтобы успокоить ее, потому что по ее щекам струились слезы.

—  Я поняла, что мои родители умерли. Иначе они ни за что не оставили бы меня так надолго, ничего о себе не сообщив. Но я не знала, что делать! А потом я услышала стук в дверь. Мне было так страшно, что я не вышла на этот стук. Я выглянула из окна и увидела твое лицо. Ты и представить себе не можешь, как я была счастлива. Я думала, что наконец-то спасена. Я поспешила вниз, но к тому времени, когда я выскочила из дома, тебя уже не было.

— Мне так жаль, — прошептала я. — Мне так жаль.

—  Я не знала, что делать. Но сегодня я решила, что лучше рискну заразиться чумой, чем еще хоть на день останусь в этом доме одна.

Тени сгущались. Свеча, которую я принесла с собой, и светильник Миллисент потухли во время нашей борьбы. Мы с Приэллой рисковали очутиться в полной темноте, и кто знал, какие еще опасности мог таить в себе заброшенный замок.

— Я так рада, что ты пришла. Но нам нельзя здесь оставаться.

Я оглянулась на Миллисент, эту кучу костлявых конечностей, нисколько не напоминающих величественную фигуру, некогда имевшую надо мной такую власть. Она была мертва. Почему же в таком случае у меня внутри было так пусто?

Внезапно я вспомнила о Розе, которая все это время лежала одна. Без моих беспрестанных уговоров она могла отказаться от борьбы за жизнь.

—  Пойдем, — позвала я Приэллу, — мы должны вернуться в комнату принцессы.

Когда мы вошли в спальню Розы, у меня оборвалось сердце, потому что девушка лежала так неподвижно, что напоминала высеченное на надгробной плите изваяние. Затем она нерешительно повернула голову на звук моих шагов. Ее щеки были розовыми, но не пылали жаром, так пугавшим меня все предыдущие дни. Ее глаза воспалились, а кожа блестела от пота, но моя ненаглядная Красавица пришла в себя. Жар спал. Роза выжила.

Я думала, что, если Роза выживет, я упаду на колени в благодарственной молитве. И я действительно упала на пол, но не для того, чтобы возносить хвалу Господу. Я рухнула, потому что у меня совершенно не осталось сил и ноги меня больше не держали. Меня охватило невероятное облегчение. Одновременно к горлу подступил комок невыплаканного горя, и я разрыдалась. Я стонала и всхлипывала, оплакивая короля и королеву, а также всех тех позабытых и неоплаканных людей, которые лежали в королевской часовне. Я оплакивала родных Приэллы и мою собственную семью, моих несчастных умерших братьев, которые за свою недолгую жизнь не видели ничего, кроме голода и лишений. И я оплакивала ту юную и невинную девушку, которой я была и которая умерла вместе со всеми остальными.

Раздался шорох простыней. Я подняла подол платья, чтобы отереть слезы и высморкаться, и отвела с лица растрепавшиеся волосы, рваными прядями падающие мне на лоб и щеки. Прислонившись к кровати, я положила голову на подушку, рядом с лицом Розы. Она растерянно смотрела на меня, и я поняла, что ее рассудок еще не прояснился.

— Элиза.

Ее голос был очень слаб и скорее напоминал эхо, доносящееся из далекого коридора.

— Я здесь, моя дорогая.

Роза смотрела через мое плечо, пытаясь понять, кто эта незнакомая девушка, которая вошла в ее комнату.

—  У нас появилась новая компаньонка, — сообщила я ей. — Моя племянница Приэлла. Я не сомневаюсь, что вы станете неразлучными подругами.

Приэлла топталась у меня за спиной, не понимая, как себя вести. Я пригласила ее подойти поближе, и она встала рядом со мной у кровати. Напряженное выражение покинуло ее лицо, когда она посмотрела на принцессу, которой так долго завидовала. Затем она присела в быстром реверансе, тронувшем меня до глубины души. Роза, не шевелясь, смотрела на нее, неподвижностью напоминая фигуры на мосту Статуй в Сент-Элсипе.

— Это правда? — прошептала она. — Моя мама?

Не успела я подобрать подходящие слова, как она поняла, что предвещает моя нерешительность. Прямо у меня на глазах она снова получила сокрушительный удар, вспомнив о судьбе родителей и замка и о том, во что превратилась ее жизнь. Она закрыла глаза в тщетной попытке защититься от ужасного видения, и от осознания своей беспомощности меня охватило отчаяние. Исцелить горе, исказившее ее черты, было выше моих сил.

Приэлла вопросительно смотрела на меня, и я впервые взглянула на нее глазами Розы. Моему взгляду предстала худая перепуганная девушка, одетая в грязное платье, напоминающее скорее одеяние нищенки, чем дочери успешного торговца. На лифе и юбке платья расплылись огромные красные пятна. К своему ужасу, я осознала, что это кровь Миллисент, которой испачкала ее я. Я опустила глаза на свои собственные липкие от крови руки и почувствовала, как от отвращения у меня переворачивается все внутри. Я поспешно стянула с себя платье, отбросила в сторону сорванные в саду ветки лаванды и принялась скрести руки, пока они не начали саднить. Затем я переоделась и приказала Приэлле сделать то же самое, заставив ее надеть одно из платьев Розы. Нашу старую одежду я сожгла в камине, уничтожив все свидетельства совершенного мной убийства.

