Лиготти Томас

И дома нового достигнет его тень

ТОМАС ЛИГОТТИ

И дома нового достигнет его тень

Среди ночи, я лежу на кровати без сна, прислушиваясь к глухому, мёртвому гулу ветра за окном и царапанью голых веток по кровельной дранке. Вскоре мыслью моей завладел город у северных рубежей — картины всевозможных его углов и обличий. Затем вспомнил я о кладбище на холме, что воспаряло над городом невдалеке от его черты. Ни единой душе не обмолвился я о том кладбище — откуда долгое время проистекали страдания тех, кто искал приют в пустынных землях северного приграничья.

Там, в пределах кладбища на холме, в месте, более населённом, чем город, над которым оно парило, и похоронили Аскробия. Известный среди горожан как затворник и глубоко созерцательная натура, Аскробий страдал от болезни, чрезвычайно обезобразившей его тело. Тем не менее, несмотря на явные отличия от других — жестокое уродство и глубоко созерцательную натуру, смерть Аскробия не стала событием и прошла почти незаметно. Дурная слава о затворнике, толки и сплетни, связанные мною с его именем, возникли позже. Спустя какое-то время после того, как его скрюченное болезнью тело поселили средь прочих — на кладбищенском холме.

Поначалу Аскробия не поминали, лишь досужие разговоры по вечерам — зыбкие и обволакивающие перешёптывания — упорно крутились вокруг загородного кладбища. В них излагались скорее общие мысли зловещего толка, включая умозрительные, насколько я разобрал, суждения о неких странностях с могилой. Дальше — больше, передвигались ли вы по всему городу или безвылазно сидели в глухом квартале, эти вечерние разговоры становились привычными и даже начинали надоедать. Они доносились из тёмных подворотен узких улочек, из приоткрытых окон верхних этажей старинных домов, из дальних уголков гулких, запутанных коридоров. Казалось, повсюду звучали голоса, до истерики одержимые одною темой: «пропавшей могилой».

Никто не воспринимал эти слова как указание на то, что могила каким-то образом оказалась осквернена — разрыта и выпотрошена, ни даже на то, что кто-то скрылся с надгробием, оставив обитателя сего надела безымянным. Даже я, менее других посвящённый в тонкости своеобразия северного приграничного города, понимал, что означают словосочетания «пропавшая могила» или «отсутствующая могила». Надгробия стояли на холме столь плотной чередой, а землю настолько изрыли захоронениями, что явление поражало своей очевидностью: там, где прежде находилась вполне рядовая могила, на том самом месте, теперь — кусок целины.

На некоторое время вспыхнули пересуды о личности жителя пропавшей могилы. По той причине, что планомерный учёт записей о погребениях на кладбищенском холме — где, когда или кого хоронят — не вёлся, дискуссии об обитателе той могилы, или бывшем её обитателе, непременно порождали выбросы самого дикого бреда, если не затихали в смутной, гнетущей растерянности. Одна такая беседа протекала в подвале заброшенного здания, где мы собрались как-то вечером. Именно в тот раз джентльмен, называвший себя доктором Клаттом, первым выдвинул мысль, что имя на надгробии пропавшей могилы — Аскробий. При этом его утверждение прозвучало с почти оскорбительной уверенностью — как будто кладбище на холме не изобиловало плитами с неправильными или нечитаемыми именами, а то и вовсе без них.

В городе Клатт слыл обладателем недюжинного опыта в некой околонаучной области. Такая личность или, возможно, личина, попадалась далеко не впервой в истории северного приграничья. Тем не менее, когда Клатт заговорил об этой аномалии не как о пропавшей могиле или могиле отсутствующей, но о могиле несотворённой, остальные к нему прислушались. Довольно скоро Аскробия стали чаще всего упоминать в роли обитателя пропавшей — а ныне несотворённой — могилы. В то же время репутация доктора Клатта оказалась напрямую связана с репутацией усопшего — всем известного своим обезображенным телом и глубоко созерцательной натурой.