Я смотрела, как языки пламени пожирают ткань, и пыталась составить план дальнейших действий на ближайшие дни. Теперь на моем попечении находились две юные девушки, ожидающие от меня помощи и защиты. Я решила, что как только Роза окрепнет достаточно для того, чтобы путешествовать, мы отправимся к Маркусу. Эта мысль подбадривала и манила меня вперед, как свет маяка в ночи. Но это сулило нам лишь временную передышку. Теперь

Роза стала королевой этой страны. Она не могла бесконечно долго уклоняться от своих обязанностей. Я не знала, где нам найти ей советников, придворных и фрейлин. Кто уберет из замка трупы? Кто наполнит конюшни лошадьми, а кладовые едой?

И как могла Роза сесть на трон отца, если он был залит кровью Миллисент?

Когда в очаге осталась лишь кучка пепла, я предложила При- элле лечь на мой тюфяк. Я слышала, как шуршит пуховая перина Розы, которая ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть. Мне казалось, что она задается теми же вопросами, что и я. Что с того, что чума миновала? Состояние принцессы по-прежнему внушало мне опасения. Возможно, волнение и тревога не позволяли ей погрузиться в сон, в котором она так отчаянно нуждалась. Сумеет ли ее хрупкое тело выдержать такое напряжение? — спрашивала я себя. Снова заглянув в тетрадь Флоры, я смешала сонное зелье, заставив себя сосредоточиться на своем занятии, а не на том риске, на который я собиралась пойти. Я ласково приоткрыла губы Розы и вылила ей в рот ложку жидкости. Вскоре ее веки, задрожав, опустились, а руки расслабленно замерли поверх одеяла. Я еще долго наблюдала за тем, как мерно поднимается и опускается ее грудь.

Наконец-то моя Красавица уснула.

Но мне не спалось. Я всю ночь следила за девушкой, настороженно прислушиваясь к каждому вздоху и стону. Когда взошло солнце, я приготовила на огне кашу из овса и орехов и составила список дел на день. Достав свою корзинку для рукоделия, я попросила Приэллу заняться вместе со мной вышиванием носовых платков. Я нашла поэму, которую Роза написала в честь Дориана, и прочла ее вслух, изо всех сил стараясь привнести в нее драматические нотки. Приэлла слушала, широко раскрыв глаза, и восхищенно зааплодировала в конце. Но Роза ни на что не реагировала. Она не хотела ни говорить, ни есть. Она не желала даже смотреть на меня.

По мере того как шло время, я все больше приходила в отчаяние. Вечером я испекла пирог в сковороде над огнем и окончательно выбилась из сил. На это блюдо, которым я надеялась соблазнить принцессу, я использовала остатки сахара. Пирог вышел скособоченным и пригорел. Приэлла с благодарностью приняла кусок лакомства и проглотила его, давясь и обсыпаясь крошками. Роза отвернулась от моего угощения, по-прежнему не произнося ни слова.

Я раздраженно швырнула сковороду на пол, но даже этот звон не пробудил в ней интереса к окружающему. Она лежала лицом к стене, безразличная ко всему. Когда в спальне снова сгустились тени, мне почудился в ее пустых глазах блеск. В вечерних сумерках они сияли каким-то отчаянным огнем.

Приэлла сидела, сгорбившись, на полу перед очагом и, как и Роза, думала о чем-то непостижимом. Когда-то она поделилась со мной своими планами на будущее, заявив, что предел ее мечтаний — это хороший муж и дом, наполненный красивыми предметами. Неужели даже такому простому желанию не суждено сбыться? Я ощутила прилив любви к этой испуганной доброй девушке. Что касается моего терпения относительно упрямства Розы, то оно было на исходе.

—  Завтра ты встанешь с этой постели, — сообщила я ей. — Ты должна есть, иначе ты никогда не поправишься.

—  А что потом? — отрывисто и холодно поинтересовалась она. — Начну готовиться к коронации? Оттолкну в сторону мамино тело, чтобы вечером улечься в постель, в которой она умерла?

— Конечно нет, — отрезала я.

Но что еще я могла ей предложить? Мы находились в замке, откуда столетиями правили страной короли. Если ей предстояло надеть корону, то именно здесь.

—  На некоторое время мы покинем замок, — продолжала я. — Пока его не приведут в порядок.

—  В порядок? — насмешливо переспросила она. — Как будто я смогу забыть то, что здесь увидела.

—  Конечно, ты все будешь помнить, — ответила я. — Но это же твой дом.

—  Нет, без мамы и папы это мне больше не дом. Мне никогда не были нужны ни трон, ни драгоценности, ни славословия. Мои родители умерли, и я хотела бы умереть и лечь в могилу вместе с ними. Это было бы лучше, чем до конца жизни обречь себя на существование королевы!

Силы к ней еще не вернулись, и крик настолько ее изнурил, что последние слова она прохрипела. И все же на ее щеках снова вспыхнул румянец. Если она так протестует против уготованной ей жизни, — подумала я, — то она не станет за нее бороться.

Я не успела ничего ей возразить, потому что она уже накрыла лицо одеялом, прячась от моего осуждения. Я обернулась к Приэлле, которая сидела, подтянув колени к подбородку и обхватив их обеими руками. Она была похожа на испуганного ребенка, и на этот раз у меня не нашлось слов, чтобы подбодрить ее, уверив, что все будет хорошо. Нас окутала темнота, но я не поднялась, чтобы зажечь свечу, и не двинулась со стула, на который в изнеможении опустилась. Все эти бесконечные темные часы я неподвижно сидела, тщетно терзая свой рассудок попытками решить головоломку, не имевшую решения.

Должно быть, в какой-то момент я задремала, потому что встрепенулась с четким пониманием того, почему с наступлением ночи очень мудро ложиться в постель. Я осознала, что мрачные мысли подпитываются именно темнотой, в то время как надежда набирает силу от дневного света. Роза и Приэлла были апатичными и вялыми, но жара у них не было, и я возблагодарила Господа за то, что они здоровы. Я решила выждать еще немного, прежде чем обратиться к Маркусу (при мысли о нем мое сердце затрепетало), который поможет нам решить, что делать дальше. Во всяком случае, это позволило бы нам хоть на какое-то время освободиться от гнетущей атмосферы замка.

Не обращая внимания на заторможенное поведение Розы, я заставила ее выбраться из постели и умыться. Я сменила ее одеяла и сняла с нее пропитанную потом ночную сорочку, а также настояла на том, чтобы она самостоятельно выбрала чистое платье в сундуке. Она надула губы и вытащила первое попавшееся под руку. Это оказалось простое и лишенное всяческих украшений платье, которое как нельзя лучше соответствовало ее мрачному настроению. Платье болталось на ней, несмотря на мои попытки его туго зашнуровать, и меня привело в уныние это новое доказательство того, как сильно она похудела. Однако ее лицо не было изможденным, как часто бывает после тяжелой болезни. Ее некогда выразительные глаза потускнели, а бледные щеки утратили свежесть и румянец, но она была по-прежнему прекрасна. Когда я попыталась расчесать ее волосы, она оттолкнула мои руки. Тогда я причесала Приэллу и вплела в ее волнистые пряди ленты, которые выбирала для Розы.

Роза опустилась в кресло у окна, выходящего на поле и лес. Именно этот вид когда-то привлек ее в эту комнату. Она молча смотрела вдаль, а я пыталась не обращать внимания на безразличное выражение ее лица. В полдень я убедила ее съесть несколько ложек супа, но она не присоединилась к нашей с Приэллой беседе, которую мы старались вести полушепотом, как будто опасаясь потревожить спящего. Заметив усталость на лице Приэллы, я убедила ее прилечь и отдохнуть в постели Розы. Вскоре она задремала, и сон разгладил тревожные складки между ее бровей. Она выглядела такой умиротворенной, что мне тоже захотелось погрузиться в такой же спокойный сон. Минуты тянулись медленно и казались часами. Сколько раз я подогревала воду, безрезультатно пыталась накормить Розу, уныло осматривала окружающие меня стены? Мне казалось, я уже много лет нахожусь в этой башне, как в ловушке, заботясь о принцессе, чья красота осталась при ней, в то время как я по капле теряла остатки покидающей меня молодости.

Первым делом до меня донесся глухой рокот, отдаленный, но ритмичный. Стук копыт.

— Роза? Ты это слышишь?

С таким же успехом я могла обратиться к пустой комнате. Роза сидела так же неподвижно, как и целый день до этого, не обращая на меня никакого внимания. Я вскочила на ноги, поправляя платье и отводя с лица выбившиеся из прически локоны. Из окон башни увидеть главный двор было невозможно, но я отчетливо слышала цокот подков по булыжникам, которыми он был вымощен. Этот звук я отлично помнила еще с того времени, когда в замке кипела жизнь. Я подумала, что к нам в гости мог приехать Маркус, но топот был гораздо громче шума, который способна произвести одна-единственная повозка.

— Я посмотрю, кто там, — сказала я Розе.

В приподнятом настроении я выпорхнула из комнаты. По лестнице я сбежала в вестибюль и, распахнув двери, очутилась во дворе. При виде того, что ожидало меня снаружи, я остановилась как вкопанная. Мускулистые лошади горделиво гарцевали на дорожке. Их наездников отличала военная выправка, а бархатные туники и высокие кожаные сапоги не оставляли сомнений в том, что передо мной высокопоставленные кавалеры. Некоторые были вооружены мечами с замысловато украшенными рукоятями. Я настороженно подошла к ним, и они окружили меня, глядя не меня с таким изумлением, как будто их взгляду предстало какое-то мифическое существо. Среди них выделялся стройный мужчина, направивший ко мне своего белоснежного коня. Он держался очень властно, и все в нем, от мягкой кожи перчаток до надменного взгляда, выдавало аристократа. Он пристально смотрел на меня, явно пытаясь определить мое положение в замке.

Я наклонила голову.

— Меня зовут Элиза Тиллет, я фрейлина принцессы Розы.

— Она жива?

Этот голос раздался слева от меня, и, обернувшись, я увидела, что один из всадников соскользнул с седла, одновременно снимая шляпу, поля которой скрывали его лицо. Это был Джоффри, посол из Гира- тиона. Он напряженно всматривался в мое лицо, ожидая ответа.

— Она заболела, но худшее позади.

— А-а...

Этот тихий возглас и близко не передавал облегчения, разлившегося по его лицу.

—  Я вынуждена сообщить вам, что чума не пощадила ее родителей, — продолжала я. Как легко давались мне эти вежливые слова, старательно заглаживающие тот ужас, который притаился в огромном сооружении за моей спиной. — Наши потери поистине чудовищны.