В ту пору начало казаться, что в каком месте города вы бы не очутились, Клатт уже стоял и разглагольствовал там о своей близости Аскробию, называя теперь того «пациентом». В тесных подсобках давно разорившихся лавок, или в любом подобном нехоженом месте — на каком-нибудь углу дальней улицы — Клатт вещал о том, как приходил в особняк Аскробия на задворках и пытался изгнать болезнь, от которой страдал затворник. Вдобавок, Клатт хвастал и проникновением в тайны этого созерцателя, с которым большинство из нас не встречалось, не говоря о сколь угодно краткой беседе. Похоже, Клатт наслаждался вниманием тех, кто ранее отвергал его как обычного пройдоху северного приграничья — да и, возможно, до сих пор не поменял своё мнение. На мой взгляд, он и понятия не имел о стойкой подозрительности и даже ужасе, который навлёк тем, что определённые люди назвали «сованием носа» в дела Аскробия. Городская заповедь «Не суй носа» вслух не высказывалась, зато её действие часто наблюдалось воочию. Мне, по крайней мере, казалось так. И пускай, байки доктора преувеличены или полностью вымышлены, но выставлять напоказ скрытую мраком подноготную Аскробия, — весьма рисковая степень сования носа по оценке многих городских старожилов.

Несмотря на это, никто не отворачивался, когда Клатт заводил разговор о больном затворнике-созерцателе: никто не пытался угомонить или хотя бы недоверчиво перебить доктора, как бы тот не склонял Аскробия.

— Он — чудовище, — заявил доктор тем из нас, кто собрался ночью в предместье, на разрушенной фабрике. Клатт часто клеймил Аскробия «чудовищем», а то и «уродом», причём эти эпитеты не просто подразумевали реакцию на нелепую внешность пресловутого затворника. Согласно Клатту, наиболее чудовищно и уродливо Аскробий выглядел как раз в метафизическом смысле — вот так проявилась его глубоко созерцательная натура.

— Он повелевал невообразимыми силами, — сказал доктор, — может даже собственным исцелением от болезни и безобразия, откуда нам знать? Но всю мощь своего созерцания, все беспрестанные медитации, коим предавался в особняке на задворках, он направил к совсем иной цели. — Оборвав речь, доктор Клатт умолк — в неверном мелькании огней, освещавших разрушенную фабрику. Он словно ждал, когда кто-то из нас напомнит о его последних словах, и мы станем сообщниками по этой необычайной сплетне о его умершем пациенте, Аскробие.

Наконец-таки, кто-то осведомился о созерцательной мощи и медитациях затворника — и к какому итогу тот хотел их направить.

— Аскробий искал, — объяснил доктор, — не спасение от телесного недуга, не лекарство в привычном смысле этого слова. А искал он абсолютное аннулирование — не только болезни, но и самого своего существования.

— Изредка, он упоминал при мне, — произнёс доктор, — о полном несотворении всей своей жизни. — После того, как доктор Клатт произнёс эти слова, развалины фабрики, где мы собрались, затопила самая глубокая тишина на свете. Несомненно, каждый раздумывал над одним и тем же — над отсутствующей могилой, которую доктор Клатт назвал могилой несотворённой — там, на холме, на кладбище за городом.

— Видите, что произошло, — сказал нам Клатт. — Он аннулировал свою болезнь, как и кошмарную жизнь, и оставил нас с могилой несотворённой. — И тогда — ночью на разрушенной фабрике, и потом — во всём северном приграничном городе, никто не поверил, что у того, что поведал нам доктор Клатт нету своей цены. Теперь все мы оказались сунувшими нос в события, метко охарактеризованные как «эскапада Аскробия».

Надо сказать, в городе спокон веков хватало разного рода кликуш. Однако, за эскападой Аскробия последовала просто небывалая эпидемия вечерних разговоров о «неестественных последствиях», что готовятся или уже происходят по всему городу. Кому-то придётся заплатить, скомпенсировать это самое несотворённое существование — такое, царившее над всеми, чувство, выражалось в различных невразумительных выходках и казусах. Глухими ночами, то тут, то там, особенно по задворкам, периодически раздавался звучный ор, куда более громкий, чем обычные всплески ночного бурления. И в сменявшую ночи череду угрюмых дней улицы почти опустели. Любые разговоры в противовес подробностям ночных ужасов стали драгоценно редки, либо совсем прекратились: пожалуй, можно сказать, их, как Аскробия, постигло несотворение — хотя бы на время.

И, разумеется, именно фигура доктора Клатта выступила из теней старого склада на исходе дня — чтоб обратиться к кучке тех, кто назначил там встречу. Его облик едва угадывался при том размытом свете, какому удавалось пробиться сквозь пыльные стёкла. Вполне вероятно, объявил Клатт, что формула избавления северного приграничного города от новообретённых бедствий в его руках.

Собравшиеся на складе не менее прочих горожан опасались любого сования носа в дела Аскробия. Однако, всё-таки решили выслушать Клатта, невзирая на кривотолки. В ту группу входила и женщина, известная как миссис Глимм. Она заправляла меблированными комнатами — на самом деле борделем. В основном им пользовались чужаки, как правило, деловые люди во время остановок в поездках за рубеж. Доктор Клатт, хоть и не обращался к миссис Глимм напрямую, дал понять ясно: ему нужна помощница весьма особого толка — осуществить меры, которые, по его мнению, избавят нас от недавних нематериальных травм, на свой лад затронувших каждого.