Джоффри несколько мгновений молчал, позволяя смыслу сказанного мной проникнуть в сознание его спутников. Затем он взял себя в руки и указал на величественного мужчину на белом коне.

—  Позвольте представить вам Его Высочество принца Оуина Гиратионского, — официальным голосом произнес он.

—  До нас дошли слухи, которые передавали из уст в уста путники, бежавшие из вашего королевства, — заговорил принц. — Они рассказывали о принцессе, запертой в башне и ожидающей того, кто ее спасет. Джоффри настоял на том, что мы должны приехать и выяснить, как обстоят дела на самом деле.

Я отметила про себя, что принц еще очень молод. Он находился в том возрасте, когда молодые люди больше всего подвержены соблазну отправляться на поиски прекрасных дев, нуждающихся в спасении. Он спешился и огляделся вокруг.

— Где конюхи?

—  Разбежались или умерли. Вместе со стражниками, кухарками и всеми остальными.

— Вы с принцессой здесь одни? — потрясенно спросил Джоффри.

—  Это никуда не годится, — воскликнул принц Оуин. — Проводите меня к ней.

Это требование вызвало беспокойство одного из спутников принца, дородного мужчины средних лет. Судя по всему, именно ему было поручено заботиться о безопасности наследника престола.

—  Если она была больна, было бы лучше держаться от нее подальше, — встревоженно произнес он.

Джоффри вопросительно смотрел на меня. Его глаза молчаливо умоляли меня пропустить его к принцессе.

— Вы говорите, она выздоровела?

Я представила себе Розу, сидящую у окна в немом отчаянии. Что, если лицо этого мужчины способно заманить ее обратно в мир и жизнь?

—  Она очень слаба, но чумы у нее уже нет, — ответила я. — Я в этом уверена.

Принц Оуин стянул перчатки и бросил их одному из сопровождающих его людей с характерной небрежностью человека, привыкшего к беспрекословному выполнению всех своих желаний и потребностей.

— Гилбарт, возьмите солдат и осмотрите всю территорию замка. Может, кому-то еще удалось выжить. А мы с Джоффри навестим принцессу.

У меня было достаточно времени, чтобы научиться принимать замок таким, каким он стал. Но когда я провела внутрь этих двух мужчин, я как будто заново ощутила всю его зловещую обстановку. Они поморщились от сочащегося из часовни запаха, а затем на нас навалилась удручающая тишина коридоров, по которым мы шли. Они ни о чем не спрашивали, а я и не пыталась им ничего сообщить. Безмолвие нарушал лишь звук наших шагов, поднимающихся все выше и выше, в верхний этаж возвышающейся над замком башни.

Я легонько постучала в дверь, чтобы подготовить девушек к нашему появлению, а затем осторожно ее отворила. На мгновение перед нами возникла картина: Приэлла спала на кровати, ее золотисто-каштановые волосы рассыпались по подушке, а кожа сияла в струящихся в окно солнечных лучах. Ее элегантное розовое платье — принадлежащее принцессе — подчеркивало румянец на ее щеках. Одна рука скромно лежала на животе, а вторую она отбросила в сторону, как будто приглашая гостей войти в комнату.

Позабыв об этикете, принц Оуин вошел в комнату и опустился на колено у кровати.

— Принцесса Роза, — прошептал он.

Сразу за моей спиной Джоффри подавил возглас, и я резко развернулась к нему, полагая, что исправить ошибку своего господина должен именно он. Но Джоффри не смотрел ни на меня, ни на принца, ни на Приэллу. Он смотрел на Розу, которая сидела в кресле у окна, где ее изначально скрыла распахнувшаяся дверь. Ее нижняя губа удивленно опустилась. Она смотрела на Джоффри, онемев от изумления. Спустя мгновение Джоффри уже был рядом с ней. Схватив ее за руки, он прижал их к своему сердцу, и постепенно растерянность на лице Розы сменилась радостью. Наконец-то передо мной появилась девушка, которую я считала давно исчезнувшей. И я надеялась, что эта девушка еще может быть счастлива.

— Элиза?

Это с кровати донесся растерянный голос Приэллы, и я поняла, что ее разбудил голос принца. Он протянул руку и стиснул ее пальцы в ладони, после чего поднес к губам для поцелуя. Это был опрометчивый поступок, ведь принц прикасался к девушке, которая, как он думал, только что переболела чумой. Но его захлестнула бравада, так свойственная юности.

Я твердо намеревалась указать ему на его ошибку. Но тут я услышала звук, от которого у меня радостно забилось сердце. Это был смех Розы. И я поняла, что рискую больше никогда его не услышать, если сообщу принцу правду. Тем, кто хотел бы меня осудить, я отвечу, что эта мысль явилась ко мне полностью сформулированной, как будто ее доставила в мой мозг некая высшая сила. Простая подмена имен позволяла Приэлле получить ту жизнь, о которой она всегда мечтала, а моя дорогая, обожаемая Красавица обретала свободу.

Несмотря на всю чудовищность этой лжи, совершить подлог оказалось проще простого. Приэлла была облачена в поистине королевское платье, в то время как Роза с ее поразительной красотой, слегка поблекшей после болезни, оделась в простую одежду и походила на служанку. Джоффри мгновенно угадал направление моих мыслей. Из всей делегации Гиратиона, некогда явившейся в замок, он был единственным, кто видел принцессу вблизи. Никто, кроме него, не смог бы развеять заблуждение принца. Приняв участие в подобном заговоре, он совершал государственную измену, но с готовностью пошел на это, рискуя жизнью ради счастья Розы и своего собственного.

Девушкам хватило нескольких взглядов и кивков. Роза что-то шепнула на ухо Приэлле, и именно Приэллу вынес на руках из башни принц Оуин. Он настоял на том, чтобы завернуть ее в одеяло, и так, в одеяле, и усадил ее впереди себя на свою белую лошадь. Роза заняла место на скакуне Джоффри. Она обеими руками обвила его талию и так крепко прижалась лицом к его спине, что они почти слились в одну фигуру. Гилбарт привязал мою котомку к своему седлу и усадил меня на лошадь позади себя.

Мы ускакали прочь, и я ни разу не оглянулась.

* * *

Все, кто рассказывает сказку о Спящей Красавице, оканчивают ее именно здесь, на том месте, где принцессу спасает поцелуй принца. Правда ли это? Некая принцесса была заточена в башню, и ее нашел принц. Но она не спала, и не его поцелуй вернул ее к жизни. Хотя вскоре состоялась королевская свадьба, надлежащим образом завершившая эту историю со счастливым концом, не принцесса стала той девушкой, которая произнесла брачные обеты. Принцесса исчезла в новое имя и новую жизнь. В ту, которую ей наконец-то удалось избрать самостоятельно.

Из служанок получаются не особенно привлекательные героини легенд, и если мою роль в истории Розы позабыли, мне нет до этого дела. Но мне не хотелось бы, чтобы миф затемнил тот урок, который заключен в истории ее жизни. Розу спасла любовь. Не увлечение, которое вспыхнуло в сердце впечатлительного юноши, увидевшего хорошенькую и беспомощную девушку, спящую на кровати. Нет, та любовь, о которой я говорю, это нечто гораздо более могущественное. Это любовь, возникшая между девушками, которые вместе взрослели и превращались в женщин, вместе смеялись и плакали. Нет силы, способной разрушить такую связь. Эта любовь удерживала меня у постели моей возлюбленной подруги, побуждая часами читать молитвы и удерживая ее среди живых. Это любовь матери и отца, которые, стремясь спасти жизнь дочери, остались глухи к ее мольбам. Это любовь мужчины, который рискнул всем, чтобы позволить своей возлюбленной начать жизнь с чистого листа.

И эта любовь настолько сильна, что побеждает даже смерть.

Эпилог

Верит ли мне Рэйми? Пока я рассказывала свою историю, глаза моей правнучки расширялись от изумления и страха. Но она могла счесть все это очередной сказкой, приукрашенной фантазией выжившей из ума старухи.

Я сказала ей, что Роза и Джоффри жили долго и счастливо. И это правда. Или почти правда. Потому что кто может утверждать, что девушка, дом которой у нее на глазах превратился в склеп, способна стать по-настоящему счастливой? Несмотря на все богатства и почести, она будет невольно бояться того, что в каждом темном углу таится смерть. В те первые ночи, которые мы провели за пределами замка, остановившись в доме престарелой родственницы принца Оуина, Роза посреди ночи с криками вскакивала с постели. Ее терзали те же кошмары, что и меня. Я крепко прижимала ее к себе, опасаясь, что ее хрупкое и ослабленное болезнью тельце может не выдержать таких бурных рыданий. Джоффри тоже был внимателен и заботлив. Каждый вечер за ужином он старался раздразнить ее аппетит, и я замечала, как он ласково проводит пальцем по ее щеке и нашептывает нежные словечки, когда полагает, что их никто не видит.

Приэлла вошла в свою новую роль, как будто родилась принцессой. Она наслаждалась каждым реверансом и каждым поклоном своих подданных. Если порой она проявляла неуверенность в вопросах этикета, ее колебания считали одним из последствий болезни, не усматривая в них ни малейшего повода для подозрений. А училась Приэлла очень быстро. Я не могу утверждать, что она с самого начала положила глаз на принца Оуина, но довольно быстро между ними возникло взаимопонимание, и я поняла, что он собирается просить ее руки. Без этого для юного принца, обожающего драматичные жесты, спасение принцессы было неполным.

Приэлла и Роза получили возможность начать все сначала, но меня путешествие в Гиратион приводило в ужас. Мне предстояло жить среди чужих людей в качестве вдовы рыцаря и терпеливо сносить пренебрежение знатных дам. Я спрашивала себя, как долго еще будет нуждаться во мне Роза. Ей предстояло обрести любящего мужа, а затем, с Божьего благословения, и детей. Она могла начать новую жизнь. Но у меня не было на все это ни сил, ни желания.

После всего, что я потеряла, и всего, что мне довелось увидеть, я мечтала о своем собственном доме. О месте, где мне были бы рады такой, какая я есть. Я очень любила Розу, но все равно тосковала по Маркусу.

Я ругала себя за такие мысли, основанием для которых стали несколько проведенных в его обществе минут. Его жена могла выжить во время эпидемии, что лишало меня возможности на него претендовать. Даже если он овдовел, это вовсе не означало, что ему хочется снова жениться. Но в тот день у него в саду я ощутила, что между нами вспыхнула какая-то искра. И этого ощущения оказалось достаточно, чтобы укрепить мою решимость. Слишком долго моя судьба находилась в руках других людей. На этот раз я поклялась пойти своим путем.