— Моя помощница, — подчеркнул доктор, — не должна выделяться ни умом, ни проницательностью.

— Вместе с тем, — продолжал он, — эта особа обязана привлекать своей внешностью, вернее сказать, утончённой красотой.

Далее доктор Клатт отметил, что требуемой помощнице предстоит отправиться на кладбищенский холм этой же ночью, потому как доктор всецело уверен, что тучи, днём затянувшие небо, продержатся допоздна, а, значит, отсекут лунный свет — тот, как правило, слишком резко сиял на тесно установленных плитах.

Стремление достичь оптимальной темноты выглядело подозрительной оговоркой со стороны доктора. Все присутствующие на старом складе естественно сознавали, что «меры» Клатта — лишь очередное сование носа куда не следует, да ещё тем, кто почти наверняка закоренелый пройдоха. Но мы уже так глубоко увязли в эскападе Аскробия и так сильно нуждались в решении, что никто не отговорил миссис Глимм поспособствовать доктору в его замысле.

И вот, безлунная ночь пришла и ушла, а помощница, посланная миссис Глимм так и не вернулась с кладбища на холме. И, похоже, ничего в северном приграничном городе не изменилось. Всё также продолжал звучать хор полночных воплей, а разговоры по вечерам стали касаться не только «ужасов Аскробия» но и «шарлатана Клатта» — а его так и не обнаружили, обойдя в поисках все городские улицы и постройки, само собой, исключая жилище грозного затворника на задворках. Наконец, небольшая компания наименее истероидных горожан двинулась вверх по дороге на кладбище. Когда они поравнялись с местом отсутствующей могилы, то сразу стало ясно, какие «меры» разработал Клатт и каким образом посланную миссис Глимм помощницу использовали, чтобы положить конец эскападе Аскробия.

Известие, которое принесли те, кто поднимался на кладбище, состояло в том, что Клатт — самый обычный мясник.

— Ну, пожалуй, не самый обычный, — добавила миссис Глимм, входившая в небольшую кладбищенскую компанию. Затем она объяснила детально, как тело помощницы доктора — чью кожу исполосовали в тонкие лоскуты бессчётные порезы, а отдельные части старательно расчленили — расположили, согласно расчётам, на пятачке отсутствующей могилы. Свежеванную голову и торс укрепили в земле, как бы в виде могильной плиты, а руки и ноги разнесли — видимо, чтобы обозначить прямоугольный участок захоронения. Кто-то предложил похоронить изувеченное тело, как подобает, в собственной могиле, но миссис Глимм, по неизвестным ей причинам — так она, по крайней мере, сказала — убедила остальных, что лучше ничего там не трогать. И чутьё её оказалось вещим. Прошло не так много дней, и ужасы эскапады Аскробия, пусть с самого начала туманные, а то и вовсе несуществующие, полностью прекратились. Лишь позднее, из бесконечного шепотка вечерних разговоров выяснилось, почему доктор Клатт мог покинуть город — несмотря на то, что его строгие меры, похоже, сработали именно так, как он обещал.

Не назову себя очевидцем всего. Не я, другие отметили признаки «нового заселения» — не участка могилы Аскробия, но высокого особняка на задворках, где затворник проводил дни и ночи глубокого созерцания. Порой, по словам наблюдателей, за занавешенными окнами загорался свет, и проскальзывала фигура, чьи очертания за шторами превосходили диковинной уродливостью всё, что видели при жизни обитателя этого дома. Вплотную же к дому не приближался никто. Впоследствии, любые догадки о том, что стало известно как «воскрешение несотворённого» целиком перешли в царство досужих разговоров по вечерам. Но пока я лежу в своей кровати, прислушиваясь к ветру и царапанью голых веток по крыше, мне не даёт уснуть облик безобразного призрака Аскробия, и я всё размышляю, какая невообразимая грань созерцания навеет ему ещё одно несотворение. Навеет новую дерзновенную попытку вложить свою великую мощь и, на сей раз, куда большую прочность. Я отгоняю мысль о том, что однажды кто-то заметит пропажу или отсутствие того самого дома там, где он стоял когда-то: на задворках города у северных рубежей.

Content

Лиготти Томас И дома нового достигнет его тень

ТОМАС ЛИГОТТИ И дома нового достигнет его тень