Я написала Маркусу письмо. Как трудно дались мне эти несколько строк! Еще ни один поэт не подбирал слова так тщательно. Я расспрашивала его о семье, как бы между прочим упомянув о том, что когда-нибудь я могла бы заехать к нему в гости. В целом у меня получилось вполне респектабельное послание, дружеское, но не развязное. Мне оставалось только надеяться, что он угадает мои вплетенные между вежливых строк желания.

Тот же посыльный, который отправился с моим письмом в путь на рассвете, к закату солнца вернулся с ответом. Маркус и в самом деле оплакивал утрату жены, умершей в доме своей сестры. Чума, похоже, истощила свои силы в Сент-Элсипе, и в бухте даже появились корабли, которые привезли выжившим горожанам все необходимые припасы. Это были радостные новости, но все они блекли перед последней строкой письма:

Я буду рад твоему приезду и приглашаю тебя воспользоваться первой же возможностью совершить эту поездку. Внизу страницы он торопливо приписал: — Приезжай.

Если бы я была наделена душой поэта, я бы рассказала Рэйми о том, что Маркус сгреб меня в объятия и поклялся в вечной любви. Но в действительности во время нашей следующей встречи мы осторожно ходили кругами и остро осознавали устремленные на нас взгляды детей. Я была тридцатидвухлетней женщиной, а не своенравной девчонкой, и мы беседовали, как старые добрые знакомые, которые долго не видели друг друга. Мы в самых сдержанных выражениях обменивались новостями, не позволяя своим ожиданиям проявиться во взгляде или интонации голоса. Мы боялись высказать свои надежды вслух.

И только в темноте мы сумели раскрыть друг другу истину своих чувств, и то больше действиями, чем словами. Отправив детей спать, мы еще долго сидели перед угасающими углями очага. Он взял меня за руку, а я потянулась к нему. Его губы коснулись моей щеки, а мои ладони легли ему на плечи. Мы осторожно исследовали тела друг друга. Изгибы плеч и теплота кожи были до боли знакомы, но в то же время казались совсем другими. Мы стали старше, и время изменило нас обоих. Именно в эти озаренные луной ночные часы мы снова посвятили себя друг другу. Он обнимал ладонями мои щеки, шепча признания. Я пришла в восторг, обнаружив, что моя любовь к нему напоминает эти потрескивающие угли. Время и расстояние ее охладили, но ласковых поцелуев Маркуса оказалось достаточно для того, чтобы раздуть ее жар, и над затухающими углями взвилось ревущее пламя.

Я провела у него два дня, успев за это время понять, что однажды дом Маркуса станет также и моим, а связывающие нас чувства достаточно крепки для того, чтобы выстроить на них наше будущее. Хотя мы так долго ожидали возможности соединить судьбы, нам пришлось отложить принятие на себя брачных обетов еще на некоторое время. Маркус все еще соблюдал траур по умершей жене, а я отказывалась покинуть Розу и Приэллу, прежде чем смогу убедиться в том, что их жизнь устроена.

Свадьба Розы была достаточно скромной, но исполнена такой радости, которых часто недостает пышным церемониям. На протяжении всего свадебного обеда Джоффри не сводил со своей невесты восхищенного взгляда. Она в свою очередь, казалось, упивается восхищением мужа, как целительным эликсиром. Она очаровала всех, от придворных до слуг, своей ослепительной улыбкой и остроумной беседой. Хотя на людях Джоффри называл ее Приэллой и всем рассказывал о том, что она дочь торговца, наедине она становилась для него Красавицей. Я не сомневалась, что общая тайна навсегда свяжет их в единое целое.

В утро их свадьбы я исполнила свой последний долг перед королевой Ленор, подарив Розе ожерелье из золотых цветов, которое отдала мне ее мать после того, как в последний раз увиделась с дочерью. Роза с любовью поглаживала хрупкие соцветия, скользя пальцами по изгибам украшения, которого касалась и ее мама. Затем она вернула ожерелье в бархатный чехол и снова вложила его в мои ладони.

—  Элиза, у тебя тоже скоро будет свадьба. Это мой подарок тебе.

Я попыталась сказать, что не могу принять этот подарок, но она и слушать ничего не хотела.

—  Я знаю, что ты всегда им восхищалась. Она хотела бы, чтобы оно досталось тебе, в благодарность за все, что ты сделала.

В ответ на мои возражения она заявила, что для дочери торговца это украшение слишком броское.

—  Я все равно не смогу его носить, — убеждала она меня. — Это может породить ненужные вопросы. Зато ты жена рыцаря. Оно должно принадлежать тебе.

Вот так и вышло, что на свадьбе принца Оуина, которую отпраздновали с надлежащей пышностью, на мне было украшение, достойное королевы. Приэлла держалась царственно, демонстрируя одновременно благородство манер и добросердечие характера. Ее приветствовали как принцессу Розу, а она не скрывала искренней привязанности к своему супругу, что сулило их союзу благоприятное будущее. Но этот брак означал не только соединение мужчины и женщины. Своими обетами они соединили в единое целое королевства Розы и Оуина. Тем самым оборвалась династия, представителем которой был король Ранолф. Его замок, резиденцию королей исчезнувшего королевства, постепенно поглотило запустение.

Роза рыдала в тот день, когда я ее покинула, я тоже не смогла удержаться от слез. Но к ее чести, она не стала умолять меня остаться. Учитывая ее склонность к романтическим историям, она ни за что не лишила бы меня второго шанса обрести счастье с мужчиной, которого окрестила моей истинной любовью. В честь свадьбы и в качестве признания его заслуг принц Оуин пожаловал Джоффри титул и поместье. Теперь Розе и ее супругу предстояло жить в особняке с видом на море, расположенном у подножия Триллианских гор. Роза говорила мне, что вид водной глади действует на нее умиротворяюще, и я вспомнила, как она украдкой бегала в бухту Сент- Элсипа, чтобы полюбоваться морем. Наверное, это был зов крови ее предков, потому что королева Ленор прибыла к нам из страны мореплавателей.

Наше расставание сопровождалось заверениями в дружбе и преданности, хотя я опасалась того, что в конце концов жизненные обстоятельства возведут между нами непреодолимый барьер. Дом Розы вскоре прославился элегантностью убранства, разнообразием развлечений и образованностью хозяйки. Поэты, музыканты и художники стали в нем частыми и почетными гостями. Но я в этих увеселениях участия не принимала. Пока Роза развешивала гобелены и расставляла мебель, я вернулась в окрестности Сент-Элсипа и с головой ушла в новую жизнь. Теперь я ложилась спать и просыпалась вместе с мужем, который приходился мне одновременно деловым партнером и любовником, старым другом и новым знакомым. Я также заботилась о детях, которые не были мне родными по крови, но которых мне довелось растить. Я никогда не вела домашнее хозяйство и почти не умела готовить. Что касается кожевенного дела, я вообще ничего о нем не знала. Однако я делала все необходимое для того, чтобы моя новая семья оставалась одним целым.

По мере возможности я навещала Розу. Я до сих пор горжусь тем, что была рядом с ней в момент появления на свет ее первого ребенка. Только со мной она делилась преследующими ее видениями, рассказывая о непрошеных слезах, остановить которые было выше ее сил. Я делала все, что было в моих силах, чтобы облегчить ее страдания. Но наши с Розой дома разделяло расстояние, на преодоление которого уходило несколько дней. Когда Господь наградил ребенком и меня, моей ненаглядной Мериссой, уезжать из дома стало еще труднее. Так уж бывает, когда друзья расстаются надолго, какие бы чувства их ни соединяли. Связи, натянутые слишком большим расстоянием, со временем неизбежно ослабевают.

Когда Роза спрашивала меня, был ли счастливым мой брак с Дорианом, я не знала, что ей ответить. С Маркусом ответ был ясен. Иногда, измученная воплями Мериссы и острым язычком Эвалины, я с горечью думала о той жизни, которую могла бы вести, останься я с Розой. Но на мои плечи ложились руки Маркуса, быстро восстанавливая пошатнувшееся равновесие, а радость, которую он черпал из нашей сумбурной смешанной семьи, вдохновляла меня снова и снова благодарить Господа за те блага, что Он нам даровал. Я даже плакала на свадьбе Эвалины. Я и представить себе не могла, что именно ее внучка Рэйми станет самой большой радостью последних лет моей жизни.

Что касается Розы, она привела в этот мир трех прекрасных малышей, двух мальчиков и девочку. При мысли о девочке у меня всегда сжимается сердце, потому что именно она отняла жизнь Розы. Это были трудные роды, случившиеся, когда ей шел сороковой год и она считала, что уже миновала возраст материнства. Мне рассказали, что она встретила свою дочь слезами радости, а вскоре у нее открылось кровотечение... Сэр Джоффри был настолько любезен, что прислал мне письмо, написанное собственной рукой, хотя это ничуть не смягчило мое горе.

Сент-Элсип так до конца и не оправился после эпидемии чумы, хотя дома, которые долгие годы стояли заброшенными, постепенно заполняются новыми жильцами, и ходят слухи о том, что некий честолюбивый аристократ намерен поселиться во все еще величественном замке. Скоро наступит день, когда в округе не останется людей, помнящих нападение чумы. Черная тень, нависшая над каменными башнями, развеется, и в крепости снова будут проводиться турниры и устраиваться пиры.

Кто наверняка об этом мечтает, так это Рэйми. Я не сомневаюсь, что если бы в замке снова закипела жизнь, для нее нашлось бы там местечко. Такие места с радостью принимают милых и красивых девушек.

Что касается меня, то у меня нет ни малейшего желания снова пройти по тем сумрачным коридорам. Моя жизнь постепенно угасает, и все, что мне нужно, — это теплый очаг и полный желудок. Хотя боли в ногах и зубах с возрастом мучают меня все сильнее, боль прошлого уже утихла. Я способна вспоминать королеву Ленор и Розу | такими, какими они были. Я вижу, как они гуляют по саду, и солнечные лучи вспыхивают в золотистых волосах Розы, заставляя искриться радостью и темные глаза ее матери. Я помню их смех и заново I вдыхаю аромат листьев и лепестков, которые я растирала кончиками - пальцев. Я вспоминаю и себя. Я кротко стояла за их спинами, оставаясь в тени и довольствуясь тем, что имею возможность им помогать.

Когда-то я предпочитала прятать от всех все, что напоминало мне о прошлой жизни и о понесенных мной потерях. Сейчас я нахожу в этих предметах утешение. Кожаный браслет, который сшил для меня Маркус много лет назад, когда мы были еще почти детьми, снова ласкает мое запястье, свидетельствуя о любви, пережившей стадию юношеской влюбленности и переросшей в глубокое чувство. Золотое ожерелье королевы Ленор на моей тощей шее выглядело бы нелепо, но я часто сижу, разложив его на коленях, восхищаясь искусством мастера, вспоминая вечера, когда я осторожно отводила в сторону темные локоны королевы, чтобы застегнуть украшение на ее шее.

Меня утешает мысль о том, что история о Спящей Красавице, это повествование о поражении зла и торжестве любви, переживет нас всех и эхом отзвучит в веках. Именно так и должно быть. Потому что это правда, а вовсе не волшебная сказка.

Благодарности

Возможно, литературным творчеством приходится заниматься в одиночестве, но от чернового наброска до публикации романа проходит столько времени, что роль правильной системы поддержки трудно переоценить. С самого начала этого проекта я в уме составляла список всех родственников и друзей, которые подбадривали меня в процессе работы над ним. Теперь я наконец-то могу его опубликовать.

Прежде всего я хотела бы поблагодарить своих родителей, Майка и Джуди Кэннинг, и мою сестру Рэчел за то, что они стали моей самой первой и самой верной группой поддержки. Вы не позволяли мне упасть духом, когда мне было труднее всего, и я считаю, что мне невероятно повезло с семьей. Отдельное спасибо Рэчел за ее способность рассмешить меня до слез.

Моему мужу Бобу я благодарна за то, что он принимал на себя все хозяйство семьи Блэквеллов всякий раз, когда у меня включался режим «безумной писанины». Я бы не сделала этого без тебя. (Отдельные призовые очки тебе полагаются за то, что ты кормил завтраком троих детей, позволяя мне отсыпаться после очередного приступа полуночного творчества. Это самый большой подарок, который можно сделать матери-сове.) Особая благодарность моей дочери Кларе, которая так часто смотрела диснеевский мультфильм о Спящей Красавице, что это, в конце концов, вдохновило меня на создание этой книги.

Благодарю своих коллег-писателей Дженнифер Шостак, Мэри Джин Бабик, Майка Остина, Адама Бичена и Питера Джанопулоса. Каждый из вас оказывал мне такую необходимую поддержку всякий раз, когда меня покидала вера в собственные силы. Каким-то образом вам удавалось произнести именно те слова, которые я должна была услышать. Судя по всему, вы отлично владеете словом. Когда вы рядом, жизнь писателя, напоминающая русские горки, намного увлекательнее.

Благодарю своих друзей и коллег-книголюбов Сэйру Лайк, Гейл Старр, Хелен Видлански, Лору Призби и Барбару Кирчхаймер. Ваша дружба и ободрение обогатили мою жизнь. Я благодарна судьбе за то, что могу позвонить вам, чтобы пошутить, поплакаться или просто обратиться за советом относительно выбора книги.

Своему агенту, Даниэлле Иган-Миллер, я хочу сказать: спасибо за то, что ты верила в эту книгу — и меня — с самого начала. Ты не только моя страстная поклонница и талантливый редактор, но также и интересный собеседник (который великолепно разбирается в бульварной американской литературе 80-х). Я также благодарна Джоанне Мак-Кензи за тонкую редактуру и бесценные идеи. Шелби Кэмпбелл, тебе моя пожизненная благодарность за то, что ты вытащила меня из рыхлой кучи талого снега. Хочу обратиться к моему издателю, Эми Айнхорн, и поблагодарить ее за постоянное подбадривание, стремление к совершенству и идеальное название книги. Работа с тобой немало способствовала моему профессиональному росту. Спасибо также Лиз Штайн за то, что она осторожно провела меня по лабиринтам издательского дела.

И наконец, я в долгу перед музыкантами, вдохновлявшими меня во время множества читок этой истории. Я слушала «Поджелезным морем» Кина, «Не надо больше вздыхать» Мамфорда и сыновей и «Ясность» Джимми Ита Уорлда. Возможно, связь между этими альбомами и Спящей Красавицей не так уж очевидна, но я считаю их неофициальными звуковыми дорожками к своей книге. Эта музыка создавала атмосферу, благодаря которой я с головой погружалась в мир Элизы и Розы.

Об авторе

Выпускница Северо-Западного университета, а также факультета журналистики Колумбийского университета[1], Элизабет Блэквелл работала редактором журнала и нештатным писателем. Она живет в пригороде Чикаго вместе с мужем, тремя детьми и непрерывно растущей стопкой книг на тумбочке возле кровати.

Примечания

1

Официальное название: Колумбийский университет города Нью-Йорка — один из известнейших университетов США, входит в элитную Лигу плюща. (Примеч. пер.)

Content

Элизабет Блэквелл
Замуж за принца

Пролог

Часть I Жили-были

1 Поиск судьбы

2 В замок

3 Леди многих скорбей

4 Наследник престола

5 Рождение ребенка

6 Проклятие

7 Новое начало

8 Первый румянец любви

9 Путь ухаживания

10 Обещание

11 Правду не скроешь

Часть II Тень смерти

12 Второй шанс

13 Замужняя женщина

14 Тяготы утраты

15 Пока смерть не разлучит нас

16 Зло, сорвавшееся с цепи

17 Времена отчаяния

18 Погребенные

19 Последняя битва

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания