Оливер Пётч

Дочь палача и король нищих

Oliver Pötzsch

DIE HENKERSTOCHTER UND DER KÖNIG DER BETTLER

Copyright c by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin.

Published in 2010 by Ullstein Taschenbuch Verlag

© Прокуров Р.Н., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Посвящается любимой Катрин.

Поладить с Куизлем способна лишь сильная женщина.

Едва на свет появится солдат,

Из трех крестьян обоз ему вручат:

Один сготовит для него еду,

Второй отыщет бабу помилей,

И третий за него сгорит в аду.

Стих времен Тридцатилетней войны

Действующие лица

Якоб Куизль – палач из Шонгау

Симон Фронвизер – сын городского лекаря

Магдалена Куизль – дочь палача

Анна-Мария Куизль – жена палача

Близнецы Георг и Барбара Куизль

Жители Шонгау

Марта Штехлин – знахарка

Иоганн Лехнер – судебный секретарь

Бонифаций Фронвизер – городской лекарь

Михаэль Бертхольд – пекарь и городской советник

Мария Бертхольд – его жена

Резль Кирхлехнер – служанка пекаря

Жители Регенсбурга

Элизабет Гофман – жена цирюльника и сестра Якоба Куизля

Андреас Гофман – цирюльник из Регенсбурга

Филипп Тойбер – палач Регенсбурга

Каролина Тойбер – его жена

Сильвио Контарини – венецианский посол

Натан Сирота – король нищих Регенсбурга

Паулюс Меммингер – казначей Регенсбурга

Карл Гесснер – начальник порта в Регенсбурге

Доротея Бехляйн – хозяйка борделя

Отец Губерт – пивовар при епископе

Иероним Рейнер – староста и городской советник

Йоахим Кершер – председатель налоговой службы Регенсбурга

Доминик Эльспергер – хирург

Ганс Райзер, Брат Паулюс, Безумный Йоханнес – нищие

Пролог

Ноябрь 1637 года, где-то

на просторах Тридцатилетней войны

Всадники апокалипсиса ходили в ярко-красных штанах и изодранных мундирах, а за спинами, словно знамена, развевались на ветру плащи. Ездили они на старых облезлых клячах, покрытых грязью, их клинки заржавели и зазубрились от бесчисленных убийств. Солдаты молча ждали за деревьями и не сводили глаз с деревушки, в которой собирались в ближайшие часы устроить бойню.

Их было двенадцать. Дюжина оголодавших, истощенных войной солдат. Они грабили, убивали и насиловали – раз за разом, снова и снова. Когда-то они, может, и были людьми, но теперь от них остались лишь пустые оболочки. Безумие источило их изнутри, пока не заплескалось наконец в их глазах. Предводитель, молодой и жилистый франконец в ярком мундире, пожевал расщепленную соломинку и втянул слюну сквозь щель между передними зубами. Завидев, как из труб жавшихся у опушки домов потянулся дым, он удовлетворенно кивнул.

– Судя по всему, есть еще чем поживиться.

Предводитель выплюнул соломинку и потянулся к сабле, покрытой ржавчиной и пятнами крови. До солдат донесся женский и детский смех. Вожак ощерился.

– И бабы в наличии.

Справа захихикал прыщавый юнец. Вцепившись длинными пальцами в уздечку своей тощей клячи, немного сгорбленный, он походил на хорька в человеческом обличье. Зрачки его сновали туда-сюда, точно ни на секунду не могли остановиться. Ему было не больше шестнадцати лет, но война успела состарить его.

– Кобель ты, Филипп, настоящий, – просипел он и провел языком по пересохшим губам. – Одно только на уме.

– Заткнись, Карл, – раздался голос слева. Он принадлежал неотесанному бородатому толстяку с растрепанными черными волосами, такими же, как у франконца – и у юноши с безжалостными пустыми глазами, холодными, словно осенний дождь. Все трое были братьями. – Отец наш тебя не научил разве пасть открывать, только когда слово дают? Умолкни!

– Срать на отца, – проворчал юноша. – И на тебя, Фридрих, тоже срать.

Толстяк Фридрих собрался было ответить, однако предводитель его опередил. Рука его метнулась к шее Карла и стиснула горло так, что глаза юноши выпучились, словно огромные пуговицы.

– Не смей больше оскорблять нашу семью, – прошептал Филипп Леттнер, самый старший из братьев. – Никогда больше, слышишь? Или я кожу твою на ремни порежу, пока покойную матушку звать не начнешь. Понял?

Прыщавое лицо Карла стало пунцовым, он закивал. Филипп выпустил его, и Карл зашелся в приступе кашля.

Лицо Филиппа внезапно преобразилось, теперь он смотрел на сипевшего братца едва ли не с сочувствием.

– Карл, милый мой Карл, – пробормотал он и взял в рот еще одну соломинку. – Что же мне с тобой делать? Дисциплина, понимаешь… Без нее на войне никуда. Дисциплина и уважение! – Он склонился к младшему брату и потрепал его по прыщавой щеке. – Ты мне брат, и я тебя люблю. Но если ты еще раз оскорбишь честь нашего отца, то я тебе ухо отрежу. Понятно?

Карл молчал. Он уставился в землю и грыз ноготь.

– Понятно тебе? – снова спросил Филипп.

– Я… понял, – младший брат смиренно опустил голову и стиснул кулаки.

Филипп ухмыльнулся.

– Тогда снимаемся, теперь можно наконец немного позабавиться.

Остальные всадники с интересом следили за представлением. Филипп Леттнер был их бесспорным лидером. В свои почти тридцать он прослыл самым жестоким из братьев, и ему хватало смекалки, чтобы оставаться во главе этой шайки. Еще с прошлого года, во время похода, они начали совершать собственные небольшие набеги. До сих пор Филиппу удавалось устроить все так, чтобы молодой фельдфебель ничего не узнал. И теперь на зимовке они грабили окрестные деревни и подворья, хотя фельдфебель строжайшим образом это запрещал. Добычу продавали маркитанткам, которые на телегах следовали за обозом. Таким образом у них всегда было чем подкрепиться и хватало денег на выпивку и шлюх.

Сегодня добыча обещала быть особенно щедрой. Деревня на прогалине, скрытая среди елей и буков, казалась почти не тронутой беспорядками затяжной войны. В свете заходящего солнца взору солдат открылись новенькие амбары и сараи, на поляне у опушки паслись коровы, откуда-то доносились звуки свирели. Филипп Леттнер вдавил пятки в бока лошади. Она заржала, взвилась на дыбы и пустилась в галоп среди кроваво-красных буковых стволов. Остальные последовали за вожаком. Бойня началась.

Первым их заметил сгорбленный седовласый старик, который залез в кусты, чтобы справить нужду. Вместо того чтобы спрятаться в подлеске, он побежал со спущенными штанами в сторону деревни. Филипп нагнал его, на скаку замахнулся саблей и одним ударом отрубил беглецу руку. Старик задергался, и остальные солдаты с воплями пронеслись мимо него.

Между тем жители, трудившиеся перед домами, увидели ландскнехтов. Женщины с визгом побросали кувшины и свертки и бросились врассыпную к полям, а потом дальше к лесу. Юный Карл захихикал и прицелился из арбалета в мальчишку лет двенадцати, который пытался спрятаться в жнивье, оставшемся после уборки урожая. Болт угодил мальчику в лопатку, и он, не издав ни звука, повалился в грязь.

Тем временем несколько солдат во главе с Фридрихом отделились от остальных, чтобы, словно взбешенных коров, отловить бегущих к лесу женщин. Мужчины смеялись, поднимали своих жертв на седла или просто тащили за волосы. Филипп между тем занялся перепуганными крестьянами, которые высыпали из домов, чтобы защитить свои жалкие жизни и домочадцев. Они похватали цепы и косы, некоторые даже сжимали сабли, но все они были небоеспособными оборванцами, истощенными голодом и болезнями. Они, может, и могли заколоть курицу, но против солдата на коне оказались бессильны.

Прошло всего несколько минут, и резня осталась позади. Крестьяне лежали в лужах крови, в собственных домах, распластанные среди изрубленных столов, кроватей и скамеек, или на улице. Тем немногим, кто еще подавал признаки жизни, Филипп Леттнер одному за другим перерезал горло. Одного из убитых двое солдат сбросили в колодец на деревенской площади и таким образом на долгие годы сделали деревню непригодной для обитания. Остальные налетчики в это время обыскивали дома в поисках съестного и каких-нибудь ценностей. Добыча оказалась не особо богатой: горстка грязных монет, пара серебряных ложек да несколько дешевых цепочек и четок. Юный Карл Леттнер натянул на себя белое подвенечное платье, которое отыскал в сундуке, и принялся выплясывать, напевая визгливым голосом свадебную песенку. А потом под оглушительный хохот солдат свалился с головой в грязь; платье порвалось и повисло с него лохмотьями, забрызганными кровью и глиной.

Самым ценным в деревне была скотина: восемь коров, две свиньи, несколько коз и дюжина кур. Маркитантки неплохо за них заплатят.

И, разумеется, оставались еще женщины.

День уже клонился к вечеру, на поляне становилось ощутимо прохладнее. Чтобы сохранить тепло, солдаты забросили в разрушенные дома подожженные факелы. Сухой тростник и камыш на крышах вспыхнули в считаные секунды, и в скором времени языки пламени добрались до окон и дверей. Рев пожарища заглушали только женские крики и плач.

Женщин согнали на деревенской площади, всего их набралось около двадцати. Толстяк Фридрих прохаживался перед ними и отталкивал в сторону старых и безобразных. Какая-то старуха начала отбиваться. Фридрих схватил ее, словно куклу, и бросил в пылающий дом. Вскоре вопли ее стихли, и крестьянки примолкли, лишь время от времени кто-нибудь тихонько всхлипывал.

В конце концов солдаты отобрали дюжину наиболее подходящих женщин, самой младшей из которых была девочка лет десяти. Она стояла с раскрытым ртом, уставившись куда-то вдаль, и, судя по всему, уже лишилась рассудка.

– Вот так-то лучше, – проворчал Филипп Леттнер и обошел шеренгу дрожащих крестьянок. – Кто верещать не будет, доживет до утра. Женой солдата жить не так уж плохо. У нас хоть пожрать есть, ваши-то козлоногие и не кормили вас толком.

Ландскнехты засмеялись, Карл хихикал звонко и визгливо, словно какой-то сумасшедший фальшивил вторым голосом в хоре.

Внезапно Филипп замер перед пленной девушкой. Черные свои волосы она, скорее всего, собирала в пучок, но теперь они растрепались и доходили едва ли не до бедер. На вид девушке было лет семнадцать-восемнадцать. Глядя в ее сверкающие глаза под густыми бровями, Леттнер невольно подумал о маленькой разгневанной кошке. Крестьянка дрожала всем телом, но голову не опускала. Грубое коричневое платье разорвалось, так что обнажилась одна из грудей. Филипп уставился на маленький плотный сосок, затвердевший на холоде. По лицу солдата пробежала улыбка, он указал на девушку.

– Эта моя, – проговорил он. – А за остальных можете хоть бошки друг другу поотрывать.

Он собрался уже схватить молодую крестьянку, как за спиной у него раздался вдруг голос Фридриха.

– Так не пойдет, Филипп, – пробормотал он. – Это я нашел ее среди пшеницы, так что она моя.

– Вот как? – голос Филиппа прозвучал резко и холодно. – Значит, ты ее нашел. Быть может. Но она, видимо, от тебя же и убежала…

Он шагнул к брату и встал прямо перед ним. Фридрих был широк, словно бочка, и явно сильнее, но, несмотря на это, он отступил. Если Филипп впадал в ярость, сила уже не имела никакого значения. Так повелось еще с детства. Он и сейчас готов был взбеситься, веки его дрожали, и губы сжались в тонкую бескровную линию.

– Я выволок малютку из сундука в большом доме, – прошептал Филипп. – Думала, наверное, что сможет забраться туда, как мышонок. Так мы там же немного и поразвлеклись. Только вот упрямая она, надо бы ее манерам поучить. И у меня, полагаю, получится лучше…

В следующее мгновение взгляд Филиппа смягчился, и он дружески похлопал брата по плечу.

– Но ты прав. С какой стати главарю должны доставаться лучшие бабы? Мне и без того достанутся три коровы и обе свиньи, так ведь? – Филипп окинул взглядом других солдат, но возразить никто не посмел. – Знаешь что, Фридрих? – продолжил он. – Поступим как раньше, как тогда, в Лойткирхе, в трактире. Сыграем в кости на женщин.

– В… кости? – растерялся Фридрих. – Вдвоем? Сейчас?

Филипп помотал головой и нахмурил лоб, словно раздумывал над чем-то сложным.

– Нет, думаю, это будет несправедливо, – ответил он и огляделся вокруг. – Мы все сыграем в кости. Правда ведь? Каждый здесь имеет право на эту молоденькую бабенку!

Остальные засмеялись и поддержали его криками. Филипп Леттнер был главарем, о котором можно только мечтать. Сам дьявол, трижды проклятый, с душой чернее, чем у черта в заду! Юный Карл, словно шут, принялся скакать кругами и хлопать в ладоши.

– Играть! Играть! – верещал он. – Как раньше!

Филипп Леттнер кивнул и уселся на землю. Он вынул из кармана два обшарпанных костяных кубика, с которыми не расставался всю войну, подбросил их в воздух и ловко поймал.

– Ну, кто со мной сыграет? – гаркнул он. – Кто? На коров и девок. Посмотрим, что вы умеете.

Черноволосую девушку, словно скотину, выволокли на середину площади, а сами уселись вокруг. Молодая крестьянка отчаянно закричала и попыталась убежать, но Филипп дважды ударил ее в лицо.

– Умолкни, шлюха! Или мы все вместе тебя отдерем, а потом сиськи отрежем.

Девушка съежилась на земле, обхватила руками колени и, как в материнской утробе, прижала голову к груди. Сквозь пелену отчаяния и боли до нее, словно издалека, доносился стук игральных костей, звон монет и смех солдат.

Ландскнехты вдруг затянули песню. Девушка хорошо ее знала. Раньше, когда еще была жива мать, они вместе пели ее на поле. И потом, прежде чем уйти навеки, мама напевала ее на смертном одре. Песня и без того была грустной, но теперь в устах солдат, горланивших ее в вечерних сумерках, она показалась до того чуждой и страшной, что у девушки все сжалось внутри. Слова, словно клубы тумана, обволакивали молодую крестьянку.

Жнецу тому прозванье – Смерть,

И власть ему Богом дана.

Сегодня он наточит косу —

Накосит колосьев сполна.

…

Берегись, прелестный цветок!

Солдаты смеялись, Филипп Леттнер встряхнул коробок с кубиками. Один раз, второй, третий…

Стукнувшись едва слышно, кости упали в песок.

1

Дунайский разлом, близ Вельтенбурга, 13 августа 1662 года, 25 лет спустя…

Волна захлестнула Якоба Куизля и смыла его, словно щепку, со скамьи.

Палач заскользил по склизким бревнам, принялся хвататься за все подряд, пытаясь остановиться, пока не почувствовал наконец, как ноги погрузились в бурлящий водоворот. Собственный вес под сотню килограммов медленно, но неотвратимо тянул его в холодную воду. Рядом с ним, словно через стену, послышались тревожные крики. Куизль впивался ногтями в доски и в конце концов сумел правой рукой зацепиться за гвоздь, торчавший из бревна. Он начал подтягиваться, и в это мгновение мимо него пронесся еще кто-то. Свободной рукой палач поймал за воротник мальчишку лет десяти, который принялся брыкаться и хватать воздух ртом. Якоб швырнул мальчика обратно на середину плота, и он оказался в объятиях перепуганного отца.

Палач тяжело вскарабкался на плот и снова уселся на скамью в носовой части. Льняная рубашка и кожаный жилет липли к телу, по лицу и с бороды ручьями стекала вода. Взглянув прямо по курсу, Якоб понял, что самое худшее еще только предстояло. Слева над ними высилась громадная стена в сорок шагов высотой, и плот неотвратимо несло прямо на нее. Здесь, в Вельтенбургской теснине, Дунай был таким узким, как нигде больше. Во время паводков в этом бурлящем котле смерть нашли немало плотогонов.

– Держитесь, черт возьми! Бога ради, держитесь!

Плот угодил в очередной водоворот, и рулевой на носу налег на весло. Жилы на его запястьях вздулись узловатыми канатами, но длинная жердь не двинулась ни на сантиметр. После проливных дождей река в последние дни вздулась так, что даже столь уютные обычно песчаные отмели у берегов скрылись под водой. Течение несло поломанные сучья и вырванные с корнем деревья, и широкий плот все стремительнее летел на скалы. Край плота протащило вдоль скалы, и до Куизля донесся противный скрежет. Стена каменным великаном нависла теперь над горсткой людей и накрыла их своей тенью. Острые известняковые выступы врезались во внешнее бревно и размочалили его, как связку соломы.

– Святой Непомук, не покидай нас, пресвятая Дева Мария, избавь нас от бед! Святой Николай, пощади…

Куизль угрюмо покосился на монашку рядом с собой: она вцепилась в четки и плаксивым голосом неустанно молилась в безоблачное небо. Остальные пассажиры, бледные, точно покойники, тоже бормотали все молитвы, какие знали, и крестились. Толстяк крестьянин закрыл глаза и, обливаясь потом, ждал неминуемой смерти, возле него монах-францисканец отрывисто взывал к четырнадцати святым заступникам. Маленький мальчик – несостоявшийся утопленник, которого не так давно спас палач, – прижался к отцу и плакал. Когда скала размолотит связанные бревна, было лишь вопросом времени. Из пассажиров мало кто умел плавать, но и это в бурлящих водоворотах вряд ли бы помогло.

– Чтоб тебя, вода чертова!

Куизль сплюнул и подскочил к рулевому, который все возился с веслом, закрепленным канатами к носовой части плота. Широко расставив ноги, палач встал рядом с плотогоном и всем весом навалился на брус. Руль, судя по всему, за что-то зацепился в ледяной воде. Якобу тут же вспомнились бытующие в кругу плотогонов страшилки о страшных склизких чудовищах, обитавших на дне реки. Только вчера один рыбак рассказывал ему про сома длиной в пять шагов, который поселился в пещере Дунайского разлома… Что же там, будь оно неладно, удерживает весло?

Брус в руках Куизля вдруг едва ощутимо дернулся. Тот закряхтел и надавил еще сильнее; кости его, казалось, в любую секунду могли переломиться. Что-то затрещало, и весло резко поддалось. Плот крутануло в водовороте, качнуло напоследок и, словно камень из катапульты, швырнуло прочь от скалы.

Уже в следующее мгновение плот стрелой несся на три каменистых островка возле правого берега. Некоторые из пассажиров снова закричали, но рулевой справился с управлением и выровнял судно. Плот промчался мимо скалистых выступов, вокруг которых пенились волны, нырнул напоследок носом в воду, и опасная теснина осталась позади.

– Спасибо на добром слове! – Рулевой вытер глаза от пота и воды и протянул Куизлю мозолистую руку. – Еще немного, и размололо бы нас под Высокой стеной, как на мельнице. В плотогоны-то не хочешь пойти? – Он ощерился и пощупал мускулы палача. – Силен, как бык, и ругаешься тоже по-нашенски… Ну, что скажешь?

Куизль помотал головой.

– Заманчиво, конечно. Но вам от меня никакой пользы. Еще один водоворот, и меня вывернет в воду. Мне под ногами земля нужна.

Плотогон засмеялся. Палач встряхнул мокрыми волосами, и во все стороны полетели брызги.

– Долго еще до Регенсбурга? – спросил он рулевого. – Я свихнусь на этой реке. Раз десять уже думал, что нам конец.

Якоб оглянулся: позади справа и слева над рекой высились скалистые стены. Некоторые из них напоминали ему окаменелых чудовищ или головы великанов, что наблюдали за возней крошечных смертных у себя под ногами. Незадолго до них они миновали монастырь Вельтенбург – развалины, оставленные после войны и размытые паводками. Несмотря на его плачевное состояние, некоторые путники не удержались от тихой молитвы. Следующая за развалинами теснина после проливных дождей считалась серьезным испытанием для любого плотогона, поэтому несколько слов, обращенных к Господу, были отнюдь не лишними.

– Господь свидетель, разлом – худшее место на всем Дунае, – ответил рулевой и перекрестился. – Особенно когда вода поднимается. Но теперь пойдет тишь да гладь, даю слово. Часа через два будем на месте.

– Надеюсь, ты прав, – проворчал Куизль. – А иначе я это весло чертово об твой же хребет сломаю.

Он развернулся и, осторожно ступая, пробрался по тесному проходу между скамьями к кормовой части плота, где стояли бочки и ящики с грузом. Палач терпеть не мог путешествовать на плоту, хоть это и был самый быстрый и самый надежный способ добраться до другого города. Он привык чувствовать под ногами земную твердь. Из бревен можно выстроить дом, сколотить стол, да хоть виселицу поставить – так хотя бы не соскользнешь в воду в бурном течении… Куизль рад был, что в скором времени качка наконец прекратится.

Попутчики взирали на него с благодарностью. К лицам их снова начала приливать краска, кто-то молился от облегчения, некоторые громко смеялись. Отец спасенного мальчика попытался прижать Куизля к груди, но палач вывернулся от него и ворчливо скрылся за привязанными ящиками.

Здесь, на Дунае, в четырех днях пути от родного дома, ни пассажиры, ни команда плотогонов не знали, что он был палачом из Шонгау. Рулевому на носу повезло. Если бы расползлись слухи, что выправить плот ему помог палач, бедолагу наверняка выгнали бы из гильдии. Куизль слышал, что в некоторых регионах прикоснуться к палачу или даже посмотреть на него считалось зазорным.

Якоб забрался на бочку, забитую соленой сельдью, и принялся набивать трубку. После знаменитого Вельтенбургского разлома Дунай опять становился широким. Слева показался городок Кельхайм, мимо начали сновать тяжело нагруженные баржи, так близко от плота, что палач мог едва ли не дотянуться до них. В отдалении проплыл ялик, с которого доносилось пение скрипки, сопровождаемое звоном бубенчиков. Сразу за яликом тащился широченный плот, нагруженный известью, тисом и кирпичами. Он настолько осел под своим грузом, что на дощатую палубу то и дело накатывали волны. Посреди судна перед сколоченной наскоро хибаркой стоял плотогон и звонил в колокол каждый раз, когда в опасной близости от него проплывала какая-нибудь лодчонка.

Палач выпустил облачко дыма в синее, почти безоблачное летнее небо и попытался хотя бы несколько минут не думать о печальных событиях, послуживших поводом к путешествию. Шесть дней минуло с тех пор, как в Шонгау он получил письмо из далекого Регенсбурга. Послание это встревожило его гораздо сильнее, чем он хотел показать домочадцам. Его младшая сестра Элизабет, с давних лет жившая с мужем-цирюльником в имперском городе, тяжело заболела. В письме говорилось об опухоли в животе, ужасных болях и черных выделениях. В неразборчивых строках зять просил Куизля как можно скорее приехать в Регенсбург, так как не знал, долго ли еще сможет протянуть Элизабет. Тогда палач порылся в шкафу, сложил в мешок зверобой, мак и арнику и с первым же плотом отправился к устью Дуная. Как палачу, ему вообще-то запрещалось покидать город без разрешения совета, но Куизль на этот запрет наплевал. Пускай секретарь Лехнер его хоть четвертует по возвращении – жизнь сестры была для него важнее. Якоб не доверял ученым лекарям: они, скорее всего, стали бы пускать Элизабет кровь, пока та не побелеет, как утопленник. Если кто-то и может помочь его сестре, то только он сам, и никто другой.

Палач Шонгау убивал и лечил – и в том и в другом он достиг небывалых высот.

– Эй, здоровяк! Хлебнешь с нами?

Куизль встрепенулся и поднял глаза: один из плотогонов протягивал ему кружку. Якоб помотал головой и надвинул черную шляпу на лоб, чтобы не слепило солнце. Из-под широких полей виднелся лишь крючковатый нос, а под ним дымила длинная трубка. При этом Куизль незаметно наблюдал за попутчиками и плотогонами; они столпились среди ящиков, и каждый отпивал крепкой настойки, чтобы отвлечься от пережитого ужаса. Палач терзался в раздумьях; навязчивая мысль, словно назойливая мошка, кружила в его сознании. И в круговороте под скалой она лишь на некоторое время оставила его в покое.

С самого начала поездки Куизля не покидало чувство, что за ним наблюдают.

Ничего определенного палач сказать не мог. Он полагался лишь на свое чутье и многолетний опыт, который приобрел в бытность свою солдатом на Большой войне: между лопатками начинало вдруг едва ощутимо покалывать. Куизль понятия не имел, кто за ним следил и с какой целью, но зуд не проходил.

Якоб огляделся. Помимо двух монахов-францисканцев и монашки, в число пассажиров входили странствующие ремесленники и подмастерья, а также несколько небогатых купцов. Вместе с Куизлем набиралось чуть больше двадцати человек; все они разместились на пяти плотах, следовавших колонной один за другим. Отсюда по Дунаю всего за неделю можно было добраться до Вены, а за три недели – и до Черного моря. По ночам плоты привязывали у берегов, люди собирались вокруг костра, обменивались новостями или рассказывали о прошлых путешествиях и поездках. Один только Куизль никого не знал и поэтому сидел в стороне от всех, что шло ему лишь на пользу – все равно многих собравшихся он считал болтливыми дуралеями. Со своего места в отдалении от остальных палач каждый вечер наблюдал за мужчинами и женщинами, как они грелись возле костра, пили дешевое вино и поедали баранину. И каждый раз чувствовал на себе чей-то взгляд, неотрывно за ним следивший. Вот и теперь между лопаток у него чесалось так, словно под рубаху ему забрался особенно назойливый жук.

Сидя на бочке, Куизль болтал ногами и всем видом показывал, как ему скучно. Он заново набил трубку и посмотрел на берег, словно его заинтересовала стайка ребятишек, махавших с косогора.

А потом вдруг повернул голову в сторону кормы.

Он успел перехватить устремленный на себя взгляд. Взгляд рулевого, управлявшего веслом в кормовой части плота. Насколько помнил Куизль, этот человек присоединился к ним еще в Шонгау. Толстый и широкоплечий плотогон размерами ничуть не уступал палачу. Огромный живот его едва помещался в синюю куртку, подпоясанную ремнем с медной пряжкой, а штаны для удобства были заправлены в голенища высоких сапог. На поясе висел охотничий нож в локоть длиной, голову венчала столь любимая плотогонами шляпа с короткими полями. Но сильнее всего бросалось в глаза лицо незнакомца. Правая половина его представляла собой изрытое мелкими шрамами и язвами месиво – видимо, память об ужасных ожогах. Глазницу закрывала повязка, и под ней ото лба и до самого подбородка тянулся красноватый рубец, похожий на подвижного жирного червяка.

В первое мгновение у Куизля возникло чувство, что перед ним не лицо вовсе, а звериная морда.

Морда, перекошенная ненавистью.

Но мгновение миновало, и рулевой снова склонился над своим веслом. Он отвернулся от палача, словно их мимолетного зрительного контакта никогда и не было.

В памяти у Куизля мелькнул образ из прошлого, но ухватиться за него не удалось. Дунай лениво нес мимо Якоба свои воды, и вместе с ними уносилось воспоминание. Осталось лишь смутное предположение.

Где, черт возьми?..

Куизль знал этого человека. Понятия не имел откуда, но чутье забило тревогу. Будучи солдатом на войне, палач повидал немало людей. Трусов и храбрецов, героев и предателей, убийц и их жертв – многих из них война лишила рассудка. Единственное, что Куизль мог сказать с уверенностью: человек, лениво ухватившийся за весло всего в паре шагов от него, был опасен. Хитер и опасен.

Куизль украдкой поправил дубинку, висевшую на поясе. В любом случае, пока нет повода для беспокойства. Было немало людей, которые и про палача говорили то же самое.

Куизль сошел на берег в маленькой деревушке Прюфенинг, откуда до Регенсбурга было всего несколько миль. Ухмыляясь, палач закинул на плечо мешок с лекарствами и помахал на прощание плотогонам, купцам и ремесленникам. Если этот незнакомец с обожженным лицом и в самом деле за ним следил, то теперь у него возникнут некоторые сложности. Он рулевой, а значит, пока они не причалят в Регенсбурге, сойти с плота он просто не сможет. Плотогон действительно таращил на него свой здоровый глаз и, казалось, готов был уже соскочить следом на маленький причал – но потом, видимо, передумал. Он бросил на Куизля последний, исполненный ненависти взгляд, которого никто даже и не заметил, и снова принялся за работу – обмотал толстым скользким канатом столбик на пристани.

Плот простоял некоторое время, пришвартованный, принял на борт нескольких путников, державших путь в Регенсбург, после чего отчалил и лениво заскользил к имперскому городу, башни которого уже показались на горизонте.

Палач в последний раз посмотрел вслед удалявшемуся плоту и, насвистывая пехотный марш, зашагал по узкой дороге на север. В скором времени деревушка осталась позади, справа и слева потянулись поля колышущейся на ветру пшеницы. Куизль миновал межевой камень и перешагнул границу, где заканчивалась территория Баварии и начинались владения имперского города Регенсбурга. До сих пор Якоб знал прославленный город лишь по рассказам. Регенсбург относился к числу самых больших городов Германии и подчинялся напрямую императору. Если верить рассказам, там собирался так называемый Рейхстаг, на который съезжались князья, герцоги и епископы – и вершили судьбу империи.

Завидев теперь вдали высоченные стены и башни, Куизль вдруг страшно затосковал по родным местам. Палач Шонгау в большом мире чувствовал себя неуютно: ему достаточно было трактира «Зонненброй» сразу за церковью, зеленоватого Леха и густых баварских лесов.

Стоял жаркий августовский полдень, солнце припекало прямо над головой, и пшеница отливала золотом под его лучами. Далеко на горизонте чернели первые грозовые тучи. Справа над полями высился висельный холм, где из стороны в сторону покачивались несколько повешенных. Поросшие окопы еще хранили память о Большой войне. Палач давно уже был не один на дороге. Мимо него громыхали повозки, проносились всадники, и волы неторопливо тянули крестьянские телеги из окрестных деревень. Плотный людской поток с шумом и криками тянулся к городу и в конце концов толпой собирался под высокими воротами у западной стены. Среди бедных крестьян в шерстяных рубахах и платках, извозчиков, паломников и нищих Куизль то и дело подмечал роскошно одетых вельмож, верхом на жеребцах прокладывавших путь сквозь толпу.

Якоб хмуро взирал на толчею. Похоже, в обозримом будущем снова намечался какой-нибудь из этих Рейхстагов. Куизль пристроился к длинной очереди, выстроившейся перед воротами, и стал дожидаться, когда его пропустят в город. Судя по крикам и ругани, дело двигалось дольше, чем обычно.

– Эй, каланча! Как там дышится наверху?

Куизль понял, что слова эти адресованы ему, и склонился над низкорослым крестьянином. Взглянув в хмурое лицо палача, коротышка невольно сглотнул, но все же продолжил.

– Можешь посмотреть, чего там впереди? – спросил он, робко улыбнувшись. – Я дважды в неделю вожу свеклу на рынок: по четвергам и по субботам. Но ни разу не видел такой толкучки.

Палач поднялся на носках: таким образом он возвышался над окружающими на добрых две головы. Перед воротами Куизль разглядел не меньше шести стражников. С каждого въезжающего в город они взимали пошлину и складывали монеты в жестяную коробку. Под громкие протесты крестьян солдаты то и дело вонзали мечи в телеги с зерном, соломой или свеклой, словно кого-то разыскивали.

– Проверяют каждую телегу, – пробормотал палач и насмешливо взглянул на крестьянина. – Неужто император в город пожаловал или у вас тут всегда такой бедлам?

Коротышка вздохнул.

– Видать, снова какой-нибудь важный посол прибыл. И это при том, что Рейхстаг соберут только на будущий год! Если и дальше так пойдет, на рынке все места займут, а я и до площади не доберусь… А, черт! – крестьянин выругался и принялся грызть одну из свекл, которые вез в тележке перед собой. – Послы, чтоб их! Бедствие почище мусульман. Одни заботы от них. Сами и пальцем не шевельнут, а нам стой тут…

– Ну, и зачем они здесь? – спросил Куизль.

Крестьянин засмеялся.

– Зачем? Чтоб объесть нас до нитки, вот зачем! Не платят никаких налогов, да еще и мастеровых с собой привозят, а те у наших работу отнимают. Хотят, мол, вместе посовещаться, как быть с проклятыми турками, чтоб на Германию не нападали. Но по мне, так пустая болтовня все это. – Он тяжело вздохнул. – Ну почему император хотя бы разочек не может провести свой Рейхстаг где-нибудь в другом городе? Так нет же, каждые несколько лет собираются по новой. Кажется уже, что послы эти и не уезжают никогда!

Куизль кивнул, хоть и не особо вникал в речь крестьянина. Какое ему дело до этого Рейхстага? Все, что он хотел, это повидать свою младшую сестру. А властители пускай воюют, сколько им влезет. Народу, готового сложить голову ради денег и славы, найдется немало. Он, во всяком случае, в их грызне участвовать больше не собирался.

– А ты? Что привело сюда? – спросил крестьянин. – Решил уже, где остановиться?

Якоб закрыл глаза. Похоже, судьба свела его с самым болтливым крестьянином в окрестностях Регенсбурга.

– Приехал навестить сестру, – проворчал он и взмолился про себя, чтобы назойливый коротышка оставил его наконец в покое.

Между тем очередь постепенно двигалась: от так называемых ворот Святого Якоба палача и его соседа отделяли всего две повозки с соломой. Стражники заглянули под днища, несколько раз ткнули в солому клинками, после чего позволили крестьянам проехать и занялись следующими приезжими. Вдали послышались первые раскаты грома – ливень не заставит себя долго ждать.

Наконец очередь дошла и до них. Крестьянина пропустили без всяких проверок, а вот Куизлю пришлось задержаться.

– Эй, ты! Да-да, ты! – стражник в шлеме и нагруднике велел подойти палачу поближе. – Откуда будешь?

– Из Шонгау, близ Аугсбурга, – проворчал палач и без всякого выражения уставился на своего собеседника.

– Из Аугсбурга, значит… – начал стражник и покрутил пышный ус.

– Не из Аугсбурга, а из Шонгау, – прорычал Куизль. – Я тебе не шваб паршивый, а баварец.

– Да какая разница, – ответил стражник и, обернувшись, подмигнул своим товарищам. Затем снова уставился на Куизля, словно сравнивал его лицо с изображением перед внутренним взором. – Ну и что тебе здесь нужно, баварец?

– Здесь живет моя сестра, – коротко ответил палач, не обращая внимания на насмешливый тон часового. – Она тяжело больна, и я хочу ее проведать, если будет позволено.

Стражник самодовольно ухмыльнулся.

– Сестра, значит. Ну, если на вид она такая же, как и ты, то долго искать тебе не придется. – Он расхохотался и снова обернулся на своих приятелей. – Такие дылды, да еще с такими рожами, к нам нечасто заглядывают, верно я говорю?

Вокруг послышались смешки. Куизль молчал, а стражник все не унимался.

– Я слышал, вас, швабов, специально отрубями кормят, пока они у вас из ушей не посыплются. По тебе и видно, как от них жиреют, а вот умишка не шибко прибавляется.

С тем же каменным лицом палач шагнул к задире, сгреб его за воротник и притянул к себе. Глаза у стражника, словно стеклянные шарики, выскочили из орбит.

– Слушай, парень! – рявкнул на него Куизль. – Если что-то нужно от меня, так и скажи. А если нет, так заткни пасть и пропусти меня.

В спину палачу внезапно ткнулось острие меча.

– Опусти его, здоровяк, – послышался голос сзади. – Или я кишки твои на меч намотаю. Слышишь ты меня?

Палач медленно кивнул, поставил перепуганного стражника на пол и обернулся. Перед ним стоял рослый начальник караула в начищенной до блеска кирасе. Как и младший коллега, он носил пышные усы, из-под сверкающего на солнце шлема выбивались светлые локоны. Кончик меча застыл теперь возле горла палача. Между тем вокруг них собралась небольшая толпа зевак, нетерпеливо ждавших дальнейшего развития событий.

– Так-то лучше, – проговорил караульный и расплылся в улыбке. – Теперь ты развернешься, и мы вместе поднимемся по лестнице в башню. Там для гостей из Баварии у нас есть уютное местечко, где так приятно поразмыслить.

Начальник караула едва ли не вплотную придвинул меч к горлу палача, чтобы подкрепить свое требование. У Куизля возникло неодолимое желание отбить клинок, подскочить к часовому и врезать ему дубинкой между ног. Но потом он вспомнил об остальных стражниках: те окружили их с поднятыми пиками и алебардами и вполголоса переговаривались. И ведь надо был так распаляться! Ему казалось даже, что стражник намеренно его спровоцировал. Может, так поступали со всеми приезжими?

Куизль развернулся и зашагал к башне. Оставалось только надеяться, что его выпустят прежде, чем сестра предстанет перед Творцом.

Не успели за палачом захлопнуть дверь, как снаружи в мостовую ударились первые дождевые капли. В скором времени дождь полил с такой силой, что люди перед воротами накрылись плащами и попрятались в ближайших сараях. По крышам застучали градины величиной с голубиное яйцо, и крестьяне, не успевшие вовремя убрать урожай, бранили собственную нерасторопность. За эту неделю непогода разбушевалась уже в третий раз, люди в домах жались друг к дружке перед распятиями и молились. Жители окрестных деревень усматривали в наводнениях праведный гнев божий: так Господь карал проклятых горожан за их распутство! Роскошные одеяния, продажные женщины, гордыня и жилища до небес… Не это ли погубило Содом и Гоморру? А в январе к началу Рейхстага явятся самодовольные вельможи, погрязнут в пьянстве и разврате и вместо мессы будут распевать гимны собственной власти. Притом что судьбу империи вершить подвластно одному лишь Господу!

В башню над воротами ударила молния, и громыхнуло так, что испуганно заплакали дети в другом конце города. На краткий миг вспышка озарила сгорбленного человека. Дождь и град хлестали его по лицу, но он упрямо пробирался от ворот Святого Якоба к центру города. В такую погоду никто больше не решался выглядывать на улицу, но мужчина должен был доставить послание.

Шрам на лице нестерпимо болел, как это часто бывало, когда менялась погода. Палач едва не ускользнул от него, но мужчина знал, что враг его пройдет через ворота Святого Якоба. Других способов войти в город с запада не было. Поэтому от пристаней он опрометью бросился к воротам, чтобы предупредить стражников. Золото сделало свое дело: теперь им хватит времени, чтобы привести свой план в действие.

Месть… Сколько лет они вдвоем ждали этого!

Человек оскалился, и шрам на лице начал нервно подергиваться.

2

Шонгау, 12 августа 1662 года от Рождества Христова

Летний зной зловонным покрывалом навис над Шонгау.

Магдалена мчалась по заросшей тропинке, тянущейся от Кожевенной улицы к Леху, так что платье развевалось на бегу. Мать освободила ее на сегодня от домашних обязанностей, строгий отец был очень далеко, поэтому девушка бежала по прохладным тенистым лужайкам и радовалась, что смогла наконец вырваться из городской духоты и зловония.

Магдалене не терпелось искупаться в реке: от спутанных волос до сих пор несло запахами навоза, мочи и помоев. Все утро и до полудня они с матерью сгребали лопатами городские нечистоты и сваливали в повозку, им помогали даже девятилетние близнецы Георг и Барбара. Работа давалась тяжелее, чем обычно, так как отец Магдалены несколько дней назад уехал в Регенсбург. Палач и его семья обязаны были поддерживать чистоту на улицах Шонгау и убирать нечистоты и трупы животных. Каждую неделю в проулках и на пересечениях улиц скапливались целые горы помоев, которые жарким летом буквально запревали. По ним сновали крысы с лысыми хвостами и злобно таращили на прохожих глазки-бусинки.

По крайней мере, вечер оставался в распоряжении Магдалены.

Уже через пару минут дочь палача добралась до берега Леха. Она свернула налево и обошла стороной пристань, возле которой даже в это время стояло с полдюжины пришвартованных плотов. До Магдалены донесся смех плотогонов, которые с криками сгружали бочки, ящики и тюки и тащили их в новый склад возле причала. Девушка свернула с тропинки и стала пробираться сквозь зеленый подлесок; в разгар лета молодые побеги доставали ей до самых плеч. Земля под ногами была илистая и скользкая, и босые ступни то и дело проваливались с чавканьем по щиколотку.

Наконец Магдалена добралась до своего любимого места – небольшой бухточки, скрытой от посторонних глаз обступающими ее ивами. Она перебралась через гигантский пересохший корень и скинула с себя всю одежду. Затем тщательно выстирала юбку, передник и корсаж, оттерев их о мокрую острую гальку, и в завершение разложила все на прогретый солнцем булыжник сушиться. После чего залезла в воду, и прохладное течение приятно защекотало кожу. Ноги погрузились в илистое дно, девушка зашла поглубже и нырнула. Здесь, в промытой с незапамятных времен бухте, течение было не таким сильным. Магдалена купалась и старалась не подплывать слишком близко к водоворотам на середине реки. Вода смыла всю грязь и зловонье, и уже через несколько минут она чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Душный город казался теперь очень и очень далеким.

Дочь палача поплыла обратно к берегу – и обнаружила, что вся ее одежда пропала.

Магдалена растерянно огляделась по сторонам. Она оставила мокрые вещи там, на камне. Теперь на том месте лишь медленно испарялось мокрое пятно.

Быть может, кто-то за ней подсматривал?

Магдалена обыскала берег, но одежду нигде не нашла. Она попыталась успокоиться: наверняка это дети решили над ней подшутить, вот и всё. Девушка уселась на корень, чтобы обсохнуть под солнцем, запрокинула голову и стала ждать с закрытыми глазами, когда сорванцы выдадут себя смехом.

Внезапно за спиной послышался шорох.

Магдалена даже вскочить не успела – кто-то обхватил ее за шею жилистой волосатой рукой и накрыл ладонью рот. Девушка попыталась крикнуть, но не смогла издать ни звука.

– Даже не думай! Иначе зацелую тебя, так что шея вся в засосах будет, и отец тебе по заднице надает.

Несмотря на прижатую ко рту ладонь, Магдалена невольно прыснула.

– Симон! Господи, ну и напугал же ты меня! Я-то решила, какой-нибудь разбойник или насильник…

Симон Фронвизер мягко поцеловал ее в шею.

– Как знать, может, я и есть один из таких… – Он заговорщицки подмигнул ей.

– Ты легкомысленный коротышка-лекарь, вот и всё. Скорее я сверну тебе шею, и ты меня даже поцарапать не успеешь. Черт его знает, за что я тебя так люблю…

Она вывернулась из его хватки и набросилась на Симона. Прижавшись друг к другу, они покатились по мокрой гальке. Борьба длилась недолго, и вскоре Магдалена обхватила Симона бедрами и придавила к земле. Жилистый лекарь был узок в плечах и богатырской мускулатурой не отличался. С его ростом ровно в пять футов Магдалена относила его к числу самых низкорослых мужчин, каких только видела. Изящное лицо Симона украшала аккуратно подстриженная черная бородка; в ясном взгляде подвижных глаз, казалось, ни на секунду не угасал насмешливый блеск. Чуть сальные волосы по последней моде доходили до плеч. Лекарь тщательно ухаживал за своей внешностью и тем самым привлекал внимание не только дочери палача.

– Все… сдаюсь, – просипел Симон.

– Ну уж нет! Сначала поклянись, что не завел кого-нибудь на стороне!

Лекарь устало помотал головой.

– Никого… клянусь.

Магдалена щелкнула его по носу и улеглась рядом с ним. Она до сих пор не простила ему окончательно похождения с рыжей торговкой почти два года назад, хотя Симон уже раз десять клялся ей, что между ними ничего не было. Но сегодняшний день был слишком хорош, чтобы тратить его на споры. Они вместе смотрели, как над головами тихо покачивались на ветру ветки ивы; долго молчали и вслушивались в шорох листьев. Через некоторое время Магдалена все же заговорила:

– Отец там, наверное, задержится.

Лекарь кивнул и проследил, как две утки, подняв тучи брызг, взлетели с воды. Магдалена уже рассказывала ему о том, что ее отец уехал к больной сестре.

– А что, собственно, сказал на этот счет Лехнер? – спросил наконец Симон. – Он все-таки судебный секретарь и, думаю, мог бы спокойно запретить твоему отцу уезжать из города. Тем более летом, когда помои воняют на весь Лех.

Магдалена рассмеялась.

– А что ему делать? Отец просто взял и уехал. Лехнер страшно ругался и обещал повесить отца, когда тот вернется. До него потом только дошло, что палачу самого себя вешать не с руки… – Она вздохнула. – Немалый штраф, наверное, придется заплатить. И пока отец не приехал, нам с матерью приходится вкалывать не разгибаясь.

Она вдруг мечтательно закрыла глаза.

– А этот Регенсбург, он вообще далеко отсюда?

– Очень далеко. – Симон ухмыльнулся и игриво погладил ее по животу. Магдалена до сих пор так и не оделась, и на загорелой коже поблескивали под солнечными лучами капельки воды. – Во всяком случае, достаточно далеко, чтобы твой отец какое-то время не досаждал нам своими выговорами, – добавил он и довольно зевнул.

Магдалена резко вскочила.

– Ну да, как же, а твой старик нас будто не травит. К тому же у отца были серьезные основания для поездки. Так что прекрати ухмыляться, как идиот.

Девушка вспомнила о письме из Регенсбурга, которое так огорчило отца. Она, конечно, знала, что там у него была младшая сестра, но даже предположить не могла, что они и после стольких лет были так близки. Магдалене исполнилось два года, когда тетя, спасаясь от чумы, а также от каждодневных нападок и колкостей, сбежала с каким-то цирюльником в Регенсбург. Дочь палача не переставала дивиться подобной смелости.

Она молча запустила в реку камешек, тот подскочил несколько раз, прежде чем его проглотило течение, и проговорила – больше для себя самой, нежели для Симона:

– Уж не знаю, кто в эти недели будет улицы убирать. Если совет полагает, что это буду я, то они там здорово просчитались. Я лучше до конца лета в яме просижу.

Симон хлопнул в ладоши.

– Отличная идея! Или мы просто останемся в этой бухте!

Он принялся осыпать ее поцелуями. Магдалена начала вырываться, хоть и не так решительно.

– Симон, прекрати. Если нас кто-нибудь увидит…

– Да кто нас увидит? – Лекарь провел рукой по ее черным мокрым волосам. – Разве только деревья научатся ябедничать.

Магдалена засмеялась. Из этих вот редких мгновений, проведенных возле реки или в каком-нибудь сарае, и состояла вся их любовь. Они до сих пор мечтали пожениться, но строгие законы города этого не допускали. Вот уже несколько лет молодые люди довольствовались отношениями, напоминавшими скорее бесконечные игры в прятки. Как дочери палача, Магдалене запрещалось вступать в связь с представителями более высоких сословий. Палачи, как и могильщики, цирюльники или шуты, считались неприкасаемыми. Поэтому о свадьбе с лекарем даже речи идти не могло. Хотя это Симона не останавливало, и он продолжал встречаться с ней в сараях или на полянах где-нибудь в окрестностях. Позапрошлой весной они даже совершили вместе паломничество в Альтеттинг. То был один-единственный случай, когда они могли посвятить друг другу все свое время. На рынках и в трактирах Шонгау похождения лекаря и дочери палача давно уже стали излюбленной темой для разговоров. К тому же отец Симона, старый Бонифаций Фронвизер, все более настойчиво принуждал сына жениться наконец на какой-нибудь молодой горожанке. Если Симон и впредь хотел работать городским лекарем, это было, в общем-то, неизбежно. Но юноша все отмахивался от отца и продолжал тайком встречаться с Магдаленой.

– Быть может, нам тоже следует сбежать в Регенсбург, – прошептал он между поцелуями. – Город вдохнет в нас новые силы. Там мы сможем начать новую жизнь…

– Ну тебя, Симон! – Магдалена отстранилась от лекаря. – Долго ты меня еще такими обещаниями кормить будешь? Но что со мной станет? Я неприкасаемая, не забывай этого. В итоге мне все равно придется вычищать помои все равно где.

– Но там же тебя никто не знает!

Магдалена пожала плечами.

– И что же я там буду делать? В городах и без меня полно безработных, и…

Симон прижал палец к ее губам.

– Не говори ничего. Хотя бы сейчас не будем об этом думать.

Он закрыл глаза, склонился над ней и снова начал осыпать поцелуями.

– Симон… не надо… – прошептала Магдалена, однако сопротивление ее уже было сломлено.

В это мгновение в ветках над ними что-то хрустнуло.

Магдалена взглянула наверх. Среди листьев она заметила какое-то шевеление. Внезапно что-то теплое капнуло ей на лицо, и по лбу медленно растеклась вязкая жидкость. Магдалена провела рукой по лицу и поняла, что в нее плюнули.

Послышался сдавленный смех, после чего Магдалена увидела двух мальчишек лет двенадцати, проворно спускавшихся с дерева. В одном из них она узнала младшего сына городского советника и пекаря Михаэля Бертхольда, с которым Магдалена с давних пор была не в ладах.

– Палачку лижет лекарь, палачку лижет лекарь, – пропел второй мальчишка и бросился наутек.

Магдалена с отвращением вытерла остатки слюны со лба, а Симон вскочил и погрозил кулаком ухмыляющимся сорванцам.

– Ублюдки паршивые! – крикнул он. – Я вам все кости за это переломаю!

– У палачки-то получше выйдет! – прокаркал второй мальчишка и скрылся в кустах. – Вы еще на дыбе попробуйте, свиньи!

Маленький Бертхольд между тем не двигался с места. У него дрожали коленки, и губы сомкнулись в тонкую линию, но он, странное дело, продолжал упрямо смотреть на Симона. Лекарь в расправленной рубашке и расстегнутом сюртуке несся на мальчишку, словно берсеркер.

– Это был не я! – заверещал он, когда Симон замахнулся на него. – Это все Бенедикт! Честное слово! Мы, вообще-то, просто искали вас… ну, чтобы, эм…

Рука Симона замерла над головой мальчика, он только сейчас заметил, как Бертхольд с разинутым ртом таращился на полуголую Магдалену. Она худо-бедно спряталась за булыжником и торопливо застегивала корсаж. Лекарь хлопнул мальчишку по лбу, и тот кувыркнулся в грязь.

– Тебя пастор разве не учил благочестию? – рявкнул Симон. – Будешь и дальше так пялиться, Господь тебя слепотой накажет. Ну, чего ты там хотел?

– Меня отец послал, – промямлил мальчик. – Велел привести к нему дочку Куизля.

– Этот старикан? – Магдалена, уже одетая, вылезла из-за булыжника. – И что же ему понадобилось от меня? Может, он тоже прячется где-нибудь на дереве и глазенки таращит?

Пекарь Шонгау и вправду на старости лет прослыл на всю округу бабником и старым развратником. Когда-то он домогался и до Магдалены, но натолкнулся на яростный отпор и с тех пор распускал слухи, что дочь палача вступила в связь с дьяволом и заколдовала лекаря. Три года назад суеверному пекарю почти удалось отправить на костер знахарку Марту Штехлин, обвиненную в колдовстве. Но отец Магдалены сумел тогда расстроить его замыслы, и с того времени Бертхольд люто возненавидел Куизлей и при любой возможности отравлял им жизнь.

– Это из-за его служанки, Резль, – ответил мальчик, уставившись на ее глубокое декольте. – У нее живот вздулся, и она орет как резаная.

– Так она что, беременна? – спросила Магдалена.

Мальчишка принялся ковырять в носу и пожал плечами.

– Не знаю. Люди говорят, что в нее дьявол вселился. Отец сказал, что надо бы тебе на нее посмотреть.

– Ну да, для этого он обращаться ко мне не брезгует… – Дочь палача насмешливо глянула на мальчика. – И что же твой отец к Штехлин не пошел?

– Бертхольду легче самого себя кастрировать, чем знахарку о чем-то просить, – заметил Симон, застегивая сюртук. – Сама знаешь, он до сих пор считает Марту ведьмой и не прочь на костер ее отправить. К тому же многие считают тебя знахаркой не хуже ее. А может, даже и лучше.

– Не говори чепухи. – Магдалена стянула мокрые волосы в пучок. – Остается только надеяться, что у Резль ничего серьезного. Хватит болтать, идем уже!

Магдалена помчалась по узкой тропинке к Речным воротам и на бегу еще раз оглянулась на Симона.

– Быть может, там и ученый лекарь понадобится. Будет хоть кому воду таскать.

Как только они свернули в Бранный переулок, Магдалена поняла, что придется иметь дело с тяжелыми родами. Сквозь узкие зарешеченные окошки в доме пекаря разносились вопли, издаваемые скорее коровой на скотобойне, нежели девушкой. Перед домом собрались и боязливо шептались ремесленники и крестьяне. Когда к толпе приблизились Симон и Магдалена, люди пропускали их крайне неохотно.

– Вот и палачка явилась, она-то изгонит из бедняжки дьявола, – послышался шепот.

– Да что уж там, обе они с нечистым в сговоре, – прошипела какая-то старуха. – Вот увидите, вылетят сейчас вместе через дымоход.

Магдалена проталкивалась между болтливыми женщинами и старалась не принимать всерьез их слова. Будучи дочерью палача, она привыкла к тому, что многие считали ее исчадием ада. С тех пор как она пошла в учение к Марте Штехлин, доверие к ней и вовсе пропало. Особенно среди мужчин – те считали, что она мешала колдовские и любовные зелья; впрочем, ее отец и вправду изредка продавал какому-нибудь советнику подобное средство. Магдалена же, напротив, старалась не давать поводов для сплетен, чтобы не навлекать на себя лишних подозрений. Как она в очередной раз вынуждена была признать – тщетно.

Под шелест встревоженных голосов Симон и Магдалена вошли в дом. Навстречу им поднялся мертвенно-белый Михаэль Бертхольд. От низкого и тонкого пекаря, как обычно, несло перегаром, веки его покраснели и распухли, словно он провел бессонную ночь. В пальцах он вертел веточку полыни, призванную оберегать от злых духов. Его не менее тощая жена сидела на коленях перед распятием в углу комнаты и бормотала молитвы, но голос ее заглушали крики служанки.

Резль Кирхлехнер лежала на укрытой грязной соломой лавке и извивалась так, точно у нее пылали внутренности. Все ее лицо, руки и ноги были покрыты красными волдырями, а кончики пальцев и вовсе почернели. Живот вздулся в небольшой шар и казался совершенно чуждым ее тощему телу. Магдалена предположила, что служанка до сих пор крепко стягивала платье, чтобы скрыть беременность.

В этот момент девушка резко выгнулась, словно кто-то хлестнул ее прутом по спине. Глаза служанки уставились в пустоту, и пересохшие губы скривились в протяжном крике.

– Он внутри! – прохрипела она. – Господи, он мне живот прогрызет и душу разорвет на куски!

Затем хрип перешел в громкий вопль.

– Ооохх, эти его зубы! Он рвет мне живот, я слышу, как он чавкает. Вытащите его из меня!

Она издала сдавленный клекот, словно к горлу ее подступил огромный, непереваренный комок.

– Господи, что это? – спросил Симон и, скованный ужасом, замер возле дверей.

– Не видите разве, дьявол в ней сидит! – взвыла Мария Бертхольд и принялась рвать на себе волосы и елозить перед распятием. – Он вселился в бедняжку и пожирает теперь ее изнутри. Пресвятая Мария, помолись за нас, грешников…

Молитвы ее перешли в монотонные завывания, а Михаэль Бертхольд тем временем молча наблюдал, как его служанка корчилась в судорогах.

– Судя по всему, Резль что-то приняла, чтобы избавиться от ребенка, – прошептала Магдалена Симону так, чтобы другие не услышали. – Касторку или, может, руту… – Вдруг нахмурилась. – Погоди-ка. Не могла же она…

Дочь палача осторожно приблизилась к Резль и провела ладонью по ее усыпанной волдырями руке. Служанку снова заколотило, и Магдалена проворно отскочила.

– Кажется, теперь я знаю, что с ней, – пробормотала она. – У нее гангрена. Значит, она приняла спорынью, чтобы избавиться от ребенка.

Симон кивнул.

– Я об этом не особо много знаю, но, по-моему, ты права. Волдыри, черные пальцы, да еще эти галлюцинации… Все указывает на это. Господи, бедная девушка…

Магдалена стиснула его руку и выругалась вполголоса. О спорынье, плесени, растущей на пшенице или других злаках, знала любая знахарка. Временами ее и вправду использовали, чтобы прервать беременность. Правда, принимать ее можно было лишь в очень небольших количествах, иначе начинались судороги и ужасные видения, при которых отравленному мерещились ведьмы, черти и сатана. Пальцы на руках и ногах чернели и в конце концов отваливались. Так как одержимым казалось, что у них сгорали внутренности, болезнь эту прозвали антоновым огнем.

Симон развернулся к Михаэлю Бертхольду.

– Эта девушка не одержима дьяволом, – прошипел он и указал на раздутый живот служанки. – Резль приняла спорынью. И кто, интересно знать, эту спорынью ей дал?

– Я… я не понимаю, о чем вы говорите, – промямлил пекарь. – Быть может, она повязалась с каким-нибудь молодчиком, и…

– С сатаной! – вмешалась его жена. – С сатаной она сблизилась!

– Болваны! – прошептала Магдалена так тихо, чтобы Бертхольд ее не услышал.

Она склонилась над вопившей служанкой, вытерла ей лицо мокрым платком и ласково с ней заговорила. Но вдруг ее переполнила ярость, и она развернулась к пекарю. Глаза ее сверкали.

– Какой еще сатана, – прошипела она. – Любому в городе известно, что вы ей проходу не давали! Все знают!

– Что ты хочешь этим сказать? – тихо спросил Бертхольд. Лицо его вдруг заострилось. – Может, это я…

– Вы сами обрюхатили собственную служанку! – выпалила Магдалена. – А чтобы про это не узнал никто, дали ей спорыньи. Так ведь было?

Бертхольд побагровел.

– Да как ты смеешь говорить обо мне такое, шавка ты мелкая! – просипел он. – Ты, видимо, забыла, что я заседаю в совете. Одно мое слово – и можете всей семьей собирать свое барахло и проваливать. Одно только слово!

– Ха, ну и кто же тогда будет готовить вашей жене снотворное? – Магдалена вскочила и указала на молившуюся Марию Бертхольд. – Сколько она уже приходила к моему отцу за зельем, чтобы ее муженек наконец угомонился и уснул дома за вином!

Пекарь изумленно уставился на жену.

– Это правда, Мария?

Та сложила руки и смущенно уставилась в пол.

– Успокойтесь! – крикнул Симон. – Сейчас не время для споров. Эта девушка, возможно, при смерти! Если мы хоть чем-то хотим ей помочь, то нужно хотя бы узнать, сколько было спорыньи и от кого она ее получила… – Он в отчаянии взглянул на Бертхольда. – Говорите же, Богом вас прошу! Это вы дали Резль спорынью?

Пекарь упрямо молчал, но его жена вдруг тихо заговорила.

– Это правда, – прошептала она. – Остальное все – вранье. Да поможет тебе Господь, Михаэль! Тебе и всем нам!

Пекарь не знал, что ответить, и в конце концов сдался. Он вздохнул, сгорбившись, и пригладил редкие, запачканные мукой волосы.

– Да, черт возьми, я… это я дал ей, – проговорил он. – Я сказал ей… сказал, что нужно принять все разом… Что так подействует вернее.

– Все разом? – в ужасе переспросила Магдалена. – И сколько же там было?

Бертхольд пожал плечами.

– Да мешочек такой вот, с кулак, наверное.

Симон со стоном схватился за голову.

– Тогда ее уже не спасти. Мы сможем только облегчить ее страдания… – Он сжал кулаки и двинулся на Бертхольда. – Кто, черт возьми, дал вам столько спорыньи? – прошипел он. – Кто, будь он проклят?! Кто эта нелюдь?

Пекарь отпрянул от него и, прижавшись спиной к двери, ответил так тихо, что в первые мгновения лекарь едва мог его расслышать.

– Это был ваш отец.

Симон застыл на месте, словно громом пораженный.

– Мой отец?

Бертхольд кивнул.

– Это удовольствие обошлось мне в два гульдена. Но ваш отец сказал, что это самое надежное средство.

– Он хотя бы сказал вам, сколько ее следует насыпать? – Симону с явным трудом дались эти слова.

– В общем-то, нет, – пекарь пожал плечами. – Сказал только, что не стоит жалеть и нужно принять побольше, чтобы лучше подействовало. Вот я и дал ей все, что было.

Симон едва не вцепился пекарю в горло, но за спиной снова раздался вопль служанки – громче и протяжнее, чем все предыдущие. Резль Кирхлехнер выгнулась, словно ей переломило хребет, раздвинула бедра, и между ними по льняному платью растеклось кровавое пятно. Потом она вдруг съежилась, и на пол со скамьи свалился мясистый комок величиной с кошку.

Это был мертвый зародыш.

Симон бросился к служанке и прижал палец к шее, чтобы прощупать пульс. Скошенные глаза ее уставились на разбросанную вокруг окровавленную солому, а на лице застыло спокойствие и умиротворение. Лекарь прикрыл девушке веки и аккуратно устроил ее на скамье.

– Она отошла в лучший мир, – проговорил он и перекрестился. – Туда, где нет места страданиям, демонам и людям, могущим причинить ей боль.

На мгновение воцарилась тишина, которую нарушали только повизгивания Марии. Первым пришел в себя Бертхольд. Он подошел к зародышу, валявшемуся на полу возле печки, поднял его кончиками пальцев и скрылся через заднюю дверь в саду. Через некоторое время пекарь вернулся и, оттирая о штанины перепачканные землей руки, попытался робко улыбнуться. Но лицо лишь скривилось в гримасе.

– Резль мертва, весьма прискорбно, – сказал он едва слышно. – Я позабочусь о том, чтобы ее подобающим образом похоронили на кладбище Святого Себастьяна, со священником, поминками и что там еще бывает. Родители ее тоже в деньгах нуждаться не будут. Что до остального… – Он смущенно осклабился. – Мы ведь не хотим, чтобы по городу разошлись слухи, будто в служанку вселился дьявол. Это может плохо закончиться. Да и наш юный лекарь наверняка согласится с предположением, что бедную Резль свалила ужасная лихорадка. От нее тоже могут быть страшные видения, так ведь?

Пекарь выжидательно взглянул на Симона.

– Вы что, всерьез думаете, будто… – начал тот, однако Бертхольд вскинул руку и перебил его:

– Знаю, ваши визиты стоят дорого. Сколько? Скажем, пять гульденов? Или десять? Какая сумма вас устроит?

Он распахнул сундук возле стола и принялся в нем копаться.

– Да подавись ты своими деньгами! – Магдалена захлопнула сундук, и пекарю прищемило пальцы тяжелой крышкой.

Бертхольд взвыл и заскрипел зубами от боли. Его жена все это время переводила взгляд с одного на другого, словно стояла в окружении призраков. Потрясение оказалось для нее слишком тяжелым, подумалось лекарю, и она решила на время замкнуться в собственном мирке.

– Всем-всем расскажу, что вы, как бык племенной, на собственную служанку влезали, а потом спорыньей ее накормили, – зашептала Магдалена. – Вечно мы, женщины, за похоть мужскую расплачиваемся. Но не в этот раз!

Хитрые глазки пекаря сверкнули холодным блеском.

– Ну да, и кто же вам поверит? – прошипел он. – Дочь палача и бестолковый сын полевого хирурга… Вот так парочка! Идите, расскажите всему городу про меня. И тогда, клянусь, я вашу жизнь в ад превращу.

– Моя жизнь и так на ад похожа. – Магдалена развернулась к выходу и потащила за собой Симона.

Лекарь в последний раз взглянул на Бертхольда и насмешливо поклонился на прощание.

– Если вас снова понос или запор скрутит, – проговорил он с подчеркнутой вежливостью, – то вы знаете, где меня искать.

Они вместе вышли на улицу; за их спинами слышались приглушенные вопли Михаэля Бертхольда, осыпавшего их отборной бранью. Перед дверью до сих пор толпились зеваки. Магдалена остановилась на мгновение и оглядела собравшихся. Лица их не выражали ничего, кроме пренебрежения и отвращения.

«Дочь палача и бестолковый сын полевого хирурга. Вот так парочка…»

Девушка тут же утратила всякую уверенность, что им хоть кто-то поверит. Крестьяне и ремесленники расступились перед ними, образовав живой коридор. Все старались встать подальше от них, словно эти двое болели чем-то заразным.

Симон с Магдаленой двинулись в сторону Речных ворот, и, пока не скрылись из виду, горожане не сводили с них цепких взглядов.

3

Шонгау, ночь с 13 на 14 августа

1662 года от Рождества Христова

Поздно ночью Симона разбудил шум перед домом. Лекарь схватился за стилет, который всегда держал на сундуке возле кровати. Затем громыхнула входная дверь, и, заслышав грязную ругань, Симон понял, что это всего-навсего вернулся отец – видимо, доплелся-таки до дома из какого-нибудь кабака за городской площадью.

Симон потер глаза и потянулся. Уже с самого вечера он собирался поговорить с отцом по поводу спорыньи. Но Бонифаций Фронвизер бесследно пропал. Повода для беспокойства, в общем-то, не было. В последнее время старик все чаще начал пропадать из дому и не появлялся целыми днями – напивался в трактирах Шонгау, Альтенштадта или Пайтинга. Когда у него наконец заканчивались деньги, он высыпался где-нибудь в сарае и с распухшим с похмелья лицом возвращался домой. Успокаивался на пару недель, а потом все начиналось сначала. Симон не сомневался, что и заработанные за спорынью два гульдена отец с широкой душой спустил в ближайших кабаках.

Молодой лекарь вздохнул и взял с сундука возле кровати кружку с холодным кофе. Горький напиток поможет ему с меньшими потерями пережить причуды отца: в последнее время они жили как кошка с собакой. Бонифаций Фронвизер в прежние времена был полевым хирургом, затем подыскал себе место городского лекаря и осел в Шонгау. Мать Симона давным-давно умерла, и отец пожелал, чтобы на долю сына выпала лучшая жизнь. Поэтому он отправил Симона учиться в университет Ингольштадта, но тот вместо учебы в основном тратил деньги на модную одежду, азартные игры и красивых женщин. В конце концов он, так и не окончив университета, вернулся домой. Примерно в это же время отец и начал пить.

Бонифаций Фронвизер принялся горланить какую-то песню и вырвал Симона из раздумий. Тот отметил про себя, как отец швырнул сапоги в угол и с грохотом свалился на пол, после чего послышался звон разбитых тарелок. Симон взглянул на окно и прищурился: сквозь ставни уже пробивался тусклый утренний свет. Молодой лекарь встал и оделся. Говорить с отцом прямо сейчас, возможно, не имело никакого смысла, но в душе Симона кипела злость, и заснуть снова все равно не получилось бы.

Спустившись по крутой лестнице, Симон увидел отца уже сидящим на лавке. Старый Фронвизер осоловело уставился перед собой, разложив на столе несколько ржавых монет – видимо, все, что осталось после пьянки. Рядом стояла полупустая кружка с настойкой. Симон поднял кружку и вылил содержимое на пол. Отец, похоже, только тогда обратил внимание на сына.

– А ну оставь, – пролепетал он. – Я пока что отец тебе.

– Ты продал Бертхольду спорынью, – проговорил Симон бесстрастным голосом.

Отец устало поднял на сына маленькие глазки и, казалось, в первое мгновение решил что-нибудь соврать. Но потом просто пожал плечами.

– Ну и что. Тебе-то какое дело.

– Пекарь скормил спорынью своей служанке Резль, и вчера вечером она умерла.

Бонифаций Фронвизер явно не желал отвечать, и молчание затягивалось. В итоге снова заговорил Симон:

– Кричала так, что на весь город слышно было. Как свинья под ножом мясника. Но ты-то наверняка где-нибудь надирался и не слыхал ничего.

Старый лекарь скрестил руки на груди и задрал подбородок.

– Бертхольд выпросил у меня средство, я ему дал его, вот и все. А что он с ним собирался делать, это уже его дело и меня не касается. Коли его служанка…

– Ты советовал ему не жалеть порошка и дать побольше! – перебил его Симон. Голос его дрожал. – Ты отдал ему спорынью, словно это какой-нибудь шалфей или арника. Но это яд! Смертельный яд! Ты… коновал!

Последние слова вырвались у Симона сами по себе и для Бонифация Фронвизера оказались явно лишними.

– Коновал? – рявкнул он. – Это я-то чертов коновал? Хочешь знать, кто у нас настоящий коновал? Твой проклятый палач – вот кто! У кого еще люди покупают дьявольские зелья? В кои-то веки он уехал, я могу немного заработать – и меня тут же объявляют убийцей! И кто, собственный сын!.. – Старик вскочил и врезал по столу так, что кружки задребезжали на полках у стены. – Палач вшивый! Шарлатан проклятый! Я ему дом спалю!

Симон закатил глаза и уставился в потолок. Бонифаций Фронвизер завидовал Куизлю, и зависть эта многие годы не давала ему покоя. С любой болячкой люди, хоть и тайком, охотнее все же шли к палачу, чем к местному лекарю. Это было гораздо дешевле, к тому же палачи считались непревзойденными целителями и, как никто другой, разбирались не только в переломах и ранениях, но и в болезнях внутренних органов. Благодаря бесчисленным пыткам и казням они знали человеческое тело лучше любого ученого лекаря.

Но прежде всего старого Фронвизера злило то, что его сын водил дружбу с палачом. От Якоба Куизля Симон получил знаний больше, чем от отца и университета Ингольштадта, вместе взятых. У палача водились книги по медицине, какие найдешь не в каждой библиотеке. Он знал каждую травинку, мог распознать любой яд и сверялся с записями, которые среди ученых считались творениями дьявола. Симон почитал Куизля – и любил его дочь. Эти два обстоятельства нередко приводили Бонифация Фронвизера в бешенство.

Пока старик поносил палача и его семью, Симон подошел к очагу, над которым еще с прошлого вечера висел котелок с горячей водой. Лекарь по опыту знал: чтобы пережить такие минуты, кофе просто незаменим.

– С теми, кто делит постель с дочерью палача, я вообще разговаривать не желаю! – Неистовство отца достигло высшей своей точки. – Удивительно еще, почему ты сейчас дома, а не со своей шлюхой…

Симон едва не смял в руках нагретый котелок.

– Отец, я прошу тебя…

– Ха! Он меня просит! – передразнил его отец. – А я тебя сколько раз просил? Сколько? Чтобы ты прекратил свои позорные похождения, чтобы помог мне с работой и женился уже на дочке Вайнбергера или хоть на племяннице Харденберга, содержателя больницы… Так нет же, сыночку моему надо с палачкой обжиматься, чтобы весь город языки точил!

– Отец, прекрати! Сейчас же!

Но Бонифаций Фронвизер разошелся не на шутку.

– Знала бы только твоя мать! – не унимался он. – Да повезло, костлявая ее раньше забрала, иначе теперь померла бы со стыда. Сколько лет мы врачами за ландскнехтами таскались… Я каждый грош экономил, чтобы сыну лучше жилось и он учиться мог. А ты? Спустил в Ингольштадте все деньги и знаешься теперь с этим сбродом!

Между тем котелок в руках Симона нагрелся так, что края его обжигал ладони, но юноша все держал его над огнем, и костяшки его пальцев побелели от напряжения.

– Магдалена не сброд, – процедил он. – И отец ее тоже.

– Он чертов шарлатан и убийца, а дочь его – шлюха.

Не задумываясь, Симон сорвал котелок с очага и швырнул его в стену. Доведенная до кипения вода с шипением расплескалась по полкам, столу и стульям, по комнате заклубился пар. Бонифаций Фронвизер ошарашенно уставился на сына. Котелок едва не угодил ему в лицо.

– Да как ты смеешь… – начал он.

Однако Симон его уже не слушал, а выбежал со слезами на глазах на улицу – там уже почти рассвело. Что за бес только в него вселился? Собственного отца чуть не убил!

Он отчаянно пытался привести мысли в порядок. Нужно уезжать отсюда, подальше от этого города – здесь его задавят и окончательно превратят в лицемера. Здесь ему запрещают жениться на девушке, которую он любит, и пытаются определить каждое его действие.

По всему переулку скопились склизкие, зловонные нечистоты, сваленные в кучи. Ими провонял весь город: пометом, мочой, навозом. Симон плелся вдоль безлюдных улиц, мимо запертых дверей и ставней, а над Шонгау занимался новый, невыносимо жаркий день.

Мышь вплотную подобралась к уху Куизля. Палач почувствовал, как она проползла по его волосам и коснулась щеки крохотной мордочкой. Он старался дышать как можно тише, чтобы не спугнуть зверька. Мышь принялась обнюхивать его бороду, местами еще испачканную остатками вчерашней похлебки.

Молниеносным движением палач метнул руку к зверьку и поймал его за хвост. Мышь запищала и принялась барахтаться над лицом Куизля, пока тот задумчиво ее рассматривал.

«В ловушке, как и я. Всё брыкается, а выбраться никак…»

Якоб уже целую ночь томился в этой дыре под башней Регенсбурга. Его заперли в тесной каморке в подвале, который в иное время использовали, вероятно, в качестве кладовой. Палач сидел среди ржавых пушек и разобранных аркебуз и ждал своей дальнейшей участи.

Разыгралось ли у него воображение или за ним действительно кто-то следил? Когда его арестовывали, несколько стражников перешептывались и показывали на палача, словно бы уже знали его. Куизль то и дело вспоминал перекошенное ненавистью лицо плотогона, который наблюдал за ним всю поездку. А что насчет того крестьянина перед воротами? Уж не пытался ли он что-нибудь вызнать у палача? Что, если все они сговорились против него одного?

«А что, если это я с ума сходить начинаю?»

Якоб в очередной раз попытался вспомнить, откуда знал человека с плота. Ясным было одно: встречались они очень давно. В бою? Или подрались в трактире? А может, это один из тех, кого Куизль в далеком прошлом поставил у позорного столба, высек розгами или даже пытал? Палач кивнул. Это показалось ему наиболее вероятным. Какой-нибудь пакостник получил по заслугам, а теперь снова узнал палача. Стражники схватили его, потому что он напал на одного из них. И любопытный крестьянин был всего лишь любопытным крестьянином.

Никаких заговоров – просто несколько совпадений кряду.

Куизль осторожно опустил мышь на пол и выпустил хвост. Шустро перебирая маленькими лапками, зверек шмыгнул к стене и спрятался в норке. В следующее мгновение что-то громко скрипнуло, и Якоб вздрогнул от неожиданности. Дверь в его камеру распахнулась, и палач зажмурился от яркого света.

– Можешь идти, баварец.

В дверях стоял начальник стражи с закрученными усами и в начищенной кирасе; жестом он велел палачу выходить.

– Хватит уже за городские деньги задницу отсиживать.

– Я свободен? – удивленно спросил палач и поднялся с грязного пола.

Стражник нетерпеливо кивнул и беспокойно забегал глазами. О причинах подобного поведения Куизлю оставалось только догадываться.

– Надеюсь, поостыл теперь. Будет тебе уроком, чтобы больше не связывался со стражей Регенсбурга.

С неподвижным, словно из камня высеченным, лицом Якоб протиснулся мимо стражника, поднялся по лестнице и оказался на свободе. Стояло раннее утро, но перед воротами уже выстроилась новая очередь. С корзинами и тележками в город стекались торговцы и ремесленники.

«А плотогон со шрамами среди них есть?» – подумал Куизль и оглядел мимоходом множество лиц, но ничего подозрительного не заметил.

«Хватит выдумывать, о сестре лучше позаботься».

Ни на кого больше не оглядываясь, Куизль зашагал прочь от башни и углубился в город. Из редких писем от сестры он помнил, что Элизабет с мужем жили в купальне недалеко от Дуная, прямо у городской стены. Теперь же, шагая по широкой мощеной улице, тянувшейся от ворот, палач вдруг засомневался, будет ли такого описания достаточно. В скором времени он уже не мог толком сориентироваться в непролазной толпе. Справа и слева высились четырехэтажные дома, и извилистые переулки, что через равные промежутки отходили от главной улицы, тонули в их тени. Иногда строения теснились друг к другу настолько близко, что между крышами едва проглядывало небо. Где-то вдали слышался колокольный перезвон множества церквей. Было шесть часов утра, но народу по главной улице сновало больше, чем в Шонгау в субботний полдень. Помимо богато одетых горожан, навстречу Куизлю попадалось немало бедняков, на каждом углу сидели нищие или покалеченные ветераны и тянули руки за подаяниями. Под ногами с визгом пронеслось несколько дворняг и два поросенка. Справа показалась громадная церковь, каменный портал ее, украшенный колоннами, арками и статуями, напоминал скорее вход во дворец. На широких ступенях в ожидании дня томились батраки и бездомные. Куизль решил спросить у кого-нибудь из них дорогу.

– Купальня Гофмана, говоришь? – Заслышав растянутый говор Куизля, молодой парнишка обнажил в ухмылке два единственных зуба и потряс худым мешочком. – Нездешний, видимо? Провожу тебя, не вопрос. Но придется подкинуть пару грошиков.

Палач кивнул и протянул оборванцу несколько грязных монет. Потом резко схватил нищего за запястье и стал выворачивать, пока не послышался тихий хруст.

– Если вздумал надуть меня или улизнуть, – прошептал Куизль, – если заведешь меня в тупик, кликнешь своих дружков или хотя бы подумаешь об этом – я найду тебя и хребет сломаю. Понял?

Парень испуганно закивал и от задуманного решил все-таки отказаться.

Он повел палача прочь от церкви к следующей улице, а с нее свернул налево. Куизль в очередной раз подивился тому, сколь многолюдным был Регенсбург – даже в такой ранний час. Все куда-то спешили, словно день здесь заканчивался раньше, чем в Шонгау, и палач с трудом поспевал за своим проводником по оживленным переулкам. У него то и дело пытались стащить кошелек, но каждый раз достаточно было хмурого взгляда или хорошего пинка, чтобы впредь воришка держался от него подальше.

Наконец они добрались до искомой цели. Переулок, в котором они оказались, был шире предыдущих. В мутном ручье, медленно текущем посреди улицы, плавали экскременты и дохлые крысы. Палач принюхался. В воздухе стоял столь знакомый Куизлю едкий и гнилостный запах. По лоскутьям кожи, словно знамена развешанным под окнами и балконами, он понял, что находится на улице кожевников.

Нищий показал на высокий дом в конце левого ряда, где небольшие воротца выводили к Дунаю. Дом этот, с новой штукатуркой и свежевыкрашенным каркасом, выглядел гораздо опрятнее остальных. Над входом, словно жестяное знамя, висел, поскрипывая на ветру, герб цирюльника – зеленый попугай на золотом поле.

– Дом цирюльника Гофмана, – пробурчал юноша. – Как и обещал, костолом.

Он насмешливо поклонился и показал палачу язык, после чего скрылся в ближайшем проулке.

Приблизившись к дому, Якоб явственно почувствовал на себе чей-то взгляд – видимо, кто-то наблюдал за ним из окна напротив. Он оглянулся, но в завешанных кожей дырах ничего не увидел.

«Проклятый город, чтоб его. Вконец свихнешься тут».

Куизль постучал в массивную дверь, но она оказалась незапертой и со скрипом подалась внутрь. В доме царил полумрак.

– Лизель! – крикнул палач в темноту. – Это Якоб, твой брат! Ты дома?

Вдруг он испытал странное тоскливое чувство, на него нахлынули воспоминания детства, когда он присматривал за младшей сестренкой. Как же она рада была сбежать из Шонгау, подальше от того места, где на всю жизнь осталась бы лишь жалкой дочерью палача – какой сейчас была дочь Куизля, Магдалена. Похоже, у Элизабет все получилось. А теперь она лежала, смертельно больная, вдали от дома…

Куизль стоял в дверях, и сердце у него обливалось кровью.

Он осторожно шагнул внутрь. Потребовалось некоторое время, чтоб глаза привыкли к темноте. Просторная комната, похожая на широкий коридор, тянулась до противоположной стены. По выскобленному полу был разбросан душистый тростник. Где-то в глубине комнаты капала вода, звонко и непрестанно.

Кап… кап… кап…

Куизль медленно двинулся дальше. Справа и слева через равные промежутки стояли деревянные перегородки, делившие все пространство на отдельные ниши. В каждой из них, как заметил палач, стояли скамейки и большие, грубо вытесанные бадьи.

В самой дальней кадке, у левой стены, лежала его младшая сестра, вместе с мужем.

Элизабет Гофман и ее муж Андреас лежали, запрокинув головы и широко раскрыв глаза, словно следили за невидимым представлением на потолке. В первое мгновение Якоб решил, что супруги принимали утреннюю ванну. И только потом он заметил, что оба они были одеты. Рука Элизабет свесилась через край бадьи, и на пол с указательного пальца что-то капало расплавленным воском.

Кап… кап… кап…

Палач склонился над кадкой и помешал рукой чуть теплую воду.

Вода была густо-красной.

Палач отпрянул, и волосы у него на затылке встали дыбом. Его младшая сестра вместе с мужем лежали в собственной крови. Теперь Куизль различил и порез на шее Элизабет – словно скалился второй рот. Ее черные волосы спутанной сетью плавали на поверхности красной воды. У Андреаса Гофмана порез был таким глубоким, что голова едва держалась на туловище.

– Господи, Лизель! – Куизль обхватил голову сестры и погладил ее по волосам. – Что с тобой стало? Что же с тобой стало?

На глазах его выступили слезы – первые за долгие годы. Он поджал губы и заплакал.

«Почему? Ну почему я не пришел раньше?»

Лицо у Элизабет стало белым, словно мел. Якоб покачал ее и убрал волосы со лба, как он всегда делал в детстве, когда сестренка лежала с лихорадкой в кровати. И низким, срывающимся голосом принялся напевать детскую колыбельную.

Майский жук в вышине,

А твой папа на войне,

Мать осталась в…

Шум за спиной заставил его замолчать.

Куизль оглянулся и увидел, как в купальню осторожно вошли по меньшей мере пять стражников. Двое из них направили на палача заряженные арбалеты, а один медленно подбирался к нему с обнаженным клинком.

Это был сегодняшний начальник стражи.

Он поскреб бороду и, кивнув на два трупа, улыбнулся Куизлю.

– А ты, как я вижу, влип, баварец.

– Куда столько зверобоя! Господи, девочка моя! Ты где витаешь?

Вооружившись ложкой, Магдалена насыпала в котелок порошок из растертых трав и, когда над самым ее ухом раздался голос Марты Штехлин, испуганно вздрогнула. Девушка, конечно, знала, насколько важно соблюсти точное количество ингредиентов, но сейчас мысли ее заняты были совсем другим. И теперь, когда ее отчитала знахарка, она при всем желании не могла сказать, сколько зверобоя успела насыпать в медный котел. Зеленоватого цвета отвар кипел над очагом и распространял своеобразный аромат. Магдалена и так не могла толком сосредоточиться, а от душистого запаха становилась еще рассеяннее.

– Сколько раз тебе говорить: придерживайся рецептов!

Штехлин вырвала у нее ложку и сама принялась докладывать в котелок оставшиеся ингредиенты.

– С зеленым маслом, может, еще и ничего, – бормотала она. – А если так же будет с красавкой или ландышем? Мигом на костер угодим, как отравительницы. Так что давай-ка внимательнее!

– Я… мне жаль, – проговорила Магдалена. – Все из рук валится.

– Я уж заметила, – проворчала Марта. – Но и Резль ты таким образом вряд ли помогла бы. Остается только надеяться, что впредь люди будут приходить за спорыньей к нам, знахаркам. Лекари в этом ничего не смыслят.

Магдалена вздохнула и начала расставлять по полкам склянки и горшки. Она с самого утра рассказала Штехлин, в каких ужасных муках умерла вчера служанка пекаря. За последние два года между Магдаленой Мартой и сложилась настоящая дружба, хоть знахарка и была лет на двадцать старше. И ту и другую в городе недолюбливали, хотя многие тайком пользовались их услугами. Про них распускали всевозможные слухи, и мужчины обходили их стороной, так как считали, что женщины эти слишком уж часто вмешивались в божий промысел.

И все же Магдалене нравилась ее работа – будучи дочерью палача, она чуть ли не с рождения возилась с травами. Дочь палача знала, что хмель мог унять мужскую похоть, а манжетка помогала при беременности. Она знала средства, которые помогали женщинам забеременеть – или которые помогали вовремя избавить чрево от нежелательного плода. Магдалена и ходить толком не научилась, а отец уже начал показывать ей первые целебные и ядовитые травы. С тех пор она каждый год узнавала десятки новых – и теперь разбиралась в них едва ли не лучше самого палача. Ее знания уже не одну девушку уберегли от позорной участи стать матерью внебрачного ребенка. А кое-кого она, быть может, спасла даже от обвинений в детоубийстве – и от отцовского клинка.

Хотя в случае с Резль и она оказалась бессильна.

– Колбу, живее!

Голос Марты снова прервал ее мрачные мысли. Магдалена бросилась к сундуку, вынула высокую стеклянную колбу и осторожно поставила ее на стол. Знахарка сняла с очага котелок, и кипящий отвар тонким ручейком полился в сосуд.

Магдалена придерживала колбу и наблюдала, как зеленая жидкость медленно протекала через фильтр и капала на дно сосуда. И снова невольно подумала о служанке пекаря. Ведь Бертхольд до сих пор разгуливал на свободе – вопиющая несправедливость! На женщину тут же надели бы позорную маску, а высокие господа могли творить, что им вздумается! Магдалена в ярчайших подробностях представляла себе, как ее отец розгами выгонит пекаря из города, – но в действительности все было иначе. Может, обратиться к совету? Рассказать обо всем Лехнеру? Скорее всего, ее просто высмеют. К тому же Михаэль Бертхольд был опасен. И последние его слова пустой угрозой не назовешь.

«Идите, расскажите всему городу про меня. И тогда, клянусь, я вашу жизнь в ад превращу…»

В это мгновение в распахнутое окно залетел камень с кулак величиной, за ним второй, потом третий. Один из них угодил в колбу: стекло со звоном разлетелось, и горячее масло брызнуло знахарке в лицо. Штехлин прянула назад, качнулась на стуле и, прикрыв глаза грязным передником, с криком упала на пол. А камни все сыпались в окна, ударяясь в полки, и горшки с банками разбивались под нескончаемым градом.

Магдалена бросилась к окну, пригнулась и осторожно выглянула из-за подоконника. На улице посреди переулка собралась группа мальчишек: подмастерья и ученики, все они были не старше двадцати. Магдалена тут же заметила среди них трех сыновей Михаэля Бертхольда.

– Мешай свои гнусные зелья у себя дома, палачка! – исступленно кричал тот, что стоял посередине, и изобразил неприличный жест. Долговязому и прыщавому Петеру Бертхольду было не больше шестнадцати. – Отец сказал, это из-за тебя наша служанка померла! Ты ей отвар дала, чтобы в ведьму превратить, а она потом сдохла! Отравительница чертова!

Магдалена ощутила такой прилив ярости, какие прежде случались с ней крайне редко. Она выбежала на улицу, устремилась прямо на мальчишек и с размаху врезала Петеру между ног. Юный Бертхольд сложился пополам, лицо его стало пунцовым, и он со стоном рухнул на мостовую, не способный даже рта раскрыть, не то чтобы защищаться. Все произошло настолько быстро, что остальные не успели ничего предпринять. Магдалена уперла руки в бока и встала над сыном пекаря.

– Я вам скажу, кто тут отравитель, – прошипела она и, задыхаясь от бешенства, повернулась к двум другим братьям, стоявшим нерешительно чуть поодаль. – Отец ваш сам скормил Резль отраву, потому что обрюхатил ее. И теперь свою вину решил на меня перевесить. Верите вы или нет, но отец ваш – подлый лгун и убийца! А теперь убирайтесь, и чтоб духу вашего здесь не было! Иначе рожи вам расцарапаю, пикнуть не успеете.

Она вскинула правую руку и показала длинные грязные ногти. Петер Бертхольд до сих пор валялся у нее под ногами. Он вдруг притих, и, как показалось Магдалене, во взгляде его на краткий миг промелькнула тень сомнения. Но потом все-таки собрался с силами, выпрямился и проковылял к своим братьям.

– Ты еще пожалеешь о своих словах, – прошипел старший из братьев. – Я все передам отцу, и уж он-то все сделает, чтобы Куизль собственную дочь высек и к позорному столбу привязал.

Он сплюнул и скрестил пальцы правой руки. Мальчишки стали расходиться, а Магдалена не унималась и кричала им вслед:

– Сначала задницу подотри, засранец! Все вы, Бертхольды, трусливые негодяи!

Она подняла взгляд: из распахнутых окон высовывались соседи и наблюдали за спорщиками.

– И вы тоже ничем не лучше! Ничем! Пошли вы все к черту!

Проклиная все на свете, Магдалена вернулась в дом к знахарке. Марта Штехлин уже сидела за столом и прикладывала к обожженному лицу мокрую тряпку. Девушка с облегчением отметила, что в скором времени на коже не останется никаких следов, кроме нескольких красных пятнышек. Глаза знахарки остались нетронутыми. И все же осколки и зеленая лужа на полу все еще напоминали о недавнем переполохе. Но дело было не только в разбитых колбах и пробирках – один из камней поразил Магдалену в самое сердце. Боль и обида терзали ей душу, но только теперь она дала волю чувствам – уткнулась лицом в плечо знахарки и заплакала. Штехлин гладила ее, словно маленького ребенка, и бормотала что-то успокаивающее.

– Они нас никогда в покое не оставят. Это как закон природы: как рост или увядание. Просто попробуй смириться с этим.

Магдалена резко вскочила. Глаза у нее были красные и заплаканные, но взгляд выражал несокрушимую волю.

– Плевать мне на законы, – прошептала она. – Никогда я с этим не смирюсь. Буду жить так, как мне нравится! Тем более теперь!

Марта отодвинулась чуть в сторону и украдкой взглянула на ученицу. Истинная дочь Якоба Куизля, никаких сомнений.

Через несколько часов злость Магдалены несколько поутихла. Вместе с матерью они укладывали близнецов спать. Занятие это каждый раз увлекало ее настолько, что на мрачные мысли времени почти не оставалось.

– Магдалена, ну еще одну сказочку, – взмолилась маленькая Барбара. – Только одну! Ту, про королеву и дом в лесу! Ты ее давно уже не рассказывала!

Магдалена засмеялась и стала подниматься по узкой лестнице к спальне, и девятилетняя сестра барахталась у нее в руках. Спину ломило от тяжести: совсем скоро она Барбару и поднять-то не сможет. За последний год близнецы очень подросли – в этом они, видимо, пошли в отца.

– Ну нет, пора уже закругляться, – проговорила Магдалена с наигранной строгостью. Она уложила сестренку в кровать, накрыла ее одеялом и задула свечу в углу комнаты. – Посмотри, брат твой давно уже спит.

Она кивнула на Георга, близнеца Барбары. Тот свернулся в своей кроватке и мирно посапывал.

– Тогда хоть спой что-нибудь, – пробормотала Барбара и с трудом подавила зевоту.

Магдалена вздохнула и затянула колыбельную. Слушая ее тихий голос, сестренка закрыла глаза, дыхание девочки выровнялось, и она задремала.

Магдалена склонилась над ней и осторожно погладила по щеке. Она любила маленьких близнецов, хоть порой они и выводили ее из себя. Для Георга и Барбары отец был ворчливым медведем, который злодеям воздавал по заслугам, а в собственных детях души не чаял. Магдалена чуть ли не с завистью отмечала, что отец с годами становился все добрее. Сама она за проступок до сих пор могла хорошенько получить от отца, а в случае с близнецами дело ограничивалось лишь крепкой руганью, которая не всегда приводила к желаемым результатам.

Магдалена попыталась представить, что сейчас делал отец в далеком Регенсбурге. За спиной послышались тихие шаги. В комнату осторожно вошла мать и улыбнулась.

У Анны-Марии были те же черные локоны, что и у дочери, те же густые брови – и тот же характер. Якоб Куизль порой ворчал, что женился на самом деле сразу на двух женщинах и обе они страдали припадками бешенства. Когда они вместе напускались на палача, он запирался в своей каморке и часами просиживал над книгами.

– Ну? – шепотом спросила Анна-Мария. – Уснули сорванцы?

Магдалена кивнула и тяжело поднялась с кровати.

– Штук десять сказок и не меньше сотни колыбельных. Как раз столько им и надо.

– Ты их слишком уж балуешь, – Анна-Мария покачала головой. – Точь-в-точь как отец. Он с младшей сестрой себя так же вел.

– С Элизабет? – спросила Магдалена. – Ты ее хорошо знала?

Анна-Мария поджала губы. Магдалена чувствовала, что мама не очень-то и хотела говорить о смертельно больной тете – не в такой замечательный вечер, как этот. И все же она упрямо молчала, и мама в конце концов начала рассказывать.

– Когда родители Якоба и Лизель умерли, она жила здесь с нами, – проговорила она. – Лизель была еще очень молодой, почти ребенком. Но потом явился этот цирюльник и забрал ее в Регенсбург. Отец твой ругался на чем свет стоит, но что ему оставалось делать? Она и слушать не желала старшего брата, такая же упрямая была. Просто собрала вещи и сбежала. Прямиком в Регенсбург…

Глаза ее уставились в пустоту, как если бы в памяти ее, словно чудище из глубины, всплыли неприятные картины прошлого, и она надолго замолчала.

– Почему? – тишину в конце концов нарушила Магдалена. – Почему она убежала?

Анна-Мария пожала плечами.

– Из-за любви, наверное. Хотя мне больше кажется, что она просто не вытерпела. Вечный шепот, косые взгляды, да еще каждый встречный крестится за спиной… – Она вздохнула. – Сама знаешь, быть дочерью палача и оставаться в том же городе – тут нужны нервы покрепче.

– Или мозгов поменьше, – едва слышно проворчала Магдалена.

– Что ты сказала?

Магдалена помотала головой.

– Ничего, мамочка.

Она села на скамейку в углу и в лунном свете, льющемся в открытые окна, стала рассматривать маму. Наконец проговорила:

– Ты мне никогда не рассказывала, как впервые встретилась с отцом. Я про тебя почти ничего не знаю. Откуда ты родом? Кем были мои бабушка с дедушкой? Чем-то ведь ты жила и до отца.

Анна-Мария и вправду почти не рассказывала о своей прошлой жизни. Отец тоже не любил вспоминать свое солдатское прошлое. Магдалена смутно припоминала, что раньше мама часто плакала, а отец качал ее на руках и пытался утешить. Но воспоминание было слишком расплывчатым. По рассказам родителей выходило, что жизнь их началась лишь с рождением Магдалены. А прошлого будто и не было вовсе.

Анна-Мария отвернулась к окну и стала смотреть на Лех. Она точно состарилась на глазах.

– Много чего случилось с тех пор, как я подросла. И вспоминать мне об этом не хочется.

– Но почему?

– Не спрашивай. Когда-нибудь я, может, расскажу тебе больше. Но не сегодня. Пусть сначала отец из Регенсбурга вернется. У меня плохое предчувствие, – она покачала головой. – Он снился мне прошлой ночью. Дурной сон. Столько крови…

Анна-Мария умолкла на полуслове и засмеялась. Но смех получился искусственным.

– С ума схожу, как старая баба, – проговорила она. – А все из-за этого Регенсбурга, будь он неладен. Поверь мне, земли те прокляты. Скверные места…

– Прокляты? – Магдалена нахмурилась. – Что ты имеешь в виду?

Ее мать вздохнула.

– Ребенком я часто бывала в Регенсбурге. Мы жили недалеко от города и ходили туда на рынок с твоей бабушкой. Каждый раз, когда мы проходили мимо ратуши, мама говорила: вот, мол, кузня, где сильные мира войны куют. – Она на мгновение прикрыла глаза. – Без разницы, против турков или против шведов, мы, простой народ, всегда служили наковальней. И отцу твоему, как назло, именно в Регенсбург понадобилось!

– Но война ведь давно закончилась! – со смехом заметила Магдалена. – Тебе уже призраки мерещатся!

– Война, может, и кончилась, а шрамы остались.

Магдалена не успела спросить, что мама хотела этим сказать. Перед домом послышались громкие шаги и шепот.

А затем на улице разразился хаос.

Симон вымыл над ведром залитое потом лицо, застегнул сюртук, накинул плащ и осторожно вышел на улицу.

Молодой лекарь весь день провозился с чахоточными крестьянами, простуженными детьми и старухами в чирьях. Теперь, когда палач уже неделю как уехал из города, в дом Фронвизера в Курином переулке больные хлынули целыми толпами. В дополнение к этому отец Симона лежал в спальне наверху с жестоким похмельем и, в общем-то, сам нуждался в лечении. Поэтому у Симона дел было невпроворот, и лишь с заходом солнца он смог выкроить время, чтобы сходить к Магдалене. Ему просто необходимо было увидеться с ней – хотя бы для того, чтобы вместе обсудить угрозы Михаэля Бертхольда. Еще вчера они решили, что нужно пожаловаться на пекаря совету. Но сегодня лекарь засомневался, действительно ли это будет разумно с их стороны. Михаэль Бертхольд все-таки заседал в Большом совете, и его слово имело вес. В отличие от Симона и уж тем более Магдалены, неприкасаемой дочери палача.

На Шонгау между тем опускалась ночь, и кромешная тьма окутала переулки. Со светильником в руках лекарь крался по засыпающему городу и, останавливаясь на каждом углу, прислушивался к шагам караульных. И только в полной тишине спешил дальше, не забывая при этом следить, чтобы никто из жителей не увидел его из окна. После наступления темноты никому в Шонгау не разрешалось появляться на улицах. Тем же, кто все-таки попадался стражникам, грозил порядочный штраф: Симон за свои ночные попойки и постоянные свидания с Магдаленой потерял уже несколько гульденов. Если его поймают еще раз, то выставят, скорее всего, у позорного столба или напялят позорную маску. Лекаря бросило в жар при мысли, что не кто иной, как отец Магдалены, собственноручно будет пороть его розгами – на потеху горожанам…

Возле Речных ворот мигнул вдруг свет факела. Симон торопливо прикрыл плащом светильник, чтобы не выдать себя. В следующее мгновение он понял с некоторым облегчением, что факел принадлежал стражнику Алоизу. Старый вояка не раз уже пропускал лекаря через калитку в воротах, чтобы тот мог беспрепятственно повидаться с Магдаленой. Взятка в виде крепкого вина или разбавленной настойки в любом случае обходилась дешевле, чем штраф, грозивший ему за ночную вылазку из города. Но, шагнув теперь к стражнику, Симон сразу заметил, что что-то не так. Лицо у Йозефа было бледным, как у покойника, а губы сомкнулись в тонкую линию.

– Ку… куда собрался в т-такую темень? – промямлил он и схватился за алебарду, словно без нее боялся свалиться.

– Будет тебе, Йозеф, – Симон примирительно поднял руки. – Сам ведь знаешь, что я к Магдалене иду. Глоточек на сон грядущий?

Он вынул из-под плаща маленькую запечатанную бутылочку, но стражник нервно помотал головой.

– Не думаю, что сегодня это хорошая идея. Оставайся-ка ты лучше в городе.

– Да что с тобой?.. – начал Симон.

В тот же миг где-то вдали послышался шум. Грохот и выкрики заглушал хриплый визг расстроенной скрипки. Лекарь замолк на полуслове, оттолкнул стражника в сторону и бросился к калитке.

– Фронвизер, не надо! – закричал Йозеф ему вслед. – Только беду на себя накличешь!

Но Симон стражника уже не слушал. Он откинул ржавый засов, пролез в тесный проход и устремился по переулку в сторону пристаней. На бегу молодой лекарь разглядел на Кожевенной улице множество огоньков. Оттуда же доносился и шум, переросший теперь в размеренный бой, – так шведы били в барабаны перед поджогами. Одинокий голос что-то выкрикивал, и ему вторил многоголосый хор, после чего снова гремел барабан. В конце концов Симон различил среди огоньков отдельные факелы и светильники: яркие точки огненным змеем тянулись к единственной жертве.

К дому палача.

Симон больше скользил, а не бежал – мостовая у пристаней не успела обсохнуть после вечернего ливня. Наконец он добрался до Кожевенной улицы, спрятался за повозкой с пахучей соломой и оттуда стал следить за происходящим.

Перед ним вышагивали две или три дюжины молодчиков: подмастерья из Шонгау и крестьяне из окрестных деревень. Лица их были вымазаны сажей, некоторые натянули на головы мешки с прорезями, и только глаза сверкали в пламени факелов. Несмотря на весь маскарад, Симон узнал многих из них по голосам или по походке. В руках они держали цепы, колотушки и косы с закрепленными на них бубенчиками. Один из подмастерьев нацепил на лицо волосатую маску прислужника сатаны и метался в какой-то демонической пляске.

В центре толпы стоял мужчина с вымазанным сажей лицом, в черном плаще и шляпе с двумя белыми перьями. Лишь через некоторое время Симон признал в нем Михаэля Бертхольда. Весь в копоти и в широких одеяниях, тощий пекарь казался гораздо крупнее и опаснее, чем был на самом деле. Голоса вокруг него внезапно смолкли, и Бертхольд громким и монотонным голосом затянул нараспев:

Отродье Куизля, шлюха-палачка

Любому дает задарма, без раскачки.

И коли живот растет и круглится,

Наш лекарь даст ей отравы напиться!

– Верно я говорю?

Толпа, словно громадное ворчливое чудище, загудела хором:

– Верно!

– Так долой ее!

В толпе снова принялись голосить, забил барабан, и все слилось в единый адский гомон. В соседних домах между тем начали распахиваться ставни, и жители без всякого страха – скорее даже с любопытством – смотрели на шумное сборище. Когда еще в этом заспанном городишке доведется посмотреть на такое представление?

Сидя за повозкой, Симон в отчаянии искал выход. Он уже слышал о подобных судилищах, хоть и не в Шонгау. Жертвами так называемых самосудов зачастую становились распутные девушки или другие жители, поведение которых противоречило местным обычаям и морали: известные на весь город пьяницы, похотливые священники или проворовавшиеся мельники. Насколько знал лекарь, обвиняемых временами гоняли розгами по пшеничному полю, но в основном дело ограничивалось безвредными насмешками. В прошлом году в Кинзау, ниже по течению Леха, толпа парней собственными фекалиями измазала дом цирюльника и вывалила на крышу тележку навоза. Цирюльник молча наблюдал за происходящим: он понимал, что ничего не сможет сделать против толпы, и даже после того держал язык за зубами.

Именно это и беспокоило Симона. Он при всем желании даже представить себе не мог, чтобы Магдалена молча сносила подобную травлю. Что, если она набросится на обидчиков? Расцарапает их перемазанные сажей лица? Как в таком случае отреагируют мужчины? Лекарь взглянул нерешительно на запертые окна в доме Куизля, а Бертхольд затянул очередной стишок:

И бедных служанок часом ночным

Поила зельем колдовским,

Их одевала в волчьи шкуры,

Чтоб с дьяволом крутить амуры!

– Верно я говорю?

– Верно!

– Так долой ее!

Симона охватил такой гнев, что кровь прилила к голове. Михаэль Бертхольд просто взял да переложил всю вину на Магдалену! Подстроил все так, словно это она отравила служанку Резль. Так еще и люди ему поверили! Симон понимал, что и сам мог пострадать, но кто-то должен был положить конец этому безумию.

Лекарь уже вынул свой кинжал и, готовый к бою, собрался выйти из-за повозки, как на втором этаже вдруг с грохотом распахнулись ставни. В оконном проеме стояла Магдалена в белой сорочке: волосы у нее растрепались, губы дрожали, а глаза метали молнии. Симон вздрогнул. На мгновение ему показалось, что стояла перед ним не его возлюбленная, а ветхозаветный ангел возмездия. Голосившие только что юноши изумились ее появлению не меньше лекаря, и на несколько секунд воцарилась полная тишина.

– Ложь! – крик Магдалены прорезал ночную тьму. – Грязная, трусливая ложь! Вы все знаете, как было на самом деле! Все вы! И все равно стоите здесь, как бараны, и пляшете под его дудку!

Она показала на пекаря. Тот скрестил перед собой пальцы, словно старался изгнать дьявола.

– Это ты, Бертхольд, обрюхатил свою служанку и скормил ей отраву – не я! Пойду и все расскажу секретарю Лехнеру. Когда мой отец за тебя возьмется, тебе рожу и прятать не придется. Он тебе нос отрежет и собакам скормит!

– Заткни пасть, ведьма! – Голос Бертхольда дрожал от ненависти и гнева. – Настанет день, и кто-нибудь вырвет твой поганый язык. Слишком долго ты развращала наш город! А что до твоего папочки… – Он огляделся в поисках поддержки. – Уж секретарь Лехнер устроит так, чтобы палач собственную дочь на площади выпорол. Похотливая шлюха! Верно я говорю?

– Верно!

Голоса звучали уже не так громко, как прежде, но к подмастерьям постепенно возвращалась их самоуверенность. Симон все не двигался с места. В глубине комнаты он успел заметить Анну-Марию Куизль и напуганных близнецов – их, видимо, тоже разбудил шум. Мать пыталась успокоить Магдалену и тянула ее прочь от окна, но та не унималась.

– Похотливая шлюха? – перекричала она толпу и показала на предводителя. – Кто из нас похотливый, Бертхольд? Разве не тебе мой отец еще в прошлом году продал отвар, чтобы стручок твой стоял? Лживый ублюдок! И все вы, разве каждый из вас хоть однажды не покупал у нас плющ и воробейник, перед тем как забраться с подружками в ближайший сарай? Я про любого из вас могу стишок сочинить! Вот, послушай-ка, Бертхольд…

Она задумалась на мгновение, чтобы сосредоточиться, и, словно проклятие, бросила в лицо пекарю:

Мяса не осталось в Бертхольдовой жене,

И пекарь не прочь гульнуть на стороне.

Служанок порочит, что твой лукавый,

А после за это кормит отравой!

– Ложь, ложь! Уж я-то заткну твой поганый рот, палачка!

Михаэль Бертхольд ринулся к двери, но она оказалась запертой. Тогда он обрушился на нее всем весом, однако тяжелая дубовая дверь не поддалась. В конце концов пекарь широко размахнулся и бросил свой факел на крышу дома.

– Спалим дом палача! – взвизгнул он. – Смелее, друзья! Довольно терпеть эту палачку!

Сначала нерешительно, потом все увереннее молодчики принялись забрасывать горящими факелами стены и крышу дома. Огонь в считаные секунды охватил кровлю, и в ночное небо черным костлявым пальцем потянулся столб дыма, послышался треск. Языки пламени становились все больше, и в конце концов запылала вся крыша.

– На улицу, живо! – крикнула Анна-Мария и потянула плачущих близнецов от окон. – Пока живьем не сгорели.

Она схватила детей и бросилась вниз по лестнице и прочь из дома. Едва они показались на улице, на них посыпался град камней, гнилых овощей и зловонных фекалий. Магдалена следовала за матерью. Она упрямо встала в дверях и даже не думала увернуться от летевшей на нее грязи.

Внезапно один из камней ударил ей в лоб, Магдалена покачнулась, по правому виску ее побежал тонкий ручеек крови и стал стекать на платье. Казалось, она готова была в одиночку броситься на сборище крестьян и подмастерьев; пальцы ее вцепились в дверные косяки, губы шептали беззвучные проклятия. Но это длилось всего мгновение, после чего здравый смысл все же взял верх, и Магдалена бросилась вслед за матерью, которая уже спряталась с близнецами за поленницей.

Все произошло очень быстро. До сих пор Симон как вкопанный стоял за укрытием, но потом все-таки не выдержал. Не задумываясь больше ни на секунду, он выскочил из-за повозки и ринулся прямо на толпу.

– Трусливые шавки! – прорычал он. – Поджечь дом женщины с детьми – вот все, на что вы способны.

Юноши в изумлении развернулись. Когда они узнали Симона, глаза их вспыхнули неприкрытой ненавистью. Трое тут же ринулись на лекаря. Тот попытался удержать их на расстоянии, размахивая кинжалом. Острый как бритва клинок полукругом рассекал воздух, и противники отступили на шаг.

– Только подойдите, – прошипел Симон. – Отец мой этим ножом немало пальцев и рук отрезал. Одной больше, одной меньше – роли не сыграет.

За спиной вдруг послышались быстрые шаги. Не успел Симон обернуться, как кто-то бросился на него всем весом и придавил к земле. К нему сразу же подскочили и остальные. Один из Бертхольдов замахнулся и обрушил кулак на лицо Симона, затем еще и еще, словно колотил по мешку пшеницы. Лекарь почувствовал во рту вкус крови, после четвертого удара в глазах потемнело. Шум и крики стали теперь какими-то приглушенными, взор, словно дымом, начал застилать черный туман.

«Они забьют меня до смерти. Забьют до смерти, как бешеную собаку. Вот он, конец…»

В следующее мгновение прогремел гром, и Симон, словно во сне, почувствовал, как на лицо капнуло что-то холодное. Он с некоторым запозданием понял, что это капли дождя. Плотные, тяжелые капли все кучнее ударялись о землю, и вскоре на лекаря и его противников обрушился яростный ливень, обратив землю вокруг в грязную жижу.

– Именем Его княжеского величества, прекратить сейчас же!

Голос прогремел так громко, что слышен был даже в реве дождя. Лежа в грязи, Симон повернул голову и, словно в тумане, увидел всадника. Лекарь несколько раз моргнул и сквозь кровавую пелену разглядел наконец, что верхом на лошади сидел судебный секретарь Иоганн Лехнер. Черный плащ его вымок насквозь, и волосы слиплись на лбу, но, несмотря на ужасный ливень, представитель курфюрста казался сейчас разгневанным, требующим безоговорочного поклонения божеством. Как представителя высшей власти в Шонгау, его сопровождала дюжина стражников, направивших на бунтарей заряженные мушкеты. Судя по их лицам, стоять здесь посреди ночи и под проливным дождем удовольствия им явно не доставляло. Да и сам секретарь всем своим видом показывал, насколько был недоволен тем, что его вынудили покинуть герцогский замок, где он и замещал курфюрста в его отсутствие.

– Даю вам ровно минуту, чтобы убраться, – тихим голосом проговорил Лехнер. – После чего прикажу открыть огонь. Ясно вам?

Послышался шепот, затем торопливые шаги – неудавшиеся судьи скрылись во тьме. Всего через несколько секунд площадка перед домом Куизля опустела, словно там и не было никого. Лишь несколько брошенных мешков и затушенных факелов напоминали о пережитом кошмаре, и демоническая маска злобно скалилась на Симона из лужи конской мочи вперемешку с дождевой водой. На крыше еще дрожало несколько язычков пламени, но в целом мощный ливень затушил пожар.

– Господи, да залейте вы уже эту крышу, пока огонь снова не разгорелся! – крикнул секретарь на стражников. – Проклятые судилища… Чума забери это холопье!

Стражники наполнили в ближайшем колодце несколько ведер, влезли по лестнице на чердак и принялись заливать последние очаги пламени. Некоторые помогли Анне-Марии вывести из сарая коров, которые мычали, обезумев от страха, и бились о деревянные заграждения. Магдалена с безопасного расстояния смотрела на дымящуюся крышу и вполголоса утешала близнецов, те плакали и зарылись лицами в юбку старшей сестры. На лице у Магдалены застыло бесстрастное выражение.

– Они за это заплатят! – прошипела она наконец и вытерла кровь со лба. – Отец их всех перевешает. Клянусь!

Симон тем временем поднялся и проковылял к Магдалене. Он склонился над близнецами и бегло их осмотрел. Маленький Георг беспрестанно кашлял – видимо, наглотался дыма.

Тучи пролили несколько последних капель, и дождь прекратился. Лишь где-то вдали, словно армейские барабаны, еще слышались раскаты грома, то затихали, то нарастали снова.

– Фронвизер, Фронвизер…

Иоганн Лехнер сочувственно и при этом немного лукаво взглянул на Симона с высоты седла.

– Мне от вас одни заботы. Вот теперь я должен вскакивать посреди ночи, чтобы спасти вашу никчемную шкуру. – Он показал на дымящуюся крышу. – Если бы не дождь, весь город мог бы в пепел превратиться. А все из-за одной упрямой девки.

– Ваше превосходительство… – начал Симон.

Но Лехнер тут же отмахнулся.

– Я знаю, что здесь произошло. И знаю, кто за этим стоит. – Он низко наклонился в седле и взглянул на Симона, как на маленького непослушного мальчишку. – Но, поверьте мне, рано или поздно что-нибудь такое должно было произойти. Я вам разве не говорил уже несколько раз, чтобы вы прекратили свои шашни с дочерью Куизля? Иначе люди вас никогда в покое не оставят… – Лехнер вздохнул. – В этот раз я успел вас спасти, потому что на кону стояло еще и благополучие города. Но в следующий раз вы будете сами за себя. И тогда помилуй вас Господь.

Симон был слишком слаб, чтобы ответить. Губы его слиплись от набежавшей крови. Левый глаз полностью заплыл, а вся правая сторона лица в ближайшие полчаса, вероятно, расцветет всеми цветами радуги. Все тело налилось такой усталостью, словно юношу протащили под мельничным камнем. Вначале от потрясения и страха за Магдалену он даже не думал о боли, но теперь она обрушилась на него водопадом. Лекарь тщетно пытался придумать подобающий ответ.

– И это все? – Магдалена встала перед лошадью Лехнера. Лицо ее покраснело от злости. – Эти скоты нам чуть дом не сожгли, Симона избили до полусмерти, Бертхольд собственную служанку отравил, а вы нам мораль читаете?

Лехнер пожал плечами.

– Так мне их всех надо было за решетку упрятать? Скоро урожай собирать, не могу же я поля запустить. Быть может, и следовало выставить Бертхольда у позорного столба. Да, возможно. – Он задумчиво склонил голову. – Но для начала мне пришлось бы доказать его вину. А он, как и все, измазал лицо, и никто из крестьян не станет выдавать пекаря, которому год за годом продавали муку. Можете мне поверить, процесс этот затянулся бы до бесконечности и все равно ни к чему не привел бы. К тому же люди, в общем-то, правы.

Он развернул лошадь и направил ее обратно в город. Но, уже на ходу, еще раз оглянулся и едва ли не с сочувствием покачал головой.

– Лекарь и дочь палача – это ни в какие рамки не укладывается. Должны же быть хоть какие-то правила. Магдалена, поверь, твой отец со мной согласился бы.

Секретарь вместе со стражниками скрылся во мраке, и маленькая промокшая компания осталась в одиночестве. Над площадкой подул легкий ветерок и разогнал остатки дыма. Теперь, когда весь этот ад остался позади, вокруг стало тихо, как на кладбище. Анна-Мария молча качала близнецов на коленях.

– Ночь придется провести в сарае, – сказала она. – Завтра нужно будет убраться. Весь чердак в копоти.

Магдалена опешила.

– Как ты сказала? Они тебе крышу спалили, а ты тут же думаешь про уборку?

Ее мать вздохнула.

– А что мы можем сделать? Ты слышала, что сказал Лехнер. Никого из них к ответу призвать не удастся… – Она гневно ткнула Магдалену в грудь. – И даже не думай, что я впредь позволю тебе строить из себя героиню. Довольно с тебя! Сегодня нам еще повезло, а если в следующий раз огонь доберется до детских кроватей? Ты этого хочешь?

Она не сводила с дочери глаз, но та лишь упрямо поджала губы.

– Я спрашиваю, хочешь ты этого?

– Твоя мать права, – сказал Симон. – Если мы и дальше будем надоедать Бертхольду, то не исключено, что в следующий раз ваш дом сгорит уже полностью. Этот человек все-таки заседает в городском совете, и люди на его стороне.

Магдалена взглянула на затянутое тучами небо и вдохнула свежий после дождя воздух. Некоторое время никто не произносил ни слова.

– Вы же не думаете, что они оставят нас в покое, – прошептала наконец она. – Я же дичь для них. Теперь на меня напустятся пуще прежнего.

Мать наградила ее злобным взглядом.

– Потому что вы до этого и довели! Лехнер прав. Дочь палача и лекарь – это ни в какие ворота не лезет. Пора вам прекращать, иначе все это бедой закончится. Пожениться вы все равно не сможете, это против закона. А после сегодняшнего вам житья не дадут, пока вы вместе. – Анна-Мария поднялась и отряхнула пепел с юбки. – Отец твой слишком долго тебе потакал, Магдалена. Теперь все, довольно! Как только он вернется, напишем письмо палачу в Марктоберндорфе. Я слышала, у него жена при родах умерла. Будет тебе хорошей партией. У него и дом большой, и…

Магдалена гневно всплеснула руками.

– Значит, запрятать решила меня подальше, чтобы тебя не тревожила? Так это понимать?

– А если и так? – возразила Анна-Мария. – Для того только, чтобы тебя и других уберечь. Сама ты до этого вряд ли додумаешься.

Она молча взяла близнецов за руки и повела их в сарай, чтобы устроить им постель из соломы. Магдалена собралась еще что-то крикнуть ей вслед, но сзади к ней подошел Симон и обнял за плечи. Девушка задрожала и беззвучно заплакала.

– Она вовсе не это имела в виду, – пробормотал лекарь. – Идем спать. А завтра, когда солнце встанет…

Магдалена вдруг крепко обняла Симона, словно никогда больше не хотела его выпускать. Она долго и яростно целовала его в окровавленные губы и прижималась к нему так сильно, что лекарь чувствовал ее крепкое тело под мокрым платьем.

– Сегодня же ночью, – прошептала дочь палача.

Симон вопросительно взглянул на нее.

– Что ты имеешь в виду?

Магдалена прижала палец к его губам.

– Мама права. Пока мы здесь, они нам житья не дадут. Слишком много всего случилось. В следующий раз пострадать можем не только мы, но и близнецы. Нельзя этого допустить. – Она заглянула Симону в глаза. – Сбежим, сегодня же ночью.

Симон даже ответить ничего не успел – Магдалена говорила не умолкая:

– Бертхольд никогда не успокоится. Если правда о Резль вскроется, то он тут же из совета вылетит. Он не хочет рисковать и все сделает, чтобы я молчала. Так или иначе.

– Хочешь, чтобы мы сбежали из Шонгау? – Симон прижал ее к себе. – Ты хоть понимаешь, что это значит? У нас ничего не останется, нас никто не будет знать, мы станем…

Магдалена его поцеловала.

– Хватит болтать, – прошептала она. – Я и сама знаю, что будет тяжело. Но и здесь мы в любом случае оставаться не можем. Ты сам слышал, что сказал Лехнер. Лекарь и дочь палача – это ни в какие ворота не лезет…

– И куда же мы отправимся?

Магдалена задумалась на мгновение.

– В Регенсбург. Там все возможно.

Прогремел гром, и на город снова обрушился ливень. Симон притянул к себе Магдалену. Они, слившись в объятиях, целовались, и ноги их утопали в грязи вперемешку с кровью и конской мочой.

Два любящих сердца под проливным дождем.

4

Регенсбург, 19 августа 1662 года от Рождества Христова

Палач врезал ногой в усиленную железом дверь, так что вся стена содрогнулась под ударом. Вот уже несколько часов он, словно загнанный зверь, кружил, сгорбившись, по тесной камере. А вместе с ним, замкнутым кругом, – его мысли.

Пять дней прошло с тех пор, как его заперли в этой дыре. Камера, целиком обшитая досками, была почти идеальной кубической формы и настолько низкая, что палач не мог даже выпрямиться во весь рост. Кроме запертого крошечного окошка, в которое Куизлю раз в день просовывали миску прокисшей похлебки и немного хлеба, никаких окон больше не было. В непроглядной тьме даже по прошествии стольких часов глаз выхватывал лишь смутные очертания. Правую щиколотку палача сковывала цепь – и звенела, когда он вышагивал из одного угла камеры в другой.

Единственным предметом мебели был выбранный изнутри деревянный чурбан, служивший отхожим местом. Этот чурбан Куизль некоторое время назад швырнул о стену. Об этом своем действии он успел уже пожалеть, ибо вонючее содержимое расплескалось на половину камеры и забрызгало плащ. Еще никогда в жизни палач Шонгау не чувствовал себя таким беспомощным. Между тем он уже не сомневался, что кто-то устроил ему ловушку – и заманил его туда, как дрессированного медведя. Кто-то зверски убил его сестру и зятя, а теперь хотел это убийство повесить на палача.

Еще в доме цирюльника Якоб пытался доказать свою невиновность, собственной жизнью клялся, что и сам только что обнаружил трупы, – но тщетно. Приговор ему был предопределен заранее. Последние сомнения на этот счет у Куизля рассеялись, когда он увидел довольную ухмылку на лице начальника стражи. Все вдруг начало сходиться: и его арест у ворот, и чувство, что за ним наблюдают, и незапертая дверь в купальню. Кто-то приготовил для Куизля наживку, а он на эту наживку клюнул.

«Вот только почему?»

С того момента, как стражники Регенсбурга заперли его в этой камере, рядом с ратушей, палач неустанно ломал голову над тем, кто же мог стоять за этим заговором. Он никого здесь не знал, и жители, скорее всего, даже предположить не могли, что Элизабет Гофман родом была из Шонгау, из семьи палача. Или же все это – лишь месть за то, что он повздорил со стражником у ворот? А встреча с перекошенным от ненависти плотогоном – простое совпадение?

По коридору к его камере загромыхали шаги и вырвали палача из раздумий. В маленьком окошке в двери появилось лицо начальника стражи. Солдат в начищенной кирасе закрутил усы и улыбнулся Куизлю.

– Ну что, баварец? – проговорил он. – Присмирел наконец? Пара дней в этой камере – и любой становится как шелковый. А если нет – так наш палач знает немало способов разговорить упрямцев.

Куизль ничего не ответил, и стражник продолжил:

– А мы вот свидетелей уже допросили и твой мешок обыскали. – Он с наигранной строгостью покачал головой. – Я в травах, конечно, не знаток, но для настоев от кашля этого многовато, не думаешь? Снотворный мак, паслен, морозник… Ты что задумал? Полгорода потравить?

Куизль забился в самый угол камеры, поэтому стражник не мог видеть его лица в темноте.

– Это целебные травы, – пробормотал он. – У меня заболела сестра, я вам уже сотню раз говорил. Она прислала мне письмо, и я приехал сюда из Шонгау, чтобы помочь ей.

Стражник нахмурился.

– На лекаря ты не очень-то и похож. Да и на цирюльника тоже. Кто же ты тогда?

– Я палач из Шонгау.

Последовала короткая пауза, затем стражник разразился хохотом. Он смеялся так громко, что едва ли не задыхался.

– Палач из Шонгау? – всхлипнул он. – Ха, здорово! Чертовски здорово! Палачей у нас на эшафоте еще не бывало.

Лишь через некоторое время стражник смог успокоиться.

– Как бы то ни было, – сказал он и вытер выступившие на глазах слезы; в ту же секунду голос его снова сделался холодным и резким, – тогда ты знаешь, палач, что тебе светит, если сразу не признаешься. Поверь мне на слово, палач Регенсбурга знает свое дело. Он еще и не таких верещать заставлял.

Куизль скрестил руки на груди и прислонился к стене.

– Да хоть все кости мне переломайте, я все равно невиновен.

– Вот как? А это тогда что? – Стражник достал кусок пергамента и поднял его перед окошком. – Это письмо мы нашли в верхних покоях у цирюльника. Последняя воля Гофмана. У него не было ни детей, ни родственников. После его смерти все должно перейти некоему Якобу Куизлю из Шонгау. Тебя ведь, кажется, Куизлем кличут?

Палач прищурился и шагнул к тусклому свету, чтобы взглянуть на записку внимательнее. На пергаменте выделялась красным печать цирюльника, а почерк был размашистым, словно писалось все в большой спешке.

– Да ты и сам в этот бред не веришь, – проворчал Куизль. – Я даже не знал этого Гофмана, а сестру не помню, когда в последний раз видел. С какой стати мне что-то наследовать? Ты сам эту мазню туда и подсунул. Дай сюда!

Он просунул руку в окошко, но стражник вовремя отдернул записку.

– Уничтожить доказательства решил? – прошипел он. – И такого от тебя можно ждать! А теперь я скажу тебе, как все было на самом деле. Ты знал, что у твоего зятя была прибыльная купальня, и про наследство тоже знал. Тебе понадобились деньги, и ты приехал в Регенсбург. Быть может, сначала попросил у сестры в долг, но она отказала – и тогда ты решил все это дело немного ускорить. Ты все-таки палач, и тебе ничего не стоит зарезать человека, как свинью.

– Что за чушь, – прошептал Куизль. – Лизель моя сестра, я бы и пальцем ее…

Но стражник даже не обратил на него внимания.

– Ты их прикончил и решил незаметно удрать, – продолжал он. – Наверное, собрался обратно в Шонгау. И там спокойненько дожидался бы посыльного, который и рассказал бы тебе об ужасной смерти сестры и зятя. Зверское убийство – и вправду ужасно, но тебя-то никто не заподозрил бы. Кто бы смог предположить, что ты уже побывал в Регенсбурге? Но ты не рассчитывал, что кто-нибудь обратит на тебя внимание еще у ворот. Я сразу приметил, что с тобой что-то неладно, баварец…

– Грязная ложь! – палач врезал по обшитой досками стене. – Паршивые висельники, все вы! Скажи, сколько тебе заплатили, чтобы ты запер меня на ночь в башне? Кто тебе велел схватить меня у цирюльника? Кто? Признайся!

Испуганный стражник отвернулся на секунду. Когда он снова заглянул в окошко, губы его растянулись в тонкой улыбке.

– Ума не приложу, о чем ты, – сказал он наконец. – Как бы то ни было, расследование уже провели и бумажки все подписали. Городской совет соберется, скорее всего, уже завтра и решит, что с тобой делать. Со скотами вроде тебя у нас, в Регенсбурге, не церемонятся. – Стражник скользнул взглядом по забрызганным мочой стенам. – Надеюсь, тебе будет о чем поразмыслить в нашей милой камере. В любом случае палач уже начищает щипцы. Хотя чего я тебе рассказываю, ты это все получше моего знаешь! Хорошего дня.

Он в последний раз подмигнул Куизлю и, насвистывая себе под нос, зашагал прочь.

Якоб уныло сполз по стене и снова забился в угол. Дело складывалось для него не лучшим образом. Он по собственному опыту знал, что до пыток осталось, скорее всего, лишь несколько дней. По старинному обычаю подозреваемого могли приговорить лишь в том случае, когда от него получено признание, и признание это из Куизля любыми способами попытается вытянуть палач Регенсбурга. Сначала он только покажет ему орудия пыток. Если Куизль и тогда не признается, то палач переломает ему пальцы тисками и вырвет один за другим ногти. В конце концов он подвесит к ногам Якоба тяжеленные булыжники и, связав руки за спиной, начнет поднимать к потолку, пока плечи не затрещат и не сломаются. Палач Шонгау знал все эти подробности потому, что сам проделывал такое десятки раз. Но он знал также, что если подозреваемый, несмотря на все это, не признается, то его отпустят.

По крайней мере, то, что от него к тому времени останется.

Куизль улегся на грязный пол, закрыл глаза и стал готовиться к долгому путешествию в мир страданий. Ясно было, что если он признается, то ему светит по меньшей мере колесование. Прежде его, возможно, повесят, затем вспорют живот и вынут внутренности.

Взгляд Якоба заскользил по стенам камеры, сплошь испещренным именами множества заключенных, молитвами или проклятиями, нацарапанными на досках. Стражник неплотно закрыл окошко в двери, и тонкая полоса света падала на каракули отчаявшихся узников. В каждой надписи жила своя душа, своя история; каждая строчка свидетельствовала о жизни, оборвавшейся, вероятно, слишком рано и в нечеловеческих муках. Взгляд палача замер в одной точке, на одинокой строке. Кто-то вырезал ее глубоко в дереве – видимо, ножом.

Жнецу тому прозванье – Смерть…

Куизль нахмурился. Странно было читать эти слова именно здесь. Так начиналась всего лишь старая и глупая солдатская песня, но палачу она могла рассказать больше, чем любая книга. В ушах у Куизля приглушенно загудело. Слова эти были похоронены в глубинах памяти, почти забыты. Но теперь, когда он прочел надпись, они снова зазвучали в его сознании.

Жнецу тому прозванье – Смерть…

Вернулись образы, звуки и даже запахи. Запах пороха, спирта и разложения. Приглушенный хор мужских голосов.

Жнецу тому прозванье – Смерть,

И власть ему Богом дана.

На палача волной хлынули воспоминания.

…Над городом разносится солдатская песня, хотя понять невозможно ни единого слова. Все сливается в гулкий бас, словно жужжат сотни мух над кучей. Чем ближе Якоб подходит к рыночной площади, тем громче звучит песня. Сердце бешено колотится, перед ним толпа людей. Среди них батраки, подмастерья, сапожники, алчные искатели приключений, бедняки. Все стоят в очереди, что тянется по всему периметру площади и упирается в обшарпанный дощатый стол. За столом сидит офицер, перед ним – толстая книга, куда он записывает имена рекрутов. Позади него тесными рядами стоят барабанщики и трубачи, бутыль настойки переходит из рук в руки, и кто еще может петь, тот поет:

Жнецу тому прозванье – Смерть,

И власть ему Богом дана…

Сегодня он наточит косу —

Накосит колосьев сполна…

Медленно, очень медленно книга вбирает в себя очередь, и вот Якоб стоит перед офицером. Тот смотрит на него с ухмылкой. Он жует щепоть табака и сплевывает на мостовую бурой слюной.

– Как твое имя, мальчик мой?

– Якоб Куизль.

– И сколько тебе лет?

– Этим летом будет пятнадцать.

Офицер потирает переносицу.

– А на вид больше. И силен, как черт. Уже бывал на войне?

Якоб молча мотает головой.

– На войне немало крови. Много чести, но и смерти не меньше. Там как на бойне. Ты на смерть смотреть можешь? На изрубленные тела, раздавленные черепа? Можешь?

Якоб молчит.

– Что ж, ладно, – со вздохом говорит офицер. – Сгодишься в обозные слуги. Потом, может, в барабанщики запишем. Или…

– Я хочу в пехоту, ваше благородие.

– Чего-чего?

– Я хочу сражаться. Двуручником.

Офицер замирает. Губы его растягиваются в ухмылке. Он начинает смеяться, сначала тихо, а потом хохочет. В конце концов оборачивается к товарищам позади себя.

– Вы это слышали? – восклицает он. – Мальчонка хочет двуручник. Из башки деревня не выветрилась, а ему уже и двуручник подавай!

Толпа гогочет. Некоторые из трубачей прерывают игру и показывают пальцами на прыщавого, неотесанного мальчишку. Ни штаны, ни рубаха толком не налезают на его бесформенное тело. Он растет слишком уж быстро, как поговаривает мама, и скоро сможет плевать на макушки всем жителям Шонгау. Но Шонгау теперь далеко.

Вот мальчишка, почти мужчина, поднимает льняной сверток, длинный и тонкий. Кладет его на стол столь осторожно, словно там сокрыт императорский скипетр. Медленно разворачивает, и взору предстает меч.

С короткой гардой и без острия, он достает мальчишке до груди. Отточенное лезвие сверкает на солнце.

Толпа резко умолкает, все взоры направлены на клинок. Лишь изредка кто-то невнятно бормочет. В конце концов офицер наклоняется к мечу и проводит пальцем вдоль лезвия.

– Боже правый, настоящий меч правосудия, – шепчет он. – Где ты его достал? Стащил?

Мальчишка мотает головой.

– Это меч моего отца, моего деда и прадеда.

Якоб снова заворачивает клинок в грязную, покрытую пятнами крови тряпицу. Слова эти он произнес с необычайным благоговением, и не верится, что исходят они из уст пятнадцатилетнего деревенского сопляка, которому вздумалось повоевать.

– Отец умер, и меч теперь мой.

После чего сын палача пополняет ряды молчаливых пехотинцев, и его подводят к так называемому коромыслу – к пике, установленной на двух вонзенных в землю алебардах.

Старый солдатский обычай. Кто под ней пройдет, того прибирает к рукам война.

Куизль все так же лежал на полу и не сводил глаз с надписи на стене.

Жнецу тому прозванье – Смерть…

Потом он наконец встал, нашарил на полу камешек и принялся соскабливать слова песни.

Букву за буквой.

А Магдалена тем временем была так далеко от дома, как никогда раньше.

Она с наслаждением растянулась на жестких бревнах плота и смотрела на облака, белыми драконами плывшие по небу. Впервые за долгое время девушка чувствовала себя счастливой. Она слушала, как о борт размеренно плескалась вода, и выкрики плотогонов казались до странности далекими. Рядом напевал Симон – лишь его голос существовал в реальности. Молодой лекарь сидел, прислонившись к винной бочке, и задумчиво смотрел на проплывающий мимо берег. Лицо у него до сих пор было синим после Бертхольдовых кулаков, но теперь он мог, по крайней мере, открыть глаза. Временами Симон выплевывал в воду вишневые косточки. По неосторожности он попал одной косточкой в рулевого, и тот шутя погрозил пальцем.

– Еще одна такая выходка – и я вас обоих в Дунай сброшу. Тогда до Регенсбурга можете хоть вплавь добираться. – Он покачал головой. – Детям и влюбленным не место посреди реки, люди здесь делом заняты.

Затем лицо его снова растянулось в улыбке – вероятно, он вспомнил, как сам познакомился со своей женой.

Магдалена взяла одну вишенку и раздавила языком сочную мякоть. Шонгау был так далеко! Прошла ровно неделя с тех пор, как они посреди ночи сбежали к пристаням – у обоих лишь по мешку и сумке. Большую часть груза составляли медицинские инструменты Симона и некоторые из его книг, с которыми он ни в какую не захотел расставаться. Кроме того, они взяли с собой кое-что из одежды, немного еды и два одеяла. Все прочее – вместе с насмешками, упреками, тайными встречами и вечными страхами быть обнаруженными – осталось в прошлой жизни.

Сначала они проплыли по Леху мимо Аугсбурга и к Донауверту, а уже оттуда – по Дунаю, на плоту, доставляющем к Черному морю соль и материю. Путь их пролегал мимо университетского города Ингольштадта, где в свое время обучался Симон, мимо городка Фобурга и, наконец, через знаменитую Вельтенбургскую теснину, где плот швыряло в водоворотах, словно сухой листок. Долгое плавание и постоянная смена пейзажей наполняли Магдалену чувством свободы, какого она никогда прежде не испытывала.

«Родной дом далеко позади. Наконец-то…»

Девушка подумала о матери с близнецами, и на лицо ее легла тень. Прежде чем навсегда закрыть за собой дверь, она еще раз поцеловала Барбару и Георга, а скупое письмо, оставленное матери, промокло от слез. Но еще ни разу в жизни Магдалена не была так уверена в своей правоте. Останься она, и гонения продолжились бы, а потом какой-нибудь полоумный спалил бы их дом – слишком глубоко засели в жителях Шонгау предрассудки. И пекарь Бертхольд сделает все, чтобы они никогда не рассеялись.

Магдалена надеялась лишь, что мама думала примерно так же.

Все-таки вопрос состоял не в том, исчезать ли им насовсем; они лишь раздумывали, куда им податься. В итоге решение им подсказала тетя Магдалены. Решительность, с какой Элизабет Куизль все оставила, не переставала удивлять ее. Уж она-то точно поймет Магдалену. Они только дождутся, когда уедет ее отец, и тут же постучатся к ним в дом. Тетя откроет им дверь, обнимет Магдалену… А Симон станет подмастерьем при цирюльнике Андреасе Гофмане. Он бы пускал кровь посетителям и лечил бы им незначительные болячки. Главное – начать, и, кто знает, быть может, со временем Симон дослужился бы до городского хирурга. Они бы зажили новой жизнью, и никто не узнал бы, что Магдалена была дочерью палача.

А если тети уже нет в живых? Если умерла от опухоли, перед которой даже отец оказался бессилен?..

Магдалена тряхнула головой, чтобы разогнать дурные мысли. Она хотела насладиться мгновением, а будущее ведомо одному лишь Господу.

– Добрались! Магдалена, мы добрались!

Крик Симона вырвал Магдалену из раздумий, и она поднялась на ноги. За следующим изгибом реки показался Регенсбург – его дома, мосты и церкви миражом отсвечивали под послеполуденным солнцем. Мощные городские стены вкупе с надстройками и окопами тянулись от берега реки и до самых полей с южной стороны Дуная. Далеко позади высился собор – символ города, и до путников доносился словно приветственный колокольный звон.

Под громкие крики плотогоны начали готовиться к подчаливанию. Полетели канаты, загремели приказы. Справа под городской стеной тянулась пристань, размеры которой Магдалене казались просто невероятными. Причалы и волноломы простирались, наверное, на полмили, и всюду покачивались на волнах лодки и плоты. Вокруг сновали рабочие, тащили бочки с ящиками и скрывались с ними в бесчисленных складах, примостившихся возле стены. Еще дальше над Дунаем навис громадный каменный мост, связывая свободный имперский город с герцогством Бавария. Со стороны последнего Магдалена разглядела обугленные руины, оставшиеся со времен Большой войны, да и предместья Регенсбурга, похоже, не убереглись от поджогов.

Плот легонько стукнулся об один из бесчисленных причалов и замер. Симон с Магдаленой взвалили на плечи мешки и сумки, попрощались с плотогонами и смешались с толпами батраков и путников, что тянулись к воротам в конце Каменного моста. Воздух полнился множеством запахов – приправ, тухлой воды, рыбы и топленого жира. Магдалена почувствовала, насколько была голодна, – с самого утра оба они, кроме вишен, ничего больше не ели. Она потянула Симона к открытому трактирчику за мостом, где молодые люди купили за пару крейцеров несколько дымных, пропитанных жиром колбасок и небольшую буханку хлеба. Затем уселись на одном из причалов и свесили ноги через край.

– Что теперь? – спросил Симон и вытер жир с губ. – Что ты намереваешься делать дальше?

– Что мы намереваемся делать, хотел ты сказать? – поправила его Магдалена и улыбнулась. – Не забывай, что мы сюда вместе приехали… – Она пожала плечами и откусила кусочек жирной колбаски и продолжила с набитым ртом: – Предлагаю немедленно отправиться к моей тете и посмотреть, там ли еще отец. А дальше посмотрим. Как карта ляжет!

Она вытерла руки о юбку и потянулась за своим мешком.

Мешок пропал.

В нескольких шагах от себя Магдалена увидела тощего парня, который вознамерился – с ее мешком в обнимку – смешаться с толпой. Она вскочила и бросилась вслед за ним.

– Чертов воришка!

Симон тоже пустился следом. Они сшибли нескольких путников, которые как раз высаживались с плота. Магдалена слышала позади себя крики и всплески, но оглядываться не было времени. Парень уже скрылся из поля зрения. Магдалена отчаянно пыталась его нагнать; юбка ее, словно знамя, развевалась на бегу. В украденном мешке хранилось все, что еще связывало ее с родным Шонгау. И среди прочего – небольшой выцветший портрет матери, который в свое время нарисовал заезжий мастер. Нельзя его потерять!

Вор бежал теперь по краю пристани, людей стало значительно меньше, и он прибавил ходу. Симон избрал тот же путь и не отставал от беглеца ни на шаг; следом за ними с воплями и руганью мчалась Магдалена. Перед ними вдруг вырос ряд складов, вор резко свернул и бросился к сложенным в кучу ящикам и бревнам. По другую ее сторону тянулась улица, по которой нескончаемым потоком сновали повозки, кареты и прохожие. Если воришка доберется до улицы, то уж точно сможет затеряться в толпе.

В это мгновение Симон споткнулся о валявшийся под ногами канат и больно упал на колени. Магдалена пронеслась мимо него.

– Держите оборванца! – кричала она. – Держи его!

Но немногие плотогоны и ремесленники, стоявшие среди штабелей, лишь безучастно следили за погоней.

Тощий парень победно поднял мешок над головой и стал карабкаться на груду еловых бревен. Когда он добрался до самого верха, справа вдруг появился какой-то незнакомец. У него были длинные, черные как смоль волосы, собранные в хвост, а на загорелых плечах буграми перекатывались мускулы. Он ухватился обеими руками за самое нижнее бревно и резко дернул на себя. Верхние бревна тут же пришли в движение и с грохотом покатились в разные стороны.

Вор взмахнул руками, словно акробат на канате, после чего с криком полетел вниз и, постанывая, остался лежать среди бревен.

Мгновением позже из-за груды ящиков, где он укрылся от падающих бревен, вышел черноволосый. Сначала Магдалена дала бы ему на вид лет тридцать, но когда он подошел поближе, поняла, что ему было гораздо больше. В уголках рта и под голубыми глазами залегли глубокие морщины и придавали его облику некоторую внушительность и зрелость. Носил он простой кожаный жилет на голое тело, и единственным украшением служил красный платок, повязанный вокруг шеи. В руках у него, точно игрушечный, болтался мешок Магдалены.

– Ты, по-моему, кое-что обронила, – проговорил он и бросил девушке ее мешок. – А что до него… – Черноволосый схватил едва пришедшего в себя вора и поволок его к пристани. – Немного освежиться ему не помешает.

Он размахнулся – и незадачливый грабитель с криком полетел в Дунай и принялся барахтаться на поверхности, пока его не подхватило течение.

– Можешь не беспокоиться, – сказал черноволосый Магдалене. – Плавать он умеет. Я уже не первый раз его искупаться отправляю, наглец тот еще. С такими босяками даже палач возиться не хочет. Но я не потерплю, когда воруют на моей земле. Делу это точно не поможет.

Он с улыбкой подошел к Магдалене и протянул ей руку. Его мускулистые плечи украшало несколько татуировок: на одной из них из волн поднималось морское чудище.

– Мое имя Карл Гесснер, – мужчина широко ухмыльнулся и обнажил почти идеально сохранившиеся белые зубы. – Я местный портовый управляющий. Сожалею, что ваше пребывание в Регенсбурге началось так скверно. Но теперь хотя бы мешок твой в целости. – Он кивнул на Симона, который успел подняться и ковылял к ним. – Надеюсь, лицо твоему другу не у нас разукрасили. Вы, видно, первый раз в городе и наверняка работу ищете?

– Может, и так, – ответил Симон немного грубо.

Гесснер снова ухмыльнулся.

– Я таких за три мили и против ветра чую. Если хотите, можете у меня пару крейцеров заработать. Сегодня же. Здесь, на пристани, всегда есть чем заняться. Ящики таскать, лодки замазывать, плоты подвязать…

Он свистнул; к нему тут же подоспели несколько батраков и принялись заново складывать разбросанные бревна.

– Спасибо, но… – начала Магдалена, однако Симон ее перебил.

– Поверьте, вам это особой пользы не принесет, – пробормотал он и отряхнул перепачканные брюки. – Руки у меня годятся скорее чтобы перо держать или пинцет, но не тяжелые ящики. Но вот если у кого-нибудь из ваших людей нога воспалилась или живот болит, то мы смогли бы отблагодарить вас за помощь.

Гесснер щелкнул языком.

– Заезжий цирюльник, значит. Тогда смотрите, не попадитесь стражникам. Они таких знахарей на дух не переносят.

– Вовсе мой Симон не знахарь, – вмешалась Магдалена. – Он в Ингольштадте обучался.

– Ладно-ладно тебе, я и не думал обижать твоего друга, – Гесснер примирительно поднял руки. – Ученому лекарю у нас всегда рады. Быть может, я даже помочь вам смогу… – Он задумчиво склонил голову. – Есть один трактир, недалеко отсюда. Называется «У кита», и для тех, кто в городе впервые, лучшего места не найти. Там собираются все, кто ищет в Регенсбурге работу. Я и пару цирюльников там встречал. Просто скажите, что вы от портового управляющего Гесснера, пришли по его совету. – Он подмигнул. – Я ведь точно могу рассчитывать на вас?

Симон торжественно, словно клялся, поднял руку.

– Мы не знахари и вас не подведем, даю слово. – Он улыбнулся и слегка поклонился. – Спасибо вам. Хорошо, что в чужом городе еще можно кого-то встретить, кто поможет в трудную минуту.

– Может, увидимся еще в этом, хм… «Ките», – добавила Магдалена и, уверившись, что ничего не пропало, закинула мешок за спину. – Но сначала нам нужно проведать мою тетю, жену цирюльника Андреаса Гофмана. Вы случайно не знаете ее? Она, должно быть, тяжело больна.

Лицо Гесснера в ту же секунду стало пепельно-серым, и весь он вдруг оцепенел, казалось лишившись дара речи.

– Так… ты… ты?.. – наконец пролепетал он.

Магдалена встревожилась.

– Что-то не так?

Через некоторое время управляющий наконец собрался. Он выпрямился, положил Магдалене руку на плечо и нерешительно начал:

– Ты выбрала не самое лучшее время, чтобы побывать в Регенсбурге. Говорят, твоя тетя… – Он запнулся.

– Что с моей тетей? – Магдалена стряхнула руку Гесснера. – Говорите же!

Тот с грустью покачал головой.

– Подробностей я и сам не знаю. Вам лучше самим посмотреть. Йозеф! – Он подозвал одного из батраков. – Проводи этих двоих в Кожевенный ров. И поживее.

Мужчина кивнул и зашагал прочь. Магдалена попыталась еще что-нибудь вызнать у Гесснера, но тот уже отвернулся от них и принялся заколачивать бочку гвоздями.

– Идем, – Симон осторожно тронул Магдалену. – Больше мы здесь ничего не выясним.

Поджав губы, дочь палача развернулась и пошла вслед за Симоном и батраком, который уже шагал по переулку. Когда они почти скрылись из виду, до них снова долетел голос портового управляющего.

– Да поможет вам Бог! – крикнул им вслед Карл Гесснер. – И про «Кита» не забудьте! Там вам наверняка кто-нибудь поможет!

Всего через пару улиц их поджидала суровая действительность.

Когда Симон с Магдаленой спешно добрались до дома цирюльника, они сразу поняли, что что-то не так. Перед дверью, скованной тяжелой цепью, стоял угрюмый стражник с алебардой, а на улице собралась толпа зевак и вполголоса о чем-то переговаривалась. Молчаливый батрак между тем ушел, от него тоже ничего не удалось вызнать о том, что же случилось с Элизабет Гофман.

Магдалена тронула за плечо одного из зевак и показала на дом.

– Чего там такого сделалось, что вы все так глазеете? – спросила она так безразлично, как только могла, но дрожи в голосе скрыть не смогла.

Седовласый старик перед ней сверкнул глазами, и Магдалена по опыту знала, что значил этот блеск: случилось что-то недоброе, и каждый благодарил Господа за то, что их это несчастье обошло стороной.

– Купальщик и жена его, – прошептал старик. – В луже крови их нашли, зарезали обоих, как свиней. Уж неделю тому назад, а дом до сих пор стерегут. Что-то там не так.

Лицо у Магдалены стало вдруг белее снега.

– Так, значит, они мертвы? – просипела она, словно ожидала какого-то другого ответа.

Старик захихикал, как дитя.

– Мертвее и не сыщешь. Говорят, кровь до щиколоток доходила… Ну и резню там, должно быть, устроили.

Магдалена с трудом пыталась упорядочить мысли.

– И как? – промямлила она. – Известно уже, кто это сделал?

Старик восторженно закивал.

– Да его уж и повязали! – заявил он. – Зять Гофмана. Огромный, как медведь, настоящий монстр. Говорят, из какого-то городка под Аугсбургом приехал. Никогда про такой не слыхал.

– Может… из Шонгау? – тихо спросил Симон.

Старик нахмурился.

– Точно, из Шонгау. Вы что, знакомы с убийцей?

Магдалена быстро замотала головой.

– Нет-нет, нам просто рассказал кто-то. И где теперь этот… монстр?

Старик взирал на них с возрастающим недоверием.

– Ну, в тюрьме у ратуши, где же еще-то. Вы, наверное, нездешние?

Не удостоив его ответом, Магдалена потянула Симона в проулок, прочь от дома. А старик уже принялся болтать с другими зеваками про чужаков, которые, видимо, были знакомы с монстром.

– Боюсь, отец твой серьезно влип, – прошептал Симон и осторожно огляделся по сторонам. – Думаешь, он и вправду мог?..

– Бред! – прошипела девушка. – С какой стати отцу это делать? Собственную сестру! Это же смешно!

– И? Что нам теперь делать?

– Ты же сам слышал, что он где-то в ратуше, – резко ответила Магдалена. – Значит, пойдем туда. Нужно его выручать.

– Выручить? Но как ты собираешься… – начал Симон, но дочь палача уже пустилась по узкому зловонному переулку.

По лицу ее бежали слезы ярости и обиды. Мечты о новой жизни развеялись прахом, не успев даже толком окрепнуть.

От сборища перед домом отделился одинокий силуэт и бесшумно скользнул вслед за двумя незнакомцами. Позднее никто из прохожих о нем и не вспомнит. Неприметный, словно заброшенная повозка или стена напротив, и неподвижный, словно вросший в землю, – на него даже внимания никто не обратил. И при этом он крался в тени соседнего дома всего в нескольких шагах от Симона и Магдалены.

Этим искусством он с давних пор овладел в совершенстве. В разрушенных городах он прятался в нишах и подворотнях и там дожидался удобного случая; притворялся мертвым на полях сражений затем лишь, чтобы аккуратно перерезать горло какому-нибудь неуклюжему мародеру. Прирожденный лицедей, он был мастером обмана. Долгие годы он выдавал себя за кого-то другого, и собственная личность уже грозилась в этом другом полностью раствориться. В ком-то, кого давно уже не было в живых.

Но затем в дверь к нему постучалось прошлое, и тогда он вспомнил, кем был на самом деле. Жгучее чувство мести вернулось и наполнило его новой жизнью.

Палач вернулся…

На то, что в Регенсбурге объявится, вероятно, и его дочь, он не рассчитывал. Но это не лишено было некоторой иронии. Он прикрыл на секунду глаза и постарался не рассмеяться. Если бы он верил в Бога, то вознес бы благодарственную молитву и поставил в соборе самую дорогую свечу.

А так он лишь сплюнул на мостовую и двинулся дальше по следу.

Площадь перед ратушей в это воскресенье была полна зевак, прихожан, выходивших из собора после мессы, и всевозможных нищих. Отыскать ее для Симона с Магдаленой не составило большого труда. Они просто примкнули к людскому потоку, и он вывел их по широкой мощеной улице прямиком к новой ратуше.

Трехэтажное строение всего год назад было перестроено, и штукатурка отсвечивала белым под полуденным солнцем. Слева разместилось здание еще более высокое, с яркими витражами и витиевато украшенными эркерами. Из-под широкого портала то и дело выходили группы увлеченных серьезными разговорами мужчин, в основном пожилых, облаченных в дорогие одеяния, иногда весьма необычные. Слух улавливал обрывки фраз, незнакомые диалекты, и Симон с Магдаленой понять могли лишь отдельные слова. Так, значит, это и есть знаменитый зал Рейхстага! Место, где во главе с императором собирались порой богачи и вельможи, чтобы вместе определить будущее Священной Римской империи или посовещаться о том, как же наконец совладать с возрастающей угрозой со стороны Турции. Плотогоны рассказывали по пути, что через несколько месяцев должен собраться очередной такой совет; приготовлениями, судя по всему, занимались уже сейчас.

Магдалена ткнула Симона в бок и показала на небольшую дверь между Новой ратушей и зданием Рейхстага: перед ней стояли два стражника с алебардами. Решетка хоть и стояла открытой, но угрюмые часовые бдительности явно не теряли. Позади них виднелся сумрачный коридор.

– Смотри! – прошептала Магдалена. – Тюрьма возле ратуши. Видимо, это про нее говорил старик.

Симон пожал плечами.

– И что теперь? Собираешься пройти мимо стражников, вышибить дверь и унести отца в мешке?

– Дурак! – прошипела Магдалена. – Я с ним поговорить хочу. Узнать, что случилось. Может, тогда мы сможем ему помочь.

– И как ты хочешь это сделать? Они никого внутрь не пропустят.

Магдалена усмехнулась. Похоже, она снова успокоилась.

– Надо, чтобы кто-нибудь их отвлекал, пока я буду внутри. Справишься?

Симон изумленно уставился на нее.

– И что мне…

Магдалена ухмыльнулась и чмокнула его в щеку.

– Придумай что-нибудь. Что-что, а зубы заговаривать ты умеешь.

И уверенным шагом направилась к воротцам. Стражники встретили ее заинтересованными взглядами.

– Хорошо вы там этого монстра заперли? – беспечно спросила Магдалена. – Там, в Кожевенном рву, жуткие истории про него рассказывают. Мужик этот, говорят, огромный, как дуб, и цирюльнику с женой головы как курицам поотрывал. Ну как, не сбежит он, а?

Взгляды стражников из бдительных сделались надменными.

– Об этом мы и сами позаботимся, девка, – проворчал один из них. – Мы сюда и не таких еще сажали.

– Правда? – Магдалена улыбнулась и захлопала ресницами. – А кого?

Стражник выпятил грудь.

– Ну, Ганса Рейхарта, про него-то ты должна знать. Ограбил и зарезал пять человек, пес паршивый. По всему городу мы за ним тогда гонялись. Но в итоге палач колесовал его и на кол посадил. А мы в награду по пальцу этого Рейхарта получили. – Стражник сплюнул через левое плечо и перекрестился. – У меня с тех пор ни гроша не украли.

Магдалена сглотнула. Она понимала, что ее отца ожидала та же участь.

– Хотела бы я посмотреть на эту погоню, – проговорила она наконец. – Крепкие вы, должно быть, парни. – Она провела указательным пальцем по нагруднику одного из стражников и подмигнула. – В плечах, конечно.

Стражник лукаво оскалился.

– Так можно и пониже посмотреть…

В это время откуда-то справа донеслись крики и хохот. Стражники нехотя прекратили заигрывать и повернулись в ту сторону: какой-то парень влез на повозку и громко расхваливал некий эликсир:

– Добрые жители Регенсбурга, подходите и попробуйте мое новое чудодейственное средство! Я сварил это зелье из сушеного мяса гадюки и отборнейших трав, которые лично собирал на кладбищах в полнолуние. Помогает при бесплодии, зубной боли и поносе. После него, я клянусь, хромые прозреют и слепые встанут на ноги!

– Постой-ка пока здесь, девка, – проворчал один из стражников и кивком позвал за собой напарника. – Посмотрим, что там стряслось. А потом я расскажу тебе, как недавно отправил на тот свет Шайдингера, что церкви обворовывал.

– О, эм… будет здорово, – Магдалена натянуто улыбнулась, и стражники решительно двинулись к повозке.

Обливаясь потом, Симон размахивал бутылочкой, которую достал из своего мешка. Это был безобидный сироп от кашля из плюща, шалфея и меда, но ничего другого лекарь отыскать не успел. Увидев, как Магдалена втянула в разговор двух стражников, он не сумел придумать ничего лучшего, кроме как влезть на повозку и затеять этот спектакль. Всевозможных знахарей и костоправов, ездивших по городам, Симон встречал и в Шонгау, и во время учебы в Ингольштадте. Повозки этих самозваных целителей были до отказа забиты такими странными ингредиентами, как скорпионье масло, слоновий жир и каменная мука. Несмотря на этот экзотический арсенал, а может, и благодаря ему, эти знахари оказывались в центре внимания на каждой ярмарке.

И действительно, в скором времени на ратушной площади собралась толпа зевак, которые с криками и хохотом окружили Симона. Мимо него пролетел кочан капусты.

– Эй, знахарь! – крикнули из толпы. – Пускай твое зелье зарезанный цирюльник глотнет. Может, воскреснет!

Симон натянуто улыбнулся и покачал головой – при этом краем глаза он заметил, как в его сторону ревностно двинулись оба стражника, а Магдалена скользнула в узкую дверь.

– Никогда в жизни я не осмелюсь вмешиваться в промысел Божий! – воскликнул он хриплым голосом. – Если Отец наш призвал нас к себе, мы должны следовать на Его зов. Не в нашей власти воскрешать мертвецов, даже если бы я мог!

«Святые угодники, что я такое несу? – подумал Симон. – Остается только надеяться, что Магдалена не застрянет там на целую вечность».

– Эй, ты, там! – оба стражника подошли наконец к молодому лекарю. – А ну, слезай живо! И чего ты удумал в воскресенье, да еще перед ратушей, своим пойлом торговать? Не знаешь разве, что знахарство в Регенсбурге запрещено?

– Знахарство? – Симон в наигранном негодовании схватился за волосы. – Я ученый лекарь, с которым судьба сыграла злую шутку. Позвольте мне хотя бы продемонстрировать свое искусство.

– Вот еще, – проворчал один из стражников. – Сейчас ты спустишься и постоишь до утра у позорного столба. Может, хоть так дурь из тебя повыветрится.

Он кивнул на Рыночную башню справа от себя: возле нее стояла каменная колонна, перемазанная гнилыми овощами и фекалиями. У Симона побледнело лицо.

«Ну, Магдалена, этого я тебе никогда не прощу…»

– Дайте ему хотя бы попробовать! – выкрикнул кто-то из зрителей. – Может, он и в самом деле лекарь. Если нет, так вы же всегда можете его розгами выпороть.

Стражник задумался на мгновение и кивнул.

– Ладно, все-таки воскресенье, можно и поглазеть на что-нибудь. Ну, докторишка, показывай, что умеешь.

Второго стражника, похоже, осенила какая-то мысль. Он властно кивнул кому-то в толпе, и губы его растянулись в довольной ухмылке.

– Вот так повезло! У меня и пациент для тебя имеется.

Пригнувшись, Магдалена вбежала в приоткрытую дверь и оказалась в низком, но довольно просторном помещении с потолком черным от грязи и сажи, словно сама ночь. В углу ржавели несколько пушек, слева она увидела деревянную решетку, но никого за ней не обнаружила. Еще дальше на груде пушечных ядер скучали и перекидывались в кости несколько солдат. Магдалена попыталась проскочить мимо, но один из них поднял на нее злобный взгляд.

– Эй, девка! – крикнул он. – Ты чего здесь забыла?

Магдалена сделала книксен и смиренно опустила глаза.

– Два господина перед входом сказали, что мне можно будет посмотреть на монстра из купальни… – Она застенчиво потрепала себя за юбку. – Правда ведь, что в полнолуние он превращается в оборотня – ну, с шерстью, зубами и прочим?

– И кто это тебе рассказал?

– Два… два господина и рассказали, – словно глупая крестьянка, Магдалена надула губы и принялась что-то чертить башмаком по грязному полу. – Потому я еще и ночью сюда должна прийти, чтобы посмотреть, как он превращается.

Солдат рассмеялся и подмигнул товарищам.

– Охотно, милочка. Ступай! И если злобный оборотень завоет, мы тебя спасем. – Он показал на левый коридор с открытой дверью и снова взялся за кости. – Монстр там, в конце, только смотри, чтобы он тебя не покусал.

Магдалена поклонилась и под дружный смех караульных двинулась по темному коридору. Лихорадочно огляделась по сторонам: справа тянулись крепкие на вид двери, усиленные железными пластинами. Вот только какая из них нужна ей? Времени было совсем немного. Скоро ее, вероятно, заметят стражники и тогда пригласят на свидание в одну из камер. Что последует дальше, она даже представлять себе не желала.

– Папа! – прошептала Магдалена и постучала по деревянной стене. – Ты слышишь меня? Это я, твоя дочь!

За дверью посередине коридора послышался звон, а затем голос Якоба Куизля:

– Магдалена! Господи, что ты здесь делаешь?

Она вплотную прижалась к двери и заглянула в крошечное окошко. В полумраке показалась голова отца: лицо покрыто слоем засохшей грязи, борода растрепалась и спуталась, в глазах белый отсвет. Магдалену чуть не замутило от гнилостной вони и смрада испражнений.

– Потом расскажу, – прошептала она. – Со мной Симон. А пока расскажи лучше, что случилось и как тебе можно помочь. Стражники могут в любую минуту вернуться!

– Чтоб вас, кто вам позволил ни с того ни с сего уезжать из Шонгау? – выругался Куизль. – Мать уж, наверное, со страху померла, а Лехнер волосы на себе дерет, потому что помои убирать некому! Вот погоди, выйду отсюда и так тебе по жопе надаю, что…

– Папа, – прошипела Магдалена. – У тебя пока что есть заботы поважней. Так что говори!

– Меня подставили, – прошептал палач, немного успокоившись. – Кто-то убил Лизель и ее мужа, а всю вину решил свалить на меня.

Он в двух словах рассказал дочери, что ему довелось пережить.

– Не знаю, что за скотина это сделала, – пробормотал он под конец. – Но Богом клянусь, когда найду его, все кости ему переломаю.

– Но для начала тебе нужно отсюда выбраться, – ответила Магдалена.

Она стала лихорадочно озираться в поисках ключа, но ничего не нашла и принялась трясти дверь.

– Не валяй дурака, – проворчал отец. – Отсюда мне не выйти. Вам придется доказать, что их убил кто-то другой, пока меня не начали допрашивать. Может, тогда они немного повременят с пыткой.

Магдалена нахмурилась.

– И как нам это сделать?

Отец почти вплотную склонился над ее ухом. Магдалена почувствовала до боли знакомый запах пота и табака.

– Отправляйтесь домой к моему зятю и поищите там хорошенько, – прошептал Куизль. – Найдите хоть что-нибудь. Не думаю, что убийцы особо старались замести следы. Зачем? Подозреваемый ведь у них уже есть.

Девушка кивнула.

– А если мы ничего не найдем?

– Тогда папа твой познакомится со своим коллегой. Здешний палач, как я слышал, хлеб свой недаром ест.

Воцарилось молчание. Снаружи вдруг послышались голоса.

– Похоже, идет кто-то, – прошептала Магдалена.

Куизль просунул руку через окошко и с такой силой стиснул ладонь дочери, что та чуть не вскрикнула.

– Тогда ступай, – прошипел он. – Живо!

Магдалена в последний раз заглянула отцу в глаза, затем поспешила по коридору. Но не успела она выбежать в сводчатый зал, как дорогу ей заградил давешний стражник.

– Ну? Растет шерсть на оборотне? – Он погладил ее по корсету и втолкнул обратно в темный коридор. – А хочешь посмотреть, где у меня шерсть растет?

Магдалена показала в глубь коридора.

– Он… этот… этого монстра там уже нет. И дверь нараспашку открыта.

– Что, черт возьми?..

Стражник отпихнул ее в сторону и бросился к камере. А Магдалена, не теряя ни секунды, выскочила в закоптелый тамбур. В приоткрытую дверь лился солнечный свет. Не сбавляя шага, дочь палача проскочила мимо озадаченных стражников, до сих пор игравших в кости, и устремилась к выходу. Последний рывок – и вот она на свободе.

Оказавшись снова на площади, девушка поняла, что Симон был в крайне незавидном положении.

Кончик иглы миллиметр за миллиметром приближался к выпученному глазу. Нищий дергался, но сильный стражник, словно тисками, обхватил его голову, а двое других держали за руки. Старик прекратил верещать и в ужасе следил за иглой, которая совсем скоро проткнет ему глаз. Спасения не было.

– Господи, да успокойся ты, – прошептал Симон и попытался сосредоточиться на своей дрожащей цели. – Я могу тебе помочь, но только если ты перестанешь дергаться.

Августовское солнце нещадно жгло рыночную площадь, пот ручьями струился по лицу лекаря. Громкие выкрики зрителей перешли теперь в напряженный шепот. Вместо привычных постановок, которые показывали заезжие артисты, сейчас происходило кое-что поинтереснее. Прежде всего потому, что никто не знал, чем в итоге закончится представление.

Стражник совершенно случайно увидел в толпе Ганса Райзера и выбрал его в качестве подходящего пациента. На нем самозванцу-лекарю и предстояло доказать, что он не шарлатан, каким его считали большинство собравшихся, а действительно знал свое дело. Долгие годы Райзер слонялся по площади и таращил водянистые глаза. Прежде он был превосходным стеклодувом, но почти полностью лишился зрения. И теперь превратился лишь в старого нытика, без денег и без семьи – слепой старик, который все чаще досаждал стражникам на площади.

У нищего была катаракта, глазная болезнь, при которой у больного возникало ощущение, что он смотрит на мир сквозь водяной поток – отсюда и название. Зрачки становились серыми, словно камешки. Предписанная в этом случае операция стражникам была только на руку: либо Райзер выздоровеет и перестанет их донимать, либо помрет от последствий такого вмешательства и опять же оставит их в покое. А знахаря тогда можно будет арестовать и повесить за шарлатанство.

Отличное решение, как ни посмотри.

Симон понимал, что доживет до следующей недели только в том случае, если исцелит нищего здесь и сейчас, на площади. Нашла Магдалена отца или не нашла, стало в эти мгновения вопросом второстепенным. Фронвизер попытался ни о чем не думать и сосредоточиться на предстоящем уколе. Игла находилась теперь в считаных миллиметрах от зрачка; глаз нищего, словно стеклянный, таращился на лекаря. Удаление катаракты считалось одной из сложнейших хирургических операций. Поэтому издавна за нее и брались в основном только бродячие лекари, которые в случае возможных последствий находились бы уже очень далеко. Сам Симон сумел проделать такую операцию только дважды. Иглой следовало проколоть сбоку белую часть глазного яблока и прижать мутный хрусталик к глазу. Одно неловкое движение, даже ничтожное отклонение, – и пациент оставался слепым. Или умирал от заражения.

Игла кольнула, нищий вскрикнул и дернулся. То же самое предстояло проделать и со вторым глазом. Ганс Райзер всхлипывал, но дергаться перестал – сопротивление его было сломлено. Симон еще некоторое время подержал кончик иглы на зрачке, чтобы хрусталик снова не отошел, затем вытащил иглу и отступил на шаг. По лицу градом катился пот, мокрый сюртук прилип к спине. Только теперь лекарь заметил, как притихли вокруг него зрители.

– Сейчас я еще наложу повязку, – проговорил он слабым голосом. – Поносишь ее несколько дней. И время покажет, получилось…

– Господь всемогущий! – Ганс Райзер вскинул руки к глазам и радостно завизжал. – Я снова вижу! Боже мой, я снова вижу!

Закутанный в лохмотья нищий забегал по площади и принялся хвататься за прохожих. Похоже, он и вправду излечился от слепоты, хотя его неуклюжие движения и говорили о том, что зрение вернулось к нему еще не полностью. Райзер восторженно ощупывал лица, хватал пальцами одежды и шляпы. Люди с отвращением шарахались от него, некоторые даже грубо отталкивали. Но Райзера это нисколько не смущало: старик двинулся к своему спасителю. При этом он дважды промахнулся мимо Симона, пока наконец не прижал его к груди.

– Ты… ты чудотворец! – кричал он. – Люди, взгляните же, перед вами чудотворец!

– Не… не думаю, что это слово уместно… – прошептал Симон.

Но Ганс Райзер снова принялся скакать по площади и хватать незнакомцев. При этом он то и дело показывал на лекаря.

– Этот человек – колдун! Настоящий колдун, поверьте мне!

Симон опасливо покосился на стражников: подобное заявление открывало им неожиданную возможность повесить лекаря, несмотря на удачную операцию. А может, даже и на костер отправить.

В это мгновение из тюрьмы показалась Магдалена и украдкой кивнула Симону. Лекарь метнулся в одну сторону, затем резко бросился в другую и вскоре смешался с толпой.

– Держите колдуна! – послышались за спиной крики стражников. – Именем императора, держите колдуна!

Симон опрокинул лоток с овощами, в разные стороны покатились кочаны капусты, и один из стражников растянулся на мостовой. Второй врезался в служанку и схватился с разгневанными прохожими. Симон снова метнулся в сторону и устремился в узкий переулок, что тянулся от площади к собору. Запыхавшись, лекарь прислонился к стене дома и попытался восстановить дыхание. Затем наклонился за своими пожитками и осознал со злостью, что потерял один из мешков. В нем лежала почти вся его одежда – и среди прочего новые ренгравы[1] и сюртук французского пошива! Что ж, по крайней мере, книги и инструменты остались при нем.

Но не успел он скрыться во мраке переулка, как на плечо ему легла чья-то рука. Симон вздрогнул и развернулся – в лицо ему ухмылялась Магдалена.

– Разве я не говорила, что тебя ни на секунду одного оставлять нельзя?

Она поцеловала его в щеку и мягко потянула в сторону собора. С площади до них все еще доносились крики и ругань.

– Здесь нам в ближайшее время появляться не стоит, – пробормотала Магдалена, голос ее снова стал серьезным. – Забот у нас и так теперь хватает.

Симон кивнул, переводя дыхание.

– Предлагаю воспользоваться советом того управляющего и найти этот потешный трактир. Судя по всему, на ближайшее время нам потребуется дешевое жилье.

– «У кита»! – Магдалена закатила глаза. – Представляю, что это, наверное, за кабак! Надеюсь, хоть рыбой там не воняет.

Они свернули за угол, и следом за ними двинулась серая тень. Башмаки его почти бесшумно скользили по залитой помоями мостовой – словно плыли по воздуху.

Якоб Куизль снова расхаживал, сгорбившись, по камере: от одной стены к другой. Расстояния хватало всего на четыре шага. И все-таки ему необходимо было двигаться, чтобы подумать.

Снаружи донеслись взволнованные голоса, громкие крики, топот – похоже, на площади что-то стряслось. Куизлю оставалось только надеяться, что вся эта суматоха никак не связана с Симоном и Магдаленой. И что эти двое, будь они неладны, забыли в Регенсбурге? Поехали вслед за ним, потому что в Шонгау что-то случилось? Палач покачал головой. Об этом дочь ему наверняка рассказала бы. Наглая девка, видимо, просто решила навестить больную тетю и полюбоваться на Регенсбург. Секретарь Лехнер ее наверняка уже обыскался… Ведь в отсутствие отца она обязана была вместо него собирать нечистоты по улицам. Магдалене очень повезет, если по возвращении ее не упрячут в камеру. Вместе с пижоном-лекарем… Но прежде Куизль как следует надает дочери по шее.

Якоб замер, осознав, что, скорее всего, никогда уже не сможет почитать дочери нотаций – потому что сам помрет в Регенсбурге. И вообще, Симона с Магдаленой к нему послал сам Господь. Они были его единственной надеждой все же избежать смерти на эшафоте. Кроме того, рассерженный на свою нахальную дочь, палач хотя бы отвлекся ненадолго от воспоминаний. Хоть он и стер надпись со стены – старую солдатскую песню, что возвращала его в те времена, которые он пытался забыть, – но воспоминание пустило в нем свои корни, а темнота и безделье довершили начатое, и мыслями Куизль то и дело устремлялся в прошлое.

Каждый раз, когда он поворачивался к левой стене, взгляд его замирал на том месте, где раньше стояла строка из песни. И воспоминания обрушивались на него словно гром: убийства, грабежи и насилия снова становились его частью.

Сам того не желая, Якоб затянул начало песни.

Жнецу тому прозванье – Смерть,

…

Сегодня он наточит косу —

Накосит колосьев сполна…

Собственный голос показался палачу чужим и незнакомым.

Он прикусил губу до крови.

5

Регенсбург, 19 августа 1662 года от Рождества Христова

Глаз таращился на нее, словно стеклянный шарик. Он не моргал, не двигался, не слезился и вообще не выказывал никаких чувств. Иногда Катарине казалось, что глаз этот принадлежал вовсе не человеку, а злобной, демонической кукле, которая наблюдала за ней, как за птичкой в клетке или жуком, что бегает по коробке из угла в угол.

Катарина давно уже позабыла, сколько просидела в этой камере. Пять дней? Или шесть? А может, еще дольше? Никаких окон, куда пробился бы дневной свет, здесь не было. Только люк в двери, через который затянутые в перчатки руки протягивали ей еду, питье и белые свечи, и в него же она передавала ведро с нечистотами. Единственное, что связывало ее с внешним миром, это небольшой, размером с ноготь, глазок. Но разглядеть в него она смогла лишь коридор, тускло освещенный факелами. Временами слух ее улавливал далекую музыку. И мелодия была не такая, которую она привыкла слышать на ярмарках и праздниках, – эта звучала торжественно: с трубами, арфами и свирелью.

Примерно такой Катарина и представляла себе музыку ангелов.

Она уже усвоила, что глаз заглядывал к ней через равные промежутки времени. Иногда его появлению предшествовала шумная возня под дверью, изредка слышались шаркающие шаги или мелодичный свист. Но чаще всего появление его не предваряло ничего. Тогда Катарина чувствовала, как между лопатками начинало вдруг покалывать и чесаться. И когда оборачивалась, глаз уже смотрел на нее, холодно и с интересом.

Женщина давно уже отчаялась дозваться помощи. В первые дни она плакала, бранилась и кричала, пока голос ее не сделался сиплым и тонким. Но осознав, наконец, что все это тщетно и она зря только охрипнет, Катарина, словно больная кошка, сворачивалась клубочком и замыкалась в себе, погружалась в собственные мысли, в которых с недавнего времени сменяли друг друга образы. То были ужасные видения, образы замученных и посаженных на кол, разбитых черепов и мертвых младенцев с выкрученными конечностями, зеленых длинношеих чудовищ, что варили в кипящем масле людские души. Но были среди них и видения сладострастные: обнаженные юноши и прекрасные девы ласкали ее во сне. Чудесные создания брали ее на руки и возносили на Блоксберг[2], где она сливалась в исступлении с мужчинами и женщинами.

Временами Катарина смеялась и плакала одновременно.

Каждый раз, когда сознание ее хоть немного прояснялось, она пыталась вспомнить, что же все-таки произошло. Она встала за старым Хлебным рынком. С крашеными волосами и в вызывающем макияже, как это нравилось мужчинам, в складчатой юбке, которую достаточно было только задрать, чтобы обслужить очередного клиента. Катарина понимала, что работа ее не лишена опасностей. В отличие от большинства девушек она работала без сводницы. Ее подруги шли под покровительство Толстухи Теи или к кому-нибудь другому, и за это отдавали часть заработка, – но Катарина была сама по себе. Если ее ловили стражники, то сажали в колодки на ратушной площади, а на следующий день розгами гнали из города. Такое случалось с ней уже дважды: первый раз ей только-только исполнилось пятнадцать. Теперь ей шел четвертый десяток, она стала опытной шлюхой и знала, как не попадаться стражникам. А если все-таки попадалась, то и собственное тело служило неплохой взяткой.

Но теперь ее постигло несчастье. Ужасное несчастье, какого она даже в самых страшных снах не могла себе представить.

Человек этот был одет в черный сюртук и прятал лицо под полями шляпы. Голос его звучал чисто и казался приятным на слух. Провонявшие перегаром плотогоны обычно вколачивали ее, словно доску, в ближайшую стену. Но этот был другим. Катарина понимала, что с ним может что-нибудь да выйти. Он завел ее в укромную нишу, достал серебряную бутылочку и дал ей отпить чего-то теплого. На вкус напоминало сладкое вино и, словно мед, медленно втекло в горло. Следующее, что Катарина еще помнила: как упала на кровать в комнате. Мужчина осыпал ее сотнями поцелуев, и нельзя сказать, что ей было неприятно. Напротив, она впервые за долгие годы испытала влечение. Но позже, проснувшись, Катарина лежала в этой камере. Голова раскалывалась от боли, и горло жгло огнем.

Вне всякого сомнения, незнакомец о ней позаботился. В одном углу стояла кровать с белым покрывалом, в другом – ведро, чтобы справлять нужду. На столе Катарину ждали вино, сыр и белый хлеб; серебряные миски и красивые стеклянные кубки. Она еще ни разу не пробовала белого хлеба: вкус был восхитителен, без мякины, песка и жестких зерен. И в последующие дни ей давали белый хлеб и другие вкусности. Колбаса, ветчина, сливочное масло… Одно время у Катарины возникло ощущение, что ее откармливают здесь, как гуся. И все же она продолжала усердно есть – это был единственный способ скрасить однообразие бесконечных часов. Единственная возможность хоть на какое-то время отвлечься от мучивших ее вопросов.

«Где я? Что он хочет сделать со мной?»

По спине Катарины снова пробежали мурашки. Она обернулась и уставилась прямо в глаз.

Он смотрел на нее, и что-то скребло по двери.

Настало время для новой порции.

Симон с Магдаленой избегали широких улиц и пробирались по лабиринту тесных переулков и тенистых задних дворов, заваленных кучами отбросов и фекалий. Перемазанные в грязи дети и покалеченные войной мужчины провожали их взглядами. Старые ветераны, на костылях или со шрамами и ужасными ожогами на лицах протягивали руки, когда мимо них молча проходили двое незнакомых. Отовсюду на них рычали тощие, паршивые дворняги, десятками населявшие переулки. То была обратная сторона Регенсбурга, грязная, не имевшая ничего общего с чистыми мощеными улицами, красивым Рейхстагом, собором и высокими домами. Здесь господствовали нищета, болезни и каждодневная борьба за выживание.

То и дело Симону мерещилась за углом чья-то тень, словно кто-то преследовал их, чтобы вонзить кинжал под ребра и забрать мешки. Однако нищие и инвалиды странным образом их не тревожили. Симон не сомневался, что дело здесь вовсе не в нем, а в Магдалене. По ее твердой поступи и злобному взгляду возможные воры и грабители понимали, что она – добыча не из легких. Они чувствовали, что Магдалена – одна из них.

– Если этот трактир сейчас не отыщется, я прямо на улице от жажды помру, – ругнулся Фронвизер и вытер пот со лба. Он в который раз уже проклял себя за то, что съел на пристани столько соленых и жирных колбасок.

Тесные переулки изнывали от жары. Уже несколько раз Симон спрашивал у кого-нибудь, более или менее внушавшего доверие, дорогу до «Кита», и каждый раз их направляли в другую сторону. Теперь они находились где-то за собором, и до загадочного трактира отсюда было якобы рукой подать.

– Наверняка осталось совсем недолго, – проговорила Магдалена и показала на широкую улицу впереди, над которой нависли каменные арки. – Должно быть, это и есть те самые своды, про которые нам говорили. Значит, повернем направо – и мы на месте.

По пути Магдалена вкратце рассказала, какая участь постигла ее отца. И двух слов хватило, чтобы лекарь погрузился в раздумья. Неужели кто-то и вправду устроил Куизлю ловушку? И если да, то почему? Предложение палача обшарить дом Гофмана в поисках улик Симона не особенно воодушевило. При мысли, что сегодняшней ночью им предстоит влезть в дом цирюльника, у него сосало под ложечкой. Что, если их застукают? Тогда их запрут, скорее всего, в камеры по соседству с палачом и, как соучастников, вместе с ним отправят на эшафот. Но молодой лекарь знал, что Магдалену от этой идеи уже не отговорить. Если уж она вбивала себе что-то в голову, то назад пути не было.

Наконец они выбрались из лабиринта тесных переулков и свернули направо, на широкую мощеную улицу, над которой нависли каменные арки. Вскоре перед ними выросло перекошенное двухэтажное строение, примостившееся между двумя сараями. Судя по его виду, стояло оно здесь с самого начала времен. Над входом болталась ржавая жестяная табличка с китом, из пасти которого выпрыгивал мужчина.

– Иона и кит, – проговорил Симон и кивнул. – Видимо, пришли.

Магдалена попыталась заглянуть в закоптелое окошко, но внутри было темно, как в могиле.

– Особым гостеприимством не отличается, – пробормотала она.

– Да хоть бы и так. – Симон взялся за бронзовую рыбку, служившую дверным молоточком. – Этот управляющий из порта, похоже, знает свой город. Слова его, видимо, имеют здесь вес, так воспользуемся этим. Нам и вправду нужно жилье подешевле. Моих сбережений хватит максимум на несколько дней.

Он решительно постучал в дверь. Довольно долго им никто не открывал. Симон собрался уже предложить Магдалене поискать другое прибежище, как дверь вдруг приоткрылась, и за ней показалось курносое лицо. Принадлежало оно худой женщине преклонных лет, с длинными локонами и впечатляющим запахом изо рта.

– Что хотели?

– Мы… нам бы остановиться на неделю, – ответил нерешительно Симон. – Нас отправил сюда Карл Гесснер, здешний начальник порта.

– Ну, если Гесснер отправил, то ладно, – проворчала старуха и зашаркала обратно, оставив при этом дверь открытой.

Симон осторожно заглянул в общий зал. Под низким потолком висело чучело сома и таращило на лекаря злобные глазищи. В углу, несмотря на летний зной, пылала изразцовая печь с приколоченной вдоль стенки скамьей. Стулья и столы в трактире стояли старые и обшарпанные. Кроме Симона с Магдаленой, других посетителей, судя по всему, пока не было. Но вот что молодого лекаря поразило больше всего, так это полка у противоположной стены: то, что на ней хранилось, в заведении, подобном этому, он увидеть никак не ожидал. Книги. И не две или три, а несколько десятков. Все в кожаных переплетах и превосходно сохранившиеся.

Вслед за Магдаленой Симон переступил порог и прошел к полке. И сразу понял, что это место ему по душе.

– От… откуда они у вас? – спросил он старуху.

Хозяйка уже проковыляла за стойку и теперь протирала стаканы грязной тряпкой.

– От мужа покойного. Добрый Йонас был писцом на пристани. Грамоты составлял для рабочих, пока на мне не женился. Книг собрал целую кучу, так ему все мало было… – Она подозрительно глянула на лекаря. – Да ты и сам такой же книжный червь, признайся. Мне вашего брата и одного здесь хватает.

– Не… не понял… – смутился Симон.

Хозяйка досадливо кивнула на скамью перед печкой. Только теперь Симон с Магдаленой заметили, что там кто-то спал и, как нарочно, громко всхрапнул, привлекая к себе внимание. Незнакомец одет был в широкие штаны и залитую красным вином оборчатую рубашку с кружевами, поверх которой поблескивал серебряными пуговицами пурпурный приталенный сюртук. Вытянутые над столешницей ноги обуты были в начищенные сапоги с отворотами, доходившими чуть не до самых подошв.

«Будь я проклят, эта одежда стоит целое состояние, – подумал Симон. – И сапоги те самые, о которых я всю жизнь мечтал».

– Спросите у венецианца, – проворчала хозяйка. – Он ради книг сюда и приходит. Ну, и за вином да девками, конечно.

Симон присмотрелся к человеку на лавке. На голодранца-выпивоху он явно не походил – напротив, вид у него был весьма ухоженный, даже бородка аккуратно подстрижена. Черные, длинные до плеч волосы витыми локонами разметались в стороны, ногти были ухожены, и на щеках проступил нежный румянец. Симон начал уже отворачиваться, но в то же мгновение венецианец открыл глаза: черные и немного грустные, словно успели уже прочесть немало драм.

– Ah, ma che bella signorina! Sono lietissimo! Che piacere![3] – пробормотал он чуть сонливо, выпрямился и разгладил сюртук.

Симон собрался было поклониться, но понял, что обращался венецианец не к нему, а к Магдалене. Он поднялся со скамьи и коснулся губами ее руки. Девушка невольно хихикнула. Она глазам своим не могла поверить, но человек перед ней был еще ниже, чем Симон. И тем не менее каждый дюйм в этом коротышке излучал гордость и благородство.

– Позвольте представиться, – сказал он уже по-немецки и почти без акцента. – Сильвио Контарини из прекрасной Венеции. Я, должно быть, немного задремал.

Он слегка поклонился, и Магдалена заметила с удивлением, что волосы его съехали немного на лоб. Мужчина, по всей видимости, носил парик.

– Распутничали вы и в кости до утра резались, – проворчала хозяйка из-за стойки. – Два галлона моего лучшего муската со своими дружками выдули.

– Perdonate![4] Этого хватит? – венецианец катнул по стойке несколько блестящих гульденов, и хозяйка жадно сгребла их в ладонь. Магдалена раскрыла рот от удивления. Мужчина заплатил за вино примерно столько, сколько они всей семьей тратили за неделю.

– Вы любите книги? – спросил он Магдалену и показал на книжную полку позади себя. – Слышали, может, про Шекспира?

– Мы больше тяготеем к работам по медицине, – вмешался Симон.

Сильвио Контарини в изумлении обернулся, словно только сейчас заметил лекаря.

– Простите?

– Ну, например, Шультет, Парэ, Парацельс. Но, полагаю, это вам мало о чем говорит… – Он взялся за свой мешок и повернулся к хозяйке. – Можно нам теперь комнату посмотреть?

Не дожидаясь Магдалену, Симон поплелся по узкой лестнице наверх. Сильвио удивленно взглянул на собеседницу.

– Ваш друг всегда такой… грубиян? О, Мадонна, эти синяки на лице… Он, видно, не прочь подраться, да?

Магдалена улыбнулась.

– Вообще-то, нет. Он любит книги, как и вы. Просто сегодня ему, видимо, многовато пришлось пережить. Мы сюда издалека приехали, должна вам сказать.

Венецианец улыбнулся в ответ.

– Полагаю, не дальше моего. Ma che ci vuoi fare?[5] Что привело вас в Регенсбург?

– Мой… отец, – нерешительно ответила Магдалена. – Мы приехали из Шонгау. Здесь живет моя тетя, вернее, жила… мы хотели навестить ее, но… – Она махнула рукой. – Слишком все сложно, чтобы в двух словах рассказать.

Сильвио кивнул.

– Тогда, может, в другой раз, за стаканом вина.

Он вдруг полез в карман, вынул маленькую книжечку и протянул ее Магдалене.

– Если вам будет угодно, вот, почитайте пока. Это стихи некоего Уильяма Шекспира, я сам перевел их на немецкий. Просто скажите, как они вам понравились.

Магдалена в изумлении приняла переплетенный в кожу томик.

– Но с чего вы взяли, что мы снова увидимся?

Сильвио снова улыбнулся.

– Увидимся, не сомневаюсь. Я здесь часто бываю. Arrivederci[6].

Он изысканно поклонился и прошествовал к выходу.

Некоторое время Магдалена озадаченно смотрела ему вслед, затем поднялась по узкой лестнице и прошла в комнату. Симон уже улегся на одну из кишащих блохами кровать и уставился в потолок. Магдалена усмехнулась.

– Неужто приревновал меня?

Симон фыркнул.

– Приревновал? К этому гному?

– Точно. Вы с ним одного роста.

– Да он совсем карлик, – проворчал Симон. – И если ты не заметила, он накрасился, как женщина. И парик напялил!

Магдалена пожала плечами.

– Ну и что? Я слышала, при французском дворе сейчас многие мужчины так делают. Смотрится не так уж и плохо.

Симон приподнялся и взглянул на Магдалену так, словно разговаривал с маленьким и упрямым ребенком.

– Магдалена, поверь мне, я знаю подобных типов. Это все показное! Нарядные одежды, изысканные речи, но внутри пусто!

Девушка со вздохом улеглась рядом с Симоном и прижалась к нему.

– Странно, – прошептала она. – Кого-то мне это напоминает.

Поздно вечером стражник Йоханнес Бюхнер шагал по переулку и с наслаждением вдыхал мягкий прохладный воздух. Время от времени он подбрасывал в ладони кожаный мешочек с гульденами, и монеты звенели, словно бубенчики. Начальник караула приберег эти деньги до сегодняшнего воскресенья и направлялся теперь в трактир «Черный слон», где они с коллегами договорились поиграть в кости. Большие ставки, большие выигрыши – все как любил Бюхнер.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, быть ограбленным он не боялся. Он, как-никак, был начальником стражи при воротах Святого Якоба, и его знал здесь каждый ублюдок. Нищие, воры и шлюхи уже усвоили, что с Бюхнером шутки плохи. Для большинства стражников служба у ворот была лишь досадливой обязанностью, которую им как жителям города время от времени приходилось исполнять. Бюхнер, в отличие от них, был обученным солдатом на городском жалованье. К тому же тот, кто осмеливался напасть на стражника, рисковал закончить свои дни на виселице и с выпущенными кишками. Но прежде беднягу взяли бы в оборот коллеги Бюхнера. А уж после них единственным для несчастного ублюдка желанием было бы помереть поскорее.

Дорога вела от ратушной площади в сторону реки, к Винному рынку. Бюхнер не без удовольствия перебирал в уме события напряженной недели. Ловушку этому баварцу устроили выше всяких похвал! Когда человек возле ворот завел с ним разговор, Бюхнер сразу смекнул, что дело сулит немалую прибыль. Хотя поначалу он и удивился, с чего бы столь влиятельному человеку возиться с каким-то палачом. Но потом и это перестало его волновать. Денег заплатили немало, а человек тот ясно дал понять, что лишних вопросов не потерпит.

Своего имени тот человек не назвал, но Бюхнер, конечно же, знал, кто перед ним стоял. За долгие годы службы он усвоил, кто хозяйничал в этом городе. Йоханнесу пообещали целый кошель гульденов всего лишь за то, что он арестует палача из Шонгау и на следующий день выпустит в условленное время. За ним незаметно должен был следовать вооруженный отряд: в доме цирюльника их поджидал приятный сюрприз. Выяснив после, что это за сюрприз такой, Бюхнер преисполнился уважения к своему нанимателю. С таким человеком враждовать явно не стоило.

Посвистывая, Йоханнес свернул в тесный проулок и несколькими пинками разогнал стайку бродячих собак; те с визгом разбежались. За углом стояла ярко накрашенная тощая шлюха, она подмигнула стражнику. Бюхнер подумал даже, не спустить ли ему свой легкий заработок вместо вина на женщин, но потом все-таки передумал. С тех пор как несколько недель назад в Регенсбурге начали пропадать продажные девки, выходить на заработки решались одни только старые уродины.

– Проваливай, пока я тебя по тощим ляжкам не выпорол, – прорычал Бюхнер и сплюнул.

Шлюха захихикала и напоследок показала ему голый, усеянный волдырями зад. В скором времени Бюхнер снова остался один. Внезапная тишина показалась ему вдруг зловещей.

«Стареешь, Бюхнер, – подумал он. – Шлюхи какой-то испугался. Вот опрокинешь кружечку вина или даже…»

Вдруг он почувствовал движение за спиной. Развернулся, чтобы показать возможному карманнику, кого тот собрался обчистить. И тогда воришка, скорее всего, тут же забудет о своих намерениях.

– Что за смельчак решил связ…

Охотничий нож ударил его под левую руку, рядом с кирасой, и пронзил сердце. Изо рта у Бюхнера хлестнула кровь, а сам он недоуменно уставился на своего убийцу.

– Но… почему…

Ноги перестали ему повиноваться, и он повалился на мостовую – словно марионетке подрезали нити. Дернулся в последний раз и затих. Мешочек с монетами выскользнул из онемевшей ладони.

Убийца склонился над стражником и пощупал пульс, затем для уверенности перерезал еще и горло. К завтрашнему утру, а может, и раньше, сослуживцы обнаружат своего старшего товарища, павшего жертвой разгульного грабежа. Довольный собой, он вытер нож о плащ Бюхнера, забрал мешочек с деньгами и пошел, напевая, своей дорогой. Он просто не мог допустить, чтобы его замечательный план провалился из-за болтливого стражника. Тем более теперь, когда объявилась еще и эта девчонка… Никто и предположить не мог, что она станет разыскивать своего отца в Регенсбурге. И что же теперь с ней делать?

Он решил, что это дело может еще подождать. Дочь палача ему пока не мешала, и для начала следовало замести еще кое-какие следы. По очереди, один за другим.

Он улыбнулся и поиграл огнивом в левом кармане. Очень скоро все его страхи и заботы рассеются вместе с дымом.

Симон с Магдаленой дождались наступления ночи, темной, как толща Дуная, и спустились в общий зал «Кита». После долгих сомнений молодой лекарь согласился с намерением Магдалены обшарить дом цирюльника и найти доказательства, которые могли спасти палача.

Спустившись по скрипучей лестнице, Симон с удивлением отметил, что пустой всего несколько часов назад общий зал теперь забит был под завязку. Всюду за столами сидели кряжистые плотогоны, дымившие трубками ремесленники, и среди них было немало зажиточных горожан в дорогих нарядах. Смех и болтовня сливались в единый гомон, по столам стучали игральные кости. Вино лилось ручьями, и тощая хозяйка едва успевала подносить подносы с полными кружками. Табачный дым густым серым облаком нависал над посетителями. Кое у кого на коленях сидели ярко накрашенные женщины, хихикали, хватали своих кавалеров между ног и слизывали с губ красные капли вина.

В дальнем углу, на прежнем своем месте сидел, прислонившись к печке, венецианец и мечтательным взором озирал хаос вокруг себя. Временами он подносил к губам стакан с вином. Стакан был из свинцового хрусталя, и во всем трактире похвастать таким мог один лишь Контарини.

– А, la bella signorina[7] и ее отважный защитник! – поприветствовал он Симона и Магдалену, когда они прошли мимо него. – Покинули любовное гнездышко, дабы предаться утехам ночи? Присаживайтесь ко мне, signorina, и поведайте, что вы успели прочесть из той маленькой книжки! Я… come si dice…[8] сгораю от нетерпения выслушать ваше суждение.

Симон сдержанно покачал головой.

– Сожалею, но на сегодня у нас намечено кое-что другое.

Сильвио подмигнул им обоим.

– Но ведь для этого можно было и наверху остаться, я прав?

Магдалена с улыбкой прошла мимо его стола.

– Ваша мама разве не учила вас, что совать нос в чужие дела нехорошо? Так что в следующий раз. Пейте свое вино.

– А что с моей книгой? – крикнул он ей вслед. – Стихи! Vi piacciono questi versi?[9]

– Зад я себе подотру твоей книгой, сегодня же ночью, – вполголоса проворчал Симон и закрыл за собой двери.

В ту же секунду их окутала тишина, и только слышался сквозь окна приглушенный хохот. Теплый ветер доносил до них болотный запах с реки.

– Симон, Симон, – Магдалена с наигранной строгостью покачала головой. – Можно бы и поучтивее. Иначе я всерьез подумаю, что ты ревнуешь.

– Вот еще! – Фронвизер зашагал по переулку. – Просто я терпеть не могу, когда кто-то пытается привлечь женское внимание такими дешевыми уловками.

– Дешевыми? – Магдалена усмехнулась и догнала лекаря. – Во всяком случае, ты мне стихов пока не дарил. Но можешь не беспокоиться, этот венецианец для меня слишком уж мал.

Они обошли стороной большую Соборную площадь и поспешили по тесным зловонным улочкам к западу от трактира. В это время на город опускалась такая тьма, что без фонаря не было видно даже собственных рук, вытянутых перед собой. Из «Кита» Симон прихватил с собой небольшой светильник и теперь прятал его под плащом. Тусклый свет указывал путь на пару шагов вперед – дальше светить не решались. В столь поздний час выходить из дома давно уже было запрещено. Если они попадутся стражникам, то угодят, скорее всего, за решетку, а весь следующий день простоят у позорного столба, что на площади перед ратушей. Кроме того, свет привлекал грабителей и убийц, которые с большой долей вероятности поджидали в темных нишах и подворотнях пьяных гуляк, чтобы присвоить их кошельки, серебряные пуговицы, а при случае и начищенные ботинки.

Как и в полдень, Симону за каждым углом мерещилось по грабителю. Один раз ему послышалось, как позади них, всего в нескольких метрах, скрипнули камешки на мостовой, в следующий раз он готов был поклясться, что уловил едва различимый звук шагов. В одном из тесных закоулков, где дома едва не смыкались друг с другом, безногий нищий схватился за юбку Магдалены, но дочь палача ловко отпихнула его ногой. Временами навстречу им попадались пьяные, но, кроме них, никто больше не беспокоил.

Примерно через четверть часа – хотя для лекаря каждая минута шла за две – они добрались наконец до Кожевенного рва. Впереди высился во мраке дом цирюльника, тихо журчала вода в канале, что тянулся от Дуная. Перед дверью стоял усталый стражник, держась за алебарду; казалось, в любую минуту готов был рухнуть на землю.

– Что теперь? – прошептал Симон. – Может, попросимся у часового войти внутрь и осмотреться?

– Болван! – прошипела Магдалена. – Странно ведь, что дом до сих пор сторожат. Убийство-то случилось давным-давно… – Она ненадолго задумалась. – Посмотрим, может, через задний двор можно влезть. Там нас никто не заметит.

Симон крепко схватил ее за рукав.

– Магдалена, подумай еще раз! Если внутри нас кто-нибудь застукает, то нас четвертуют вместе с твоим отцом! Ты этого хочешь?

– Можешь подождать снаружи.

Дочь палача высвободилась и крадучись двинулась по узкому проулку, отделявшему купальню от соседних домов. Симон вздохнул и последовал за ней.

Они перебрались через осклизлую кучу помоев и нечто зловонное, оказавшееся при ближайшем рассмотрении трупом свиньи. Вокруг нее копошилось с десяток крыс. Через несколько метров справа в стене обнаружилась дыра, за которой и вправду показался задний двор.

Симон окинул взглядом изъеденный плесенью чан, бесформенные обломки и недавно отстроенный колодец. К нему примыкал небольшой садик, в котором ровными рядами стояли кадки с землей. Низкая дверца вела во флигель купальни.

Магдалена кинулась к ней и осторожно потянула. Дверь была заперта.

– Что теперь? – прошептал Симон.

Магдалена указала на окно слева от себя, выходившее, видимо, из самой купальни. Ставни были немного приоткрыты.

– А дядюшка мой, как я посмотрю, не слишком осторожничал, – проговорила она вполголоса. – Или же кто-то побывал там до нас.

Девушка распахнула скрипучие створки и полезла внутрь.

– Давай скорее, – шепнула она Симону и скрылась в темном проеме.

Симон забрался вслед за ней, и в свете фонаря взорам их открылась просторная комната. Она тянулась до самой входной двери и была разделена на отдельные ниши. В каждой из них находилось по деревянной бадье, на полках лежали стопки полотенец и стояли бесчисленные баночки с ароматными маслами.

Вдруг Магдалена остановилась как вкопанная. Бадья справа от них до сих пор была полна воды, по полу растеклись темные пятна. Магдалена наклонилась, провела пальцем по одному из пятен и поднесла к свету: кончик пальца окрасился бледно-красным.

– Здесь, значит, их и убили, мою тетушку с дядей… – Она вытерла клейкую массу о юбку. – В кадке с водой. Отец так и сказал. Смотри, вот еще капли.

Магдалена приблизилась к другому окну, выходившему на задний двор, и кивком подозвала Симона. Лекарь посветил фонарем и разглядел на подоконнике кровавый след от ладони.

Ладонь принадлежала человеку среднего роста. Это точно не лапища Куизля – таких огромных ручищ, как у него, Симон еще ни у кого не видел.

Лекарь пожал плечами.

– Отпечаток мог оставить кто-нибудь из стражников, когда выносили трупы.

– Ага, через задний двор тащили? – язвительно возразила Магдалена. – Глупости! Убийца влез в окно, убил обоих и скрылся тем же путем. По размеру ладони ясно видно, что это был не мой отец!

– Суду ты этим все равно ничего не докажешь, – ответил Симон и принялся дальше обследовать комнату. Постепенно любопытство его пересилило страх.

Через некоторое время он показал на дверь, скрытую в нише и потому с первого взгляда незаметную.

– Вот, видимо, дальше проход.

Симон толкнул дверь и оказался в комнате с громадной кирпичной печью. Возле нее стояли покрытые пятнами медные котлы, размерами не меньше, чем бадьи в купальне, и рядом – куча дров, которой хватило бы, чтобы спалить ведьму. Узкая лестница вела в верхние комнаты, потолок был черным от копоти.

– Топка, – проговорила Магдалена и одобрительно кивнула. – Тетя Элизабет не преувеличивала, когда писала отцу, что их купальня чуть ли не самая большая в городе. Если нагреть столько воды, можно весь городской совет разом выкупать. Смотри.

Она показала на круглое отверстие в полу, обнесенное каменной стенкой. Над ним висело на цепи сырое деревянное ведро.

– Собственный домашний колодец! – вздохнула Магдалена. – Я бы все что угодно отдала, чтобы и у нас в Шонгау был такой же. И не пришлось бы больше таскать ведра с реки!

Она вытянула из кучи дров длинную ветку, затем, обвязав ее хворостинами, соорудила на скорую руку факел и при свете его принялась обследовать топку. Симон тем временем поднялся по лестнице на верхний этаж: там располагались еще две комнаты. В одной из них – вероятно, спальне – стояла широкая кровать, а рядом с ней – раскрытый сундук. Лекарь заглянул в ящик и понял, что кто-то в нем уже рылся. На куче поношенного тряпья и мятых выходных нарядов лежала пустая кожаная папка. Как рассудил Симон, в ней хранились документы цирюльника, которые конфисковали для расследования стражники.

Юноша прошел в следующую комнату и замер у порога. Выглядела комната так, словно в ней недавно похозяйничал какой-нибудь демон. Всюду по усыпанному пахучим тростником полу валялись пучки засушенных и уже истоптанных трав, среди них поблескивали стеклянные осколки от банок. Одна из двух полок была опрокинута, на второй одиноко стояла бронзовая ступка. Все остальное кто-то в спешке смахнул на пол. На массивном дубовом столе, занимавшем всю ширину комнаты, в тусклом свете фонаря Симон увидел ужасную неразбериху из порванных пергаментов, растерзанных книг, изрезанных мешочков и раздавленных пилюль.

Лекарь взял одну из них и понюхал. Она источала резкий квасцовый и смолистый запах. Здесь наверняка был процедурный кабинет Андреаса Гофмана: будучи цирюльником, он мог также залечивать мелкие болячки своих посетителей.

Симон нахмурился. С чего бы стражникам, будь они прокляты, устраивать здесь такой беспорядок? Что они такого искали?

«Или после них сюда заходил еще кто-нибудь?»

Он поднял с пола одну из разорванных книг и полистал. Это был обычный травник с нарисованными травами и различными злаками. Страницы с изображениями колосьев пшеницы, ржи и овса были подогнуты и отмечены красным.

– Симон, спускайся скорее! Я нашла кое-что!

Приглушенный окрик Магдалены вырвал Симона из раздумий. Лекарь отложил книгу и поспешил вниз. Девушка уже влезла по пояс в колодец и возбужденно показывала вниз.

– Посмотри, тут железные ступеньки вниз идут! Не думаю, что дядюшка мой за водой по ним спускался. Значит, там есть что-то.

Она полезла вниз и скрылась во тьме.

– Там, наверху… – начал Симон, но Магдалена снова перебила его удивленным возгласом:

– И точно, здесь проход! Всего через несколько ступенек! Спускайся уже!

С щемящим чувством Симон полез вслед за ней и уже через пару метров обнаружил широкий лаз в стене. Лекарь вскарабкался в него и оказался в низкой комнатушке, вдоль оштукатуренных каменных стен стояли бочки, ящики и ветхие мешки. В свете фонаря Магдалена уже развязала некоторые из них и с разочарованным видом достала несколько сушеных яблок.

– Чтоб его! Это всего-навсего кладовка! – прошипела она.

Симон пробил кинжалом дыру в одной из бочек и сунул в нее палец. Попробовал и по сладковатому привкусу определил крепкое вино.

– Мальвазия, – сказал он, причмокнув. – И притом не из дешевых. У нас такую позволить могут себе только господа бургомистры. Может, и нам бочонок с собой…

– Скотина! – ругнулась Магдалена. – Мы здесь, чтобы отцу моему помочь, а не вино хлестать!

– Да и так уж портиться начало, – заметил Симон и посветил фонарем в другую часть комнаты.

Один из мешков в углу прогрызли мыши. Вдоль стены тянулся тонкий белый след, рядом стояло еще несколько мешков с размолотым зерном. Мешки были простые, из серого полотна и с черными завязками. Симон наклонился и провел пальцем по мучной пыли. И внезапно насторожился. Порошок был с синим оттенком и противно-приторным на запах. Вероятно, мука уже начала плесневеть.

Симон прошел по мучнистому следу и остановился возле стены перед мешком, распоротым вдоль. В кучке муки лежало штук шесть мертвых мышей со вздутыми животами. Видимо, зверьки объелись до смерти. Лекарь поддел сапогом один из трупиков и заметил вдруг на муке следы ботинок.

Они резко оканчивались перед стеной. И один из них…

Внезапно что-то громыхнуло. Симон вздрогнул, звук явно доносился из комнаты над ними. После короткого замешательства лекарь бросился к лазу в стене и выглянул в колодец. Полумрак наверху показался ему вдруг еще темнее, чем прежде. Затем что-то заплескалось, словно кто-то наливал воду в один из больших котлов.

– Что там такое? – прошептала Магдалена и выронила яблоки.

– Скоро узнаем, – ответил Симон и полез по ступенькам наверх.

Он врезался головой во что-то жесткое. Оправдались его худшие опасения: кто-то поставил на колодец один из котлов и теперь наполнял его водой.

Симон отчаянно толкнул в медное дно, однако котел стал уж слишком тяжелым и не двигался с места. А вода все заполняла безразмерную емкость. Затем плеск вдруг прекратился и вскоре сменился тихим потрескиванием. Сквозь щели в колодец потянулись тонкие струйки дыма.

– Пожар! – закричал Симон. – Кто-то поставил котел на колодец и поджег дрова в топке! На помощь! Помогите же нам кто-нибудь!

Он отчаянно барабанил по котлу, хотя и понимал, что никто их отсюда не услышит.

«Никто, кроме поджигателя».

Тонкие струйки становились тем временем гуще, и едкий дым постепенно заполнял колодец. Симон закашлялся и уперся в котел плечом. Но тщетно: на скользких ступеньках ноги не находили опоры, и он то и дело съезжал с них. При этом он едва не сорвался на самое дно – случись такое, увлек бы за собой и Магдалену. Она как раз лезла к нему по тесному тоннелю.

– Черт! – крикнула она. – Бесполезно! Нам его и вдвоем не сдвинуть! Лучше спустимся вниз и посмотрим, может, под водой проход есть. Может, он связан с колодцем во дворе!

– А если нет? – просипел Симон, он почти скрылся в клубах дыма. – Тогда потонем, как крысы! Нет, нужно что-то другое придумать!

Он еще раз уперся в медную преграду, но с тем же успехом мог бы сдвинуть и дом. Вот если бы воды в котле не было…

«Воды?»

В голову ему пришла неожиданная мысль. Он выхватил кинжал и с силой, без замаха, попытался вонзить его в котел. Металл был очень твердым, но через некоторое время Симон сумел пробить в нем крошечную щель. Из нее тонкой струйкой брызнула вода. Симон продолжал колотить, и струя становилась шире. Теплая вода ливнем хлынула на него и Магдалену. Лекарь снова уперся плечом, и котел едва заметно качнулся. Симон не отступался, на висках его вздулись вены, дым сдавил горло, и тяжелый сосуд с оглушительным лязгом скатился наконец в сторону. В колодец тут же повалил густой дым.

– Уходим! – крикнул Симон и преодолел последние ступеньки.

Вслед за ним, задыхаясь от кашля, выбралась Магдалена. В котельной от едкого дыма уже ничего не было видно, и Симон, как слепой, несколько раз врезался с разбегу в стену, пока не отыскал наконец дверь в купальню. Он повернул ручку и вскрикнул от боли – на раскаленном металле остались шипеть кусочки кожи. Исполнившись от отчаяния сил, молодой лекарь вышиб дверь и выбежал в просторную комнату, где уже полыхали бадьи и деревянные перегородки. Кто-то опрокинул банки с маслами; всюду растеклись блестящие лужи, и в них плескались языки пламени по пояс высотой. Симон ринулся было к входной двери, но Магдалена схватила его за плечо.

– Там наверняка заперто! – просипела она. – К тому же там до сих пор, наверное, этот стражник стоит. Через окно идем, как вошли!

Легкие готовы были разорваться от боли, глаза слезились от дыма. Окно, к счастью, оказалось не заперто. Симон вылез в проем и жестко приземлился на кучу мусора. Правую щиколотку пронзила боль. Рядом охнула Магдалена. Они встали и пустились прочь со двора, по тесному переулку, подальше от пылавшего за спиной ада. Симон начал сильно прихрамывать – в довершение ко всему еще и ногу, видимо, подвернул… Оглянувшись напоследок, он увидел, что пожар добрался уже до чердака. С треском начали рушиться стропила, языки пламени потянулись к соседним домам.

Где-то поблизости надрывно зазвонил колокол.

Старый сторож Себастьян Демлер пожара пока не видел, но уже чуял его. Едкий запах, поначалу едва заметный, все ощутимее резал ноздри и горло и пробуждал самые недобрые предчувствия. Во время войны Демлеру довелось пережить крупный пожар; да и страшного пожара, который наблюдал еще мальчишкой, он до сих пор не забыл. Тогда в пепел превратились целых два квартала, и огонь едва не перекинулся на собор. Крики людей, выскакивавших из объятых пламенем домов, крепко засели у него в памяти.

И теперь, когда Демлер уловил запах гари, безошибочное чутье, отточенное за долгие годы службы, подсказывало ему, что где-то снова загорелось. Он свернул за угол и уставился на дом убитого цирюльника, пылавший, как огромный факел. Огонь уже охватил и три соседних строения, и вблизи пожарища было светло, как в пасхальную ночь. Демлер почувствовал, как жаром оплавило волосы на обнаженных предплечьях. Он отступил на несколько шагов и принялся звонить в небольшой колокольчик.

– Пожар! – закричал он. – Пожар в Кожевенном рву! На помощь! На помощь!

Тем временем зазвонили и колокола расположенной неподалеку Шотландской церкви. Со всех сторон начали доноситься крики. На глазах у Демлера люди выбегали на улицу, хватали ведра, кадки и целые бочки, полные воды, и спешили к объятой пламенем купальне. Перед входом лежало безжизненное тело стражника, заваленное горящими досками. Соседи отчаянно пытались спасти от огня собственный кров и выплескивали ведра на стены домов. Но вода тут же испарялась белым облаком, едва только соприкасалась с поверхностью.

Демлер не переставая звонил в колокольчик и зажимал рот полой грязного плаща, чтобы не вдыхать слишком много дыма. И где только возятся стражники с западного квартала? Давно пора прикатить сюда ту новую тушильную установку с насосом! Хотя по меньшей мере пять домов было уже не спасти. В августе достаточно одной-единственной молнии, чтобы вокруг разразился настоящий ад. Когда загорались крыши, укрытые сухим камышом или дранкой, огонь в считаные минуты добирался до нижних этажей. Старый сторож повидал немало домов, вспыхнувших словно факелы.

И только теперь Демлер осознал, что грозы в этот час не было. Его от природы не слишком расторопное мышление принялось перерабатывать эту мысль, а сам он, не прекращая трезвонить, наблюдал за тушением. Опять кто-то неосторожно растопил очаг? Но ведь стояла ночь, и стряпать явно никто не собирался. Что же тогда могло вызвать пожар?

Вот так, размышляя, Демлер и заметил, как от купальни по переулку тенью скользнул чей-то силуэт. Закутанный во все черное, неизвестный сливался с окружающим мраком. В следующий миг он скрылся за поворотом, так что сторож не успел ничего толком разглядеть. Не прошло и минуты, как из того же переулка проковыляли еще два человека. В этот раз Демлер присмотрелся внимательнее. Мужчина и женщина: мужчина низкого роста, опрятной наружности, в широких брюках и приталенном сюртуке, столь любимых теперь молодыми пижонами. В отсветах пламени Демлер разглядел черную бородку и черные волосы. Взглянув на женщину, он невольно сглотнул. Вне всякого сомнения, она была невероятно красивой; но в простой серой юбке, перепачканном сажей корсаже и с черным от копоти лицом она выглядела как прислужница дьявола.

«Дьявола?»

Себастьян Демлер особой набожностью не отличался, но треск пожара, пляшущие отсветы пламени и эта перемазанная копотью ведьма пробудили в нем самые скверные фантазии. И, кроме того, не про дьявола ли сказано, что он низкого роста, хорош собой и слаб к женщинам? Сторож затрясся и вжался в стену дома, а странная парочка всего в нескольких шагах от него свернула на другую улицу. Он постарался как можно точнее запомнить их лица и, прежде чем они скрылись во мраке, заметил, что мужчина хромал.

«Хромота дьявола! Пресвятая Дева Мария, не покидай меня!»

Сторож перекрестился и поклялся поставить в церкви сотню свечей, если только сатана сейчас не приберет его к рукам. В последний раз донесся до него хрип и кашель, и наступила тишина. Сердце выпрыгивало из груди, и Демлер решил утром же доложить обо всем начальнику караула. Он во всех подробностях опишет, как выглядели дьявол и его спутница. Хотя сам Демлер сомневался, что из этого описания выйдет какой-нибудь толк. Князь тьмы к тому времени наверняка уже сменит внешность.

Задыхаясь от кашля, Симон с Магдаленой ввалились в трактир «У кита» и замерли под растерянными взглядами трех дюжин посетителей. Еще секунду назад в общем зале царило безудержное веселье, играла музыка, разносился смех и звон ударяемых друг о друга кружек. Но в следующий миг стало вдруг тихо, как на кладбище.

Лекарь обеспокоенно оглядел себя и Магдалену в поисках признаков заразной болезни. И только сейчас с ужасом осознал, что оба они с головы до ног были покрыты сажей. Его с утра еще белая рубашка стала теперь цветом напоминать горелое полено, и дыр прожжено было столько, что одежда на нем едва не разваливалась на части. К спутанным и местами опаленным волосам Магдалены хлопьями пристал пепел, и лишь глаза сверкали на черном от копоти лице. Никто из посетителей так и не проронил ни слова.

– Там… пожар в Кожевенном рву, – с трудом проговорил Симон. – Мы пытались помочь, но огонь слишком уж сильный. И мы…

Остальных слов в наступившей вдруг суматохе никто уже не слышал. Изрядно пьяные гости повскакивали с мест и принялись гомонить в один голос. Некоторые пытались одновременно протиснуться в дверь, где стояли еще Симон с Магдаленой. Толпа вытеснила их обратно на улицу, и они вместе с остальными уставились на зарево пожара к западу от трактира. Отовсюду доносился колокольный звон, и шум показался Симону гулом сотен рассерженных пчел. Только через некоторое время он понял, что так сливались в один крики множества людей.

«Господи, неужели это и есть пожар, что разгорелся в купальне? – подумал он. – Сколько же там теперь домов горит?»

Он потянул Магдалену за рукав.

– Пойдем лучше воды немного раздобудем. По нашему виду теперь любой решит, что мы к этому пожару руку приложили.

Магдалена кивнула. Она в последний раз окинула растерянным взглядом огненное зарево над ночным городом и последовала за лекарем. В трактире почти никого не осталось. В углу, все так же привалившись к печи, каким они видели его пару часов назад, сидел венецианец. Сильвио Контарини явно выпил больше, чем следовало; черный парик с волнистыми волосами съехал ему на лоб. Возле него дремали трое мужчин, уронив головы на карты, разбросанные на столе и залитые вином.

– А! La bella signorina и ее отважный спутник! – прошелестел Контарини. – Что случилось? Вид у вас такой, будто вы только-только с костра соскочили…

– Нам… просто не повезло, – угрюмо отозвался лекарь и подтолкнул Магдалену. – Теперь если вы не возражаете, то мы с удовольствием немного отмылись бы.

– Вам бы и изнутри не помешало отмыться, – венецианец ухмыльнулся и придвинул к ним по столу кувшин вина. – Прохладная мальвазия. Ополоснет копоть с вашего горла.

– В другой раз. Дама устала.

Симон снова подтолкнул Магдалену и уже шагнул было к лестнице, но замер под ее злобным взглядом. В тот же миг он понял, что допустил ошибку.

– Дама пока что может и сама решить, что ей делать, – прошипела Магдалена. – Господину, может, и угодно отказаться от предложенного вина, а вот мне глотнуть для успокоения очень даже не помешает. – Она вывернулась от него и улыбнулась венецианцу. – Глоточек вина – это то, что нужно, благодарю вас.

– Certo![10]

Венецианец, недолго думая, пихнул одного из храпевших мужчин, и тот, не просыпаясь, свалился со скамьи на пол.

– Лучшего лекарства вы во всем Регенсбурге не найдете, – продолжал Сильвио. – Да и лучшего места, чтобы забыться, – тоже. – Он показал на освободившееся место.

Магдалена уселась за стол и налила себе. Уже с первым глотком она почувствовала живительное и в то же время успокаивающее действие алкоголя. После покушения, пожара и отравления дымом стакан вина был ей просто необходим.

– Но… – Симон решился еще на одну попытку, однако блеск в глазах Магдалены заставил его замолчать. Лекарь пожал плечами и поднялся наверх.

– Теперь ваш piccolo amico[11] на меня рассержен? – спросил Сильвио, когда смолкли шаги на лестнице, и подлил девушке вина. – Мне жаль, если я чем-то его обидел.

Дочь палача помотала головой.

– Да ладно, скоро успокоится. – Она взяла короб с игральными костями и принялась им потряхивать. – Кто проиграет, платит за следующий кувшин. По рукам?

Венецианец улыбнулся.

– D’accordo[12].

Уже брезжил рассвет, а Куизль все не находил себе места. Воспоминания окутывали его клубами ядовитого дыма. И как палач ни старался, разогнать их не мог. Поэтому он прикрыл глаза и унесся в прошлое…

…запах пороха, крики раненых, незрячие глаза убитых. Якоб с двуручным мечом шагает по полю битвы, усеянному телами. Вот уже десять дней они стоят лагерем под Магдебургом. И сегодня Тилли отдает приказ штурмом взять город. Инженеры соорудили насыпи, и теперь с них не умолкая гремят орудия. Огромные каменные ядра с грохотом врезаются в стену, пока не проламывают в ней брешь. Якоб и другие ландскнехты с криками врываются в город, заполняют улицы и рубят любого, кто попадется на пути. Мужчин, женщин, детей…

Мальчишка Якоб на войне повзрослел. Он стал солдатом на двойном жалованье и получает теперь по десять гульденов в месяц за то, что бьется за Тилли в первом ряду. Полковник выдал ему грамоту мастера длинного меча, но в основном Якоб сражается кацбальгером, коротким мечом, который обычно вонзали противнику в живот и проворачивали, чтобы рассечь внутренности. Двуручник Якоб носит за спиной, чтобы вселять страх во врагов и внушать уважение собственным людям.

Уже ни для кого не секрет, что Якоб – сын палача. Это создает вокруг него магический ореол. Даже товарищи считают палача колдуном, странником между мирами. Когда Якобу нужны деньги, он продает отрезки с висельных веревок, отливает пули, всегда бьющие в цель, и мастерит амулеты, дарующие своим владельцам неуязвимость. Ему восемнадцать лет, он силен, как медведь, и полковник уже повысил его до фельдфебеля. Потому что Якоб убивает лучше остальных: быстро, без лишних слов, без тени сомнения. В точности как научил его отец. Собственные люди его боятся, исполняют любой его приказ, опускают голову, когда он проходит мимо, и восхищаются им, когда он словно одержимый первым устремляется в атаку.

Но после боя он, бывает, стоит посреди затянутого дымом поля, окруженный скорченными и окровавленными телами – и плачет.

Жнецу тому прозванье – Смерть…

Якоб сбежал из Шонгау, чтобы не обучаться кровавому ремеслу палача. Чтобы не стать подобным своему отцу.

Но Господь вернул его на уготованный ему путь…

Из раздумий палача вырвал внезапный шум. Куизль потерял всякое чувство времени, но по щебету птиц мог предположить, что снаружи уже наступило утро. Дверь в камеру со скрипом отворилась, и на пороге возник мужской силуэт. Со спины на него падал дрожащий свет факела, закрепленного на стене, и тень, которую отбрасывал гость, казалось, заполнила собой все пространство.

Пришедшему даже говорить ничего не требовалось, Куизль и так знал, кто к нему пожаловал.

6

Регенсбург, раннее утро 20 августа 1662 года от Рождества Христова

Катарина лежала на полу посреди темной камеры и пыталась стряхнуть с себя волосатую руку, которая, словно паук, щекотала ее по лицу. Она явственно чувствовала ее прикосновения, но каждый раз, когда открывала глаза, кроме своей собственной руки, ничего перед собой не видела. Она держала ее почти вплотную перед лицом и шевелила пальцами, а они превращались в черные паучьи лапы, усыпанные тонкими волосками. Тогда Катарина принималась с криком бить себя по лбу, снова и снова.

– Убирайся! Оставь меня в покое!

Но паучьи лапы ползли по шее, потом дальше вниз, пока не добирались до юбки, и там наконец успокаивались.

Послышался скрип, и Катарина вернулась в действительность. В двери раскрылось окошко, и в него задвинули поднос с хлебом, сушеными грушами, медом и яйцами. Катарина схватила поднос и швырнула им в стену с такой силой, что яйца разбились и желтки растеклись по штукатурке.

– Сам жри свои подачки! – крикнула женщина. – Я хочу выйти отсюда! Слышишь ты меня? ВЫЙТИ!

Глаз смотрел на нее, не мигая.

– ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Молчание и холодный взгляд.

– Дьявол! Гори в аду!

Катарина бросилась к двери и ткнула указательным пальцем в отверстие, но глаз уже исчез. Тогда она врезала по двери ногой, заколотила по ней руками и кричала, как ей никогда в жизни кричать еще не доводилось.

– Скотина! Дьявол! ДЬЯВОЛ!

Вдруг Катарина почувствовала у себя за спиной чье-то присутствие. Она развернулась и успела заметить, как по полу скользнула чья-то тень. Отбрасывал ее горбатый мужчина с хвостом и рогами. Женщина зажала рот кулаком и куснула с такой силой, что по бледной коже побежал тонкий ручеек крови.

«Я начинаю сходить с ума…»

Крик ее постепенно перешел в плач, и в итоге она сползла вдоль стены и легла на пол рядом с выброшенным подносом. Запах свежего хлеба соблазнительно щекотал ноздри. Катарина вдруг почувствовала, насколько была голодна.

Пленница схватила еще теплую буханку. Торопливо выковыряла белый мякиш и принялась заталкивать его в рот. Быть может, с голодом уйдут и видения.

Жадно поедая хлеб, Катарина и не заметила, что в отверстие снова заглянул глаз. Холодный и бесчувственный.

– Я тебя уже заждался, – проворчал Куизль, поднимаясь с пола, и, сгорбившись, протянул гостю руку. Потолок был такой низкий, что палач в очередной раз ударился головой. В распахнутую дверь лился тусклый утренний свет. – Жаль только, что познакомиться довелось таким вот образом.

Палач Регенсбурга словно тисками сжал руку Куизля. Жесткая в ороговевших мозолях ладонь, казалось, покрыта была дубовой корой. В пальцах у Куизля что-то хрустнуло, но он стерпел.

– Пути Господни неисповедимы, дорогой брат, – проворчал его собеседник.

По устоявшемуся среди палачей обычаю он обращался к подобному себе, как к родственнику. Хотя таковыми палачи и были в нескольких поколениях.

Палач Регенсбурга отступил в сторону и позволил Куизлю, насколько хватало цепи, выйти в темный коридор.

Филипп Тойбер был на порядок ниже палача из Шонгау, зато заметно шире. Телосложением он напоминал Куизлю винную бочку, в которую закрутили слишком уж мелкую голову. Казалось, палач весь состоял из одних только сухих мускулов, шею же милостивый Господь при создании Тойбера просто пропустил и дополнительный материал пустил на руки и ноги. Лицо у него было круглым и мясистым, обросшим ярко-рыжей бородой и такими же локонами, из-под которых сверкали необыкновенно веселые глаза и бесчисленные веснушки. Палачу Регенсбурга было около сорока лет, но внешность заметно его старила.

– В следующий раз, когда будешь в Регенсбурге, предупреди заранее, – проворчал Тойбер. – Я тогда тюфяк дома застелю, а Каролина моя мяса копченого приготовит.

Куизль усмехнулся.

– Было б получше здешней жратвы.

– Ты мою Каролину не знаешь, – Тойбер обнажил ряд желто-черных зубов, и Куизль распознал его оскал как улыбку.

На какое-то время оба замолчали. Затем Тойбер помассировал пальцы и нарушил тишину:

– Дело дрянь, братец. Расследование уже закончено, совет сегодня же хочет устроить тебе процесс. Если сразу не сознаешься, они отправят тебя ко мне в камеру пыток. Сам знаешь, что за этим последует…

Снова оба замолчали, лишь слышно было, как мухи жужжали над отхожим ведром.

– Зачем ты пришел? – спросил наконец Якоб.

– Просто хотел посмотреть на тебя, – ответил палач Регенсбурга. – Причем до того, как зажму тебе пальцы в тиски. Не каждый день приходится колесовать и четвертовать собрата по ремеслу… – Он посмотрел собеседнику прямо в глаза. – Староста говорит, ты собственную сестру и зятя прикончил. Это правда?

Куизль прокашлялся и сплюнул на пол.

– Ты сам-то веришь?

Тойбер оглядел Якоба, словно отыскивал под одеждой колдовские отметины и подозрительные родимые пятна.

– Скольких ты уже казнил, Куизль? – спросил он в итоге.

Палач из Шонгау пожал плечами.

– Да кто ж знает. Сотню. Может, две. Я их не считал никогда.

Тойбер одобрительно покивал.

– Тогда ты хотя бы понимаешь, о чем я говорю. Взгляни, – он обвел рукой свое округлое бородатое лицо. – Этими вот ушами я людей, визжавших, что они невиновны, слышал больше, чем в твоем Шонгау безмозглых крестьян живет. А глаза эти висельников повидали, сколько в Риме жирных святош наберется. Регенсбург – город немаленький, мне почти каждый месяц кого-нибудь калечить приходится. И со временем, Куизль…

Он вздохнул и стал разглядывать каракули на стене камеры.

– Со временем начинаешь чувствовать, кто виновен, а кто нет, – продолжил Тойбер. – Поверь мне, невиновных почти не бывает.

– Хватит болтать, как папа римский, – проворчал Якоб. – Меня не волнует, что ты думаешь и во что веришь. Все равно ты ничего не изменишь, если высокие господа уже все решили.

Тойбер кивнул.

– Ты прав. Но ведь это не дело – набрасывать кому-то петлю на шею, когда настоящий преступник разгуливает на свободе.

– Значит, ты считаешь, что я невиновен?

Палач Регенсбурга снова посмотрел в глаза своему коллеге.

– Этот город как огромное чудовище, – ответил он наконец. – Каждый день пожирает пару человек. И это не всегда скверные люди.

У Куизля возникло ощущение, что собеседник его о чем-то недоговаривал. Тойбер задумался, затем снова попытался улыбнуться.

– У меня к тебе предложение. Завтра во время процесса ты сознаешься в двойном убийстве и так хотя бы избавишься от пыток. Если тебя решат колесовать, то я первым ударом сломаю тебе шею, и ты ничего больше не почувствуешь. А если четвертуют, то есть у меня одно зелье – на небеса отправишься прежде, чем плечи из суставов вырвет. Что скажешь?

Якоб снова сплюнул на грязный пол.

– Я невиновен и признаваться не буду. А теперь ступай и принимайся за работу. Наверняка еще клещи начистить надо.

Тойбер тяжело вздохнул.

– Сколько гордости, Куизль… Поверь, когда ты заорешь, вся твоя гордость коту под хвост пойдет. Я такое уже не раз наблюдал.

– Да невиновен я, черт возьми! – прошептал Якоб. – Хоть ты трижды мне все кости переломай. Если веришь мне, то лучше помоги, а нет, так заткнись и проваливай.

Филипп покачал головой.

– Я не стану делать ничего такого, что может навредить моей семье.

– Чтоб тебя! – рявкнул Куизль. – Принеси мне кусок бумаги и чем писать можно – это все, что я прошу. Когда закончу, передай письмо моей дочери. Эта дрянь шатается где-то в Регенсбурге.

– Прощальное письмо, понимаю, – Тойбер кивнул. – Придется испросить разрешения у совета, но они не откажут. Где я смогу встретить твою дочь?

Куизль рассмеялся.

– Ты, вообще, кто? Городской палач или его ученик? Людей поспрашивай, да и сам гляди в оба, только тайком, черт возьми. Не хватало еще, чтобы ты под конец и мою Магдалену на эшафот приволок.

Тойбер поскреб рыжую бороду.

– Хорошо, Куизль, – ответил он наконец. – Я помогу тебе, потому что ты один из нас и потому что я не верю, что ты настолько уж туп, чтобы с ножом в руках попасться возле двух трупов. Но с завтрашнего дня придется мне тебя пытать.

– Это уже моя забота. – Якоб вернулся к себе в камеру и уселся на каменный пол. – Оставь меня теперь в покое, Тойбер. Мне надо поразмыслить.

Палач Регенсбурга начал неспешно закрывать дверь.

– Куизль, Куизль, – проговорил он и лукаво погрозил пальцем. – Я многих заключенных перед пытками повидал. Кто-то дрожал от страха, кто-то с ума сходил, кричал или умолял… Но нахальнее тебя еще не встречал никого. Не уверен, правда, что так оно и будет продолжаться.

Дверь с грохотом захлопнулась, и вокруг Якоба сгустился мрак.

Симон стоял под огромным буком. Ветер шелестел листьями, воздух полнился гудением насекомых и щебетом птиц. Лекарь вдыхал полной грудью и чувствовал единение с природой. Но к приятному шелесту примешался вдруг режущий звук. Гигантская пила рассекала волокна огромного бука, дерево начало заваливаться в сторону, и могучий ствол в любое мгновение мог похоронить под собой Симона. С оглушительным треском бук рухнул на землю. Лекарь закричал, открыл глаза и понял, что видел сон. И нависало над ним вовсе не ясное небо, а закоптелый потолок трактира «Кит». Вот только шум остался.

«Хр-р-р… Хр-р-р…»

Симон перевернулся на бок и увидел рядом с собой Магдалену. Она лежала на спине и храпела, как пьяный ландскнехт. Юноша сморщил нос. Магдалена не только храпела, как пьяный ландскнехт, она и пахла так же. Из раскрытого настежь рта на подбородок тонкой ниточкой натекла слюна. Лекарь невольно усмехнулся. Взгляни мелкий венецианец на свою bella signorina в таком вот состоянии, вряд ли он стал бы с нею заигрывать.

«Мелкий венецианец?»

Симон вскочил и взглянул на другую сторону кровати. Понял, что, кроме них, в комнате никого не было, и облегченно вздохнул. И все-таки мысль, что этот Сильвио довел его возлюбленную до кровати, а сам он спал рядышком, как младенец, выводила его из себя. И кто теперь скажет, что происходило до этого? Симон по собственному опыту знал, на что способны мужчины, если девушка становилась податливой после выпивки и переставала соображать. Он закрыл глаза и попытался отогнать скверные мысли.

Симон встал и почувствовал ноющую боль в правой лодыжке. Ему тут же вспомнилось их вчерашнее вторжение в дом цирюльника и бегство из подвала. Ругаясь вполголоса, он намазал на распухшую стопу немного мази из арники и замотал куском материи, после чего осторожно оделся. На его счастье, в мешке, который остался при нем после погони на рыночной площади, помимо медицинских принадлежностей, нашлись свежая сорочка и немного грязный сюртук. Свои штаны Симон еще перед сном на скорую руку отчистил куском мыла. В этом наряде ему придется ближайшую неделю разгуливать по Регенсбургу. Мысль эта тем более претила юноше, что он вспомнил вдруг, каким опрятным был вчерашней ночью коротышка-венецианец. Оставалось только надеяться, что синяки на лице начали понемногу рассасываться. В нынешнем своем состоянии он походил, вероятно, на щуплого трактирного драчуна.

Лекарь не стал будить храпевшую Магдалену, вышел, прихрамывая, из комнаты и спустился в пустой зал. Налил себе кружку разбавленного пива и на общем блюде нашел подсохшую корку. Возле печи дремали двое пьяных, а за столом перед дымящим горшочком сидел еще кто-то. Лишь через некоторое время Симон узнал в нем портового управляющего, с которым они вчера познакомились.

Карл Гесснер улыбнулся и подозвал Симона поближе.

– А, малютка-знахарь с пристаней! Я прямо-таки знал, что скоро мы увидимся вновь! – Улыбка резко сошла с его лица. – Простите, я невежлив. У вас наверняка теперь забот по горло.

Он подвинул горшочек с чечевичной похлебкой на середину стола, чтобы лекарь тоже мог дотянуться ложкой.

– Это убийство… для нас обоих оно стало тяжелым ударом, – проговорил Симон и макнул в суп жесткую корку. Мы-то надеялись, что Гофман пристроит нас к себе. Мы… мы хотели начать все с нуля. И тут на тебе! – Он покачал головой. – Теперь они еще и отца Магдалены арестовали, потому что он якобы убийца. Но это просто смешно!

– И что вы дальше намереваетесь делать?

Симон проглотил размягченный хлеб.

– Пока что останемся, наверное, в этом «Ките». Должна быть какая-то возможность доказать, что отец Магдалены невиновен. Это убийство в купальне…

Он замолчал на полуслове, так как не знал, насколько мог довериться Гесснеру. И все же продолжил шепотом:

– Вы ведь хорошо знаете Регенсбург. Скажите, есть у вас предположение, кто мог бы стоять за этим убийством? Что-то во всем этом не сходится. Еще вчера дом сторожили, словно в нем темная тайна хранится. Может, вы сможете помочь нам?

Гесснер пожал плечами.

– Полагаю, вы уже знаете, что вчера ночью дом сгорел почти до основания. Если там и было что-нибудь необычное, то теперь от этого ничего не осталось.

– Ну, может, вы раньше слышали что-нибудь? – отчаянно допытывался Симон. – Что-то такое, чего отец Магдалены не заметил.

Во взгляде Гесснера появилось сочувственное выражение.

– Сочувствую. Как портовый управляющий, я, конечно, заседаю в большом совете. Но что касается убийства цирюльника, тут я бессилен. Там другие верховодят. Знаю только, что совсем скоро вашему Куизлю устроят процесс.

Он замолчал и принялся помешивать суп, но Симон чувствовал, что Гесснер хочет сказать что-то еще.

– Нынешний мир не очень-то справедлив, – пробормотал наконец управляющий. – И зачастую попадаются вовсе не те, кому следовало бы. Но решать, что правильно и что хорошо, не вам.

Симон нахмурился.

– Что вы хотите этим сказать?

Карл куском хлеба собрал остатки супа и поднялся.

– Проявите благоразумие и не вмешивайтесь в дела, которые вам не по плечу. Самое время вернуться домой. Хорошего дня. И передавайте привет Магдалене.

Он положил на стол медную монетку, едва заметно поклонился и без лишних слов вышел за дверь.

Симон посидел еще немного и подумал над последними словами Гесснера. Что он имел в виду, сказав, что им не стоит вмешиваться? Что тут вообще затевалось?

В конце концов лекарь сдался. Если и можно что-нибудь выяснить, то уж точно не за обшарпанным столом в дешевом кабаке. Симон вздохнул и направился к выходу, где его ослепило утреннее солнце. Нога все еще болела, но ему просто необходим был глоток свежего воздуха, чтобы поразмыслить. Он еще раз прокрутил в голове события вчерашнего дня. Куизля кто-то подставил. Только вот кто? В доме цирюльника Симон выяснил, что кто-то там что-то искал. И этот кто-то проследил за ними и запер в подвале, чтобы сжечь заживо.

Потому что они что-то обнаружили?

Но что? Почему поджигатель пытался их устранить? И как это связано с интригой вокруг палача?

Симон настолько был погружен в раздумья, что даже не заметил, как дошел до соборной площади. Лишь натолкнувшись на какого-то прохожего, он испуганно огляделся. Торговцы уже устанавливали свои лотки, и из собора выходили после утренней службы толпы прихожан. Вид у многих был обеспокоенный, и они увлеченно беседовали о ночном пожаре, из-за которого столько соседей лишились крова и имущества. Каждый из прихожан снабжал рассказ какими-то своими ужасными подробностями, и Симону невольно вспомнилась старинная поговорка.

«Свят отец Флориан, наш кров убереги и чужие подожги…»

Внезапно по площади прокатилась барабанная дробь, справа появились два стражника. Один из них колотил в старый солдатский барабан, второй держал в руках запечатанный пергамент. Когда вокруг них собралась порядочная толпа, стражник сорвал печать и зачитал громким голосом:

– Слушайте, жители Регенсбурга! Вчера в нашем прекрасном городе вспыхнул пожар и уничтожил более тридцати домов; кроме того, пострадали люди. Ходят слухи, что это дело рук самого дьявола и его сообщницы.

В толпе зашептались, все ждали страшных подробностей. Выдержав эффектную паузу, стражник продолжил:

– Совет с радостью сообщает вам, что пожар устроил вовсе не дьявол и это дело рук жалкого труса. В гнусном поджоге подозреваются два человека, которых прошлой ночью видели недалеко от Кожевенного рва. Скорее всего, это низкий хромой мужчина и девушка с черными волосами и в грубом льняном платье…

Далее последовало подробное описание обоих подозреваемых, и Симон бледнел на глазах. Стражники разыскивали его и Магдалену! Быть может, кто-то на площади уже узнал его? Любопытные прохожие и вправду принялись шептаться, а один даже подошел к стражнику и начал ему что-то втолковывать. При этом он показывал в направлении Дуная, примерно в ту сторону, где находился трактир «У кита». Симон прижался к стене дома и заглянул в тесный переулок позади себя, который, судя по всему, уводил в очередной лабиринт узких улочек. Из окна со второго этажа на лекаря уставилась пожилая семейка. Несмотря на распухшую ногу, Симон торопливо заковылял прочь. Надо как можно скорее вернуться к Магдалене и предупредить ее! Если еще не слишком поздно.

Но не успел он завернуть за угол, как из темной подворотни послышался чей-то голос:

– Если решил слинять по узким проулкам, то лучше бы взять меня в проводники. Иначе глотку тебе перережут раньше, чем стражники за поджог арестуют.

Из-под каменного портала выступил одетый в лохмотья старик. Симону потребовалось несколько секунд, чтобы в тусклом свете распознать Ганса Райзера, того самого нищего, которого лекарь вылечил вчера на площади от катаракты. Рябое и небритое лицо Райзера светилось от счастья. На правом глазу он носил повязку, а левым радостно подмигнул Симону и двинулся к нему с распростертыми объятиями.

– Я молил Бога, чтобы он еще раз свел меня с тобой, чтобы я смог отблагодарить тебя! – воскликнул нищий. – Хвала Господу, он услышал меня!

– Хорошо-хорошо, – прошипел Симон. – Может, в другой раз. А сейчас я… скажем, немного спешу. Поэтому прошу…

Райзер прижал палец к губам и ухмыльнулся.

– Не надо ничего объяснять. Я знаю, что тебя и твою спутницу разыскивают из-за ночного пожара.

– Но откуда… – начал Симон.

– Мы, нищие, много чего знаем, – перебил его шепотом старик. – Люди думают, что мы кучка вшивых, голодных отбросов, которые за каждым грошом ползать готовы. Но в действительности мы посильнее некоторых гильдий будем. – Он подмигнул. – У нас даже своя резиденция имеется, пусть и не такая роскошная, как у торговцев, пекарей или ювелиров. Поверь мне, от нас ничего не укроется.

– Ты же не выдашь меня? – прошептал Симон.

Райзер в ужасе замотал головой.

– Выдам своего спасителя? Я похож на Иуду? Я хочу помочь тебе!

– Но как ты хочешь это сделать? – спросил юноша.

– Для начала мы спрячем тебя и твою подругу, – ответил нищий. – Я уже отправил в «Кит» посыльного, он приведет ее к нам. Еще я слышал, что вы хотите узнать что-нибудь насчет убийства в купальне. Посмотрим, может, удастся что-нибудь для вас выяснить.

– Но это невозможно! – воскликнул Симон. – Мы еще ни с кем не говорили про убийство!

– Да что ты? А ваш вчерашний разговор перед домом цирюльника? – Ганс Райзер снова ухмыльнулся. – В Регенсбурге и у стен есть уши, и большинство этих ушей принадлежит нам, нищим. Ну, хватит пялиться как дурак, идем.

Симон нерешительно последовал за ним.

– Куда мы идем?

Райзер оглянулся через плечо и подмигнул лекарю.

– К королю нищих. Я уже говорил с ним, он тебя примет.

– К кому?

Старик захихикал.

– Главе нашей гильдии, дурья твоя башка. Тебе повезло, получить от него приглашение – большая честь. Давай, идем живее, пока тебя стражники не сцапали.

Симон покачал головой и последовал за стариком по лабиринту тесных улочек и грязных дворов. По мелькающим теням он понимал, что они не одни.

Магдалену разбудил громкий стук, который постепенно перерос в невыносимый грохот. Она собралась уже вскочить и наградить наглеца перед дверьми хорошей затрещиной, но вовремя поняла, что грохотало вовсе не снаружи, а в ее голове. Дочь палача приподняла слипшиеся веки, но в тот же миг снова зажмурилась – перед глазами молнией сверкнули яркие вспышки. Со второй попытки удалось осторожно проморгаться, и Магдалена зашарила рукой в поисках кружки с водой, которая, как она помнила, еще вчера стояла возле кровати. Нащупала ее и выплеснула холодное содержимое себе на лицо. Отфыркиваясь, она встряхнула волосами, гул в голове стих, но начала волнами накатывать головная боль.

При мысли о волнах Магдалене стало дурно.

Она поборола тошноту и попыталась вспомнить события прошлой ночи. Пожар в доме цирюльника, бегство, возвращение в трактир… Девушка осталась внизу в общем зале и показала собравшимся мужчинам, что невосприимчивость к алкоголю зависела вовсе не от массы тела и многолетней практики. Куизли все поголовно славились своей устойчивостью к опьянению. Перед казнями отец Магдалены каждый раз напивался до такой степени, что под утро Анне-Марии приходилось с руганью и проклятиями тащить мужа в кровать. И всего через пару часов палач непостижимым образом шагал к эшафоту совершенно трезвым. Хотя вид у него в эти мгновения был до крайности свирепый – наружность в день казни для палача очень даже подходящая. Невосприимчивость к алкоголю Магдалена, видимо, унаследовала от отца. К тому же всю прошлую ночь она то и дело съедала по нескольку черных кофейных зерен, которые так любил Симон. Это помогло ей сохранить более-менее трезвый рассудок.

«Симон?»

– Симон? Ты здесь? – просипела она, но нашарила рядом с собой лишь пустую простыню.

Должно быть, лекарь уже спустился вниз. Интересно, злится ли он еще за то, что вчера она осталась кутить с мелким венецианцем? Магдалена распахнула дверь и, морщась от головной боли, спустилась по лестнице в общий зал. Ноздри защекотал чарующий запах жареного сала, и в животе у нее требовательно заурчало. За стойкой в зале стояла хозяйка и как раз собиралась глотнуть крепкого вина из кружки. Завидев Магдалену, старуха показала на кухонную дверь позади себя.

– Если своего собутыльника разыскиваешь, то он внутри, – проворчала она и снова приложилась к кружке.

Магдалена кивнула и направилась в закоптелую кухню, где громадная печь потрескивала поленьями.

– Симон? – позвала она.

Но возле очага стоял только Сильвио Контарини и помешивал в горшке длинной ложкой. Рядом на сковороде шипел кусок сала, и всю комнату наполняли приятные запахи.

– Ну как, выспались? – Венецианец подмигнул Магдалене и кивнул на сковородку. – Я как раз готовлю старинное итальянское блюдо по домашнему рецепту. Uova strapazzate allo zaferrano. Яичница с шафраном и салом. Вам положить немного?

Вообще-то Магдалена собиралась лишь выяснить, куда подевался Симон, но, увидев, как золотистая яичная масса с шипением растеклась по сковородке, устоять не смогла. Она кивнула, и рот ее наполнился слюной.

– Да… только немножко.

Подобно умелому виночерпию, Сильвио поставил на стол тарелки и ножи с ложками и разлил из графина разбавленное вино.

– Лучшее средство от похмелья, – сказал он и, ухмыляясь, наложил ей огромную порцию яичницы с салом. – Кроме того, от него у любой ragazza[13] щеки просто пылают. Надеюсь, вас не смущает, что я обращаюсь с вами как с девочкой? На вид вы очень… скажем так, очень юны.

– Этим летом мне исполнилось двадцать четыре, если вам так уж хочется знать. Так что не нужно кланяться, когда вы ко мне обращаетесь.

Магдалена едва заметно улыбнулась и уставилась в тарелку. Она никогда еще не видела яичницы настолько желтой. Она сверкала, словно жидкое золото.

– До чего же красиво, – пробормотала девушка.

– Это все шафран, – пояснил Сильвио, заметив изумление Магдалены. – Я люблю, чтобы яйца блестели желтым, как солнце.

– Но шафран, не слишком ли он дорог? – смущенно спросила Магдалена.

Она слышала, что приправы продавались на вес золота. Поэтому торговцы нередко смешивали их с растертой календулой, хотя это и грозило им высокими штрафами.

Венецианец пожал плечами.

– Еда, питье, любовь… Есть вещи, экономить на которых не стоит.

Магдалена кивнула с набитым ртом.

– На вфус восфифиелно.

– Pardonate?

Она вытерла жир с губ.

– Я говорю, на вкус восхитительно. А вы случайно не знаете про напиток, называемый кофе?

Сильвио закивал.

– Caffé! Ах, изумительный отвар! Если бы я знал, что вы его пьете, то я бы отправил на рынок…

– Не утруждайтесь, – перебила его Магдалена. – Мой Симон всегда носит при себе немного зерен. Я просто подумала, что с яйцами хорошо пилось бы.

Магдалена вдруг вспомнила, для чего, собственно, явилась на кухню. Она съела еще кусочек и быстро встала из-за стола.

– Вы Симона случайно не видели?

– Вашего угрюмого amico? – Сильвио театрально закатил глаза. – No! Может, вы хоть ненадолго забудете о нем и немного со мной… come si dice… побеседуете?

Магдалена улыбнулась.

– А вчера вам разве не достаточно было? – Она направилась к выходу. – Но насчет кофе и приправ мы еще побеседуем как-нибудь. А пока спасибо вам.

Щуплый венецианец воздел руки к небу.

– Вы несправедливы ко мне! Позвольте мне хотя бы сопровождать вас. Я этот город знаю не хуже Венеции. И наверняка смогу помочь вам отыскать вашего друга.

Магдалена вздохнула.

– Как скажете. Все равно в покое не оставите.

Они вместе вышли на залитую дневным светом улицу. Солнце так сильно слепило Магдалену, что она и не заметила, как на другой стороне улицы притаился сгорбленный человек и внимательно за ней наблюдал.

Симону приходилось прилагать все усилия, чтобы не потерять Ганса Райзера из виду. Нищий то и дело сворачивал в проходы, каждый теснее предыдущего. При этом он часто ощупывал стены домов – видимо, зрение у Райзера восстановилось еще не полностью. Поэтому Симон пытался заставить его надеть повязку, если тот не хотел снова ослепнуть. Но старик каждый раз отмахивался.

– И кто тогда поведет тебя к королю? – ворчал он и ковылял дальше по мрачным переулкам.

Они перебирались через кучи нечистот, гнилых овощей и трупов животных, сваленных по переулкам. Солнце здесь палило как нигде больше, и вонь стояла настолько невыносимая, что Симону приходилось зажимать рот и нос рукавом, чтобы не сдуреть.

– Долго еще? – в который раз спросил он у старика, но тот лишь нетерпеливо помотал головой и проворчал:

– Я не хочу, чтобы за нами кто-нибудь проследил. Если стражники прознают о нашей гильдии, король с меня лично кожу снимет.

– Но откуда в таком заселенном городе взяться резиденции, о которой никто не знал бы? – спросил Симон. – Вас ведь немало. Стражники такого не упускают.

– Ты явно будешь удивлен.

Райзер захихикал и принялся дальше ощупывать стены. Симон выругался и последовал за ним, прихрамывая на больную ногу и временами утопая в грязи по щиколотку.

Потом нищий вдруг остановился в тени заброшенного двора, сунул в рот два пальца и свистнул. В ответ совсем рядом раздался такой же свист, после чего Райзер сдвинул в сторону бесхозную двухколесную телегу. Под ней открылся обрушенный вход в подвал. Симон предположил, что прежде на месте двора стоял дом. Теперь о его существовании свидетельствовала лишь стоптанная, круто спускавшаяся во тьму лестница. Старик ухмыльнулся и делано поклонился.

– Резиденция гильдии нищих. Прошу, ваша честь, после вас.

Юноша стал неохотно спускаться вниз и, преодолев всего несколько ступеней, с удивлением отметил, что дальше вдоль стен тянулись горящие факелы. Сами стены состояли из ветхих каменных блоков и в некоторых местах были исписаны необычными рунами. С запозданием лекарь распознал в них еврейские буквы, значение которых для него оставалось загадкой.

Симон успел насчитать с дюжину ступеней, после чего они оказались в широком, наклонном коридоре, уводящем дальше во мрак. По пути им то и дело попадались перекрестки и боковые выходы, из которых им навстречу шагали сгорбленные, одетые в лохмотья люди. Райзер, похоже, был знаком с большинством из них и со всеми приветливо здоровался. Проходя мимо этих людей, Симон обратил внимание, что многие из них хромали, некоторые носили на глазах повязки, а у кого-то недоставало ноги. Лица у них были впалые, и все они кутались в жалкие лохмотья. Фронвизера не покидало чувство, что он шаг за шагом спускается вдоль бесконечной процессии страдальцев и калек прямиком в бездну.

«Словно Преисподняя Данте, – пришла ему в голову мысль. – Господи, и на что я только подписался?»

Людей становилось все больше, они перешептывались и показывали пальцами на юного лекаря. В конце концов Симон и его провожатый оказались в просторном, шагов по пятнадцать в длину и ширину, подвале с низким потолком и освещенном несколькими факелами. Их дрожащее пламя отбрасывало тусклые отсветы на группу оборванцев вокруг огромного, ветхого стола, стоявшего посреди склепа. На полу и по углам лежали другие нищие; некоторые дремали, кто-то грыз обглоданные куриные кости, другие громко спорили на лишний глоток вина. В воздухе стоял запах мочи, соломы, дыма и стариков.

Не успели Райзер с лекарем войти в зал, как шепот тут же умолк. Симон почувствовал на себе взгляды десятков людей. Он сделал глубокий вдох и оглядел присутствующих.

«Куда я попал? В разбойничье логово? Или преддверие ада?»

Из-за стола поднялся мужчина, одетый, в отличие от остальных, в поношенный сюртук с искусной золотой вышивкой и залатанные, но не утратившие былой роскоши широкие штаны. Голову его венчала напяленная набекрень широкополая шляпа, из-под которой завитками спускались седые локоны; морщинистое лицо обрамляла седая борода. Он улыбнулся, и в рту у него что-то сверкнуло – мгновением позже Симон понял, что передние зубы в верхнем ряду были из чистого золота. Держались они, похоже, на тонкой проволоке, закрепленной на бурых деснах и соседних зубах.

– Это и есть тот самый странствующий лекарь, который тебя вылечил? – прошепелявил нищий и правой рукой, изрытой шрамами, показал на Симона.

Райзер кивнул.

– Он и есть! Иглой в глаз тыкнул, так осторожно, как будто в свой собственный. Человек этот искуснейший целитель…

– Или же дьявол и поджигатель, – перебил его второй, ухмыляясь. – Во всяком случае, если верить недоумкам-стражникам.

Он развернулся к Симону и принялся разглядывать его синяк под глазом – единственное напоминание о побоях, полученных в Шонгау.

– Ну? – спросил он. – Дьявол ты или кто? Если меня зрение не обманывает, то скорее чертенок, дьяволом побитый.

Мужчины за столом загоготали, Симон молчал. Он уже в который раз проклял себя за то, что вообще явился сюда. Каким образом эти полоумные, оборванные существа могли помочь ему хоть немного прояснить убийство цирюльника и его жены? Лекарь двинулся было прочь из подвала, но главарь шайки поднял руку, и смех мгновенно смолк. Нищий хмыкнул и протянул Симону грязную ладонь.

– Как невежливо с моей стороны, – проговорил он чуть ли не с раболепием. – Я ведь даже не представился. Люди зовут меня Натаном Сиротой. Я король нищих Регенсбурга, господин царства ночи и этой замечательной резиденции.

Он театральным жестом обвел комнату, и некоторые из присутствующих захихикали. Нищий дал Симону немного времени, чтобы тот огляделся, а затем продолжил:

– То, что тебе довелось увидеть, лишь малая часть нашего собственного небольшого города. Прежде над нами находился еврейский квартал, но моих единоверцев давным-давно изгнали из Регенсбурга, дома их разрушили, а имущество разграбили. Все, что осталось, – это прелестные, соединенные между собой подвалы, которые теперь служат нам обиталищем.

Он кивнул на нескольких грязных оборванцев, дремавших у дальней стены. При этом губы его растянулись в улыбке, и золотые зубы сверкнули в свете факелов.

– Каждый попрошайка в Регенсбурге принадлежит к нашей гильдии, – продолжил Натан. – Сдает часть заработанного и за это пользуется нашей защитой, получает крышу над головой и уход, если вдруг заболеет. Как и в любой другой гильдии, мы сами за себя в ответе.

Король нищих подвел Симона к большому дубовому столу, вокруг которого собралось общество до крайности необычное. Сборище грязных, одетых в лохмотья мужчин, заедающих вино плесневелым хлебом, представлялось карикатурой на благородное застолье.

– Быть может, ты успел уже познакомиться с кем-то из моих советников? – спросил Натан и показал на мужчину с выстриженной тонзурой и в выцветшей монашеской рясе. – Это, например, Брат Паулюс; он собирает милостыню для нашей церкви, хотя сам никаких обетов не давал, а в выпивке и шлюхах толку знает больше. А вот он… – Натан показал на сгорбленного беззубого человечка: тот, словно в припадке, дрыгал руками и ногами, а из перекошенного рта тонкой ниточкой стекала слюна. – Безумный Йоханнес, при желании может становиться припадочным. Естественно, чтобы цену набить…

Человечек вдруг преобразился, и уже в следующий миг Симону учтиво поклонился и протянул руку самый обычный, осанистый мужчина.

– Ваш покорный слуга, – проговорил Натан, – будучи крещеным евреем, в годы своей юности не раз выступал на больших сценах. Правда, теперь я совсем отдалился от прелестей бродячей жизни… – Он вздохнул. – Из-за нескончаемой возни с бумагами я почти не выхожу за милостыней. Ну, ладно…

Он усадил Симона за стол и налил ему стакан красного вина.

– Ты помог одному из нас, поэтому и мы поможем тебе. Что мы можем для тебя сделать?

Симон глотнул вина: оно оказалось на удивление хорошим.

– Убийство цирюльника и его жены, – сказал он наконец. – Вы знаете, кто за этим стоит?

Натан брезгливо сморщил лицо, так что снова сверкнули его золотые зубы.

– Зрелище, как я слышал, кровавое и противное. Сразу же после этого арестовали того приезжего палача, но об этом ты наверняка уже знаешь. Он ли это был или кто другой, сказать не могу, – он заговорщицки наклонился к Симону. – Знаю только, что цирюльник был замешан в делах, от которых другие могли и пострадать.

Лекарь нахмурился.

– В смысле?

– Гофман, скажем так, связался с людьми, у которых в городе немало сильных врагов. Очень могущественных, вплоть до высшей власти.

– Не пойму ни единого слова. Как может простой цирюльник…

– Как я вижу, придется рассказать тебе чуть больше, – перебил его Натан и потер друг о друга ладони. – Но задаром тебе эти сведения не достанутся.

– У меня нет денег.

Король нищих небрежно махнул рукой.

– Деньги. Вечно одни только деньги! Как будто в жизни нет ничего более ценного…

– Что… что ты имеешь в виду? – осторожно спросил Симон.

Натан вдруг посерьезнел. Он молитвенно сложил руки и задумчиво посмотрел на лекаря.

– Ну же, докторишка, ты ведь не думаешь, что я взял бы да и привел тебя в наше убежище без всякого на твой счет намерения. – Он показал на сгорбленных людей по углам зала. – Райзер считает тебя неплохим лекарем. Как ты заметил, больных у нас хватает. У людей воспаляются ноги, на них садятся мухи и откладывают там яйца. А от нарывов, гнойников и кашля некоторые просто с ума сходят. Я хочу, чтобы ты каждого из них осмотрел. Разумеется, бесплатно. Ни один из них не может позволить себе визит к лекарю.

– А если я откажусь? – тихо спросил Симон.

Король нищих прокашлялся.

– Не очень хорошая идея. В таком случае рано утром живодер найдет среди прочих помоев человеческий труп. Я слышал, из человеческой кожи и человеческого жира делают чудесные лекарства. Аптекари щедро платят за них.

– Особого выбора, как я понимаю, у меня нет, – проговорил Симон, резко побледнев.

Натан улыбнулся.

– Да ты сам посуди. Ты, как я слышал, все равно ищешь где заработать. Мы предлагаем тебе кров и пищу, да еще немного сведений, которые могут оказаться для тебя полезными. Неплохая ведь сделка!

– Но кто даст мне гарантию, что вы меня потом не прикончите? Я все-таки узнал о вашем укрытии.

Натан в ужасе прижал руки к груди.

– Mon dieu![14] Ты говоришь с королем нищих! Кому еще ты можешь довериться в этом вшивом городе, если не мне? – Голос у него надломился. – Разумеется, лишь в том случае, если я сам смогу тебе доверять и ты будешь держать рот на замке.

Симон вздохнул.

– Хорошо, по рукам. Что мне еще остается? Давай уже рассказывай, что ты там знаешь.

Натан прогнал остальных из-за стола и так близко наклонился к Симону, что лекарь едва не задохнулся от зловонного, пропахшего чесноком дыхания.

– Гофман был одним из свободных, – прошептал король нищих и выдержал эффектную паузу. – Это тайное общество ремесленников и простых горожан, выступающих против самодержавия местной знати. Свободные хотят вернуть гильдиям их права, но толстосумы сопротивляются всеми средствами. Пару лет назад за призывы к восстанию повесили кое-кого из предводителей. С тех пор свободные ушли в подполье и собираются сокрушить власть патрициев. Если потребуется, силой. И, быть может, с курфюрстом и епископом на пару.

– Епископом? – изумленно переспросил Симон. – Но ведь церковь…

Натан закатил глаза.

– Святая простота! Ты из какой деревни сюда явился? Это Регенсбург! – Он пожал плечами. – Объяснять, как я вижу, придется чуть подробнее… Так вот, у нас здесь вообще-то свободный имперский город, правят им патриции и подчиняются одному лишь императору. Capito?[15] Но при этом Регенсбург является резиденцией епископа и имеет немалое значение для княжества Баварии. Поэтому как у курфюрста, так и у епископа имеются здесь свои поселения. А епископ даже собственный закон издал. Нам, нищим, все это иногда здорово жизнь отравляет. Ведь мы понятия не имеем, кто из них в следующий раз из города нас выгонит, а кто руки поотрубает. Верно, друзья?

Он оглянулся на других нищих и заработал одобрительный смех.

– Как баварский курфюрст, так и епископ Регенсбурга хотят усилить свое влияние в городе, – продолжил Натан. – В ход идут любые средства, если только они могут ослабить кайзера или патрициев. Так что, вполне возможно, эти самые свободные сотрудничают и с высокими господами. Все ясно?

– Разумеется, – ответил Симон, хотя на самом деле мало что понял. – Но как это все связано с Гофманом?

– Так ведь я же сказал! Гофман был свободным! – прошипел Натан. – Может, он узнал что-нибудь такое, что могло навредить вельможам, тем более сейчас, перед важным Рейхстагом. Вот они его и… – Он провел пальцем по горлу. – И его жену заодно. А чтобы не вызывать подозрений, арестовали этого палача. Козел отпущения, так сказать.

– Да… похоже на правду, – проговорил Симон. – Вот если бы с этими свободными поговорить.

Натан рассмеялся.

– Поговорить со свободными? Они, по-твоему, кто? Прачки? Они не хотят, чтобы их снова сцапали и повесили. На них никому не удастся выйти.

– Даже тебе?

Нищий задумчиво склонил голову.

– Быть может. Но чего ты хочешь добиться? Чтобы они назвали тебе настоящего убийцу? Поверь мне, приказ на убийство поступил из совета, с самых верхов. Возвращайся ты лучше со своей подругой домой, в ваш уютный Шонгау. Ты еще слишком молод, чтобы помирать.

«Охотно. Но оставить будущего тестя догнивать в Регенсбурге… – подумал про себя Симон. – Магдалена мне этого никогда не простит».

– Я хочу поговорить с кем-нибудь из этих свободных, – ответил он вслух. – Устрой мне это, и я тут же примусь за твоих больных.

Натан кивнул.

– Как скажешь. Посмотрим, что тут можно сделать. Сегодня ночью сможем выяснить больше. – Он щелкнул пальцами, и к нему подошли Ганс Райзер и двое других нищих. – Я велю принести сюда твои вещи и подругу привести. Вам пока лучше оставаться у нас. Дело не только в этом поджоге. В последнее время без всякой причины пропали уже несколько уличных девок. – Он улыбнулся, и снова сверкнули его золотые зубы. – А пока будем считать, что вы мои почетные гости.

Симон поднялся и прошел в угол подвала, чтобы поближе взглянуть на своих пациентов. Его тут же с гулом окружили жирные навозные мухи, словно желали поприветствовать гостя.

Чего Куизлю действительно недоставало, так это не солнечного света или свежего воздуха, а горячо любимого табака. Стражники отобрали у него сумку, а в ней находился мешочек с ароматным зельем.

Палач вздохнул и провел языком по пересохшим губам. Табак, который он за огромные деньги специально заказывал из Аугсбурга, был нужен ему, как другим нужна выпивка. Особенно когда он хотел поразмыслить. Именно сейчас Якоб что угодно отдал бы за излюбленную трубку. Но пока он просто лежал на холодном полу камеры, заложив руки за голову, вглядывался во мрак и вспоминал о сегодняшнем процессе, на котором ясно понял, что положение его безвыходно.

Его привели в какой-то кабинет и там вкратце зачитали текст обвинения. И староста, и трое заседателей с самого начала убеждены были, что палач виновен. Присутствие Куизля на месте преступления и завещание говорили сами за себя. В итоге требовалось лишь его признание. Но палач упорно отрицал свою вину и под конец даже начал огрызаться. В конце концов его скрутили сразу четверо стражников и приволокли обратно в камеру.

С того времени Куизль дожидался пыток.

Он не сомневался, что начнутся они совсем скоро. Такое дело не терпело отлагательств, слишком тяжким было обвинение. С началом допроса только от него зависело, как скоро ему зачитают приговор и наконец казнят. Чем дольше он продержится, тем больше времени будет у Симона и Магдалены, чтобы найти настоящего убийцу.

«Жнецу тому прозванье – Смерть…»

Палач врезал себе по лбу, но проклятая песня исчезать не желала. Его словно заперли дважды: сначала в этой камере, а затем и в собственном разуме. Воспоминания знаменовали для него начало пыток.

Взгляд его в сотый раз скользнул к тому месту, где на стене застыло светлое пятно. По просьбе Куизля палач Регенсбурга оставил открытым окошко в двери, так что в тусклом свете стали видны разные каракули. Куизль разглядел изречения и имена, и среди них всевозможные инициалы. Немногие заключенные могли полностью написать свое имя и оставили свои излияния в виде простого крестика или единственной буквы. Поэтому их последними посланиями этому миру оказались несколько черточек или кружки, старательно нацарапанные на досках.

Куизль принялся читать буквы и даты. Д Л январь 1617, И Р май 1653, Ф М март 1650, Ф Ф К Вайденфельд 1637 от Рождества Христова.

«Ф Ф К Вайденфельд 1637 от Рождества Христова?»

Куизль насторожился. Что-то шевельнулось у него в сознании, но пока еще слишком робко, чтобы выстроить целостный образ. Возможно ли это?

«Ф Ф К Вайденфельд 1637 от Рождества Христова…»

Палач попытался сосредоточиться, но в коридоре послышались вдруг шаги. Дверь распахнулась, и к нему вошел один из стражников.

– На вот, жри, псина, – он пододвинул к палачу деревянную миску с серой кашицей, в которой плавали кусочки чего-то непонятного.

Стражник встал поодаль и стал ждать, но Куизль не обратил на него никакого внимания. Тогда караульный кашлянул и принялся ковырять пальцем в носу, словно где-то в голове у него засел жирный червяк.

– Палач велел миску сразу забрать, – прогнусавил он наконец. – Вместе с писаниной.

Якоб кивнул. Тойбер, как и обещал, передал ему бумагу, перо и чернила. До сих пор палач понятия не имел, что, собственно, следовало написать дочери. Он надеялся, что, сидя в камере, сумеет прийти к каким-нибудь умозаключениям, которые Магдалена затем перепроверила бы. Но его то и дело отвлекали проклятые воспоминания о войне. И теперь у Куизля появилось вдруг смутное предчувствие, возможно, лишь плод его воображения, но ему это показалось стоящим внимания, тем более сейчас, когда время поджимало.

– Ничего, подождешь еще немного, – проворчал палач, достал перо с бумагой и нацарапал несколько строк. Стражник все это время нетерпеливо барабанил пальцами по двери. Наконец Куизль сложил листок пополам и протянул солдату. – Вот. И суп свой тоже забери и свиньям отдай.

Палач поддел ногой дымившую миску, и та полетела в коридор и брякнулась на пол.

– Ты… да ты еще мечтать будешь о таком вкусном супе! – выругался озадаченный стражник. – Посмотрим, как ты завоешь, когда Тойбер тебя клещами пощиплет… Чтоб ты сдох, баварец! Я перед самым эшафотом встану, когда тебя колесовать будут.

– Да-да, молодец. А теперь проваливай! – рявкнул на него Куизль.

Стражник подавил прилив гнева и направился к выходу. Прежде чем он захлопнул дверь, Якоб еще раз его окликнул.

– И еще, если ты решил вдруг не передавать письмо, – как бы невзначай заметил он, – я позабочусь, чтобы Тойбер тебе кости как можно медленнее ломал. Он не очень-то любит, когда его надуть пытаются. Усек?

Дверь с грохотом закрылась, и стражник ворчливо зашагал прочь. А Куизль снова погрузился в мир войны, боли и убийств. Он неотрывно смотрел на надпись на стене.

«Ф Ф К Вайденфельд 1637 от Рождества Христова…»

Буквы выстраивались цепочкой в подсознании. В простое предчувствие, в образ из далекого прошлого, из другой жизни.

«Мужской смех, треск объятых пламенем крыш, долгий и жалобный крик. Резко умолкает… Меч, словно коса смерти, покоится в руках Якоба».

Куизль не сомневался: будь у него хоть унция табака, в дыму образ приобрел бы ясные очертания.

Шагая по коридору, стражник мял в руках сложенный лист и ругался себе под нос. Кем вообще вообразил себя этот вшивый палач? Королем Франции? Так с ним не разговаривал еще ни один заключенный. Не говоря уже о тех, что в скором времени отправятся на эшафот. Что, собственно, этот баварец о себе возомнил?

Стражник вспомнил о последней угрозе Куизля. Палач Регенсбурга и вправду отправил его в камеру, чтобы он забрал это чертово письмо. Скорее всего, Тойбер передаст потом бумажку кому-то из близких. Прощальное письмо обреченного на смерть: в расчете на сострадание и, быть может, какое-нибудь угощение от родственников. Такое частенько бывало.

Вот чего палач не знал, так это того, что кое-кто попросил взглянуть на письмо прежде, чем стражник его передаст. За это человек тот пообещал ему несколько звонких монет.

Усмехнувшись, стражник сунул записку в карман и, насвистывая, вышел на площадь. Как и договорились, незнакомец уже ждал его перед сторожкой в Водном переулке. Он все время горбился и, несмотря на жару, поднял ворот плаща, и лица его не было видно. Позже о нем никто и не вспомнит. И даже стражник, который протянул ему письмо и получил взамен мешочек с монетами, не сумел бы потом его описать. Слишком невзрачной была его внешность, слишком размыты движения. Он все держал под контролем, только глаза не останавливались ни на секунду.

Когда он торопливо развернул письмо, глаза эти вспыхнули ненавистью.

Внезапно губы его растянулись в холодной улыбке. Он достал другой лист бумаги и начеркал на нем несколько слов. Настоящее письмо исчезло под его плащом.

– Пускай девка и этот знахарь поломают головы, – прошипел он больше для себя. – Иногда собаке неплохо подбросить лишнюю кость, чтобы было что погрызть. Иначе в голову им лезет одна только дурь. Вот, передашь Тойберу это.

С этими словами он протянул листок стражнику. Снова оказавшись на оживленной площади, караульный испытал такое облегчение, что часть денег решил сразу же пустить на выпивку. До сих пор по спине у него бежали мурашки.

Есть люди, которых во враги даже предполагаемому убийце не пожелаешь.

7

Регенсбург, полдень 20 августа 1662 года от Рождества Христова

– Есть у вас какие-нибудь предположения, где нам искать вашего amico?

Сильвио Контарини учтиво взял Магдалену за руку. Она на секунду опешила, но не отстранилась, и венецианец повел ее по улицам Регенсбурга. Дочь палача была выше его почти на голову.

– Признаться честно, нет, – ответила она неуверенно. – Может, он просто решил воздухом подышать. Надеюсь, что с ним ничего не случилось.

– Вы, кажется, говорили, что он кофе любит?

Магдалена кивнула.

– Кофе и книги – да. Это его страсть.

– Тогда я знаю место, где может находиться ваш Симон.

Сильвио повел ее по широкой мощеной улице. Навстречу им громыхали повозки и кареты, и венецианец всегда старался оказаться между ними и Магдаленой, чтобы прикрыть от возможных брызг. Девушка невольно усмехнулась. Человек этот был настоящим кавалером! Она решила хоть ненадолго почувствовать себя дамой и все остальное предоставила своему низкорослому спутнику.

Через некоторое время они добрались до главной площади. Напротив великолепной ратуши располагался красивый трактир, с искусной отделкой, застекленными окнами и новой двускатной крышей. Порог его гордо переступали одни только патриции в богатых одеждах, а иногда и женщины в широкополых шляпах и ярко накрашенные. Сильвио нетерпеливо потащил Магдалену к входной двери.

– Вы же не думаете, что меня пустят туда в таком виде! – в ужасе прошептала дочь палача. – Я ведь на служанку похожа!

Венецианец смущенно ее оглядел.

– Да, это и вправду может нам помешать. Вот, возьмите пока.

Он протянул Магдалене свой плащ. Только теперь Магдалена заметила под ним узкий кинжал с рубиновой рукоятью.

– Позже подыщем для вас несколько платьев сообразно вашей красоте, – решительно проговорил Сильвио. – Не дело такой bella signorina, как вы, одеваться подобно прачкам.

Магдалена накинула на себя шерстяной плащ, широкий и слишком теплый. Видны остались только ее лицо и спутанные черные волосы. Оставалось только надеяться, что никто не обратит внимания на ее башмаки. Кроме того, после вчерашней ночи запах от нее шел весьма крепкий.

– Господи, не могу же я…

– Идемте уже!

Сильвио повел ее в богато обставленный зал. За круглыми, вишневого дерева столами сидели по большей части пожилые мужчины с молоденькими дамами. Венецианец отыскал для них свободное место, щелкнул пальцами, и уже через несколько секунд опрятно одетая служанка с поклоном поставила перед ними дымящийся кофейник и две чашки.

– Насколько я знаю, это первая кофейня во всей Германии, – заметил венецианец и до краев наполнил чашку Магдалены. – Во всяком случае, про другие я пока не слышал. А про такое, поверьте мне, я узнал бы одним из первых… – Он с наслаждением отпил из своей чашки. – Если друг ваш, как и я, любит кофе, то вполне возможно, что здесь мы его и встретим.

Магдалена оглядела всех посетителей, хотя с самого начала понимала, что смысла в этом никакого.

– Глупости! – прошипела она. – Откуда моему Симону знать про эту кофейню?

Венецианец пожал плечами.

– Ну и ладно. Так мы хотя бы познакомимся поближе.

Усмехнувшись, Магдалена глотнула горячий, живительный напиток.

– Вы все это подстроили, признайтесь. Просто хотели побыть со мной наедине.

– Разве это так плохо?

Магдалена вздохнула.

– Вы неисправимы! Что ж, ладно. – Она наклонилась к венецианцу. – Расскажите о себе. Кто вы такой?

– Я, скажем так, желанный гость в этом заведении и плачу всегда щедро.

Сильвио ухмыльнулся, затем лицо его снова стало серьезным.

– Для la vecchia Venezia[16] этот город, скажу я вам, имеет большое значение, – продолжил он. – Особенно сейчас, ведь совсем скоро послы со всего мира будут решать здесь, как нам противостоять туркам… – Он задумчиво поднял свою чашку. – Мусульмане даровали нам этот восхитительный напиток, но они же, к сожалению, хотят навязать нам и свою веру. Поэтому мой дож в своей безграничной мудрости позволил мне представлять его интересы в самом могущественном городе Империи.

– Так вы посол Венеции в Регенсбурге? – прошептала Магдалена. – Но почему вы тогда живете в этом «Ките»? Я думала…

Сильвио отмахнулся.

– No, no, я там не живу. Ma come si dice… скукотища! – Он театрально закатил глаза. – Всюду эти напыщенные послы, нескончаемые речи об одном и том же, эта политика… Вот и сегодня вечером мне снова придется устраивать никому не нужный бал. – Он молитвенно сложил руки. – D’una grazia vi supplico, signorina[17]. Почтите меня на сегодняшнем балу своим обществом. Вы единственная, кто сможет скрасить этот утомительный вечер! Вы мое спасение!

Магдалена засмеялась, но в тот же миг смех застрял у нее в горле.

За одним из соседних столиков сидел человек в черном плаще. Лицо он прятал под капюшоном, и все-таки Магдалена не сомневалась, что он наблюдал за ними. В отличие от других посетителей незнакомец не курил трубку и не пил кофе. Просто сидел сгорбленный, словно прирос к своему стулу.

– Мужчина напротив нас, – прошептала она, старательно улыбаясь, чтобы не вызывать подозрений. – Не оборачивайтесь. Мне кажется, он наблюдает за нами.

Сильвио высоко поднял брови.

– Вы уверены?

– Поверьте, я в этом кое-что смыслю. Он не первый в моей жизни, кто пытался за мной следить.

– Раз такое дело… – Венецианский посол положил на стол пару серебряных монет и медленно встал. – Выйдем через черный ход. Если он за нами последует, то мы хотя бы выясним, правы ли вы.

Раскланиваясь перед знакомыми, он провел Магдалену через переполненный зал к неприметной двери – лестница за ней вела на второй этаж. Они взбежали наверх, промчались по темному коридору и оказались наконец перед низенькой дверцей, напоминавшей скорее окно. Сильвио потянул на себя ручку и вывел Магдалену на ветхий балкон. Шаткая лестница спускалась в дворик, заставленный ящиками и бочками. Венецианец прижал палец к губам и показал вниз, Магдалена заподозрила, что он уже не раз использовал эту лазейку. С дрожащим сердцем она стала спускаться вслед за послом.

Не успели они спуститься во двор, как на балконе появился человек в черном плаще.

Капюшона их преследователь так и не снял. Он перегнулся через парапет и уставился на них, словно ястреб на полевых мышей. Чтобы рассмотреть его внимательнее, времени у Магдалены не было – незнакомец одним махом преодолел несколько ступенек, после чего просто спрыгнул во двор, взмахнув черным плащом. В следующее мгновение он тенью шагнул к беглецам, и в правой руке его сверкнула длинная, с узким лезвием рапира.

Магдалена испуганно вскрикнула и бросилась за кучу поломанных ящиков. Уже из укрытия она увидела, как Сильвио обнажил свой кинжал и устремился к незнакомцу. Тот занял выжидательную стойку и выставил перед собой рапиру, в любой момент готовый к выпаду. Не издав ни звука, Сильвио прыгнул вперед и взмахнул кинжалом. Но противник ловко отскочил, стремительно отшагнул в сторону и уколом сверху разорвал бархатный рукав венецианца.

Магдалена с ужасом заметила, как рассеченная ткань тут же пропиталась кровью. Кроме того, венецианец едва заметно прихрамывал. Еще немного – и противник бросится на него и пронзит грудь рапирой.

«И я буду следующей…»

Магдалена отчаянно огляделась по сторонам. Рядом стояла громадная, высотой в человеческий рост бочка. Магдалена подбежала к ней и привалилась плечом: та оказалась пустой. Тогда левушка толкнула сильнее, бочка покачнулась и с оглушительным грохотом опрокинулась набок. Под собственной тяжестью она покатилась на их преследователя. Тот ругнулся и попытался отскочить в сторону, но было уже поздно. Бочка перекатилась через него и врезалась в противоположную сторону, разлетевшись на множество щепок и заклепок.

Пару мгновений незнакомец лежал без движения, затем неловко приподнялся и стал нашаривать рапиру, которую выронил при падении. Прежде чем он окончательно пришел в себя, Сильвио схватил Магдалену за руку, потянул к двери расположенного по соседству дома, втолкнул ее внутрь и запер дверь на засов. С другой стороны раздался яростный стук.

– Grazie! – просипел венецианец. – Едва не пропал. Вы были правы, за нами и вправду следили.

Они промчались по нижнему этажу к входной двери и выскочили на улицу. Мимо неспешно проезжали повозки и шагали по своим делам болтливые прохожие. Сильвио и Магдалена словно попали в другой мир, обитатели которого и не подозревали, что за события разыгрались в каком-то шаге от них. Большинство прохожих даже взглядом не удостоили странную парочку.

Свернув за угол, Сильвио привалился к стене и ощупал правое плечо. Задумчиво уставился на запачканные кровью пальцы, потом облизнул их.

– Santa Madonna! – прохрипел он. – И во что вы только ввязались?

Магдалена пожала плечами.

– Я это и сама хотела бы знать. Понятия не имею, кто этот человек и почему он за нами гнался. Быть может, это он прошлой ночью…

Она замолчала на полуслове.

– В смысле?

Магдалена помотала головой. Она решила пока не рассказывать венецианцу об их с Симоном вылазке в дом цирюльника.

– Да так. Мне уж призраки начинают мерещиться.

Посол снова потрогал разорванный рукав.

– Как бы то ни было, но мне, видимо, придется переодеться. – Он ухмыльнулся и оглядел Магдалену. – И вам тоже.

Дочь палача взглянула на себя. Во время драки во дворе она потеряла плащ венецианца, льняное платье под ним было заляпано грязью, а корсаж забрызган капельками вина. Выглядела она так, словно только что сцепилась с толпой уличных девок.

– Вы правы, – пробормотала она смущенно. – Но у меня нет денег, чтобы…

– Деньги! На что вам деньги! – перебил ее Сильвио. – Найдем у меня что-нибудь подходящее. Не идти же вам на мой сегодняшний праздник в таком вот наряде.

Магдалена замерла в изумлении.

– Так… вы это всерьез говорили? Мне и вправду придется сопровождать вас на балу?

– Mamma mia! С какой стати я буду шутить? Ваша красота покорит любого!

Магдалена невольно улыбнулась. Праздники, на которых она бывала, устраивались либо на рыночной площади, либо в расчищенном амбаре. Угощали обычно колбасой, овощами и пивом, да несколько музыкантов играли на скрипках и бубенцах. То, что кто-нибудь пригласит ее на бал, представлялось ей столь же невероятным, что и приглашение в рай.

– Мне… боюсь, я там буду совершенной невеждой, – проговорила она. – Я даже не знаю, что мне там говорить, и вообще…

– Ваша улыбка стоит тысячи слов. Идемте же!

Венецианец учтиво взял Магдалену за руку и повел по улицам Регенсбурга, словно жену богатого вельможи.

Через некоторое время они стояли перед громадным зданием, примыкавшим к многолюдной соборной площади. Внутрь вели широкие, как складские ворота, двери; над ними тянулись два этажа сверкающих застекленных окон. Эркеры, арки и мансарды придавали строению сходство с дворянским поместьем. Размеры его напомнили Магдалене ратушу Регенсбурга.

– Этот дворец принадлежит вам? – Девушка раскрыла рот от изумления.

– No, no! – Сильвио отмахнулся. – Я здесь только на время. Хозяева любезно предоставили в мое распоряжение несколько комнат. Идемте, я вам их покажу. Там есть один зал, который должен вам особенно понравиться.

Венецианец провел ее через портал, и они оказались в тенистом дворике. Вдоль усыпанных гравием дорожек стояли мраморные горшки с ароматными цветами и незнакомыми растениями, по стенам карабкались лозы дикого винограда. В серебряной клетке, висевшей под перекладиной, щебетали пестрые птицы. У Магдалены возникло чувство, что она очутилась вдруг в садах Эдема. Она шагнула к невысокому деревцу, растущему в залитом солнцем углу, и легонько коснулась желтых плодов.

– Это лимоны, – пояснил Сильвио. – На моей родине они растут в каждом саду. Я пытаюсь и здесь их вырастить, но зимой они обычно погибают… – Он вздохнул. – С наступлением холодов я особенно тоскую по любимой Венеции.

– В Венеции все дома выглядят так? – осторожно спросила Магдалена.

Сильвио улыбнулся.

– Там у меня есть друзья, которые украшают свои виллы золотом и плавают на серебряных гондолах. Лично мне это кажется простым тщеславием. Но если живешь в самом богатом в мире городе, к хорошему привыкаешь довольно быстро. Идемте.

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Вдоль ступеней стояли белые мраморные статуи. В отличие от городского зловония, здесь стоял едва уловимый запах фруктов и мяты, откуда-то доносилось тихое пение арфы. Магдалена заинтересованно остановилась перед небольшой скульптурой: прекрасный юноша улыбался девушке и протягивал ей яблоко. На обнаженной спине его возились крысы, змеи и жабы.

– Что это? – спросила она венецианца.

Сильвио пожал плечами.

– Скверная статуя. Мне следовало убрать ее. Она совершенно не смотрится рядом с остальными прекрасными образами. Но идемте же. Я отведу вас в свой гардероб. Будет довольно смешно, если мы не найдем там для la bella signorina чего-нибудь подходящего.

В это мгновение навстречу им вышла служанка с охапкой свежего белья. Она сделала книксен и уставилась в пол. Сильвио, похоже, не обратил на девушку никакого внимания. Но Магдалена заметила, как служанка на нее покосилась, поджала губы и сморщила носик. Видимо, она приняла Магдалену за одну из девчушек, которых хозяин время от времени приводил к себе. Просто дешевая шлюха из подворотни, вот и всё.

«И обижаться на нее смысла нет», – подумала Магдалена и как можно скорее прошла мимо служанки.

Они пересекли увитую плющом галерею и оказались в комнате с высокими окнами и залитую, словно церковный зал, солнечными лучами. В первый миг дочь палача едва не ослепла от яркого света. Когда глаза наконец привыкли к сиянию, взору ее открылось маленькое чудо.

«Не сон ли это? Как такое возможно?»

В комнате одновременно находились множество других женщин. Все в одинаковых запачканных платьях и со спутанными черными волосами. С запозданием Магдалена поняла, что на нее изумленно таращились десятки ее собственных отражений. Всюду на стенах висели зеркала высотой в человеческий рост и отражали ее бесчисленное множество раз. Между ними до самого потолка высились шкафы. Некоторые стояли настежь открытые и предлагали взору роскошные наряды, шелка и кружева. На столе посреди комнаты, на стульях и даже по блестящему паркету был небрежно разбросаны одежды, каждая из которых стоила больше, чем отец Магдалены зарабатывал за год.

– Прошу прощения, – пробормотал Сильвио. – Я вчера все раздумывал, что же ей… то есть мне, следует, надеть, вот и устроил тут небольшой беспорядок. Вообще-то, служанки должны были все прибрать…

Магдалена его, похоже, и не услышала. Она шагнула на середину комнаты и закружилась, и вокруг проносились десятки других Магдален: словно в гигантском зале, растянутом до бесконечности, а в центре его – она.

Прежде дочке палача доводилось смотреться лишь в мутное зеркальце, которое отец подарил матери еще на свадьбу. Старая стекляшка давно уже растрескалась и до того искажала лицо Магдалены, что, заглянув в него, она тут же откладывала зеркальце в сторону. До сих пор лишь размытое отражение в Лехе позволяло ей увидеть собственное лицо. И вот теперь она впервые смотрела на Магдалену, которую другие видели каждый день. Осторожно провела рукой по черным волосам, коснулась бровей, носа, губ.

«Я красива?»

Никогда еще Магдалена не испытывала потрясения столь сильного, какое пережила в этом зеркальном зале.

– Эти зеркала мне привезли из Венеции, – пояснил Сильвио и задумчиво провел рукой по серебристой поверхности одного из зеркал. – Столь качественно их не изготовят больше нигде. Рад, что они вам понравились. – Он хлопнул в ладоши. – А теперь подыщем какой-нибудь наряд для нашей la bella signorina.

Венецианец уверенно двинулся к шкафам справа и распахнул дверцы. Магдалена с трудом оторвалась от зеркал и взглянула на ряды женской одежды. На вешалках упорядоченно висели, словно их никто еще не надевал, широкие накидки, тесные корсажи с пушистыми рукавами, кружевные чепчики, подбитые горностаем плащи и жакеты с меховыми воротниками.

– Ко мне иногда захаживают дамы, – словно извиняясь, пробормотал Сильвио. – И вот, чтобы signorine чувствовали себя раскованнее, я держу при себе несколько платьев. Осмотритесь тут немного, может, найдете что-нибудь для себя подходящее.

Магдалена ясно понимала, что это за дамы такие к нему захаживали. Ее сразу же потянуло прочь из этого дома, обратно в «Кит». Симон наверняка уже заждался, да и с этим маскарадом пора было заканчивать.

А с другой стороны…

Магдалена еще раз взглянула на зеркала, затем на роскошные наряды. Еще ни разу в жизни она не то чтобы носить, даже не видела таких юбок. Что, если к Симону просто отправить кого-нибудь с посланием, что все в порядке и сегодня вечером она вернется в трактир? Или в крайнем случае завтра утром. Что может такого случиться, если она немного здесь пороется и развлечется?

Но потом в ней заговорила совесть. Как там отец? Он, значит, изнывает в камере, а дочь в это время будет наряжаться, как уличная девка, да еще полночи проведет среди могущественных богатеев Регенсбурга? Ведь нельзя же…

«Богатеев Регенсбурга?..»

Магдалена задумчиво повернулась к венецианцу.

– А скажите, Сильвио, на этом балу… – спросила она словно бы походя. – Ну, кто там вообще будет?

Тот состроил кислую мину.

– А-а, все те же самые. Несколько послов, торговцы с раскрашенными толстухами женами да пара важных особ из городского совета. Если явится казначей, то придется, скорее всего, беседовать о неисчислимых долгах Регенсбурга… Madonna, будет до ужаса скучно! – Он упал перед Магдаленой на колени. – Прошу вас! Сделайте милость, составьте мне компанию.

Магдалена задумчиво склонила голову.

– Как знать, быть может, не такая уж и плохая идея, – пробормотала она. – Наверняка этим господам найдется что рассказать.

Задумавшись на мгновение, дочь палача выбрала красный парчовый жакет с кружевными рукавами и меховой оторочкой и широкую юбку. Почему бы хоть раз не совместить приятное с полезным? Если кто-то и сможет помочь отцу, то наверняка эти люди придут сегодня на бал. Быть может, доведется услышать сведения, предназначенные лишь для высшего круга власти…

Магдалена снова повернулась к зеркалу – оттуда на нее смотрела девушка, готовая бороться.

Если потребуется, любыми средствами.

С наступлением ночи Натан принес весть от свободных.

Весь день напролет Симон провозился с нищими пациентами в катакомбах гильдии. Вывел чесотку у троих детей, наложил дряхлому старику шину на сломанную ногу, мазал арникой всевозможные нагноения, раздавал чернику от кровавого поноса и вырвал пять порченых зубов. И страшно обрадовался, когда после всей этой возни король нищих наконец сообщил ему, что свободные готовы встретиться с ним у пристаней. Натан любезно согласился быть его провожатым – правда, с тем условием, что лекарь и в другие дни будет заботиться о больных.

Сначала они прошли несколько подземных коридоров, после чего оказались в подвале какого-то трактира и поднялись на поверхность. При этом хозяин даже ухом не повел, когда Натан и его спутник вышли, как домовые, из-за поленницы. Симон предположил, что трактирщик знал о тайном проходе нищих. Он поделился своей догадкой с Натаном, и тот брезгливо кивнул.

– Когда в богадельнях и наших подвалах места не хватает, кое-кто из братьев ютится в таких вот забегаловках, – ответил он и вышел через заднюю дверь на улицу. – Подлец дерет по два геллера за ночь, а тех, кто не платит, сдает стражникам. – Он подмигнул. – Но если нас выгоняют из города, скажем, через западные ворота, мы просто заходим обратно через восточные. Мы как мухи: так просто от нас не отделаешься.

С этого момента путь через переулки им освещала луна. Никто не выпрыгивал на них из-за углов, и за спиной не слышалось никакого подозрительного шороха. Симон не сомневался, что с таким спутником, как Натан, мог чувствовать себя в полной безопасности. Только безумец станет нападать на короля нищих.

По пути лекарь непрестанно думал о Магдалене. Когда несколько нищих вернулись ближе к полудню с его вещами из «Кита», они сообщили, что девушки в трактире уже не было. Еще не повод для беспокойства – вполне возможно, что она просто шаталась по городу или решила что-нибудь выяснить насчет убийства. Один из нищих остался на всякий случай возле трактира, чтобы подкараулить ее и отвести в подземелье. Но что, если ее, как возможную поджигательницу, уже схватили стражники? Разумеется, существовал еще один вариант, и при мысли о нем у Симона живот сводило судорогой.

«Может, она просто развлекалась весь день с этим хлюпиком-венецианцем?»

Наконец Фронвизер все же решил, что выбрал не самое подходящее время для ревности. Они добрались до порта, впереди тянулись бескрайние пристани. Лекарь не без удивления отметил, что даже здесь в этот час не было ни души, лишь крысы сновали по сырым доскам. Со стороны Дуная, лениво плескавшего о причалы, ветер доносил запах водорослей, рыбы и гнили. Вдоль берега покачивались и тихо поскрипывали привязанные плоты. Из расположенных поблизости трактиров доносились крики и музыка. Видимо, плотогоны не теряли времени даром и перед завтрашним отплытием хотели напоследок хорошенько набраться.

Где-то рядом послышались вдруг шаги. Натан уволок Симона за бочки с вином, стоявшие, видимо, для последующей отгрузки. В следующую секунду показались два стражника и с алебардами наперевес устало побрели вдоль пристани. Небритые лица их раскраснелись от выпивки.

– Черт, а эти тут что забыли? – ругнулся король нищих. – Я не для того столько денег на взятки трачу, чтобы два кретина здесь по девкам шарились!

Симон не поверил своим ушам.

– Деньги на взятки?..

– А ты думаешь, почему здесь так тихо? Два серебряных, чтобы начальник портовой стражи позволил своим людям чуток вздремнуть… Правда, всего полчаса. Так что, будь добр, не отставай!

Не успели стражники свернуть за угол, как Натан схватил смущенного лекаря за рукав и пустился, пригнувшись, к следующей группе бочек, расставленных перед складом таким образом, что между ними образовался тесный проход, со стороны пристани совершенно незаметный. В конце его стоял ящик высотой почти в человеческий рост, старый и заляпанный смолой, со свисающей через края спутанной сетью. Рыбой из него несло так нестерпимо, что Симон невольно зажал нос и сдавленно кашлянул. Не обращая внимания на вонь, Натан сдвинул крышку чуть в сторону.

– Полезай следом и крышку за собой задвинь.

К ужасу лекаря, король нищих перегнулся через край и залез в ящик. Последовал скрежет, затем все стихло. Симон осторожно заглянул внутрь: Натан бесследно исчез.

«Что, черт возьми…»

– Да где ты возишься, дьявол тебя забери?

Голос Натана звучал до странности звонко и отдаленно – во всяком случае, дальше, чем позволяла глубина ящика. Ухватившись за край, Симон вскарабкался внутрь и, как ему было велено, задвинул за собой крышку. Все вокруг мгновенно утонуло во мраке; рыбой и требухой воняло, как у кита в брюхе. Под ногами лекарь нащупал несколько спутанных сетей, одна из них, как он заметил, свисала куда-то вглубь. Осторожно прополз на четвереньках и нашарил в полу отверстие, шириной как раз достаточной, чтобы пролезть человеку. Ячейки сетки служили неким подобием веревочной лестницы, свисающей в бездонный провал.

Цепляясь за спутанные волокна, Симон стал карабкаться вниз, пока ноги не коснулись наконец пола. Перед ним со светильником в руке стоял Натан и улыбался во весь рот.

– А я-то думал, ты, как жирный карась, в сетке запутался, – прошепелявил он. – Идем уже.

Они двинулись по стоптанному туннелю, сырому и в некоторых местах настолько низкому, что лекарю приходилось пригибаться. Здесь тоже пахло рыбой и водорослями, откуда-то спереди тянуло прохладой. С земляного потолка то и дело падали капли и затекали Симону за шиворот.

– Потайной ход под Дунаем, старый уже, – пояснил Натан, пригнувшись. – Ведет к Верхнему Верду, острову посреди реки, а уже от него – на другой берег, где начинается княжество Бавария. – Он хихикнул. – Стражники все головы ломают, как же мы столько добра на ту сторону переваливаем, хотя мост они стерегут с завидным усердием. При желании мы бы весь Регенсбург растащили.

Король нищих вдруг замер, и Симон едва не налетел на него. Натан развернулся к лекарю и одарил его ледяным взглядом, что никак не сочеталось с обычным дружелюбием нищего. Зубы в свете фонаря сверкнули золотом.

– Если тебе вдруг вздумается рассказать кому-нибудь про него, – прошептал он, – то хочу тебя предупредить: мы тебя из-под земли достанем. Предатели у нас помирают очень медленно. Вспомни о человеческой коже.

– Я… у меня и в мыслях не было… – промямлил Симон.

– Тем лучше, – проговорил Натан и двинулся дальше. – Не то чтобы я тебе не доверяю, но удостовериться не помешает, сам пойми.

Он снова хихикнул. Лекарь вздохнул и последовал за ним. Понять короля нищих казалось ему немыслимым. Порой он обходился с Симоном как с добрым приятелем, а в следующую минуту становился вдруг расчетливым и холодным.

«А с чего ты взял, что он тебя сейчас в ловушку не заведет?» – подумал Симон.

Туннель неожиданно уперся в тупик. С потолка до самого пола свисала веревочная лестница и терялась наверху в отвесном колодце. Натан вскарабкался по ней и сдвинул в сторону что-то черное и большое. Поднявшись вслед за ним на поверхность, Симон понял, что это была старая рыбачья лодка, спрятанная в кустах недалеко от берега.

Лекарь вдохнул ночную прохладу и огляделся по сторонам. Они стояли на вытянутом вдоль реки острове, поросшем травой. Справа, залитый лунным светом, тянулся Каменный мост, соединенный с островом насыпью. Неподалеку расположились склады и несколько высоких строений с установленными мельничными колесами. Мутная вода плескалась о лопасти, колеса лениво поскрипывали, и от их вращения внутри зданий что-то со скрежетом приходило в движение. Звук стоял такой, словно поблизости храпел громадный великан.

– Наши мельницы! – с благоговейным трепетом прошептал Натан. – Вслушайся. Это музыка будущего! У меня каждый раз дух захватывает, на что только не способен человек.

Он указал на скрипучие колеса, единым механизмом вспахивавшие вдоль берега водную гладь.

– Здесь и лесопилки есть, и бумагу катают, и войлок. И муку, разумеется, мелют. Вон, видишь строение с остроконечной крышей? Это самая большая мельница Регенсбурга! Там тебя ждут свободные. А я пока тут подожду.

Симон встревожился.

– А ты разве со мной не пойдешь?

Натан развел руками.

– Они ясно дали понять, что мне с тобой заходить нельзя. Таинственности напустить любят… Ну, честно говоря, я и сам знать не желаю, кто они такие. Забот не оберешься. Давай, иди уже, а то они и тебя в муку смелют.

Он подмигнул и спрятался в кустах неподалеку.

Лекарь огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. В конце концов он двинулся, минуя склады и кучи бревен, в сторону мельницы. В высоту она достигала не меньше десяти шагов; громадное колесо с плеском вздымало из реки свои лопасти. Лязг и скрежет внутри строения заглушал все прочие шумы.

С обратной стороны Симон отыскал открытую настежь дверь. Сквозь вытянутые окна внутрь падал блеклый лунный свет, выхватывая из тьмы мешки с мукой, изъеденные червями кадки и старые мельничные камни, сложенные стопками справа и слева от входа. Между мешками змеились и растворялись во тьме тесные проходы, у дальней стены вращался громадный жернов и издавал пронзительный скрежет. Симон выбрал самый широкий проход и ощупью двинулся по нему. Под ногами скрипела мучная пыль.

– Эй, есть тут кто? – крикнул Симон и в следующую секунду понял, насколько это было глупо. Кто его услышит в таком грохоте?

«А может, меня никто и не должен услышать?»

Шум вдруг прекратился, и наступившая тишина показалась едва ли не хуже прежнего скрипа и скрежета. Где-то во мраке на пол тихо посыпались зерна.

Симон замер и потянулся к кинжалу, висевшему на поясе.

– Кем бы вы ни были, выходите сейчас же! Мне эти прятки не по душе.

Он постарался придать голосу уверенности, но вместо окрика получился скорее сдавленный хрип.

В проходе справа загорелся вдруг огонек и стал быстро приближаться. Такие же огни загорелись теперь и слева, и впереди, и за спиной. Лекарь прищурился. Его окружали с десяток людей в бурых плащах и капюшонах с прорезями для глаз. Они подходили без всякой спешки, пока наконец не загнали Симона в тупик между сложенными мешками.

Симон огляделся, как загнанное животное. Его заманили в ловушку! Отсюда ему уже не сбежать.

Один из них отделился от группы, медленно подошел к Симону, встал напротив него и снял капюшон.

Лекарь инстинктивно занес руку с кинжалом. Только в последний момент ему стало ясно, что человек перед ним был вовсе не незнакомцем.

Люстры искрились огнями и играли по залу множеством бликов. Несколько музыкантов со свирелями, скрипками и арфой исполняли французские мелодии, и гости покачивались в такт музыке. Всюду слышались смех и французская речь. Гномьего роста мавр в тюрбане разносил угощения и неустанно наполнял бокалы прохладным белым вином.

Магдалена стояла прислонившись к стене между двумя фарфоровыми вазами высотой в собственный рост и наблюдала оттуда за сборищем. Одета она была в широкую юбку, тесный корсет с глубоким декольте и поверх него красный, отороченный мехом жакет. Обычно непослушные волосы теперь были убраны в подобие птичьего гнезда, ноги изнывали в слишком тесных туфлях. Если она решалась пройти к щедро накрытому столу за кусочком айвы или копченого угря, чувство возникало такое, будто она ступала по иглам. Дышать под всеми слоями одежды не представлялось возможным. И как только эти так называемые дамы носили такое каждый день!

Хотя чувствовала Магдалена себя крайне неуютно, на мужчин она произвела должное впечатление. Кто-нибудь из патрициев или послов то и дело поглядывал на нее, но Сильвио с самого начала дал понять, что эта прекрасная незнакомка находится под его личной опекой. Как только выпадала такая возможность, венецианец подходил к ней и говорил что-нибудь приятное.

Магдалена довольно быстро уяснила, что балом все это называлось только для видимости. Главным предметом вечера была политика: поэтому бо́льшую часть времени Сильвио занят был тем, что беседовал с остальными о торговых союзах, векселях и, что главное, о предстоящем Рейхстаге. Приглашенные патриции и дворянчики вились вокруг посла, как мотыльки вокруг фонаря. Хотя большинство из них возвышались над ним на целую голову, низенький венецианец в широких ренгравах, приталенном сюртуке и черном волнистом парике становился средоточием каждого разговора. Он буквально создавал вокруг себя ореол силы, и остальные ее жадно впитывали.

Немногие приглашенные женщины обходили Магдалену стороной и бросали на нее полные желчи взгляды. Для них она была всего лишь разряженной любовницей Сильвио, которую он, скорее всего, подобрал где-то на улице. Только присутствие венецианца защищало ее от язвительных насмешек. В чем женщинам, в общем-то, повезло – ведь при первом же неуместном замечании Магдалена, вероятно, расцарапала бы благородным дамам их раскрашенные личики.

Она вздохнула и уже в сотый раз глотнула из бокала, тонкого, словно лист бумаги. До сих пор ей так и не удалось выяснить ничего, что могло бы помочь отцу. Все более явственно Магдалена ощущала себя разукрашенной куклой, что стояла для красоты рядом с вазами. И о чем она только думала! Отец там помирал с голоду, а она лакомилась запеченными в меду куропатками… Пора было заканчивать этот маскарад.

В тот момент, когда дочь палача уже засобиралась к выходу, к стене возле нее привалился пожилой мужчина в пенсне и приподнял бокал. Почти лысый, в простом черном сюртуке и старомодном жабо, он выглядел среди всех этих пижонов совершенно неуместным. Из разговора с Сильвио Магдалена уже знала, что перед ней не кто иной, как казначей Регенсбурга. Во время беседы о поставках сладкого вин санто и венецианских равиоли звучали такие суммы, что у Магдалены дух захватывало. И тот самый человек, который только что просил новой ссуды в пять тысяч дукатов, теперь стоял рядом с ней и пытался разговорить.

– Вы успели уже отведать сладкого миндаля? Он восхитителен, – пожилой господин учтиво подлил ей вина из графина.

Магдалена робко улыбнулась.

– Если честно, то к сладкому я не очень. Вот жареного гуся отведала бы с удовольствием.

Казначей тихо рассмеялся.

– Сильвио Контарини уже открыл мне, что в вас сокрыт настоящий чёрт. Позвольте спросить, откуда вы родом?

– Из окрестностей Нюрнберга, – без запинки выдала Магдалена; этот город был первым, что пришел ей в голову. – Моя тетушка гардеробщица при курфюрстском ротмистре.

– Я и не знал, что у ротмистра есть своя гардеробщица.

– С недавних пор, – пояснила Магдалена и глазом не моргнув. – Его супруга вечно жаловалась, что он в постель в сапогах лез и вообще одевался хуже собственного конюха.

Казначей наморщил лоб.

– А ротмистр разве не в Мюнхене живет?

– Он переехал. В Нюрнберге, хм, больше лесов для охоты. Вы понимаете…

«Господи, что я такое несу! Где тут есть норка, куда можно спрятаться?»

– Иногда охота превращается в настоящую страсть. Я и сам частенько охочусь, – казначей со смехом поднял бокал.

Магдалена уверилась в мысли, что он с ней просто играл. Быть может, Сильвио уже рассказал ему, кто она на самом деле?

«Или он узнал от кого-то другого?»

Казначей с отсутствующим видом уставился в широкое окно.

– Может, этому ротмистру просто опротивела жизнь в городе. Тем более что летом тут воняет до невозможности, одежда липнет к телу, да и пожаров никто не отменял… – Он резко повернулся к Магдалене. – Вы же слышали про пожар, что вспыхнул этой ночью?

Дочь палача попыталась улыбнуться.

– Разумеется. Кто же о нем не слышал.

– Скверное дело, – казначей задумчиво кивнул и взглянул на Магдалену, словно на редкое насекомое. – Говорят, это дело рук поджигателей: мужчины и женщины. У нас есть довольно подробное описание обоих. И теперь мне, судя по всему, придется еще и этим безобразием заниматься. Как будто у меня других забот нет… Да что я такое болтаю! – В одно мгновение казначей снова преобразился в любезного старичка. – Я ведь даже не представился. Меня зовут Паулюс Меммингер, и мне вверены все деньги этого города. – Он сдержанно поклонился.

– Ответственность, вне всякого сомнения, высокая, – ответила Магдалена.

Пот ручьями стекал по ее спине, а жалкие попытки выражаться на высокопарном немецком казались смешными до ужаса. Меммингер ее наверняка уже раскусил.

Казначей вздохнул и пригубил вино из бокала.

– Сейчас на мне лежит такая ответственность, какой ни один советник не позавидует. Этот Рейхстаг обойдется нам в целое состояние! И мало того, мне этих благородных послов и дворян уже и разместить негде!

Он покачал головой, и затянулось молчание.

– А для чего вообще кайзеру вздумалось созывать этот Рейхстаг? – спросила Магдалена, только чтобы поддержать разговор. – Я слышала, это из-за войны с турками. Правда?

Меммингер усмехнулся.

– Дитя мое, о чем вы только думаете? Конечно, это правда! Императору нужны деньги, чтобы проучить злейших своих врагов. Мы же не хотим, чтобы турки в очередной раз встали под Веной, так? Вот кайзер Леопольд[18] и собирает пожертвования. А нам снова выпала честь принимать у себя и кормить всех этих господ.

Он тяжело вздохнул, и Магдалена понимающе кивнула.

– Буквально вчера у меня был квартирмейстер пфальцского курфюрста. Его высокоблагородие непременно хочет поселиться в этом доме. Но здесь уже живет венецианский посол, а он и слышать не желает о том, чтобы переехать. Может быть, вы с ним поговорите? Уж вас-то он наверняка послушает.

– Боюсь, это бесполезно.

Вооруженный подносом с карамелью, к ним незаметно подошел Сильвио, тронул потное плечо Магдалены и протянул ей конфету.

– Дорогой Меммингер, никакие силы не заставят меня покинуть этот чудесный дом, – сказал он с улыбкой. – La bella signorina скорее уговорит меня переехать с ней в Шонгау.

Казначей нахмурился.

– Шонгау? Почему Шонгау? Я думал…

– Я вас, пожалуй, оставлю, – прошелестела Магдалена и неловко поклонилась, словно выпила лишнего. – Мне необходим глоток свежего воздуха, вино голову мутит.

Она прижала ладонь ко рту и под ядовитыми взглядами женщин двинулась к выходу.

Гордо расправив плечи, Магдалена шагнула за дверь и по широкой лестнице спустилась во внутренний двор. Только там она позволила себе плюхнуться на скамью и облегченно вздохнуть. В зале наверняка уже вовсю судачили о разодетой крестьянке. Здесь, под ясным звездным небом, ей хотя бы никто не мешал.

Едва ли не с благоговением Магдалена озиралась в миниатюрном раю посреди города. Посреди лимонов и розовых кустов росли невысокие можжевельники, остриженные в геометрические фигуры, и в лунном свете принимали облики сказочных существ. Никто из гостей во двор не выходил, и только слышался отдаленный смех и музыка. Где-то в кустах щебетал соловей.

Несмотря на всю эту идиллию, Магдалена готова была расплакаться. Этот Меммингер, похоже, что-то заподозрил и своим подозрением наверняка уже поделился с венецианцем. Ну что она забыла среди этих тщеславных пижонов! Ей захотелось обратно к Симону, в уютный Шонгау: к его побеленным домам, дешевым пивнушкам и ворчливым крестьянам. Запоздало пришла в голову мысль, что в Шонгау вернуться уже не получится. Никогда больше ей не услышать мягкий, временами брюзгливый голос матери, не обнять спящих близнецов. Шонгау остался в другом мире, а в Регенсбурге ее отец, палач, дожидался в темной дыре собственной казни.

Во рту появился неприятный привкус. Вот если бы Симон был сейчас рядом! Интересно, что бы он сказал, если бы увидел ее в таком виде? Содержанку венецианского посла, куклу раскрашенную…

Она всхлипнула, но потом вдруг насторожилась.

Совсем рядом послышался шорох.

Ни секунды не раздумывая, Магдалена сползла с лавки и на цыпочках прокралась за можжевеловый куст. Из окна соседнего дома кто-то скользнул серой тенью в сад. Когда незнакомец развернулся к Магдалене, она чуть не вскрикнула от испуга.

Это был преследователь из кофейни. Тот самый человек, который распорол рукав венецианцу и от которого они спаслись только чудом. Как и в полдень, он был в широком черном плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. Сбоку висела все та же рапира. Своей мягкой поступью он напоминал паука, что пробирался по паутине к пойманной мухе.

Магдалена бросилась было наутек, но поняла, что незнакомец ее не заметил. Он осторожно огляделся по сторонам, потом уселся на лавку и, похоже, стал ждать чего-то, поглядывая то и дело на лестницу, что вела в зал.

Магдалена вжалась в мокрую от росы хвою. Незнакомец сидел так близко, что она слышала его дыхание.

Колокола собора пробили полночь, и на лестнице показался чей-то силуэт. Магдалена вытянула голову и затаила дыхание.

Во двор вышел казначей Регенсбурга. Уверенно шагнул к незнакомцу и уселся рядом с ним.

– У нас мало времени, – прошептал он. – Контарини что-нибудь заподозрит, если меня не будет слишком долго. Ну, что там такого важного, отчего мы не можем общаться обычным способом?

– Это по поводу девчонки, – немного хрипло ответил незнакомец. – Мне кажется, она что-то знает.

– С чего вы взяли?

– Они с этим лекарем были в купальне. Я видел обоих.

У Магдалены чуть сердце из груди не выскочило. Это был тот самый человек, что запер их в колодце. Это он поджег дом! Голоса звучали теперь так тихо, что разобрать что-либо стало почти невозможно. Магдалена осторожно потянулась к лавке.

– Почему вы решили, что девчонка могла узнать больше, чем мы? – проворчал Меммингер.

– Не знаю. Простое предчувствие. Но если она действительно что-то знает, то в скором времени об этом узнает и Контарини, а тогда…

Под ногой хрустнула ветка. Магдалена замерла, но было уже поздно: незнакомец услышал ее.

– Что это? – прошептал он, поднимаясь, и, подобно хищному зверю, завертел головой, словно пытался учуять след.

– Проклятье! – прошипел казначей. – Если кто-нибудь нас подслушает, вам несдобровать! И зачем я только встретился с вами тут!

– Одну минуту.

Незнакомец медленно двинулся к можжевеловому кусту, за которым пряталась Магдалена. Всего пару шагов – и он окажется возле ее укрытия.

В тот момент, когда он почти вплотную подошел к ней, дочь палача выскочила и бросила ему в лицо горсть щебня. Незнакомец ругнулся и руками прикрыл глаза. Девушка воспользовалась его замешательством и бросилась к розовым кустам, что вились по закрепленной у противоположной стены деревянной решетке. За спиной послышались приглушенные крики.

– Черт, это девчонка! Держите ее! – крикнул Меммингер.

Но Магдалена уже карабкалась по шаткой, увитой розами и дикой малиной решетке к распахнутому окну соседнего дома. С треском разорвалась красная юбка, шипы впивались в ладони, но думать об этом не было времени. Магдалена ухватилась за подоконник и перевалилась через него в комнату. Лихорадочно огляделась: узкая кровать, потертый стол, сундук – судя по всему, попала в комнату прислуги. С кровати поднялась заспанная служанка в чепчике и потерла глаза. А увидев перед собой Магдалену, пронзительно завизжала.

– Простите, что помешала, уже ухожу, – пробормотала дочь палача и бросилась к противоположной двери, выходившей на балкон. Вопли в комнате стали еще пронзительнее, затем по полу загромыхали тяжелые шаги. Незнакомец, видимо, не отставал.

Магдалена перебралась через карниз, повисла на руках и спрыгнула. На удивление мягко приземлилась на овощную грядку и, не оглядываясь, побежала по саду. Но высокие каблуки вспахивали сырую землю и застревали.

«Бабье барахло, чтоб его! Говорила я коротышке, что эти туфли меня погубят!»

Она остановилась на секунду, скинула обувь и побежала дальше босиком. Незнакомец между тем следовал по пятам, сапоги его хлюпали по политым грядкам. Магдалена, перескакивая через борозды, выбежала наконец к узким воротцам в стене.

Видимо, запертым.

Она с разбегу врезалась в покосившуюся дверцу, та с грохотом распахнулась, и Магдалена выскочила в тесный, уходивший в обе стороны переулок. Повинуясь внезапному порыву, девушка спряталась за распахнутой створкой и затаила дыхание. Не смея пошевелиться, прислушалась, как незнакомец выбежал в проход, остановился на мгновение и бросился дальше. Шаги его гулко отдавались по мостовой и постепенно затихли.

Магдалена подождала немного, потом выбралась из-за двери и побежала в противоположном направлении. Куда угодно, только бы отсюда подальше. От незнакомца, от бала, чванливых дворян и патрициев. Подальше от Сильвио.

Босиком, в разодранном платье и свисающем лохмотьями жакете, дочь палача походила теперь на падшего с небес ангела.

Симон стоял, разинув рот, среди мешков с мукой и таращился на человека перед собой. Кинжал выскользнул из руки; на какое-то время лекарь утратил дар речи.

– Вы… со свободными? – промямлил он. – Но как…

Портовый управляющий Регенсбурга отбросил капюшон в сторону.

– Да, это я, – проворчал Карл Гесснер. – Ты, как я вижу, места себе не найдешь, пока до правды не докопаешься. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал. Еще не поздно повернуть назад.

Симон упрямо помотал головой.

– Так я и думал, – Гесснер вздохнул и знаком показал остальным, что их присутствие больше не требуется. – Оставьте нас с лекарем ненадолго наедине, – пробормотал он. – Не думаю, что он настолько опасен.

– Но господин, – осторожно заговорил один из них. – Вы сняли капюшон, теперь вас могут опознать. Разве его не…

– Он нас не выдаст, – перебил его Гесснер и уселся на один из мешков. – Если этот нищий король не наврал, то парень на нашей стороне. Ступайте.

Они поклонились и ушли с мельницы; некоторые из них что-то бубнили себе под нос, и Симон почувствовал, что не всем решение их главаря пришлось по душе.

– Так, значит, вы предводитель свободных, – проговорил потрясенный лекарь. – Портовый управляющий! А я-то рассчитывал на шайку отверженных, преступников…

– Убийц и негодяев? – закончил за него Гесснер. – Так нас называют патриции. Но в действительности все иначе.

Он знаком велел Симону сесть рядом, затем вынул из-под плаща глиняную бутыль, хлебнул из нее и протянул лекарю. Симон глотнул немного и закашлялся: горло обожгло спиртом. Потом он все же сделал большой глоток, после пережитого потрясения ему нужно было успокоиться.

– Для городских советников мы всего лишь шайка преступников, – продолжил Гесснер. – При этом сами они хуже любого грабителя.

– Это почему же? – спросил юноша.

Карл встал и принялся расхаживать между мешками.

– Вот, посмотри. – Он хлопнул по одному из мешков. – Хорошая мука. Крестьяне собирали зерно, мельники его смололи, а пекари выпекут хлеб. Тяжкий труд, и мы, ремесленники, каждый день надрываем спины, но выгоду от этого получают жирные торгаши! – Он сплюнул на пол. – В других городах у нас есть хотя бы право голоса в малом совете. Но только не в Регенсбурге. За пару столетий вельможи вытеснили нас из городского совета, и теперь все важные посты принадлежат им. Полсотни людей вершат судьбы многих тысяч. А с недавних пор даже гражданство дозволено получать только протестантам! Это, по-твоему, справедливо?

Гесснер разошелся не на шутку, пнул деревянное ведро, попавшее под ноги, и гневно продолжил:

– У нас тут даже бургомистра нет. Его просто упразднили, потому что выбирался он общинами, из числа горожан! Теперь советом управляет казначей, один из них. В Регенсбурге правят деньги, а не народ. Притом что после войны мы отреклись и от епископа, и от герцога. Свободный город Регенсбург, ха! Мы могли бы обрести свободу, но вместо этого ползаем на коленях перед вельможами.

Гесснер договорил, и на какое-то время воцарилось молчание. Потом Симон робко кашлянул.

– И что вы собираетесь делать?

Карл двусмысленно пожал плечами.

– В Англии пару лет назад обезглавили короля и провозгласили республику. Народ ведь долго терпеть не станет.

– Значит, восстание? Этого вы хотите?

Портовый управляющий вздохнул, снова уселся рядом с лекарем и еще раз хлебнул из бутылки.

– Мы пытались уладить все миром, поверь, – проговорил он шепотом. – Просили у совета переговоров. Но все, чего мы добились, – это насмешки и безжалостные штрафы, а три года назад лучших из нас повесили за государственную измену, и головы их выставили перед воротами. С тех пор мы ушли в подполье, но мои люди боятся, что нас обнаружат. У многих есть семьи.

– Говорят, цирюльник Гофман тоже был свободным. Его поэтому убили?

Гесснер кивнул.

– Гофман был моим заместителем. Патриции, видимо, об этом прознали и прикончили его вместе с женой другим в назидание. Но вину же надо на кого-то свалить…

– И они свалили всё на палача, – перебил его лекарь.

Гесснер горестно усмехнулся.

– Он прямиком в их ловушку угодил. Мнимое письмо от больной сестры, поддельное завещание – обо всем позаботились!

Симон прикусил губу.

– И что, нет никакой надежды?

– Боюсь, что нет. – Портовый управляющий задумчиво разглаживал красный платок, обвязанный вокруг шеи. – Вельможи как можно скорее хотят казнить палача, только бы скрыть убийство Гофмана. Как я понял, у этой шайки советников якобы есть неопровержимые доказательства… – Он вопросительно взглянул на Симона. – Натан говорил, вы побывали в доме цирюльника. Нашли что-нибудь подозрительное?

Лекарь выругался про себя. Следовало предположить, что нищий все разболтает. С другой стороны, какая теперь разница, знал управляющий об их вылазке или нет? Поэтому он решил довериться Гесснеру.

– Кто-то хорошенько обыскал кабинет Гофмана. Но это могли быть и стражники, что искали деньги и драгоценности. Одно я знаю точно: кто-то пытался нас в этом доме убить. Мы едва не сгорели заживо.

Гесснер нахмурился.

– Наверняка это были приспешники патрициев, они каждый след замести хотят. Побоялись, наверное, как бы вы не выяснили чего. – Он вздохнул. – В любом случае, палачу вашему несдобровать.

– Но так быть не должно! – Симон вскочил и принялся нарезать круги. – Куизль невиновен, и мы должны это доказать!

– И свалить все на советников? – Гесснер громко рассмеялся. – Забудь об этом. Без весомых доказательств тягаться с Меммингером и его пособниками безнаказанно не выйдет. Возвращайся-ка ты лучше домой, если не хочешь, как крыса, в Дунае потонуть. Для тебя и твоей подруги так будет лучше всего.

Симон сжал кулаки.

– Так разве не вы о борьбе и сопротивлении говорили? – Он уже с трудом сдерживал злость. – О том, что вы не намерены больше терпеть этот произвол? А теперь от своих слов отрекаетесь! Настоящий свободный вел бы себя иначе!

У Гесснера побелели губы.

– Советую тебе выбирать слова, лекарь, – прошипел он. – И не болтать о вещах, в которых не смыслишь. Борьбу предоставь тем, кто в ней разбирается, карапуз!

Помолчав немного, управляющий портом все же улыбнулся, и черты его смягчились.

– Можешь не сомневаться, наступят еще другие времена. – Он положил руку на плечо Симона. – И вот тогда нам может потребоваться помощь таких, как ты.

Гесснер встал и хлопнул в ладоши. Из-за груды мешков, на которых они только что сидели, выросли двое молодчиков в капюшонах. Видимо, поджидали там все это время.

– Если вам все же придется остаться в Регенсбурге, то лечите и дальше своих нищих и не ввязывайтесь в события, которых все равно изменить не сможете.

Карл развернулся и в сопровождении двух телохранителей направился к выходу. Не попрощавшись, он растворился во мраке, и в следующую секунду вокруг снова заскрипело и загрохотало. Кто-то вновь запустил мельницу.

Не разбирая дороги, Магдалена бежала по переулкам. Обратно к венецианцу ей не хотелось, а в трактире, скорее всего, поджидал незнакомец в плаще. Наверняка он уже выяснил, где она остановилась. Куда же теперь податься?

Страх подгонял все дальше, пока дома не остались вдруг позади и над головой не раскинулось усеянное звездами ночное небо. Сама того не ведая, Магдалена вышла к соборной площади. Взору открывался настоящий архитектурный хаос из эркеров, башенок, балюстрад и водостоков, и над всей этой роскошью высились божественными перстами две колокольни. На широкой лестнице дремали несколько человек, видимо избравших стоптанные ступени сегодняшним своим ложем. Кроме них, вокруг не было ни души.

Магдалену оставили вдруг все силы. Ноги изнывали от долгого бега, платье свисало лохмотьями, красный жакет она где-то скинула. Сейчас дочь палача походила на дешевую шлюху, что вкалывала несколько часов подряд, а от последнего клиента просто сбежала.

Она решила подыскать себе место для ночлега и не раздумывая поднялась по ступеням к дверям. То и дело приходилось перешагивать через скорченных людей, что жались друг к другу, спасаясь от ночной прохлады. Некоторые из них еще не спали и провожали Магдалену недоверчивыми взглядами. Это были нищие, одетые в лохмотья, многие с грязными повязками на руках и ногах; другие с костылями, у кого-то вместо конечностей были плохо зажившие культи. Когда мимо них проходила Магдалена, они, словно громадные жуки, ползли к ней.

– Ну, милочка, – прошелестел один из них, с рябым лицом, да к тому же одноногий. – Может, порадуешь старого солдата, согреешь его малость? А я с тобой подачками поделюсь.

Он потряс маленькой жестянкой, и в ней звякнуло несколько ржавых монет.

– Да брось ты, Петер, – возле него шевельнулась старуха, закутанная в кучу засаленных платков, и оскалилась на Магдалену в беззубой ухмылке. – Слишком уж мила для тебя эта дама. Так ведь, дорогуша? Даешь только красавцам из городской гвардии? – Она закудахтала и похотливо подрыгала бедрами. – А ты слыхала, что милым девкам сейчас на улицу выходить опасно? Там нечисть бродит – и таких, как ты, забирает.

Магдалена уже проклинала свое решение переночевать перед собором. Но разворачиваться было поздно. Малейшего намека на страх сейчас было достаточно, чтобы они набросились на нее, как стая ворон. Поэтому она молча шагала дальше.

– Оставайся с нами, и никто тебя не тронет, – прокаркал старый солдат. – Добавлю крейцер, и погреться смогут еще двое. Что скажешь, Карл?

Парень с безумным взглядом и слюной вокруг рта захихикал, словно дитя.

– П-п-о рукам, П-п-петер. – Он пополз к Магдалене на израненных коленках.

– Еще шаг, заика, – прошипела Магдалена, – и я тебе лицо располосую, будешь на рябого дружка своего похож. Пошли вон!

– Не ломайся ты, – проговорил ветеран. – Мы же заплатим.

Он схватил Магдалену за подол и попытался притянуть к себе. И тут же пожалел о своей ошибке. Дочь палача пнула его в культю, и нищий с воплем покатился по лестнице.

– Она нашего Петера прикончила! – завизжала старуха. – Нож ему в брюхо всадила, тварь такая!

– Вздор! – крикнула Магдалена. – Я только…

В лицо ей стукнулась медная миска. Девушка качнулась и краем глаза заметила, что с верхних ступеней к ней приближались еще трое нищих. Они перехватили костыли, словно алебарды, и даже думать забыли о хромоте и увечьях. Магдалена перескочила через вопившего еще Петера и бросилась к боковому нефу собора. Может, там отыщется вход и она спасется в церкви.

Мимо проносились колонны, водостоки и статуи, за каждым углом ее кто-нибудь поджидал, и со всех сторон теперь доносился торопливый топот. Магдалена отыскала наконец узкую дверцу. Потянулась к ручке, и на плечо вдруг легла волосатая рука. Магдалена развернулась, готовая по возможности дороже продать свою жизнь, и над самым ухом зашептал чей-то голос:

– Стой, где стоишь. Я все улажу.

Перед ней стоял знакомый старик с повязкой на правом глазу. Это был тот самый нищий, которого Симон излечил на площади от слепоты.

– Я тебя всю ночь разыскиваю. – Он укоризненно оглядел ее с ног до головы. – Судя по твоему виду, я как раз вовремя. Жених твой уже места себе не находит.

«И не найдет, если я расскажу ему, что мне сегодня пережить довелось», – подумала Магдалена.

Нищие, вооруженные костылями, булыжниками и ржавыми тарелками, уже подступились к боковому порталу и готовы были броситься на Магдалену. Райзер развернулся к толпе.

– Послушайте, эта девчонка – одна из нас! – крикнул он. – Она подруга юного лекаря, который стольких наших уже вылечил и находится под личной защитой короля. Так что оставьте ее в покое!

– Она… она же Петера чуть не убила, – неуверенно возразила старуха. – И нас унижала, дрянь такая!

Нищие зароптали, из толпы полетели первые камешки.

– Да ей бы радоваться, что мы присмотрим за ней, пока вокруг монстр разгуливает и девкам глотки режет, – подал голос горбун с костылем. – Могла бы и прилечь с нами разок, разве это не справедливо?

– Может, Натану об этом расскажешь? – проворчал Райзер и грозно взглянул на горбатого. – Поведаешь ему, что справедливо, а что нет? – Потом повернулся к остальным: – Может, мне передать Натану, что на приказы его уже плевать хотели? Передать, нет?

Горбун пригнулся и замахал руками.

– Я совсем не то имел в виду. Мы просто…

– Так-то лучше.

Райзер взял потрясенную Магдалену за руку и медленно повел ее вниз по лестнице.

– Сейчас я отведу ее к Натану, – повысил он голос. – И надеюсь, никто нас не тронет.

Поворчав немного, нищие расступились и образовали узкий проход, как раз достаточный, чтобы смогли пройти Магдалена и ее спаситель. Некоторые из них противно облизывались или провожали девушку похабными жестами – но с места никто не двигался.

У подножия лестницы Райзер снова развернулся к толпе.

– Давайте, ложитесь спать. И поскорее, пока стражники не явились и не разогнали вас. Если кому-то нездоровится, приходите утром в подземелье, лекарь с радостью вами займется. Только при условии, что вы не тронете его подругу.

Старик повел Магдалену к переулку. За спиной еще слышался шепот нищих, но вскоре этот кошмар остался позади.

Дьявол хватался за ее бедра, раздвигал ей ноги и впивался когтями в спину. Вот уже целую неделю Катарина дожидалась своей участи и давно разучилась отличать сон от яви.

Все тело пронзало острыми иглами, она чувствовала вкус собственной крови, отбивалась и царапалась, но волосатое и зловонное тело сильнее прижимало ее к полу, и в промежности пульсировала жгучая боль. Похотливый самец трудился над ней, и на Катарину капал его вязкий, маслянистый пот, а когда она открыла на секунду глаза, увидела вдруг над собой трех священников, одетых в черное и показывающих на нее пальцами.

«Грязная женщина… распутная женщина… Богом проклятая женщина…»

Глаза их сверкали красным, словно раскаленные угли, затем священники преобразились в обнаженных девственниц и потянулись к Катарине. Одна из них улыбнулась, и обнажились острые волчьи зубы.

– Не-е-ет! Прочь, прочь от меня! Вы только снитесь мне!

Дьявол, девственницы и священники исчезли, и Катарина, обливаясь потом, снова лежала на холодном полу камеры. По коже забегали вдруг мурашки, все быстрее и быстрее; Катарина, словно кабан, принялась тереться о стену и невольно захихикала.

«Как свинья в лесу… В дикую свинью превращаюсь… Вот и щетина полезла…»

Она начала хохотать во весь голос, свернулась калачиком и стала ртом глотать воздух; потом силы оставили ее, смех перешел в плач и постепенно затих. На мгновение к ней вернулся рассудок, и Катарина изо всех сил постаралась сохранить распадающиеся крупицы разума.

«Это и есть чистилище? Я уже мертва?»

Со скрипом открылось окошко в двери, и затянутые в перчатки руки просунули очередную порцию вкусностей. Вино, белый хлеб, нежная телятина в густом пахучем соусе и в довершение клецки, кренделя и медовые конфеты.

«А может, это все-таки рай?»

Глаз следил за Катариной до тех самых пор, пока она кусочком теплого хлеба не собрала с тарелки остатки соуса, после чего невидимый наблюдатель развернулся и, насвистывая, двинулся к лестнице.

Эксперимент протекал как нельзя лучше.

8

Регенсбург, раннее утро 21 августа 1662 года от Рождества Христова

– Время пришло, баварец. Пора начинать.

Палач Регенсбурга вошел в камеру и осторожно потряс за плечо Куизля, спящего на жестком холодном полу. Тот не шелохнулся, и Тойбер пихнул его ногой.

– Давай, приятель, соберись. Господам угодно тебя немного подпортить, – проворчал он при этом. – Будешь разлеживаться, стражники солому у тебя под жопой запалят.

– Как же, загорится она. Плесень, а не солома. – Куизль потер заспанные глаза. – Прекрасный Регенсбург… Даже в захолустном Шонгау висельникам живется лучше.

Тойбер тихо засмеялся.

– Погоди малость. Как приговор огласят, переселят в предбанник, так со всеми приговоренными поступают. Там хотя бы солнце видно и навещать тебя можно будет.

– Сейчас запрыгаю от радости… – Куизль устало поднялся и пошел к выходу. – Идем, пока я окончательно не проснулся.

Перед дверью поджидали четыре стражника и смотрели на палача Шонгау боязливо и с отвращением. Для них он был монстром из купальни, загрызшим двух человек, – так, по крайней мере, болтали на улицах. Эдакий изверг и отряд вооруженных до зубов стражников раскидает. Все четверо направили на него алебарды.

– Ладно вам, – проворчал Куизль. – Не трону я вас.

Оставив часовых без внимания, он зашагал вслед за Тойбером по узкому коридору к лестнице, спускавшейся в подвал. По пути прошли мимо котла, полного раскаленных углей, а с порога их встретил запах гари, пота и страха.

Взору открылась громадных размеров камера пыток, и Куизль одобрительно покивал, разглядывая обстановку. По левую руку стояла дыба с шипастым, забрызганным кровью барабаном. За ней висела так называемая «дрянная Лиза» – подвешенная треугольная рама, на которой допрашиваемых подтягивали к потолку. На полу повсюду валялись разной величины булыжники для утяжеления.

У правой стены располагались всевозможные орудия пыток, о которых Куизль знал только по рассказам. Среди них «ведьмин стул» с шипами на сиденье, «испанский осел» и так называемая «горка» – наклонная скамья с четырьмя вращаемыми трехгранными брусками. Источником света служили две сальные свечи, и закрепленное на подсвечнике распятие напоминало, что все здесь происходящее – по велению Господа.

– А неплохо, братец. Все есть, что душе угодно. – Куизль покосился направо, часть подвала там была отгорожена деревянной решеткой, и за ней кто-то шушукался.

– Трое дознавателей уже здесь, – прошептал Тойбер и кивнул на решетку. – Осталось только дождаться лекаря. До недавних пор приглашали цирюльника Гофмана, но теперь довольствоваться придется кем-то другим. Насколько я знаю, вызвали хирурга Доминика Эльспергера. – Палач пожал плечами. – По мне, так та еще бестолочь. Но здесь-то все равно разницы никакой.

– И кто же эти мои инквизиторы? – спросил Куизль и попытался хоть что-то рассмотреть за плотными прутьями, но, кроме подвижных силуэтов, различить ничего не удавалось. – Явно боятся, как бы я не сожрал их.

– Да как всегда, три человека из городского совета, – пояснил Тойбер. – По традиции самый старший и самый младший в совете. А третьего сменяют каждый раз… Ага, вот и лекарь явился!

Стражники привели низенького, боязливого человечка в поношенном сюртуке и наброшенном поверх него халате, запачканном кровью. На вытянутых руках он, словно щит, выставил перед собой кожаную сумку. Куизлю тут же вспомнился лекарь из Шонгау, Бонифаций Фронвизер. Взглянув на Куизля, коротышка вздрогнул.

– Мне… для начала мне надо тебя осмотреть, – пробормотал он. – Чтобы знать, готов ли ты к допросу, сам понимаешь. Так что, будь добр, сними одежду.

Якоб расстегнул рубашку и стянул ее через голову. Волосатая грудь его сплошь была изрыта шрамами и затянувшимися пулевыми ранениями. Хирург принялся осторожно ощупывать палача, без конца косясь на стражников. Потом заглянул в глаза и послушал сердце. Покончив с осмотром, кивнул и состроил важную мину.

– Подозреваемый для допроса вполне пригоден, – доложил он в сторону зарешеченной ниши. – Здоров, как бык, и так просто не расколется. По-моему, можно начинать.

За решеткой до сих пор слышался один только шепот. В конце концов Эльспергер уселся на скамейку. Спинка ее странным образом доходила только до половины сиденья. Тойбер заметил озадаченный взгляд Куизля.

– Вторая половина для меня, – пояснил он с ухмылкой. – Нам, палачам, даже спинки не положено. Но мне здесь и так сидеть не приходится.

– Верно, Тойбер, – раздался наконец скрипучий голос из-за решетки. Судя по интонации, пожилой обладатель его к возражениям не привык. – Хватит там лясы точить. Пора начинать.

Филипп кивнул.

– Как пожелаете.

Он снова развернулся к Куизлю и зашептал ему на ухо:

– Признайся, Куизль. Обещаю, смерть будет быстрой.

– Делай свою работу, палач, – проворчал Якоб. – Остальное предоставь мне.

Из-за решетки донесся второй голос с явным баварским выговором, выше и звонче предыдущего. Куизль решил, что принадлежал он самому младшему из советников.

– Тойбер, покажи-ка ему для начала орудия пыток и объясни их предназначение. Может, так он станет сговорчивее.

– Поберегите свое время, – проговорил Якоб. – Вам известно, кто я такой. Незачем объяснять палачу его работу.

Тойбер вздохнул и показал Куизлю на дыбу. Тот улегся на скамью, и палач Регенсбурга так крепко стянул ему запястья и лодыжки, что ни о каком движении теперь даже речи идти не могло.

– Якоб Куизль из Шонгау, – снова заговорил из-за решетки скрипучий голос. – Тебя обвиняют в убийстве Андреаса Гофмана и его жены Элизабет, урожденной Куизль, что имело место утром четырнадцатого августа в их собственном доме. Признаешь ли ты себя виновным?

– Не виновнее самого Христа, – пробурчал Куизль.

– Не богохульствуй! – воскликнул юный баварец. – Ты делаешь только хуже.

– У нас есть доказательства, Куизль, – добавил старик. – Мы нашли завещание. У тебя с собой был яд. Признавайся.

– Да это лекарства были, черт вас побери! – крикнул Якоб. – У меня сестра заболела, я приехал помочь ей, вот и все. Меня подставили, это же дураку понятно!

– Подставили? – насмешливо переспросил баварец. – И кто же тебя, интересно, подставил?

– Я пока сам не знаю, – пробормотал Куизль. – Но когда выясню…

– Ложь, одна только ложь, – перебил его старик. – Мы впустую тратим время, и придется, видимо, перейти к пыткам. Тойбер, подложи под него валок с шипами.

Палач приподнял Куизля, пока тот не выгнулся дугой, и подложил ему под спину шипастый валик. Потом Якоб снова рухнул на скамью, и стальные шипы врезались в плоть. Он стиснул зубы, но не издал ни звука.

– Вращай барабан, – велел баварец.

Тойбер встал у изголовья дыбы и крутанул колесо: руки и ноги у Куизля немного вытянулись, затрещали суставы. На лбу у него выступили капельки пота, но он продолжал молчать.

Из-за решетки раздался вдруг третий голос: неопределенного возраста, тихий и сиплый, но при этом режущий слух. Голос третьего дознавателя.

– Эй, Куизль из Шонгау, – прошипел он. – Ты меня слышишь?

Якоб вздрогнул и выгнул спину, словно под ним развели огонь. Ему был знаком этот голос! Он пробился к нему сквозь толщу лет, призраком витал по камере и вот теперь воплощенным кошмаром терзал его здесь.

«Как такое возможно?»

– Палачишка, – шептал он. – Я знаю, что ты упористый малый. Но поверь, совсем скоро боли будут такими, что тебе и не снилось. Признаешься не сегодня, так завтра. Да хоть послезавтра. У нас времени много, очень много.

Куизль рванул веревки и дернулся с такой силой, что едва не опрокинул перепачканную кровью и копотью дыбу.

– Да провались ты к чертям собачьим! – заорал он. – Кто бы ты ни был, убирайся туда, откуда пришел!

Стражники перехватили алебарды, а коротышка-лекарь вскочил, перепуганный, со скамейки.

– Может, пустить ему немного кровь, чтобы успокоился? – робко предложил Эльспергер. – Без крови они слабеют.

Но голос его заглушили яростные крики Куизля.

Тойбер схватил его за руки и склонился над ним почти вплотную.

– Куизль, дьявол тебя сожри, что с тобой такое? – прошептал он. – Это только начало. Ты только себе навредишь.

Якоб попытался успокоить дыхание.

«Нужно успокоиться… Нужно выяснить, кто прячется за решеткой…»

Вновь заговорил третий дознаватель, и по интонации его Куизль понял, как он наслаждался мгновением.

– Тойбер, пора показать нашему монстру, что мы здесь не в игры играем. С молчунами у нас не церемонятся. Давай, пожги его синим огнем.

Якоб отчаянно завертел головой, но Тойбер уже скрылся из поля зрения. Рядом что-то протяжно зашипело, словно жир растекался по раскаленной сковородке – звук этот знаком был любому палачу. В следующую секунду камера пыток наполнилась адским запахом серы.

Куизль стиснул зубы. Пускай делают что хотят, криков его они не дождутся.

Магдалена помешивала в деревянном горшке мазь из масла, арники, смолы и ромашки. Приятный аромат хоть немного перебивал царившее вокруг зловоние.

С самого утра в просторном подземелье собиралось все больше больных. Девушка насчитала больше двух десятков, но точное число назвать было трудно: под извилистыми сводами мерцало всего несколько факелов. Нищие лежали или сидели по углам и нишам. У кого-то были ссадины, другие потирали вывихи, некоторые задыхались от кашля или метались в английской горячке – и каждый хотел, чтобы их посмотрели Симон с Магдаленой. Так незаметно наступил полдень.

Сейчас они как раз возились с особенно запущенным случаем: у старика Мэтиса вся левая нога была покрыта гнойными чернеющими нарывами, и в них уже копошились первые личинки.

– Нужно очистить раны. Если principessa закончила с мазью, то ее помощь была бы весьма кстати. – Симон на секунду оторвался от работы и взглянул на Магдалену. – Разумеется, если это не в ущерб вашему достоинству.

Магдалена тихо вздохнула. Симон все еще злился на нее за то, что она провела вчерашний вечер с венецианцем. При этом она уже раз десять ему объясняла, что на бал отправилась не ради забавы и что в саду венецианца за свое любопытство едва не расплатилась жизнью. И все равно лекарь не переставал дуться. В какой-то мере Магдалена лекаря даже понимала, но жеманство его постепенно начинало раздражать. Прежде всего потому, что она сегодня почти не спала. По крайней мере, нищие принесли ее мешок из трактира, и там нашлось еще одно льняное платье. В привычной одежде она снова чувствовала себя простой дочерью палача из Шонгау, какой и была всю жизнь. Но Симона это не останавливало, и он продолжал обходиться с ней так, словно она только-только вернулась с пышного бала.

– Засунь свою принципессу сам знаешь куда, – процедила Магдалена. – Прибереги эти колкости на потом.

Подхватив горшок с мазью, она прошла с угрюмым видом к Симону и стала помогать ему доставать пинцетом личинок из ноги храпевшего нищего – его заранее напоили крепким вином. Рваным пологом лекарь отгородил одну из ниш, и теперь она служила им процедурной. Сюда поставили нары, накрытые грязными одеялами, расшатанный стул и стол, на котором Симон разложил свои немногочисленные инструменты и книги.

– Просто я беспокоился очень, – пробормотал он через некоторое время, промывая раны. – Не дело в одиночку разгуливать по Регенсбургу. Видишь теперь, чем все заканчивается, если связываться с низкорослыми дворянчиками.

– Ну да, а господин наш берет да и отправляется в логово повстанцев и выслушивает небылицы мятежного портовика… Это, по-твоему, дело?

– Теперь мы хотя бы знаем, почему твоему отцу эту ловушку подстроили, – возразил Симон.

Магдалена нахмурилась. Молодой лекарь рассказал ей о ночной встрече со свободными, но это ее мало впечатлило. Слишком многие вопросов осталось без ответа.

– Значит, если я все правильно поняла, – сказала она и отложила пинцет, – то этот Гесснер считает, что советники письмом заманили отца в Регенсбург, подделали завещание и привели стражу к месту преступления. И все это лишь затем, чтобы свалить на него всю вину? Зачем им столько возни? Они с тем же успехом могли подстроить ограбление и подставить помилованных когда-то преступников. В любом городе это обычное явление, и не нужно никого тащить за тридевять земель.

Симон поставил на стол миску с грязной водой и принялся заматывать ногу нищего в более-менее чистые тряпки.

– Ты права, слишком это расточительно. Но так, по крайней мере, лишних вопросов не возникает. Патриции решили убрать одного из главных бунтарей, не вызывая подозрений. И это им, судя по всему, удалось.

– По-моему, слишком уж просто, – проговорила Магдалена. – Как-то не сходится все. Почему, например, купальню аж до вчерашней ночи стерегли? Наверняка что-то там было.

– В кабинете у Гофмана кавардак был такой, будто там ураган прошелся, – задумчиво ответил Симон. Он сел на стул и вытер пот со лба. – Видимо, там что-то искали…

– Возможно, доказательства, которые кто-то хотел уничтожить, – добавила Магдалена. – Что-нибудь такое, что показало бы на истинные причины убийства. И теперь…

– И теперь этот кто-то думает, что мы о чем-то знаем, – взволнованно перебил ее Симон и вскочил со стула. – Нашли в купальне что-то такое, что навлекло бы на него подозрение… Может быть и такое!

– И это объяснило бы, почему вчера тот тип в капюшоне два раза пытался меня убить. Сначала в кофейне, потом в саду у Сильвио. А этот Меммингер, с которым тот незнакомец болтал, казначей Регенсбурга то есть, – один из патрициев! Готова поспорить, он этого убийцу нанял, чтобы мы не разболтали чего.

Симон кивнул.

– Наверняка это он запер нас в колодце и чуть не сжег там. Надо как можно скорее…

Внезапно Магдалена прижала палец к его губам. Она молча показала на полог и резко его отдернула. За ним стоял, ухмыляясь, король нищих.

– Ой, а мне показалось, что меня кто-то звал, – прошепелявил Натан. – Помочь вам чем-нибудь?

Симон издал тихий стон. Этот нищий, наверное, весь их разговор подслушал! Лекарь до сих пор не решил, до какой степени можно ему доверять.

– Не сомневаюсь, что, если бы нам понадобилась помощь, ты первым услышал бы, – пробормотал он и кивнул на дрыхнущего Мэтиса. – Ладно, черт с тобой. Этому пациенту нужен покой. И нам тоже, а еще мы с голоду помираем.

Натан хлопнул в ладоши.

– Очень кстати! У меня есть для вас немного вкусностей. Из-под полы, скажем так. Немного, конечно: стражники сегодня какие-то слишком уж чуткие. Но подкрепиться хватит.

Он провел Симона и Магдалену к большому столу посреди зала, где их дожидались на тарелках яблоки, хлеб и сыр. А кроме того, роскошный окорок. Нищие умудрились даже стянуть из-под носа трактирщика кувшин пенного пива.

– Угощайтесь! – воскликнул Натан. – Вы заслужили.

Симон впился зубами в окорок и от души глотнул из кувшина. Он только теперь понял, насколько был голоден. Да и Магдалена со вчерашнего бала у венецианца толком ничего не ела. Она набросилась на яблоки и жадно сгрызла их одно за другим.

Натан присел рядышком и наблюдал за трапезой. Лекарю он напоминал сейчас престарелого и хитрого ворона, зорко следившего за людьми в надежде, что какая-нибудь крошка упадет со стола.

– Я невольно подслушал ваш последний разговорчик, – проговорил Натан, старательно поковырявшись в золотых зубах, при этом заговорщицки взглянул на Симона. – Вы что, и вправду считаете, будто Меммингер натравил на вас убийцу?

Лекарь пожал плечами и продолжил работать челюстями. Но Магдалена кивнула.

– Все указывает на это, – ответила она и отпила из кувшина. – Казначей, видимо, думает, что мы нашли какое-нибудь доказательство его вины, и теперь хочет нас устранить.

Натан хихикнул и откусил кусочек сыра.

– Доказательство? – переспросил он насмешливо. – И какое же, интересно? Может, Меммингер обронил там свою печатку? Или вы нашли окровавленный нож с его инициалами, или…

– Вздор, – пробормотал Симон. – Там должно быть что-то более значимое. Что-то такое, о чем никому нельзя знать. Какая-нибудь тайна.

Он провел пальцем по тонкому слою муки, рассыпанной на столе, и задумчиво растер ее кончиками пальцев. Вокруг тарелки со свежим хлебом рассыпалась мука. Симон провел пальцем по тонкому слою и задумчиво растер.

Мука.

Он резко развернулся и схватил Магдалену за плечи, так что та подавилась пивом.

– Следы в подвале! – крикнул он. – И как я мог забыть!

– Следы? – недоумевающе спросил Натан. – В каком подвале?

Лекарь сунул ему под нос белый от муки указательный палец, осторожно огляделся и понизил голос.

– В колодце у цирюльника есть потайной подвал, там было несколько мешков с мукой, их уже мыши прогрызли. Я мешки внимательнее посмотрел. Мука… – Симон задумался на мгновение. – Там еще следы были, следы от ботинок. И заканчивались прямо перед стеной, а один из них как бы обрублен наполовину. Словно…

– Словно за стеной был проход! – закончила за него Магдалена. – Проклятье! Почему ты раньше не сказал?

– Я… я и думать об этом забыл, – пробормотал Симон. – Я только следы заметил, потом пожар сразу начался, и нам спасаться пришлось, забыла? Так что мне в те минуты как-то не до следов стало.

Магдалена вздохнула.

– Как бы то ни было, проверить, прав ты или нет, есть только одна возможность, – сказала она и встала из-за стола.

– И какая же? – спросил Симон.

Дочь палача усмехнулась.

– Ночью нужно еще раз наведаться в купальню и хорошенько все осмотреть.

– Но от дома один пепел остался, – пробормотал Натан. – Чего там осматривать?

– Не думаю, что огонь добрался до колодца, – ответила Магдалена. – И у пожара есть свои плюсы. Теперь можно хотя бы не бояться, что нас опять кто-нибудь запрет. Спасибо за угощение.

Она подхватила последнее яблоко и двинулась к отгороженной нише – заняться следующими пациентами.

Куизль лежал на дощатом полу камеры и пытался не думать о боли. Он загнал разум на самые задворки сознания, туда, где ярко светило теплое солнце, согревало кожу и питало добрыми мыслями.

«Весенняя лужайка, роса на листьях ландыша, звонкий смех близнецов, Магдалена…»

Якоб по опыту знал, что человек способен вынести нестерпимые муки, но только если тверд в своей вере, чувствует единение с Господом или хотя бы твердо убежден, что невиновен – каким считал себя сам Куизль. Отец как-то рассказывал про старую женщину, которую во время знаменитого процесса над ведьмами пытали более шестидесяти раз. Упрямая, до крайности набожная знахарка до последнего отрицала свою причастность к колдовству – и ее в конце концов отпустили. Куизль спрашивал себя, сколько сам выдержит таких пыток. Тридцать? Сорок?

Палач застонал и попытался улечься таким образом, чтобы хоть немного отвлечься от боли. О том, чтобы перевернуться на спину, не могло даже идти речи – шипастый валик на дыбе разодрал мясо в клочья. На бедрах краснели покрытые копотью ожоги, руки почти не слушались. Обе голени и несколько пальцев, которые Тойбер минут тридцать зажимал в струбцинах, посинели и пульсировали болью, словно кто-то колотил по ним молотом.

Куизль понимал, что это только начало пыток. Наутро ему, скорее всего, свяжут за спиной руки, поднимут на веревке под потолок и станут подвешивать к ногам булыжники весом до полусотни килограммов. Третий голос без конца убеждал всех в том, что следовало как можно скорее переходить именно к этой части допроса. У Куизля возникло такое чувство, что неприкрытая ненависть третьего дознавателя вызывала у других советников отвращение, и все-таки они позволили ему одно за другим отдавать все новые распоряжения, и пытки становились все нестерпимее.

«Третий дознаватель…»

Все это время Куизль без конца ломал голову над тем, где же раньше слышал этот голос. Но от боли почти невозможно было сосредоточиться. Все же он продолжал копаться в памяти, и ему вспомнился вдруг исполненный ненависти плотогон. Мог ли третий голос принадлежать ему? Что-то подсказывало Куизлю, что и этого человека он откуда-то знал. Но на роль дознавателя он точно не годился. Тойбер ведь рассказывал, что выбирались обычно богатые и видные горожане, а тот был простым плотогоном, да и вообще вряд ли жил в Регенсбурге…

Куизль поморгал и попытался прикинуть, сколько сейчас было времени. Где-то вдали слышались приглушенные крики и смех, в дверное окошко пробивался тусклый свет и высвечивал пыль. Вероятно, перевалило за полдень.

Из коридора донеслись вдруг шаги. Скрипнул засов, и на пороге показался палач Регенсбурга. В одной руке он держал мерцающий факел, в другой – холщовый мешок, содержимое которого принялся выкладывать на пол. В тусклом свете перед Куизлем поочередно показались несколько горшков, тряпки, пучки засушенных трав и пузатая бутыль настойки.

– Куизль, Куизль, – проворчал Тойбер, протягивая ему откупоренную бутыль. – Одно скажу точно: советники тебя растерзать решили. Сера, дыба, тиски, испанский сапог – и все в один день! Такого у меня еще не было. – Он покачал головой. – На эшафот тебя хотят отправить, и как можно скорее.

Якоб кивнул и щедро глотнул из бутылки. Алкоголь стал растекаться по телу и немного растворил боль.

– Ну? До сих пор думаешь, что я собственную сестру убил? – спросил он и вытер губы окровавленной, распухшей ладонью.

Тойбер распечатал один из горшков и принялся втирать мазь в ожоги на бедрах Куизля. Еще пару часов назад он подносил к тем же местам горящую серу.

– Какая разница, что я думаю, – проворчал палач. – Мне сказали, что до завтра я должен поставить тебя на ноги. И потом все продолжится. Бестолковому лекарю они не доверяют, так что возиться мне. Патриции, чтоб их!.. Повернись-ка.

Куизль перевалился на бок, чтобы Тойбер мог заняться его разодранной спиной. Не без одобрения он отметил, что палач Регенсбурга знал свое дело – не только по части пыток, но и в лечении. Непрестанная возня с ожогами, вывихами и переломами превратили Филиппа в настоящего целителя.

– Что скажешь, Тойбер? – пробормотал Куизль и закрыл глаза. – Сначала мы людей калечим, потом их выхаживаем…

– А под конец их же и убиваем, – кивнул палач. – Я давно перестал думать об этом. Просто делаю что должен, и ладно… Так, теперь пальцы.

Куизль протянул к нему распухшие пальцы. Пару часов назад Филипп дробил их в тисках, а теперь натирал их желтой мазью с ароматом календулы и арники. Покончив с пальцами, он проделал то же самое с ногами Куизля. Так называемые испанские сапоги, шипастые стальные пластины, оставили на голенях и икрах страшные гематомы.

– Ты знаешь, что я невиновен, – прошептал Куизль и сжал на мгновение кулаки, чтобы стерпеть боль в ногах. – По глазам вижу. Признайся, ты и сам заметил, что с третьим дознавателем что-то не так.

Тойбер остановился и пристально посмотрел на собеседника.

– Ты прав, черт тебя дери, – сказал он наконец. – Один из судей прямо-таки изрыгает из себя ненависть. Можно подумать, ты его сестре горло перерезал.

– Сколько тебе говорить, я не… – прошипел Куизль, но потом успокоился.

Спорить сейчас не было смысла, тем более Филипп был единственным, кто связывал его с внешним миром.

– Ты судей-то этих знаешь? – спросил Якоб, когда дыхание выровнялось.

Тойбер пожал плечами.

– Один из них, наверное, староста Иероним Рейнер. Он, насколько я знаю, самый старший в совете. Кроме того, он председатель суда и ведет твое дело.

– Точно! – перебил его Куизль. – Староста с позавчерашнего процесса. Как это я запамятовал…

– Молодого я по голосу узнал. Это Йоахим Кершер, председатель налоговой службы. Мелкий зазнайка, отец ему должность купил.

Куизль кивнул: председатель налоговой службы ведал всеми пошлинами, взимаемыми в городе, – то есть властью обладал безграничной. Но палача интересовал кое-кто другой.

– А с третьим что?

Последовала долгая пауза.

– Третий кто? – нетерпеливо повторил Куизль.

Тойбер покачал головой.

– Не знаю. Голос знакомый, а вот откуда знаю его, не пойму.

– Выяснишь для меня, кто он такой?

Палач тем временем перевязал спину Куизля чистыми тряпками.

– Не могу, даже если бы захотел, – проворчал он. – Третий дознаватель всегда держится в тени, чтобы ни от кого не зависеть. Имя его не значится ни в одном документе, ни в одной бумажке… Ну, готово.

Он хлопнул Якоба по плечу и принялся складывать горшки обратно в мешок.

– Завтра утром увидимся, и можно начинать все с начала. – Тойбер тяжело вздохнул и направился к выходу. – Факел оставлю. Слишком уж темно тут.

– Тойбер, чтоб тебя, – зашипел Куизль. – Я должен знать, кто этот третий! Я уверен, он как-то связан с убийством. Если я узнаю имя, то Магдалена сможет еще что-нибудь выяснить, и тогда, может, все обойдется. Приговор вынесут, только если я признаюсь под пыткой. Но я не знаю, сколько еще смогу терпеть. Помоги же мне!

– Да не могу я, черт бы тебя побрал! – Филипп разглядывал свои мозолистые ладони, не смея поднять глаза на Куизля. – У меня пятеро детей, и всем нужен отец. А если я начну нос совать куда не надо, то с тобой на эшафот отправлюсь. Связанным и без меча, понимаешь ты это?

– У меня тоже есть дети, Тойбер, – спокойно ответил Якоб. – Маленькие двойняшки, души в них не чаю. И старшая дочь где-то в городе, хочет меня спасти.

Поджав губы, палач стоял в дверях и стискивал мешок, словно хотел его выжать.

– Увидимся утром, – проговорил он наконец. – Попытайся поспать немного.

Тойбер захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Куизль прислушался к его торопливым шагам: казалось, он готов был бежать без оглядки.

Якоб задумчиво уставился перед собой и вслушивался в шаги до тех пор, пока они не затихли окончательно. Наполовину выгоревший факел Тойбер закрепил на стене: таким образом, Куизль впервые за все это время смог во всех подробностях осмотреть свою камеру. Вонючее ведро с нечистотами, деревянный чурбан вместо подушки, каракули на стенах… Палач взглянул на странную надпись, которая еще вчера так его взбудоражила. Нацарапана она была прямо под строчкой из солдатской песни, которую Куизль старательно соскоблил.

Ф Ф К Вайденфельд 1637 от Рождества Христова…

Четверть века с тех пор прошла. Якоб постарался вспомнить, что же его связывало с этой датой и этим именем. Может, так звали кого-нибудь из его знакомых?

Ф Ф К Вайденфельд…

К тому времени Куизля уже повысили до фельдфебеля. В возрасте двадцати двух лет он командовал целым отрядом. Старые вояки ворчали по этому поводу, но после первых же сражений большинство из них притихли. Куизль пытался научить своих людей дисциплине и уважению – двум качествам, о которых ландскнехты и знать не желали. Якоб довольно быстро исполнился отвращения перед ужасами войны; смерть, грабежи и насилия преследовали его в кошмарах. Поэтому хотя бы в своем отряде он старался пресекать бессмысленные убийства.

Хотя – есть ли вообще смысл в убийстве?

Ф Ф К Вайденфельд…

Куизль взял факел, подошел к стене и стал разглядывать остальные надписи.

Кое-что ему вдруг бросилось в глаза.

Слово «Вайденфельд» выглядело довольно свежим, как и несколько других надписей. Каждую из них вырезали на досках острым ножом. Куизль заметил их, так как в отличие от старых надписей эти даже потускнеть не успели. Значит, кто-то оставил их здесь совсем недавно.

Для него лично.

Куизль шепотом проговаривал названия, которые старался забыть все эти годы.

Магдебург, Брайтенфельд, Райн ам Лех, Нордлинген…

Все это были места сражений, куда Куизля забросила война; места, где он жег, грабил и убивал. Его словно туманом окутали запахи и образы прошлого.

Господь всемогущий!

Здесь, в этой камере, для Якоба началась новая пытка.

Только теперь страдала душа, а не тело.

– Боже праведный! Подумать страшно, что тут творилось…

Симон показал на обугленные останки купальни, разрушенной огнем. Местами еще поднимался дым, но прошедший ночью ливень по большей части превратил руины в лужистую кучу изломанных и почернелых досок. Стены с трех сторон обвалились, на улице повсюду валялись осколки черепицы, обгорелые рамы, рваное тряпье и разбитые кружки: ясно было, что здесь успели уже потрудиться мародеры. Один только камин высился над грудой обломков и служил напоминанием, что некогда здесь стояло внушительное строение.

Симон с сомнением покачал головой.

– Вряд ли здесь еще можно что-то найти. Идемте лучше назад.

Магдалена тоже смотрела на черный остов с огорчением. Пришлось ей признать, что она не рассчитывала увидеть дом своей тети в столь плачевном состоянии. И все же так сразу сдаваться ей не хотелось.

– Сколько у нас времени? – спросила она у короля нищих, что стоял рядом и обгладывал старую куриную кость.

Натан что-то выковырял из зубов.

– Мои ребятки дадут знать, если поблизости появятся стражники, – прошелестел он. – Сейчас караульные на площади Святого Эммерама, так что немного времени есть. Я свистну, если что.

Магдалена кивнула. Хорошо, что с ними отправился сам Натан и прихватил с собой десяток нищих. Он же посоветовал отправляться к руинам лишь с приближением рассвета. Стражники в это время дожидались смены и поэтому слонялись по улицам без всякого желания. Поначалу Симон не хотел посвящать нищих в свои планы, но потом все-таки передумал. В таком городе, как Регенсбург, в одиночку разгуливать по ночам нежелательно, а с Натаном и его дружками они могли чувствовать себя как у Христа за пазухой. Лекарь в очередной раз убедился, насколько полезной может оказаться гильдия нищих. По всему Кожевенному рву дежурили постовые, которые при малейшей опасности подадут знак.

– Тогда не будем терять времени, – прошептала Магдалена.

Подхватив светильник, она прокралась к обугленным развалинам и принялась искать лазейку, через которую смогла бы пробраться внутрь.

– Магдалена, – прошипел Симон. – Тут все может рухнуть, и тебя завалит. Давай лучше…

– Или давай со мной, или сиди тут, – резко перебила его Магдалена. – А я отца своего в беде не оставлю!

Она потянула одну из досок и таким образом запустила цепную реакцию: часть остова с грохотом обвалилась. Девушка отскочила в сторону, и ее накрыло облаком пепла.

– Что я говорил? – прошептал Симон. – Сама могилу себе роешь!

Дочь палача показала на проход, образовавшийся в куче развалин.

– Теперь хотя бы пролезть можно, – ответила она. – Здесь примерно и топка с колодцем должны находиться.

Магдалена опустилась на корточки и, выставив перед собой светильник, заползла в проем. И двух секунд не прошло, как она растворилась во мраке. Симон пробормотал короткую молитву и полез вслед за ней. Уж если на то пошло, то и помереть лучше вместе.

– Удачи! – раздался за спиной возглас Натана. – Не бойтесь, если здесь все обвалится, мы вас откопаем. Живых или мертвых.

– Спасибо на добром слове, – проворчал Симон, хотя и понимал, что нищий его уже не слышал.

Он без конца задевал спиной обугленные балки, штаны покрылись слоем грязи вперемешку с пеплом. Они ползли по некоему подобию норы, образованной камнями и крупными обломками. Внезапно впереди мигнул фонарь Магдалены, и Симон почувствовал, что вокруг стало заметно просторнее.

Он осторожно выпрямился и понял, что проход и вправду вывел их в котельную Гофмана. Правда, от прежней обстановки теперь мало что осталось. Печь рассыпалась на куски, а медные котлы, в которых раньше нагревали воду для посетителей, куда-то пропали. Только потом Симон разглядел на полу черные, словно шлак, блестящие глыбы. Котлы просто-напросто расплавились. Это какое же пекло здесь бушевало?

Магдалена тем временем разгребла груду кирпичей и заглянула в темный провал.

– Колодец, – пробормотала она. – И ступени пока на месте. Что ж, посмотрим.

С этими словами она полезла в дыру. Через некоторое время до лекаря снова донесся ее голос:

– Симон, ты был прав! Это… невероятно.

Она резко замолчала. Молодой лекарь склонился над колодцем.

– Магдалена, что там? – шепнул он. – Ты куда пропала?

– Тут я, внизу! – Голос Магдалены звучал несколько приглушенно, словно она оказалась вдруг много дальше, чем должна была находиться.

– Там и вправду проход есть? – взволнованно спросил Симон.

– Даже больше. Спускайся и сам посмотри.

Фронвизер ухватился за ступени и при этом бросил взгляд на расщепленные балки и расшатанные камни над головой. Если потолок обвалится, то они либо задохнутся в колодце, либо помрут от голода. Во всяком случае, лекарь не рассчитывал, что Натан и его нищие действительно возьмутся за лопаты и их откопают.

Преодолев несколько ступеней, Симон спустился до лаза в стене и пробрался в потайную комнату. Комната полностью выгорела, от мешков и ящиков, находившихся здесь в прошлый раз, остались лишь горстки пепла. Зато нашлось теперь кое-что другое.

В противоположной стене открылся низкий, высотой всего лишь до пояса, проход. Симон приблизился к нему и наклонился: на полу валялись обугленные деревяшки, на некоторых еще виднелись остатки извести. Лекарь невольно усмехнулся:

«Потайная дверца, оштукатуренная и спрятанная за мешками. Ну и хитрец же этот Гофман!»

Он осторожно заглянул внутрь, и взору его открылась просторная комната. Пожар и здесь оставил следы, хотя и не столь разрушительные, как в соседней комнате. В левом углу стоял покрытый копотью стол, со стены на пол рухнула полка и теперь, обугленная, лежала на полу. Посреди комнаты высилась громадная печь, труба которой наклонно уходила в потолок. Вокруг печи валялись черепки и осколки стекла. По некоторым из них еще удавалось определить, что прежде это были полированные линзы.

Симон прошел по осколкам и коснулся еще теплого коромысла весов, расплавленных почти до неузнаваемости.

– Будь я проклят, если раньше здесь не проводили алхимических опытов, – прошептал он. – Твой дядя пугает меня все больше.

– Интересно, убийцы Гофмана тоже эту комнату искали? – спросила Магдалена.

Симон задумчиво кивнул.

– Не исключено. В любом случае, спрятал он лабораторию неплохо. Полагаю, эта труба уходит в общий дымоход. Тогда никто и не заметил бы, что твой дядя проводил здесь эксперименты. Все-таки цирюльнику постоянно нужно греть воду, потому и дым из трубы может валить в любое время.

– Но как это все связано с патрициями? – Магдалена подняла осколок линзы и принялась его разглядывать, словно он хранил в себе ответы на все вопросы. – До сих пор мы исходили из того, что советники убили моего дядю, потому что он был одним из свободных. Для устрашения, и не более того.

– Возможно, не так все и просто, – возразил Симон. – Наверняка кто-то искал эту потайную комнату. И беспорядок в кабинете на втором этаже это подтверждает.

– Уж не стоит ли за этим всем Меммингер?

– Во всяком случае, как-то он с этим связан.

Симон задумчиво прошелся по комнате, поднимая время от времени какой-нибудь осколок или кусок оплавленного стекла. Под рухнувшей полкой он заметил кучку обугленных досок, соединенных тонкими решетками. Порывшись в ней, лекарь извлек несколько маленьких почернелых костей.

Звериных костей.

– Дядя твой, судя по всему, держал тут животных в клетках, – пробормотал Симон. – Не очень крупных, каких-нибудь крыс или кошек.

Отшвырнув с отвращением кости, лекарь прошел в противоположный угол, где еще дымилась большая куча пепла, и осторожно зачерпнул черную тлеющую массу.

Пепел был еще теплым. Симон медленно просеял его сквозь пальцы. Под верхним слоем остались еще не сгоревшие участки и при свете фонаря отсвечивали бледно-синим. Лекарь принюхался и снова уловил чуть сладковатый запах, на который обратил внимание еще в прошлый раз, когда осматривал плесневелую муку в соседней комнате. Что это, просто куча горелой муки? Или остатки алхимического порошка, о котором он до сих пор не знал?

«Что, черт возьми, этот Гофман пытался здесь получить?»

Внезапно послышался грохот. По полу где-то загремели камни, и в следующий миг мир вокруг них словно перевернулся.

– Проклятье, дом разваливается! – крикнул Симон. – Этого я и боялся. Уходим, живо!

Магдалена уже выскочила в соседнюю комнату и с кошачьим проворством карабкалась по ступеням. Прежде чем последовать за ней, Симон торопливо насыпал синий пепел в пустой кошелек. Быть может, доведется потом изучить порошок получше. Затем он устремился к колодцу.

Громыхало так, словно под тяжестью обломков где-то рушились балки. Магдалена дожидалась в котельной среди расплавленных котлов. На нее градом сыпались пепел и камни.

– Обратный путь отрезан! – крикнула Магдалена.

Перед узким тоннелем, по которому они забрались сюда, уже выросла целая куча обломков. Потолок со скрежетом прогибался и в любой момент готов был обрушиться.

– Должен быть другой выход! – прорычал Симон, перекрикивая грохот.

В панике он огляделся и слева, среди обломков, заметил крошечную лазейку. Протолкнув в тесный проход Магдалену, полез следом за ней – и оказался вдруг в бывшей купальне. И здесь потолок грозил рухнуть в любую секунду, а дальняя часть комнаты была уже полностью завалена. Зато впереди, на том месте, где прежде находилась дверь, в стене зиял пролом, которого всего пару минут назад еще не было.

Симон подтолкнул Магдалену наружу и нырнул вслед за ней. В следующую секунду весь остов рухнул с оглушительным грохотом, и в небо взметнулось облако пыли.

Не в силах произнести ни слова, Симон с Магдаленой лежали на земле и с трудом переводили дыхание. Когда пыль постепенно улеглась, над ними уже стояли Натан и несколько нищих.

– Мое почтение, – проговорил король нищих и приподнял шляпу. – Большинство моих ребят поспорили, что вы уже не выберетесь. Грохнуло так, будто телегу с порохом…

– Заткни пасть, кретин! – рявкнула Магдалена, снова способная говорить. – Мы там чуть не померли, а они об заклад бьются. Вы в своем уме? О том, чтобы помочь, вам, наверное, и в голову не пришло!

– Но как? – робко возразил Натан. – Я уже хотел вас предупредить, но потом все и так загромыхало… – Он понизил голос. – К тому же я бы не советовал так кричать. Иначе сюда вся округа сбежится.

Симон оглянулся и заметил, как в соседних домах уже начали распахиваться окна и любопытные обыватели разглядывали маленькое сборище.

– Я бы все равно вас позвал, – прошептал Натан. – Хотел показать вам кое-что. Вы, судя по всему, не единственные, кому вздумалось этой ночью взглянуть на купальню.

Он обоих взял за руки и обошел с ними пожарище. Затем все трое спрятались за полуразрушенной стеной, и Натан показал на человека в черном плаще. Тот, словно летучая мышь, карабкался по стене одного из домов.

– Сначала ребята его даже не заметили, – прошипел король нищих. – Он, видимо, все это время тут ошивался. И думаю, с той же целью, что и вы. Ну да теперь-то он вряд ли найдет что-нибудь.

– Господи, Симон! – шепнула Магдалена. – Тот самый наемник из сада! Это он пытался меня убить! Сюда идет!

Натан успокаивающе поднял руку.

– Не бойтесь, ведь с вами я и мои ребята.

– Твои ребята – это слепые, горбатые старики, – прошипел Симон. – Какой от них толк?

– Сам посмотри.

Натан показал в сторону подворотни: там на ступенях скучали двое его людей. В одном Симон узнал Безумного Йоханнеса, правую руку Натана. Когда незнакомец подобрался поближе, чтобы осмотреть руины, нищие неуверенно двинулись ему навстречу.

– Добрый человек, подай старому ландскнехту, потерявшему зрение на войне, – заныл Йоханнес, не отличимый в эти минуты от обнищавшего солдата. – Всего один крейцер на кружечку теплого вина…

– Пошел вон! – просипел незнакомец. – У меня нет времени на твое нытье!

Между тем к нему приблизился второй нищий и подтолкнул того; «черный плащ» покачнулся, и в тот же миг Йоханнес подставил ему под ноги свой костыль. Убийца вскрикнул от неожиданности и повалился вперед. В следующую секунду из подворотни выскочили еще двое нищих и принялись охаживать его костылями.

Слитным, едва уловимым движением незнакомец снова оказался на ногах и выхватил рапиру. Нищие, словно голодные псы, окружили его и костылями рассекали воздух, чтобы удержать противника на расстоянии.

«Черный плащ» вдруг переступил ногами, взмахнул рапирой и сделал выпад вправо. Клинок вонзился в плечо Йоханнеса. Тот громко вскрикнул, а незнакомец воспользовался коротким замешательством и вскочил на телегу с навозом. Нищие бросились к повозке и попытались ее опрокинуть. Но противник уже влез в открытое окно на втором этаже и скрылся в доме. В следующее мгновение раздался женский визг, и загромыхали тяжелые шаги по лестнице. Симон посмотрел наверх: «черный плащ» выбрался через чердачное окно и по крышам бросился в сторону реки.

– Черт! – крикнул Натан. – Почти поймали!

Отовсюду к раненому товарищу стали сбегаться нищие. Лекарь тоже бросился к Йоханнесу. Беглого взгляда хватило, чтобы понять, что тому пришлось несладко. Клинок пробил плечо и вышел с обратной стороны, из раны хлестала кровь. Симон отметил про себя, что кровь была темной, и вздохнул с облегчением. По крайней мере, легкое не задето.

– Помогите! – подозвал он нескольких нищих. – Его нужно отнести в катакомбы, только осторожно. Посмотрим, что я смогу сделать.

Магдалена еще стояла за разрушенной стеной, и взгляд ее блуждал над крышами Регенсбурга, за которыми только-только показался красный диск солнца. Погруженная в раздумья, мальчишку она заметила, только когда тот уже стоял напротив нее. На вид лет десяти, рыжий и весь покрыт веснушками, от чего лицо его было словно забрызгано грязью. Сначала она решила, что мальчик пришел поглазеть на разрушенный дом, но потом заметила, что он не спускал с нее глаз.

– Ты… э… Магдалена Куизль? – начал он боязливо. – Дочь палача Куизля?

– Тебе-то что? – рявкнула дочь палача и оглядела его с головы до ног. – Во всяком случае, на стражника ты не очень-то и похож.

Мальчик застенчиво помотал головой.

– Я Бенджамин Тойбер, сын здешнего палача. Я с друзьями тебя повсюду ищу. Вот, велели тебе передать… – Он протянул Магдалене сложенный лист. – Письмо тебе от отца.

– От отца? – Девушка с удивлением приняла листок.

Бенджамин кивнул и робко переступил с ноги на ногу.

– Он отдал его папе, чтобы тот вручил тебе. И папа велел еще кое-что тебе передать.

– Что же?

– Что твой папа чокнутый и упрямый ублюдок, каких только сыскать.

Магдалена улыбнулась. Лучшего комплимента ее отцу нельзя было и придумать.

9

Регенсбург, 22 августа 1662 года

от Рождества Христова, 9 утра

Наутро допрос начали сразу с дыбы.

Палач Тойбер молча освободил Куизля от веревок и связал руки за спиной. Хирург и трое дознавателей уже заняли свои места: за решеткой копошились их размытые силуэты. Якоб таращился на них, словно мог взглядом растворить решетку и увидеть наконец человека, который так его подставил.

С тех пор как его навестил Тойбер, прошла всего одна ночь, полная страдания, и Куизль ни на секунду не сомкнул глаз. Все это время он раздумывал, откуда мог знать имя Вайденфельд. Теперь не возникало сомнений, что в лице третьего судьи к нему явился из прошлого ангел возмездия. Этот незнакомец всю стену расписал посланиями, чтобы вернуть палача в то время, которое тот уже вытеснил на задворки сознания. Вновь пробудились призраки прошлого, и злейший из них скрывался за решеткой, в камере пыток Регенсбурга. Кто он? И зачем его преследовал?

Ф Ф К Вайденфельд…

Куизль тихонько застонал, когда Тойбер пристегнул его к вертикально поставленной дыбе. Мазь, которой палач смазал раны, имела благотворное действие, хотя об исцелении пока даже речи идти не могло. Тойбер привязал стянутые за спиной руки Якоба к верхней перекладине, острые вращаемые трехгранники врезались в растерзанную плоть. Собственный вес уже сейчас неотвратимо тянул вниз и рвал плечевые суставы. Но худшее было еще впереди. Тойбер затянул петлю на ногах Куизля и прикрепил ее к шкиву у самого пола. Стоило лишь провернуть колесо, и связанные за спиной руки начнет оттягивать кверху до тех пор, пока плечи с треском не вырвет из суставов.

– Начинаем вторую сессию, – послышался старческий голос из-за решетки. Теперь Куизль знал, что говорил староста Иероним Рейнер. – Куизль, этих мук можно и избежать; просто признайся, что…

– Идите вы к черту, ублюдки! – прорычал Куизль. – Можете хоть на кусочки меня порезать, я никого не убивал!

– Быть может, так мы и поступим, – самодовольно произнес третий голос. – Но сначала попробуем дыбу. Тойбер, начинай крутить.

У палача на лбу выступили капельки пота, губы сжались в тонкую линию. И все же он повернул колесо на четверть оборота – достаточно, чтобы затрещали суставы.

– Избавь себя от ненужных страданий, – призвал Куизля младший из судей, вероятно, Йоахим Кершер. – Доказательства неопровержимы. Мы же знаем, что убийство совершил ты. Но, согласно каролингскому судопроизводству, необходимо твое признание.

– Ничего я не совершал, – пробормотал Якоб.

– Да мы тебя возле двух трупов поймали, чтоб тебя! Они даже остыть не успели! – взбесился Иероним Рейнер. – Господь все знает, он и сейчас на тебя смотрит!

Куизль тихо засмеялся.

– Откуда здесь Богу-то взяться. Никого тут нет, кроме дьявола.

– Без толку это, – резко произнес третий голос. – Тойбер, крути дальше. Хочу услышать, как у него кости сломаются.

– Но, ваша честь, – осторожно возразил палач. Лицо его в свете факелов стало бледным и отечным, задорного блеска в глазах как не бывало, и вообще он, казалось, состарился сразу на несколько лет. – Если пытать слишком быстро, то признание не будет искренним, и тогда…

– А твое мнение кто спрашивал, палач? – проворчал неизвестный судья.

Лекарь Эльспергер, все это время молча сидевший на лавке, теперь вдруг поднялся и кашлянул.

– В словах Тойбера есть доля истины, – заявил он. – Подсудимый, как я вижу, близок к обмороку. Если он потеряет сознание, придется прекратить допрос раньше времени.

– Вы правы, Эльспергер, – отозвался из-за решетки Рейнер. – Так что торопиться не стоит. Тойбер, еще на четверть оборота, не больше.

Палач безмолвно уставился на колесо, лишь через некоторое время до него дошли слова старика.

– Простите, ваша честь. Четверть оборота, как изволите.

Он повернул колесо, и Куизль почувствовал, что еще немного, и плечи вырвет из суставов. Кроме того, в спину все глубже врезались трехгранники. Якоб закрыл глаза и затянул старую детскую песенку, которую много лет назад услышал на привале под Брайтенфельдом. В то время как на горизонте пылали деревни, солдатские жены вполголоса напевали ее перед сном своим детям. С этой песенкой Куизль и сам потом укачивал младшую сестру и детей.

– Майский жук в вышине, а твой папа – на войне…

– Кончай изворачиваться, Куизль, и признавайся, – потребовал юный Кершер. – Все кончено.

– Мать осталась в Померании…

– Признавайся, будь ты проклят! – закричал Рейнер.

– А Померания – в огне…

– Признавайся!

Куизль сплюнул в сторону решетки.

– Да пошли вы, ублюдки жирные.

Некоторое время никто не произносил ни слова и слышалось только хриплое дыхание пытаемого.

– Забавная песня, – со злорадством произнес наконец третий судья. – Жаль только, детям ты ее уже не споешь. У тебя же есть дети, правда? И жена красавица. Как уж ее зовут? Анна-Мария, кажется…

А потом повторил по слогам и едва ли не с похотью:

– Ан-на-Ма-ри-я.

Куизль резко выгнулся. Раздался треск, и палач почувствовал, как левое плечо вышло из сустава. Этот дьявол знал его жену, а может, и детей. Что он задумал? Что, если он уже отыгрался на них за преступление, которое их отец совершил больше двадцати лет назад? Куизль едва не потерял сознание от боли и все-таки снова харкнул в решетку.

– Скотина проклятая! – выкрикнул он. – Покажись сейчас же, я тебе кожу на ремни сдеру!

– Ты, кажется, забываешься, – спокойно возразил ему незнакомец. – Если уж кому и сдерут скоро кожу, так это тебе.

– Прошу вас, коллега, проявите немного уважения – у нас тут допрос все-таки. Можно подумать, подсудимый вам лично чем-то насолил… Эльспергер?

Тощий лекарь вскочил со скамьи.

– Да, ваша честь?

– Подсудимый способен отвечать на вопросы?

Эльспергер подошел к дыбе и осмотрел руки Куизля, выгнутые кверху.

– Левое плечо, кажется, вышло из сустава. А вот правое пока еще держится.

– Дыхание?

Эльспергер кивнул.

– И пока еще дышит. Этот человек здоровее быка, если позволите заметить. Я еще никогда…

– Вашего мнения никто не спрашивал, – перебил его Рейнер. – Уважаемые коллеги, предлагаю освободить подсудимому левую руку и продолжить только с правой. Если угодно, прижечь раскаленным прутом. Уверен, скоро мы добьемся от него признания. Тойбер, развяжи левую руку и продолжай… Тойбер, черт возьми! Что с тобой такое?

Палач вытер пот со лба и устремил взгляд в пустоту.

– Простите, – пробормотал он, – но мне кажется, что ему и вправду на сегодня хватит.

– Еще один умник! – выругался старик. – Здесь что, сумасшедший дом? Делай, что тебе велено, или оштрафую тебя на два гульдена!

Тойбер распутал веревки, и левая рука Куизля повисла, словно канат.

– Господи, признайся уже! – шепнул Тойбер на ухо Якобу. – Признайся, и все закончится!

– Близнецы, души в них не чаю… – пробормотал тот, близкий к беспамятству. – Лизель, маленькая моя, идем, спою тебе перед сном…

– Тойбер, крути колесо, будь ты неладен, – прошипел третий голос. – Или мне выйти, помочь тебе?

Палач стиснул зубы и снова взялся за колесо, а Куизль вновь и вновь затягивал детскую песню.

Слова ее потом всю ночь преследовали палача Регенсбурга.

Нищие пробирались по безлюдным улицам к Новоприходской площади. Симон помогал нести Безумного Йоханнеса, а Магдалена шла впереди и следила, чтобы их не заметили стражники. Столь необычное общество наверняка вызвало бы у них массу вопросов. Оказавшись наконец в подземелье, они уложили раненого в отгороженной нише.

Как и предполагал Симон, клинок не задел легкое. Хотя острие вышло с обратной стороны, рана была чистой, и лекарь смазал плечо мазью из арники и ромашки, после чего приложил кусок мха, чтобы остановить кровотечение.

– Эти свои припадки на ближайшее время придется забыть, – сказал он Йоханнесу и осторожно надавил на край раны, от чего нищий коротко взвизгнул. – Что станется, если недельку поклянчишь честным образом? Просто посидишь у собора с протянутой рукой.

– Так и удовольствия от этого в разы меньше, – простонал Йоханнес и, несмотря на боль, попытался ухмыльнуться.

Магдалена тем временем приготовила чистую воду и тряпки для повязки. Краем глаза она следила за сборищем оборванцев, столпившихся перед грязной шторой. С некоторыми из нищих ей довелось уже познакомиться поближе. В число их входили больные и калеки, уволенные ландскнехты и обнищавшие паломники, падшие женщины и подкидыши. Общество неприкасаемых, какой была и сама Магдалена. Она косилась на этих людей и чувствовала с ними странную связь.

«Я одна из них. Это город под городом, и я часть его».

Вчера вечером они гуляли с Симоном по извилистым подземным проходам и насчитали почти сорок подвалов, соединенных между собой туннелями. Многие из них пустовали, но в некоторых нищие хранили свои пожитки и мебель. Плесневелые одеяла, сундуки и даже игрушки наталкивали на мысль, что целые семьи называли эти темные, сырые подземелья своим домом. Под некоторыми подвалами находились другие комнаты, в которые спускались лестницы или тесные проходы. Там на стенах обнаружились латинские надписи, а в одной нише стояла даже маленькая языческая статуэтка. Судя по всему, под еврейским кварталом располагались останки еще более древнего римского поселения.

Здесь, в самом чреве города и вдали от нищих, Симон с Магдаленой впервые за долгое время смогли остаться наедине. При свете чадящего светильника они предались любви, а после шепотом поклялись друг другу не сдаваться. Магдалена так и не отказалась от мысли, что отца еще можно спасти. Что будет потом, она в эти минуты думать не хотела. Может, стоило вернуться с Симоном в Шонгау? Туда, где их ожидали бы только упреки и насмешки, где советник Бертхольд с сообщниками превратили бы их жизнь в ад? Где они никогда не смогут быть вместе.

И все же Магдалене так не хватало матери и близнецов, что сердце разрывалось от боли. Что, если малыши заболели и мама глаз не могла сомкнуть, потому что вслед за мужем пропала еще и старшая дочь? Разве не было обязанностью Магдалены вернуться и поведать матери о судьбе отца?

Тонкий вскрик вернул ее обратно в действительность. Симон как раз закончил зашивать рану Йоханнеса и наградил его дружеским щелчком.

– Вот и все, – сказал он и помог нищему встать на ноги. – Как я сказал, никакого дурачества в ближайшую неделю. И вина побольше, тебе нужно набраться сил.

Несмотря на боль, Йоханнес подмигнул лекарю.

– Вот это, я понимаю, лекарство, да. А есть такие болезни, от которых самогонкой лечатся?

Магдалена со смехом собрала тряпки и мази в мешок. Она и представить себе не могла, что когда-то боялась этих нищих. Теперь они казались ей одной большой семьей.

И только сейчас она вдруг вспомнила о письме от отца, которое вручил ей сын палача и которое Магдалена до сих пор не удосужилась прочитать. Девушка помогла Симону собрать с кушетки окровавленное тряпье, отыскала в подвале место поспокойнее и дрожащими пальцами развернула смятый листок. Что такого хотел сообщить ей отец? Может, он нашел способ сбежать?

Распечатав письмо и скользнув по нему взглядом, она оторопела. На измятом листке была одна-единственная строчка:

«С приветом от Вайденфельда…»

Магдалена подержала листок над пламенем свечи. Тот медленно потемнел, но и тогда на нем ничего не проявилось.

«С приветом от Вайденфельда…»

Может, отец решил сообщить ей что-то такое, о чем другим знать не следовало? И строчка эта – зашифрованное послание, распознать которое сможет только Магдалена?

И только потом она заметила, что письмо это не могло быть от отца.

Почерк был чужой.

Но ведь мальчик сказал, что письмо от отца! Значит, кто-то врал. Магдалена задумчиво сложила листок и сунула его в карман передника.

К ней тем временем подошел Симон и с удивлением на нее посмотрел.

– Что это у тебя?

– Письмо от папы… – начала Магдалена. – Но написал его кто-то другой.

Она передала ему таинственное содержание письма.

– Ну и? – спросил молодой лекарь. – Знаешь ты кого-нибудь с таким именем?

Магдалена покачала головой и задумчиво прикусила губу.

– Нет, к сожалению. Думаю, письмо прислал тот же человек, что и папу подставил. Я уже не сомневаюсь, что здесь кроется нечто большее, чем просто месть патрициев этим свободным… – Она уселась на солому и потерла виски. – Кто-то хочет поквитаться с отцом. Может, тот в свое время кому-то здорово насолил, и теперь этот кто-то решил во что бы то ни стало ему отплатить.

– У твоего отца много врагов? – спросил недоверчиво Симон.

Магдалена засмеялась.

– Врагов? Мой отец палач. У него врагов больше, чем солдат у кайзера.

Лекарь не отступался:

– Значит, по-твоему, все это подстроил родственник кого-нибудь из тех, кого казнил твой отец?

Магдалена пожала плечами.

– Или кто-то из тех, кого он пытал на дыбе. Или порол на площади, или отрезал ухо, или у позорного столба поставил, или из города выгнал… Забудь, так мы все равно ничего не выясним.

– И ведь купальня, как назло, обвалилась! – ругнулся Симон. – Теперь мы никогда, наверное, не узнаем, что там с этой лабораторией было.

– Но ведь убийца, который за нами охотится, тоже ничего не узнает, – возразила Магдалена. – И не забывай, что у нас перед ним небольшое преимущество. Мы знаем, что там было.

– И толку нам от этого тоже никакого.

Симон со вздохом опустился на солому рядом с Магдаленой и оглядел сумеречный зал. За тяжелым столом в центре сидел Натан с несколькими нищими и потягивал пиво из кружки. Он посматривал на них краем глаза, но подходить, похоже, не собирался.

– Так, что мы вообще знаем? – Магдалена пожевала соломинку. – Убиты цирюльник Андреас Гофман и его жена, то есть моя тетя. Они принадлежали к этим свободным, которые боролись против власти патрициев, и за главного у них здешний портовый управляющий. Гофман – его правая рука, и, когда это выясняется, его убирают. Таким образом патриции решили нагнать страху на остальных бунтарей.

– Твой отец стал козлом отпущения, – добавил Симон. – Получает поддельное письмо от якобы больной сестры, приезжает в Регенсбург, и здесь его ловят на месте преступления, чтобы никто не заподозрил советников. Хорошо, пусть так. Но в подвале у Гофмана находится секретная лаборатория. Кто-то ее разыскивает, а именно незнакомец с рапирой, и нанял его не кто иной, как казначей Регенсбурга.

Магдалена кивнула.

– Паулюс Меммингер. К нему все ниточки тянутся. Он пока единственный, от кого можно узнать что-нибудь стоящее.

– И как ты хочешь это сделать? – спросил Симон. – Шпионить за ним круглые сутки? Он же один из самых могущественных господ Регенсбурга! Тебе целая армия понадобится.

– Ты забыл, что такая у нас уже есть, – Магдалена усмехнулась и кивнула в сторону нищих; Натан поднял кружку и задорно им подмигнул. – Они только и ждут, чтобы кто-нибудь бросил их в бой.

Домой, к любимой семье Филипп Тойбер плелся как на собственную казнь. Ему все утро пришлось пытать Куизля, а вечером допрос собирались продолжить. Он чувствовал себя постаревшим на целые годы, и даже мысль о горячем обеде, который дожидался на столе, не могла поднять настроения.

Дом палача Тойбера располагался на тесной улочке в бедном квартале за Старым хлебным рынком. Вдоль размытых дорог тянулись домишки с косыми крышами, и опрятный, свежевыкрашенный дом казался среди теснившихся по соседству лачуг слишком уж неуместным. В ухоженном саду позади него благоухали розы и лаванды, а в недавно выстроенном сарае стояла повозка и мычали коровы. Тойбер был человеком небедным, палачи в свободных городах вроде Регенсбурга зарабатывали довольно много. Кроме того, люди почти каждый день приходили к нему за каким-нибудь лекарством или талисманом; были среди них и зажиточные горожане, которые пробирались по зловонным переулкам, замотав лица.

Бледный и сгорбленный, Тойбер переступил порог, и его тут же с радостными воплями окружили дети. Обычно, возвращаясь домой, палач хватал по очереди каждого из них, подбрасывал в воздух и прижимал к широкой груди. Но сегодня он безмолвно растолкал шумливую толпу и двинулся сразу к столу. Жена Каролина уже наполнила миску горячим супом с мясом и потрохами: отцу, занятому тяжелым трудом, полагалась первая ложка, и только когда он молча хлебнул бульона, дети, словно голодные волки, набросились на еду. Тойбер задумчиво наблюдал, как они ели, а сам лишь помешивал в миске.

– Филипп, что с тобой такое? – спросила его жена, кормившая на коленях самого младшего из детей. – Если и дальше так пойдет, от тебя одни кости останутся. Ты уже который день в рот ни кусочка не берешь. Это все из-за того палача?

Тойбер кивнул. Он неподвижно наблюдал за блестящим кругляшком жира, плававшим в деревянной ложке, и не произносил ни слова.

– Пап, можно мне твои потроха съесть? – спросил старший сын.

Это был рыжий Бенджамин – тот, что сегодня утром передал письмо Магдалене. Не дождавшись ответа, мальчик показал на кусочки мяса в супе и повторил:

– Папа, можно мне…

– Дьявол, чтоб вас всех, отстаньте вы от меня!

Тойбер врезал ладонью по столу, так что подскочили тарелки, а дети испуганно замолчали.

– Ни на минуту в этом доме в покое не оставят!

Он встал из-за стола, прошел в чулан и захлопнул за собой дверь. Оказавшись наконец в одиночестве, склонился над корытом и ополоснул лицо холодной водой, словно мог таким образом смыть заодно все тревоги. Потом отряхнулся, как пес, уселся на скрипучую скамейку в углу и, скрестив руки на груди, уставился на длинный меч правосудия, висевший на стене.

Рукоять была набрана из кожи, а клинок в длину доходил едва ли не до плеч. Среди горожан об этом мече ходили ужасные слухи. Торговки рассказывали, что за три дня перед каждой казнью клинок начинал дрожать и успокаивался, только насытившись кровью. Другие утверждали, что он звенел при оглашении смертного приговора. Тойбер знал, что все это чепуха. Хороший меч, выкованный человеком, несущий скорую и безболезненную смерть и передаваемый от отца к сыну. Никакого колдовства – просто добротная работа. По клинку была выгравирована надпись, которую палач и сам частенько бубнил себе под нос.

«Господь всемогущий, не покидай меня».

Вообще-то, фраза эта предназначалась подсудимым на эшафоте, но сейчас чувство у Тойбера было такое, что и к нему ее применить можно в полной мере.

Через некоторое время дверь приоткрылась, и рядом на сундук присела жена. Снаружи доносились крики и смех детей: видимо, малыши уже опомнились от потрясения.

– Поговорить не хочешь? – немного погодя спросила Каролина. Потом снова затянулось молчание, и тишину нарушал только приглушенный смех за дверью.

– Он такой же, как я, – проговорил наконец Филипп. – Любит жену, растит детишек и делает что должен, а еще он чертовски хороший палач. И он невиновен.

Каролина недоверчиво покосилась на мужа. Ее некогда милое лицо стало теперь впалым и покрылось морщинами, волосы по большей части из белых стали седыми. Вместе Тойберы пережили немало трудных времен: бессонные ночи перед казнями, вопли пытаемых и взгляды порядочных горожан на улицах – все это затронуло не только палача, но и его жену.

– С чего ты взял, что он невиновен? – спросила наконец Каролина. – Так ведь каждый воришка утверждает.

Тойбер покачал головой.

– Он – другое дело. Кто-то его подставил. Третий дознаватель… – Он задумался на мгновение. – Ублюдок заставляет меня пытать беднягу так, как я еще никого не пытал. Знает про него вещи, которые ему знать бы не положено. И хочет прикончить его не за то, что Куизль пошел против закона, а из-за какой-то стародавней истории. И убить хочет моими руками.

– Так они всех убивают твоими руками, – засмеялась Каролина.

Филипп шлепнул себя по ляжке.

– Да как ты не уразумеешь? В этот раз все по-другому! Я пытаю невинного и при этом помогаю кому-то с расплатой. А настоящий убийца разгуливает на свободе! Может, он еще кого-нибудь прикончит…

Каролина вздохнула.

– А ты что хочешь сделать? Если откажешься пытать его, они наймут другого палача, сын живодера давно ждет своего часа. А нас просто выгонят из города. Ты этого хочешь?

Тойбер замотал головой.

– Нет, Боже упаси! Но, быть может, есть и другая возможность.

Каролина пристально посмотрела на мужа.

– Что ты хочешь сказать этим? Объясни! – Внезапно она все поняла, и глаза ее недоверчиво сузились. – Ты ведь не собираешься…

Палач ничего не ответил. Он прошел к дальней стене, где стоял громадный шкаф высотой в человеческий рост, приоткрыл дверцу и вынул из потайного ящичка связку ржавых ключей. Поднял, словно святую реликвию, на вытянутой руке и тихонько позвенел.

– Ключи к камерам в ратуше, – проговорил он едва слышно. – Прежний староста Варфоломей Мархтхальтер, помилуй Господи его душу, много лет назад велел изготовить мне эту связку, потому что слишком был ленив и не желал таскаться со мной на каждый допрос. Мархтхальтер давно помер, и об этих ключах знаю, наверное, только я. А теперь и ты.

Каролина встала с сундука и взяла у Тойбера связку.

– Ты понимаешь, насколько это опасно? – прошипела она. – Остаются ведь еще стражники. Если на тебя падет хоть малейшее подозрение, то тебя повесят, а меня с детьми плетьми выгонят из города!

Палач обнял жену за плечи и неуклюже погладил по щеке.

– Мы всегда все делали сообща, – прошептал он. – И если ты против, я этого никогда сделать не посмею.

Надолго воцарилось молчание. Только слышался за дверью плач младшенького: видимо, искал маму.

– Дети в тебе души не чают, – сказала вдруг Каролина. – Если с тобой что-то случится, они тебе никогда не простят.

Тойбер осторожно убрал ей прядь со лба.

– И вряд ли они простят меня, если я окажусь бессовестным и трусливым ублюдком. – Он криво усмехнулся. – И ты? Сможешь и дальше такого любить?

Каролина чмокнула мужа в щеку.

– Помолчи, медведь ты глупый. Он и вправду невиновен?

Филипп кивнул.

– Да, не больше твоего.

Каролина прикрыла глаза и тяжело вздохнула.

– Тогда уладь это поскорее. Чем быстрее все закончится, тем лучше. Пойду я к детям.

Она высвободилась из его объятий и шагнула к выходу. Филипп заметил, как по щекам ее скатилось несколько слез. Она быстро их смахнула – и в следующее мгновение уже бранила детей, которые, видимо, опустошали горшок с медом.

Палач как вкопанный стоял посреди чулана и сжимал связку ключей, так что ржавое кольцо едва не сминалось в его потных ладонях. Он любил жену и детей, но в этот раз должен был поступить так, как велела совесть.

Взгляд его снова скользнул по надписи на клинке.

«Господь всемогущий, не покидай меня».

Тойбер пробормотал речение, словно заклинание, затем снова подошел к шкафу, заставленному бесчисленными горшками, пучками трав и пахучими мешочками. Тщательно просмотрел списки ингредиентов: кое-что придется еще раздобыть, потом поговорить с нужными людьми. Без взяток тоже не обойтись, а следы он потом заметет. Понадобится день или два, а может, и больше, если что-то не получится сразу.

Оставалось только надеяться, что Куизль дотянет до того времени, когда все будет готово.

Глаз неотрывно смотрел на безжизненное женское тело. Катарина столько дней провела в этом подвале и вот уже несколько часов не шевелилась. Ее прерывистое поначалу дыхание становилось все слабее, и теперь грудь, похоже, не поднималась вообще. Под головой растеклась блестящая, как воск, лужа крови.

Эксперимент подошел к концу.

Глаз во всех подробностях проследил гибель Катарины Зоннляйтнер, дочери красильщика и проститутки. Промучившись ровно семь дней и четыре часа, она наконец разодрала на себе платье и расцарапала кожу до крови, а местами и до мяса. С интересом стала разглядывать черные пятна по всему телу, а потом попыталась отгрызть себе пальцы и несколько часов расхаживала из угла в угол, при этом ударяясь временами лбом в стены. Размахивала руками, словно пыталась разогнать невидимых призраков, кричала и выла, а в следующий миг уже задыхалась от смеха. Наконец волчком заметалась по камере, после чего со всей силы врезалась головой в стену и рухнула на пол.

В это мгновение глаз на секунду зажмурился.

Досадно, чего-то подобного следовало ожидать. Уже в пятый раз происходило что-нибудь непредвиденное. Слишком высокими были дозы. Один раз девушка вонзила себе вилку в грудь и истекла кровью, другая сумела сбежать и в итоге сорвалась с третьего этажа. К счастью, была ночь, и разбитое тело удалось незаметно убрать. Досадно, крайне досадно…

Наблюдатель отвернулся от камеры.

Что ж, в следующий раз надо будет смягчить стены; и еще немного уменьшить дозы. Не хватало только девушки.

К счастью, он уже придумал, где ее можно раздобыть. Странно, как он раньше о ней не подумал…

В последующие два дня Симон с Магдаленой наглядно убедились, насколько слаженно могут действовать якобы ни на что не годные нищие. Натан согласился отправить своих людей выслеживать Паулюса Меммингера, но с условием, что лекарь и дальше будет лечить в катакомбах больных и покалеченных.

Жилище Меммингера представляло собой внушительное строение, над которым высилась еще и башня с бойницами. Располагался дом в Банном переулке, застроенном дворцами патрициев. Нищие следили за домом, расхаживая по многолюдной улице или просто развалившись за какой-нибудь бесхозной повозкой, пока их не прогоняли стражники. Но на следующий день их сменял десяток других.

При этом, как заметила Магдалена, у каждого нищего в братстве была своя, отличная от других, профессия. Например, жалостники просили милостыню с закутанными в лохмотья детьми, а убогие ползали на коленях и представали перед прохожими калеками. Потешники притворялись сумасшедшими, святоши – обнищавшими паломниками, а блаженные изображали припадки, для чего набирали в рот мыло и пускали пену. Каждый исполнял отведенную ему роль, как настоящий лицедей, и радовался всякий раз, когда своим искусством зарабатывал очередную ржавую монетку. У некоторых до совершенства доведена была каждая мелочь: акцент странствующего паломника, особенно жалостливое выражение лица или раскрашенные ужасными цветами культи. Особенно преданные своему делу натирали запястья соком ломоноса, что вызывало ожоги с волдырями и, как следствие, большее сострадание.

Пока Симон возился с больными, Магдалена частенько прохаживалась по Банному переулку и наблюдала, как нищие обменивались тайными знаками или переговаривались на странном и непонятном для нее языке. Тарабарщина, на которой они говорили, состояла из помеси немецкого с еврейским, сдобренной непонятными словечками. До сих пор Магдалена лишь уяснила, что набрать ветра значило, скорее всего, «подкрепиться», разумцем звали дурака, а если речь заходила о слежке, то они поджучивали. Завидев Магдалену, нищие только кивали ей и снова принимались жалобить прохожих, которые, расплатившись милостыней за совершенные грехи, спешили дальше по своим делам.

Поначалу казалось, что вся эта слежка ни к чему не приведет. В первый день Меммингер не выказал ничего необычного. Он сходил с женой и взрослыми уже детьми в церковь, а в полдень отправился в купальню. Больше казначей из своего дворца не показывался. Но на второй день нищие стали сообщать, что домой к Меммингеру один за другим шли другие советники. В окна второго этажа было видно, как вельможи о чем-то оживленно спорили. Вероятно, не могли прийти к общему мнению в каком-то вопросе. Слов нищие разобрать не могли, но по яростной жестикуляции все было и так достаточно ясно.

Ближе к вечеру этого второго дня от казначея вышли последние из советников. На ходу они о чем-то перешептывались, однако ни одноногому Гансу, ни переодетому в нищего монаха Брату Паулюсу не удалось, к сожалению, подобраться достаточно близко, чтобы подслушать разговор. Вскоре над городом сгустилась ночь, и казалось уже, что больше ничего примечательного в ближайшее время не случится.

Но, когда перевалило за полночь, тяжелая, накрепко запертая дверь вдруг приоткрылась, и на улицу выскользнул не кто иной, как Паулюс Меммингер собственной персоной. Он закутался в плащ и надвинул на лицо шляпу, так что заспанные нищие узнали его с большим трудом.

Когда они наконец поняли, кто перед ними, то немедленно сообщили об этом Симону и Магдалене. Распоследний дурак понял бы, что казначей, если он крался по городу в столь поздний час да еще без охраны, явно что-то скрывал.

И разгадка этому, похоже, близка.

«Куизль, признавайся… Еще оборот… Признавайся… Втыкай щепки под… Признавайся… Затяни тиски крепче… Попробуй плети… Признавайся, признавайся, признавайся…»

Куизль метался из стороны в сторону, боль огненной волной прокатывалась по всему телу. И всякий раз, если в одном месте она на время притуплялась, то в другом напоминала о себе с удвоенной силой. Терзала всепожирающим пламенем, даже сейчас, когда палачу удалось задремать.

Якоб знал все эти пытки, сам применял большинство из них, видел боль в глазах сотен людей – и вот теперь испытал все на собственной шкуре.

Он полагал, что может вынести больше.

Три дня пыток остались позади. На второй день допрос прекратили прежде, чем правое плечо вышло из сустава. Нет, не из жалости, в такое Куизлю было трудно поверить: просто чтобы сберечь его тело для следующих пыток. Поэтому сегодня утром допрос начали с «испанского осла» – вертикально установленной доски с отточенной верхней кромкой, на которую и усадили Куизля, при этом ноги оттягивали вниз тяжелыми булыжниками. А после обеда Тойбер снова сжимал пальцы и ноги в тисках и загонял горящие щепки под ногти.

Куизль молчал, ни единого крика не сорвалось с его уст; он только бранился время от времени и в отборную ругань вкладывал всю свою силу. А из-за решетки то и дело доносился голос третьего дознавателя.

«У тебя же есть дети, не правда ли? И жена-красавица… Затяни-ка еще… Признавайся…»

Этот человек знал его семью, знал имя его жены; знал о нем все. Силуэт за решеткой, призрак из прошлого, неуловимый для палача.

«Кто этот человек? Кто этот Вайденфельд?»

Утром третьего дня они применили и так называемый «девичий стул», усеянный деревянными шипами, на котором подсудимый вынужден был часами сидеть с оголенным задом, и шипы впивались глубоко в плоть. После обеда Тойбер еще раз подвесил его на дыбе и едва не вывернул из сустава правое плечо.

В это время третий судья и нанес очередной свой удар. Словно бы вскользь, так что двое других судей и не заметили, он прошептал в промежутке между приказами несколько слов, которых Куизль услышать никак не ожидал.

«Только не думай, что твоя дочь тебя отсюда вытащит…»

От этой фразы у палача из Шонгау земля ушла из-под ног. Этот человек знал не только его жену, но и дочь! И он знал, что она здесь, в Регенсбурге… Быть может, он перехватил письмо? Или уже добрался до Магдалены?

Несмотря на веревки, Якоб едва не вырвался с дыбы. Потребовались общие усилия четырех стражников, чтобы его утихомирить и заново привязать. С этого времени Куизль не произнес ни слова, и в итоге стражники уволокли его обратно в камеру, для чего понадобились три человека, потому что тот и шагу не мог ступить раздавленными ногами. Левая рука безжизненно свисала вдоль туловища, а кисти посинели и вздулись, как рыбные пузыри.

В камере Куизль мучился в бесконечных кошмарах, потом забылся в полудреме, пока снова не проснулся от боли. Как это обычно бывало в последние дни или ночи, потребовалось некоторое время, чтобы сориентироваться. Судя по темноте, уже наступила ночь. Якоб со стоном поерзал у стены, пока не принял более-менее сносного положения.

Внезапно послышался тихий шорох. Палач не сразу понял, что звук исходил от двери, – кто-то осторожно сдвинул засов. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник неясный силуэт.

– Снова по мою душу явились, сволочи? – прохрипел Куизль. – Солнце даже не взошло. Порядочные люди спят в это время. Так что будьте-ка добры, возвращайтесь через час.

– Живее, дурья твоя башка! – прошипел силуэт у порога. – Времени мало!

Только теперь Якоб понял, что это не стражник, а Тойбер.

– Что, черт возьми…

Якоб стал медленно подниматься, но, выпрямившись, мешком повалился на пол. Распухшие ноги снова пронзило болью, его лихорадило, и, несмотря на ночную прохладу, одежда промокла от пота.

Тойбер выругался, потом склонился над искалеченным, вынул из мешка длинные клещи и одним мощным движением перерубил ржавую цепь.

– Теперь тихо!

Кряхтя от натуги, он поставил Куизля на ноги, взвалил на плечо еще не вывернутую правую руку и, обхватив торс, потащил к выходу.

– Что… что ты задумал? – пробормотал Якоб, сотрясаемый лихорадкой. – Где чертовы стражники?

По телу снова прокатилась волна боли, и он дернулся.

– Отправил вздремнуть ненадолго, – пропыхтел Тойбер, волоча Куизля к вестибюлю. – Два дня ушло, чтобы маковый настой приготовить. Зато теперь в вине его ни одна крыса не учует. Тем более если какой-то незнакомец спаивает тебе благородное пойло чуть ли не литрами…

Он ухмыльнулся.

– А если ты про караульного, так он сейчас гадит и блюет одновременно. Старый добрый морозник свое дело знает… Ничего, не помрет.

В низком тамбуре храпели, развалившись на полу, пятеро солдат; рядом стояли два выпитых до дна кувшина. Несколько тлеющих факелов разгоняли почти непроглядный мрак и выхватывали из тьмы очертания пушек и повозок возле стены.

– Зачем ты… это делаешь? – слабо проговорил Куизль и покрепче ухватился за Тойбера, который и сам, несмотря на всю свою силу, с трудом удерживал раненого. – Они с тебя… кожу сдерут… если узнают.

– Если узнают.

Филипп вынул из кармана большую связку ключей и отворил дверь, за которой раскинулась ратушная площадь.

– Я мака добавил ровно столько, что с виду кажется, будто они упились до чертиков, – кивнул он на храпевших стражников. – Караульного поносом скрутило, а какой-нибудь болван-стражник спьяну камеру твою запер коряво. Я тут вообще ни при чем.

Он сдержанно улыбнулся и потащил Куизля к повозке, стоявшей перед ратушей. Несмотря на полуобморочное состояние, Якоб все-таки расслышал в его голосе легкую дрожь.

– Ну а если кто-нибудь меня все-таки заподозрит, то болтаться мне вслед за тобой на дыбе, – добавил шепотом Тойбер. – Придется тогда благородным мужам самим немного ручки помарать.

Куизль тем временем улегся в повозку, пропахшую гнилью и человеческими испражнениями. Регенсбургский палач накрыл его старым тряпьем и засыпал соломой, после чего взялся за вожжи и щелкнул языком на серую клячу. Та очнулась и потянула повозку в один из проулков.

– От ран не помер пока, надеюсь, и вонь переживешь, – с усмешкой проговорил Тойбер и оглянулся на кузов, полный навоза, гнилых овощей и трупов животных. – Но везти тебя в такой повозке безопасней всего. Не думаю, что стражники полезут выяснять, чего у меня там догнивает.

– Куда… мы едем? – пробормотал Куизль.

Над ним проплывали крыши и фасады домов, повозку трясло по брусчатке, и бесчисленные ушибы, ожоги и переломы напомнили о себе с новой силой.

– Ко мне домой нельзя, там искать будут в первую очередь, – ответил Тойбер. – К тому же жена наотрез отказалась ютить у себя предполагаемого убийцу. Но я знаю отличное укрытие, тебе понравится. Хозяйка заботится… – Он задумался на секунду. – Скажем так, гости мужского пола у нее под особым присмотром.

Симон с Магдаленой перебегали от одного укрытия к следующему, при этом стараясь держаться в некотором отдалении от закутанного в плащ человека. К ним присоединились также Натан и вновь обретший зрение Райзер. Меммингер свернул с Банного переулка и, выставив перед собой небольшой светильник, двинулся по извилистым улочкам к южной части города. Все четверо следовали за ним по пятам. Один раз навстречу им проехала зловонная повозка с широкоплечим, угрюмой наружности возницей. Но казначей и его преследователи успели спрятаться в подворотнях, и призрачная повозка проехала дальше.

Симон даже подумал, что Меммингер специально выбирал обходные пути, чтобы избежать возможного преследования. Примерно через четверть часа преследуемый добрался наконец до соборной площади. Шаги его гулко отдавались по мостовой, он обошел церковь и свернул к расположенному за ней кладбищу. Симон и его спутники укрылись за обветшалыми надгробьями и стали наблюдать оттуда, как Меммингер пробирался оттуда среди свежих еще могил. При этом туфли его все время застревали в размытой дождями земле, и всякий раз до лекаря доносилась приглушенная ругань. На краю кладбища высился постамент, и на нем тускло мерцала лампада. В свете пламени Симон разглядел, как Меммингер перешагнул очередной холмик и пробрался наконец к узкой двери, служившей, видимо, черным ходом в собор. В следующую секунду казначей скрылся внутри.

– Если зайдем все вместе, он может нас заметить, – шепнула Магдалена из-за надгробия. – Предлагаю вот что: мы с Симоном пойдем за ним, Ганс будет ждать здесь, а ты, Натан, спрячешься у главного входа, если казначей решит улизнуть оттуда.

Король нищих нахмурился.

– Неплохой план для женщины. Но я и сам рад буду выяснить, что же там такое понадобилось Его высокопревосходительству господину казначею. Так что пойдем я и Симон, а…

– Ну уж нет, – резко перебила его Магдалена. – Речь идет о жизни моего отца, так что я пойду.

– Натан, потом мы все тебе расскажем за кружкой доброго вина, обещаю, – добавил Симон. – Хватит мешкать, иначе он ускользнет от нас.

Тот хотел было возразить, но потом отмахнулся и с обиженным видом скрылся среди надгробий. Симон с Магдаленой прокрались к дверце и осторожно ее приоткрыли. Внутри мерцало несколько свечей, пламя их тускло освещало лишь некоторые участки громадного свода; разукрашенные витражи почти не пропускали лунного света, и всюду царил едва ли не осязаемый мрак.

Они вошли в собор справа от придела: во мраке вырисовывались колонны центрального нефа, но уже в нескольких метрах над полом терялись в темноте свода. Со всех сторон на них взирали образы святых; слева располагался колодец, над которым висела закрепленная на каменной арке серебряная цепь. Далеко впереди, в самом центре прохода, стоял громадный бронзовый саркофаг, на котором высилась статуя преклоненного перед распятием кардинала.

Симону показалось, что каждый их шаг эхом отражался от стен. Он знаком показал Магдалене, и они неподвижно и молча замерли у алтаря.

Буквально через секунду со стороны южного нефа послышался шум: тихий скрип, как если бы железом провели по железу. Момент миновал, и спустя мгновение по полу, постепенно отдаляясь, зашаркали туфли. Слева – там, где располагался центральный вход, – приоткрылась узкая щель, и полоска света на краткий миг рассеяла царивший в соборе мрак.

– Черт! – прошипел Симон. – Он решил смыться через главный вход! У него и ключ, наверное, есть. Остается только молиться, что Натан его не упустит.

– А мы за ним не пойдем? – спросила Магдалена.

Симон пожал плечами.

– А какой в этом толк? Если выйдем за ним, он наверняка заметит нас с площади, если не скрылся уже… Вот дерьмо!

Он притопнул от злости. Эхо громовым раскатом пронеслось под сводами, и лекарь испуганно замер.

– Ну, попробуем хоть узнать, чего он здесь искал, – утешила его Магдалена. – Идем, посмотрим.

Они направились к южному нефу, откуда слышался скрип. Симон взял зажженную свечу с алтаря и посветил на пол.

– Смотри! – шепнул он через некоторое время и показал на грязные следы. – Здесь, видимо, стоял Меммингер. Вот, земля сырая осталась… – Лекарь беспомощно огляделся. – Вот только узнать бы еще, что он тут делал.

Фронвизер скользнул взглядом по нише, в которой помещался небольшой алтарь с триптихом. Рака посвящалась, вероятно, святому Себастьяну – на иконе изображен был мученик, привязанный к дереву и пронзенный стрелами. На алтаре стояла небольшая позолоченная статуэтка, в одной руке она держала мешок, а в другой – стрелу.

Симон с некоторым запозданием понял, что в этой фигурке его смущало. Все пропорции соответствовали друг другу, кроме стрелы – она была слишком длинной и толстой и походила скорее на копье или на серебряную трубу. Симон поднес к ней свечу и тогда только заметил, что стрела свободно вынималась из руки, а в верхней части виднелась канавка, словно бы трубка состояла из двух частей, завинченных одна в другую.

«Завинченных?»

Симон развернулся к Магдалене.

– Этот скрип! – воскликнул он. – Я, кажется, знаю, откуда…

Со стороны главного входа вдруг снова мигнула полоска сумеречного света, потом дверь со скрипом закрылась. Магдалена потянула Симона за одну из колонн.

– Меммингер, похоже, вернулся, – прошептала она взволнованно. – Может, забыл что-нибудь?

Симон помотал головой.

– Думаю, это кто-то другой. Пришел забрать послание.

– Послание? – переспросила Магдалена. – Какое…

Симон приложил палец к губам, не дав ей договорить, и показал на человека, кравшегося по центральному нефу в сторону ниши. Когда незнакомец встал перед алтарем, Магдалена зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Это был тот самый человек, который пытался ее убить. Смертоносная рапира по-прежнему висела у него на поясе. Впервые за все это время он снял капюшон, и Магдалена смогла рассмотреть его лицо, узкое, похожее на крысиную мордочку; брови изгибались тонкими линиями, под ними сверкали маленькие бегающие глазки. Голова, как раздутый пузырь, венчала слишком щуплое туловище; несоразмерность эта подчеркивалась еще и тем, что незнакомец оказался совершенно лысым. Невзрачное его одеяние состояло из бриджей, кожаных башмаков и короткого плаща поверх серого сюртука. Он огляделся по сторонам, при этом взгляд его скользнул по колонне, за которой прятались Симон с Магдаленой. Оба резко втянули головы в надежде, что убийца их не заметил.

Потом вдруг послышался тот же скрип. Снова выглянув из-за колонны, Магдалена увидела в руках незнакомца серебряную стрелу от фигурки. Он свинтил наконечник и извлек из трубки плотно свернутую бумажку. Развернул ее и пробежал глазами; по лицу его пробежала легкая усмешка.

«Тайник для писем! – осенило Магдалену. – Меммингер оставляет в соборе послания для наемника!»

Она вспомнила, как недоволен был казначей из-за того, что незнакомец попросил его о встрече в саду венецианца. Что Меммингер тогда сказал?

«Что там такого важного, от чего мы не можем общаться обычным способом?»

Так вот он, обычный способ!.. Неплохо придумано. Так ни у кого даже мысли не возникнет, что благородный казначей Регенсбурга может иметь дело с какими-нибудь темными личностями. Можно хоть средь бела дня обмениваться посланиями, никто даже и не заметит.

Может, он и сам напишет сейчас записку и спрячет ее в трубку. Тогда они с Симоном смогли бы…

До конца додумать не получилось. Поначалу Магдалена не поняла даже, что же ей помешало, но потом стало ясно: виной тому был тихий шорох – едва уловимый, и звуком-то не назвать, но незнакомец, видимо, тоже его услышал. Он снова завертел, как змея, безобразной, лысой головой. Не заметив ничего подозрительного, поднес записку к свече, догоравшей у алтаря, и во тьме заплясали язычки сизого пламени. Через пару секунд от секретного послания остался один только пепел.

Симон вдруг крепко схватил Магдалену за плечо. Она испуганно обернулась и взглянула на лекаря: тот в изумлении показывал на тень, скользившую вдоль стены. Увеличенную до невероятных размеров, ее отбрасывал крадущийся между колоннами человек. Но вот он миновал освещенный участок, и тень исчезла так же внезапно, как и появилась. Потребовалось некоторое время, чтобы снова его отыскать. Магдалена с большим трудом разглядела его за церковной скамьей, где он притаился с обнаженным кинжалом. Ростом человек оказался гораздо ниже, чем могло показаться по его тени.

Всего в паре шагов от колонны стоял не кто иной, как Сильвио Контарини.

Куизль решил уже, что Тойбер до самого утра будет катать его среди нечистот. Тот то и дело останавливался, чтобы свалить в повозку очередную кучу помоев и дохлых крыс. Хотя горожанам запрещено было появляться на улицах после захода солнца, но для палача, видимо, делали исключение. Немногие стражники, которые им попадались, отворачивались в сторону, а когда повозка исчезала из виду, несколько раз крестились. Смотреть палачу в глаза – к несчастью, тем более ночью, когда вслед за ним по улицам тянутся про́клятые души казненных.

В конце концов они добрались до цели. Куизль устало приподнял голову и увидел похожее на крепость строение из трех башен, составленных таким образом, что в центре их получался небольшой двор. В отличие от соседних домов, в окнах правой башни еще горел свет, и оттуда доносился приглушенный женский смех.

– Башня Петера, – шепнул Тойбер и подмигнул. – Здесь размещается гарнизон из десятка стражников. Хочешь кого-то спрятать – прячь там, где враг искать не додумается. Старая солдатская поговорка. Подожди здесь, скоро вернусь.

Он подошел к правой башне и постучался. Якоб следил за его действиями, и внутри у него все сжалось. Уж не вздумал ли палач сдать его стражникам? Ведь он же сам сказал, что здесь их размещается целый гарнизон. А теперь, скотина, стучится в самое их логово!..

Но потом на пороге появилась женщина в цветастом платье. Голову ее венчала одетая набекрень красно-желтая шапочка, какие носили обычно лагерные проститутки. На вид Куизль дал бы женщине лет пятьдесят, хотя широкие бедра и полная грудь заметно ее молодили. Несмотря на полноту и седые пряди, она оставалась необычайно привлекательной. Куизль решил, что в былые годы красота ее многих свела с ума.

Женщина перекинулась парой слов с Тойбером и глянула на его спутника. Якоб кое-как приподнялся из-под кучи тряпья и навоза. Он только теперь заметил, что один глаз незнакомки прикрыт был повязкой. Зато здоровый взирал на палача с недоверием.

– Привел ко мне какого-то вонючего мужлана, – сказала она чуть громче, чтобы мог услышать Куизль. В голосе ее было что-то резкое, не терпящее возражений. – Цена-то ему не больше трупов, что рядом лежат. Сам знаешь, если стражники найдут у меня этого монстра, на меня колодки напялят и с города кнутами прогонят. И это если еще повезет. А если нет, то… – Она вздохнула. – Но во имя Пресвятой Богородицы и только ради тебя, Тойбер. Давай, неси сюда бедолагу. Только смотри, гостям моим не попадись.

– Я… и сам идти могу, – проворчал Куизль. – Лучше уже…

Он перевалился через борт и поплелся к двери. Якоб не мог себе позволить, чтобы женщины видели его слабость. А эта баба тряпок, похоже, не особенно жаловала.

Когда он встал у порога, женщина подняла на него придирчивый взгляд. Куизль возвышался над ней на добрых две головы.

– Так это и есть тот самый дьявол, что весь город переполошил? По мне, так больше медведь драный, которому еще и когти повыдергали. Сколько в тебе? Футов шесть поди? – Она криво усмехнулась. – Смотри черепушку не разбей, у меня потолки низкие. С тобой рядом и пернуть-то страшно, как бы не свалился.

– Он не убивал никого, Доротея, – возразил Тойбер. – Я пытал его, пока кровь из ушей не потекла. Богом клянусь, это не он.

– Про Бога милостивого здесь лучше помалкивать, – женщина, которую звали Доротеей, развернулась и вошла в дом. – А то как бы молния в башню не стукнула.

Они вошли в низкий, сумрачный тамбур, освещенный одним-единственным факелом. Витая лестница спускалась в подвал и тянулась на верхние этажи. Сверху доносились смех и приглушенные голоса; временами слышались тонкие вскрики, сопровождаемые басистым и грубым стоном.

– Как видишь, дорогие гости и сегодня развлекаются от всей души, – сказала Доротея Тойберу, спускаясь по каменным ступеням в подвал. – Отвлекать их я не стала бы, тем более что среди них несколько советников есть. А им про нашего угрюмого головореза уж точно знать не следует. У меня в кладовой есть укромное местечко, пусть пока там посидит.

– То, что нужно, – ответил Тойбер. – Обещаю, больше мы ни о чем просить не будем.

Преодолев еще несколько ступеней, они оказались в подвале, заставленном ящиками, мешками и громадными винными бочками. Доротея прошагала к одной из них.

– Давай-ка, Тойбер, сдвинь ее. Или не сладишь уже? Видок у тебя какой-то унылый. Жена не подпускает больше?

Филипп молча обхватил бочку и, пыхтя от натуги, сдвинул ее немного влево. Взору их открылся низкий проход, а за ним – еще одна пропахшая плесенью комнатушка. Она была ненамного просторнее той каморки, в которой Куизлю довелось пожить последние несколько дней.

– Вот, пусть пока здесь побудет, – сказала Доротея. – А теперь прошу меня извинить. У меня там наверху доверенный епископа, а церковь ждать не привыкла.

Она подмигнула здоровым глазом и, не прощаясь, оставила Тойбера и Куизля наедине. Когда шаги ее стихли наверху, Якоба оставили наконец все силы. Он скатился вдоль стены на пол и свернулся, словно раненый зверь.

– Ей… можно доверять?.. – спросил он сонным голосом.

– Доротее? – Тойбер кивнул. – Толстуха Тея держит тут в башне бордель. Вообще-то они под запретом, но плоть – штука слабая. И благородные советники тут не исключение…

Он усмехнулся, зажег еще один факел и расстелил по полу несколько принесенных с собой одеял.

– Патриции про бордель знают, но Тею не трогают. За это время от времени им оказывают здесь особый прием. В основном здесь, конечно, солдатня гарнизонная ошивается. А я за пару геллеров слежу за тем, чтобы посетители не распоясывались особо и с девками ничего не сотворили. А если кто не догоняет, так я его встряхну хорошенько, он со следующего утра из церкви носа не высунет. Думает, я на него порчу наслал… – Он склонился над скорченным Куизлем. – Может, еще что-то нужно?

– Почему? – спросил тот, уже засыпая.

– Что почему?

– Не надо было этого делать. Это… опасно. У тебя семья…

Филипп помолчал, прежде чем ответить.

– Ты один из нас, Куизль. Такой же отверженный, как и я. Как я, кормишь семью, и я знаю, что ты невиновен. Кто-то решил тебя здорово проучить, какой-то ублюдок из совета прямо-таки ополчился против тебя. А руки за него марать должен я… За дурака меня держат. Но мы-то, палачи, не дураки, верно я говорю? Грязные – да. Но не безмозглые.

Однако Куизль уже крепко спал.

Тойбер накрыл его одеялом, выбрался через тесный проход в кладовую и придвинул бочку на место. Утром он еще вернется – с травами и лекарствами, чтобы хоть немного облегчить страдания своего собрата.

Палач поднялся по лестнице и вышел в ночную прохладу. Вскоре к нему вышла Доротея. Она стиснула его руку, и от прежней ее холодной расчетливости не осталось и следа. Некоторое время оба молча смотрели в звездное небо.

– Ты и в самом деле уверен, что он невиновен? – спросила наконец Доротея.

Тойбер кивнул.

– Я ни в чем еще не был так уверен. Надолго он тут не останется, обещаю. Пару дней всего, пока не окрепнет малость.

Доротея вздохнула.

– Ты хоть понимаешь, на что я сейчас подписалась? Завтра у меня тут половина совета будет, а уж про солдат я вообще молчу. Если хоть один из них увидит этого душегуба…

– Тея, прошу тебя, – Тойбер убрал седой локон со лба подруги и посмотрел ей в глаза. – Один только раз.

Палач знал, что может положиться не Доротею, но и понимал, насколько это опасно для них обоих. Филипп знал Толстуху Тею почти двадцать лет. Она начинала простой уличной девкой, а теперь содержала целый бордель в башне и стала самой известной шлюхой Регенсбурга. Но Тойбер понимал: любая оплошность или поклеп, одно только слово из совета – и Доротея снова окажется там же, где и начинала. В какой-нибудь подворотне.

– У дочери как дела? – неожиданно спросил он, чтобы отвлечь Тею от мрачных мыслей. – Все такая же красавица, какой я ее помню?

Доротея улыбнулась.

– Еще красивее. И хорошо это понимает. Приходится прятать ее от гостей, иначе проходу не дадут… – Потом лицо ее снова стало серьезным. – Хочу, чтобы Кристине жилось лучше, чем мне. Завтра к нам весь совет пожалует, тогда и кошелек чуть растолстеет. Как знать, может, я потом и завяжу. Выйду за какого-нибудь молодцеватого переплетчика и буду только перед ним ноги раздвигать.

Тойбер усмехнулся.

– А я бы повременил на твоем месте. Через пару месяцев тут Рейхстаг соберется, у тебя отбоя не будет от всевозможных послов. Заработаешь столько, что деньгами гадить можно будет… – Он вдруг кое-что вспомнил. – Раз уж у тебя тут завтра советники будут, можешь кое-что выяснить для меня?

Доротея окинула его недовольным взглядом.

– Не многовато ли за один раз? Чего тебе там понадобилось?

– Куизля допрашивали три дознавателя, – задумчиво произнес Тойбер. – Все трое из городского совета. За главного, как всегда Рейнер, потом юный Кершер, а вот третьего я не узнал. Можешь выведать, кто он?

Доротея пожала плечами.

– Если это советник, то наверняка придет завтра с остальными. Все почти собирались прийти. Мне пришлось даже с улицы нескольких девочек позвать, двое господ еще и плеток пожелали… – Она скривилась от отвращения. – Придется попотеть. Но я попробую выяснить что-нибудь.

– Спасибо, Тея, даже и не знаю, как…

– У одной из моих девочек кровь не пошла, – резко перебила его Доротея. – Сделай, что там полагается, трав каких-нибудь дай. Мне тут мелюзга не нужна.

Тойбер кивнул.

– Ладно, посмотрим, что там…

– И разыщи этого полоумного, что неделями моих девок по улицам гробит, – снова перебила его Доротея. – Шестерых уже прикончил. Что-то здесь не так. Он бесчинствует себе, а мне только и надейся, что это не монстра рук дело, который в подвале у меня сидит.

Она развернулась и, не прощаясь, ушла обратно в башню, откуда доносились еще редкие стоны и смех. Тойбер постоял в одиночестве перед дверью и проводил взглядом падающую звезду на небе:

«Господь милостивый, сделай так, чтобы мою семью это все стороной обошло…»

Он глубоко вдохнул и выдохнул, словно бы мог таким образом избавиться от страха, который со вчерашнего вечера злобным зверьком грыз его изнутри. Если советники смогут хоть что-нибудь доказать, собственный преемник потащит Тойбера на эшафот. Жену и детей плетьми прогонят из города, им придется поселиться в лесу. Малыши один за другим умрут с голоду, но прежде замучают маму вопросами, почему же отец так с ними поступил.

Тойбер влез на повозку и поехал домой. По улицам стелился густой туман, забирался под одежду. По телу палача пробежал озноб.

Но Филипп знал, что дрожит вовсе не от холода.

– Может, объяснишь мне, что тут забыл твой щуплый венецианец? – прошипел Симон и кивнул на скамью, за которой прятался Сильвио.

– Во-первых, это не мой щуплый венецианец, а во-вторых, я понятия не имею, – шепотом возразила Магдалена. – Но если тебе позарез…

– Тс-с!

Симон зажал ей рот ладонью, но было уже поздно. Незнакомец перед алтарем что-то услышал. Он в мгновение ока завинтил стрелу и вложил ее в правую руку фигурки. Потом обнажил рапиру, занял оборонительную позицию и, выставив перед собой клинок, стал медленно подбираться к колонне, за которой прятались Симон с Магдаленой. Шаркающие шаги его становились все ближе. На лбу у лекаря выступили капельки пота; он даже дышать перестал в надежде, что это поможет им остаться незамеченными. Потом шаги стихли. Лекарь решил уже, что незнакомец двинулся в другом направлении, как вдруг справа от колонны выглянула его безобразная голова.

Незнакомец изумился, похоже, не меньше Симона и Магдалены. Он раскрыл было рот, чтобы сказать что-то, но в то же мгновение слева к ним устремилась размытая тень. Это был Сильвио Контарини. Он перескочил через скамью, опрокинул несколько стульев и бросился на незнакомца. Зазвенели клинки, завязалась борьба, при этом венецианец начал оттеснять противника к саркофагу.

Стремительным, почти неуловимым прыжком незнакомец сместился вдруг в сторону и одновременно сделал выпад. Клинок попал венецианцу в плечо, распоров бархатный рукав. Рапира взвизгнула еще раз, и Сильвио, пошатнувшись, рухнул на колени. С бесстрастной улыбкой его противник занес клинок для последнего, смертельного удара. Острие, словно ядовитое жало, нацелилось в грудь венецианца.

– Нет! – крикнула Магдалена. – Ты… чудовище!

Она, не задумываясь, схватила с алтаря серебряную статуэтку и швырнула в сторону дерущихся.

Тяжелая фигурка с глухим стуком врезалась в затылок незнакомцу. Тот покачнулся, взмахнул руками и рухнул, словно поверженный ангел, на мраморный пол. Некоторое время он лежал неподвижно, и Магдалена решила уже, что убила его. Потом незнакомец все-таки поднялся; он тяжело дышал и шатался, как пьяный. Пошарил по полу в поисках рапиры и, хватаясь руками, чтобы снова не свалиться, поплелся по центральному нефу к выходу. Казалось, он с трудом ориентировался в пространстве, но даже теперь не утратил своего грозного вида.

Симон с Магдаленой бросились было за ним, но их остановил слабый стон. Это застонал Сильвио, раненный, видимо, тяжелее, чем показалось на первый взгляд. Раны кровоточили на левом плече и на груди, а правую щеку пересекала ярко-красная царапина. Венецианец с трудом приподнялся, но в следующую секунду завалился на бок и уткнулся лицом в пол.

– Господи, Сильвио! – Магдалена бросилась к послу.

Симон решил все же последовать за незнакомцем, но огляделся и понял, что тот уже скрылся. Только туман тянулся в распахнутые настежь двери.

– Grazie, – прохрипел Сильвио и, тяжело дыша, привалился спиной к саркофагу. – Не брось вы эту статуэтку, он бы…

– Я перед вами за платье в долгу, – бросила Магдалена и бегло осмотрела раны венецианца. – Будем считать, мы в расчете.

К ним, обогнув колонну, подошел лекарь.

– Что еще за платье? – спросил он в недоумении. – Что этот венецианец делал с твоим платьем?

Магдалена вздохнула.

– Это не то, что ты думаешь. Он просто…

– Я одолжил ей вечернее платье из своего гардероба, – перебил ее Сильвио. Он тяжело поднялся и кружевным платком вытер кровь с лица. – И она была в нем очаровательна. Настоящая principessa!

Симон вскинул брови.

– Вечернее платье, ну-ну… Об этом ты мне еще не рассказывала, principessa.

– Да чтоб тебя, потому что неважно это было! – выпалила Магдалена так громко, что голос ее эхом разнесся под сводами. – За нами убийца охотится, моего отца, может, четвертуют скоро, а ты из себя ревнивца разыгрываешь!

– Это я-то ревнивец? Не смеши меня, – Симон пригладил волосы и расправил плечи. – Занятно же узнать, что собственная невеста, как потаскуха, рядится в гардеробах всякого приезжего мужичья.

У Магдалены лопнуло терпение.

– Потаскуха! – прошипела она. – Кто бы говорил, коротышка! – Голос ее сорвался на крик. – И вообще, где ты тут невесту увидел? Ты мне до сих пор предложения даже не сделал. Только и знаешь, что болтать! Ты-то мне платья когда дарил? Да хоть бантик какой, ну? В кои-то веки перепало что-то, так этот голодранец ученый тут же указывает мне, как жить… Пошел вон, болван безродный!

Последние ее слова прогремели на весь собор, после чего воцарилось молчание.

Симон делано поклонился.

– Понял. Счастливо оставаться.

Он развернулся на каблуках и направился к выходу, где пастор как раз открывал двери для ночной молитвы. Симон гордо переступил порог, при этом споткнулся и невольно схватился за изумленного священника.

– Ваше преподобие, там кое-кому исповедоваться надо, – сказал ему лекарь. – Гнев и гордыня. Два смертных греха. Даму не отпускайте, пока сотню раз «Отче наш» не повторит.

Прежде чем пастор, сбитый с толку, успел хоть что-то ответить, Симон уже растворился в ночном тумане.

В укромной нише в глубине собора Сильвио вздохнул и поднял глаза к потолку.

– O, Invidia![19] – посетовал он. – Ваш amico ревнив. Мне очень жаль!

– Ладно вам, скоро спустится с небес на землю, – ответила Магдалена, но в голосе ее слышалось некоторое сомнение.

Возможно, она зашла слишком далеко: ведь она знала, как страдал Симон оттого, что он не мог дать ей жизнь, о которой они мечтали.

– Он наверняка ждет нас где-нибудь на улице, – добавила она ради собственного успокоения. – Лучше скажите, что вы забыли тут. Уж не за мной ли следили?

Сильвио в ужасе замотал головой.

– Мадонна! Я в жизни не стал бы делать ничего подобного! Меня привел сюда тот человек… Я возвращался домой из «Кита» и тут вижу, как он крадется по площади. Тот самый подлец, что пытался убить нас! Я последовал за ним, и… Ну, остальное вам уже известно. – Он улыбнулся. – Как видите, это вам придется передо мной объясниться. Вы подлейшим образом бросили меня одного на скучнейшем приеме. Как минимум вы обязаны мне теперь еще одним вечером.

Внезапно глаза его остекленели, он схватился за плечо, и только тогда Магдалена заметила, что рубашка венецианца насквозь пропиталась кровью.

– Господи, я из-за этого спектакля и думать забыла про ваши раны! Скорее, я отведу вас к Симону. Он вам…

– Не думаю, что это хорошая идея, – перебил ее Сильвио и со стоном привалился к колонне. Лицо у него стало мертвенно-бледным. – Боюсь, ваш amico мне столько крови пустит, что ею весь собор выкрасить можно будет.

Магдалена улыбнулась.

– Может, вы и правы… Ладно, придется мне вас подлечить. Пойдемте, благо ваш дом находится напротив.

Она придержала Сильвио под руку, чтобы тот не свалился, и повела к выходу.

– Чувство необыкновенное, и почему вы раньше так меня не водили, – пробормотал венецианец. – Надеюсь, я еще долго буду нуждаться в вашей помощи.

– Что за бред вы несете? – одернула его Магдалена. – Остановить кровь, наложить пару повязок – и вы как новенький. Раны не такие уж и серьезные, как я подумала вначале. Так что хватит дурака валять и не висните так на мне. Вам, мужчинам, лишь бы поплакаться.

Симон, окутанный густым туманом, нависшим над городом, бродил по соборной площади, ругался вполголоса и тщетно оглядывался в поисках Натана, который вообще-то должен был дожидаться их здесь. Неужели король нищих сбежал тайком?

Звать его Симон не решался, поэтому он еще немного побродил по площади, а потом свернул в первый попавшийся переулок. Нужно срочно успокоиться! И что только на него нашло? Он не сумел сдержаться, и теперь Магдалена думает, что он и вправду ее ревновал.

А что еще хуже – этот придворный дурак думает точно так же.

Симон вздохнул и вынужденно признался себе, что ревность его не лишена была оснований. У Сильвио Контарини было все, о чем ему, бедному лекарю, оставалось только мечтать. Деньги, красивая одежда, влияние, власть… Блага, которых сам он Магдалене никогда предложить не сможет. Так и останется мелким фельдшером без рекомендаций и каких-либо документов из приличного университета. А сбежав из Шонгау, последние крупицы уважения – и те растерял.

Симон взглянул на себя. Одежда грязная и изорванная, за душой ни гроша, спит он в сыром подвале с нищими, а любимая девушка рядится по гардеробам людей, с которыми он даже здороваться не стал бы.

Юноша был на пределе – и настолько был удручен, что двух стражников заметил, только столкнувшись с ними нос к носу.

– Кто это у нас тут? – проворчал один из них, вооруженный пикой, и, словно мелкого пакостника, схватил Симона за шиворот. – Уж не мотылек ли ночной? Ты не знал разве, что ночью на улице появляться запрещено? А сейчас время, я так думаю… – Он делано поискал луну в ночном небе. – Скажем, для прогулок не слишком подходящее. Согласен?

Симон смиренно кивнул, а сам соображал лихорадочно, как ему выпутаться. Не стоило забывать, что каждому стражнику известно было, как примерно выглядели поджигатели. К счастью, его пока не узнали, но это вряд ли продлится долго.

– Тяпнул лишнего у реки, – промямлил он в надежде, что стражники поведутся на его уловку. – Вот и п-припозднился малость…

– Можно бы и погромче, – второй стражник поднес фонарь к самому лицу лекаря и недоверчиво его оглядел. – Ну, для таких, как ты, у нас есть уютный трактирчик. Может, и тесновато, конечно, зато в башке быстро свежеет.

Он подтолкнул лекаря, и стражники повели его в сторону ратуши, при этом Симон не забывал должным образом спотыкаться. В скором времени они вышли к ратушной площади. Столь оживленная и многолюдная в дневное время, в этот предрассветный час она словно вымерла.

Один из стражников, тот, что потолще, указал пикой на ржавую клетушку, установленную на уровне земли под стеной ратуши и похожую на птичью.

– Дурья клетка, – проворчал толстяк. – Посидишь тут несколько часиков в благородном обществе.

– Но меня же там все увидят! – прохрипел Симон, вмиг позабыв роль пьянчуги.

Долговязый стражник с фонарем кивнул.

– Точно. Людям тоже хочется поглазеть на что-нибудь. Все, кого мы ловим ночью на улице, попадают в эту клетку. Пьяницы там, бродяги всякие… хотя и приличные люди попадаются. К примеру, священники. Однажды мы даже советника сюда упекли, потому что у него денег не было, чтобы откупиться. И, кстати, даже не пытайся в угол забиться, иначе мы тебя прямо к решетке привяжем: от овощей гнилых точно не увернешься.

У Симона бешено заколотилось сердце.

«А утром меня увидит весь Регенсбург, и если хоть кто-нибудь приглядится внимательнее, то меня, как поджигателя, вместе с Куизлем отправят на эшафот».

– Может, мы… ну, договоримся как-нибудь? – спросил лекарь и попытался улыбнуться.

Толстый стражник задумчиво склонил голову.

– Деньги есть?

Симон молча помотал головой.

– Тогда у меня для тебя хорошие новости, – проворчал стражник. – В дурьей клетке с постояльцев не берут ни гроша.

Он ткнул пикой в спину лекаря и подтолкнул его к ратуше.

10

Регенсбург, ранним утром 24 августа 1662 года от Рождества Христова

Симон плотно застегнул рваный сюртук, чтобы защититься от ночной прохлады, в предрассветные сумерки особенно беспощадной. Закрыл глаза, снова открыл – но обстановка вокруг него была такой же безрадостной, как и прежде.

Рядом храпели три сокамерника – так громко, словно храпом вознамерились распилить стальные прутья тесной клетки. Двое из них были, видимо, бродячими подмастерьями, пропившими все сбережения по городским кабакам. Всю их одежду составляли изодранные штаны и льняные рубахи; шляпы остались, наверное, в последнем трактире, а с пояса у каждого свисало по пустому кошельку. Симон почти не сомневался, что наутро обоих батраков вышвырнут из города. Может, хлестнут пару раз плетью, но этим и ограничатся. Для толпы, которая в скором времени запрудит площадь, бродячие подмастерья были делом обычным. Таких стражники ловили каждую ночь.

Чего нельзя было о третьем сокамернике – по всей видимости, монахе-францисканце. Коричневая ряса лишь чудом не расползалась на его необъятном брюхе. По недавно выстриженной тонзуре и по румяным щекам ползали бесчисленные мухи и лакомились потом, который, несмотря на прохладу, ручьями стекал по лицу минорита. В пухлых ладонях толстяк стискивал грязный мешок, время от времени прижимал его к себе, как младенца, и что-то неразборчиво бормотал во сне. Всякий раз, когда он в очередной раз всхрапывал, все его тело дрожало, как в предсмертных судорогах. Иногда монах успокаивался, но лишь затем, чтобы в следующую минуту захрапеть с еще большим неистовством.

Из всех обитателей клетки этого жирняя Симон возненавидел больше всего.

Лекарь до последнего пытался уговорить стражников не сажать его в эту клетку. Но те лишь посмеялись и пожелали ему приятной ночи. И вот он сидел на жесткой скамейке, зажатый между двумя храпевшими подмастерьями, и смотрел, как над площадью нехотя занимался рассвет. Один из сокамерников время от времени ронял голову на плечо Симону и мирно почмокивал во сне. Молодой лекарь решил, что ему снилось гусиное жаркое, которым он лакомился прошлым вечером, – а отведать такое еще раз доведется теперь, наверное, не скоро. Будить батрака лекарь не решался и вместо этого осторожно наклонял его голову в другую сторону.

Он снова закрыл глаза и попытался подумать, что на фоне громкого храпа не слишком-то и получалось. Пройдет еще не больше часа, и первые торговцы начнут отпирать свои лавки, служанки отправятся на рынок, и каждый прохожий будет заглядывать в клетку. Ну а когда в нем распознают разыскиваемого поджигателя – это лишь вопрос времени, тут Симон иллюзий не строил. Каждый житель знал их с Магдаленой подробное описание, и у стражников наверняка были их примерные изображения. Лекарь подумывал уже поранить себе палец и измазать лицо кровью. Может, так он сошел бы за несчастную жертву трактирной потасовки. Но свой рост и одежду Симон изменить не мог, а прохожим достаточно будет и этого.

Вот если бы переодеться во что-нибудь…

Симон оглядел двух подмастерьев и толстого францисканца, словно куклу прижимавшего к себе свой мешок.

«Мешок!»

У Симона чаще забилось сердце. Наверняка из мешка можно соорудить что-нибудь наподобие капюшона – и как знать, может, внутри найдется какая-нибудь одежда! Лекарь бесшумно поднялся и шагнул к монаху, тот, словно покойник, лежал перед ним на лавке. Медленно-медленно поднес руку к мешку и осторожно потянул: тот скользнул из руки францисканца. Симон сумел вытащить его почти наполовину…

Раздался медвежий рев.

Симон оцепенел. Налитый кровью правый глаз монаха медленно приоткрылся и злобно уставился на лекаря.

– Решил вино мое выхлебать, потаскун проклятый? – пробормотал францисканец. – Это церковное вино, кровь Христова! Тебя за него в масле зажарят, еретик драный…

Глаз снова закрылся, и монах захрапел себе дальше. Лекарь подождал немного и предпринял вторую попытку.

В этот раз монах, словно тисками, сжал запястье Симона и притянул его к себе почти вплотную. Юноша едва не задохнулся от перегара.

– Никому не обворовать отца Губерта! – прорычал францисканец. – Никому, слышишь ты?.. – Подобно громадной летучей мыши, он вскочил со скамьи и врезался головой в низкий потолок. – Ай, чтоб тебя!

Только тогда монах сообразил, где находится. Он взглянул на сокамерников, потом на площадь – и в конце концов разразился нескончаемой бранью.

– Чтоб вас черти сожрали, сволочи безмозглые, а не стражники! Снова меня заперли, филистеры никчемные!

Он встряхнул решетку, и Симон подумал даже, что он и вправду сумеет ее выломать.

– И это после того, как я заблудших девиц пытался направить на путь истинный! – без устали ругался монах.

– Девиц? – Симон хоть и перепугался, но от вопроса удержаться не смог.

Францисканец, звавшийся отцом Губертом, недоуменно взглянул на лекаря, словно только теперь его заметил. О неудавшемся ограблении монах, видимо, уже позабыл.

– Да, девицы, – проворчал он. – Торчат в борделе, что в башне Петера, да только и ждут, когда кто-нибудь их Евангелием отдубасит.

Симон понимающе покивал.

– И вы возложили на себя эту миссию.

Отец Губерт вдруг расплылся в улыбке.

– Как уж там сказано у Августина?.. – Он заговорил поучительным тоном, хотя язык его не совсем еще слушался: – «Избавь мир от блудниц и повергни его в хаос из-за неудовлетворения похоти». – Он поднял указательный палец. – Мы не можем избавиться от продажных женщин, но можем приблизить их к Богу. Аминь.

Симон усмехнулся.

– Начинание, достойное уважения и просто необходимое. Мне еще вспомнилось, как это было у Фомы Аквинского: «Избавь мир от блудниц…

– …и мир погрязнет в распутстве», – перебил его отец Губерт и одобрительно покивал. – Вы, как я вижу, настоящий ученый. Очень немногие знакомы с этим пассажем великого доминиканца. Могу я спросить, как вы попали в это прескверное место?

Лекарь понял, что это его шанс. Поэтому, прежде чем ответить, задумался лишь на долю мгновения.

– Я ввязался в яростный спор касательно бедности Иисуса; мы дошли уже до заметок Уильяма Оккама, как вдруг нагрянули стражники и вмешались в наш диспут. Мой упрямый оппонент сумел убежать, а меня вот в этой дыре заперли.

Монах возмущенно встряхнул головой.

– Вот до чего науку довели!.. Эту беседу нам лучше продолжить у меня дома.

– Что, простите? – растерялся Симон.

Отец Губерт уже вовсю колотил в дверь, которая вела в ратушу. Подмастерья продолжали храпеть как ни в чем не бывало.

– Сейчас все улажу. Знаю я этих варваров.

Прошло некоторое время, и в замке со скрипом повернулся ключ. Из-за двери высунулся худой стражник.

– Никак проспались, отец Губерт? – спросил он с ухмылкой.

– Не дерзи мне, Ханнес, – монах погрозил стражнику пальцем. – Я этого так не оставлю, поверь мне. Все доложу епископу.

Стражник вздохнул.

– Вы каждый раз так говорите. Хотя прекрасно знаете, что нам и господ благородных дозволено брать под стражу, если мы ночью ловим их за…

– Да-да, молодец, – отец Губерт оттеснил стражника в сторону и сунул ему несколько монет. – Не растрезвонь только. – Он кивнул на Симона. – Он пойдет со мной.

– Вот он? – стражник изумленно уставился на монаха. – Так это ведь жалкий бродяга. Вы же сами видите, он даже не из нашего города.

– А еще я вижу, когда у человека башка не гнилой соломой набита, как у вас, а кое-чем другим. Он ученый! Но вам-то, болванам, этого не понять.

– Ну-ну, ученый… – Стражник недоверчиво взглянул на Симона. – Откуда-то я этого ученого знаю, вот только не пойму…

– Чушь не городи, – перебил его Губерт. – Он идет со мной, и всё на этом. Вот, за издержки.

Он сунул стражнику еще две монеты и потянул лекаря в сторожку, к которой и примыкала клетка. Стражник не сводил с лекаря глаз и скрипел зубами.

– Но я как-нибудь вспомню, – прошипел он и притянул к себе Симона. – И тогда лучше мне не попадайся, ученый. В другой раз толстяка монаха рядом не будет и никто уже не поверит в твои бредни. Уж мы-то выбьем из тебя всю эту дурь.

Он злорадно улыбнулся и махнул на прощание монаху, который уже колотил в следующую дверь.

– До встречи, отец Губерт. Приятно было снова иметь с вами дело!

При этом он злобно взглянул на Симона и провел ладонью по горлу.

Лекарь вышел на площадь, там первые торговцы как раз отпирали свои лавки. На востоке над крышами Регенсбурга всходило солнце.

Магдалена с треском разорвала надвое рубашку венецианца и вытерла кровь с его груди. Сильвио лежал на громадной кровати, занимавшей добрую половину просторной спальни. Как и в гардеробе, всюду висели зеркала, а также картины с изображенными на них библейскими сюжетами и толстыми купидонами. И рамы были из чистого золота.

– Santa Maria, кажется, я на небесах, – с закрытыми глазами бормотал венецианец. – Это, должно быть, рай, а возле меня сидит настоящий ангел…

– Да помолчите вы, наконец! – прикрикнула на него Магдалена и промокнула раны влажной тряпкой. – Иначе и вправду ангелов повстречаете.

Справа на груди у Сильвио зияла колотая рана, но клинок угодил в ребро и ничего, к счастью, не задел. Однако рана, как и порез на левом плече, по-прежнему обильно кровоточила.

Магдалена молча проделала все, что требовалось. Разорвала на длинные полосы тончайшую бумазею, найденную в сундуке, и замотала ими грудь и плечо венецианца. Кроме того, она разогрела у камина вино и развела в нем немного меда и сок маленьких желто-зеленых плодов из сада. Отвар, дымивший в кружке возле кровати, должен был возместить раненому потерю крови. Но когда Магдалена попыталась влить отвар в Сильвио, тот лишь с отвращением помотал головой.

– Я бы лучше крепкого токайского хлебнул, – пробормотал он. – Там, в шкафу, стоит бутылочка хорошего урожая…

– Еще чего, – проворчала Магдалена. – Я лечить вас пришла, а не на свиданьице. Не будете делать, что вам говорят, так упорхнет ваш ангел и не обернется.

Сильвио смиренно вздохнул и открыл рот, а Магдалена по ложке стала поить его снадобьем. В перерывах между порциями венецианец выспрашивал у нее, где она пропадала после внезапного бегства из сада. Поначалу Магдалена не решалась отвечать, но потом решила хотя бы отчасти довериться Сильвио. Будучи венецианским послом, он мог бы стать ценным союзником, если уж речь заходила об освобождении отца. Она просто не могла себе позволить упустить подобную возможность.

– Мой отец… – неуверенно начала девушка. – Его схватили за двойное убийство, которого он на самом деле не совершал.

Сильвио вопросительно взглянул на Магдалену.

– Уж не за убийство ли цирюльника и его жены, о котором сейчас по всему городу говорят?

Магдалена кивнула и рассказала Контарини о странных событиях последних дней, об их приезде в Регенсбург, вылазке в дом цирюльника и даже про письмо некоего Вайденфельда.

– И теперь вы думаете, что этот Вайденфельд все подстроил, только чтобы вашего отца на эшафот отправить? – с сомнением спросил Сильвио, нехотя глотая горячий отвар.

Магдалена пожала плечами.

– Нищие полагают, что их убили по приказу патрициев, потому что мой дядюшка был одним из свободных. Но это, как мне кажется, слишком уж просто. И потом, это письмо… Мне его передал сын палача, но писал точно не мой отец. Кто-то хочет ему отомстить.

Сильвио откинулся на кровати. Он ослабел от потери крови и до сих пор был бледен как полотно.

– Я бы с радостью вам помог, – прошептал он. – Но не знаю как.

– Что вы знаете про Меммингера? – внезапно спросила Магдалена.

– Меммингер? – удивился венецианец. – Городской казначей? Но почему вы спрашиваете?

– Он как-то связан с этим всем. У вас в саду он разговаривал с тем убийцей.

Сильвио присвистнул сквозь зубы.

– Паулюс Меммингер во главе заговора! I miei ossequi, signorina. Мое почтение! Если об этом узнают, в Регенсбурге полетят головы. И я сейчас вовсе не про вашего отца.

Магдалена ревностно закивала.

– Точно. Может, вы сможете выяснить что-нибудь про Меммингера. Вы же бываете в совете.

Венецианец приподнялся и пригладил усики.

– Я что-нибудь попробую, да. Но хватит говорить о политике. Лучше побеседуем про… amore. – Он притянул Магдалену к себе и поцеловал ее в щеку.

Девушка вскочила как ошпаренная и влепила венецианцу звонкую пощечину.

– Что на вас нашло? – вскинулась она на него. – Думаете, меня купить можно? Я знахарка, а не шлюха!

Лицо Сильвио стало еще бледнее.

– Синьора, прошу простить меня. Я просто думал, что вы и я…

– К черту синьору! Если вы увидели во мне одну из своих любовниц, то здорово просчитались. Я, может, и дочь палача, может, и грязная, неприкасаемая и дерьмо с улиц выгребаю, но я не шлюха. Зарубите себе на носу, похотливый вы мужлан!

Магдалена развернулась и, встряхнув волосами, направилась к выходу. В дверях она снова обернулась и сверкнула на Сильвио глазами.

– Отвар пейте три раза в день по стакану. И пусть кто-нибудь из любовниц сменит вам утром повязку. Надеюсь, она к этому времени присохнет и ее отдирать придется. Выздоравливайте.

Дочь палача захлопнула дверь и оставила Сильвио в одиночестве разглядывать с разинутым ртом свое ошарашенное лицо в зеркале.

Коричневая ряса францисканца развевалась на ходу, и Симон с трудом поспевал за монахом. Лишь изредка отец Губерт останавливался, чтобы глотнуть вина из бурдюка и поделиться с юношей своими философскими измышлениями.

– Конечно, Вильгельм Оккам прав в своем утверждении, что Иисус и его последователи не владели никаким имуществом, – пропыхтел монах и вытер вино с губ. – Но вы только подумайте, что это значило бы для церкви! Если у пастыря нет за душой ни гроша, то у овец-то и подавно… И вся эта роскошь была бы не чем иным, как ересью!

Он показал на роскошные фасады епископской резиденции, куда они направлялись. Расположенная рядом с собором, она представляла собой собственное небольшое государство, отделенное высокими стенами от города, кайзера и курфюрста.

– Но ведь церковь и на благие дела немало денег потратила, – прохрипел Симон и постарался идти вровень с монахом.

Отец Губерт отмахнулся.

– Куча икон в золотых оправах, что пылятся по монастырским архивам, роскошные алтари да статуи, от которых у прихожан челюсть отваливается… Вот мне лично простой народ гораздо ближе. Даже в борделях помнят о слове Божьем! Но попробуйте сказать об этом епископу. Ну да, с ним хотя бы можно поспорить, не опасаясь, что он тебя на костер отправит.

Возле громадных ворот дежурили два епископских стражника, вооруженные алебардами. Францисканец шел прямо на них. Симон остановился в нерешительности, и монах нетерпеливо на него оглянулся.

– Что такое? – спросил отец Губерт. – Вам не по душе завтрак из поджаренной колбасы и кружечки холодного пива?

В животе у лекаря призывно заурчало. Он уже и забыл, когда в последний раз ел, поэтому неуверенно двинулся вслед за монахом. Что он, в конце концов, терял? Магдалена наверняка развлекалась сейчас с этим недоросликом, так что обед у епископа Симон вполне мог себе позволить. Опасность быть узнанным в обществе францисканца равнялась нулю. К тому же юноше любопытно было узнать, какой пост отец Губерт занимал при епископе. Во всяком случае, в городе толстяка-монаха явно знали многие.

Стражники кивнули отцу Губерту и пропустили обоих. Монах ответил на их приветствие широкой ухмылкой.

– С этого момента городская стража нам не страшна, – проговорил он заговорщицки. – Это территория епископа, с собственным судом и тюрьмой. Здесь этому ночному сброду делать нечего.

– В самом деле?

По лицу Симона пробежала тонкая, едва заметная улыбка. Визит в резиденцию епископа принимал совершенно неожиданный оборот.

– А если, скажем… вор или поджигатель попросит у вас убежища? – спросил он осторожно.

– Тогда епископ, скорее всего, это убежище ему предоставит, – ответил Губерт. – Как минимум чтобы городу насолить. Но стражники у ворот свое дело знают, и сомнительным личностям попасть сюда непросто. Иначе от них тут отбоя не будет.

– Разумеется, – Симон понимающе покивал.

Они прошли под каменной аркой в засаженный деревьями тенистый двор. Примерно на сотню шагов к востоку тянулись хозяйственные постройки, справа за стеной высилась громадина собора, и вся обстановка напоминала внутренний двор крепости. Отец Губерт уверенно пересек двор, затем свернул налево и в конце концов остановился перед массивной дверью. В воздухе витал специфический аромат, которого Симон сразу определить не сумел: приторный и тяжелый, как пахло старое пиво, слишком долго простоявшее под солнцем.

Францисканец вынул из-под рясы большой ключ, отворил дверь и, сдержанно поклонившись, жестом указал внутрь.

– Мои владения, чувствуйте себя как дома.

Строение по высоте могло посоперничать с любой башней. Симон вошел внутрь: всюду стояли громадные чаны, от некоторых поднимался пар и куполом клубился под потолком. Вдоль стен одна на другой высились бочки с гербом епископа, а посередине стоял гигантский медный котел. Было настолько жарко, что рубашка Симона вмиг пропиталась потом.

– Пивоварня… – отметил он не без удивления.

Отец Губерт кивнул с гордостью.

– Епископская пивоварня. В том году только выстроили, на развалинах древнеримской башни. И я могу смело заявить, что мы варим лучшее пиво во всей Баварии.

– Ну а вы… – начал Симон.

– Главный пивовар епископа, – закончил за него отец Губерт. – И будь я проклят, если не лучший, какого только смог отыскать епископ. Его преосвященство любит пиво, особенно мое.

Он усмехнулся и наполнил две кружки для себя и лекаря.

– Поэтому я, возможно, и могу позволить себе чуть больше, чем остальные служащие. Епископ скорее воскресную службу пропустит, чем лишнюю кружечку с утра. Будем здоровы.

Он протянул Симону пенную кружку. Лекарь глотнул и поднял брови в приятном удивлении – пиво действительно было превосходным: холодным, приятным на вкус и с точно выверенным хмелевым оттенком.

– Неплохо, не правда ли? – Францисканец заговорщицки подмигнул. – Это белое пиво. Не произносите ни слова! Вообще-то в Баварии его разрешено варить только курфюрсту. Так что же, одному лишь Его высокопревосходительству наслаждаться столь замечательным варевом? Это просто возмутительно.

Он сделал щедрый глоток и громко рыгнул.

– Давайте-ка присядем, и вы расскажете, что привело вас, ученого, в Регенсбург. – Отец Губерт показал на шаткий стол и две табуретки возле парового котла. – Да будет вам известно, что, помимо пивоварения, я занимаюсь и другими науками и теориями. Вильгельм Оккам, Фома Аквинский, или же светские ученые, Бэкон и Гоббс, например. – Он вздохнул. – Здесь меня окружают провонявшие солодом тугодумы. Поэтому я всегда рад побеседовать с единомышленником. Так что вас сюда привело?

Симон глотнул пива и решил хотя бы отчасти сказать монаху правду.

– Я лекарь и ищу, куда бы пристроиться, – пробормотал он.

– Так, лекарь, значит, – монах наморщил мясистый лоб, так что обозначились глубокие складки. – А где вы обучались, позвольте спросить?

– В… Ингольштадте.

Симон не стал упоминать, что уже через несколько семестров бросил учебу из-за нехватки денег, азартных игр и лени.

– Не так-то легко пробиться в местную гильдию лекарей, – продолжил он после некоторого раздумья. – Старики новичков выживают. А пока я жду испытаний в коллегии Регенсбурга.

– У вас есть рекомендации?

– Я… э… – Симон беспокойно полез в карман, словно мог наколдовать какой-нибудь важный документ.

Но чуда не произошло. Вместо этого он нащупал кошелек с противным мучнистым порошком.

«Порошок из лаборатории!»

Из-за всей этой суеты юноша его так и не изучил толком. Хотя для этого у него не было ни нужных инструментов, ни книг. В подземельях нищих он все равно этой загадки не разгадал бы.

Ему вдруг пришла в голову мысль. Симон вытащил мешочек из кармана и протянул его отцу Губерту.

– Рекомендаций у меня с собой, к сожалению, нет. Но, пока не начались испытания, почтенные экзаменаторы дали мне задание, – Симон состроил ученую мину. – До следующей недели я должен выяснить, что это за порошок. Вы случайно не знаете, чем это может быть?

Монах высыпал немного порошка на мясистую ладонь и понюхал.

– Хм, – он почесал лысину. – Синеватого оттенка, пахнет плесенью и смешан с пеплом…

– Поначалу я решил, что это жженая мука, – проговорил лекарь. – Но нет, здесь что-то другое.

Отец Губерт кивнул.

– Верно, другое. У меня даже есть предположение, что именно.

– Вы знаете? – Симон вскочил с табуретки. – Скажите, прошу вас!

Монах отложил мешочек на стол.

– Не торопитесь, мой юный друг. Глупо выйдет, если я ошибусь, а вы из-за меня перед коллегией опозоритесь… – Он задумчиво склонил голову. – К тому же экзамен вообще-то ваш, а не мой… Ну да ладно. – Он спрятал мешочек в карман. – Я помогу вам. Правда, мне потребуется время.

– Сколько? – нетерпеливо спросил Симон.

Губерт пожал плечами.

– День или два. Мне нужно удостовериться. Может, посовещаюсь с кем-нибудь.

Лекарь покачал головой.

– Столько я ждать не могу!

Монах задумчиво глотнул из кружки и вытер пену с губ.

– Можете пожить здесь это время. У меня тут комната есть, все равно пустует. Летом работы не так уж и много, да и я всегда рад компании. К тому же… – Он подмигнул. – Вы сами ведь говорили, что до экзамена еще неделя. Так что не торопитесь так. Я все делаю основательно. Не только пиво.

Симон вздохнул.

– Хорошо. Подожду, только не здесь. Но обещайте мне, что не затянете с ответом!

Отец Губерт расплылся в улыбке.

– Даю слово епископского пивовара. – Он выдвинул ящичек из стола и достал оттуда клочок бумаги, перо и чернила. – В любом случае я выпишу вам грамоту, чтобы стражники у ворот вас пропустили. И пусть только попробуют вас задержать!

Отец Губерт быстро начеркал на документе несколько строк и приложил к нему епископскую печать. Потом свернул в трубочку и протянул Симону.

– Тому, кто вздумает шутить со мной, придется иметь дело с епископом. Хоть это болваны смогли усвоить, – проворчал монах. – Без пива Его преосвященство становится немного раздражительным… А теперь отведаем лучше свежих колбасок.

Он открыл один из котлов и вытянул из него связку розовых колбас. Монаха окутало паром, и он словно бы стоял на облаке.

– На что только не сгодится такой вот котел, верно? – Губерт понюхал плотно набитую баранью кишку. – А теперь скажите, что вы думаете об этом новомодном пройдохе Декарте?

Куизль проснулся от тихого шороха. Он приподнялся, застонал от боли и в первую секунду не понял, где находится. Все вокруг окутывал непроглядный мрак, и лишь впереди мерцала, постепенно расширяясь, полоска света.

Вместе с болью вернулись и воспоминания. Тойбер помог ему сбежать и привел в этот подвал под борделем. Что, если эта Доротея его выдала? И возле прохода теперь ждали стражники, чтобы снова отвести его в камеру?

В проход влезла сгорбленная фигура. Это был Филипп Тойбер. Он втащил за собой объемистый мешок, поставил его в углу и проворчал:

– Пока все спокойно. Твой побег, видимо, держат в тайне и обвиняют друг друга в разгильдяйстве. – Он тихо засмеялся. – Из этой тюрьмы сотню лет никто не сбегал! Но они недолго теряться будут, сегодня же начнется большая охота. Поэтому лучше бы тебе несколько дней тут пересидеть и не высовываться.

– Мне нужно разыскать Магдалену… – прошептал Куизль.

Он попытался встать, но боль в разбитых ногах была такой сильной, что Якоб снова сполз по стене.

– Для начала тебе нужно выздороветь.

Тойбер порылся в мешке и вынул из него свиную ножку, хлеб, кусок сыра и запечатанный кувшин с вином.

– Вот, поможет набраться сил. Покажи-ка мне свои ноги…

Он принялся натирать мазью его голени, а Куизль впился зубами в свинину, так что жир потек на бороду. После стольких дней на жидкой похлебке и плесневелом хлебе жесткое мясо казалось манной небесной. Палач буквально чувствовал, как силы возвращаются в покалеченное тело.

– Мой сын разыскал твою дочь и передал ей письмо, – проговорил Тойбер, не отрываясь от работы.

Якоб прекратил жевать.

– Как она? – спросил он. – Никуда не вляпалась?

Филипп засмеялся и покачал головой.

– Кто бы спрашивал… Думаю, все у нее хорошо. Мой сын встретил ее с этим лекарем у сгоревшей купальни. С ними было еще несколько нищих, и они, похоже, смогли что-то выяснить.

– А где она теперь?

Палач Регенсбурга пожал плечами.

– Не знаю. Но раз уж она связалась с этими нищими, то смогу выяснить. Я из них много кого в колодки запирал, клеймил или плетьми из города гнал. Хотя некоторых и просто так выпустил, так что за ними должок.

– Черт возьми, что ты намешал в эту мазь? – спросил вдруг Куизль и сморщил нос. – Воняет, как трехлетний жир.

– Семейный рецепт, – ответил Тойбер. – И не надейся, что я вот так тебе все и выложу.

Несмотря на боль, Якоб попытался ухмыльнуться.

– Я лучше целый год буду отвар из мать-и-мачехи глотать, чем твоими рецептами пробавляться, мясник ты старый. В Шонгау я этим даже скотину мазать не стал бы.

– Да я уж понял, что из нас двоих ты умник еще тот, – проворчал Филипп. – Повернись, руку посмотрю. Сильно болит?

Куизль щедро глотнул из кувшина.

– Что за тупой вопрос! Ты мне ее вывернул, вообще-то. Теперь показывай, на что ты, коновал, пригоден, вправляй ее обратно.

– Но я бы прежде еще глотнул. Не дело, если тебя на другом конце города услышат.

– Не понадобится, – Якоб плотно сжал губы.

– Или, может, деревяшку в зубы?

– Давай уже, чтоб тебя! – ругнулся шонгауский палач.

Тойбер обхватил его левую руку и резко дернул. Раздался хруст, словно бы сломалась ветка; Куизль чуть скривился и заскрипел зубами, но не издал ни звука. Потом он осторожно пошевелил рукой и одобрительно кивнул. Одним мощным рывком его коллега по ремеслу поставил плечо на место.

– Неплохо, Тойбер, – прошептал Якоб и привалился к стене, на бледном лице его выступили капельки пота. – Я бы так не смог.

– Пару дней руку придется поберечь, – принялся наставлять его Тойбер. – Я тебе мазь оставлю, будешь мазать каждый…

– Да-да, хорошо, – Куизль уставился в стену и глубоко вздохнул. – Я и сам знаю, что надо делать. Всегда знал.

На какое-то время воцарилось молчание, было слышно лишь, как тяжело дышал Якоб.

– Ты по-прежнему думаешь, что кто-то устроил тебе ловушку? – спросил наконец регенсбургский палач.

Куизль кивнул, не сводя глаз со стены.

– Какая-то псина из прошлого. Всю камеру исписал названиями сражений. Значит, все это тянется к тем временам, когда я на войне был. Ему известны все места, где я воевал. И он знает мою жену… – Он врезал правой рукой по стене. – Откуда этот ублюдок мою жену знает?

«И откуда я знаю имя Вайденфельд? – промелькнула в голове мысль. – Откуда, дьявол его забери?»

– Так ты был солдатом? – выспрашивал Тойбер. – А палачом почему не остался? Я про вас, Куизлей, много слышал, крепкий род. По всей Баварии немало хороших палачей это имя носит. А ты почему отцовское дело не стал продолжать?

Якоб надолго замолчал. И заговорил, только когда Тойбер поднялся и собрался уходить.

– Мой отец мертв. Его убили, когда мне было четырнадцать. Забили камнями, потому что он снова явился на казнь слишком пьяным. – Куизль уставился в пустоту. – Тогда он уже в третий раз устроил бойню на эшафоте. Вечное пьянство перед казнями его погубило.

По лицу его пролегла тень.

Крики толпы… На полу эшафота валяется отрубленное ухо… Отец покачивается, падает, толпа смыкается над ним, проглатывает… Мать плачет целыми днями, и Якоб не выдерживает. Не оборачиваясь, он следует за боем барабана…

– Эй, ты живой там? – Тойбер потряс Куизля, который, казалось, на мгновение потерял сознание.

Шонгауский палач, подобно мокрому псу, встряхнул головой, чтобы разогнать дурные мысли.

– Нормально. Просто поспать надо… – Он прикрыл на секунду глаза. – Проклятая война, никак из головы не уходит.

Филипп окинул его испытывающим взглядом.

– Куизль, Куизль, – проговорил он. – Кто бы за этим всем ни стоял, добился он гораздо больше, чем, наверное, рассчитывал. У тебя в глазах такая боль стоит, какую ни одна дыба не причинит… – Он вздохнул и поднялся. – Пойду я, пожалуй. Выспись хорошенько. Завтра еще поесть принесу.

Пригнувшись, он выбрался из комнатки и придвинул бочку к проходу. Якоба снова окутала тьма.

И хотя вокруг ничего не было видно, глаза он старался не закрывать.

Пекарь Йозеф Хабергер лежал на кушетке и постанывал от удовольствия.

От ежедневного размешивания теста мускулы становились жесткими, как старая кожа. Значит, самое время наведаться в купальню к Мари Дайш. Она единственная во всем Регенсбурге умела так размять измученное мужское тело. Руки у нее были сильные, как у мясника, и при этом мягкие, как у самой ласковой шлюхи. Хабергер закрыл глаза и похрюкивал от наслаждения, а по спине скользили пальцы Мари.

– Выше, чуть левее, – простонал он. – Лопатку… Проклятое тесто, в могилу меня скоро сведет…

Пальцы Мари снова перебрались к лопатке и принялись ловко разминать больное место.

– Так лучше? – прогудел над ним низкий голос купальщицы. Шириной бедер она походила на средних размеров бочку и силой обладала соответствующей.

Йозеф что-то согласно пробормотал. Он любил толстых женщин. Таких, у которых есть за что взяться, а во время любовных игр между мягких и теплых грудей лежишь как на подушке. Собственная его жена была тощей, малокровной мегерой, и ребра из нее торчали, словно ножи; последний раз они впивались в Йозефа во время зачатия младшего сына. С тех пор минуло пять лет. Но зачем вообще нужна жена, когда есть Мари Дайш? Поэтому пекарь ходил в купальню, где ему еще пускали кровь, ставили пиявок и подстригали бороду: за все это он охотно выкладывал по полгульдена каждую неделю. Раньше, в годы его молодости, таких благословенных заведений в Регенсбурге было гораздо больше. Но французская болезнь и помешанные протестанты превратили эти некогда райские места в логова греха и разврата. Теперь их осталось не больше полудюжины на весь город.

И теперь еще купальней Гофмана стало меньше…

Приятное расслабление в жирном теле на какое-то время отвлекло пекаря от забот, которые вот уже несколько дней преследовали его, словно зловредные демоны. Но теперь тревоги навалились на него с новой силой. Он прикрыл глаза и, вслушиваясь в тихое пение над ухом, почувствовал вдруг, как сердце словно в тиски зажало. Йозеф знал, что никакой массаж не сможет облегчить его страданий.

Однозначно, они зашли слишком далеко. Их совместный план был не то чтобы опасным – он был сумасбродным. Любая оплошность – и они погубят весь город. Цирюльник Гофман прав был, когда пытался убедить остальных, насколько безумны их намерения. Он просто взял и отказался продолжать. Вот только к чему это привело? Теперь Гофман лежал на кладбище с перерезанным горлом; истлевал рядом с женой, этой наглой канальей. Не исключено, что это она нашептала мужу, что с этим надо просто завязать.

Но просто завязать в этом деле никому не позволят.

После смерти Гофмана Хабергер допустил ошибку, о которой теперь сожалел, как ни об одной другой в жизни. Он дал волю отчаянию и обвинил остальных в убийстве. А те молча сидели напротив него; упреки пекаря отскакивали от них, как от стены. В этот момент Йозеф понял, что ступил на запретную территорию. Их убеждения засели в них уже слишком глубоко, теперь они ни за что не отступятся.

С ним или без него.

Он быстро понял, что со своими необдуманными высказываниями стал для них опасным свидетелем. С тех пор ему за каждым углом мерещились убийцы, за каждой дверью слышался скрип тетивы – даже под кроватью или в отхожем месте могла поджидать смерть. А с другой стороны, он был им нужен! Не могли же его просто взять и списать со счетов? Самого известного пекаря в городе, поставлявшего хлеб в ратушу, Рейхстаг и богатейшим патрициям…

Впоследствии вся их затея стала казаться Йозефу громадным, просто вопиющим злодеянием. Дьявольским преступлением, столь ужасным, что каждый из них будет до скончания мира жариться за него в аду. Потом Йозеф подумывал даже выдать всех, но слишком боялся возмездия. Кроме того, что будет с ним самим, когда все вскроется? Он слышал, что предателя вешали самым первым, после чего вскрывали брюхо и, наконец, четвертовали. Что, если и ему уготована подобная участь?

Терзаемый страхами, он даже не заметил, как пение Мари внезапно смолкло. И пальцы тоже вдруг куда-то исчезли. Хабергер хотел было изумленно подняться, как снова почувствовал на спине ладони. Пекарь облегченно вздохнул: вероятно, Мари просто взяла еще немного оливкового масла и теперь готова была заняться правой лопаткой. Йозеф снова прикрыл глаза и постарался разогнать дурные мысли и полностью сосредоточиться на предстоящем массаже.

Ладони заскользили вдоль спины, пока снова не оказались у лопаток. Йозеф почувствовал вдруг, что теперь они стали какими-то жесткими, в них уже недоставало изящества, женственности. И сминали сильнее, чем прежде.

Гораздо сильнее.

Казалось, они стремились раздавить мускулы.

– Благодарю, Мари, – выдохнул Йозеф. – Я плеч уже и не чувствую.

Но ладони не останавливались. Вместо этого они скользнули еще выше и оказались теперь возле шеи.

– Что, черт побери…

Йозеф попробовал встать, но сильные руки безжалостно прижали его к кушетке. Он попытался закричать – и почувствовал, как пальцы сомкнулись на его горле и, капля за каплей, стали выдавливать из него жизнь.

Пекарь задергался, словно рыба на берегу, попытался скатиться с кушетки, но руки придавили его к доскам, как безвольную тушу. Лицо сначала налилось красным, потом посинело, и язык жирным червем свесился изо рта. Наконец Йозеф всхрапнул в последний раз, и тело его обмякло.

Прежде чем закатились глаза, прямо перед своим носом Йозеф увидел руку: на ней выступали мощные жилы и, словно под лупой, густой порослью курчавились волосы. Ладонь пахла терпким мужским потом.

«Странно, больше не чувствую никакой боли», – подумал Йозеф.

И провалился в черный туннель, а в конце его сиял неземной свет.

Ближе к полудню Симон, воодушевленный увлекательной беседой с отцом Губертом, покинул резиденцию епископа. В кармане у него покоилось запачканная пивными брызгами грамота епископского пивовара.

Они обсуждали Декарта, чей Discours de la méthode лекарь прочитал еще во время учебы в Ингольштадте. Больше всего по душе ему пришлась революционная идея, что любому явлению можно дать рациональное объяснение. Захмелев от прохладного пива, которое ему то и дело подливал монах, Симон принялся рассуждать, каким образом Декарт раскрыл бы убийство цирюльника. Философ, наверное, на каждую загадку нашел бы простейший ответ. Симону пришлось со вздохом признать, что сам он не обладал столь блестящим умом, как Декарт. И все же лекарь прилагал все усилия, пытаясь выстроить логическую цепочку, но проклятый алкоголь делал свое дело.

Однако хоть какую-то пользу избыток пива все же принес: на некоторое время Симон позабыл о ссоре с Магдаленой. И только теперь его снова одолела удручающая мысль, что любимая девушка, быть может, до сих пор обхаживала этого коротышку-венецианца. Но возможно также, что Магдалена вернулась в катакомбы и тревожилась за него, за Симона… Вот и поделом! Чего ей вздумалось копаться в гардеробе этого напыщенного модника? Юноша оглядел свой изорванный, кое-как заштопанный сюртук, разодранные штаны и облепленные грязью башмаки – и нехотя признался, что и сам не прочь бы полдня провести в гардеробе богатого посла. Но для незамужней девушки это просто неприлично! И кто знает, чем еще они занимались посреди всех этих зеркал, одежд и полотен… В любом случае вечером им предстоял серьезный разговор.

На соборной площади сновали болтливые торговки, переругивались конюхи, шептались о чем-то прихожане, и спешили по делам чванливые патриции. Симон решил, что в столь цветистой толпе на него никто не обратит внимания. И все же он поднял ворот плаща и уставился себе под ноги: не хотелось давать стражникам вторую возможность распознать в нем разыскиваемого поджигателя.

Несмотря на три или четыре выпитые кружки, Симон пытался сосредоточиться. Между убийством Гофмана и устроенной Куизлю ловушкой существовала некая связь, до сих пор незримая. Каждая до сих пор казавшаяся странной мелочь должна была занять свое место в общей логической цепочке. Симон очень надеялся, что отец Губерт поможет ему определить этот необычный порошок. Лекарь уже не сомневался, что, помимо жженой муки, в нем было еще что-то. Возможно, этот порошок станет тем ключом, что поможет разрешить остальные загадки.

«Цирюльник в роли бунтаря и алхимика… Что за эксперименты такие ставил этот Гофман?»

Симон вспомнил вдруг, кого он еще не расспросил по этому поводу: Карла Гесснера. Гофман был его заместителем, а значит, не исключено, что Гесснер знал что-нибудь об алхимических экспериментах цирюльника. Хотя при их последней встрече на острове он ничего об этом не говорил. Но, возможно, лишь потому, что Симон сам не спрашивал.

Лекарь решил сходить на набережную и навестить портового управляющего. Хотя появляться было и небезопасно: там наверняка толпами сновали стражники. Но Симон решил все-таки рискнуть.

Он развернулся, двинулся к северу от резиденции епископа и углубился в лабиринт тесных улочек; через некоторое время между домами показалось вялое течение. В полуденный час на пристанях царило едва ли не полное спокойствие. Большая часть плотов отправили еще утром; грузчики и поденщики дремали в тени ящиков и бочек и дожидались, когда же спадет палящий полуденный зной. С крана, что высился с городской стены над Дунаем, свисал, покачиваясь на легком бризе, одинокий канат. В воздухе стоял запах реки, рыбы и свежесрубленных бревен. Царившая на городских улицах вонь здесь ощущалась не столь явственно: чувство у Симона было такое, словно он впервые за долгое время смог свободно вдохнуть.

Лекарь спросил одного из дремавших рабочих, где ему найти управляющего, и тот отослал его дальше, к пристани, где сгружали бревна и располагалась канцелярия Гесснера. Шагая вниз по течению по укрепленной набережной, Симон только теперь осознал, насколько большим был в действительности порт Регенсбурга. Он тянулся вдоль городской стены от причалов восточнее Каменного моста и к западу, до самой границы города. По пути Симон миновал винную пристань с ее простенькими трактирами, громадные соляные склады – и всюду из воды торчали облепленные ракушками столбики, что служили привязью для лодок. Наконец впереди завиднелись сложенные стопками бревна и балки. Человек десять рабочих складывали в кучу доски и сырые дрова, которые вылавливали прямо из реки. Неподалеку стоял дом управляющего: низкое, покосившееся строение, расположенное вплотную к набережной и, судя по виду, в любую секунду готовое обвалиться.

Симон занес было руку, чтобы постучаться, но дверь оказалась незапертой. Лекарь осторожно толкнул ее, и дверь бесшумно подалась внутрь. В доме царила приятная прохлада. Посреди комнаты стоял грубо сколоченный стол, заваленный грязными документами, полки позади него тоже едва не ломились под тяжестью запечатанных и свернутых в трубки пергаментов. Но Гесснера нигде не было.

Симон собрался уже выходить, как за стеной вдруг послышался стук, а затем грохот – словно на пол свалился ящик. Вероятно, за канцелярией находилась еще одна комната, служившая складом. Но других дверей в доме не было.

Значит, на склад можно попасть только снаружи? Нахмурившись, Симон вышел на улицу и быстро обошел маленький домик. Гесснер наверняка найдется там, а когда он закончит с ящиками, то за кружкой-другой разбавленного вина сможет ответить на несколько вопросов. Симон вдруг почувствовал, как его мучила жажда. На жаре у него началось похмелье: видимо, пиво отца Губерта было чуть крепче, чем показалось вначале. Ему срочно нужно в тень! Вот только где этот проклятый вход? Уж не проглядел ли? Для верности лекарь еще раз обошел дом, но вернулся к тому же месту.

Больше дверей не было.

Симон снова вошел в дом. Только теперь он заметил, что размеры канцелярии не совпадали с внешними размерами дома. Комната была ощутимо меньше.

Симон затаил дыхание и прислушался: до него донесся приглушенный звук передвигаемых ящиков.

«Что, черт возьми…»

Симон осторожно приблизился к противоположной стене и разглядел между полками щель. Он потянул за одну из досок – левая часть стены вместе с полкой и пергаментами вдруг бесшумно подалась наружу, и взору открылась комната без окон, заставленная ящиками и мешками. Гесснер стоял спиной к входу и складывал в стопку несколько объемистых ящиков. В свете стоявшего на полу фонаря Симон увидел, что некоторые из них были открыты. Внутри курчавились засушенные бурые листья, связанные тонкими нитками в пучки. В воздухе витал аромат, хорошо знакомый лекарю по общению с Куизлем. Но столь интенсивно он не чувствовал его еще ни разу.

Это был запах табака.

В это мгновение Гесснер обернулся. Сначала на лице его отразилось изумление, а потом он побагровел от ярости.

– Лекарь, дьявол тебя забери, тебе-то здесь что понадобилось? – прорычал он и потянулся к плотничьему топору, висевшему на поясе. – Я вот не припомню, что приглашал тебя.

– Простите… э… – замямлил Симон. – Я вас разыскивал, а дверь оказалась незапертой…

– Уж явно не эта.

Гесснер отпихнул лекаря в сторону и с грохотом захлопнул за ним потайную дверь. В ту же секунду их окутал едва ли не осязаемый мрак, разгоняемый лишь небольшим светильником на полу. В его мерцающем свете обычно бесстрастное лицо Гесснера казалось теперь зловещим.

– Ты ведь не разболтаешь нашу маленькую тайну? – прошептал управляющий. – Рука руку моет, не правда ли? Я рассказал тебе о намерениях патрициев, а ты никому говоришь об этой комнате. Никому, слышишь?

Симон усердно закивал. Невзирая на страх, он не удержался и с любопытством огляделся. Заметив его взгляд, Гесснер запустил руку в один из ящиков и вынул несколько листьев. Потом растер их между пальцев и дал понюхать Симону.

– Отличный вест-индский табак. – Гесснер уселся на большой сундук и нетерпеливым жестом велел Симону сделать то же самое. – Лучшей контрабанды сейчас не найти. Пошлины высоки, как никогда, а вместе с ними и моя прибыль.

Он, словно бы извиняясь, развел руками.

– Со многим мириться приходится. Налоги дерут, как черти, воры разве что дерьмо из-под жопы не тащат, так еще проклятое наводнение в позапрошлом году мне дом смыло. Новый я велел выстроить по собственному замыслу.

Он подмигнул и показал на раздвижную стену.

Что-то вдруг скрипнуло, и дверь немного приоткрылась. В слепящем солнечном свете Симон различил силуэт широкоплечего детины.

– У вас там все нормально? – проворчал низкий голос.

Гесснер примирительно поднял руку.

– У нас гости, Толстяк. Я все улажу, можешь идти.

– Точно? – пробурчал голос.

Портовый управляющий нетерпеливо кивнул.

– Точно.

Дверь со скрипом затворилась. Карл запустил руку в другой ящик и вынул бутылку крепкой настойки. Зубами выдернул пробку и, щедро глотнув, протянул бутылку Симону. Похмелье тут же напомнило о себе.

– Не сегодня, – пробормотал лекарь. – У меня… голова раскалывается.

Гесснер пожал плечами и сделал еще глоток.

– Тоже контрабанда, – проговорил он и облизнул губы. – Но табак лучше. Грузить легче и выгоды больше… – Он недоверчиво покосился на Симона. – Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Если б я тебя сразу не признал, плыть тебе сейчас по Дунаю, заколоченным в бочке. Что тебе здесь вообще понадобилось? Я разве не говорил, чтобы ты и твоя подруга возвращались в свое захолустье?

Лекарь тяжко вздохнул.

– Эта девушка – дочь шонгауского палача, которого повесят, колесуют или, может, четвертуют за убийство. Она все сделает, только бы его спасти.

– А ты вместе с ней, верно? Эта девка тебя на коротком поводке держит. – Гесснер ухмыльнулся и ткнул Симона пальцем в грудь. – Но об этом можете забыть. Ваш Куизль уже покойник.

– Может, есть еще хоть какая-то возможность? Что-то не сходится в вашем предположении, что за этим стоят советники.

– А чему тут не сходиться? – проворчал Гесснер. – Все ведь яснее некуда. Патриции решили поквитаться с нами, свободными, прирезали Гофманов и нашли козла отпущения. Куизль, как никто другой, на эту роль сгодился.

– Вся эта возня, чтобы заманить сюда палача: письмо, поддельное завещание, процесс… Зачем патрициям заниматься этим? – не унимался Симон. – Ради какой-то мести?

– Ну а что думаешь ты, хитрец ты наш?

Симон пожал плечами.

– Не знаю. Кто-то, видимо, решил отомстить Куизлю и подстроил все это. Понятия не имею кто. Возможно, некий Вайденфельд, который непонятное письмо нам прислал. А может, какой другой полоумный, кто его знает. Но я и других вещей понять не могу. Вы, например, знали, что у Андреаса Гофмана была потайная лаборатория?

– Лаборатория? – Гесснер нахмурился.

Лекарь кивнул.

– В подвале у цирюльника мы нашли потайную комнату, в которой он, вероятно, проводил алхимические эксперименты. Там были следы синеватого порошка со странным запахом. Жаль только, он сгорел, как и все остальное в комнате. Вы знали о ней?

Карл помолчал немного и, прежде чем ответить, сделал еще глоток.

– Гофман и в самом деле занимался алхимией. Про комнату я не знал, но подозревал кое-что. Андреас вот уже несколько лет искал этот… – Он задумался на секунду. – Ну, этот камень, все его пытаются добыть.

– Философский камень? – выдохнул Симон.

Гесснер кивнул.

– Точно. Он считал, что уже близок к тому, чтобы получать золото из железа. Конечно, никто ему не верил. Честно говоря, мы над ним даже подтрунивали немного. У него были свои причуды. Хотя, может, чего-то он все же и добился. За несколько дней перед смертью намекал, что скоро в деньгах купаться будет…

– А ведь точно! – Симон вскочил и принялся расхаживать по маленькой комнате. – Цирюльник Гофман создает нечто очень ценное в тайной лаборатории. Пусть даже и философский камень. В любом случае, нечто такое, чем непременно хотят завладеть патриции Регенсбурга. Они вызывают его на разговор, но цирюльник не отдает им желаемого, и тогда его убивают вместе с женой. Дело довольно щепетильное, не исключено, что теперь и еще кто-то охотится за артефактом. Значит, советникам следует позаботиться о том, чтобы их никто не заподозрил. Это и вправду объяснило бы, для чего им заманивать в Регенсбург Якоба Куизля. Обставить все нужно так, чтобы выглядело это как обычное ограбление. Свободные тут вообще ни при чем!.. – Симон совсем разошелся. – Гофман мертв, и патриции все вверх дном переворачивают в его доме. Но философского камня не находят! Гофман наверняка прятал его в своей лаборатории.

– И? – с любопытством спросил Гесснер. – Где этот камень теперь?

Лекарь вздохнул и снова уселся на ящик.

– Этого мы, наверное, никогда не узнаем. Возможно, камень до сих пор в подвале, а может, Гофман его и перепрятал. В любом случае, от дома его остались одни развалины. Там уже никто ничего не найдет. Но я уверен, что все это как-то связано с тем порошком.

Карл задумчиво кивнул и помял красный платок, обвязанный вокруг шеи.

– Возможно, ты и прав. Может, я и сам разузнаю что-нибудь. Есть у меня кое-какие связи… – Он почесал черную бороду. – Если что выясню, дам вам знать. Вы так и живете в этом «Ките»?

Симон помотал головой.

– Там… по разным причинам стало слишком опасно. Нет, теперь мы живем с гильдией нищих.

– Гильдией нищих?

– У меня договор с их королем, – немного резко ответил Симон. – Я вожусь с его больными, а он обеспечивает нашу безопасность.

– Хм, – Гесснер задумчиво склонил голову. – Не то чтобы мое дело, но этот король знает о лаборатории?

– Да, мы рассказали о ней Натану. А почему вы спрашиваете?

Управляющий щелкнул языком.

– Я бы на твоем месте не доверялся ему до такой степени. Ради денег Натан на все готов. А почему, ты думаешь, ему и его людям позволяют преспокойно жить в Регенсбурге?

– Вы полагаете…

– Я не полагаю, а знаю точно. Натан то и дело сдает кого-нибудь властям или снабжает стражников информацией. А за такой вот камень некоторые готовы выложить немалую сумму.

– Об этом я как-то не подумал… – Лекарь нахмурился. – Возможно, вы и правы. Нам действительно стоит сменить жилье.

– Можете у меня поселиться, если хотите, – Гесснер кивнул через плечо. – Здесь вы как у Христа за пазухой. Никто не найдет.

– Спасибо, но у меня, думаю, есть уже вариант получше, – тихо ответил Симон и встал.

– Как хочешь.

Портовый управляющий отворил замаскированную дверь. В комнату ворвался свет, и Симон невольно зажмурился: в первое мгновение он почти ослеп.

– В любом случае, если выясните еще что-нибудь, дайте знать, – сказал управляющий, окруженный ореолом света. – А что насчет комнаты… – Он притянул к себе лекаря. – Ты ничего не знаешь, ясно?

Симон почувствовал на лице его горячее, пропахшее перегаром дыхание.

– Никому ни слова. Обещаю.

– Чу́дно. – Гесснер хлопнул лекаря по плечу. – Не знаю, ящичек табака тебе подарить, что ли… Ты куришь?

Симон улыбнулся и помотал головой.

– Я – нет. Но знаю кое-кого, кто будет несказанно рад такому подарку. Правда, для начала нужно спасти ему жизнь.

11

Регенсбург, полдень 24 августа 1662 года от Рождества Христова

Спертый воздух, наполнявший подвал, не давал Куизлю нормально уснуть. Тойбер ушел всего пару часов назад, но палачу казалось, что он уже целую вечность просидел в этой дыре. Здесь хоть и не воняло мочой и экскрементами, как в тюремной камере, но не было света и воздуха: одни только мысли.

Куизль издал слабый стон и пошарил по полу вокруг себя, пока не зацепил что-то твердое. Кувшин с вином! Палач едва не опрокинул его, но в последний момент ухватил за край. Осторожно поднес кувшин ко рту. С прохладной, живительной влагой в него хлынули и новые силы. Вино было разбавленным, но все равно оказалось настолько крепким, что палача тут же стало клонить в сон.

Только собрался Куизль закрыть глаза, как послышался шорох. Винная бочка перед входом отошла в сторону, и в свете фонаря палач увидел залитое потом лицо Доротеи: дородная сводня, похоже, откатила тяжелую бочку без чьей-либо помощи. Во взгляде ее недоверие сменялось любопытством.

– Хотела посмотреть, здесь ли ты еще, – пробормотала она. – Тогда это не ты, видимо.

– Чего? – прохрипел Куизль. Он приподнялся и сел, прислонившись к холодной, влажной стене. – Что, видимо, не я?

– Я про сегодняшнее убийство в купальне, – ответила Доротея. – Или ты и к этому приложил как-то руку?

Куизль прищурился, свет фонаря бил прямо в глаза.

– Сегодняшнее? Не понимаю… Лизель и ее мужа уже больше недели как…

– Болван, – перебила его Доротея. – Я не про Гофманов купальню, а про другую, в Мотыжном переулке. Там задушили пекаря Хабергера. А купальщицу Мари Дайш с перерезанным горлом в бадье нашли. Это точно не ты был?

Палач молча помотал головой.

– Вообще-то, глядя на тебя, такое и представить-то трудно, – проворчала Толстуха Тея. – Ты сейчас и себе-то, наверное, глотку не перережешь.

Она поставила фонарь на пол и вошла в темную комнатку.

– Хотя некоторые и не прочь отыскать виновного для всех убийств, что за последнее время у нас случились. Мои девочки на улицу лишний раз выглянуть боятся, с тех пор как этот неизвестный бесчинствовать начал.

– Что за неизвестный? – слабо спросил Якоб.

Доротея окинула его недоверчивым взглядом.

– Ты совсем идиот или прикидываешься? Вот уже несколько недель в городе шлюхи пропадают. Не мог ты об этом не слышать!

Куизль покачал головой, и женщина тяжело вздохнула.

– Как бы то ни было, в гарнизоне сейчас переполох жуткий. Тебя вся стража Регенсбурга разыскивает, и ворота охраняют, будто сам дьявол сбежал! На тебя хотят повесить все убийства, какие произошли у нас за последние недели. Знатная будет травля.

– Откуда ты это все знаешь? – прошептал Якоб.

– Солдат из соседней башни рассказал. Сначала твой побег хотели в тайне держать, чтобы не опозориться. Но теперь, после убийства пекаря, всех стражников на уши подняли. Жителям пока ничего не сообщали, чтоб не пугать раньше времени. Но слухи быстро расползутся. Тогда каждую дыру начнут прочесывать. А у меня сегодня ночью советники собираются, будь они неладны!

Она врезала кулаком в стену, так что посыпалась штукатурка. Потом глубоко вдохнула и взглянула на палача здоровым глазом.

– Я обещала Тойберу приютить тебя, но не говорила на сколько. Достаточно и того, что ночью здесь прохода не будет от советников и солдат, а в подвале у меня монстр сидит… – Она задумалась на секунду. – Для меня слишком многое стоит на кону. Можешь оставаться до завтра, потом придется уйти. Я соберу для тебя кое-каких вещей, одежду, хлеба – все самое необходимое. Идти-то можешь?

Куизль кивнул.

– Попробую.

Доротея вздохнула.

– Не держи зла. У меня дочь, и…

– У меня тоже дочь, – пробормотал палач. – Я все понимаю. Завтра уйду.

– Хорошо. Тогда у меня всё.

Доротея вышла в кладовую и вернулась с куском жареного мяса и кружкой вина.

– Вот. Чтобы сил набрался. Можешь и новую одежду тут же надеть. Маловата, может, но пойдет. – Она бросила ему завязанный сверток. – Рубаха, штаны и башмаки. Будешь выглядеть в них как любой конюх. Старое свое рванье здесь оставь, потом выброшу.

– Спасибо.

Якоб взял мясо и впился в него зубами. Доротея молча наблюдала, как он ест.

– Как зовут твою дочь? – спросила она наконец.

Палач проглотил кусок.

– Магдалена. Чертовка та еще. Если встречу когда-нибудь снова, задницу надеру.

Женщина улыбнулась.

– Только горло ей на перегрызи. – Она задумчиво глотнула вина из принесенной кружки и неожиданно заботливо сказала: – Не будь таким строгим с дочерью. Повзрослевшие дети – они как молодые лошадки. Если не дашь им побегать, мечутся во все стороны.

– Но для этого ей не нужно было приезжать с возлюбленным в этот треклятый город и оставлять мать одну с близнецами, скотине этой! – Куизль вытер рот. – Может, малыши сейчас плачут во весь голос – а благородная мадам разгуливает по Регенсбургу…

Хотя больше всего он боялся того, что Магдалена могла угодить в лапы какого-то полоумного, который теперь пытал ее, чтобы отомстить Куизлю. Но об этом он вслух говорить не стал.

Доротея тихо присвистнула сквозь зубы.

– Эта Магдалена, должно быть, настоящая бестия. Что она удумала?

– Ну, сейчас она пытается спасти меня от эшафота, – пробормотал палач. – Надеюсь только, что с ней самой ничего не случилось. С ней и с этим разгильдяем-лекарем.

Магдалена забралась в самый дальний подвал катакомб и угрюмо уставилась на мерцающий огонек масляного светильника.

По древним каменным стенам скользили дрожащие тени; на штукатурке еще можно было разглядеть вытертые латинские буквы. Симон рассказывал, что когда-то на этом месте римляне основали поселение. На его руинах через столетия вырос город, позже обосновался еврейский квартал, и наконец, после изгнания евреев, раскинулась Новоприходская площадь с протестантской церковью. Здесь, в глубине, в самых недрах города, Магдалене казалось, что она слышит, как бьется сердце Регенсбурга – так громко, что собственное сердце боязливо притихало. Здесь она чувствовала себя укрытой, словно у матери в лоне.

«Мама…»

Девушка закрыла глаза. И как только она смогла оставить маму одну? Маму и близнецов. Ради какой-то мечты, ради жизни в этом чужом городе… Думала только о себе, себе и Симоне – а теперь оказалась ни с чем. Отец томился жертвой какого-то заговора в тюрьме Регенсбурга; совсем скоро местный палач потащит его на эшафот, а ей с Симоном придется смотреть, как отцу переломают кости. Что скажет мама, когда дочь вернется?

Да и могла ли она вернуться?

Магдалена подумала о Симоне. Куда он пропал? До сих пор злился из-за венецианца? И дались же ей эти насмешки… Снова погорячилась: никогда не умела сдерживать свой нрав!

Дважды побывав у Сильвио, Магдалена поняла, что ей не место в этом красивом и ярком мире. Между жизнью венецианца и ее жизнью лежала непреодолимая пропасть. На собственной шкуре она не раз уже испытала, каким жестоким может быть город к тем, кто ему не принадлежал. Люди делились на горожан и остальных, отбросы. Нищие, шуты, шлюхи, живодеры, палачи…

Магдалена навсегда останется в отбросах.

С обветшалой лестницы послышались торопливые шаги. Дочь палача вздрогнула и собралась уже затушить светильник, чтобы в темноте ее никто не заметил, но узнала спускавшегося. Это был Симон! Она вскочила и побежала ему навстречу.

– Симон! Мне так жаль, мне не след…

Только тогда Магдалена заметила, как встревожен был лекарь, и нерешительно перед ним остановилась.

– Что случилось?

Симон приложил палец к губам и провел ее в самый дальний угол римского подвала.

– Забудь, что было, – прошептал он. – Сейчас у нас есть заботы поважнее. Нужно уходить отсюда, желательно сегодня же ночью.

– Что ты говоришь такое? – Голос Магдалены эхом разнесся по подземелью, Симон вздрогнул и зажал ей рот ладонью.

– Да бога ради, тише ты! – прошипел он. – У меня уже такое чувство, что против нас весь город сговорился.

Он шепотом рассказал ей о встрече с управляющим Гесснером и его предположении, что Натан сотрудничает с властями. Упомянул и про философский камень. Магдалена слушала и хмурилась.

– Значит, ты думаешь, мой дядя и вправду нашел этот камень? – спросила она недоверчиво. – Я-то считала, алхимики его только выдумали, чтобы к властителям и кредиторам втереться в доверие.

Симон пожал плечами.

– Кто его знает… Этот камень скорее символ, нежели реальный предмет. Про него еще Парацельс писал, и в Ингольштадте я сам как-то побывал на лекции, где про него рассказывали. Некоторые считают его некоей субстанцией, способной превращать дешевые металлы в золото или серебро. Другие утверждают, что это порошок, который, будучи смешан с вином, дарует здоровье и вечную жизнь. Aurum potabile, жидкое золото – вот как его называют.

– То есть лекарство? – Магдалена задумчиво покивала. – Цирюльник вроде Гофмана и вправду мог затеять нечто подобное.

– Помнишь кучу горелой муки в лаборатории? – спросил Симон. – Думаю, там что-то другое было. Может, тот самый порошок, что разыскивает Меммингер. Я прихватил оттуда немного… – Он притянул к себе Магдалену. – В любом случае нужно бежать отсюда. Слишком уж долго Натан за нами увивается. Помнишь, как он хотел непременно сопровождать нас в собор? А потом исчез вместе с Меммингером и убийцей. И в подземельях он нас подслушивал… Гесснер прав! Нельзя допустить, чтобы Натан и дальше за нами следил, а потом, когда решит, что мы близки к цели, позвал стражников.

– И куда мы пойдем? – задумчиво спросила Магдалена. – Не забывай, нас до сих пор за поджог разыскивают. Наверху нам и спрятаться негде.

Симон ухмыльнулся.

– Я знаю место, где стражники до нас не доберутся.

Магдалена вскинула брови.

– И какое же?

– В резиденции епископа, – торжествующе ответил молодой лекарь. – У меня даже приглашение есть.

Он вынул перепачканную записку, написанную отцом Губертом, и помахал ею перед носом Магдалены. Та и ответить ничего не успела, как Симон продолжил:

– Сегодня утром я познакомился с пивоваром епископа. Умный и начитанный монах. Я оставил ему тот порошок, чтобы он его изучил.

– Ты в своем уме? – Магдалена с трудом сдержалась, чтобы не повысить голоса. – Отдать единственное наше доказательство незнакомому монаху! Что же ты его просто по ветру не развеял? Не удивлюсь, если ты и про лабораторию этому епископскому слуге рассказал!

Симон примирительно поднял руку.

– Не беспокойся, он ничего не знает. Я уж молчу о том, что ты там этому пижону-послу выболтала. Ты доверилась своему венецианскому карлику, а я – толстяку-монаху. Идет?

– Вот только про Сильвио не будем?

– Сильвио, значит, – лекарь насмешливо улыбнулся. – Ну, хоть первые две буквы совпадают. Так, ладно… – Лицо его снова стало серьезным. – Думаю, отец Губерт не станет возражать, если мы у него остановимся. У епископа нас не скоро отыщут.

– И как ты хочешь…

С лестницы снова послышались шаги, и Магдалена резко замолчала. В проходе замерцал факел, и с некоторым запозданием они различили в сумеречном свете лицо Натана. Король нищих улыбался так широко, что передние зубы сверкали, словно королевские бриллианты.

– Вот вы где, голубчики, – прошелестел он.

Магдалена подумала уже, что Натан подслушал их разговор и теперь решил заставить их замолчать. Но тот лишь приветливо протянул к ним руку.

– Я вас повсюду разыскивал, – сказал он чуть укоризненно. – И начал уже беспокоиться, когда вы утром из собора не вернулись.

– Вздор. Мы-то из собора вышли, – с вызовом ответила Магдалена, чтобы скрыть первоначальный испуг. – Если кто и пропал, так это ты.

Натан склонил голову набок.

– Должно быть, это все проклятый туман. Как бы то ни было… – Он собрался уходить. – Наверху мальчишка с сильной лихорадкой и кашляет. Не мог бы господин лекарь его осмотреть?

Симон молча кивнул, и они вместе двинулись по стоптанной лестнице в верхние комнаты. Натан факелом подсвечивал им дорогу и перед каждым низким проходом, делано кланяясь, пропускал Магдалену вперед. Все, что прежде казалось ей странным и забавным, теперь стало вдруг притворным и раболепным.

– Брат Паулюс нашел на улице бесхозный бочонок коньяка, – проговорил Натан, ухмыляясь. – Просто стоял себе перед трактиром «Черный слон». И Паулюс в безграничном своем милосердии бочонок этот прихватил. Если поторопимся, то и вам глоточек перепадет.

Когда король нищих скрылся на мгновение за поворотом, Симон притянул к себе Магдалену.

– Это наш шанс! – шепнул он. – Когда все напьются, собираем вещи и уходим.

Из-за угла вдруг вынырнуло лицо Натана. По глазам его было видно, что он что-то заподозрил.

– Чего вы там шепчетесь? – проворчал он. – Уж не секретничать вздумали?

Магдалена невинно улыбнулась.

– Симон просто сказал, что сегодня ночью хочет остаться наедине со мной. И вправду хочешь знать подробности?

– Молодые влюбленные, – Натан театрально поднял взгляд к потолку. – Об одном только и думают. Но прежде вы мне обязательно расскажете, что произошло в соборе.

– Потом, все потом, – возразил Симон. – Сначала посмотрим мальчика.

Он взял Магдалену за руку, и они заспешили вместе по узким, обрушенным коридорам к просторному общему залу. Подземелья нищих вдруг перестали казаться такими уютными.

После стольких часов, проведенных во тьме, у Куизля возникло такое чувство, словно на него медленно опускался потолок. Комнатка была чуть больше тюремной камеры, и все равно ощущение было такое, будто грудь зажали клещами и постепенно сдавливали.

Якоб привык жить на воле, среди лесов. Еще ребенком он не мог долго высидеть в тесном пространстве. В солнечном свете и зелени мха, в пении птиц и шелесте деревьев он нуждался, как в воздухе. Кроме того, во мраке скрывались тени прошлого. Война снова протянула к нему длинные лапы…

Кровь, словно летний дождь, заливает поля. Крики раненых, отдаленный грохот пушечных залпов, едкий запах пороха… Немцы, хорваты, венгры, итальянцы, французы, испанцы слиты в одну многоголосую, клокочущую громадину. Впереди пикинеры с трехметровыми пиками, позади – мушкетеры и драгуны с саблями наперевес возвышаются верхом на конях над колышущейся массой.

Он – Якоб, сын палача. Человек с двуручником, в рюкзаке у него грамота мастера меча. Он – солдат на двойном жалованье, фельдфебель, их предводитель.

Он один из них.

Когда они встают лагерем перед каким-нибудь городом, местность вокруг превращается в одну гноящуюся рану. Деревни заброшены или сожжены, крестьяне убиты или попрятались по лесам и болотам. Иногда солдаты ловят какого-нибудь оборванца и вешают беднягу над костром вниз головой. Где скот? Выкладывай! Куда серебро спрятал? Где женщины? Говори! Они вставляют крестьянину трубку в горло и заливают в него навозную жижу, пока тот не захлебывается. Выкладывай! Говори! Сдохни, скотина! Они забирают, что могут, и напоследок поджигают хижину несчастного.

Как часто он наблюдал за этим издалека? Как часто солдаты возвращались в лагерь в забрызганных кровью мундирах, с безумным огнем в глазах? Он ни о чем не спрашивал. Всегда молчал, потому что это война. Потому что люди оголодали и истосковались по женщинам, а долгое ожидание выводило их из себя. Потому что он знал, что его уважают только за силу и отвагу. Потому что он не решается их наказывать… Потому что…

Потому что он боится?

Куизль не мог больше этого вынести, ему необходимо было отсюда выбраться. Он тяжело поднялся и привалился всем весом к бочке, что загораживала низкий проход. В плече, только вчера вправленном, пульсировала боль, раны на руках и ногах горели огнем. Снаружи бочку, видимо, требовалось просто откатить в сторону, но с этой стороны не оставалось ничего иного, кроме как изо всех сил толкать тяжеленный груз вперед. Палач уперся ногами в пол, налег на деревянное днище и прикусил губу, чтобы не закричать от боли.

Послышался тихий скрежет, между бочкой и стеной образовалась наконец щель, и внутрь ворвался тусклый сумеречный свет.

Палач снова налег на бочку; наконец щель стала достаточно широкой, чтобы в нее можно было пролезть. Оказавшись в кладовой, Куизль опустился на пол и тяжело вдохнул, комната вокруг него начала вращаться. Он закрыл глаза и подождал, пока не пройдет головокружение.

Перемещение бочки отняло много сил, которые палач накопил за последние часы. Но теперь он хотя бы мог стоять и ходить без посторонней помощи. Куизль поднялся и оглядел сырой подвал. Чадящий факел, что висел рядом с лестницей, едва разгонял мрак. Кроме бочек с вином, вдоль стены стояли и бочки с соленьями, с низкого потолка свисали копченые колбасы и окорока. В ящиках, присыпанные соломой, хранились засушенные вишни, луковицы и морщинистые яблоки прошлого урожая. Куизль взял одно и впился в него зубами.

Вкус был восхитительный.

Размалывая зубами сладкую мякоть, палач размышлял, как ему теперь быть. Снаружи, должно быть, стояла ночь. Он мог бы подняться по лестнице, выйти за дверь и раствориться во мраке. Хотя трудно было сказать, как далеко он сможет уйти. Если Доротея не ошиблась и Куизля действительно подозревали еще и во втором убийстве, его, вероятно, разыскивал каждый стражник. Ворота наверняка усиленно охраняли. Быть может, удастся сбежать по реке: летом течение было не таким сильным, как в весенние месяцы. А может, он перелезет через стену… Но бежать сразу палач все же не мог.

Из-за Магдалены.

Где она пряталась? Что, если его дочь оказалась в руках этого полоумного и теперь он пытал ее, потому что главный противник от него сбежал? Куизль не сможет покинуть город, пока не удостоверится, что Магдалена в безопасности.

Палач почувствовал, как на штаны закапал теплый сок. Сам того не замечая, он раздавил яблоко в ладони.

С первого этажа вдруг послышался шум. Кто-то громко постучал в дверь, и через пару секунд раздался голос Доротеи:

– Иду-иду, господа! Потерпите же немного! Мои девочки ждут не дождутся, чтобы с вами порезвиться! Никуда они не сбегут!

Куизль вздрогнул. Советники! Он и думать про них забыл… Со скрипом отворилась входная дверь, и до палача донесся громкий смех и гул голосов. Сводня не соврала: за дорогим развлечением, похоже, и вправду явилось полсовета.

– Милости просим, господа! – гремел голос Толстухи Теи. – У меня для каждого кое-что припасено. Эй, куда вниз-то, наверх поднимайтесь!

Палач инстинктивно отпрянул, заслышав шаги на лестнице. Но они вскоре затихли и смолкли где-то наверху. Кто-то, видимо, просто ошибся направлением.

Чуть погодя сверху захихикали и завизжали: девушки встретили гостей, где-то разбился графин. Судя по хлопанью дверей, мужчины разошлись с любовницами по комнатам. Куизль собрался было спрятаться обратно за бочку, как в дверь снова постучали. Кто-то, наверное, опоздал и теперь просился внутрь.

– Секундочку, уж иду!

Доротея открыла дверь, чтобы впустить запоздалого гостя.

– О, какая честь! – промурлыкала она. – Давненько вы к нам не заглядывали!

– Много дел было в последнее время, – проворчал мужчина. – Надеюсь, о плетках не забыла?

– Конечно, нет, дурачок. Только в этот раз не хлещи так сильно, слышишь? Иначе я с тебя на гульден больше возьму. Девочки жалуются.

Мужчина тихо засмеялся, затем послышался звон монет.

– Тогда я тебе сразу два отдам, – прошептал гость. – Потому что сегодня будет больно, поверь мне. У меня внутри все кипит от злости, и одной девочки мне не хватит. Давай, веди уже наверх.

Во время всего разговора палач сидел на полу и не мог пошевелиться. И опомнился, только когда шаги незнакомца затихли наверху.

Куизль знал этот голос. Знал даже лучше собственного: в последние дни и ночи тот слишком часто преследовал его в кошмарах.

Это был голос третьего дознавателя.

С наступлением темноты Симон с Магдаленой на цыпочках двинулись прочь из подземного зала. Нищие до последней капли опустошили бочонок с коньяком и теперь беспробудно спали. Только время от времени кто-то ворчливо переворачивался на другой бок или бормотал что-нибудь неразборчивое. Симон пробирался по обглоданным костям, глиняным осколкам и лужам рвотных масс, стараясь при этом не задеть ногой никого из нищих. Натан сидел в углу, привалившись спиной к стене, и прижимал к груди кружку. В первую секунду лекарю показалось, что король нищих еще не уснул. Но тот протяжно захрапел, завалился на бок и больше не шевелился.

– Быстрее! – прошептала Магдалена. – Уходим отсюда. Кто знает, когда они проснутся.

Симон сжал ее руку.

– Погоди секунду.

Он прошмыгнул в отгороженную занавесом нишу, в последние дни служившую им приемной, и принялся складывать свои медицинские инструменты. Магдалена все это время беспокойно следила за Натаном: он вздрагивал во сне и временами облизывал губы. Ладонь его заскользила по полу, словно бы нищий шарил в поисках выскользнувшей только что кружки.

– Давай уже! – шепнула Магдалена. – Он вроде в себя приходит!

– Все, иду.

Симон торопливо хватал книги и запихивал их в мешок. Когда он взялся за тяжеленный том Диоскорида, тот выскользнул из потных ладоней и с грохотом упал на пол.

– Черт!

Лекарь пригнулся и покосился на Натана, который сонно приоткрыл один глаз. Он, казалось, так и не проснулся, но чувство у Симона было такое, словно глаз смотрел на него с упреком. В следующее мгновение Магдалена подскочила к Натану и осторожно вложила ему в руки кружку. Нищий что-то забормотал и, словно куклу, прижал кружку к груди. Потом перевернулся на другой бок, и через некоторое время послышался его спокойный и размеренный храп.

– Чертовы книги! – прошипела Магдалена. – Сожгу я их когда-нибудь… Давай, пошевеливайся!

Симон взвалил тяжелый мешок на правое плечо и поплелся к проходу, где его нетерпеливо поджидала Магдалена. Молодые люди двинулись по узкому коридору и добрались до лестницы, что вела на поверхность, на задний двор. Не успели они взбежать по скользким, замшелым ступеням, как за спиной у них вдруг послышался крик: похоже, Натан все-таки проснулся и бросился за ними.

– Эй, постойте! Вы куда это собрались?

Симон с Магдаленой молча перебирали ногами по ступеням. Осознав, что они решили сбежать, Натан вдруг пустился бегом.

– Черт, что это значит? – кричал он. – Вот так вы с друзьями прощаетесь?

Несмотря на опьянение, бежал нищий на удивление проворно. Он в одно мгновение оказался у лестницы, взлетел по ступеням и схватил Магдалену за подол платья. Девушка инстинктивно ударила назад левой ногой и попала Натану точно в лицо. Раздался громкий треск, за ним последовал крик. Судя по всему, девушка выбила преследователю несколько золотых зубов.

– Проклятая палачка! – заревел нищий, и голос его звучал теперь как-то гнусаво. – Ты мне заплатишь! Мои зубки, хорошие мои зубки!

Его ругань перешла в завывания, и он принялся собирать по степеням свою бесценную челюсть. Симон с Магдаленой воспользовались коротким замешательством, чтобы сдвинуть с прохода старую повозку.

– Мне жаль! – неуверенно прокричала вниз Магдалена. – Но они все равно кривые были. Симон тебе скоро новые поставит, обещаю!

Снаружи уже стояла ночь, небо затянули облака и спрятали звезды. Симон с Магдаленой выбрались на поверхность, перескочили зловонную кучу нечистот и побежали через двор к тесному лазу.

И вскоре растворились во тьме переулков.

Куизль все стоял, словно окаменев, посреди подвала.

Он ни секунды не сомневался: враг его прямо над ним! Третий дознаватель скрылся где-то в верхних покоях и развлекался теперь со шлюхами.

«У меня внутри все кипит от злости, и одной девочки мне не хватит…»

Этот голос Куизль уже никогда не забудет.

Что ему теперь делать? Противник ведь не один наверху. Напротив, кроме него там половина совета, несколько солдат из соседней башни и толпа визгливых проституток. Если подняться туда сейчас, его, Якоба, наверняка схватят.

Палач закрыл глаза, и ему представилось его будущее. Стражники вернут его, закованного в цепи, обратно в камеру. Тьмы, пыток и казни избежать уже не получится. На дыбе он, возможно, расскажет даже, кто помог ему сбежать. Проворачивая в очередной раз колесо или раздирая кожу клещами, Тойбер будет приближать и собственную гибель.

«И моя дочь останется беззащитной перед этим безумцем…»

Куизль понимал, что не может так рисковать. Но и оставаться здесь, пока сам дьявол в двух этажах над ним хлестал плетьми проституток, он тоже не мог. Один лишь его голос сводил палача с ума.

Значит, нужно уходить, и как можно скорее. Вот только куда? Якоб ничего не сумел придумать, кроме как отправиться домой к Тойберу. В Регенсбурге Филипп был единственным, кому он доверял. Быть может, Тойбер приютит его до того времени, пока Куизль не убедится, что Магдалена в безопасности.

Палач попробовал подвигать вправленным плечом и выгнул спину. Чувство было такое, словно он свалился с крыши высокого дома. Но благодаря повязкам и мазям Тойбера боль стала теперь более-менее терпимой. Если не бежать слишком быстро и время от времени прятаться для передышки в подворотнях и нишах, то можно добраться до дома Тойбера. К счастью, во время одной из бесед в камере тот рассказал ему, на какой улице жил. Филипп с таким восторгом рассказывал о своем уютном домике, о жене и пятерых замечательных детях… Теперь у Куизля появилась наконец возможность с ними познакомиться.

Одна за одной Якоб осторожно поднялся по ступенькам и оказался наконец перед тяжелой дверью. Осторожно отодвинул засов и выглянул на затянутое облаками небо. В воздухе стояла приятная прохлада, однако на улице все равно воняло мочой и фекалиями. Но за всем этим палач улавливал запахи пашен, лугов, пастбищ и полей: скоро он сможет туда вернуться.

Куизль собрался уже шагнуть за порог, как наверху вдруг хлопнула дверь.

– Эй, Тея, еще вина! Эта наглая бестия одна все вылакала! Я ей шею за это сверну!

Дверь наверху с грохотом закрылась; правая нога Куизля замерла над порогом.

Снова этот голос. Голос из кошмаров.

Словно заколдованный, палач закрыл дверь и скользнул по лестнице на верхний этаж. Он просто должен был рискнуть, увидеть лицо своего врага, пускай лишь мельком. Иначе призраки прошлого никогда не оставят в покое.

Десятка через два ступеней витая лестница вывела палача в освещенный факелами и оштукатуренный тамбур. Оттуда по разным комнатам вели четыре двери; за каждой из них слышались крики, смех или тихие стоны. Еще одна лестница вела на третий этаж: там тоже времени даром не теряли.

Куизль нерешительно остановился. Голос явно доносился с этого этажа. Человек, которого он разыскивал, находился за какой-то из этих дверей.

Видимо, Тея не услышала оклика незнакомца, так как ни она, ни кто-нибудь из ее девочек не приносили нового кувшина. Якоб осторожно приблизился к первой двери и прижался к ней ухом. За ней тяжело пыхтели и тонко повизгивали. Никаких голосов слышно не было.

Палач перешел к следующей двери и снова прислушался. Из комнаты действительно доносилась приглушенная речь, словно кто-то клялся в любви. Что, если это тот самый человек? Куизль не мог сказать с уверенностью, он попытался разглядеть что-нибудь сквозь замочную скважину.

В этот момент дверь распахнулась и врезала его по носу. Палач взмахнул руками и повалился на спину.

– Что, черт возьми…

На пороге стоял молодой мужчина в приспущенных штанах и расстегнутом сюртуке, так что перед Куизлем болталось его бледное, безволосое брюшко. Он глотал воздух ртом, словно упитанный карп, и на лицо его сбились жидкие светлые локоны.

– Должно быть, ошибся дверью, – пробормотал Куизль и осторожно поднялся. – Прошу прощения.

Он и сам понимал, что в эту минуту не очень-то и походил на пьяного советника. На пьяного – может быть; но уж точно не на самодовольного и сытого патриция в предвкушении пика наслаждения. И все-таки подвыпивший кавалер вполне мог повестись на уловку.

Мужчина захлопнул рот и теперь взирал на собеседника с нескрываемым ужасом. Обвислое лицо его выражало прямо-таки первобытный страх.

– Ты… ты же… Куизль, ведь так? – прошептал он.

Палач упрямо молчал, из носа на пол капала светлая кровь. Ясно одно: этот паренек явно не третий дознаватель. Голос не тот, да и на вид довольно порядочный. И все-таки Куизль откуда-то знал этого человека. Наконец он вспомнил его по баварскому выговору. Это был Йоахим Кершер – другой, молодой, дознаватель.

– Во имя пресвятой Богородицы, не делай мне ничего, – залепетал Кершер и неуклюже попытался спрятаться за дверью. – Я всего лишь простой советник, и пыток я не хотел, поверь. Зачем ты только сбежал, мы же…

– Кто третий? – перебил его Куизль.

– Третий? – Кершер почти целиком спрятался за дверью, только бледное, как у покойника, лицо выглядывало из щели. – Не понимаю…

– Третий судья, башка твоя ослиная, – прошептал Куизль и зажал окровавленный нос. – Кто он такой?

Якоб сделал глубокий вдох. Боль в плече, ожоги на руках и ногах, раны на спине – все вернулось, словно и не утихало. Он почувствовал, как ему вдруг стало дурно.

Кершер усердно закивал.

– Третий дознаватель, конечно. Тот еще стервец. Понимаю, хочешь отомстить ему. Это…

В это мгновение со стороны лестницы раздался тонкий вопль.

Куизль медленно развернулся и увидел Доротею. Она как раз спускалась с кувшином вина. Кувшин выскользнул из ее ладоней и со звоном разбился об пол.

В ту же секунду палача охватило такое чувство, будто дом под ногами начал раскачиваться. Все стало происходить одновременно: вот разбился кувшин, поднялся шум на верхнем этаже, распахнулись двери, словно порталы в ад. Люди таращились на него, но лица их были странно размытыми. Все кричали на палача в один голос. Был ли среди них его голос? Этого Куизль не мог сказать. Все вокруг слилось в глухую, вязкую массу из криков и гомона.

Якоб встряхнул головой и почувствовал, что стало немного лучше. Кто-то шагнул к нему и попытался схватить, но палач отмахнулся от него, как от призрака, и двинулся к лестнице – скорее, подальше отсюда, пока не свалился окончательно. Еще кто-то схватил его за больное плечо, Куизль свернулся в комок и перебросил напавшего через себя, так что тот с криком скатился по ступеням.

Собственный крик оглушал палача; он бился, словно затравленный, израненный медведь, загнанный псами в теснину. Снова взмахнул правой, здоровой рукой, притянул к себе одного из мужчин и лбом расплющил ему нос. По лицу потекла теплая кровь противника; с грозным рыком палач отбросил его, словно набитую соломой куклу. Боль и страх придали Куизлю сил, прежде чем обморок не свалил его окончательно.

Спотыкаясь, словно во сне, палач спустился к двери, врезал по ней ногой и, вырвавшись на свободу, втянул носом прохладный воздух. В голове сразу же прояснилось. Прижимая к себе больную руку, он проковылял к низкой ограде и перелез в заброшенный сад, заросший ежевикой и дикой розой. Там, среди колючих кустарников, он и свалился.

Куизль был на пределе. Привалившись к изломанной стене, исцарапанный шипами и мучимый ужасными болями, палач ждал, когда преследователи его обнаружат и утащат обратно в тюрьму.

Он закрыл глаза и прислушался к возбужденным голосам, подбиравшимся все ближе.

Был среди них и вражеский голос.

Симон с Магдаленой как раз добрались до соборной площади и тогда услышали крики.

С трудом переводя дыхание, они вжались в стену ближайшего дома, и мимо них в сторону Новоприходской площади пронеслись человек десять стражников. После побега из подземелий прошло всего несколько минут: неужели Натан уже сообщил о них Меммингеру? И как далеко простиралось могущество казначея, что он за столь короткое время отправил за ними стражников?

Неподалеку раздался вдруг разрозненный колокольный звон. Симон прислушался: звенело так, словно весь Регенсбург созывали на пасхальную службу. Нищие рассказывали, что у каждого квартала имелся собственный гарнизон стражников – народное ополчение, которое собиралось только в случае войны, пожара или какой-то иной опасности, и созывали их звоном церковных колоколов. Когда со стороны Хлебного рынка по площади пронеслась очередная группа солдат, лекарь понял, что произошло нечто подобное.

– И куда это они? – прошептала Магдалена, вжимаясь в стену. Стражники пробежали всего лишь в нескольких метрах от них и умчались в южном направлении. – Не нас же они все ищут?

Симон пожал плечами.

– Не думаю. Правда, пожара я тоже не вижу, да и война вряд ли могла начаться. Может, они решили выкурить нищих из подземелья? По крайней мере, направление совпадает.

– Что-то там неладно, – пробормотала Магдалена, схватила Симона за руку и потянула его на площадь, снова обезлюдевшую. – Идем, посмотрим.

– Слишком опасно! – прошипел молодой лекарь. – Поверь мне, резиденция епископа сейчас единственное для нас безопасное место! Нужно как можно скорее…

– Да ладно, – перебила его дочь палача. – Жизнь вообще опасная штука. Идем уже.

Симон вздохнул и двинулся вслед за ней, и они свернули в Еврейский переулок; спасительный епископский двор постепенно растворился во мраке. Переулок вывел их к небольшой протестантской церкви, расположенной на Новоприходской площади. Там столпились около тридцати стражников, все они о чем-то возбужденно переговаривались и показывали куда-то на юг. Колокола все не умолкали, в домах начали распахиваться окна, и горожане следили за представлением с безопасных балконов.

– Нужно выяснить, зачем они собрались, – прошептала Магдалена. – Подберемся поближе.

Симон достаточно хорошо знал свою подругу, чтобы понять, что в эту минуту возражать ей бессмысленно. На лбу у нее имелась особая морщинка, и если она изгибалась, то разубедить Магдалену уже не представлялось возможным. Поэтому лекарь по ее примеру опустился коленями на грязную мостовую, забрызганную конским навозом, понимая при этом, что последние штаны будут безвозвратно испорчены. Под защитой темноты они проползли в направлении горящих факелов.

Люди перед ними не были обученными солдатами – просто горожанами в ночных сорочках под напяленными второпях кирасами, с растрепанными волосами и бледными от страха лицами. В руках они сжимали копья, шпаги и арбалеты, большинство из которых были ржавыми и унаследованными, наверное, от прадедов. Это были пекари, плотники, мясники и ткачи – и, судя по их виду, для столь позднего часа они явно могли придумать занятие получше, чем выслушивать речи одного из бригадиров.

– Послушайте меня, жители… – начал бородатый старик.

В отличие от остальных он хотя бы отдаленно походил на испытанного в боях вояку. В правой руке бородач сжимал длинную алебарду, острие которой грозно поблескивало при свете факелов.

– Быть может, некоторые из вас уже знают, что прошлой ночью из тюрьмы сбежал шонгауский монстр, душегуб и кровопийца. Но ему все мало: вчера в полдень он также задушил пекаря Хабергера и с особенной жестокостью зарезал Мари Дайш в собственной купальне…

Поднялся испуганный шепот, бригадир успокаивающе поднял левую руку.

– К счастью, его обнаружили. Он прячется где-то неподалеку от ворот Петера. Сегодня с вашей помощью мы отправим его обратно в ад! К чести нашего сильного и неприступного города!

Старый солдат, вероятно, рассчитывал на вдохновенные выкрики, но толпа странным образом притихла. Некоторые начали перешептываться, потом молодой парень в надетом набекрень пехотном шлеме поднял нерешительно руку.

– А правда, что монстр перегрызает своим жертвам глотки и выпивает их кровь?

У старика на мгновение отвисла челюсть, на такой вопрос он явно не рассчитывал.

– Э… у него, насколько я знаю, был нож, но…

– Этот Куизль, говорят, оборотень. Ночью он превращается в волосатое чудище и пожирает детей, – подал голос другой. – Он уже пятерых шлюх загрыз и кровь у них выпил. И нам на этого демона с ржавыми саблями да арбалетами идти? А если он возьмет и улетит от нас?

Окружающие согласно загомонили. Далеко позади несколько малодушных готовы были разбежаться по домам.

– Вздор! – Стражник пристукнул древком алебарды по мостовой. – Этот Куизль обычный человек, как и любой другой. Но он убийца, поэтому сегодня мы его поймаем и предадим в руки правосудия, понятно вам? Это ваш гражданский долг, будь вы неладны!

Он грозно оглядел бледные небритые лица мужчин.

– Вы, конечно, можете откупиться. Но поверьте мне, я поговорю со старостой, и денег придется выложить немало.

Слова бригадира людей, похоже, не особенно убедили, но теперь он смог хотя бы поделить их на отдельные отряды.

– Турмайер и Швенднер, отправляйтесь в Восточный квартал, – начал стражник приказным тоном. – Певерляйн и Бергмюллер, ваш квартал Витвангерский. Остальные…

Дальше Магдалена не слушала. Она развернулась к Симону: лекарь тоже слушал стражника с разинутым ртом.

– Хвала всем святым, отцу удалось сбежать! – прошептала она. – Но теперь они решили повесить на него еще и второе убийство!

Симон нахмурился.

– А если он и вправду?.. В том смысле, что этот пекарь, может, встал у него на пути…

– А купальщица ему под нож кинулась? – фыркнула Магдалена. – Мне иногда кажется, что ты и в самом деле считаешь моего отца чудовищем. Я не верю ни единому слову этого напыщенного осла! Пока отец находится в городе, на него каждую мелочь вешать будут… – Она снова понизила голос. – Вероятно, он где-нибудь спрятался, в сарае или заброшенном саду. Возможно, он ранен. Нужно помочь ему как можно скорее!

– И как ты хочешь это сделать? – так же тихо спросил Симон. – Мы не больше стражников знаем, где он сейчас прячется. Может, нам расхаживать и звать его во все горло?

Магдалена задумалась на мгновение, потом по лицу ее скользнула улыбка.

– А ведь неплохая мысль. Слушай внимательно, вот что мы сделаем.

И она шепотом рассказала Симону о своем плане.

Куизль сидел привалившись спиной к разрушенной стене и пытался побороть подступающую слабость. Свежий воздух пошел ему на пользу, и все же палач чувствовал, что силы на исходе. Бегство из борделя вконец истощило его, но он хотя бы смог немного оторваться от преследователей. Они промчались мимо него и даже не заметили. Палач слышал их голоса, среди которых был и голос третьего дознавателя. На мгновение Якобом завладела мысль вскочить и одной только правой рукой задушить негодяя – но для этого он, к счастью, оказался слишком слабым.

И вот Куизль прятался в заросшем саду, где-то посреди Регенсбурга, и пытался немного успокоиться. Еще не все потеряно, он по-прежнему мог отправиться к Тойберу. Вот только голова бы еще перестала кружиться…

В это мгновение зазвонили колокола, и Якоб сразу понял, что виной тому был он сам. Во всех кварталах по тревоге подняли стражников; еще немного, и они начнут на палача охоту, словно гончие на лису. Он попытался подняться, но тут же свалился. Лишь с третьей попытки ему удалось встать и удержаться на ногах. Осторожно, короткими шажками Куизль двинулся прочь из сада.

Он перелез через низкую, увитую розами ограду и попытался сориентироваться. Ворота Петера, что возвышались неподалеку над крышами, находились в южной части города. Значит, дом Тойбера располагался где-то на севере, в так называемом Палачьем проулке, больше Куизль ничего не знал. Только сейчас он понял, что до сих пор даже не задумывался, как будет искать этот проклятый дом. Спросить у кого-нибудь не получится, и табличек в этом паршивом городе не повесили. Так что не оставалось ничего другого, кроме как шататься по переулкам в надежде набрести на нужный дом.

«До чего идиотский план!»

Куизль бранил себя за собственную глупость. И почему он подробнее не расспросил Тойбера о расположении его дома? Оставалось только надеяться, что посреди ночи ему повстречается какой-нибудь запоздалый бродяга, который сжалится над прохожим и проводит его.

«И при первой же возможности сдаст его стражникам…»

Якоб пригнулся и, без конца озираясь по сторонам, двинулся по примыкавшему к воротам переулку. Дома здесь были маленькие и перекошенные, то и дело попадались чернеющие в лунном свете горелые развалины – пережитки войны и последней вспышки чумы, унесшей несколько лет назад немало жизней, и теперь жилища разваливались без хозяев.

Колокола все не умолкали, к тому же издалека стали доноситься крики. Скоро его настигнут, времени оставалось совсем немного.

Куизль направился к следующему переулку, как вдруг из-за угла вышли два стражника. Вооруженные алебардами, они изумились не меньше самого палача. У того, что помоложе, от неожиданности слетел на мостовую шлем. Второй принялся возиться с ремнем, на котором висел покрытый зеленой ярью пистолет. Якобу оставалось только надеяться, что оружие не заряжено.

– Здесь! Сюда! – закричал молодой. – Мы нашли его! Монстр здесь!

Старший его напарник по-прежнему возился с пистолетом, застрявшим в ремне. Непроизвольно прогремел выстрел, стражник вскрикнул и упал на мостовую, схватившись за правый сапог. Вероятно, прострелил себе же стопу.

Куизль попытался воспользоваться общей неразберихой и пустился бегом по улице. Но не успел добежать и до ее середины, как из-за угла выскочили еще два стражника. Один из них вскинул к плечу арбалет, и в следующую секунду возле правого уха палача просвистел болт.

Поставив все на карту, Куизль с грозным ревом бросился на стражников в надежде, что у второго не было при себе заряженного арбалета или пистолета. Стражники направили на палача пики и смотрели на него со страхом вперемешку с охотничьим азартом.

– Все на Монашью улицу! – заголосил один из них. – Он на Монашьей улице! Все…

Палач собрал все свои силы, одним прыжком миновал пики и влепил кричавшему стражнику такую затрещину, что тот мешком повалился на мостовую. Его напарник отбросил пику и схватился за охотничий нож, намереваясь заколоть Куизля. Но Якоб брыкнулся, как лошадь, и врезал противнику в живот. Стражник со стоном рухнул на брусчатку.

Куизль обернулся: в переулок сбегалось все больше стражников. Увидел слева тесный проход под низкой аркой и, не задумываясь, бросился туда. И вскоре оказался во внутреннем дворике, окруженном с трех сторон высокими домами.

Он забежал в тупик.

Палач оглянулся и увидел, как в арку шагнули три или четыре стражника с алебардами. Они нисколько не торопились, глаза их блестели, губы растянуты в холодной усмешке. Жертва загнана, теперь осталось лишь заколоть ее.

Кто-то швырнул факел на середину двора, и по стене заплясала увеличенная в несколько раз тень палача. В мерцающих отсветах Куизль становился легкой мишенью.

В стену, раскрошив штукатурку, ударил арбалетный болт, за ним последовал еще один. Палач стал озираться в поисках лазейки, но во дворе не было ни одной двери, а окна находились лишь на втором этаже, вне досягаемости. И никаких деревьев, чтобы добраться до крыш. В самом углу кто-то оставил двухколесную телегу, полную соломы; впереди на уровне бедер выступало тяжелое, усиленное железом дышло. Палач задумался на мгновение, и в голову пришла спасительная идея:

«Солома…»

Куизль пригнулся и побежал к телеге, в стену градом сыпались все новые арбалетные болты. Правой рукой Якоб взялся за дышло и развернул телегу так, что она встала задним бортом к стражникам. Он понимал, что надолго сил у него не хватит и больше попыток уже не будет.

Сделав глубокий вдох, палач ринулся на середину двора, схватил еще не потухший факел и бросил его в телегу. Сухая солома загорелась в долю секунды, и в следующий миг телега уже превратилась в огромный огненный шар. Не обращая внимания на обжигающий жар, Куизль снова взялся правой рукой за дышло и начал толкать. Охваченная огнем телега пришла в движение и покатилась в сторону арки, на стражников. Те с криками разбежались в стороны, а на них сыпались клочья горящей соломы, поджигая одежду.

Телега постепенно набирала скорость, а Куизль все продолжал толкать. Наконец впереди выросла арка, и палач направил телегу в тесный проход.

«Сейчас врежусь… Господи, упрямец ты эдакий, прошу тебя, ради Магдалены…»

Едва не задев стены, телега пронеслась под аркой и выкатилась в переулок. Палач хорошенько толкнул ее напоследок. Телегу дернуло влево, она врезалась в какую-то дверь и словно взорвалась от удара. По мостовой разлетелись горящие щепки и солома, пламя мгновенно перекинулось на соседний дом.

Хрипя от усталости, Куизль побежал по Монашьей улице и оглянулся в последний раз. Огонь уже охватил крыльцо и ставни на первом этаже. Отовсюду послышались крики, несколько горожан уже неслись с ведрами к городским колодцам. Невзирая на боль, палач усмехнулся: по крайней мере, теперь стражники хоть на какое-то время от него отстанут.

Пробежав еще несколько метров, он свернул в ближайший проулок. Там стояли несколько старых полуразбитых бочек, одна из них лежала на боку. Якоб из последних сил забрался в нее и подтянул ноги, так чтобы со стороны его не было видно. Крики стали постепенно затихать. Сморенный лихорадкой и винными парами, Куизль, словно труп, лежал с закрытыми глазами и старался не уснуть. Нужно уходить, сейчас же. Где же Тойбер? Где его дом, спасительный дом палача, его друга…

Услыхав пение, Куизль решил сначала, что задремал. Песня эта совершенно точно не могла звучать здесь: она доносились из другого, далекого отсюда мира.

Майский жук в вышине, а твой папа – на войне…

Палач изумленно поднялся. Песня не была порождением собственной фантазии и звучала не где-то в голове – она доносилась откуда-то с улицы, слева от бочек, и была совершенно реальной.

Мать осталась в Померании, а Померания в огне…

Наконец голос приблизился почти вплотную.

Пел он до отвращения фальшиво, но был при этом очень знакомым.

– Ты и вправду думаешь разыскать отца таким образом? – проворчал Симон. – Пока что на нас только горшки ночные выплескивают. Да и поешь ты, честно сказать, не очень.

– Не важно, как я пою, главное, что пою, – язвительно ответила Магдалена. – Нужно орать как следует, чтобы отец услышал.

– Орать, вот именно, – засмеялся Симон. – Ты даже колокола перекричала.

Они медленно брели к югу от Новоприходской площади, и по пути то и дело сворачивали в тесные переулки. Уже трижды навстречу им попадались отряды вооруженных стражников. В другое время они бы тут же усадили Симона и Магдалену в дурью клетку за нарушение ночной тишины, но сегодня у них были дела поважнее. Бледные, перепуганные солдаты лишь мельком оглядывались на странную парочку и спешили мимо. Отовсюду слышались выкрики других отрядов, а один раз издалека донесся грохот.

– Дай-ка подумать, – сказала Магдалена, уже немного охрипшая. – У Ганса новые портки, зима пройдет… У меня и песен-то не осталось уже. Ты других, случаем, не помнишь?

В детстве она часто пела с отцом и теперь надеялась, что он узнает ее по голосу и выбранным песням. Во всяком случае, так девушка привлекала меньше внимания, чем если бы просто во весь голос звала отца. Стражники и любопытные жители, что выглядывали на них из окон, видели в ней обычную пьяную шлюху, которая шаталась с клиентом по улицам.

Магдалена пыталась припомнить еще какую-нибудь песню и вдруг просияла.

– Есть еще одна! И как это я раньше про нее не подумала…

Магдалена затянула колыбельную, которую отец всегда напевал ей перед сном. Пока она раз за разом повторяла один и тот же куплет, в голове проносились обрывки воспоминаний об отце.

Вот он наклоняется к ней, и Магдалена чувствует запах пота и табачного дыма… Она сидит на плечах великана, с ним ей ничего не страшно, он сильный и непобедимый – Господь ее детства…

По щекам текли слезы, но она продолжала петь.

– Майский жук в вышине, а твой папа – на войне…

Из трухлявой бочки, лежавшей на краю улицы, вдруг выбрался огромного роста призрак и, пошатываясь, поднялся. Одет он был в рваные штаны и запачканную кровью рубаху. Руки и ноги были замотаны повязками, лицо чернело от сажи – и все-таки Магдалена сразу поняла, кто перед ней стоял.

– Папа! Господи, папа! – закричала она, словно спятив.

Девушка даже не подумала, что поблизости могли находиться стражники. Потом поднесла ладонь ко рту и продолжила шепотом:

– Святой Антоний, мы тебя нашли… Ты жив!

– Ненадолго, если ты снова начнешь так фальшивить, – простонал Куизль и шагнул к дочери.

Только тогда Магдалена заметила, насколько тяжело был ранен отец.

– Нужно… уходить… – с трудом проговорил палач. – Они… не отстанут… Третий судья…

Магдалена нахмурилась.

– Третий судья? Отец, что ты такое говоришь?

– Я думал, он схватил тебя… – пробормотал Якоб. – Он знал имена – твое и матери. Дьявол решил отомстить…

– Лихорадка, наверное, – заметил Симон. – Кошмары…

– Вайденфельд! – закричал палач, словно от боли. – Он хочет мести!

– Господи! – Магдалена зала рот ладонью. – Опять это имя… Кто же он такой, это Вайденфельд?

Колокола все не умолкали, выкрики стражников становились все ближе: значит, скоро солдаты доберутся и до этого переулка. Прямо над головами внезапно распахнулось окно, на улицу выглянул беззубый старик в ночном колпаке и злобно уставился на беглецов.

– Потише, чтоб вас всех! Бестолочь пьяная! Забирайте своих шлюх и проваливайте!

Лекарь схватил Куизля за плечо и потянул обратно за бочки. Палач был почти без сознания, Магдалена присела рядом с ним.

– Епископский двор, – шепнул ей Симон. – Нужно попросить для него убежище, это единственная наша возможность! Сейчас нам из города точно не выйти.

– И ты всерьез думаешь, что епископ даст приют убийце? – недоверчиво спросила Магдалена.

Симон решительно кивнул.

– Церковный приют издревле считается священным. Если твой отец доберется до церковных владений, никто не сможет выдать его стражникам. Там над ним властен один лишь епископ.

– Чудесно! – Магдалена закатила глаза. – И отца моего колесует не городской совет, а сам епископ… Прямо гора с плеч!

– Так мы хотя бы время выиграем, – возразил Симон. – Я уверен, как только мы выясним, что за эксперименты проводили в подвале, разгадать всю эту тайну не составит труда. Только тогда мы сможем доказать, что твой отец невиновен.

– А если нет, то все насмарку… – Магдалена помотала головой. – Нет уж! Отец на свободе. Зачем снова подвергать его опасности?

– Да ты посмотри на него! – Симон кивнул на Куизля. Тот сидел привалившись к бочке, тяжело дыша и уронив голову на грудь. – Хорошо, если он хоть до епископа дотянуть сможет! Там его хотя бы подлечат.

Где-то рядом послышались окрики стражников и топот ног по утоптанной глинистой земле. В следующее мгновение из-за угла появились двое преследователей и свернули в переулок. Магдалена перестала дышать, заметив, что бочка, к которой прислонился отец, начала медленно клониться в сторону от его веса. Еще пара сантиметров, и она с грохотом опрокинется. Магдалена изо всех сил притянула к себе отца. Стражники пронеслись мимо и растворились во мраке.

– Ну, ладно, – прошипела Магдалена. – Сделаем как ты сказал. Но если хоть один волос с его головы упадет, всю жизнь один будешь спать!

Симон улыбнулся.

– Поверь, это сейчас тревожит меня меньше всего. Идем, буди его, наш гигант задремал.

Они похлопали палача по щекам и, когда он немного пришел в себя, подхватили его под руки.

– Скорее, тащим его к собору, – прошептал Симон. – Надеюсь, люди решат, что мы ведем пьяного друга домой.

– Уберите от меня… свои лапы… – пробормотал палач. – Я и сам… могу идти.

– Пап, не валяй дурака, – отозвалась Магдалена. – Хоть раз не перечь, когда тебе дочь помогает. Ты уже не так молод.

– Скотина ты… наглая.

Якоб со стоном повис на руках Симона и Магдалены и перестал сопротивляться. Магдалена сомневалась, соображал ли он вообще, куда они собрались его отвести.

– Ну, двинули, – прошипел лекарь. – Пока снова стражники не появились.

Общими усилиями они приподняли обмякшее тело и поплелись с этой тяжелой ношей по ночным улицам. При этом палач все время падал, и им всякий раз приходилось останавливаться. Дважды навстречу им попадались стражники: они обыскивали с факелами ниши и подворотни и оба раза обходили их стороной. Этой ночью у них было слишком много других дел, кроме как возиться с какими-то пьяницами.

Через пятнадцать напряженных минут они добрались наконец до безлюдного Травяного рынка, где располагался вход в резиденцию епископа. И остановились, разочарованные: высокие, почти в три шага, ворота оказались накрепко запертыми.

– Черт! – прошипела Магдалена. – Могли бы и догадаться.

Издали тяжелый, усиленный железом портал выглядел крайне негостеприимно. Черной громадиной возвышался он над площадью, а над ним нависала арка с эркером, украшенным различными гербами. В левой створке находилось небольшое окошко, тоже запертое.

– Ну, и как ты туда зайдешь? – не унималась Магдалена. – Возьмешь и постучишься?

– Не забывай, у меня есть приглашение епископского пивовара.

– Да, для тебя. Но вот дочери палача и беглого убийцы в нем не значится.

Симон закатил глаза.

– Хватит уже придираться. До этого мы действовали по твоему плану, сейчас – по моему. Договорились?

– И что же ты задумал, умник ты наш?

– Для начала давай-ка прислоним его к стене, у меня рука сейчас отвалится.

Они осторожно подтащили Куизля к нише между домами, чтобы его не заметили случайные прохожие. Лицо у палача побледнело, на лбу выступили капельки пота, но возле стены он все-таки устоял.

– Вы сможете пробежать несколько метров без посторонней помощи? – спросил у него Симон.

Палач кивнул, поджав губы. Тогда лекарь шепотом объяснил им, что он задумал, после чего шагнул к воротам и громко постучал.

Пришлось немного подождать, пока за воротами не послышались шаркающие шаги. Потом со скрипом отворилось окошко, и в него высунулось злобное, заросшее щетиной лицо епископского стражника.

– Советую придумать что-нибудь убедительное, коль вздумал барабанить сюда в такой час, – пробурчал он. – Иначе остаток лета ты проведешь у нас в подвале. Без воды.

Симон состроил важную мину и вынул из кармана приглашение пивовара.

– Его светлость отец Губерт посылал за мной, – сказал он, и глазом не моргнув. – Мне срочно нужно его увидеть.

– Сейчас? – Солдат почесал вшивую голову. – Посреди ночи?

– Я Симон Фронвизер из пивоварни при госпитале, – продолжал импровизировать лекарь. – У вас там белое пиво бродит как-то не так. Если ничего не предпринять, утром оно как моча станет. И епископу пить будет нечего.

Стражник наморщил лоб. При мысли, что утром вспыльчивый епископ останется без пива и караульные окажутся виноватыми, у него живот судорогой сводило.

– Эй, Руперт! – крикнул он через плечо. – Разбуди-ка нашего толстяка в пивоварне. К нему пришли!

С соборной площади вдруг послышался топот множества ног. Видимо, возвращался в свой квартал большой отряд стражников. Симон живо представил себе, что произойдет, если они увидят его здесь.

– Э, вам ведь ничего не стоит ворота пока открыть? – спросил лекарь. – Снаружи-то прохладно, да и я все ноги уже отстоял.

– Спокойно, – проворчал стражник. – Сейчас монах подойдет.

Справа уже доносились разрозненные голоса. Симон повернул туда голову и видел не меньше десяти вооруженных стражников, шедших к нему со стороны площади.

– Какая разница, снаружи я жду или внутри, – лекарь попытался улыбнуться. – К тому же у меня живот крутит. На обед гороховую кашу ел, так она прокисшая была. Просто откройте дверь, и…

– Заткнись, я сказал, – перебил его караульный. – Посмотрим сначала, узнает ли тебя пивовар. А то вечно кто-нибудь войти пытается, чтоб убежище выпросить.

Между тем стражников отделяли от лекаря шагов тридцать, не больше.

«Может, меня и не узнают? – раздумывал в отчаянии Симон. – Да им и так захочется выяснить, что я такое делаю посреди ночи перед двором епископа».

– Узнать бы вот, что же там случилось такое… – Стражник высунулся в окошко в надежде что-нибудь разглядеть. – Звонили и орали так, будто турки под городом встали. Ну вот, теперь наверняка выясним.

И правда: несколько стражников двинулись прямиком к воротам. Один из солдат показал пикой на Симона и что-то прокричал остальным. Лекарю показалось, что они вдруг заметно ускорились. Лицо его тут же покрылось потом. Может, убежать? Но в таком случае ворота ему уже никогда не откроют.

– Эй, ты! – крикнул солдат и ускорил шаг. – Чего там забыл?

В этот миг за воротами прогремел знакомый голос:

– Симон Фронвизер! Решили исповедоваться или просто истосковались по моему пиву?

Лекарь облегченно вздохнул. Похоже, отец Губерт наконец проснулся.

– У меня для вас хорошие новости, – гремел за окошком голос монаха. – Я выяснил, что это за порошок! Но лучше обсудим это в спокойствии за кружкой-другой. Черт бы вас побрал и Господь проклял, может, впустите моего друга?!

Последние слова предназначались стражникам, которые отодвинули наконец тяжелый засов и приоткрыли ворота.

– Давай! – заорал вдруг Симон. – Бегом!

В следующее мгновение все стало происходить одновременно.

От стены по другую сторону площади отделились две тени. Магдалена объяснила отцу, что, когда Симон им крикнет, тот должен будет бежать что есть мочи. Палач на какое-то время поборол слабость и теперь наравне с дочерью широкими скачками несся к открытым воротам. Симон тем временем перескочил порог и оттеснил в сторону караульного, не давая ему закрыть ворота. Справа к ним приближались городские стражники; в первую секунду они, словно громом пораженные, уставились на Куизля, после чего похватали заряженные арбалеты с пистолетами.

– Монстр! – закричал один из стражников. – Решил спрятаться у епископа!

В стену, разбрызгивая штукатурку, ударили стрелы и свинцовые пули, вооруженные пиками и алебардами с ревом бросились к воротам. Караульный тем временем высвободился из хватки Симона и вместе с напарником навалился на открытую створку. Ворота начали закрываться: медленно, но неотвратимо. Проход становился все у́же – шаг, полшага… В последнюю секунду Магдалена с Куизлем протиснулись во двор и рухнули, задыхаясь, на землю.

Тяжелые створки с грохотом сомкнулись. С той стороны принялись стучаться и кричать во все горло.

Отец Губерт с разинутым ртом наблюдал за происходящим и только теперь опомнился.

– Ради Бога, Фронвизер, что все это значит? – Монах показал на Магдалену с Куизлем. Те лежали возле порога и с трудом переводили дыхание.

– Мы… просим у вас… убежище, – из последних сил прошептал Симон. – Якоб Куизль… невиновен.

Потом удар караульного сбил его с ног.

12

Регенсбург, утро 25 августа 1662 года от Рождества Христова

– Вы хоть понимаете, какую кашу заварили?

Отец Губерт негодующе покачал головой. Лицо его раскраснелось от гнева и возмущения и походило теперь на громадную редиску. Даже после третьей выпитой кружки монах не желал успокаиваться и трясущимся от злости пальцем показывал то на Симона, то на Магдалену. А они, словно подсудимые, сидели за столом в душной пивоварне и не смели поднять глаза.

– Я доверился вам, Симон Фронвизер, – не унимался францисканец. – И что я получаю взамен? Вы приводите ко мне самого разыскиваемого в городе преступника! Человека, которого все называют монстром и обвиняют в массовых убийствах! Епископ все утро так на меня орал, что до сих пор в ушах звенит. Давать убежище этому чудищу! Притом что Его сиятельство и без того грызется с властями из-за построек на Сводчатой улице… Выставить бы вас отсюда, Фронвизер!

– Куизль невиновен, – в очередной раз пробормотал лекарь. – Даю вам слово.

– И это единственное, почему вас не выгнали сразу, – проворчал отец Губерт и вытер пот со лба.

Симон обхватил ладонями кружку и уставился в нее, словно на дне находилось решение всех проблем. Его замечательный план обернулся полным провалом. И как ему только в голову пришло, что отец Губерт встретит их с распростертыми объятиями? Монах разбушевался еще ночью, когда понял, что его обманули. И тогда Симон все выложил начистоту. Рассказал про Куизля и про заговор против него. Признался, где нашел порошок, и поделился предположением, что он как-то связан с поисками философского камня. Отец Губерт поджал губы и почти не перебивал. Только когда лекарь упомянул мучнистую пыль в подвале и лаборатории, пивовар задал несколько вопросов. В первую очередь его интересовало количество этого самого порошка.

Между тем отец Губерт немного успокоился и глотнул белого пива, хотя вкус его казался ему теперь отвратным.

– По крайней мере, отцу твоему теперь немного лучше, – проворчал он, обращаясь к Магдалене. – Здоровый как бык, через пару дней даже веревки его не удержат. Придется к нему стражников приставить.

– Значит, отцу можно будет остаться здесь? – Магдалена с надеждой взглянула на францисканца.

До сих пор она почти все время молчала и объясняться предоставила Симону. Но теперь речь зашла о родной семье.

– И вы не выдадите его властям? – Вопросы так и сыпались. – И дадите ему убежище?

– Ну разве может епископ отказать в убежище этому страдальцу? – ответил Губерт. – Мы, черт возьми, пастыри Божии, и это наш долг, будь он трижды неладен. Хотя порой исполнять его не слишком-то и легко.

Последние слова он произнес с некоторой грустью.

Симон облегченно вздохнул: значит, на какое-то время гибель палача все же удалось отсрочить. Ночью они вместе дотащили Куизля до комнаты пивовара и заново перевязали. С этого времени отец Магдалены спал как убитый. Лекарь бегло осмотрел его раны, синяки и ожоги. Ни ему, ни Магдалене не хотелось даже думать о том, что палачу пришлось пережить в эти дни.

– Но не обольщайтесь так, – добавил монах. – Я уговорил епископа оставить вас лишь на время. Три дня!

Он оттопырил три пухлых пальца и показал собеседникам.

– Три дня, не больше. До того времени вам придется доказать, что этот человек невиновен. Потом мы передадим его городской страже, и вас вместе с ним. Да и эту отсрочку вы получили только благодаря моему красноречию. Не прояви епископ такую милость, гнить вам сейчас в тюрьме под ратушей!

Симон нерешительно покивал.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить. Очень жаль, что пришлось так бессовестно воспользоваться вашим доверием.

– Ладно вам, – отец Губерт глотнул из кружки. – Довольно напыщенной болтовни, лучше делом займитесь.

– Вы правы, – ответил Симон, теперь уже решительнее. – Времени мало. Поэтому важно, чтобы вы наконец рассказали нам про тот порошок. Вчера вы обмолвились, что разгадали его тайну. Не томите же нас – объясните, что это такое?

Монах задумчиво взглянул на Симона.

– Вчера я и вправду собирался рассказать вам, что это за порошок такой, будь он неладен, – проворчал он наконец. – Но сами скажите, Фронвизер, действительно ли могу я вам доверять? Откуда мне знать, что вы и сами не разыскиваете эту дьявольскую субстанцию? И что вы снова мне не наврали? Лекарь из коллегии Регенсбурга, ха!

– Даю слово лекаря, – пробормотал Симон.

– Гроша ломаного ваше слово не стоит! – рявкнул монах. – Поверьте, порошок этот слишком опасен, чтобы я и дальше доверялся бродячим знахарям сомнительного происхождения. – Он поднялся и выпрямился во весь свой богатырский рост. – Теперь я поступлю следующим образом: подробнее изучу этот порошок. И только когда буду уверен, что никто из-за него не пострадает, расскажу вам о нем.

Симон уставился на него с разинутым ртом.

– Но как… как же нам тогда помочь отцу Магдалены? – промямлил он. – Нам нужно выяснить…

– Мне нет дела до того, что вам нужно, – перебил его пивовар. – Завтра утром я смогу рассказать больше. А до тех пор все это кажется мне слишком опасным. Тайна эта всех нас еще с ума сведет. Если я не ошибся… – Он прервался на полуслове и помрачнел. – Займитесь лучше своим будущим тестем. А то помрет еще, пока срок не вышел.

С этими словами монах развернулся и, слегка пошатываясь, побрел к выходу.

Дверь с грохотом захлопнулась, Симон вздохнул и побарабанил пальцами по столу.

– Что теперь? – спросила Магдалена. – Что будем дальше делать, умник ты наш?

– Сама слышала, – резко ответил юноша. – Займемся твоим отцом. Это у меня, по крайней мере, получается.

Он резко поднялся и, обходя бурлящие котлы, прошел к небольшой дверце в дальней части пивоварни. За дверью располагалась тесная комната; кроме жесткой кровати и окованного сундука, в ней ничего больше не было. Обычно она служила спальней пивовару, но вчера отец Губерт освободил ее для Куизля. Раздетый по пояс, палач лежал на спине и протяжно храпел. Симон приложил ухо к его могучей волосатой груди: пару часов назад он дал ему немного снотворного мака, который носил с собой в мешочке, поэтому теперь палач дышал размеренно и спокойно. Кроме того, Магдалена время от времени подходила к кровати и поила отца горячим куриным бульоном с ложечки. Лекарь осторожно проверил, не ослабели ли повязки.

Епископские стражники привязали палача к кровати, хотя Симон сомневался, что веревки смогут его удержать. Куизль был силен, как медведь, и подобно медведю, казалось, лишь ненадолго впал в спячку. Раны на спине, руках и ногах уже не гноились и за ночь даже немного зажили. Симон полагал, что всего через пару дней палач достаточно окрепнет.

«И его снова можно будет пытать», – пришла в голову мрачная мысль.

На плечо вдруг легла чья-то ладонь – сзади подошла Магдалена и с сочувствием посмотрела на лекаря.

– Мне жаль, что все так случилось, – сказала она едва слышно. – Я понимаю, ты хотел как лучше. До сих пор мы всегда находили выход. Найдем и теперь, вот увидишь.

Симон улыбнулся и устало кивнул.

– Ты права, мы справимся, все трое, – ответил он так же тихо, но в голосе его уже не было прежней уверенности.

Впервые за все время их пребывания в Регенсбурге лекарь почувствовал, что теперь им уже не спастись.

– По крайней мере, он от всего этого отдохнет.

Магдалена кивнула на отца. Таким она давно его не видела. Палач спал так спокойно и мирно, словно лежал в собственной кровати в родном Шонгау.

– Ясно одно, – добавила Магдалена. – С ним нам отсюда не сбежать, учитывая его состояние. А до тех пор, пока торчим здесь, не сможем ничего выяснить про тот порошок. От этого толстяка ответа мы точно не дождемся!

Симон нахмурился.

– По крайней мере, я не ошибся. Порошок этот представляет собой нечто особенное. Судя по всему, с ним мы получим ответы на все наши вопросы. К тому же он опасен. Во всяком случае, отец Губерт отнесся к нему очень серьезно. Тайна его всех нас еще с ума сведет… – лекарь задумчиво повторил загадочные слова монаха. – Черт возьми, что он имел этим в виду?

– У меня уже голова идет кругом, – вздохнула Магдалена. – Что это за порошок такой, что его вся городская знать разыскивает? А вместе с ними убийца и еще черт знает кто!

– Может, это и вправду что-нибудь вроде философского камня, – пробормотал лекарь. – Но вот что именно этот камень собой представляет… – Он покачал головой. – Так мы все равно ничего не узнаем. Подождем до завтра; может, отец Губерт нам все расскажет. Если нет, попробуем сбежать вместе с твоим отцом. Желательно до того, как его упрячут за решетку.

– И как ты себе это представляешь? – удивилась Магдалена. – Во двор и носа не высунешь, стражники тут же за сабли хватаются.

– Понятия не имею. Но пока мы тут прохлаждаемся, можно ведь немного и осмотреться.

Симон пожал плечами, пошел обратно в котельную. И заодно приветливо помахал стражникам из окна.

– Выход из резиденции наверняка не один, – пробормотал он. – Надо только поискать хорошенько.

Вода в реке, точно вязкая черная слизь, медленно перетекала вдоль набережной. У подгнивших столбов под причалами покачивались дохлые рыбы, капустные кочерыжки и клочья старых рыбацких сетей. В полуденный зной стоял полный штиль, поэтому над пристанью поднималась ужасная вонь; она забиралась в каждую щель, и каждый дом, что стоял неподалеку от набережной, пропитался этой вонью.

Возле причала, незаметные за грудами ящиков, сидели на широких сходнях двое мужчин. И хотя вонь казалась непереносимой, они ее даже не чувствовали. Они вообще ничего не замечали, настолько их ослепила ненависть. За многие годы она, словно яд, выжгла их изнутри. Теперь и того и другого занимала лишь одна мысль.

Месть.

– И как такое могло случиться! – прошипел один из них и хрустнул костяшками пальцев, так что звук разнесся над безлюдной пристанью. – Он же почти готовенький был, а потом взял и сбежал, как крысеныш. И теперь набивает брюхо у епископа и выпрашивает убежище… Так мы еще никогда не плошали!

– Вечно епископ держать его у себя не будет, – спокойно ответил второй. Голос его был ледяным, словно воздух январским утром. – Убийцу, да еще в розыске, – не посмеет.

– Как он из тюрьмы-то вообще сбежал? – спросил первый. – Что-то там нечисто. Говорят, мол, стражники уснули – подумать только!

Второй кивнул.

– Есть у меня одна мыслишка. Если я прав, придется этому Тойберу собственную мелюзгу пытать. Но всему свое время…

Он проводил пустым взором раздутый труп дикой утки, проплывший мимо них по течению, затем продолжил так же бесстрастно:

– Рано или поздно епископ вернет нам Куизля, и тогда продолжим с того места, где остановились.

– А если нет? – проворчал первый. – У этих святош вечно что-нибудь свое на уме. Отпустит его епископ, когда рак на горе свистнет. Я не могу больше ждать! Я столько лет предвкушал этот день. Я хочу мести, хочу…

– Заткнись! – перебил его второй и отвесил ему такую затрещину, что тот едва не нырнул с головой в заводь. – Ты как дите малое, у которого игрушку отняли. А я, по-твоему, не желаю мести? Он прочитал надписи в камере. И на допросе мне показалось даже, что он узнал меня. Ну, уж в кошмарах-то точно…

Губы его растянулись в тонкой улыбке, потом он снова подобрался.

– Но нам следует быть осторожнее, а то у других могут возникнуть вопросы. Я слишком долго трудился над тем, чтобы никто в городе не узнал меня под прежним именем. Я немного… погорячился на допросе. Моя оплошность. Нельзя нам горячиться – ни тебе, ни мне. Причин у нас и так хватает.

Его собеседник тихонько заныл и схватился за нос: в воду потекла кровь вперемешку с соплями. Внутри, как это часто бывало, все вскипело от бешенства. И почему он позволяет ему так с собой обращаться? Почему просто не свернет ему шею? И все же он подавил свой гнев, как это делал всю жизнь.

– И что ты предлагаешь? – спросил он через некоторое время.

Второй мужчина сплюнул в воду.

– Ты прав, – прошипел он. – Мы понятия не имеем, когда епископ его отпустит. К тому же с ним его дочь и этот умник-лекарь. Сговорились с жирным пивоваром. И они узнали про Священный огонь…

– Дьявол их забери! Ты-то откуда знаешь?

– Коротышка ко мне приходил. Интриган проклятый, все про них знает. Сказал, чтобы мы срочно придумали что-нибудь. – Он ухмыльнулся. – Но нечего волноваться. Есть у меня одна задумка.

– Какая? – Первый мигом оживился. Ему нравилось, когда тот что-нибудь придумывал. Да этот хитрец вечно что-нибудь придумывал, черт бы его побрал!

Второй помедлил с ответом. Он все тщательно обдумал, на этот раз ошибок допускать нельзя.

– Крысеныша нужно выманить из норы, – проговорил он отрывисто и немного растянуто. – И наживка имеется. Правда, для этого придется как-нибудь попасть внутрь.

– Попасть во двор к епископу?

Мужчина кивнул.

– Я знаю кое-кого из тамошних стражников, проблем быть не должно. Напишу нашему Якобу несколько строк, чтоб всю жизнь помнил. – Губы его снова растянулись в улыбке.

– Надо заманить его туда, где все началось. Нам и раньше следовало так поступить. Чтобы никого, кроме нас троих. Иначе и быть не должно.

Первый восторженно закивал.

– Никого, кроме нас троих! Все как раньше! Куизль еще пожалеет, что на допросе не сдох!.. – Он вдруг нахмурился. – А если этот жирный монах узнал слишком много? Если ему рассказали про Священный огонь?

Второй снова сплюнул в реку и плавно поднялся.

– Предоставь это мне. Прикончим обоих – и мышонка, и жирную крысу.

Куизля разбудил собственный желудок; живот заурчал так, словно медведь пробудился от спячки. В ту же секунду палач почувствовал нестерпимый голод.

«Хорошо, – подумал он. – Если голоден, значит, еще не помер».

Палач открыл глаза: в комнате царил полумрак. Значит, еще ночь. Возле кровати стоял сундук, и на нем мерцала восковая свеча. Рядом кто-то поставил кружку пива, миску похлебки и буханку хлеба. Куизль смутно припомнил, что совсем недавно собственная дочь кормила его из ложечки, как младенца. По телу прокатилась волна облегчения. Похоже, Магдалена все-таки не попала в руки третьего дознавателя! А что там еще было?.. Они вместе бежали по городу и в конце концов спрятались в епископском дворе… Симон говорил что-то о церковном убежище, потом Куизль снова потерял сознание… Потом, когда ненадолго просыпался, он сбивчиво рассказал Магдалене о надписях в камере, о третьем дознавателе и о том, как сбежал из тюрьмы.

А потом произошло еще кое-что: этой ночью ему в какой-то момент привиделось, как кто-то склонился над его кроватью. Лицо незнакомца было скрыто во мраке. Он провел пальцем по горлу Куизля и прошептал одно-единственное слово.

«Вайденфельд…»

Якоб зажмурился на мгновение, по всему его телу пробежал озноб. Видение было столь явственным, что он уловил даже запах того человека, почувствовал прикосновение к пропитанной потом рубашке. Видимо, кошмары и здесь его не оставят. Но – по крайней мере, теперь – их на время вытеснили голод и жажда.

Палач собрался уже приподняться и отломить кусок хлеба, как почувствовал ремень на груди. Он изумленно скосил глаза и увидел, что руки и ноги тоже притянуты ремнями к кровати. Видимо, стражники заперли его в комнате и хорошенько связали! Куизль отчаянно рванулся, но ремни держали крепко. Провозившись несколько минут, он только вспотел и еще больше проголодался. Может, позвать на помощь? Попросить стражников развязать его хоть ненадолго? Нет, такого удовольствия он им не доставит. Тогда они, наверное, снова заставят Магдалену кормить его с ложечки, как беззубого старика. От одной только мысли об этом Куизля бросало в жар. Уж лучше помереть от жажды, чем снова показывать свою немощность.

Поэтому он принялся дальше рвать ремни, кидаясь из стороны в сторону, и почувствовал вдруг, что узел на левой ноге немного расслабился. Тогда палач размеренно задвигал ногами вперед-назад, и сначала правая нога, а потом и левая выскользнули наконец из-под ремней. Теперь, по крайней мере, ноги были свободны. Но ремни на груди и руках держались, как вросшие. Куизль дернулся с такой силой, что кровать в конце концов опрокинулась и придавила его к полу.

Палач затаил дыхание и прислушался.

Все было спокойно. Стражники, похоже, ничего не услышали: видимо, спали где-нибудь в другой части двора и думали, что палач еще слишком слаб, чтобы освободиться.

Выждав несколько минут, Якоб попытался подняться, несмотря на привязанную к спине кровать. Он с трудом огляделся: нужно найти что-нибудь острое, чтобы перетереть ремни. Но в комнате, где его заперли, кроме сундука и кровати, ничего больше не было. Значит, нужно поискать еще где-нибудь. Пыхтя и покачиваясь, палач поднялся, словно оживший шкаф; из-за кровати он стал гораздо шире, чем был на самом деле. Правой рукой нащупал дверную ручку и осторожно потянул. А вдруг?..

Дверь со скрипом подалась наружу.

Палач усмехнулся. Стражники даже запереть его не додумались. Пригнувшись, он переступил порог и, подобно неуклюжему великану, шагнул в темноту. Главное – не споткнуться, иначе он здесь всех перебудит. Осторожно, шаг за шагом Куизль двинулся мимо глиняных печей, на которых стояли объемистые медные котлы. В высокие окна под куполообразным сводом падал лунный свет и выхватывал из тьмы открытые мешки с пшеницей и хмелем. Но внимание палача привлек запах: именно по нему он безошибочно понял, что находился в пивоварне.

Аромат хмеля и солода превратил жажду в непереносимую пытку. Нужно освободиться, немедленно! Потом он просто окунет голову в один из пивных котлов и начнет пить жадными глотками. Ему…

Палач вдруг остановился. При свете луны все выглядело так, словно у кого-то возникла точно такая же мысль: прямо перед Куизлем стоял один из громадных котлов; из него, будто большие половники, торчали две ноги. Коричневая ряса сползла вниз и оголила невероятно жирные ляжки, а туловище по пояс погрузилось в котел.

У Якоба отвисла челюсть, голод и жажду как рукой сняло. Сомнений быть не могло: человек этот утонул в пивном сусле.

«Бывают и похуже способы умереть», – с грустью подумал палач.

Шорох заставил его обернуться. Прямо за ним всего в нескольких шагах стояли Симон с Магдаленой. Несмотря на столь поздний час, оба были одеты, лица – покрыты грязью и потом, словно их отвлекли от тяжелой работы.

– Папа! – прошипела Магдалена. – Ты чего расшумелся? Тебе нельзя…

Она только теперь заметила труп в котле и оцепенела. Симон тоже заметно побледнел.

– Господи, это же отец Губерт! – просипел он и в ужасе зажал рот ладонью. Затем, в наступившей тишине, недоверчиво оглядел Куизля, который устало покачивался с кроватью на спине. – Вы же не…

– Дурак! – прошипел палач. – Как я, по-твоему, сделаю это с двадцатью килограммами на спине?

Они, похоже, только сейчас увидели кровать, привязанную к палачу. Несмотря на мертвого монаха, Магдалена едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.

– Отец, ради бога! Симон сказал тебе оставаться в постели, но не имел в виду, что ты должен таскать ее за собой.

– Заткнись, овца безмозглая, лучше помоги ремни распутать, – прорычал Куизль. – Тут перед тобой покойник, так что будь добра, подберись немного.

Симон поспешил ему на помощь и разрезал узлы кинжалом. Осторожно, чтобы не поднимать лишнего шума, они поставили кровать на пол и занялись наконец трупом, с головой погруженным в сусло. Общими усилиями им удалось вытащить отца Губерта из котла.

У монаха от ужаса выскочили глаза из орбит, к тонзуре прилипли скользкие шишечки хмеля, и лицо вздулось еще больше, чем было при жизни. Промокшая ряса, которую Магдалена опустила до коленей, провоняла, как старая пивная бочка. Симон начал молиться вполголоса, но Куизль больно пихнул его в бок и показал на фиолетовую полосу вокруг шеи пивовара.

– Его задушили шнурком, – проворчал он. – Это далеко не каждый сумеет, тем более такого вот гиганта. Тут сила нужна немалая, да и навык отработанный. – Он взглянул на бурый, немного пенящийся отвар в котле. – Их наверняка было двое. Один прижимал к краю, а второй душил.

– Пресвятая Богородица! – Симон прикрыл на секунду глаза. – Это наверняка все из-за порошка. Добряк Губерт всего лишь хотел изучить его подробнее и, видимо, связался не с теми людьми.

– Лысый убийца! – прошептала Магдалена. – Наверное, подкупил стражников и пробрался сюда. Нужно уходить, и как можно скорее!

Куизль нахмурился.

– Порошок? Убийца? Черт возьми, что тут вообще происходит?

– Мы бы и сами хотели знать.

Симон с грустью посмотрел на мертвого францисканца, лежавшего у их ног, и сбивчиво, в двух словах рассказал палачу, что им довелось пережить в эти дни.

Куизль слушал и не перебивал, а под конец лишь покачал головой.

– И во что мы только ввязались… Подробности одна краше другой. – Он принялся загибать пальцы и перечислять, что ему было известно: – Значит, где-то есть тайная лаборатория, мой зять создает в ней какой-то порошок, и его убивают. Потом еще выясняется, что он принадлежал к каким-то свободным. – Палач снова покачал головой. – Кто они вообще такие?

– Это тайное общество ремесленников, сговорившихся против патрициев, – пояснил Симон. – Стоит над ними начальник порта Карл Гесснер, а ваш зять, кажется, был его заместителем. Сначала мы думали, что советники решили убить его, чтобы других запугать. Но это мало похоже на правду. Наверняка за этим кроется нечто большее… – Он задумчиво поводил пальцем по поверхности густого сусла. – Во всяком случае, вчера Гесснер рассказал мне, что Андреас Гофман пытался получить в лаборатории что-то вроде философского камня. Чем бы это ни было, я думаю, речь идет о том порошке. Это объяснило бы, почему заговорщики так стремились скрыть истинные мотивы убийства.

– Философский камень, да уж! – Куизль сплюнул в котел. – Я всегда знал, что зять мой ветрогон… Ну и бред! Алхимия – пустая трата времени для дворян-бездельников и мещанских сыночков, вот и всё. Даже если он и нашел что-то, дело не в этом. Иначе третий судья не калечил бы меня так. Это же не пытка была, а самая настоящая месть. – Он кивнул Магдалене. – Эта скотина знает тебя и твою мать! Философский камень там или что, кто-то решил отомстить мне за былые грехи. Но я его с носом оставил, чтоб ему пусто было!

– Бога ради, зачем так громко? – прошипел Симон. – Во дворе наверняка стражники дежурят. Если нас услышат, то в котлах живьем сварят!

Куизль прикусил губу и промолчал.

– А с письмом моим, кстати, что? – спросил он потом заметно тише. – Я отправлял вам послание через Тойбера; просил, чтобы вы побольше выяснили насчет этого Вайденфельда. Ну, узнали что-нибудь?

Магдалена пожала плечами.

– Письмо-то я получила. Но оно было не от тебя. «С приветом от Вайденфельда» – вот и все, что там было написано. Я так думаю, этот твой третий судья перехватил письмо и решил нас подурачить немного.

– Проклятье! – Палач с силой пнул по котлу, так что бурое содержимое выплеснулось через край. – Будь у меня хоть немного курева… Уж тогда-то я точно вспомнил бы, что это за имя.

Он начал остервенело рыться по карманам в поисках последних крошек табака. Запустив руку в нагрудный карман, вдруг замер и вынул скомканный клочок бумаги. Задумчиво развернул его и стал читать, прищурив глаза.

В тот же миг лицо его заметно побледнело.

– Пап, что там у тебя? – взволнованно спросила Магдалена. – Что там написано?

Якоб медленно, словно в трансе, помотал головой.

– Ничего, – он скомкал записку и сунул ее обратно в карман. – Просто бумажка.

Магдалена недоверчиво на него покосилась.

– Ты уверен?

– Да, черт возьми! – огрызнулся палач. – И хватит выпытывать. Я пока еще твой отец.

Магдалена примирительно подняла руки.

– Да-да, конечно. У каждого есть свои тайны. Я просто спросила…

– Может, обсудим это все позже? – вмешался Симон. – Для начала надо спрятать мертвое тело. Если стражники найдут его здесь, то в первую очередь заподозрят нас.

Куизль кивнул, хотя так до сих пор и не опомнился от потрясения и задумчиво поглаживал себя по нагрудному карману.

– Что ж, ладно, – проворчал он через некоторое время. – Взялись.

Они вместе подняли грузное тело и опустили его обратно в котел; бурая масса с бульканьем поглотила монаха. Но на поверхности, усеянной шишечками хмеля, то и дело появлялась его голова. И только когда Куизль бросил следом пару мешков с пшеницей, брат Губерт полностью погрузился в сусло.

Довольный собой, палач вытер мокрые руки о перепачканные кровью и грязью штаны – с таким видом, будто свалил мертвую тушу под ноги живодеру. Симон содрогнулся. Он всякий раз забывал, что его будущий тесть был мастером умерщвления. Будучи палачом, Куизль трупов перевидал, наверное, больше, чем яблок в саду. Его отрешенный взгляд очень беспокоил лекаря. Узнать бы, что было написано в той записке, которую палач так быстро скомкал…

Симону вдруг вспомнилось, почему они, собственно, не ложились этой ночью.

– Надо уходить как можно скорее, – прошептал он. – И желательно сейчас же. Предлагаю спрятаться где-нибудь в развалинах на западе города. А потом, когда все немного успокоится, попытаемся бежать.

– Стражники нам вряд ли на прощание помашут, – равнодушно заметил Куизль. Он по-прежнему был бледен и мыслями находился, похоже, совсем в другом месте.

Симон ухмыльнулся.

– У меня для вас исключительно приятная новость. Вчера мы с Магдаленой осмотрелись тут немного в поисках какой-нибудь лазейки. И нашли вон там замурованную дверь, оставшуюся, наверное, еще со времен римлян. – Он показал куда-то в глубь здания, где до самого потолка высились сложенные бочки. – Дверь выходит прямо на широкую улицу к северу от двора. Мы уже вынули несколько камней, и оттуда потянуло сквозняком. Проход и вправду должен вести на свободу.

– Показывайте, – проворчал палач.

Симон с Магдаленой провели его к нише за пирамидой из бочек: там на штукатурке выделялись очертания тесного прохода. Несколько камней были уже выломаны, и из темного пролома веяло запахом мочи и фекалий. До сих пор Симон ни за что не поверил бы, что когда-нибудь эта вонь покажется ему приятной.

Это был запах города.

– Поищите припасов каких-нибудь, – сказал Куизль. – А я пока остальные камни выломаю. Потихоньку, чтоб не услышал никто.

– А это не слишком ли для тебя, отец? – спросила с сочувствием Магдалена. – Симон сказал, что тебе нужно поберечься, и…

– Если мне понадобится нянечка, я дам тебе знать, – проворчал палач. – А уж пока я кости крошить могу, то и стеночку это продавить сумею.

Магдалена усмехнулась – отец явно пошел на поправку.

– Я же только спросила, – ответила она. – Мы быстро. Полегче там с камнями, ладно?

Она поспешила вслед за Симоном, юркнула в тесный проход и оказалась наконец на кухне пивовара. На улице стояла лунная ночь. В небольшое окошко Магдалена увидела стражника, устало опиравшегося на пику. Но тот стоял слишком далеко, чтобы заметить людей на кухне. С потолка свисали копченые колбасы и ароматные окорока, на подоконнике стояли корзины с фруктами и свежим хлебом. Рядом лежали рукописные поваренные книги и старый, зачитанный травник.

– Этот толстяк и вправду знал толк в еде. – Магдалена одобрительно покивала и сняла с крюка несколько колбас. – Мне действительно жаль его, он был славный малый.

Симон вздохнул.

– Был, да. Меня совесть замучает, ведь это я во все его втянул. Я бы ни за что…

– С совестью разбираться у нас пока нет времени, – шепотом перебила его Магдалена. – Лучше побереги молитвы для нашей базилики в Альтенштадте. Или пожертвуй икону от моего имени в церковь Шонгау. Сейчас надо свою шкуру спасать, она мне как-то ближе.

– Ты права, – Симон принялся наполнять бурдюк мальвазией из бочонка, стоявшего у печки. – Больше всего меня сейчас твой отец беспокоит. Что, интересно, было написано на той бумажке? Он как прочел ее, сразу бледным стал, как покойник.

– Кто знает, что у отца в голове творится, – тихо ответила Магдалена. – Мне иногда кажется, что даже мама не все его тайны знает. Он никогда не заговаривал о тех временах, когда был солдатом. Притом что познакомились они на войне.

– Так твоя мама выросла не в Шонгау? – изумленно спросил Симон.

Магдалена покачала головой.

– Она родом откуда-то из этих краев. Но каждый раз, когда я спрашивала об этом, или про бабушку, или о тех временах, когда меня еще не было на свете, она только отмалчивалась.

– Думаешь, этот проклятый Вайденфельд дотянулся до них из прошлого?

– Вполне возможно, но это только предчувствие. – Магдалена закинула на плечо свой сверток. – Не исключено, что мы этого и не узнаем. Ты прав. Нам надо как можно скорее покинуть этот город. Мама тоже говорила, что Регенсбург проклят. Плевать мне на все эти тайны, лучше вернемся обратно в Шонгау.

Не проронив больше ни слова, она направилась обратно в пивоварню. Симон положил в мешок еще пару головок сыра и последовал за ней. По пути он мельком взглянул на котел, но отец Губерт больше не всплывал. Труп его покоился где-то под толщей густой закваски.

«Похоронен в сусле, – подумал Симон. – Могила, достойная пивовара».

Добравшись наконец до разобранной стены, лекарь резко остановился. Магдалена тоже словно оцепенела и беспомощно озиралась по сторонам.

Возле стены кучкой лежали выломанные камни. Старый проход был разобран наполовину, и на уровне бедер теперь зиял черный пролом, широкий ровно настолько, чтобы смог пролезть человек.

Но Куизля нигде не было видно.

Некоторое время оба не двигались с места. В конце концов Магдалена начала носиться среди бочек и шепотом звать отца. Но ей так никто и не ответил.

– Прекрати! – прошипел Симон. – Он убежал. Как будто сама не видишь!

– Но куда? – в отчаянии спросила девушка. – Почему он оставил нас в беде?

Лекарь нахмурился.

– Это как-то с той запиской связано. Он когда ее прочитал, как будто переменился.

– Да хоть бы и так, – пробормотала Магдалена. – Это еще не повод оставлять нас в беде… Что ж нам теперь делать?

– Сбежим без твоего отца, – предложил Симон. – Скорее всего, он не захотел подвергать нас ненужной опасности. Мы для стражников ничего не значим. Они именно его поймать хотят.

– Уж об этом он нам сказал бы… – Магдалена тупо уставилась в черный пролом. – А просто взять и исчезнуть… это не в его правилах.

– Так или иначе, но отсюда надо уходить. Скоро рассветет, и тогда стражники решат проверить, все ли в порядке… – Лекарь принялся выламывать остальные камни. – Давай, помоги мне!

Но ответа не последовало, и Симон раздраженно оглянулся. Магдалена скрестила руки на груди и упрямо поджала губы.

– Мой отец попал в беду, а ты только и думаешь, как собственную шкуру спасти, – прошипела она. – Ну и трус же ты!

– Магдалена, ты все не так поняла! – Симон сердито отшвырнул камень и поднялся. – Твоему отцу, похоже, и не нужна наша помощь. Поверь, без нас ему даже лучше. А нам все равно нужно уходить отсюда, и как можно скорее. Если тебе известно другое решение, будь добра, и меня просвети.

– Другое решение, ладно, – упрямо ответила Магдалена. – Спрячемся у Сильвио.

У Симона вытянулось лицо.

– У этого карлика? Господи, почему у него?

– Мы неплохо с ним ладим, к тому же он пользуется влиянием. У него можно спрятаться до тех пор, пока все не утрясется. – Она насмешливо улыбнулась. – Во всяком случае, это лучше, чем какой-нибудь вонючий сарай или свинарник. И оттуда отца разыскать будет легче.

– А кто тебе сказал, что этот твой Сильвио тут же не выдаст нас властям? – Симон отряхнул о сюртук перепачканные в пыли ладони. Глаза его вдруг сузились в тонкие щели. – Об этом наша мудрая мадемуазель не подумала?

– Он этого не сделает. Он венецианец, и нужды города его не интересуют. К тому же он ко мне неравнодушен.

– Ага, вот откуда ветер дует, – взвился Симон. – Он просто охмурил тебя!

– Он настоящий кавалер. Что в этом такого?

– Ну, раз такое дело, можешь еще разок приодеться в гардеробе этого кавалера, – Симон разошелся не на шутку и с трудом сдерживал голос. – Может, при случае как-нибудь прогуляетесь к площади Святого Марка в Венеции или даже в Париж съездите. Но я вашим лакеем быть не желаю!

– Хватит пыжиться, как павлин, – прошипела Магдалена. – А кто тогда за этой Бенедиктой увивался? Раскланивался перед ней, аж смотреть тошно было.

Симон закатил глаза.

– Два года с тех пор прошло. Я уж не знаю, сколько раз мне извиняться…

– Забудь, – резко перебила его Магдалена. – В любом случае, твой гениальный план провалился. Пивовар твой убит, так что теперь попробуем с моим венецианцем. Все просто.

– Твой венецианец, – передразнил Симон. – Думаешь, я не вижу, как этот карлик за тобой увивается? Все вы, женщины, одинаковые. Новое платье – и тут же о мозгах забываете.

Пощечина хлестнула его по левой щеке с такой силой, что хлопок разнесся по всему зданию.

– Вот и делай что хочешь, кретин, – прошипела Магдалена. – По мне, можешь хоть в свинарнике спать или пусть тебя сварят в пиве. А я пойду к Сильвио. Он хоть вести себя умеет и отцу наверняка помочь сумеет. – Она наградила лекаря гневным взглядом. – В любом случае лучше, чем ты.

Не сказав больше ни слова, дочь палача протолкнула в пролом свой мешок, перелезла через край и в следующую секунду растворилась во мраке.

Комната за проходом была темной и сырой, в воздухе стоял запах плесени и прелой соломы. Магдалена вполголоса ругнула себя за то, что не взяла с собой факел, но теперь возвращаться поздно. Как на это посмотрит Симон? При мысли о нем у Магдалены снова прилила кровь к голове. Ну что за ревнивая, самовлюбленная скотина! Неужели так трудно признать, что ее план лучше? У Сильвио они на какое-то время оказались бы в безопасности и, возможно, смогли бы узнать что-нибудь об отце. Магдалена чувствовала, что он в беде. У него лицо было белее снега; она никогда еще не видела отца таким бледным и напуганным. Ему нужна ее помощь, хотя сам он в этом ни за что не признается.

Но от зависти и ревности Симон иногда тупел на глазах! Что ж, пусть теперь посмотрит, чего добился. Наверняка он скоро догонит ее и признает свою ошибку. Может, подождать его в темноте и хорошенько напугать? По крайней мере, это он точно заслужил!

Магдалена настолько погрузилась в раздумья, что дощатую стену заметила, только когда врезалась в нее головой. Скривилась от боли и потерла ушибленный лоб. Потом поводила перед собой руками и поняла, что это не стена вовсе, а высокая бочка для солода. Слева и справа, вероятно, высились такие же бочки. Магдалена отчаянно попыталась сдвинуть одну из них в сторону. Налегла всем весом, и гнилые доски не выдержали и проломились. Девушка качнулась вперед, тщетно ухватилась за ржавый обруч и в конце концов свалилась в соседний подвал. Прямо напротив зиял серый пролом, и в него струился лунный свет. На глиняном полу грудами лежал всевозможный мусор: сломанные колеса, жернова, старые ящики и бочки, гнившие здесь, вероятно, не один десяток лет. Должно быть, кто-то в стародавние времена заделал проход в епископский двор, а про подвал постепенно забыли.

Магдалена поморгала и огляделась вокруг; глаза постепенно привыкли к темноте, и она осторожно, не создавая лишнего шума, стала пробираться через поломанные доски и обломки кирпичей, пока не оказалась перед деревянной перегородкой. Несколько досок были выломаны, и стоптанная лестница за проломом вела на широкую улицу.

По трем крытым мостам, нависавшим над улицей, Магдалена поняла, что действительно выбралась на поверхность севернее епископского двора. Эти так называемые арки вели к епископским складам у реки. Стражников видно не было, хотя они наверняка только и ждали, чтобы кто-нибудь из их троицы высунулся из резиденции. Но стражники, вероятно, считали, что, кроме как через главные ворота или через собор, сбежать со двора невозможно.

Магдалена вгляделась во тьму позади себя. Куда там Симон запропастился? Она рассчитывала, что он в скором времени ее догонит: подуется, конечно, но хоть остынет немного. Лекарь знал о ее сложном характере, иногда просто невыносимом, и поэтому не мог подолгу на нее злиться; так же как она – на него. Может, вернуться и поискать его? Дочь палача снова оглянулась на безлюдный переулок: сколько времени прошло с тех пор, как отец пропал? Десять минут? Пятнадцать? Возможно, он прятался в каком-нибудь дворике всего в нескольких домах отсюда. Дыхание участилось. Чем дольше Магдалена ждала здесь, тем дальше уходил от нее отец.

Отец или Симон?

Она снова обернулась, но лекаря до сих пор не было ни видно, ни слышно. Время тянулось бесконечно долго. Наконец Магдалена решилась. Симон знал, куда она собиралась, и мог просто последовать за ней к дому венецианца. А вот отца она, возможно, потеряет в скором времени навсегда.

Выругавшись вполголоса, Магдалена протиснулась через пролом в досках, прокралась на другую сторону улицы и вскоре растворилась во мраке.

Не заботясь, что кто-нибудь мог его услышать, лекарь швырнул о стену мешок с пшеницей. Тот лопнул по швам, и зерна дождем рассыпались по полу.

У Симона кровь кипела от злости. И что только нашло на эту наглую девку, что она так его унижала? Он и сам понимал, что его план – с помощью пивовара сбежать из города – провалился. Но его ли в этом вина? Откуда ему было знать, что отца Губерта убитым в котел окунут? Однако идея просить о помощи высокомерного венецианца была просто абсурдной! Ну, может, не такой уж абсурдной – этот Сильвио и вправду мог оказаться человеком влиятельным, – но Симон и думать об этом не желал. Как Магдалена себе это представляла? Что он станет спокойно смотреть, как этот карлик будет за ней увиваться, возможно, тайком вывезет их из города – и он все это время будет бегать за ними, как рогатый дурак?

Схватив в качестве снаряда очередной мешок, Симон понял, что он действительно ревновал.

Возможно, Магдалена права и Сильвио был их единственной надеждой… Лекарь со вздохом опустил мешок на пол и уселся на груду камней возле потайной двери. Из комнаты за спиной послышался грохот – видимо, девушка опрокинула что-то большое. Симон подумал позвать ее, но потом передумал: пусть попробует без него справиться. А если помощь понадобится, она всегда вернуться сможет.

Симон поднял с пола горсть пшеницы и пропустил ее сквозь ладонь. Последние полчаса его буквально вымотали. Казалось, вот они снова встретились, все трое, спустя столько времени; думали, как сбегут вместе – а теперь снова разбежались, каждый по своему пути. Это и злило больше всего! Зерна пересыпались между пальцами, сначала по одному, потом все быстрее и быстрее.

«Словно песок в часах, – подумал Симон. – Если не поспешить, то, возможно, я никогда уже не смогу вернуть Магдалену».

Но что-то его все-таки удержало – внезапное предчувствие, которому он поначалу не смог дать объяснение. Симон с интересом взглянул на зернышки на ладони: желтые и твердые, словно жемчужины, они лопались, если слишком долго тереть их между пальцами. И изнутри высыпалась влажная белая мука.

Но некоторые из зерен отличались от остальных. Они были чуть синеватыми, и когда Симон их растер, в нос ему ударил противный сладковатый запах.

Лекарь узнал его.

У юноши перехватило дыхание. Это был тот же самый запах, который он почувствовал сначала в подвале цирюльника, а потом в его подземной лаборатории. Там, где они с Магдаленой нашли горелые остатки порошка. Там его хранились, наверное, сотни килограммов.

«Порошок! Господи…»

Что там говорил отец Губерт незадолго до смерти?

«Эта тайна всех нас еще с ума сведет…»

Симон хлопнул себя по лбу. Мертвый монах, Куизль и даже Магдалена потеряли на какое-то время значение. Возможно ли такое? Неужели это и есть философский камень? Нужно удостовериться, вот только как? Лекарь вдруг вспомнил травник на подоконнике. Бросился на кухню, распахнул дверь и схватил обветшалую книгу. Сердце бешено колотилось. Симон трясущимися руками зажег свечу и, усевшись за стол, принялся перелистывать страницы, пока не добрался до нужного рисунка – несколько поясняющих строк под ним были написаны предостерегающе красным.

Лекарь едва не разразился истерическим хохотом, но в следующий миг его охватил страх. Догадка была столь безумной и ужасной, что он отказывался верить в нее. Но один за другим все элементы мозаики заняли свои места. Все сходилось. Симон вырвал страницу из книги и сунул ее в карман.

Теперь он наконец понял, что это был за порошок и где его можно найти еще больше.

Гораздо больше.

Магдалена сняла платок с плеч, обвязала им голову и сгорбилась, так что издалека походила теперь на престарелую служанку. Она понимала, что толку от этого маскарада немного: посреди ночи даже престарелым служанкам запрещено было появляться на улицах. И все же так она чувствовала себя хоть немного защищенной.

Пригнувшись, она прошла под арками и двинулась к западу, но потом решила, что возле ворот в резиденцию лучше не появляться: там наверняка поджидали стражники. Магдалена пригнулась и, прошмыгнув под арками, двинулась было на запад, но вспомнила, что у ворот в резиденцию наверняка поджидали стражники и проходить мимо них не стоило. Вместо этого она сделала крюк и вышла к соборной площади с противоположной стороны.

Наконец она остановилась перед особняком Хойпорт. Он возвышался над Магдаленой мрачно и неприветливо; от былого великолепия, которое дом излучал при свете дня, теперь не осталось ни следа. В темноте он походил скорее на неприступную крепость.

Магдалена шагнула к широкому двустворчатому порталу и подергала ручку, лишь затем, чтобы убедиться, что двери были заперты – другого она и не ожидала. Подумав немного, взялась за бронзовый молоточек в форме головы льва и ударила в дверь. Одина раз, второй, третий… Удары гремели в ушах, словно звон кузнечного молота. Казалось, еще немного, и Магдалена перебудит весь Регенсбург.

На втором этаже наконец распахнулось окно, на улицу выглянула заспанная служанка в ночном чепчике и уставилась на девушку. Это была та самая служанка, которая так недобро косилась на Магдалену в прошлый ее визит к венецианцу. Когда она поняла, кто к ним пожаловал, в глазах ее вспыхнули молнии.

– Пошла вон, стерва! – прошипела она. – Нечего тебе здесь делать.

«Она принимает меня за шлюху, – в отчаянии подумала Магдалена и ощутила тяжесть на сердце. – Неужели я и вправду так на нее похожа?»

– Мне нужно поговорить с Сильвио, – ответила она, стараясь скрыть неприязнь в голосе. Если служанка ее не впустит или позовет стражников, то все пропало. – Мне очень нужно, поверь, прошу тебя!

Служанка недоверчиво ее оглядела: дочь палача буквально чувствовала на себе ее взгляд.

– Господина здесь нет, – ответила наконец служанка уже не так заносчиво. – Он, как обычно, в «Ките», в карты играет. Можешь и не пытаться даже, он наверняка уже другую себе подыскал. – Последние слова она произнесла с некоторым сочувствием.

Магдалена ругнулась про себя. И как же она не подумала! Конечно, Сильвио сидел сейчас в своем любимом трактире.

– Спасибо тебе. – Она двинулась было прочь, но потом вдруг снова развернулась. – И еще, если я не найду его, можешь ему передать…

Ставни с грохотом захлопнулись.

– Скотина тупая, – проворчала Магдалена. – Коротышка и над тобой уж, наверное, потрудиться успел. Швабра безгрудая!

Но ругань ничем ей не помогла. Окно так и не открылось, поэтому Магдалена со вздохом направилась в сторону трактира.

«Кит» располагался к востоку от Сводчатой улицы, недалеко от епископского двора. Магдалена снова пошла в обход по узким неприметным улочкам. Через некоторое время впереди завиднелись приветливые огни. Из округлых окон на улицу падал яркий свет от свечей, от чего трактир лучился, словно яркая звезда в ночном небе. Казалось, это единственное в городе место, где в столь поздний час еще кипела жизнь. Магдалена не сомневалась, что за эту привилегию хозяйке приходилось щедро делиться с властями – но затраты явно окупались сполна, так как внутри не умокали громкие песни и смех. Вот распахнулась дверь, наружу вывалились три плотогона, пропившие, вероятно, последние гроши, и побрели, что-то горланя наперебой, в сторону набережной.

Магдалена прикусила губу. А стоит ли вообще добровольно лезть к зверю в логово? Кроме хозяйки, внутри, наверное, не было ни одной женщины. Войди она туда сейчас, все взгляды обращены будут к ней. Не говоря уже о стражниках, которые, возможно, поджидали их там… И все же надо рискнуть!

Дочь палача снова повязала на голову черный платок, сделала глубокий вдох и потянула на себя дверь. В ту же секунду в нос ей ударило множество всевозможных запахов: вина, табака, мужского пота, дыма, безвкусного супа. В низком зале с черным от копоти потолком не осталось ни одного свободного места. За столами перед пенистыми кружками сидели плотогоны, ремесленники и молодые подмастерья; горланили песни, играли в карты или бросали кости. Позади всех, возле печи, Магдалена разглядела венецианца; тот играл в кости с тремя неотесанными мужланами. Среди простых работяг в льняных рубахах и кожаных жилетах Сильвио походил на пеструю райскую птицу: на нем была красная рубашка с белыми завязками, широкие складчатые штаны, голову венчала мушкетерская шляпа с пером и залихватски отогнутым краем. Он, судя по всему, выигрывал; во всяком случае, был настолько увлечен игрой, что на девушку в дверях не обратил никакого внимания.

А вот остальные появлению Магдалены явно обрадовались. Некоторые из ремесленников похотливо уставились на нее и уже раздевали взглядом, другие принялись свистеть или облизывать почернелые пеньки зубов.

– Эй, милочка! – проревел толстопузый плотогон с кудрявыми локонами. – Что, улов небогатый сегодня? Идем-ка, подсаживайся ко мне да почеши бороду.

– Ганс, другое кое-что пусть почешет! – заявил его собутыльник и рукавом вытер жирные губы. – Давай, девка, снимай этот драный платок да покажи, чем похвастать можешь!

– Снимай платок! Снимай! – потребовали мужчины за другими столами. – Хотим на бабу посмотреть!

Внезапно что-то разбилось с громким звоном. Толпа тут же притихла, и все взоры устремились на Сильвио. Венецианец поднялся со скамьи и в легкой задумчивости повертел в руке горлышко от разбитой бутылки, поднял его к тусклому свету, так что края, острые как бритвы, устрашающе засверкали.

– Con calma, signori![20] – прошептал Сильвио. – Господа ведь не станут бросаться на синьору? Тем более что la bella signorina находится под моей личной защитой. – Он улыбнулся Магдалене и показал на стул возле своего стола. – Пожалуйста, присаживайтесь и чувствуйте себя… come si dice… как дома.

– Эй ты, коротышка! – прорычал толстый плотогон и вскочил из-за стола. – Ты что это себе…

Двое других схватили его и что-то шепнули на ухо. Толстяк заметно побледнел и молча уселся на место. Видимо, приятели объяснили ему, с кем он решил связаться.

– Grazie, спасибо за понимание, – Сильвио сдержанно поклонился. – А теперь… Хозяйка, бочку вина покрепче, на всех! За здоровье синьоры!

Со всех сторон раздались радостные возгласы, и вскоре опасная напряженность в воздухе улетучилась, словно неприятный запах. Вино полилось через край, мужчины то и дело провозглашали тосты в честь Магдалены, благодаря которой получили столь желанный подарок. Собутыльники Сильвио теперь втроем играли в карты; они тоже напивались дармовым вином и в скором времени, казалось, потеряли всякий интерес к милой гостье за их столом.

– Рад снова вас видеть, – прошептал венецианец.

Он то и дело улыбался и кивал толпе – словно маленький король принимал клятвы верности.

– Я уж решил, что вы никогда не простите мне того поцелуя. Мне не следовало этого делать. Но там, откуда я родом…

– Забудьте, – резко перебила его Магдалена. – Некогда объяснять. Нам с Симоном нужна ваша помощь. Можно мы поживем у вас какое-то время?

Венецианец расплылся в улыбке.

– С превеликим удовольствием. До сих пор не могу понять, почему такая bella donna, как вы, должна спать среди нищих и жуликов. А ваш гордый спутник согласен?

Магдалена не задумалась ни на секунду:

– Куда он денется.

Сильвио улыбнулся.

– Ho capito[21]. Вы его на коротком поводке держите. Так ведь у вас говорят?.. – Лицо его снова стало серьезным. – Но я по лицу вашему вижу: что-то не так. Что случилось?

– Тот лысый убийца! – прошептала Магдалена. – Он преследует нас из-за этого порошка!

– Порошка? – Сильвио немного растерялся.

– Да, порошок. В лаборатории у цирюльника, – шепотом пояснила Магдалена. – Его, наверное, половина города ищет. А этот лысый хочет нас устранить, потому что думает, будто мы слишком много знаем… Нам нужно где-нибудь спрятаться. Вы наша последняя надежда!

– А ваш отец?

– Он уже…

Магдалена резко замолчала. Она вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняла голову и огляделась: большинство посетителей пили как ни в чем не бывало и играли в карты; на нее уже никто не обращал внимания. И лишь один человек в черном плаще сидел поодаль от всех и вел себя отлично от остальных.

Человек этот сидел, надвинув капюшон на лицо, и время от времени подносил ко рту оловянную кружку. Когда он вытер мясистые губы, капюшон съехал немного и обнажил на мгновение лысую голову, обмотанную белой повязкой.

Магдалена вздрогнула. Это был тот самый человек, которому она в соборе проломила голову статуэткой.

– Там! – шепнула она венецианцу. Позабыв о всякой безопасности, Магдалена показала пальцем прямо на незнакомца. – Черт! Этот подлец проследил за мной!

Сильвио тоже его увидел. Они встретились взглядами, потом незнакомец поднялся и медленно двинулся к их столу. Гладя, как он двигается, Магдалена невольно сравнила его со змеей, быстрой и смертельно опасной.

– Уходим! – прошептал Сильвио и резко поднялся.

Он потянул за собой Магдалену, и они вместе стали пробиваться сквозь шумную толпу. Незнакомец последовал за ними, при этом тех, кто мешался, он расталкивал в стороны, чтобы не отстать. Некоторые из пьяниц толкались в ответ, началась потасовка, незнакомца едва не свалили на пол, но он выровнялся и, словно корабль сквозь бурю, двинулся дальше.

Сильвио с Магдаленой между тем добрались до выхода. Оглянувшись в очередной раз, Магдалена увидела, как незнакомец выхватил рапиру. Мужчины с криками прянули в стороны, образовав проход, и убийца ускорил шаг.

– Быстрее! – воскликнул Сильвио и потянул ее на улицу. – Нельзя терять ни секунды.

Незнакомец не отставал ни на шаг. Он, кажется, что-то кричал им вслед, но Магдалена не могла ничего разобрать в шуме.

Она побежала без оглядки.

Невзирая на темноту, едва ли не осязаемую, Сильвио ориентировался в городе, словно жил здесь с рождения. Он уверенно вел Магдалену по лабиринту проулков, за спиной по глинистой земле гремели шаги незнакомца. Магдалене вдруг показалось, что шагов стало больше, к ним присоединилось по меньшей мере еще два человека. Может, их преследователь получил подкрепление? Те оба раза, когда Сильвио вступал в схватку с убийцей, им едва удавалось унести ноги. Если теперь у незнакомца появились сообщники, у них не было ни единого шанса.

Однако на раздумья времени не было. Сильвио то и дело сворачивал в очередной, еще более тесный проулок; в конце концов по запаху гнилой рыбы и сточных вод Магдалена поняла, что они, вероятно, добрались до набережной. Между домами показалась пристань, заставленная ящиками и бочками, составленными в башни. Позади них возле берега покачивалось несколько лодок, в темноте над причалом вырисовывался силуэт деревянного крана. Сильвио, не сбавляя шага, направился к пристани.

Магдалена оглянулась и увидела, что преследователь отставал от них всего на несколько шагов. Она выругалась вполголоса. Зачем только Сильвио вывел их в эту богом забытую глушь? В трактире они были бы в безопасности! Незнакомец не стал бы на них нападать, когда рядом столько людей, а здесь ему ничто не помешает с ними расправиться! Снова послышались шаги; похоже, противник теперь и вправду был не один.

Сильвио запрыгнул в пустую лодку, привязанную к причалу, и знаком велел Магдалене не отставать. Она прыгнула вслед за ним и тут же почувствовала, как лодка, около семи метров длиной, закачалась под ногами. Быть может, венецианец решил воспользоваться этой качкой в свою пользу?

Мощным прыжком незнакомец тоже оказался в лодке. Голос у него был высокий и звонкий, почти как детский.

– Именем… – начал он.

Но Сильвио не позволил ему договорить. Он с воплем бросился на преследователя и, выхватив кинжал, тут же сделал выпад, который незнакомец с легкостью отразил. Зазвенели клинки, борьба то и дело смещалась с одного конца лодки на другой. При этом обоим бойцам приходилось перескакивать через свернутые канаты и скользкие скамьи, а постоянная качка требовала от обоих невероятной ловкости.

Магдалена тем временем забралась за кормовую скамью и наблюдала оттуда, как противники, обливаясь потом, наносили друг другу удар за ударом. Сильвио был превосходным фехтовальщиком, но лысый обращался с рапирой так, словно родился с ней. Он то и дело находил бреши в обороне венецианца, и тот лишь в последний миг успевал отразить очередной выпад незнакомца.

Незнакомец загнал Сильвио в носовую часть лодки, кожаные туфли заскользили по лееру. Противник изготовился к выпаду, который наверняка свалил бы венецианца в воду. Но венецианец с неожиданной легкостью взвился в воздух: прямо над головой у него болтался канат погрузочного крана, Контарини ухватился за него и пронесся над противником. Когда он снова спрыгнул в лодку, она качнулось так, что Магдалена испугалась, как бы суденышко не перевернулось вместе с ними.

Незнакомец с большим трудом удержался на ногах, качнулся, словно пьяный, сначала в одну сторону, потом в другую. Наконец он восстановил равновесие и крутанул рапиру; острие описало идеальный полукруг и с треском разорвало рубашку венецианца. Брызнула кровь, Сильвио отступил на шаг, споткнулся о свернутый канат и в конце концов со стоном свалился возле борта.

Незнакомец склонился над ним с победной улыбкой и приставил рапиру к горлу; по шее тонким ручейком потекла кровь. Сильвио уставился на противника широко раскрытыми глазами – дорогая шляпа съехала набок, – в любой момент ожидая смертельного удара.

– Игра окончена, Сильвио Контарини, – тонким голосом прошипел незнакомец. – Именем кайзера…

Он резко замолчал, рот его округлился в беззвучном «о», и изо рта хлынула кровь. Постоял, покачиваясь, еще секунду-другую, потом поднял глаза к багровому рассветному небу и с громким плеском перевалился через леер в воду. Тело его спиной кверху слабо закачалось на волнах.

– Что случилось, Сильвио? Он мертв?

Магдалена облегченно вскочила и только тогда увидела арбалетный болт, торчавший из спины незнакомца.

– Корм для рыб, – прохрипел Сильвио.

Он ненадолго задержал взгляд на трупе, медленно уносимом течением, после чего повернулся к берегу.

– Самое время! – прокричал он в сереющий мрак. – Maledetti![22] Почему раньше не выстрелил?

– Не мог, господин, – донесся с берега низкий голос. – А то еще вас бы зацепил, пока вы там скакали.

В следующее мгновение из тьмы выступили трое мужчин, один из них держал в руках здоровенный арбалет. У Магдалены перехватило дыхание. Это были те самые неотесанные увальни, что играли в трактире в карты с венецианцем! Теперь она поняла, что за шаги слышала в темноте во время бегства. Трое молодчиков, вероятно, прислуживали Сильвио; неотступно следуя за ним, в последний момент они сумели спасти господину жизнь.

Но почему они вообще покинули безопасный трактир? И что незнакомец имел в виду, когда за секунду о смерти упомянул кайзера?

Сильвио с улыбкой подошел к Магдалене, склонился над ней и осторожно убрал с лица прядь волос.

– Mea culpa[23], – прошептал он. – Мне ни в коем случае не следовало подвергать вас такой опасности. Вы слишком для нас дороги. Madonna, до чего я небережлив!

Он печально опустил взгляд, при этом ладонь продолжала перебирать черные локоны.

– Но вы не только красивы, вы еще и умны. Слишком умны. Кроме того, нам необходим человек для продолжения эксперимента.

– Эк… эксперимента? – промямлила Магдалена, и язык отказался ей повиноваться.

Сильвио лишь кивнул.

– Мне и вправду не терпится узнать, как все получится в этот раз. Теперь, после стольких неудач, я не сомневаюсь в успехе.

Сверкнул кинжал. Сильвио поднял перед собой отрезанный локон и учтиво поклонился.

– Прошу вас, оставьте мне это на память.

Трое увальней между тем тоже влезли в лодку. На востоке над крышами медленно поднимался багровый диск солнца.

– А с ней что делать? – проворчал бугай с арбалетом. – За борт?

Сильвио вздохнул.

– Grande stupido![24] По-моему, ее следует связать и заткнуть рот. Она своенравна, а мы же не хотим, чтобы эксперимент снова… – он наморщил лоб, словно подыскивал нужное слово, – накрылся. Так ведь у вас говорят?

Магдалена оцепенело слушала венецианца. И опомнилась, только когда к ней, ухмыляясь, подступили трое молодчиков с канатами.

– Что… что все это значит? – прошептала она.

Сильвио пожал плечами.

– Мы вам все объясним, но только не здесь. Я знаю одно укромное местечко, где нам никто не сможет помешать. Поэтому лучше вам пока помолчать и…

– Как-нибудь без меня, грязный ублюдок!

Подобно изворотливому угрю, Магдалена перевалилась через борт и нырнула в зеленую, пропахшую мочой и гнилью воду. Мутная поверхность реки сомкнулась над головой, дочь палача попыталась отплыть подальше, но в последний момент чьи-то сильные руки схватили ее и втянули обратно в лодку. Девушка отбивалась и вырывалась, но мужчины были гораздо сильнее; совсем скоро она лежала на палубе, связанная, словно рулон материи, и с вонючей тряпкой во рту. И даже теперь она со стонами металась из стороны в сторону.

– Если пообещаете не кричать, я велю вынуть кляп, – с сочувствием сказал Сильвио. – Очень уж он вам не к лицу, поверьте.

Магдалена кивнула и, когда один из помощников выдернул тряпку из ее рта, принялась сплевывать вонючую воду.

– Кто?.. – прошептала она. Закончить вопрос уже не было сил.

– Кто это был? – Венецианец устремил взор в ту сторону, где еще виднелся маленькой точкой труп незнакомца. – Генрих фон Бюттен. – Сильвио одобрительно покивал. – Лучший агент кайзера, великолепный фехтовальщик. Он был единственным, кто мог вам помочь, – по лицу его пробежала едва заметная улыбка. – А вы чуть не зашибли его в соборе… Вот так ирония!

Контарини обозрел водную гладь: по поверхности заиграло багровыми бликами восходящее солнце.

– Мне не терпится приступить к эксперименту, – проговорил он, обращаясь к пособникам. – Пора в путь.

Лодка медленно заскользила по воде.

13

Регенсбург, утро 26 августа 1662 года от Рождества Христова

Впереди темным силуэтом вырастали ворота Святого Якоба. Над верхними зубьями уже брезжили рассветные сумерки, но ниже, у подножия стен, до сих пор царил мрак.

Почти два часа потребовалось Куизлю, чтобы добраться сюда от епископского двора, при этом навстречу то и дело попадались стражники, и ему приходилось всякий раз прятаться. Несколько раз палач проходил по одним и тем же проулкам или забредал во внутренние дворы, откуда не было других выходов. Один раз два стражника прошагали в полуметре от него, а он вжимался в темень подворотни. В другой раз ему пришлось просто свалиться за навозную кучу, настолько неожиданно появились впереди караульные. И вот он стоял перед воротами, через которые вошел в этот город вечность назад – отсюда же он решил его и покинуть. В тюрьме Тойбер рассказывал, что через эти ворота проезжало множество крестьянских повозок. Куизль надеялся запрыгнуть в одну из них и спрятаться между ящиками, бочками или мешками.

Из своего укрытия за колодцем палач наблюдал за утренней сменой караула. Стражники обменивались приветствиями, но движения их выдавали усталость; солдаты зевали и потягивались. Куизль ухмыльнулся и хрустнул пальцами: по крайней мере, он не один не смыкал глаз этой ночью.

Заскрежетал отодвигаемый засов, громадный, словно бревно; высокие, около трех метров, ворота со скрипом отворились, и в город вкатилась первая крестьянская повозка. За ним последовали батраки в лохмотьях и лоточники с заплечными корзинами: ночь они, судя по всему, провели прямо под городскими стенами. Пропели петухи, и зазвонили церковные колокола – Регенсбург просыпался.

Понаблюдав какое-то время за возней у ворот, Куизль, нахмурившись, решил отказаться от первоначального замысла. Выбираться из города в повозке было слишком опасно: несмотря на усталость, бдительности стражники не теряли. Каждого, кто покидал город, тщательно досматривали. Караульные то и дело пронзали пиками мешки с зерном или заставляли откупоривать винные бочки. При этом ругань крестьян и торговцев их ничуть не беспокоила.

– Заткни пасть, паршивец! – рявкнул вдруг один из стражников на торговца материей, возмущенного тем, что его заставили разматывать каждый рулон. – Думаешь, мне это все в радость? Мы разыскиваем монстра из Шонгау, скотина! Радуйся, что мы следим, как бы этот оборотень тебе глотку в дороге не перегрыз.

– Ну да! – огрызнулся торговец, заматывая материю. – Этот изверг вас в дураках оставил. Вы его упустили, а расплачиваться нам. Если б на службе не нажирались вечно…

– Ты, следи за словами!

Торговец поспешил удалиться, а Куизль лихорадочно соображал, каким еще образом можно выбраться из города. Взгляд его скользнул вдоль стены, к северо-западу, где над некоторыми домами поднимался дым из труб. Еще по прибытии в Регенсбург палач заметил, что завалы, оставшиеся там с Большой войны, до сих пор не расчистили. Оборонительные сооружения перед городом находились в ужасающем состоянии, всюду зияли проломы, и поросшие травой развалины указывали на то, что на восстановление у города денег сейчас не хватало. Может, и в стене где-нибудь найдется лазейка…

Но не успел Куизль и шагу ступить, как за спиной вдруг зашуршал гравий. Палач мгновенно метнулся в сторону и приземлился при этом на больное плечо. Когда он снова вскочил на ноги, перед ним уже стоял, прикрываясь руками, сгорбленный человечек. На нем были разодранные штаны и грязная рубаха, об изначальном цвете которой теперь оставалось только догадываться. Соломенная шляпа, что прикрывала спутанные волосы, не расползалась, наверное, лишь благодаря вплетенному кожаному шнурку. Необутый и ужасно тощий, он походил на бродячего пса.

– Ради Пресвятой Богородицы, не делай мне ничего, – пропищал человечек; он чем-то напоминал Куизлю облезлого хорька. – Я не желаю тебе плохого. Меня послал Тойбер!

– Тойбер? Как, черт возьми…

Только теперь Якоб заметил, что от оборванца воняло, как из выгребной ямы. Палач понял вдруг, что же напоминала ему своим цветом рубашка собеседника. Должно быть, человек этот буквально купался в навозной жиже.

– Откуда Тойберу знать, что я здесь? – прорычал Куизль и угрожающе поднял руку. – Говори правду, а то…

Хорек пригнулся еще ниже.

– Мы следили за тобой с того момента, как ты сбежал с епископского двора. Палач приказал. Он велел привести тебя к нему.

– Так ведь я… – начал Куизль.

Хорек забегал маленькими живыми глазками.

– Ты чуть было не ускользнул от нас. Слава богу, кое-кто из наших увидел тебя с другой стороны, под арками. Занятный проходец, мы…

– Не распинайся, – перебил его палач. – Говори лучше, кто ты.

Впервые за все это время человечек ухмыльнулся. Он был почти беззубым – только один черный обломок торчал из-за растресканной верхней губы.

– Я? Наверное, все-таки мы, – он легонько поклонился. – Можешь называть нас золотарями.

У Куизля на секунду отвисла челюсть.

– Зо… золотарями?

Хорек зашагал прочь.

– Идем, сам все поймешь.

Куизль задумался, а потом двинулся вслед за сгорбленным человечком. На ловушку все это не слишком походило. Никто не знал о его дружбе с палачом Регенсбурга. Кроме того, достаточно было лишь крикнуть или махнуть рукой, чтобы привлечь внимание стражников у ворот. С какой стати вонючему хорьку врать без нужды?

Его провожатый засеменил к северу вдоль городской стены, при этом то и дело осторожно оглядываясь по сторонам. В столь ранний час людей на улицах почти не было, да и те странным образом обходили грязного человечка.

Через некоторое время палач обратил внимание, что дома вокруг становились все беднее. Большинство из них лишь сколоченными наскоро хибарками жались к городской стене. По переулкам высились кучи грязи, и навозная жижа ручьем перетекала по канавам, служившим выгребными ямами. Временами Куизлю и его странному спутнику приходилось по щиколотку брести в этой слизи, а худые, оборванные дети играли там в шарики. Мимо прокатила повозка, груженная навозом и трупами животных, и управлял ею не менее грязный возница. Хорек обернулся к палачу и подмигнул.

– Район здесь всегда был не из лучших, к стене близко очень. Но после войны мы тут вообще, можно сказать, сами по себе живем. – Он хихикнул и показал на свой нос. – Почти пришли. Просто на запах надо идти.

Наконец они добрались до самой крайней точки города, здесь под острым углом смыкались северная и западная стены. Палач с облегчением заметил, что неподалеку в стене и вправду зиял пролом. Правда, он был завален чем-то таким, что распознать удалось, только присмотревшись внимательнее. А распознав, Куизль невольно задержал дыхание.

Перед ним метра на два высилась гора зловонных и склизких нечистот.

Якоб отступил на шаг и ладонью зажал рот и нос. Кроме навоза, в куче виднелись также разлагающиеся трупы кур, кошек и собак. Палач разглядел среди них даже свиную тушу, в пустых глазницах которой копошились белые жирные личинки.

На самом верху навозной горы, усмехаясь, стоял Филипп Тойбер.

– Вот и свиделись опять, Куизль, – прогремел он, уперев руки в широкие бедра. – Могу поспорить, столько дерьма ты за всю свою жизнь не видел, верно? – Палач Регенсбурга осторожно спустился по склизкому склону, при этом сапоги его по колено тонули в жиже. – Не то что в твоей баварской деревушке.

– А ты прямо-таки возгордился, смотрю, живодер старый! – Куизль с отвращением отвернулся, и все же по лицу его пробежала тонкая улыбка. Еще недавно Тойбер пытал его, а теперь палач считал его настоящим другом. – Мне бы следовало догадаться, что ты меня не оставишь в покое.

Якоб осторожно огляделся в поисках возможных преследователей. Краем глаза он заметил, как неподалеку от них несколько человек с повязками на лицах грузили нечистоты на две повозки. Хорек тоже трудился среди них. Внимательные взгляды с любопытством следили за палачом.

– Им можно доверять, – сказал Тойбер. – Если кто-нибудь из них тебя выдаст, я ему все кости переломаю и, как дохлую клячу, к остальным трупам брошу. – Он улыбнулся. – К тому же ты один из нас. Палач. Неприкасаемый. Как шлюхи, нищие, шуты или живодеры. Я так думаю, нам всем надо вместе держаться.

Куизль кивнул на осклизлую гору, с которой на землю то и дело соскальзывали какие-нибудь комья.

– Что вы делаете со всей этой дрянью? Закапываете?

Тойбер помотал головой и показал за спину.

– Отсюда грязь отправляется прямиком в Дунай. По нескольку повозок в день. Город неплохо платит нам за это.

– Вам?

Тойбер смачно сплюнул.

– Я здесь только приказы раздаю. Всю работу делают живодеры и золотари. Обчищают выгребные ямы и свозят все дерьмо сюда.

Куизль глянул вниз: под ногами перетекала желтая, блестящая жижа.

«Золотари…»

Так вот что хорек имел в виду!

– Настоящее золото, – Тойбер кивнул на киснущую под восходящим солнцем кучу. – Кажется, какой-то римский император говаривал, что деньги, мол, не пахнут. Поверь, если б не мои ребята, этот город захлебнулся бы в собственном помете.

– Как ты меня нашел? – спросил вдруг Куизль.

– После того как ты сбежал от Толстухи Теи, мне в ратуше головомойку устроили, – пробормотал Тойбер. – Думаю, высокие господа знают, что это я тебе помог, но доказать ничего не могут… – Он хлопнул Куизля по левому перевязанному плечу. – Ну что, зажило? Я же говорил, мое средство…

– Потише, коновал ты треклятый, – перебил его Куизль. – Лучше говори, как дальше было.

Тойбер поймал одну из сотен навозных мух и раздавил ее между пальцами.

– То, что ты спрятался у епископа, весь город уже знает, – ответил он наконец. – Я понял, что рано или поздно тебе придется оттуда выйти, вот и попросил своих золотарей побродить там, да не зевать. Они могут углядеть больше любого солдата, а сами остаются в тени. – Филипп вытер пот и грязь со лба. – Но и от этого тебе сейчас толку немного. Тебе уходить надо, и как можно скорее.

– Прежде мне нужно еще кое-что уладить, – проворчал Куизль.

– Могу представить, что именно. Вот поэтому я и велел тебя привести. – Тойбер заглянул Куизлю в глаза и продолжил уже медленнее: – Я выяснил, кто этот третий дознаватель. Толстая Тея мне рассказала.

Куизль задумчиво оглядел городскую стену, словно бы что-то учуял за ней.

– Полагаю, сегодня ночью я тоже это узнал. Если это тот, о ком я подумал. Хотя вообще такого быть не может… – Якоб запнулся. – Он оставил мне письмо. Письмо от покойника.

– Вайденфельд? – изумленно спросил Тойбер. – Но…

– Вайденфельд, ха! – Куизль вынул скомканную записку, которую всего пару часов назад нашел у себя в кармане. – Этот ублюдок был в резиденции! Я сначала решил, что сон видел. Пока это вот письмо не нашел.

Он взял записку кончиками пальцев, словно отправитель обрызгал ее ядом.

– Должно быть, сунул мне ее, пока я спал. Наверное, подкупил стражников и пробрался незаметно ко мне. Или же это призрак… – Якоб помрачнел. – Этот человек мертв. Я собственными руками его убил. Его не может быть в живых.

– Призрак или нет, – заметил Тойбер, – но если он хочет с тобой поквитаться, то почему просто не перерезал тебе горло, пока ты спал?

– Ему этого мало. Он хочет терзать меня до последнего. Взгляни.

Якоб протянул Филиппу записку. Тот прищурился и пробежал глазами несколько строк, после чего тихо присвистнул сквозь зубы.

– И что, это все правда?

Куизль скрежетнул зубами.

– Я… сам не знаю. Но все ногти этому ублюдку повыдергаю, пока не выясню. А если это призрак, то я его самолично обратно в ад загоню.

Тойбер наморщил лоб.

– Но где ты собираешься искать его? Ты же понятия не имеешь, где шляется этот проклятый Вайденфельд. К тому же я до сих пор не пойму, что это за имя такое. Во всяком случае, того, третьего, по-другому зовут. Это…

– Болван ты эдакий! – перебил его Куизль. – Как ты не допрешь до сих пор? Вайденфельдом не человека зовут! Так место называется!

На какое-то время воцарилось молчание, и тишину нарушала лишь неустанная возня золотарей за их спинами.

– М… место? – Тойбер изумленно покачал головой. – Но как же…

– Смотри, – Куизль взял смятую записку и ткнул в первую строчку. – С приветом от Вайденфельда! То же самое он написал в первом письме, которое отправил Магдалене. Эти приветы из какого-то места! В тюрьме вся стена была исписана названиями мест, где я в свое время сражался. Магдебург, Брайтенфельд, Райн ам Лех, Нордлинген… И Вайденфельд. Он самый! Он их все написал там, чтобы меня помучить. Даже даты не забыл, ублюдок!.. – Шонгауский палач прикрыл глаза, словно припоминал что-то. – Ф Ф К Вайденфельд 1637 год от Рождества Христова… Как я мог забыть этот день! Это же день его смерти.

– Значит, ты сражался где-то под Вайденфельдом? – спросил Тойбер.

Куизль уставился в пустоту.

– Не сражался. Но место скверное. Даже очень скверное. Я старался забыть о нем, но память ведь не обманешь, сколько бы лет ни прошло. И как только я прочел ночью это письмо, снова все вспомнил.

Тойбер вытаращил глаза.

– Святые угодники, я, кажется, понял. Вторая строчка…

– Мне пора уходить, – нетерпеливо перебил его Якоб. – Немедленно. Он будет ждать меня там.

Он принялся карабкаться по склизкой куче к пролому в стене, но вдруг поскользнулся и снова упал на больное плечо.

– Чтоб тебя!

– Постой! – Тойбер ринулся вслед за ним. – Ты ранен, у тебя нет оружия… Да ты не знаешь даже, где будешь искать этот Вайденфельд. Если ты сейчас…

– Отстань! Тебе этого не понять!

Куизль поднялся и снова полез к вершине навозного холма. За полуразрушенной стеной переливалась зеленая лента Дуная. Вскоре палач скрылся в поросшем плющом проломе.

– Это мне-то не понять? Ты, чертов упрямый баран! Кто ты такой? Папа римский? – Тойбер подобрал осколок булыжника и запустил им в пролом, за первым последовали еще несколько. – Ублюдок бесстыжий! Как ты собрался с этим дьяволом в одиночку справиться? Он зарежет тебя, и пискнуть не успеешь! Как ты не понимаешь, что ты делаешь все, как он хочет?

Но ответа из-за стены не последовало. Тойбер вздохнул и, поразмыслив мгновение, начал взбираться по навозной куче.

– Скотина, думаешь, я собственной семьей рисковал, только чтобы тебя вот так взяли и укокошили? А ну, подожди!

С этими словами палач Регенсбурга тоже скрылся в проломе.

Золотари только головами покачали. Потом снова взялись за лопаты и принялись разгребать город от его же испражнений. День обещал быть жарким и зловонным.

Симон стоял в тени большого соляного склада возле пристани и дожидался, когда людей пустят по Каменному мосту. Сердце у лекаря бешено колотилось. Он беспокойно наблюдал за стражниками, которые как раз принялись лениво отпирать ворота.

По примеру Куизля и его дочери Симон пролез по тайному лазу в кладовую, а уже оттуда выбрался в город. Поначалу он надеялся где-нибудь перед епископским двором встретить Магдалену, но девушка уже скрылась. Еще совсем недавно это обстоятельство привело бы Симона в бешенство, но теперь ему даже полегчало. Он ведь знал, где ее искать, – у этого чванливого коротышки-венецианца. Что ж, там она хотя бы в безопасности. А в деле, какое собирался провернуть лекарь, лучше действовать в одиночку.

Симон со всех ног помчался по темным, еще безлюдным переулкам к тому месту, где, как он надеялся, тайна порошка наконец прояснилась бы. И теперь, возле сторожки у Каменного моста, перед запертыми еще воротами, терпение лекаря подверглось суровому испытанию.

Барабаня пальцами правой руки по каменной стене, Симон неотрывно следил за стражниками, которые неторопливо отодвигали один засов за другим. И чего бы этим скотам не поспешить? На карту, возможно, поставлена судьба всего города, а этим пропойцам деревенским хоть бы хны! Лекарь вдруг понял, что, сам того не ведая, начал грызть ноготь.

Вообще Симон даже рад был тому, что Магдалена отправилась к Сильвио. Все это слишком опасно: ведь неизвестно, кто или что поджидало его там на самом деле. Оставалось только надеяться, что было еще не слишком поздно. Хотя, с другой стороны, неужели никто ничего не заметил бы? Воздействие порошка столь ужасно и явственно, что не обратить внимания на него просто невозможно. Лекарь облегченно вздохнул. Видимо, заговорщики еще не успели привести план в действие. Но следовало удостовериться, что предположение его не ошибочно. И если он окажется прав, то пулей бросится к городским властям и…

Симона обожгло при мысли, что высшую власть в Регенсбурге представлял казначей Паулюс Меммингер. Так кому вообще можно теперь довериться? Лекарь так и не понял до конца, какую роль во всем этом играл Меммингер. Не говоря уже про лысого убийцу и Натана… По этой причине Симон и не решился воспользоваться туннелем под Дунаем. Быть может, там его поджидал Натан со своими пособниками, а наняли их могущественные люди, для которых Симон был всего лишь назойливым жуком, которого можно раздавить мимоходом.

Лекарь прикусил губу. Для начала нужно во всем удостовериться. И уже потом можно решать, кому довериться, а кому нет.

Наконец стражники распахнули ворота. С десятком торгашей, крестьян и поденщиков Симон устремился к мосту. Пятнадцать пролетов нависали над рекой до противоположного берега, где начинались владения баварского курфюрста. Утренний туман постепенно рассеивался и с той стороны уже виднелся таможенный барьер, сейчас высоко поднятый. Лекарь опустил голову и быстро засеменил мимо стражников. Накануне в комнате пивовара он нашел коричневую фетровую шапочку и теперь надвинул ее на лоб. Оставалось только надеяться, что стражники слишком устали, чтобы особо присматриваться.

Кажется, получилось, никто его не окликнул. Симон облегченно вздохнул и зашагал дальше. Взгляд его скользнул за ограждение: внизу, между искусственными островами, вихрились круговороты, под сводами и мимо Нижнего Верда скользили плоты и рыбачьи лодки.

Скоро он доберется до цели.

Примерно на середине моста Симон увидел наконец деревянные сходни, спускавшиеся к большому Верхнему Верду. Возле нее стояла небольшая сторожка с колокольней; на лавке, прищурив глаза, сидел заспанный стражник и нежился под первыми солнечными лучами.

Симон замедлил шаги, чтобы не вызывать подозрений.

– А тебе-то чего на острове понадобилось? – резко спросил его стражник. – На мельника или столяра ты не очень-то и похож… – Бородач приподнял шлем и недоверчиво оглядел лекаря. – Скорее на писаку какого.

Симон кивнул.

– Он самый и есть.

Он с подчеркнутой небрежностью вынул измятую страницу, которую вырвал из травника на кухне пивовара. В темной сторожке ничего, кроме каракулей, разобрать было невозможно, и лекарь затаил дыхание в надежде, что стражник купится на его дешевую уловку.

– Мельник один слишком мало налогов заплатил, вот я и несу ему извещение.

– Дай посмотрю, – стражник вырвал у Симона страницу и принялся внимательно ее изучать.

«Господи, сейчас стражу кликнет! – думал Симон. – Меня в тюрьму посадят, а потом будет уже слишком поздно! Весь Регенсбург…»

– Порядок. Можешь проходить, – стражник с важным видом вернул листок. – Вроде правильно все.

Симон смиренно опустил голову и подавил улыбку. Да он и читать-то, видимо, не умел! Даже рисунки с обратной стороны его не смутили. Раскланявшись с угрюмым стражником, лекарь спустился по сходням. И лишь оказавшись на достаточном расстоянии, он осмелился снова поднять голову.

В ту же секунду его оглушил грохот и скрежет, доносившийся с острова. Неподалеку в воде вращались мельничные колеса, что приводили в движение громадные молоты и жернова во множестве строений. Треск лесопилок примешивался к стуку мельниц и сукновален. Весь остров казался единым грохочущим механизмом. Симон буквально чувствовал, как дрожала земля под ногами.

Мельницы…

Он почти у цели. Теперь оставалось только надеяться, что не ошибся.

Юноше потребовалось некоторое время, чтобы сориентироваться на поросшем низким кустарником острове, но в конце концов он узнал высокое строение с черепичной крышей, к которому в прошлый раз приводил его Натан. Лекарь замедлил шаги; он по-прежнему понятия не имел, что ожидало его внутри. Что, если мельницу охраняли?

Он решил не заходить внутрь сразу, а заглянуть для начала в одно из окон. С трудом вскарабкался на кучу бревен, сложенную штабелем у стены, и добрался наконец к заколоченному окну. Оттянул одну из досок и стал вглядываться в сумрак, царивший внутри.

Разглядеть удалось немного. Как и в прошлый раз, повсюду грудились мешки с мукой и пшеницей. В глубине со скрипом вращались громадные жернова, приводимые в движение водяным колесом, установленным с обращенной к реке стороны. Симон хотел уже отвернуться, как в глаза ему бросился очень уж большой мешок, который, судя по всему, свалился из общей кучи и теперь валялся бесхозный посреди пола.

И мешок этот шевелился.

Симон поморгал и присмотрелся. Действительно! Громадный мешок метался и дергался. Только теперь лекарь понял, что это был не мешок вовсе, а человек, связанный в тугой кокон. Когда этот кокон снова метнулся в сторону, Симон смог разглядеть лицо. И с огромным трудом подавил крик.

На полу лежала Магдалена.

Волосы у нее были мокрые и растрепанные, лицо бледное, и сама она дрожала всем телом. Но в глазах ее метался гневный огонь, от чего Магдалена напоминала пойманную рысь.

В следующую секунду из затемненного угла выступили несколько человек. Двое из них оказались неотесанными широкоплечими бугаями – взгляд выдавал в них людей, привыкших исполнять чужие приказы. Как показалось Симону, по крайней мере одного из них он уже встречал до этого на набережной. А вот третий был иным: низкого роста, в красной рубашке с белыми завязками, и на голове его была нарядная мушкетерская шляпа, из тех, какую лекарь и сам с большим удовольствием приобрел бы.

Там, возле Магдалены, стоял Сильвио Контарини.

Закинув ногу на ногу, венецианец уселся на мешок с пшеницей и уставился на дергающийся кокон перед собой. Все время, пока они плыли по реке, Магдалена тщетно пыталась освободиться от веревок. Постепенно движения ее становились все слабее, и Сильвио сочувственно покачал головой.

– Мне и вправду ужасно жаль, что нашему знакомству пришлось принять такой оборот, – вздохнул он. – Но ведь пути Господни неисповедимы. Поверьте, я по-прежнему вас уважаю. Ваша отвага, ваша проницательность и, разумеется, красота…

– Карлик чахоточный! – прошипела Магдалена и попыталась подняться, что ей, конечно, не удалось. – Только попробуй еще раз ко мне прикоснуться, я тебе стручок твой мигом вырву!

– Scusate[25], но это, боюсь, неизбежно, – проворковал Сильвио. – Все-таки вы мне еще нужны для эксперимента. Но если так вам будет угоднее, я позабочусь о том, чтобы лишь эти очаровательные cavalieri…

Он кивнул на ухмылявшихся молодчиков

– …чтобы только они могли к вам прикасаться. Так для вас лучше?

– Что за эксперимент такой, будь он неладен? – грубо спросила Магдалена, хотя в голосе ее слышалась неуверенность. – И говори со мной на немецком.

Сильвио откинулся на мешках и, заложив руки за голову, оглядел мельницу так, словно только сейчас понял, где находится. Потом, довольный, повернулся к Магдалене.

– Как вы думаете, что это?

– Зерно. Мука. Что же еще? – огрызнулась Магдалена.

Сильвио кивнул.

– Esattamente[26]. Но из особенного зерна.

Венецианец достал нож и ткнул в один из мешков, на которых восседал подобно королю на троне. Потом задумчиво высыпал между пальцами пригоршню пшеницы. Почти половина зерен была черно-синего оттенка, словно уже начали плесневеть.

– Это новый урожай с арендованных мною полей вокруг Регенсбурга, – пробормотал он. – Нам стоило немалых трудов вывести пшеницу такого вот сорта.

Он продолжал задумчиво пересыпать зерна на пол.

– Вообще это обыкновенный грибок, что поражает зерно в дождливое лето. Крестьяне этого грибка боятся, хотя воздействие его просто поразительно. Такую пшеницу, можно сказать, благословил сам Господь. Он вызывает ignis sanctus, святую горячку, – он резко взглянул на Магдалену. – Хотя вам, знахаркам, ближе название антонов огонь.

– Господи! – просипела Магдалена. Лицо ее стало еще бледнее. – Гангрена! Значит, во всей этой пшенице…

Сильвио кивнул.

– Спорынья. Все верно. Яд Господа. С ее помощью люди способны пережить день Страшного суда. Те, кто ее принимает, возносятся на небеса – или извергаются в ад. Говорят, она зародилась вместе с человечеством.

Снова на пол посыпались зерна.

– Попробовав ее, люди целыми деревнями пускались на поиски Господа. Поедали зараженный спорыньей хлеб и впадали в экстаз, видели в окружающих ведьм и демонов и уничтожали их. Носились по улицам с плясками и воздавали хвалу Искупителю. Очистительный яд! Я с гордостью могу утверждать, что никогда еще человек не получал спорынью в таких огромных количествах.

Он величественно обвел рукой груды мешков, сваленные по всей мельнице, и по лицу его пробежала восторженная улыбка.

– Достаточных для целого города.

Симон следил из своего укрытия, как венецианец поднялся и принялся обходить мешки, словно строй солдат. Сердце выпрыгивало из груди. Они с самого начала могли догадаться! Голубоватый, приторно пахнущий порошок в муке. Размолотая спорынья! Этот грибок, растущий не только на пшенице, но и на других злаках, довольно часто приводил к массовым отравлениям. Люди ели зараженный хлеб и впадали в безумие, многие погибали. И лишь в ничтожных количествах она имела целебные свойства. Ее использовали, чтобы облегчить боль или избавиться от плода в чреве. И теперь этот полоумный, похоже, решил отравить ею целый город!

Симон вполголоса выбранил себя за то, что не подумал об этом раньше. Ведь незадолго до их отъезда в Регенсбург пекарь Бертхольд скормил спорынью беременной служанке Резль. Хотя в Шонгау лекарь этого яда ни разу не видел: отец, вероятно, хранил его втайне от сына. Все, что лекарь помнил о ней, он узнал еще во время учебы в Ингольштадте.

Ему вспомнился иллюстрированный травник в кабинете цирюльника. В нем были отмечены некоторые виды злаковых. Должно быть, Гофман вывел у себя в лаборатории какой-то особенный сорт спорыньи. Разгадка все это время находилась у Симона под носом, но он просто не замечал ее!

Лекарь отчаянно соображал, как ему быть. Неотесанные пособники венецианца устроились на мешках и по очереди прикладывались к глиняной фляге. Судя по довольным физиономиям, в ней было что-то крепкое, но лекарь сомневался, что они опьянели достаточно, чтобы не представлять угрозы. И что же теперь делать? Позвать стражников? Пока эти тугодумы возле моста дотопают до мельницы, Сильвио, а с ним и Магдалены наверняка уже след простынет. Кроме того, кто даст гарантию, что кто-нибудь из патрициев не замешан в заговоре? Разве не пытался казначей Меммингер заполучить порошок? Да еще и убийцу для этого нанял…

В это мгновение Симон услышал шум позади себя. Он обернулся и с ужасом уставился на очередного прислужника Сильвио; тот, словно кошка, карабкался по бревнам. Так, значит, их трое! Один из них, вероятно, дежурил возле дверей и теперь заметил Симона.

Поняв, что его заметили, здоровяк выругался и схватил лекаря за ногу. Тот отчаянно брыкнулся и ногой врезал ему в лицо. Прислужник с пронзительным криком полетел вниз, увлекая при этом некоторые из бревен. Весь штабель под ногами пришел в движение, Симон почувствовал, как бревна начали раскатываться в стороны. Еще немного – и его раздавит, как в жерновах.

Он выпрямился, пытаясь поймать равновесие, и решительным прыжком отскочил наконец в сторону. Рядом в землю с грохотом ударялись бревна, Симон оглянулся на прислужника: тот отчаянно пытался выползти из грохочущего хаоса. В следующий миг на него рухнуло громадное бревно, и крик мужчины резко оборвался.

Бревна все громыхали вокруг Симона и сотрясали землю. Внезапно лекарь почувствовал мощный удар в плечо и упал. На него накатилось и придавило к земле длинное бревно. Симон заметался из стороны в сторону, попытался столкнуть с себя ствол, но освободиться не удалось.

Через несколько мгновений грохот прекратился, и вместо него послышались тихие шаги. Они приближались, и Симон тщетно пытался повернуть в ту сторону голову. Внезапно на лицо его легла тень, лекарь зажмурился. А когда снова открыл глаза, над ним стоял венецианец.

Сильвио склонил голову набок, улыбнулся и провел кинжалом по дрожащей груди лекаря: сантиметр за сантиметром, пока клинок в конце концов не остановился у горла.

– Вы только посмотрите, – прошептал он. – Преданный и ревнивый любовник. Che drama![27] По крайней мере, теперь у вас появилась веская причина испытывать ко мне неприязнь.

Куизль и Тойбер молча сидели в маленькой, хлипкой лодке и плыли по Дунаю к восточной оконечности города.

Они выпросили трухлявую лодку у паромщика, и тот за несколько монет не стал задавать лишних вопросов. Поначалу Якоб не очень-то и воодушевился тем, что палач Регенсбурга к нему присоединился. Но, заметив угрюмый взгляд Филиппа, лишь протянул ему руку. Что бы ни побудило Тойбера помогать ему – он был его другом. А друг в эти мгновения Куизлю был крайне необходим. Левое плечо до сих пор изнывало от боли, а руки и ноги то немели, то начинали пульсировать болью.

– Не нужно тебе этого делать, – тихо проговорил Куизль. – Я и без…

– Заткнись, пока я не передумал. – Тойбер с такой силой погрузил весла в воду, словно старался прибить какое-то чудище в толще реки. – Я и сам не знаю, зачем помогаю тебе, ослиная ты башка. Давай, делай вид, будто сети забрасываешь, а то те вон ребята с плота уже на нас косятся.

Куизль усмехнулся и пошарил у себя за спиной, где лежала пропахшая рыбой сеть. Взвалил ее на колени и принялся старательно в ней копошиться. Когда лодка проплывала мимо Верхнего Верда и пересекала водовороты под Каменным мостом, оба палача втянули головы. Но никто из стражников у ограждения не удостоил их даже взглядом. Для караульных эти двое в грязных рубахах были всего-навсего рыбаками, что собрались расставить сети ниже по течению. Один из низеньких прохожих на мосту внезапно напомнил Куизлю Симона, но палач наверняка обознался.

Бо́льшую часть времени Якоб сидел с закрытыми глазами. Он следил за образами, сменявшими друг друга под опущенными веками, – образами из прошлого, что захлестнуло палача с новой силой. Казалось, лихорадка помогла ему после стольких лет освежить память.

– Мы были здесь, где-то неподалеку, – пробормотал Куизль, когда восточная стена города осталась позади. – Я почти забыл об этом. Вдали на холме виднелась крепость. Разрушенная… – Он открыл глаза и взглянул на Тойбера. – Есть у вас тут разрушенные крепости? Она немаленькая была; а у подножия – спаленный городок. И Дунай совсем рядом протекал. Есть что-нибудь наподобие?

Тойбер задумчиво кивнул.

– Это, наверное, Донауштауф. Пару миль вниз по течению. Шведы тогда спалили крепость, после того как гарнизон увел у них целую партию соли. Ты как-то связан с этим?

Куизль оглядел Дунай, грязно-зеленым чудищем извивавшийся между лесами. Кроме мельницы на правом берегу, других домов видно не было.

– Мы были здесь через пару лет, – ответил он и снова закрыл глаза. – От крепости тогда уже только развалины остались. Но мы встали здесь на зимовку… где-то неподалеку. Весной собирались двинуться на Богемию. Еще один год резни… – Он сплюнул в воду. – Господь свидетель, за каждый этот год я в аду по сотне лет буду жариться.

Тойбер с плеском погрузил весло в водную гладь. В воздух с криками поднялась стая уток и понеслась прочь.

– Долго ты, видимо, на войне был, так? – спросил он наконец.

– Слишком долго.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Тем временем на востоке над лесом поднялось солнце и начало припекать спины.

– И чем же ты занимался? – снова спросил Филипп. – Пикинером был или мушкетером? Или саблей размахивал?

– Фельдфебелем был.

Тойбер присвистнул сквозь зубы.

– Палач, да еще и фельдфебель, вот так раз! Видимо, хорошим солдатом был.

– Убивать я умею.

Они снова замолчали. За изгибом реки показался наконец маленький грязный городок, и над ним высилась на холме крепость, лишь кое-как отремонтированная. Берег окаймляла перекошенная пристань, возле которой покачивались несколько лодок и плотов. Когда подплыли чуть ближе, Куизль увидел, что многие из домов были разрушены, крыши провалились и стены почернели от копоти. Крепостная стена, некогда окружавшая город, была вся в дырах, как кусок старого сыра.

– Донауштауф. – Тойбер направил лодку к покрытому илом причалу. – Когда-то был милым торговым селением. Но после шведов городок заселили чума и голод. Придется немного подождать, пока люди все тут восстановят. А потом и еще война грянет.

Он тихонько засмеялся и привязал лодку к трухлявому столбику.

– Ну, сновидец ты наш? Куда теперь?

Куизль запрокинул голову, словно хотел уловить невидимый след.

– Не знаю. Этот Вайденфельд… маленькая деревня, скорее даже хутор, всего в паре миль от нашего лагеря. Где-то там, – он показал в сторону крепости. – Руины еще были видны.

– Замечательно, – прошипел Тойбер. – За холмом лес начинается. Так ничего не выйдет. Подожди здесь.

Он направился к причалу, где несколько одетых в лохмотья рыбаков раскладывали утренний улов, и заговорил с ними. Сначала они смотрели на Филиппа с недоверием, но местного палача, похоже, в нем не признали. В конце концов рыбаки стали показывать куда-то в сторону холма; при этом они то и дело качали головами.

Через некоторое время Тойбер вернулся.

– У меня для тебя две новости: хорошая и плохая, – проворчал он. – Этот Вайденфельд и вправду находится в лесу за холмом. Небольшая деревушка, старики ее еще помнят. Но от нее мало что осталось, все развалилось и поросло быльем. И никто там уже не живет. Может, объяснишь наконец, что у тебя стряслось в этом Вайденфельде?

– Позже, – Куизль тяжело поднялся и шагнул на берег. – Сейчас нет времени. Покончим с этим.

– Подожди, – Тойбер вынул из-под скамьи длинный охотничий нож и зазубренную саблю. Нож он заткнул за пояс, а второй клинок протянул Куизлю. – Могут понадобиться. Выпросил у рыбака, который лодку отдал. Он, видимо, тоже на войне побывал.

Куизль задумался на мгновение.

– Мне бы лучше дубинку покрепче, – пробурчал он. – Если это призрак, то ни один клинок нам не поможет.

– Если это призрак, то тебе и дубинка не понадобится, – ответил Тойбер. – Прекрати ломаться и бери уже чертову саблю!

В конце концов Куизль взял клинок, провел пальцем по ржавому лезвию и осмотрел позеленелую от времени рукоять. В глазах появился странный блеск.

– Обычно я с двуручником или катцбальгером сражался, – пробормотал он. – Он брюхо распарывает, как бумагу. А это детская игрушка… Ну да ладно. – Он двинулся в сторону холма. – Идем.

Донауштауф остался по левую руку, и по узкой дороге они углубились в лес. В скором времени их уже окружали высокие буки и сосны, воздух сверкал едва ли не сверхъестественным зеленоватым сиянием. Всюду царила гнетущая тишина, нарушаемая только шелестом листьев и криками соек. Здесь, под кронами деревьев, было тенисто, почти прохладно, и сапоги погружались в оставленную недавним ливнем грязь. Время от времени по размытой земле обозначались широкие следы повозок.

– Эта дорога ведет к кузнице, – пояснил Тойбер и внимательно огляделся. – И незадолго до нее слева должна отходить неприметная тропинка. Рыбаки сказали, что от нее мало что осталось, поэтому надо глядеть в оба.

– Не придется. Вот, погляди, – Куизль показал на свежие следы, хорошо отпечатанные в грязи. – Недавно совсем прошли. Три часа, не больше.

Тойбер склонился над следами и посчитал.

– Их двое, – пробормотал он. – Похоже, у твоего призрака появился сообщник.

Якоб кивнул.

– Не удивлюсь, если в итоге их окажется трое. Они всегда держались втроем. И покойника вернется тоже три.

– Прекрати, пока я сам в призраков не поверил! – Филипп перекрестился и поплевал через плечо. – С ума ты меня сведешь своими суевериями!

Внезапно он остановился. Слева в лес убегала узкая заросшая тропинка. Они едва не прошли мимо нее. Дорожка походила скорее на звериную тропу, но, внимательнее осмотрев окружение, среди листьев и гнилых веток палачи наткнулись на поросший мхом межевой камень. Возле него в сырой листве догнивали останки поваленного поминальника.

Куизль поднял трухлявое распятие и чуть ли не с благоговением прислонил его к камню.

– Вайденфельд, – пробормотал он. – Мы на верном пути.

Они шагнули на тропу и начали с трудом пробираться через поваленные стволы и густой кустарник. Сломанные ветки свидетельствовали о том, что совсем недавно кто-то здесь уже проходил. В воздухе стоял запах грибов, разложения и сырой древесины. Кроме собственных шагов и приглушенного сопения, слышно ничего не было.

Примерно через четверть часа лес расступился, и взору открылась поляна, поросшая кустарником и молодыми деревьями. Куизль пригляделся и среди зарослей увидел останки домов. Косуля обгладывала кору молодого орешника, росшего из обрушенного колодца. Заметив чужаков, животное ускакало прочь, и воцарилась тишина, от которой у Куизля перехватило дыхание.

«Вайденфельд…»

Погруженный в воспоминания, палач огляделся вокруг. Крыши провалились, из земли торчали обугленные балки, от стен местам остались лишь груды камней, поросшие синими незабудками. Посреди поляны выделялась дорога, но и она по колено заросла папоротником и дикой пшеницей. Чуть дальше из груды камней высилась небольшая башенка. Перекошенные, покрытые мхом надгробья указывали на то, что некогда здесь, вероятно, находилась деревенская часовня.

На верху башни, в обугленном оконном проеме, сидел, болтая ногами, мужчина. Он поманил пришедших к себе поближе, но Куизль невольно отступил на шаг.

«Как такое возможно? Что за преисподняя извергла тебя сюда?»

Человек, что обнажил сейчас зубы в волчьем оскале и захихикал, как женщина, уже тридцать лет как умер.

Симон с Магдаленой лежали на полу, связанные в коконы толстыми канатами, а венецианец расхаживал вокруг них, и походка его была сродни танцу.

– Симон, Симон, – проговорил Сильвио и белым кружевным платком вытер пот со лба. – Вы ставите меня в затруднительное положение. Сами вот скажите, что мне теперь с вами делать? Вашей прелестной спутнице я всегда найду применение, а вот для вас – увы.

Он покачал головой.

– Не стоило вам в самом деле высовываться из Шонгау. Вам, уважаемый лекарь, la bella signorina и, разумеется, ее упрямому папаше. Но теперь уже слишком поздно. Откуда вы вообще узнали о нашем небольшом укрытии? Говорите, или муки вам в глотку набить, чтобы язык расшевелить?

Симон попытался высвободить руки, но веревки держали крепко, как стальные цепи. Он покосился на прислужников Сильвио, что распивали настойку в дальнем углу. К ним присоединились еще трое громил, одетых, подобно товарищам, в грязные кожаные жилеты и покрытые илом штаны. Кого-то из них Симон уже видел на набережной среди батраков.

Все пятеро угрюмо взирали на лекаря – убийцу их друга. Симон понимал, что если срочно ничего не придумает, то смерть ему уготована крайне мучительная. И на что он только подписался!

– Я только предположил, но в итоге оказался прав! – просипел он, красный от напряжения, и в отчаянии уставился на Сильвио, который по-прежнему взирал на него, как на надоедливого жука. – Где вам иначе перемолоть столько зерна?

Симон отчаялся освободиться от веревок и со стоном откинулся на полу.

– Когда я понял, что порошок представляет собой размолотую спорынью, то вспомнил, сколько его было в лаборатории цирюльника. Мы нашли там только пепел, но раньше его там хранились, должно быть, сотни килограмм. Для такого количества зерна нужна большая мельница. И чтоб находилась она где-нибудь в стороне, где никто не помешает довести дело до конца. То есть мельница на острове!

– Хм, недурно, – Сильвио взглянул на него с интересом. – Но ведь эта мельница могла находиться и за пределами города. Скажем, где-нибудь в предместьях.

– Мешки вас выдали, – несмотря на свое незавидное положение, Симон невольно улыбнулся, увидев, как венецианец прикусил губу. – Я уже был здесь несколько дней назад. В подвале цирюльника стояли точно такие же мешки, как на мельнице. Светло-серые, завязанные черным шнурком. Я только сегодня утром снова об этом вспомнил. Как же вы с мельником поступили? Подкупили или прикончили?

Сильвио пожал плечами.

– Этого не понадобилось. Он один из нас, а в нашем благословенном братстве у каждого есть свои обязанности, – он принялся загибать пальцы. – Цирюльнику Гофману поручили вывести чистую спорынью, несколько доверенных крестьян ее возделывают, мельник смалывает зерна, а пекарь замесит ее в тесто. У нас для каждого дело найдется.

– Жаль только, у цирюльника Гофмана и пекаря Хабергера проснулась вдруг совесть, – добавил Симон. – Поэтому их пришлось устранить.

Сильвио с отвращением скривил рот.

– Досадные, но, к сожалению, неизбежные меры предосторожности. Дело слишком важное, и нерешительным в нем не место… – Венецианец склонился над Магдаленой и погладил ее по волосам. – Единственное, чего нам сейчас недостает, – это кто-то, на ком спорынью можно испробовать. Сначала мы испытывали ее лишь на крысах и кошках, – он улыбнулся. – Правда, результаты оказались весьма впечатляющими. Животные начинали дергаться и носиться кругами, хотя некоторые, к сожалению, погибали. Позже я отыскал нескольких девушек, и они изъявили желание послужить науке.

Магдалена вздрогнула.

– Пропавшие проститутки, – просипела она. – Это ваших рук дело! Вы кормили их спорыньей, пока они не издохли! Наверное, запирали их у себя в подвале и откармливали, как свиней.

Венецианец нахмурился.

– Как скверно вы говорите. Я, честно, не хотел убивать их. Нам достаточно и сумасшествия, а массовые убийства предоставим полководцам. Но, к сожалению, дозы были до сих пор слишком высоки. А теперь, я уверен, мы приобрели кое-какой опыт… – Он снова провел рукой по волосам Магдалены. – Последний эксперимент. И тогда мы будем у цели.

Симону вспомнились странные клетки, которые они обнаружили в подвале цирюльника. Кадки с землей на заднем дворе, травник в верхней комнате… Весь дом Гофмана было одной большой лабораторией! Интересно, знал ли он об экспериментах с женщинами? Быть может, именно поэтому и решил выйти из заговора.

– Ты, дьявол безрогий! Ты же полоумный! – Магдалена плюнула венецианцу в лицо, так что слюна размазалась по румянам. – Ты же целый город решил потравить! Мужчин, женщин, детей! Кто ты? Религиозный фанатик? Или папский прислужник и тебе покоя не дает то, что Регенсбург населен протестантами? Или, может, ты сам уже спорыньи отведал?

– Время аристократии подошло к концу, – елейно заговорил венецианец и кружевным платком вытер слюну со щеки. – Настало время свободного, трудолюбивого народа. Время крестьян и ремесленников.

Он возвысил голос, чтобы его слышали и стоявшие поодаль пособники.

– Пророки возвестили пришествие Христа в 1666 году. Мы хотим устроить Спасителю достойный прием. Когда город впадет в безумие, власть в Регенсбурге перейдет к нам, свободным. Очень скоро…

Но Симон не дал ему закончить.

– Прекратите нести этот бред, – прошипел он. – Пришествие Христа! Свободный рабочий народ! Да кто ж вам поверит? Вы же сами принадлежите к числу тех чванливых дворян, которых так хотят изжить свободные. Как бы не так! Вы, Сильвио Контарини, преследуете совсем другие цели.

Венецианец внезапно оцепенел, Симон взглянул на него с надменной улыбкой и добавил:

– Я вас давно раскусил. На религию или простых людей вам плевать. Вас интересует одна лишь политика! Ну, или то, чем вы ее привыкли считать.

– Так он, значит, не из свободных? Не полоумный еретик, что решил поквитаться с богачами? – изумленно спросила Магдалена. – Но что же…

– Рейхстаг! – перебил ее лекарь. Он осознал всю чудовищность замысла Сильвио и невольно содрогнулся. – Он собирается отравить участников Рейхстага!

У Магдалены на мгновение отвисла челюсть.

– От… отравить Рейхстаг?

Венецианец беспокойно покосился на пятерых прислужников: те были заняты настойкой и не проявляли к разговору ни малейшего интереса.

– Что за чушь! – прошептал Сильвио. – И все же я буду вам очень признателен, если мы продолжим беседу несколько тише. Эти люди – простые плотогоны, политика им не особо интересна.

Симон усмотрел вдруг проблеск надежды и спросил нерешительно:

– Если мы никому не расскажем о ваших истинных замыслах, вы нас отпустите?

Сильвио пожал плечами и задумчиво покрутил кольцо на пальце.

– Как знать. Для начала поделитесь вашими умозаключениями. Если рассказ мне понравится, то я вас, возможно, и отпущу. Разыскиваемому поджигателю все равно никто не поверит.

Симон сглотнул и заговорил вполголоса:

– Через несколько месяцев в Регенсбурге собирается Рейхстаг. Съедутся представители со всей Священной Римской империи. Князья, герцоги, епископы, может, даже сам кайзер. Вся власть соберется здесь. И тем, кто вздумал насолить Германии, лучшего места просто не найти. Столько дворян, сколько соберется в Регенсбурге, нигде больше не застать.

– Неплохо, – прошептал Сильвио. – Что дальше?

– Андреас Гофман выводит в подземной лаборатории спорынью чистейшего сорта, – взволнованно продолжил Симон. – Мы видели у него на заднем дворе большие кадки с землей. Но вы, скорее всего, арендовали поля недалеко от Регенсбурга, и на них ваши люди заразили пшеницу грибком. Здесь зерно перемалывают в муку и рассыпают по мешкам.

По тому, как венецианец вскинул брови, Симон понял, что угодил в самую точку.

– Полагаю, этот пекарь Хабергер должен был испечь хлеб из отравленной муки. Его пекарня, вероятно, единственная поставляет хлеб в Старую ратушу, где собирается Рейхстаг. Но потом Хабергер засомневался, и его пришлось устранить… – Симон нахмурился. – Правда, теперь вы лишились поставщика. Но я уверен, вы и это обдумали.

– Сын Хабергера ничего не знает, – ответил Сильвио. – Мы продадим ему муку по столь низкой цене, что он просто не сможет нам отказать.

Симон кивнул.

– Таким образом, отравленный хлеб попадет на столы к послам и дворянам. С каждой трапезой они будут принимать дозу спорыньи. Последствия будут катастрофическими! Сотни человек одновременно утратят рассудок, начнут носиться по городу, одурманенные и преследуемые кошмарами и видениями. Никакое лечение им не поможет, большинство эмиссаров, вероятно, в панике разъедутся. Весь Рейхстаг внезапно парализует!

– А вместе с ним и всю Германию. Bravissimo! – Сильвио одобрительно похлопал в ладоши, лицо его выражало неподдельный восторг. – Мое почтение! Великолепная рассудительность! Жаль, в другой жизни и в другое время таким, как вы, мы и вправду нашли бы применение.

Последние слова он произнес с некоторым сожалением.

– Из вас вышел бы отличный агент. Такой, как Генрих фон Бюттен. Он, к сожалению, тоже встал не на ту сторону.

– Генрих фон Бюттен? – растерянно переспросил Симон. – Не понимаю…

– Лысый убийца, – пояснила Магдалена. – Он был агентом кайзера! – Она вздохнула. – Похоже, все это время он старался оградить меня от подлого карлика. Сегодня утром Сильвио его убил.

Симон вытаращил глаза.

– Но тогда Паулюс Меммингер…

– Законопослушный дворянин, сотрудничал с кайзером и намеревался расстроить все наши планы, – кивнул венецианец. – Он лишь подозревал меня, только и всего. Генрих фон Бюттен должен был подробнее разузнать о наших намерениях.

Магдалена сузила глаза:

– Кто ты? Дьявол? Кому может прийти в голову столь чудовищная идея? Свести с ума половину города!

Сильвио промолчал, но Симон не унимался.

– Может, сами желаете объяснить? К чему такая скромность? Все ведь и так очевидно!

– Я и вправду не понимаю, о чем вы, – венецианец продолжал теребить кольцо.

– Тогда позвольте, я поясню… Полагаю, он работает на великого визиря Турции. Все-таки Османская империя – главный враг Германии.

– Ну конечно! – воскликнула Магдалена. – Меммингер ведь сам рассказывал мне на балу, что на предстоящем Рейхстаге кайзер будет собирать деньги, чтобы подготовить страну к войне с турками. Если Рейхстаг не состоится, визирь справится с нами без всякого труда!

По выражению лица Сильвио лекарь понял, что оба они правы.

– Что за коварный план, – проговорил Симон с некоторым изумлением в голосе. – Ратуша, где будут проходить переговоры, хорошо охраняется. Но о хлебе никто и не подумает, ни у кого не возникнет подозрений. И Рейхстаг во благо Османской империи низвергнется в хаос.

Он кивнул на плотогонов, те принялись уже за вторую бутылку.

– И лишь своих недалеких пособников вы по-прежнему держите в дураках и разыгрываете из себя поборника справедливости. Уж не знаю, какой вы им там лапши понавешали. Венецианский посол – и свободный, хороша шутка! Никто не должен заподозрить вас в связях с турецким визирем. Скажете, я не прав?

На губах Сильвио, сжатых в тонкую бескровную линию, заиграла едва заметная улыбка. Симон повернулся к Магдалене:

– Ты и внимания не обратила на то, как наш дорогой венецианец вдруг заговорил на немецком без всякого акцента. Он все это время разыгрывал перед тобой похотливого, малость неуклюжего Сильвио, а ты тут же и повелась! Быть может, он и вправду венецианский посол. В любом случае работает он в интересах нескольких сторон.

Послышался тихий шелест. В руке Сильвио неожиданно появился кинжал, и острие мягко коснулось горла Симона.

– А почему бы мне не прирезать тебя тут же, как свинью? – прошипел венецианец. – И тогда никто не узнает о твоих потешных измышлениях. Никто, даже эти вот плотогоны! Ну, чего бы ради мне тебя не прикончить?

– Прикончить, как цирюльника, его жену, пекаря, пивовара и остальных? – просипел Симон, скосив глаза на кинжал возле горла.

Сильвио растерялся на мгновение.

– Пи… пивовара? – В голосе его послышалась неуверенность. – Maledizione![28] – прорычал он в конце концов. – Это не моих рук дело. Как и все прочие убийства. – Венецианец прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. – И зачем я только связался с ним! Из-за него теперь все может пойти прахом. Дурак! Мог бы жить себе припеваючи, так нет же, надо последовать велению чувств!

Он с отвращением сплюнул на пол. Румяна растеклись по лицу и обнажили гримасу ненависти.

У Симона на мгновение перехватило дыхание.

«Значит, был кто-то еще…»

Кто-то, от чьей руки погибла тетя Магдалены, а вместе с ней и ее муж. Кто-то, посвященный в планы Сильвио, выполнял для венецианца всю грязную работу. Кто бы это мог быть? Что, если это тот же человек, который решил поквитаться с отцом Магдалены? Судя по всему, венецианец понятия не имел, что в действительности произошло сегодняшней ночью в пивоварне епископа. Симон стал лихорадочно соображать, какую пользу мог извлечь из этого знания.

Сильвио снова повернулся к лекарю. Острие кинжала медленно заскользило вдоль груди Симона.

– Ну да ладно. Этим займемся позже. Сначала надо с тобой разобраться, умник ты наш.

– Советникам все известно! – прохрипел вдруг Симон.

Венецианец остановил кинжал и сочувственно поглядел на свою жертву.

– Ты лжешь. Дешевая уловка, чтобы хоть ненадолго продлить свою никчемную жизнь.

Симон торопливо замотал головой. Это был его последний шанс. Если сейчас венецианец ему не поверит, то зарежет его, как свинью, а потом заставит Магдалену глотать спорынью.

– Откуда же я, по-вашему, в таких подробностях знаю о вашем плане?

Симон старался, чтобы голос его звучал как можно более убедительно. Слова полились из него ручьем:

– Сегодня ночью ваш вспыльчивый прислужник пробрался в резиденцию епископа. Убил пивовара, а потом его схватили стражники. Под пытками он во всем признался! Я подслушивал за дверью, а потом поспешил прочь, потому что тревожился за Магдалену. – Губы его растянулись в улыбке. – Стражники будут здесь меньше чем через час, и тогда, Господь свидетель, весь ваш великолепный план пойдет прахом!

Ложь была столь откровенной, что Симону и самому не верилось, что из этого хоть что-нибудь получится. Однако венецианец задумался всерьез.

– Пусть бы и так, – проговорил он наконец. – Но с чего бы мне сохранять тебе жизнь?

– Я могу отвлечь стражу! – выпалил Симон. – Пойду в ратушу и скажу всем, что ни вас, ни спорыньи на острове уже нет. Магдалена останется у вас в качестве заложницы. А когда все уляжется, вы ее отпустите.

Симон понимал, что Сильвио ни за что не отпустит их обоих. Но, быть может, таким образом удастся выиграть немного времени и придумать что-нибудь? По крайней мере, венецианец убрал кинжал и спрятал его в ножны. Похоже, он и в самом деле задумался.

– Значит, он все-таки попался… – Сильвио покачал головой. Похоже, он пребывал в нерешительности. – Вполне возможно. В общем-то, я нечто такое и предвидел. Это все его необузданная ненависть. Я знал, что рано или поздно она доведет его до виселицы… – Он врезал ногой по мешку. – Porca Miseria![29] И зачем я только ввязался в эту историю с палачом… Прикончить бы цирюльника в темном переулке, и дело с концом! Но нет, ему понадобилось отомстить! И теперь все пошло наперекосяк!

Венецианец поднялся и начал расхаживать между мешками. Потом неожиданно повернулся к Магдалене, некоторое время задумчиво на нее смотрел, после чего проговорил, тихо и немного боязливо:

– Богом клянусь, этот Карл Гесснер сущий дьявол. Иногда я даже жалею, что твой отец тогда, почти тридцать лет назад, не отправил его в преисподнюю.

Карл Гесснер сидел на верхнем ярусе колокольни и насмешливо взирал на двух палачей. Угольно-черные волосы его были стянуты в тугой хвост; пехотная одежда, пестрая и просторная, имела старый и поношенный вид. Из-за плеча у него торчала рукоять короткого меча в пристегнутых к спине ножнах. И лишь повязанный вокруг шеи красный платок хранил в нем память о человеке, ответственном за отправку грузов на набережной Регенсбурга. Всеми любимый портовый управляющий Гесснер в течение одной ночи превратился в бездушного убийцу, вернувшегося прямиком из прошлого.

«Он мертв, – думал Куизль. – Я убил его собственными руками. Это призрак…»

Между тем резкий смех Гесснера понемногу затих, и он, словно после хорошей шутки, вытер глаза.

– Якоб, Якоб, – проговорил он, словно обращаясь к старому другу. – Кто бы мог подумать, что когда-нибудь мы снова встретимся с тобой в этом захолустье! Жаль только, что ты пришел не один. Мне кажется, палачу наши старые истории быстро наскучат.

Он кивнул на Тойбера, стоявшего рядом с Куизлем. Тот сжимал нож в ладони и угрюмо смотрел наверх.

– Ты, видно, стал трусливым на старости лет, – продолжил Гесснер. – Ну да, все мы стареем, и силы уже не те.

– Учти, это дело касается только нас с тобой, – прорычал Куизль. – Однажды я уже отправил тебя в ад. Сделаю это и во второй раз.

Гесснер прикрыл глаза, словно замечтался.

– А знаешь, что было приятнее всего? Как ты корчился на дыбе, точно калека слюнявый. Твое отчаяние оттого, что ты не мог понять, кто все это подстроил. Я даже немного расстроился, что ты не узнал мой голос. И это после всего, что мы пережили вместе… – Он прищелкнул языком. – Жаль, что ты без конца от меня бегаешь. Сначала из тюрьмы, потом из борделя… Нам следовало бы разделить бабенку. Как раньше.

– Он третий дознаватель! – вмешался Тойбер. – Ты мне все время сказать не давал. Карл Гесснер, как управляющий портом, заседает в большом совете! Толстуха Тея узнала от клиентов из ратуши, что он все сделал для того, чтобы присутствовать на допросе.

Гесснер кивнул и поболтал ногами в воздухе.

– Что было не так просто. Эти жирные патриции цепляются за теплое местечко, как клещи. Но они в конце концов согласились. Все-таки среди простого люда я пользуюсь немалым уважением.

– Мне следовало догадаться, когда Симон рассказал мне про этих свободных и что стоишь над ними ты, – проворчал Куизль. – Подбивать людей – это ты всегда умел! А потом эта история с философским камнем… Такая брехня тоже одному лишь тебе могла на ум прийти!

Гесснер пожал плечами.

– Надо было мне сразу этого мозгляка прикончить. А то, чего доброго, вызнал бы, что этот порошок в действительности из себя представляет. Он под мои байки уши так и развесил и теперь доложит все, что сумел выяснить. – Он усмехнулся. – Не так уж и умен этот докторишка, как сам о себе возомнил.

– А тебе про этот порошок что известно? – спросил Куизль.

– Ничего такого, что касалось бы нас с тобой, Якоб.

Гесснер вдруг выпрыгнул из оконного проема, по-кошачьи вытянулся и приземлился на поросший плющом могильный холм; жилистое тело легко спружинило при падении. Затем управляющий уверенным шагом двинулся к палачам. Те напряженно следили за его действиями.

– Но, раз уж ты спросил, отвечу, – произнес он на ходу. – Этот порошок – яд. Яд для целого города.

Куизль не сводил взгляда с рукояти, что покачивалась над плечом Гесснера. Это была рукоять кацбальгера: со змеевидной гардой и широким, закругленным у острия клинком. Ландскнехтами это оружие, способное наносить рваные раны, особенно ценилось в поединках.

«Тем более если противник вооружен какой-то ржавой саблей», – подумал Куизль.

Гесснер потянулся к плечу, вытянул клинок и уставился на свое отражение в полированном лезвии.

– Одному влиятельному человеку потребовалась моя помощь, – заговорил он тихо. – Мы познакомились с ним во время одной из контрабанд по Дунаю. Он очень обрадовался, что я, как предводитель свободных, располагаю небольшой подпольной армией.

Гесснер улыбнулся и провел пальцем по лезвию кацбальгера.

– Вот уже многие годы для меня нет иной цели, кроме как свернуть хребет этим жирным патрициям и чванливым аристократам. То, что сотню лет назад было начато в крестьянских войнах, теперь будет наконец завершено. Грядет новое время! И когда все это останется позади, я буду богаче и влиятельнее, чем все советники Регенсбурга, вместе взятые.

Гесснер рассек воздух клинком. Несмотря на возраст в почти пятьдесят лет, он и сейчас не утратил прежней гибкости. Глаза его лучились синевой, и зубы чуть не сверкали белизной.

«Как прежде, – подумал Куизль. – Он ничуть не изменился. Озлобленный и безрассудный, точно бешеный пес. Только имя теперь другое…»

– Филипп Леттнер! – прошептал палач. – В тот раз я тебя повесил. На старом дубу, именно здесь, в Вайденфельде. Тебя не может быть в живых. Кто же ты? Призрак?

Человек, названный Филиппом Леттнером, усмехнулся.

– Ты прав, Якоб. Леттнер мертв. Но в тот день, двадцать пять лет назад, родился Карл Гесснер. Карл, как мой младший братец, которого ты повесил рядом со мной. И Гесснер, как богатый, жирный плотовод, которого я прирезал несколько дней спустя. Я забрал его плот и товары и отправился в Регенсбург.

Он вдруг сорвал платок с шеи. Горло врезавшимся в кожу кольцом охватывал красный рубец.

– Смотри внимательно, это и есть начало моей новой жизни, – прошипел Гесснер. – Вообще-то мне следовало тогда поблагодарить тебя. Карл Гесснер намного богаче, могущественнее и зловреднее, чем Филипп Леттнер мог бы когда-нибудь стать. Из вшивого солдафона – в уважаемого портового управляющего! Я многого добился, Якоб.

Он угрожающе медленно приближался к Куизлю. Окружающая обстановка начала вдруг расплываться. Палач ругнулся про себя, почувствовав, что начал покачиваться. Лихорадка возвращалась: не такая сильная, но и этого хватило, чтобы под палящим зноем на лбу выступили холодные капельки пота.

– Ты в тот день сплоховал, палач, – прошептал Леттнер. – Тебе следовало немножко подождать, пока наши тушки не перестали бы болтаться на ветке. Но тебе хотелось поскорее умчаться со своей возлюбленной. Для Карла было уже слишком поздно, но не для меня. Я еще дышал, и меня удалось спасти.

У Куизля появилось внезапное чувство, что вокруг стало заметно прохладнее.

«Холодно, как в тот день…»

Перед взором его снова стояли покосившиеся избушки. В центре – утоптанная деревенская площадь с общим колодцем. Крыши охвачены огнем. Рев пламени, крики женщин и детей.

И посреди всего этого – он, Филипп Леттнер, его заместитель. Кровопийца. Проклятие его жизни.

Мир вокруг начал вращаться. Куизль прикрыл глаза, и образы хлынули на него неудержимым ливнем.

Крики…

Много лет назад. В прошлой жизни. Холодный ноябрьский день, где-то неподалеку от Регенсбурга, воздух свеж и прохладен, среди ветвей безучастными звездами сверкают первые снежинки. Хороший день для охоты, хороший день, чтобы разогнать гнетущую скуку солдатской жизни в перерывах между сражениями. Набираются новые армии, молодые, пугливые деревенщины вместе со старыми вояками движутся в сторону Лотрингена. Свежая кровь, что оросит в скором времени поля. Якоб таких повидал уже немало. Под конец все они в один голос зовут маму.

Вот и теперь, этим ноябрьским днем, его окружает множество прыщавых горячих юнцов, а с ними и несколько покрытых шрамами ветеранов, на которых Якоб всегда мог положиться. Он обещал им на сегодня хорошую охоту. Такую, как раньше, когда войны еще не было. Большинство молодых солдат о тех временах знали лишь из рассказов, услышанных на привалах.

Издалека доносятся крики. Поначалу они похожи на гневный птичий щебет, и только когда Якоб и его люди подбираются ближе, становятся различимы человеческие вопли и плач. Якоб раздвигает ветви и видит перед собой пылающую деревню. Языки пламени вгрызаются в крыши домов, воздух наполнен гарью, повсюду скорченные тела в лужах собственной крови. Посреди деревенской площади сгрудились женщины: старые и молодые, красивые и безобразные; кутаются в тонкие рубахи, дрожат, и кричат, и плачут. Над костром жарятся пять кур, вокруг него сидят несколько человек и смеются.

Это люди Якоба.

Они играют в кости. Время о времени раздается победный крик, кто-нибудь из солдат хватает женщину за волосы и скрывается с ней за пылающим домом. Протяжный крик, плач, после чего все стихает.

Следующая партия. Очередной победитель.

Через мгновение с громким хохотом поднимается высокий черноволосый мужчина и победно вскидывает руку с зажатыми в ней игральными кубиками. Потом притягивает к себе девушку и хватает ее за грудь. Это Филипп Леттнер, солдат двойного жалованья, заместитель Якоба. Куизль сразу понимает, что Леттнер – главарь всей этой шайки. Не первый год он купается в крови, слишком часто Якоб закрывал глаза на его выходки.

Куизль оборачивается на своих новобранцев, те с ужасом смотрят на кровавое зрелище. Это война, теперь они часть ее. Пока что они проливают слезы, их выворачивает, но совсем скоро они сами начнут грабить деревни и насиловать женщин. Откуда им знать, что правильно, а как поступать не стоит? Кто бы показал им это?

Якоб закрывает на секунду глаза, после чего отдает своим людям команду атаковать. Они с криками вылетают из леса. Непродолжительная рукопашная, ругань, проклятия – и обезоруженная банда стоит перед ними. Леттнер взирает на Якоба холодно и насмешливо. Рядом с ним два его брата – толстяк Фридрих и мелкий, тощий Карл. Карл еще совсем ребенок, но уже превратился в чудовище. Сколько же юнцов под началом Якоба станут такими же, как этот?

– Что такое, фельдфебель? – по-волчьи рычит Леттнер. – Развлечемся немного, вот и все. Не мешай.

– Вы на них играли…

– А почему нет? Это ж бабье крестьянское. Кому до них дело?

– Играли на них, потом насиловали и после резали…

– Тут еще остались. Угощайся, Якоб.

Леттнер скалится, зубы его, словно волчьи, сверкают в отсветах пламени. Как часто Куизль уже наблюдал этот оскал в бою, как часто закрывал глаза от ужаса… Как часто? Рядом с Леттнером сидит девушка: черные волосы, густые брови, глаза блестят от страха. Во взгляде застыла немая мольба, губы беззвучно шепчут молитву.

Она будет следующей.

Внезапно Якоба охватывает такая ярость, какой ему не доводилось еще испытывать. Он достает из кармана вырезанные из кости игральные кубики и отдает их Леттнеру.

– Играйте.

– Это еще что?

Леттнер смотрит нерешительно, ясные голубые глаза мечутся из стороны в сторону. Он чувствует подвох.

– Играйте на свои жизни. Каждого третьего в петлю.

– Чертов ты ублюдок!

Толстяк Фридрих вскакивает, намереваясь кинжалом вспороть Якобу живот. Но молодой фельдфебель уворачивается и рукоятью меча бьет толстяка в лицо. Один раз, второй, третий, оттесняя его к охваченному пламенем дому. Фридрих хватается в попытке удержаться на ногах, спотыкается о порог и в конце концов падает с воплем в бушующий ад. На пол рушатся балки, затем все стихает.

Якоб разворачивается, шагает обратно к костру и клинком показывает сначала на Леттнера, потом на кости.

– Играйте, я сказал.

Внезапно он ощущает на себе взгляд черноволосой девушки. Глаза ее затягивают Якоба темными водоворотами; он не в силах от нее отвернуться. В животе у него разгорается огонь – много жарче, чем пламя на крышах.

И только потом, когда перестанут дергать ногами повешенные, когда стихнет последний предсмертный вопль и Якоб уедет с ней прочь отсюда, домой – туда, где о войне теперь лишь вспоминают; и лишь после того, как он решит расстаться с мундиром, – он узнает ее имя.

Анна-Мария.

Она станет женщиной всей его жизни.

– Куизль, что с тобой, будь ты неладен?! А ну очнись!

Боль в левом плече вернула Якоба в действительность. Филипп Тойбер схватил его и с силой встряхнул.

– Очнись, пока этот ублюдок тебе кишки не выпустил!

Куизль встрепенулся, взгляд стал более осознанным. Всего в паре шагов от него стоял Филипп Леттнер с занесенным клинком. Он по-прежнему улыбался.

– Оставь его, палач, – чуть ли не с нежностью в голосе прошелестел Леттнер. – Воспоминания не дают покоя, верно, Якоб? Все те трупы, что вымостили дорогу под ногами. Или ты решил, что в Шонгау заживешь со своей милой крестьянкой мирно и счастливо? Нет!

Голос его неожиданно охладел, стал резким, как несколько дней назад, на допросе.

– Я поклялся отомстить! Я знал, что рано или поздно разыщу тебя. И вот этот день наконец настал!

Куизль вытер пот со лба. К горлу подступила рвота, боли вернулись. Над деревней между тем уж поднялось солнце, и лучи его, словно иглами, обжигали кожу. Но палач не обращал на это никакого внимания.

– Почему ты убил мою сестру? – прошептал он. – Лизель тебе ничего не сделала.

Леттнер громко рассмеялся.

– Болван! – воскликнул он. – До тебя так и не дошло? Только сестра твоя и вывела меня на тебя! Когда стало ясно, что ее мужа придется прикончить, я решил немного поразнюхать, как это можно устроить. И при этом наткнулся на ее девичью фамилию. Куизль.

Он произнес это, точно выплюнул комок грязи.

– Тогда я, кончено, насторожился и принялся расспрашивать. Малютка тебя любила, она с удовольствием о тебе рассказывала. О тебе, о твоей прелестной дочурке и о возлюбленной Анне-Марии. В конце концов я понял, что Господь ниспослал мне подарок. Лучший в мире подарок! Тебя!

Леттнер снова рассмеялся: визгливо, почти по-женски, в уголках глаз выступили слезы. Но в следующее мгновение он снова успокоился.

– Я твоя судьба и твое проклятие, – продолжал он резким голосом. – Я отправил то письмо в Шонгау и заманил тебя в Регенсбург. Я прирезал твою сестру и ее мужа и устроил тебе эту западню. Я был третьим дознавателем. И вот теперь ты смотришь в глаза собственной смерти.

Он поклонился, словно неумелый фокусник, и взмахнул кацбальгером.

– Этой смерти на двоих должно хватить, – проворчал Тойбер, все это время он лишь молча слушал. – С раненым Куизлем ты, может, и легко справишься. Но не забывай, что тебе и со мной придется иметь дело.

На лице у Леттнера отразилось наигранное удивление.

– Верно, палачишка, про тебя-то я совсем позабыл.

Он поднял левую руку, словно поприветствовал кого-то нерешительно, и в башне, в оконном проеме Куизль заметил какое-то движение. Затем в воздухе что-то взвизгнуло, и в следующий момент в грудь Тойбера врезался арбалетный болт. Палач покачнулся, взмахнул руками, как пьяный, раскрыл рот в беззвучном крике и в конце концов повалился, точно подрубленный дуб, на спину. Могучая грудь его поднялась и опала, глаза непонимающе уставились в синее небо.

– Теперь все по-честному, верно, Якоб? – прошептал Леттнер. – Только ты и я. Здесь, в Вайденфельде. Надеюсь, тебя не очень смутит, если мой брат Фридрих за нами понаблюдает. Он в последние годы много о тебе думал.

Куизль поднял глаза к разрушенной башне: в оконном проеме стоял человек. Он был высок и широкоплеч, и арбалет в его руках казался игрушечным. Это был незнакомец, которого палач видел почти две недели назад на плоту в Регенсбург. Все лицо его покрывала паутина шрамов.

Куизлю потребовалось некоторое время, чтобы понять, что один из шрамов был ртом: Фридрих улыбался.

Симону дышалось с большим трудом. Грязная тряпка, которой Сильвио заткнул ему рот, воняла плесенью и мышиной мочой. В нос набилась мучная пыль, поэтому приходилось то и дело чихать. С огромным трудом он сумел повернуть голову настолько, чтобы разглядеть, что творилось вокруг.

Рядом с ним лежала Магдалена, тоже связанная и с кляпом во рту. Чуть поодаль в мглистой пелене поднятой в воздух муки и мякины бродили пятеро прислужников венецианца. Они грузили мешки на повозку перед мельницей. Последние пару часов молодчики потратили на то, чтобы размолоть всю оставшуюся спорынью, и теперь от предательских злаков не осталось и следа. Дело близилось к полудню, рубашки у мужчин промокли от пота – жара внутри мельницы стояла, как в печи. Один только Сильвио не потел: в чистой красной безрукавке, сюртуке и шляпе, он сидел на мельничном камне и покусывал нижнюю губу. Вид у него был тревожный.

– Я полагаю, что ты все-таки прав, Фронвизер, – проговорил венецианец, задумчиво разжевывая соломинку. – Даже такой мозгляк, как ты, не смог бы разузнать о моих планах. Не в таких подробностях. Карл Гесснер наверняка проболтался. И зачем я только положился на этих идиотов! Будь проклят тот день, когда я познакомился с ними по пути в Вену!

Он обернулся, чтобы убедиться, что никто из помощников его не услышал, и продолжил шепотом:

– Эти свободные – всего-навсего шайка сумасшедших кретинов! И самый сумасшедший из них – Гесснер.

Внезапно Симон почувствовал, как сырая мучная пыль закупорила ему нос. Лекарь начал задыхаться и в панике стал вдыхать и выдыхать раз за разом. Он дергался и крутился, пока не опрокинул на пол мешок рядом с собой. Встревоженный шумом, Сильвио взглянул на лекаря, но даже не подумал вытащить кляп. Вместо этого он с интересом стал следить за попытками Симона глотнуть воздуха.

– Интересно, как долго человек сможет протянуть без воздуха? Как ты думаешь? Оставить бы тебя задыхаться тут, как рыбу на песке… С тех пор как ты и la bella signorina появились в городе, все пошло наперекосяк. Но я не позволю вам расстроить мои планы!

Он врезал по мешку; в воздух поднялась пыль и белым облаком окутала венецианца.

– Ни вам, ни этому полоумному Гесснеру!

Симон вообще перестал дышать, мука полностью забила ему нос. Он выпучил глаза и начал синеть. Венецианец между тем устремил взор куда-то вдаль и, казалось, на время забыл о своих пленниках.

– Самый большой вклад Гесснера заключается в том, что он сумел склонить на нашу сторону этого цирюльника Гофмана, – пробормотал он. – Гениальный алхимик! Он уже много лет изучал растительные яды. Без него мы ни за что не вырастили бы спорынью такого качества!

В голосе его появилась некоторая мечтательность.

– Каким-то образом этот жалкий цирюльник сумел сделать так, чтобы спорынья поражала весь колос, почти целиком. Удивительно! Но потом у Гофмана вдруг проснулась совесть, и он готов был уже все рассказать совету.

Сильвио вынул соломинку изо рта и раскромсал ее.

– Надо было просто зарезать его на улице! Быстро и безболезненно. Простое ограбление, ни у кого не возникло бы подозрений. Так нет же, нужно сделать все по-особому…

Лекарь почувствовал, что начинает терять сознание, перед глазами поплыли разноцветные круги. Он уже с трудом воспринимал слова венецианца.

– Карл Гесснер узнал случайно, что жена Гофмана приходится сестрой его заклятому врагу, – продолжал Сильвио. – С тех пор его будто подменили. Он настаивал на том, чтобы письмом заманить этого Куизля в Регенсбург, подделать завещание и повесить убийство на него. Черт его знает, чем этот палач насолил Гесснеру в войну, но этого хватило, чтобы с годами он превратился в полоумного ангела мести. Он уговорил меня, толковал про гениальный план, но потом явились вы, и… О, что-то не так?

– Ммммффф…

Симон без сознания повалился на бок и рухнул на кучу муки. В воздух взметнулось облако пыли и окутало лекаря с Магдаленой. Сильвио сначала немного растерялся, потом встал со вздохом и подошел к пленникам.

– Как вы считаете? – обратился он к связанной Магдалене. Та смотрела на него расширенными от страха глазами. – Избавим человечество от этого ревнивого зазнайки? Или все-таки пусть еще какое-то время понадоедает нам?

Магдалена принялась яростно метаться из стороны в сторону; разразилась, судя по виду, отборной бранью, но кляп полностью поглощал ее голос.

– Полагаю, это ответ «да», – Сильвио кончиками пальцев вынул кляп изо рта Симона.

Лекарь, точно утопленный, тут же начал глотать воздух; краска медленно возвращалась к его лицу. Он лежал на полу и хрипел, не в силах произнести ни слова.

– Даже не думай, что сумел расстроить мои планы, Фронвизер! – прошипел венецианец. – У Сильвио Контарини всегда есть козырь в запасе. Теперь мне придется воспользоваться своим первоначальным замыслом. Сначала он мне не очень понравился, потому что жертв будет гораздо больше. Но теперь у меня, к сожалению, не остается другого выхода.

Он кивнул на плотогонов. Те загрузили на повозки уже почти все мешки.

– Хоть ребят своих Гесснер мне предоставил. Мы как можно скорее отвезем спорынью в безопасное место и там сможем воспользоваться ею немного иначе. La bella signorina мы возьмем с собой. Остальные улики уничтожим, – он улыбнулся. – Вынужден сообщить вам, что вы к этим уликам тоже относитесь. Arrivederci!

Он хлопнул в ладоши и повернулся к своим помощникам.

– Поторопитесь, пока стражники не нагрянули! Закончили наконец?

Мужчины преданно закивали: похоже, безграмотные плотогоны до сих пор верили в светлые замыслы Сильвио. Симон полагал, что венецианец каждому из них пообещал по меньшей мере место в совете и золота по собственному весу.

– Тогда самое время для большого салюта. Il grande finale![30]

Сильвио торжественно прошагал к большому мучному хранилищу, установленному на высоте человеческого роста, и вынул заслонку. На пол тут же посыпалась мука, поднялись клубы пыли. В скором времени всю мельницу заволокло густой пеленой, и Симон видел возле ящика лишь очертания венецианца: выглядел он, словно окутанный туманом призрак. Два плотогона подхватили брыкающуюся Магдалену и понесли ее к выходу.

– Мука – это удивительная материя, – проговорил Сильвио мечтательным голосом. – Из нее можно печь хлеб, можно сделать отраву для людей – и даже изготовить бомбу. Одной лишь искорки достаточно, чтобы взорвать мучную пыль. А этого количества хватило бы, чтобы поднять на воздух половину острова. Но ты, ученый книгочей, наверняка знаешь об этом, верно?

Сквозь пыльную завесу Симон увидел, как венецианец достал из-за жернова небольшой сундук и поднял крышку. То, что он извлек оттуда, показалось сначала длинным канатом. И лишь когда Сильвио принялся его разматывать, лекарь понял, что это было на самом деле.

Фитиль.

– Я нашел это на мельнице некоторое время назад, – проговорил Сильвио, неторопливо укладывая фитиль по полу и шагая спиной к выходу. – А вместе с ним – целый сундук пороха и дюжину мушкетов. Полагаю, их забыли здесь солдаты еще со времен войны. Как хорошо, что теперь я нашел всему этому применение.

Венецианец остановился в дверях и в последний раз взглянул на своего пленника. К Симону между тем вернулся дар речи.

– Ку… куда вы увозите Магдалену? – просипел он. – Где теперь… окажутся все эти мешки?

Сильвио усмехнулся.

– Ну, человек ведь не хлебом единым живет, верно? Но, боюсь, сейчас у тебя заботы поважнее.

Он достал из кармана огниво и легонько потряс им.

– По крайней мере, больно не будет. Это я тебе обещаю. В тот момент, когда искра соприкоснется с мучной пылью, все здесь взлетит на воздух. Вместе с порохом громыхнет такой салют, что его во всем Регенсбурге будет видно. – Он сдержанно поклонился. – Приятного полета.

Контарини вышел на улицу и приказал плотогонам трогать. Повозка со скрипом пришла в движение. Когда стих стук колес, Симон различил тихий, едва различимый шорох.

Так шипел подожженный фитиль.

14

Регенсбург, полдень 26 августа 1662 года от Рождества Христова

Леттнер атаковал столь стремительно, что Куизлю удалось отскочить в сторону лишь в самый последний момент. Солнце светило прямо в глаза, пришлось ненадолго зажмуриться и полностью положиться только на свои инстинкты. Палач отклонил корпус влево и в тот же миг почувствовал, как в сантиметре от лица просвистел кацбальгер. Под ногами у них лежал Тойбер с арбалетным болтом в груди, рубашка его пропиталась кровью, остекленевшие глаза уставились на сражающихся.

Куизль потянулся к поясу, где висела сабля. Краем глаза он заметил, что Леттнер снова бросился в атаку. Палач обнажил клинок в тот самый миг, когда противник направил меч в незащищенный левый бок Якоба. Сабля и кацбальгер со звоном скрестились на уровне глаз дерущихся, заскрежетала сталь; каждый старался передавить другого и при этом то отступал на шаг, то снова напирал.

Куизль почувствовал, как по спине тонкими ручейками заструился пот. Тело его сотрясала лихорадка, левая рука болталась, точно отсохшая ветка. Здоровым он, возможно, и одолел бы Леттнера, из них двоих Куизль всегда считался более сильным – что его бывший заместитель успешно компенсировал изрядной долей жестокости. Однако теперь, ослабленный пытками, палач ничего не мог ему противопоставить. За последние двадцать пять лет тело Леттнера не обрюзгло и не обросло жиром, а, наоборот, стало жилистым и жестким, как орешник. К тому же на колокольне по-прежнему стоял его брат и горящим взором следил оттуда за дерущимися. Арбалет Фридриха лежал в пределах досягаемости на парапете. Куизль понимал: чтобы взвести его снова, времени гиганту потребуется совсем немного.

– Боишься моего брата? – прорычал Леттнер и по-волчьи обнажил белые зубы. Он неумолимо оттеснял Куизля к развалинам церкви. – Не забывай, это ты сделал из Фридриха чудовище. Ты, может, решил, что он сгорел тогда в доме? Но мой брат силен и крепок, как и все Леттнеры. Он выбрался из-под горящих обломков и, когда вы так поспешно уехали, снял меня с дерева. Вот только Карлу, нашему младшенькому, помогать было уже поздно. Это тебе за Карла.

Леттнер незаметно вынул кинжал из-за пояса и ткнул им в живот палачу. Куизль ударил левой рукой по клинку и в последний момент отвел нож в сторону. Тут же напомнила о себе боль в плече. Шок был настолько сильным, что у палача потемнело в глазах. Ослепленный болью, он ударил противника ногой и попал ему в низ живота. Леттнер охнул и, отступив на пару шагов, споткнулся о разрушенную стену крестьянского дома.

Куизль воспользовался секундным замешательством и, не оборачиваясь, бросился к развалинам церкви. Если у него и получится выстоять против братьев, то только нападая на них из укрытия. Быть может, в разрушенной церкви найдется какое-нибудь место для засады, где он сможет спрятаться.

Палач ступил под разрушенный свод, и его окутал сумрачный свет. Солнце едва пробивалось сквозь обрушенные потолочные балки, где свили гнезда голуби и ласточки. Лианы плюща ядовитыми змеями взбирались по останкам левого нефа. Правое крыло сохранилось лучше, на стене висел обугленный крест высотой в человеческий рост. Но и здесь окна казались мертвыми черными глазницами, заросшими ежевикой, едва пропускавшей свет. С потолка сыпалась сухая листва, где-то гудели пчелы.

Впереди палач разглядел бывший каменный алтарь: без покрывал, дароносиц и золотых украшений, он казался громадным языческим камнем для жертвоприношений. Куизль забежал за него и привалился спиной к холодному камню, чтобы перевести дух.

В скором времени раздались шаги. Якоб не сразу понял, что доносились они не от входа, а с колокольни. Палач выглянул через край алтаря и оглядел правый неф, где находился проход к разрушенной башне. Из-за покрытой мхом кучи камней выступило чудовище.

Это был Фридрих Леттнер.

Гигант держал в руках заряженный арбалет и целился в алтарь. Куизль пригнулся, и болт, разбрызгав каменную крошку, ударил всего в нескольких сантиметрах от его лица.

– Знаешь что, Куизль? С какой стати я из-за брата должен лишать себя потехи? – пронесся над развалинами голос Фридриха. – Я пришью тебя болтом к кресту, а потом выжгу глаза. Жаль, что приятель твой не дожил до этой минуты. Такой пытки он больше нигде не увидел бы.

Что-то тихонько заскрипело. Раньше палачу довольно часто приходилось слышать этот звук: так скрипела катушка арбалета. Фридрих снова натягивал тетиву.

– Как же долго я ждал этой минуты, Куизль! – проговорил гигант, проворно вращая катушку. – Филипп полагал, что мне не следует возвращаться в Регенсбург с тобой на плоту. Боялся, что ты узнаешь меня. Но кто-то ведь должен был доставить тебе письмо. К тому же… – Он засмеялся, хрипло и надрывно, словно огонь в тот далекий день выжег ему и горло. – В теперешнем виде меня и собственная мать не признала бы.

– Заткнись, Фридрих! Много болтаешь!

Это был голос Филиппа, следом вошедшего в церковь. Леттнер держался за бедро, лицо его кривилось от боли: судя по всему, он поранился, когда упал через стенку.

– Заряжай скорее свой арбалет. Эта псина еще опасна.

Фридрих пробормотал что-то неразборчиво, после чего снова послышался скрип катушки.

Куизля затрясло в новом приступе лихорадки. Он раздумывал над тем, что еще мог предпринять. Сам себя загнал в ловушку! Когда Фридрих через несколько секунд взведет арбалет, Филипп, вероятно, как крысу, выгонит палача из-за алтаря. Куизль не сомневался, что в этот раз болт попадет в цель. На примере Тойбера Фридрих уже доказал, что стрелять он не разучился. Палач прикусил губу, лихорадка приводила его в состояние высочайшего напряжения. Он понимал, что в скором времени либо арбалет, либо кацбальгер предрешит его судьбу.

«Значит, это конец? – подумал Куизль. – Здесь началась моя новая жизнь, здесь же она и закончится?»

Он снова выглянул из-за алтаря. Леттнер стоял возле входа в церковь, нетерпеливо поигрывая клинком, его брат неустанно крутил рукоять. Куизль взглянул на обезображенное огнем лицо Фридриха. Последний раз он видел его на плоту в Регенсбург. Кожа спеклась в твердую массу и походила на обугленную, покрытую трещинами дубовую кору. Но глаза остались прежними: холодные, голубые и злые. Вокруг Фридриха жужжало множество ос, вероятно встревоженных внезапным переполохом в развалинах. Осы были невероятно большие, отливали желто-черным, и крылышки их мелькали в лучах полуденного солнца.

«Осы?»

Только теперь палач понял, что это были не пчелы, а взрослые шершни. Злобные, почти в палец величиной насекомые летали перед струпцеватым носом Фридриха. Ему то и дело приходилось бросать катушку и разгонять их. Откуда взялись все эти монстры?

Куизль оглядел увитые плющом стены, покрытые мхом камни – и отыскал наконец гнездо. Оно висело под потолком, скрытое между обугленными балками и кустами ежевики.

Прямо над Фридрихом.

– Черт, долго ты там еще? – прошипел Филипп. – Не видишь разве, что он, точно кабан подбитый, за алтарем прячется? Надо сообща выкурить его.

– Сейчас-сейчас, – пробормотал Фридрих. – Тетива тугая. Зато болт через трех человек проходит, как нож сквозь масло. Надо только…

Договорить у него не получилось. Словно ангел возмездия, Куизль неожиданно поднялся над алтарем и швырнул камнем величиной с кулак в гнездо. Обломок попал точно в середину. Улей покачался немного, затем свалился, точно тугой бурдюк с вином, на пол и разбился.

Сотни разгневанных шершней оказались на свободе, подняли гул и окружили Фридриха темным, смертельным облаком. Тот с криком отшвырнул арбалет и закрыл лицо руками, но старательные насекомые уже возились среди его бесчисленных шрамов.

Бурлящая желто-черная масса жалила его снова и снова.

Симон вслушивался в треск, с которым пламя пожирало фитиль и неумолимо подбиралось к дверям мельницы. В щель между створками уже видно было искрение подожженного пороха. Вот пламя добралось до дверей и побежало по шнуру к куче мякины, опилок и щепок, куда Сильвио воткнул второй конец фитиля.

Лекарь отчаянно заметался из стороны в сторону, но веревки держали на совесть. Он в панике попытался проползти к дверям, как червяк, но лишь осознал, что венецианец, помимо всего прочего, еще и привязал его к балке. Канаты рванули Симона назад, и он откинулся в измождении на спину. Мучная пыль белесым туманом окутывала бочки, мешки и ящики, расставленные по мельнице. В одном из ящиков дожидались, готовые разнести воздух в клочья, несколько килограммов пороха.

– На помощь! Слышит меня кто-нибудь? – хриплым голосом прокричал Симон, хотя понимал, что это бесполезно.

Грохот, скрип и треск множества водяных колес на острове заглушали любой, даже самый громкий крик. Большая мельница по-прежнему скрежетала жерновами, совсем скоро ее разнесет на куски под единственный громкий хлопок. Последний оглушительный грохот – последний, который лекарь услышит в своей жизни.

«А может, она и не взорвется, – раздумывал лекарь. – Может, она просто загорится, и я сгорю. Если не задохнусь еще раньше… Господи, пусть она лучше взлетит на воздух – так, по крайней мере, не больно!»

Фитиль горел уже во внутреннем помещении. Пыль стояла столбом – настолько плотная, что передвижение пламени Симон угадывал скорее по треску, нежели визуально.

«Сейчас… Еще совсем немного».

Внезапно хлопнула, распахиваясь, дверь, и сквозь туман лекарь различил странно знакомый силуэт. Но видимость была слишком плохой, чтобы увидеть больше.

– Ты хоть жнаешь, школько штоят такие жубы? – донесся до лекаря шепелявый голос. – По уму бы, оштавить тебя тут подыхать, да кто ж мне тогда жубки выправит?

– Натан! – закричал Симон. – Господи, Натан, я здесь! Фитиль! Сейчас здесь все на воздух взлетит!

– Тогда не будем терять ни шекунды!

Король нищих вынул маленький ножик и перерезал веревку, которой лекарь был привязан к балке. Затем он подхватил Симона, взвалил его себе на плечо и бросился к выходу. Сгорбившись и кряхтя от натуги, выбежал на улицу, проковылял еще с десяток шагов и с исключительной небрежностью швырнул свою ношу за груду досок.

– Ай! – вскрикнул Симон. – Осторожнее! Ты мне все кости…

В это мгновение остров сотрясло взрывом; громыхнуло так, что лекарь на какое-то время оглох. Он словно в трансе смотрел, как поднимается в небо громадный огненный шар. Камни, разбитые доски и даже целые участки стен взлетели высоко в воздух. Взрывная волна даже за кучей досок была такой сильной, что Натана смело, точно тонкое трухлявое деревце. Их – словно дракон дыхнул – обдало раскаленным воздухом, и на головы им посыпались балки и доски с кучи.

– Уходим, быстро! – перекричал Натан оглушительный рев. Голос его звучал приглушенно, словно через толстое одеяло.

– Как? – прорычал в ответ лекарь. – Я вроде как связан!

Король нищих громко выругался, снова поднял Симона на плечи и отнес его подальше от огня, на безопасное расстояние, под укрытие молодого орешника, откуда они уставились на гигантское пожарище. От мельницы осталась лишь куча обломков; языки пламени тянулись в небо, точно в праздник Святого Иоанна. Даже здесь, за сотню шагов от огня, еще чувствовался жар.

– Как… как ты меня разыскал? – просипел через некоторое время Симон.

– Я ужнал… Черт!

Натан принялся копошиться во рту. Провозившись несколько минут, он, похоже, остался доволен.

– Мои люди увидели, что ты направляешься к Верду, и тут же дали мне знать, – продолжил он уже с более четким выговором. – Я вообще-то награду за тебя назначил. Нельзя вправить челюсть Натану Сироте и уйти безнаказанным!

Он шутливо погрозил лекарю пальцем, но взгляд его при этом оставался необычайно холодным, даже угрожающим.

– Что ж, мне вдруг стало любопытно, чего тебе здесь понадобилось одному, юный ты интриган. Поэтому я отправил ребят домой и двинулся за тобой на мельницу. Следов на опилках только слепой не нашел бы. Но вот я прихожу, и что вижу? Этот венецианский посол драпает на груженой повозке, а мой преданный лекарь едва не взлетает на воздух вместе с главной мельницей Регенсбурга. Тебе, как мне кажется, придется много чего объяснить.

– А если я этого не захочу? – возразил Симон.

Нищий пожал плечами.

– Тогда я брошу тебя обратно в огонь. Ты не в том положении, чтобы торговаться, не находишь?

– Ну ладно, – вздохнул юноша. – Я теперь знаю, что это за порошок такой и почему все за ним охотятся. Да ты и так, наверное, знаешь его тайну.

И он рассказал Натану все, что ему удалось выяснить. Тот внимательно слушал, при этом лицо его оставалось бесстрастным на протяжении всего рассказа. Когда лекарь закончил, король нищих начал долго и усердно ковырять в носу.

– Господь свидетель, это безумнейший план из всех, что я когда-либо слышал, – пробормотал он, рассматривая результаты своих трудов на указательном пальце. – Так, значит, этот сумасшедший решил отравить весь Рейхстаг…

– Не делай вид, что тебя это так изумило! – злобно перебил его лекарь. – И про этот порошок ты наверняка узнал гораздо раньше! Я знаю, что ты действуешь в интересах нескольких партий. Скажи, кто велел тебе за нами следить?

Натан насмешливо вскинул брови.

– Ага, отсюда и ваш преждевременный побег… Мне следовало догадаться. – Он торжественно поднял руку. – Клянусь святым Мартином, покровителем нищих, я действительно не имел обо всем этом ни малейшего понятия! Впрочем, сейчас не время читать проповеди.

Он кивнул на пылающие останки мельницы. С Каменного моста уже сбегались первые стражники, но, завидев катастрофу, останавливались как вкопанные. Мельницу было уже не спасти. Теперь речь шла только о том, чтобы оградить от пламени соседние строения.

– Рано или поздно эти болваны наверху нас заметят, – проворчал король нищих. – Ты, по их мнению, и так уже полгорода спалил. Если тебя здесь поймают, то на эшафоте выпотрошат, четвертуют и сожгут, как знаменитого огненного демона. Что ж, тогда ты хотя бы впишешь свое имя в историю города. Тоже неплохо.

Симон что-то несогласно пробормотал; он о чем-то раздумывал.

– Чего ты там шепчешь? – спросил Натан. – Ты меня что, не слышал? Ноги делать пора!

– Я вот думаю, куда Сильвио мог увезти Магдалену и спорынью, – проговорил Симон тихим голосом. – Он говорил про другой план и что жертв от него будет больше. Что за план такой, будь он неладен?

– Может, он хочет использовать спорынью каким-то другим способом? – ответил Натан, пожимая плечами. – Ее можно в пиве или в вине размешать, или как там еще, не знаю.

Симон покачал головой.

– Для пива и вина ему пришлось бы для начала посвятить в свои замыслы нескольких пивоваров и виноделов. Это слишком рискованно. С пекарем Хабергером он уже просчитался. Все должно быть гораздо проще. Вот только как?

Ему вспомнились вдруг слова, с которыми Сильвио попрощался с ним, уходя с мельницы. Как уж венецианец сказал тогда?

«Человек не хлебом единым живет…»

Что требуется человеку для жизни? Немного еды, крыша над головой, теплый очаг, вода…

«Вода».

Симон хлопнул себя по лбу.

– Ну конечно! – воскликнул он. – Каждому в Регенсбурге нужна вода! Чтобы мыться, пить, варить пиво… Сильвио хочет заразить спорыньей городские колодцы. Только так он будет уверен, что во время Рейхстага отравятся все, кому следует.

Натан задумчиво склонил голову.

– Как ты себе это представляешь? – прошепелявил он. – В Регенсбурге сотни колодцев. Ему что, ходить к каждому по отдельности и сыпать туда отраву? Слишком явно.

– Нет, конечно! Ему нужно высыпать спорынью в воду до того, как она достигнет колодцев…

Он задумался на секунду, после чего спросил взволнованно:

– Здесь в округе есть какие-нибудь источники, питающие город? Какое-нибудь хранилище? Может, подземные ручьи?

– Про ручьи я не знаю, – пробормотал Натан. – Но…

– Что? Говори же!

Губы нищего растянулись в ухмылке, так что криво посаженные зубы сверкнули на полуденном солнце.

– Конечно, такое вполне возможно. Этот венецианец действительно хитрее лиса.

– Что ты имеешь в виду? – прошипел Симон. – На кону стоит жизнь Магдалены! Говори, пока я тебе в глотку не вцепился!

Натан сочувственно взглянул на лекаря.

– Каким образом? Ты связан… – Он наклонился к Симону. – У меня к тебе предложение: я развязываю тебя и рассказываю, куда Сильвио уехал с твоей возлюбленной. Но взамен, когда все это закончится, ты посмотришь мои зубы. Выглядеть они должны в точности как раньше. Договорились?

– Да я тебе новенькую челюсть выточу, если понадобится, – проворчал Симон. – А теперь режь наконец эти проклятые веревки.

Магдалена услышала взрыв в тот миг, когда повозка загрохотала колесами по мостовой Каменного моста. Связанная и с кляпом во рту, она лежала, зажатая между мешками, посреди повозки. При взрыве девушка вздрогнула, и внутри у нее что-то оборвалось.

«Господи, Симон! – подумала она. – Этого не может быть! Только не с моим Симоном. После всего, что мы пережили с ним вместе!»

Она до последнего надеялась на чудо, молилась всем четырнадцати святым помощникам, чтобы мельница не взорвалась. Но чуда не произошло, здание взлетело на воздух, а вместе с ним и ее любимый Симон, с которым они приехали в Регенсбург, чтобы вместе здесь состариться.

«Господи, и зачем мы только уехали из дома!»

Слезы текли по ее лицу и смешивались с потом, мукой и отрубями. Всюду начали раздаваться крики, затем Магдалена услышала торопливые шаги: люди сбегались к ограждениям, чтобы поглазеть на яркое и трескучее представление. Сквозь груды мешков до нее доносился гул множества голосов.

– Это большая мельница на Верде! – услышала Магдалена чей-то выкрик. – Должно быть, мука взорвалась. Дед мой как-то рассказывал мне про такой пожар…

– Мельник, наверное, опять напился…

– Курил он! Это чертово зелье! Набил себе трубочку да и отправился вместе с зерном на небеса…

– С дороги! Мука для ратуши! Дайте же наконец проехать!

Последний голос принадлежал Сильвио: криками и кнутом венецианец пытался расчистить дорогу сквозь толпу. Стражников возле сходней он подкупил, Магдалена вполне отчетливо слышала звон монет. На мосту громадная повозка ввиду случившейся катастрофы уже не привлекала никакого внимания; люди слишком заняты были зрелищем и разговорами.

Возле ворот за мостом, при въезде в город, повозку тоже никто не останавливал, и она заколесила по улицам и переулкам. Время от времени до Магдалены доносился размеренный топот: видимо, стражники из кварталов спешили к Верду тушить пожар; где-то звенели колокола. На тяжело нагруженную повозку, на которой, помимо венецианца, сидели еще пятеро плотогонов, никто не обращал внимания. Временами Магдалена чувствовала перед лицом чью-то ладонь: кто-то из мужчин, вероятно, проверял, дышит ли она еще. При этом он не забывал заодно облапать ее грудь и бедра или потуже стянуть веревки.

Наконец повозка остановилась. Магдалена попыталась по звукам определить, где они находились. Но, кроме отдаленного бормотания и надрывного звона колоколов, слышно ничего не было. Все тело чесалось, в волосы забралось какое-то насекомое, но Магдалена не могла даже пошевелиться. Точно оживший мешок, она лежала среди размолотой спорыньи и вдыхала пыль вперемешку с мукой.

– Сто-ой! Слезай с повозки, и поживее!

Голос принадлежал стражнику, к возражениям, судя по всему, не привыкшему. Магдалена затаила дыхание. Неужели она спасена? Может, кто-то из плотогонов проболтался и теперь отраву разыскивали по всему городу?

– Что такое? – недовольно спросил Сильвио. – Не видно разве, что мы торопимся? Открывайте ворота!

– Мне жаль, но мы должны досматривать каждую повозку, выезжающую из города, – снова раздался голос стражника. – Монстр из Шонгау, убийца с Кожевенного рва, сбежал, и нам нужно удостовериться, что он не покинет город.

Магдалена стиснула кулаки: по крайней мере, отец пока на свободе! Но вот зачем Сильвио снова выводить повозку из города? Магдалена считала, что они едут к ратуше или, может, к особняку Хойпорт. Но что венецианец собирался делать с отравленной мукой за городом?

– Это ваша почетная обязанность, бригадир, – ответил Сильвио, теперь уже более вежливо. – Но в моем случае в этом действительно нет необходимости. Мои люди сами грузили мешки. Или вы думаете, венецианский посол станет помогать убийце? – Он тихо засмеялся, снова послышался звон монет.

– Я… я… не узнал вас, – просипел стражник. – Простите, ваше благородие. Но эта простая повозка… и вы сами…

– Решил неузнанным проехаться по своим угодьям, проверить, чем там занимаются мои подчиненные. А теперь прошу пропустить нас.

– Ко… конечно, ваша светлость. И хорошего дня вам!

Повозка снова покатилась вперед, Магдалена приглушенно ругалась сквозь кляп. Это был ее последний шанс! В скором времени Сильвио накормит ее спорыньей. Что ожидало ее потом? Магдалена вспомнила Резль, служанку пекаря Бертхольда, как почернели у нее конечности, как бедняжка визжала и выла, охваченная кошмарными видениями, пока Господь не избавил ее наконец от страданий.

Что, если ей уготована та же судьба?

Когда через четверть часа повозка снова остановилась, мужчины, переговариваясь вполголоса, соскочили на землю. Похоже, они добрались до места; плотогоны принялись спешно сгружать мешки и куда-то их уносить. Ослепленная солнцем, Магдалена зажмурилась. Лишь через некоторое время она заметила, что над ней с улыбкой на лице склонился Сильвио.

– Если вы пообещаете не кричать, то я, может быть, выну этот кляп.

Венецианец убрал с лица Магдалены слипшиеся от пота и грязи волосы, после чего ловко выловил клопа из ее локонов и раздавил его между пальцев.

– Ну как, могу я на вас рассчитывать?

Магдалена безмолвно кивнула. Когда венецианец развязал узел у нее на затылке и вынул изо рта тряпку, девушка плюнула ему прямо в лицо.

– Проклятый убийца! Ты Симона убил! Тысячу лет тебе за это в аду гореть. Я тебе твой стручок жалкий выдерну, я… мммфх!

Сильвио снова заткнул ей рот.

– Так мы не договаривались, – прошептал он. – Повторяю вопрос: обещаете не кричать?

Магдалена заплакала от бессильной злости и все же кивнула во второй раз. Когда Сильвио снова вынул тряпку у нее изо рта, она не издала ни звука.

– Отнесите эту упрямую девку вниз! – приказал венецианец.

Один из плотогонов взвалил Магдалену на плечо, словно очередной мешок, и спустился с ней с повозки.

Перевернутая вниз головой, дочь палача увидела, что повозка остановилась недалеко от широкой дороги, змеившейся между полями и пастбищами; примерно в полумиле позади них виднелись стены Регенсбурга. Неподалеку над пашнями высился холм, увенчанный странным треугольным каркасом; на ветру покачивались из стороны в сторону несколько безжизненных тел. Несмотря на жару, Магдалену затрясло от холода.

«Господи, висельный холм Регенсбурга! Что эти полоумные хотят со мной сделать?»

Но плотогон резко сменил направление. Он зашагал по узкой проселочной дороге к каменной лестнице: укрытая среди кустов, зарослей красного мака и желтого дрока, она вела куда-то под землю. Внизу их уже дожидался Сильвио. Он отворил тяжелые железные двери и, когда плотогон внес Магдалену под мрачные своды, учтиво поклонился.

– После вас, bella donna, – прошептал он. – Чувствуйте себя как дома. Здесь вам суждено провести ближайшие дни и недели. Может, немного сыровато, но на что только не пойдешь ради науки!

Они спустились в подземелье, выложенное грубо вытесанным булыжником; где-то непрестанно журчала вода. Широкоплечий плотогон грубо усадил Магдалену на каменную скамью и зажег факел. Только тогда девушка поняла, что плеск исходил от небольшого водопада, который пробивался из стены и тонкими ручьями сбегал в купель, расположенную в дальней части подвала. В стены были вделаны каменные таблички, но царивший полумрак не позволял прочесть надписи на них. Заостренная арка прямо за купелью вела в следующее помещение, откуда доносился громкий, раскатистый рокот.

Пятеро плотогонов молча таскали мешки: проходили мимо Сильвио и Магдалены, по колено в воде пересекали купель и скрывались в соседнем помещении. Когда они закончили, венецианец махнул им:

– Стерегите наверху. С нами пусть останется только Иеремия.

Он взглянул на коренастого плотогона слева от себя, тот преданно кивнул и, скрестив руки, встал рядом с Магдаленой.

– Только на тот случай, если вы откажетесь принимать лекарство, – успокоил ее Сильвио. – Пациенты, как вы сами знаете, иногда немного упрямятся.

Железная дверь со скрипом захлопнулась.

– Не бойтесь, – венецианец извлек из кармана оловянную кружку. – Вам не придется есть муку. Достаточно будет принять спорынью, размешанную с водой. К сожалению, не могу предложить вам вина, это исказило бы результат.

Сильвио вынул серебряную ложечку, погрузил ее в открытый мешок, оставленный рядом, и насыпал в кружку голубоватого порошка.

– Мы до сих пор не знаем, как сильно яд действует на человека, – пояснил он. – А главное, как быстро. Если мы не станем добавлять спорынью в хлеб, а отравим ею колодезную воду, то первые симптомы, как я полагаю, проявятся несколько позже.

Он принюхался к содержимому кружки и пожал плечами.

– Ну, Рейхстаг продлится, как ожидается, несколько недель. Так что времени должно хватить. Правда, для вас это означает, что эксперимент, к сожалению, немного затянется. Кроме того, в такой обстановке виде́ния у вас будут поистине интересные. Вы позволите? – Сильвио отставил кружку и, вынув кинжал, учтиво разрезал веревки на ногах Магдалены. – Раз уж вам суждено провести здесь следующие несколько недель, то нужно хотя бы позволить вам свободно передвигаться. Вы непременно должны осмотреть новое жилище. Оно поистине… хотя сами взгляните.

Контарини перешагнул через край купели и прошлепал к проходу, ведущему под мрачные своды.

«Так он и вправду решил запереть меня здесь и поить день за днем проклятой отравой!» – подумала Магдалена.

Она закрыла ненадолго глаза, чтобы подавить приступ отчаяния. Уже сейчас гул воды изводил ей нервы. Эхо, разносившееся под сводами, еще больше усиливало рокот, от чего казалось, что исходил он от громадного водопада.

«Сколько времени пройдет, прежде чем меня захлестнут кошмары? И что за видения могут родиться в таком окружении?»

Магдалена решила, что не произнесет больше ни слова. И все-таки она последовала за венецианцем, который в сопровождении приземистого плотогона шагнул в соседнее помещение. Пригнувшись, она прошла под низкой аркой – и невольно отступила на шаг.

Пещера была громадной.

Факелы освещали через равные промежутки узкий коридор, который тянулся куда-то во тьму. Сама пещера, как показалось Магдалене, достигала в длину не меньше семисот шагов. На полу сверкала вода, и глубину определить не представлялось возможным. Из трещин и труб в стене в бассейн изливались большие и маленькие водопады. Всю пещеру наполнял нескончаемый плеск, и эхо его отражалось от стен и потолка. По бокам, справа и слева, располагались узкие, приподнятые над водой карнизы; на них, выстроенные правильными рядками, стояли дюжины две мешков с мукой.

– Добро пожаловать в новый дом! – перекричал Сильвио рокот. – Этот источник питает весь мир!

Он принял протянутую Иеремией кружку и кивнул на мешки.

– Спорынья будет храниться здесь до самого Рейхстага, а потом мы медленно растворим в воде полторы тонны отравы. Можно не опасаться, что вас кто-нибудь здесь обнаружит. Ведь единственный ключ находится у меня. А теперь…

Венецианец торжественно подставил кружку под маленький водопад, после чего осторожно размешал раствор и подступил к Магдалене.

– Пора начинать эксперимент. Каждый день по кружечке. И не пытайтесь отвертеться.

Магдалена попыталась отвернуться, но Иеремия, словно тисками, зажал в руках ее голову. Кружка неумолимо приближалась.

– Да, кстати… – Сильвио шептал уже над самым ухом Магдалены. – Я очень надеюсь, что не все видения ваши будут исключительно мрачными и кошмарными. Я слышал, что спорынья способна также пробуждать и желание. В таком случае дайте мне знать. Я с радостью разделю некоторые из ваших галлюцинаций.

Кружка коснулась губ Магдалены.

Фридрих Леттнер с воплями катался по полу, а шершни неустанно трудились над его лицом и туловищем. Он бился как сумасшедший, давил распухшими ладонями десятки насекомых, но на их месте тут же появлялись другие.

Куизль тем временем укрылся за алтарем, чтобы не привлечь внимание разгневанных насекомых. Прильнув к холодному камню, палач осторожно выглянул через край и взглянул на Филиппа, все это время беспомощно взиравшего на мучения брата. И только теперь он подбежал к Фридриху и попытался за рукав оттащить его от тучи шершней, при этом Леттнера самого несколько раз ужалили.

– Будь ты проклят, Куизль! – выкрикнул Филипп и замахал кацбальгером по воздуху, словно сражался с невидимым призраком. – Ты и весь твой род! Будь ты проклят навеки!

Куизль понимал, что теперь долго раздумывать нельзя. Он поднял саблю и ринулся на противника. Тот по-прежнему разгонял кружащих вокруг себя шершней и одновременно пытался вызволить брата. Леттнер недовольно покосился на палача, после чего оставил Фридриха и приготовился к бою. Шершни желто-черным облаком кружили перед его лицом и не давали сосредоточиться.

– Ты чертов сукин сын, – прошипел Филипп и взмахнул левой рукой, разгоняя гневно жужжащих насекомых. – Вот за это, Якоб, я вспорю тебе брюхо и кишки повешу на колокольне.

– Побереги обещания и дерись.

Куизль без лишних слов бросился на противника. Шершни жалили его в руки, лицо и спину, но лихорадка и боевой азарт заглушали боль. К собственному ужасу, палач осознал, что звон клинков доставляет ему удовольствие.

«Как раньше… Запах крови, крики умирающих. Это как туман, он окутывает тебя, но зрение обостряется…»

Он отчетливо видел перед собой Леттнера, но движения бывшего солдата казались необычайно замедленными. Куизль заносил саблю и обрушивал ее на противника. Тот отступал шаг за шагом, и палач впервые увидел в его глазах страх. В конце концов Леттнер прижался спиной к стене, кацбальгер и сабля скрестились на уровне груди, и лица противников застыли одно напротив другого.

– Письмо у епископа, – просипел палач. – Чего ты там навыдумывал? Решил, что я поведусь на эту чушь?

Леттнер внезапно сверкнул глазами и снова по-волчьи оскалился.

– Это правда, иначе не стоять мне здесь. – Он с трудом отодвинул от себя саблю Куизля. – Достаточно было посчитать немного. От венецианца я узнал, сколько твоей дочери лет. Двадцать четыре! А здесь, в Вайденфельде, мы побывали поздней осенью. Твоя Анна тогда визжала, но поверь мне, Якоб, визжала от удовольствия.

– Ты лжешь, ублюдок!

Ярость горьким вином вскружила Куизлю голову, вновь и вновь перед глазами всплывали слова из письма, которое Леттнер подсунул ему этой ночью в пивоварне. Одна лишь строчка, но страданий она причиняла больше, чем все перенесенные на допросе пытки.

«Поцелуй от меня Магдалену, мою дочурку… Ее мама на вкус была сладкой, как спелая слива…»

– УБЛЮДОК!

Куизль оттолкнул Леттнера, тот вскрикнул от неожиданности и катнулся вдоль стены. Но таким образом он оказался вне досягаемости палача. Филипп сделал глубокий вдох и, широко расставив ноги, приготовился к продолжению схватки. Он пренебрежительно сплюнул и рассек воздух кацбальгером; брат его по-прежнему с воплями катался по полу.

– Я, может, и ублюдок, – прошептал Леттнер. – Но не лгун. Я отымел твою Анну-Марию, как племенной бык – телку. И что я теперь узнаю? Сразу после нашего свидания милая Аннушка оказывается беременной. Вот так совпадение! – Он облизнул губы и хихикнул. – Да ты взгляни на свою дочь, Якоб! Почему бы ей не быть от меня? Нежный взгляд, упрямые, вечно растрепанные волосы, полные губы… От тебя в ней вообще ничего нет, не заметил?

– Она пошла в мать, – выдавил Куизль, но сомнения уже пустили корни в душе палача.

Анна-Мария никогда не упоминала названия родной деревни; может, поэтому он его и забыл напрочь. Он знал, что там ей пришлось пережить нечто скверное. Но вот насколько все это было скверным и что именно там произошло – об этом она никогда не говорила.

«На вкус она была сладкой, как спелая слива…»

Перед глазами у Якоба поплыли красные круги.

«Не позволяй ему разозлить себя, – думал он. – Он хочет лишь, чтобы я перестал контролировать себя… Но почему тогда Анна был такой молчаливой? И ее грустный взгляд, когда я напевал дочери перед сном… Не позволяй ему разозлить себя…»

– Она моя дочь, – монотонно шептал палач. – Моя дочь, моя…

– Быть может, ты и прав, – перебил его Леттнер. – Может, она и не от меня вовсе. А может, и наоборот. – Он хохотнул. – А знаешь, что самое смешное? Тогда, в купальне, я едва не сжег ее вместе с лекарем, при этом просто хотел замести следы. Когда я услышал, что кто-то пришел, то спрятался на чердаке, а потом спустился, чтобы выкурить ублюдков из колодца. Богом клянусь, я и не знал, что это Магдалена! Но когда на следующее утро венецианец мне все рассказал, я, честное слово, почувствовал себя дурно.

Леттнер громко рассмеялся.

– Веришь ты мне или нет, но я люблю Магдалену и чувствую, как мы с ней близки. Я раз десять мог бы ее убить, но не сделал этого. А знаешь почему? Потому что я уверен, что она моя дочь.

– Неправда! – прошипел Куизль. – Ты… гнусный лжец!

Леттнер наигранно вздохнул.

– Ох, Якоб, к чему столько упрямства? Сойдемся на том, что у Магдалены два отца. Так будет справедливее всего, не находишь?

Он захихикал, увидев, как палач стиснул рукоять сабли – с такой силой, что пальцы побелели.

– Я посеял сомнение в твоей душе, верно? – прошипел Леттнер. – Нанес тебе рану, которая уже никогда не заживет. И всякий раз, когда ты будешь теперь смотреть на свою дочурку, увидишь в ней и мое лицо. Вот она, моя месть. А теперь дерись!

Леттнер оскалился, выставил перед собой кацбальгер и, словно демон, устремился на палача.

Куизль бессильно опустил саблю и, слепо уставившись перед собой, стал ждать последнего, смертельного выпада.

– Долго еще до этого водосбора, будь он неладен? – прохрипел Симон, шагая за Натаном по низкому коридору. – Может, этот сумасшедший уже кормит Магдалену спорыньей.

Как и в прошлый раз, когда нищий водил Симона на Верд, они пробирались по туннелю, что связывал остров с городом. В скользком проходе по колено стояла вонючая вода, сверху на лекаря то и дело падали камешки, напоминая о том, что от Дуная его отделяла лишь тонкая стена глины, земли и гальки. Потолок, разглаженный, усиленный ветхими балками, обнадеживал мало.

Король нищих, пригнувшись, ловко перебирал ногами. Он держал перед собой небольшой светильник, который, точно блуждающий огонек, раскачивался из стороны в сторону и указывал им путь. И, несмотря на это, Симон то и дело спотыкался. Внезапно башмак его зацепился за торчавший из пола камень, и лекарь кувырком полетел в холодную бурую жижу. Натан остановился, ухмыльнувшись, и посветил в его перемазанное глиной лицо.

– Если так будет и дальше продолжаться, то мы вообще никуда не дойдем, – просипел он голосом, еще хриплым после пожара. – Новый водосбор находится к югу от города, посреди полей, неподалеку от висельного холма. Так что идти еще долго.

– Неподалеку от висельного холма? – переспросил Симон, поднимаясь и отчищая сюртук от грязи. – Не самое подходящее место для свежего источника. Ты точно уверен, что Сильвио отправился туда?

Натан кивнул и зашагал дальше.

– Абсолютно. Водосбору на возвышенности всего несколько лет. Он питает колодцы на Хайдплатц, в епископском дворе и, что самое главное, возле ратуши. Если кто-то хочет отравить участников Рейхстага, то лучшего способа не найти… Ай! – Он ударился головой о камень, выступающий с низкого потолка, но не сбавил шага. – К тому же там нашему милому венецианцу никто не помешает. Ни у кого, кроме смотрителя, нет доступа к хранилищу. И оно, насколько я знаю, хорошо заперто и находится глубоко под землей. Поэтому Сильвио сможет держать там спорынью сколько потребуется и через несколько месяцев просто высыпет ее в главный резервуар.

– Отличное укрытие, где можно целыми днями или неделями кормить кого-нибудь спорыньей, – пробормотал Симон. – Надо поторопиться!

– Не беспокойся так. Если ты не будешь нырять то и дело в грязь, то мы подоспеем как раз вовремя, – прошепелявил Натан.

Наконец они добрались до конца туннеля. Как и в прошлый раз, из дыры в потолке свисала спутанная рыбачья сетка, и они забрались по ней, как по веревочной лестнице, после чего оказались в просторном ящике, вонявшем, как и несколько дней назад, рыбой и ворванью.

Натан отодвинул крышку, и внутрь сразу же повеяло свежим воздухом. Симон жадно втянул его носом и высунулся через тесный проем наружу: вокруг них высились бесчисленные бочки, тюки и ящики. Издалека доносились чьи-то выкрики, время от времени кто-то проходил совсем рядом от их укрытия.

Натан сунул два пальца в рот и свистнул. Вскоре ему ответил точно такой же свист, и король нищих довольно кивнул.

– Молодцы ребята. Я велел им дожидаться меня здесь. Вот они обрадуются, когда снова тебя увидят. Ну, большинство из них, по крайней мере.

Симон сглотнул. И действительно, в скором времени из-за бочек вышли Ганс Райзер, Брат Паулюс и еще двое нищих. Завидев лекаря, они заухмылялись. К Райзеру, судя по всему, зрение вернулось окончательно: он всплеснул руками и сердечно поприветствовал лекаря.

– Симон! Не дело это – брать просто так, да и сбегать, да при этом еще вышибать королю зубы… А Магдалену где потерял?

– Сейчас некогда объяснять, – прошипел Натан. – Я простил Симона и его подругу. Расскажу все по пути. – Он огляделся по сторонам. – А где Йоханнес и Хромой Ханнес?

– У трактира возле Каменного моста, – ответил Райзер. – Там сейчас есть чем поживиться. Мельница на Верде горит, люди глазеют и…

– Я знаю! – рявкнул Натан. – Хватит болтать, лучше приведи их. Встретимся за воротами Петера. Пошли, быстро.

Райзер пожал плечами и поспешил к мосту, в то время как Симон и четверо нищих зашагали в другом направлении. Весть о пожаре на острове разнеслась между тем по всему городу. К набережной отовсюду стекался народ, и пятеро оборванцев с трудом пробиралась по тесным улочкам. Но их, по крайней мере, никто не останавливал, да и лекаря никто не удостаивал даже взглядом.

«Замечательно, я теперь и выгляжу в точности как они, – подумал Симон и с грустью оглядел мокрый, перепачканный глиной сюртук. – Когда все это закончится, я еще рад буду, если нищие позволят мне спать с ними в подземелье и временами станут подкармливать меня черствым хлебом».

В скором времени они добрались до ворот Петера в противоположной стороне города; стражники по-прежнему обыскивали крестьянские повозки. По дороге Натан рассказал остальным нищим о том, что произошло на мельнице. Насвистывая веселую мелодию, он повернул налево и зашагал к перекошенному сараю, примыкавшему к городской стене и, судя по виду, в любую секунду готовому развалиться на части.

Король нищих осторожно отворил трухлявую дверь и поманил остальных за собой. В стене с противоположной стороны находилась, к немалому изумлению лекаря, узкая дверца. Натан постучал в нее, выдерживая определенный ритм, и вскоре им открыл бородатый стражник с наружностью выпивохи.

– Эй, всех сразу? – пробасил он и оглядел нищих налитыми кровью глазами. – Тогда придется доплатить. – Он недоверчиво взглянул на дрожащего от сырости лекаря. – А я тебя, кажется, знаю. Где…

– Трясучий Август, – вмешался Натан и вложил несколько грязных монет в ладонь озадаченного стражника. – Он у нас новенький, бедолага. У него английская лихорадка, и ему недолго уже осталось.

Стражник в ужасе отступил на шаг.

– Господи, Натан! Раньше не мог сказать? Проваливайте, и этого чумного заберите скорее!

Он скрестил пальцы и трижды сплюнул. Нищие, давясь от смеха, выбрались на засеянное свеклой и пшеницей поле, которое с этой стороны вплотную примыкало к городским стенам. Позади них с грохотом захлопнулась дверь.

– Чудесное изобретение эти дверцы! – воскликнул Натан.

По правую руку тянулась в направлении юга широкая дорога, и король нищих зашагал к ней сквозь золотистые волны пшеницы. На краю поля их уже поджидали Райзер и двое других его собратьев. Симон решил, что они воспользовались другой такой дверцей.

– Кто не скупится на деньги, может выходить из города в любое время дня и ночи, – на ходу объяснял король нищих. – Конечно, если тебя не разыскивают за массовое убийство или ты не собираешься отравить Рейхстаг. Хотя даже в этом случае наверняка можно условиться насчет цены. Люблю этот город!

Он воздел руки к небу и, продолжая насвистывать, зашагал во главе процессии: во главе горстки нищих, грязных и оборванных в лохмотья, хромых и полусумасшедших, но намеренных спасти Регенсбург от катастрофы.

Филипп Леттнер словно заклятие произнес, от чего руки и ноги Куизля налились свинцом.

Снова разболелось левое плечо, спину и лицо жгло от укусов шершней, палач неловко отступал. Он механически заносил правую руку и отбивал удары противника, но рано или поздно Леттнер должен отыскать лазейку в его защите, и смертельного удара не избежать.

Фридрих лежал на полу посреди церкви и хрипел. Укусы шершней широкоплечий гигант переносил, похоже, гораздо тяжелее, нежели его более худой брат. Руки Фридриха вздулись и стали вдвое больше, его рвало слюной и горькой желчью, а дышал он так, словно грудную клетку стянули железными скобами. Но хуже всего пришлось его распухшему, изрытому шрамами лицу: от укусов оно стало красным, как голова только что заколотой свиньи. Краем глаза палач заметил, как тело здоровяка затрясло в конвульсиях. Движения его становились все слабее; потом Фридрих резко выгнулся, точно получил по спине палкой, и застыл на полу, словно громадное чучело.

– За Фридриха, сукин ты сын!

Леттнер замахнулся и с ревом обрушил кацбальгер Куизлю на голову. Палач увернулся, но за первым ударом тут же последовал следующий.

– За Карла!

Якобу снова удалось отскочить в сторону, но двигался он уже не так быстро: он устал и чувствовал, что следующего удара ему уже не отразить. Его лихорадило, земля под ногами стала вдруг мягкой, словно тесто. Колени неожиданно подогнулись, и палач осел на пол. Когда он устало поднял голову, Леттнер, точно ангел возмездия, уже возвышался над ним с высоко занесенным клинком. Он взял рукоять обеими руками и сместился чуть правее от Куизля, чтобы удар пришелся точно в шею. Палач отрешенно взирал на противника, который собирался проделать нечто такое, в чем он сам всю жизнь считался мастером.

Отрубить голову.

– Вообще-то, Якоб, ты такой смерти не заслужил, – прошипел Леттнер. – Я делаю это только ради нашей старой дружбы. К тому же… – Снова сверкнули в волчьем оскале белые зубы. – Кто еще сможет похвастаться, что обезглавил настоящего палача? Уверен, дьявол оценит шутку по достоинству. А теперь отправляйся в ад!

Куизль опустил голову, закрыл глаза и приготовился к избавительному удару.

Но удара не последовало.

Вместо этого наступила едва ли не сверхъестественная тишина, нарушенная лишь громким металлическим лязгом. Куизль удивленно поднял голову: кацбальгер валялся под ногами; Леттнер стоял перед палачом и растерянно взирал на расщепленный, обугленный кусок дерева, торчавший из живота. Он судорожно схватился за него пальцами и изумленно уставился на окровавленное острие, словно не понимал, что умирает. Словно смерть его даже не значилась в промысле Божьем.

Затем он медленно завалился на бок и уже не двигался. Глаза его закатились, и он уставился пустым взором в разрушенный потолок церкви: в один из проломов, яростно щебеча, выпорхнули две ласточки.

Позади Леттнера стоял Филипп Тойбер. Палач Регенсбурга покачивался, но держался прямо. Он тщательно вытер руки о перепачканный кровью сюртук; руки, которыми незадолго до этого сжимал обугленное распятие.

– Надеюсь, эту рухлядь освятили в свое время, – проворчал он и пихнул ногой пронзенное крестом тело. Верхушка распятия прошила Леттнера, словно копье. – Быть может, крест выжжет из него скверну.

– Такого ублюдка надо еще святой водой окатить, а потом окунуть в купель, тогда, может, толк и будет, – прохрипел Куизль.

Тойбер засмеялся, и его качнуло в сторону. Он тупо уставился на болт, торчавший из груди.

– Нехорошо… мне что-то… – пробормотал он. – Стрела…

Куизль кивнул на труп Фридриха, над которым еще кружили несколько шершней.

– По крайней мере, другие тебя уже не прошьют, – проворчал он. – У каждого чудовища имеется слабое место, для него вместо больших стрел оказалось достаточно множества маленьких. Видимо, не переносит яда…

Якоб резко замолчал: Тойбер вдруг начал заваливаться, словно обветшалая башня. Наконец он рухнул на пол и больше не двигался.

– Господи, Тойбер! – Куизль с криком бросился к другу и опустился рядом с ним на колени. Несмотря на лихорадку, он попытался сосредоточиться. – Даже не думай! Не теперь, когда все закончилось! Что я скажу твоей жене? – Якоб встряхнул регенсбургского палача, но тот никак не отреагировал. – Она ж зашибет меня насмерть, если я принесу тебя в таком виде!

Тойбер приоткрыл глаза, и по лицу его скользнула едва заметная улыбка.

– А другого… ты и не заслужил… козел старый, – пробормотал он.

Затем голова его склонилась набок, и палач слабо захрипел.

– Эй, просыпайся, бездельник! Не спать, чтоб тебя!

Куизль вскочил и разорвал рубашку на груди Тойбера. По пальцам тонкими ручейками тут же растеклась темная кровь. Арбалетный болт сидел в груди крепко, точно молотком вколоченный. Куизль постоял несколько секунд неподвижно, затем принял решение.

– Погоди пока помирать. Я скоро вернусь!

Не обращая внимания на собственные раны и укусы шершней, он выбежал под палящие лучи полуденного солнца. Легкий ветерок задувал в оконные проемы и доносил со стороны леса плач, словно бы детский, но Куизль ничего и никого не слышал. Он затравленно оглядел деревню, заросшую кустарником, ивами и березами.

«Манжетка, тысячелистник, дубровник, пастушья сумка… Нужна пастушья сумка!»

Кровь была не ярко-красной и не пенилась – хороший признак. Легкое, судя по всему, не пострадало. Если удастся найти нужные травы, то еще можно будет на что-то надеяться. Сейчас важнее всего остановить кровотечение и позаботиться о том, чтобы рана не воспалилась.

Через некоторое время Куизль нашел, что искал.

В тени дуба росли невзрачные на вид травинки; палач осторожно сорвал их. Пастушья сумка издавна считалась поистине чудотворным средством, и ни один палач не обходился без этого снадобья. Растение с маленькими, в форме сумки, плодами помогало при лихорадке, подагре и запоздалых схватках, а главное – при плохо заживающих и обильно кровоточащих ранах. Набрав нужное количество, Куизль принялся обдирать мох и кору с ближайших деревьев. Потом нарвал еще кое-каких трав, сложил все это в подол рубахи и поспешил обратно в церковь. Тойбер все так же неподвижно лежал на полу. Куизль склонился над ним и отметил с облегчением, что тот еще дышит.

– Нужно выдернуть болт, – прошептал он Тойберу в самое ухо. – Так что стисни зубы и постарайся не визжать, как прачка. Готов?

Тойбер едва заметно кивнул.

– Чтобы я хоть раз еще дался в руки такому, как ты, живодеру…

Якоб усмехнулся.

– Это тебе за твою вонючую мазь… – Внезапно лицо его снова стало серьезным. – Я могу лишь немного остановить кровь. Для всего остального нужно отвезти тебя в Регенсбург.

– Но… тебя снова посадят… Допрос… – пробормотал Тойбер, охваченный уже лихорадочным бредом.

– Обо мне не беспокойся. Сейчас важнее всего поставить тебя на ноги.

Куизль выдернул болт и прижал мох и тысячелистник к рваной ране. И беззвучно, одними губами, зашептал молитву.

– Их четверо, – прошептал Симон и показал на плотогонов; те сидели со скучающим видом посреди высокой пшеницы и счищали кору с ивовых прутьев. – Думаешь, справитесь?

Натан пренебрежительно глянул на приземистых, уже пьяных верзил.

– С этими-то? Как ты уже знаешь, мы деремся грязно и сообща. Они решат, будто небо свалилось им на головы.

– Хорошо, – кивнул Симон. – Видимо, Сильвио с Магдаленой уже внизу, и с ними еще пятый плотогон. Предлагаю вот что: вы кучей набрасываетесь на этих четверых, а я, старый Ганс и Брат Паулюс спустимся в это время к водосбору и разберемся с остальными. Все ясно?

Натан ухмыльнулся и сверкнул кривыми зубами.

– Гениальный план. Как я не додумался до такого… Ни хитростей тебе, ни уловок. Просто выбежать с воплями и всех отдубасить.

– Болван! – прошипел Симон. – Может, придумаешь что-нибудь лучше за пару секунд?

– Спокойно, уже придумал.

Король нищих похлопал лекаря по плечу, затем, не повышая голоса, рассредоточил своих людей по местности.

Еще по пути сюда – сначала по широкому тракту, затем узкими тропами через пшеничное поле – нищие вооружились дубинками и длинными палками. Теперь они набрали еще и тяжелых камней, разбросанных по полю. Незаметные среди пшеницы, зарослей дрока и красного мака, они подкрались к скучающим плотогонам, что пытались разговорами и питьем скоротать время.

По знаку Натана Хромой Ханнес вынул из-под рваной рубахи кожаный ремень с чашеобразным карманом посередине, вложил в него плоский голыш, раскрутил пращу над головой и запустил снаряд в сторону плотогонов. Камень стрелой просвистел в воздухе и врезался одному из мужчин точно в лоб, сбив его с ног. В следующее мгновение камни градом посыпались на плотогонов, и нищие с криками выскочили из своих укрытий, охаживая палками и дубинами растерянного противника. А меткий Ханнес между тем запускал в противников камни один за другим.

– Пошли!

Симон ринулся к лестнице, Райзер и Брат Паулюс последовали за ним. Лекарь сбежал по ступеням, пока не оказался перед тяжелой стрельчатой дверью. Он с разбегу бросился на нее, но в последний миг понял, что дверь была лишь прикрыта. Она резко подалась внутрь, и Симон влетел в темный, освещенный факелами подвал. В дальней части его журчала вода в бассейне, за ним вырисовывался невысокий проход. Оттуда пробивался слабый свет и доносились хрипы и приглушенный женский визг. Звучал он так, словно кричавшая уже переступила границу безумия.

Это был голос Магдалены.

Когда кружка с разведенной спорыньей оказалась у самого рта, Магдалена сначала оцепенела от ужаса, и все ее члены словно парализовало. Но в следующую секунду жизненные силы вернулись к ней, и она решила, что не станет покоряться судьбе без боя. Они по-прежнему стояли с венецианцем в вытянутом затопленном коридоре, а прислужник Иеремия обхватил сзади ее голову. Магдалена повисла в его руках, словно смирилась со своей участью.

– Ну вот, – проговорил Сильвио. – И что вы сразу…

Девушка резко выбросила вперед правое колено и со всей силы врезала Сильвио между ног. Венецианец со стоном согнулся пополам, кружка выпала у него из рук и скрылась в бурлящей воде. Глядя, как хозяин его заваливается на бок, кряжистый плотогон на мгновение растерялся и немного ослабил хватку. Магдалена воспользовалась секундным замешательством и, точно угорь, вывернулась из объятий Иеремии. Не оглядываясь на своих преследователей, она бросилась к выходу. Но вода доходила ей почти до колена и мешала бежать, поэтому Магдалена тут же растянулась в бассейне.

– Держи ее, дурень! – крикнул Контарини растерянному Иеремии. – Чертова стерва! За это я в тебя спорыньи затолкаю, пока она со всех щелей не посыпется!

Сильвио корчился на карнизе возле стены, ноги его бултыхались в воде, туловище вытянулось вперед. Удар Магдалены, похоже, причинил ему немало страданий. Макияж черными и белыми ручейками растекся по его ухоженному обычно лицу, волосы в парике промокли и в тусклом свете факелов напоминали цветом гнилые водоросли. Магдалена невольно вспомнила статую в особняке венецианца: красивого юношу, по спине которого ползали крысы, змеи и жабы.

«Всего-навсего маска, а за ней ничего, кроме грязи, – пронеслась в голове мысль. – А я, дуреха, почти повелась!»

Не успела она подняться и выбежать через тесный проход в первую комнату, как за плечо ее ухватила чья-то рука. Это был Иеремия. Он безжалостно потянул Магдалену обратно к бассейну. Сильвио между тем влез на карниз, вытер сопли промокшим насквозь рукавом и потянулся к мешку с мукой.

– И не говори потом, что я не обходился с тобой подобающим образом, – прохрипел он. – Но ты, стерва упрямая, не оставляешь мне другого выбора. И как ты не можешь понять, что служишь великому делу? Твоя жалкая жизнь навсегда изменит историю этой страны! Никакой больше раздробленности, никакой таможни и малодушных господ – в конце нас ждет империя, раскинутая от Черного моря и до самого Рейна! Стоит только великому визирю взять Вену, и ничто уже не остановит его. И тех, кто прокладывал ему этот путь, ждет царская награда. Так что хватит упрямиться и преклонись перед великой идеей!

– Если для тебя это так важно, то сам жри свою отраву! – крикнула Магдалена.

Иеремия обхватил ее за плечи и тащил к мешкам с мукой. Руки девушки по-прежнему были связаны, хотя она чувствовала, что от воды веревки немного ослабли.

Сильвио улыбнулся. Размазанный макияж и мокрые слипшиеся волосы придавали ему облик злобного, заколдованного ворона.

– Неплохая мысль, – ответил он. – Но у визиря есть насчет меня кое-какие планы, которые требуют от меня ясного рассудка. И как знать? Быть может, по ту сторону безумия нас ждет вечное счастье. Подожди, ты еще поблагодаришь меня за то, что тебе было позволено попробовать этой совершенной субстанции. А теперь открывай свой паршивый рот!!!

Последние слова венецианец проревел, точно берсеркер, и отдельные слоги многократным эхом разнеслись под сводами. Сильвио обливался потом, терпение его, похоже, иссякло. Он махнул Иеремии, и тот, повалив Магдалену на карниз, обхватил ее обеими руками. Контарини склонился над ней и, словно фаршированной утке, попытался затолкать муку прямо в глотку.

Магдалена плотно сомкнула губы, но Сильвио зажал ей нос, и девушке пришлось открыть рот, чтобы не задохнуться. В то же мгновение рот наполнился горьким сырым порошком, вызвавшим рвотные позывы. Дочь палача почувствовала, как едкая желчь подступила к горлу, и все же старалась не глотать спорынью. Мука между тем полностью набила ей рот, и Магдалена едва не задыхалась; она плевалась и визжала, точно свинья под ножом мясника.

– Магдалена!

Сначала девушка решила, что услышала призрака. Вне всякого сомнения, это был голос ее любимого, погибшего Симона, и он взывал к ней с небес. Как такое возможно? Неужели спорынья уже начала действовать?

«Что, если я уже свихнулась?»

Но потом она увидела в проходе маленького человека в грязной рубашке; длинные черные волосы и бородка его растрепались, глаза блестели в полумраке. Если он ей лишь мерещился, то спорынья эта и в самом деле действовала чертовски хорошо.

«Симон! Это и вправду ты?»

Сердце у Магдалены едва не выскочило из груди. Никакое это не видение! Симон жив, и он пришел к ней на помощь! Еще пара шагов, и…

Она заметила вдруг, что Сильвио оставил ее и побежал по скользкому карнизу к проходу. В тот самый момент, когда Симон вышел к бассейну, венецианец замахнулся камнем и обрушил его на лекаря. После чего с ревом бросился на растерянного противника, и оба они, разметав кучу брызг, скрылись в бурлящем водовороте. Магдалена беспомощно наблюдала, как венецианец схватил Симона обеими руками и начал топить. Лекарь захлебывался и вырывался, но Сильвио держал крепко.

– Дурак! – разнесся под сводами голос венецианца. – Тебя могло разнести на куски вместе с мельницей. Ты бы ничего не заметил. А теперь я утоплю тебя, будто крысу.

Симон вынырнул на мгновение, но Сильвио тут же затолкал его обратно под воду. Парик окончательно съехал с головы венецианца, и под ним показались тонкие, жидкие волосы и лысая макушка. Глаза у него сверкали, точно у злобного карлика.

– Упрямый недоносок! – шипел он. – Ты просто не желаешь понять, что проиграл. Сдохни уже, надоедливая псина!

Магдалена отчаянно пыталась вырваться из объятий Иеремии, но в этот раз плотогон держал ее крепко, словно в тисках. Он ухмылялся, и изрытое оспинами лицо его склонилось над ней так близко, что она почувствовала кислое от вина дыхание.

– Если люди не врут про спорынью, – прорычал он, – то в эти недели мы неплохо с тобой…

Магдалена с отвращением выплюнула в лицо плотогону спорынью, прилипшую к зубам и небу. Рот у Иеремии был широко открыт, так что слюна вперемешку с мукой попала ему в самую глотку. Плотогон закашлялся и отчаянно засучил руками: он, судя по всему, испугался, что теперь отравится.

– Шлюха! Ты за это заплатишь!

Магдалена скатилась с карниза, нырнула в темную, ледяную воду и отплыла подальше от Иеремии. Когда воздух закончился, она вынырнула обратно на поверхность и заметила, что за это время к бассейну выбежали еще два человека. Девушка с облегчением узнала в них Ганса Райзера и Брата Паулюса: они принялись колотить плотогона палками и шаг за шагом оттеснили его к стене.

Когда Магдалена снова развернулась к Симону и Сильвио, их нигде не было видно.

Потребовалось некоторое время, чтобы снова отыскать их в темноте. Они дрались уже много дальше, почти бесшумно и по пояс в воде. Факелы вдоль стен отбрасывали длинные размытые тени, и Магдалена не могла понять, кто из них Симон, а кто Сильвио. Они походили на громадные рисованные силуэты, ожившие и сошедшие с полотна в этот коридор. Вверх взметнулась тонкая черточка кинжала, но человек увернулся и толкнул противника; тот споткнулся и рухнул в воду, однако в следующий миг вынырнул на поверхность и снова ринулся на врага. На мгновение обе тени слились в один плотный комок, затем отскочили друг от друга, чтобы через секунду снова сцепиться.

– Симон! Держись, я иду!

Магдалена устремилась к ним. Ледяная вода доходила ей до пупка, и чувство было такое, словно она пробиралась через вязкую жижу по бесконечной топи, отделявшей ее от Симона. За спиной сквозь рокот воды доносились приглушенные крики нищих и плотогонов. Магдалена на ходу пыталась распутать веревки на запястьях; узлы совсем уже размокли, но лишь через некоторое время ей удалось освободиться окончательно.

За это время один из дерущихся начал одерживать верх. Он удерживал противника под водой до тех пор, пока движения его не потеряли всякую осознанность и не перешли наконец в яростные конвульсии. Магдалена подобралась уже достаточно близко, чтобы разглядеть лицо человека, решившего исход поединка в свою пользу.

Это была гримаса Сильвио, бледная, обрамленная мокрыми прядями, в глазах – сосредоточенное и безучастное выражение опытного убийцы. Еще несколько секунд – и венецианец утопит Симона.

– Не-е-ет! – закричала Магдалена и услышала, как собственный голос эхом отразился от стен. – Симон! Господи, Симон!

– Именем города, приказываю прекратить!

Магдалена вздрогнула. Когда она обернулась, то сначала увидела лишь плотогона Иеремию: тот плавал лицом вниз в алой от крови воде, и между лопаток у него торчал короткий арбалетный болт. Нищие возле него опустили дубинки и уставились в проход. Там в тусклом свете факелов стоял седовласый мужчина в красном чепце и отороченной мехом накидке.

Это был Паулюс Меммингер.

Рядом с ним стояли два стражника. Казначей знаком велел им опустить арбалеты и полным упрека взором оглядел разыгравшуюся в водосборе сцену. Голос его разнесся под сводами громовым раскатом:

– Игра окончена, Сильвио Контарини! Нам известны ваши намерения. Выходите и сдавайтесь!

– Ни за что!

Еще секунду назад венецианец наравне с остальными растерянно взирал на казначея. Но вот он выпустил Симона, отступил на несколько шагов, и его тут же окутала тьма.

– Контарини так просто не сдается, запомните! Мы еще увидимся, Меммингер, не далее как на Рейхстаге!

Смех венецианца смешался с рокотом водопадов в безумный гомон. Какое-то время еще слышался отдаленный плеск, после чего смех резко оборвался.

Симон тем временем привалился к карнизу и с хрипом откашливал воду и горькую желчь. Магдалена бросилась к нему и заключила в объятия.

– Симон! Господи, Симон! – шептала она. – Я думала, ты погиб.

– А я думал, что этот сумасшедший и вправду тебя отравил, – просипел лекарь.

Дочь палача вытерла с губ остатки спорыньи.

– Я постаралась ничего не проглотить, – ответила она. – Все остальное покажет время. Давай-ка лучше выбираться из этой холодины. А то чего доброго подхватишь простуду и помрешь еще под шумок.

Магдалена придержала Симона, и они вместе выбрались из бассейна к Паулюсу Меммингеру. Старый казначей прищурился; прошло некоторое время, прежде чем он понял, кто перед ним стоит. Но после этого губы его растянулись в улыбке.

– А, прекрасная незнакомка из особняка Хойпорт! – воскликнул он. – Ну? Как вам в Регенсбурге?

Магдалена принялась отжимать волосы.

– Многовато полоумных, если хотите знать. И слишком уж сыро.

Меммингер рассмеялся и передал ей свой плащ.

– Уверен, вам есть что мне рассказать. – Он направился к выходу. – Правда, для этого нам лучше выйти на свежий воздух. По мне, так здесь слишком противно пахнет смертью и сумасшествием… – По лицу его вдруг пробежала едва заметная усмешка. – Кроме того, я не успел еще поблагодарить моего верного помощника. Надеюсь, он остался доволен вознаграждением.

Когда день уже клонился к вечеру и впереди показалась набережная, Куизль понял, что в этот раз ему не сбежать.

На набережной, точно на всенародный праздник, собралась куча народу. Среди них сновали стражники и пытались разогнать толпу, хотя им мало что удавалось. Прямо напротив них над Вердом тянулся в небо гигантский столб дыма. Он поднимался от кучи обугленных балок, некоторые еще продолжали тлеть. Склады и мельничные колеса пылали, точно жертвенные костры, и временами с грохотом рушились высокие штабели досок. Большая мельница как сквозь землю провалилась, а огонь между тем перекинулся на соседние строения, и весь остров походил на сплошной огненный ад.

Люди глазели на происходящее как на большую публичную казнь. Когда рушилось очередное строение, они восторженно вскрикивали и показывали пальцами на долетавшие до них снопы искр. Стражники уже отчаялись спасти остров и теперь пытались хотя бы сберечь от огня мост, второй остров и строения на берегу.

Заметив наконец маленькую лодку и тех, кто в ней находился, стражники поначалу опешили. Они начали перешептываться и при этом боязливо кивали на Куизля: тот привязывал лодку у причала с таким непринужденным видом, словно престарелый рыбак приехал из окрестной деревни. Но потом стражники все же опустили пики и осторожно подступили к палачу.

– Мо… монстр! – нерешительно крикнул один из них. – Теперь ему не уйти от нас. Не расходиться! А то еще глотки нам перегрызет.

– Быть может, он мельницу-то и взорвал, – шепотом произнес второй. – С тех пор как он появился здесь, несчастья одно за другим на город валятся!

Куизль устало поднял руки – он слишком устал, чтобы оказывать стражникам какое-либо сопротивление. Всю дорогу от Донауштауфа Якоб греб против течения в гонке со временем. Рядом лежал мертвенно-бледный Тойбер – почти две мили пронес его Куизль от Вайденфельда до лодки. После того короткого разговора в разрушенной церкви палач Регенсбурга больше не приходил в себя, из раны снова начинала сочиться кровь. Работая веслами, Якоб наблюдал, как кровь неторопливо прокладывала себе путь сквозь мох, травы и повязку. Лицо Тойбера цветом напоминало восковую маску, и Куизль всякий раз проверял, дышит ли вообще его друг.

– Ему нужна помощь, – прохрипел палач из Шонгау.

Он выбрался из лодки, и на него тут же кинулись стражники. Якоб без всякого сопротивления позволил им связать себя.

– Отнесите Тойбера к лекарю, только к нормальному, – пробормотал он. – Иначе я вам шеи посворачиваю. Ясно вам?

– Заткни пасть, монстр! – крикнул один из стражников и ударил Куизля в лицо; удар сбил палача с ног, из рассеченной губы хлынула кровь. – Вот ты и попался наконец. Второй раз тебе от нас не уйти! Это ты мельницу подорвал, да? Отвечай, ты или нет?

До собравшихся между тем тоже начало доходить, кто перед ними стоял. Над толпой пронесся шепот, быстро перешедший в торжествующие выкрики.

– Оборотень! – завопила какая-то старуха. – Оборотень вернулся! И гляньте, они с палачом заодно! Бросайте обоих на остров, в огонь их!

– Во имя святого Флориана, сожгите их!

– Лучше повесить! Прямо здесь!

– Люди, постойте! – вмешался один из стражников. – Кто вам сказал, что палач…

Но голос его утонул во всеобщем хаосе. Люди уже устремились к высокому крану возле пристани, перебрасывали веревки через перекладины и связывали петли; полетели первые камни и обломки досок. Побледневшие стражники молча обступили кольцом Куизля и Тойбера, без сознания лежавшего на причале. Но ясно было, что надолго толпу это не остановит.

– Приведите кого-нибудь из совета! – крикнул стражникам старший по званию бригадир и сцепился с двумя крестьянами, выхватившими ножи. – Лучше сразу Меммингера! Немедленно! Пока они не прикончили Тойбера. Бегите же, чтоб вас!

Один из стражников вышел из оцепления и побежал в город. Толпа сомкнулась за ним гигантским, гневно рокочущим монстром и хлынула на беспомощных стражников. Куизль оглядел этих орущих людей и в их глазах увидел холодный блеск, словно смотрели на него глаза диких зверей.

«Они точно хищники, – подумал палач. – Они всегда становятся ими во время казни».

В этот раз казнь будет его собственная.

– Натан! – воскликнул Симон, выбираясь из темного водосбора на солнечный свет. – И как я не догадался!

Король нищих как раз отсчитывал по нескольку блестящих монет и раздавал их стоявшим вокруг него нищим. Он крайне неохотно оторвался от своего занятия.

– Ты о чем? – проворчал он.

– Значит, это ты рассказал казначею, что мы здесь! – крикнул лекарь и пнул нищего в голень. – На кого ты еще работаешь? На кайзера? Папу? Пресвятую Богородицу?

Натан скривился от боли и потер ушибленное место.

– А почему нет? Если она хорошо заплатит… – Он наконец ухмыльнулся. – Радуйся. Без доблестного казначея ты бы пошел сейчас на корм рыбам. А твоя прелестная подруга, вероятно, уже свихнулась бы и со смехом выцарапала себе глаза. Так что не валяй дурака.

– Чудесно, – пробормотал Симон. – Спаслись из водосбора только затем, чтобы отправиться на костер за поджог и черт знает за что еще. Спасибо.

Он почувствовал вдруг, как на плечо ему легла рука Меммингера, вышедшего вслед за лекарем из водосбора.

– Мы уже долгое время сотрудничаем с Натаном, – сказал он. – С того самого момента, как вы укрылись у нищих, он держал меня в курсе всех событий.

– Вот оно что, – прошептал Симон, но казначей его словно не слышал.

– Я просто не знал, какую вы роль играете в этом деле, – продолжал Меммингер. Он снял красный чепец и вытер залитый потом лоб. – Поэтому велел Натану следить за вами. Когда я понял, что вы не имеете к этому порошку никакого отношения, было уже слишком поздно. Вы укрылись у епископа, и я уже ничем не мог вам помочь.

– Вы знали про порошок? – спросила Магдалена; она сушила на солнце мокрые волосы и одежду и недоверчиво взирала на казначея. – Тогда почему не положили конец проискам Сильвио?

Меммингер задумчиво склонил голову.

– Мы догадывались, что свободные что-то затевали к предстоящему Рейхстагу, но не более того. И до нас доходили слухи о том, что цирюльник Гофман проводил где-то у себя дома алхимические эксперименты. Я попросил Генриха фон Бюттена разузнать подробности.

– Имперский агент, – тихим голосом перебил его лекарь. – Мы долгое время думали, что ему приказано было убрать нас.

Меммингер покачал головой.

– Его задание состояло лишь в том, чтобы собрать побольше сведений о вас. Позднее он пытался даже предостеречь вас насчет Контарини. Но венецианцу всякий раз удавалось вас увести.

У Меммингера запотели очки, и он снял их, чтобы протереть.

– Генрих фон Бюттен был лучшим агентом кайзера, – продолжал он. – Великолепный фехтовальщик, да притом умный, совершенно незаметный и неподкупный. Во время Рейхстага Леопольд Первый собирался держать его в Регенсбурге в качестве шпиона. Его Величество огорчится, когда узнает, что он погиб.

Казначей вздохнул.

– Фон Бюттен давно подозревал, что Контарини работает на турецкого визиря. Когда он застал венецианца в обществе прекрасной незнакомки, мы решили это дело расследовать. И что же мы видим… – Он улыбнулся Магдалене. – Прекрасная незнакомка приходится племянницей цирюльнику, которого подозревают в заговоре против кайзера. Разумеется, у нас возникли на этот счет кое-какие мысли. Тем более когда выяснилось, что этого цирюльника убил якобы ваш отец.

– Вы и вправду поверили, что мой отец способен убить собственную сестру и шурина? – спросила Магдалена и собрала мокрые волосы в хвост. – Даже слепому ясно, что его подставили!

Меммингер нахмурился.

– Не так скоро, дорогая моя. Ваш отец приходился шурином одному из главных бунтарей. Поэтому и он был под подозрением. Нам пришлось пытать его, чтобы выяснить, знал ли он что-нибудь об этом порошке… – Он пожал плечами. – Отец ваш оказался настоящим упрямцем. Поэтому после долгих обсуждений у меня дома мы с советниками решили пока прекратить допрос. А ночью я оставил в соборе записку Генриху фон Бюттену и поручил разузнать о связях Сильвио Контарини со свободными: чтобы освободить вашего отца.

Казначей снова надел очки.

– К сожалению, Куизль сбежал той же ночью и тем самым снова навлек на себя подозрение. А жаль; мы с радостью узнали бы от него, кто был действительным предводителем свободных.

– Полагаю, в этом вопросе мы можем помочь вам, – сказал Симон. – Это начальник порта Карл Гесснер. Он же и подстроил ловушку Куизлю.

Меммингер вытаращил глаза от изумления.

– Гесснер? Но почему…

– Из мести, – вмешалась Магдалена. – Гесснер и мой отец были знакомы еще с войны. Хотя о том, что он предводитель свободных, вам мог бы сказать и этот достойный господин.

Магдалена указала на Натана. Тот невинно ей улыбнулся и снова принялся пересчитывать монеты. Меммингер вскинул правую бровь и недовольно уставился на короля нищих, но он все внимание посвятил содержимому своего носа, пробормотав лишь:

– Совершенно не понимаю, о чем они. Я бы никогда…

– Что теперь будет с Контарини? – перебил его Симон. – Он сбежал?

Казначей постоял несколько секунд в растерянности, после чего повернулся наконец к лекарю.

– Эти пещеры промыла в скалах вода, и никто их до сих пор не обследовал, – пояснил он серьезным голосом. – Это сырой и темный лабиринт, и никто не может сказать точно, куда он ведет. Быть может, и до самого ада. Не исключено, что венецианец отыщет выход. Но возможно также, что он заблудится и в итоге вернется обратно к водосбору. В любом случае мы заперли дверь, и отсюда никто не выйдет. А теперь…

В этот момент послышался шорох сминаемых колосьев. Взмыленный стражник прямо через поле подбежал к Меммингеру и что-то зашептал ему на ухо. Казначей едва заметно поморщился, затем натянул на голову красный чепец и стремительно зашагал по тропе. Он знаком велел остальным следовать за ним, и они вместе со стражниками и нищими спешно двинулись к городу.

– Надеюсь, в скором времени ваш отец сам сможет нам все рассказать, – сказал Меммингер. – Его поймали на набережной. Правда, если мы не поторопимся, от него мало что останется.

Куизль почти не чувствовал градом летевших в него камней, гнилых овощей и тухлой рыбы. И крики толпы звучали необычайно гулко, точно в длинном туннеле. Якоб устало повернул голову и подле себя увидел близкого к обмороку Тойбера, шею которого тоже охватывала петля. Горожане устроили виселицу из портового крана, что возвышался над набережной, и оба палача стояли на сложенных в подобие эшафота ящиках. Рядом с лебедкой, с помощью которой натягивались канаты крана, дожидались несколько юных подмастерьев и скалились на палачей. Куизль оглядел ветхий каркас: в высоту он достигал не менее двадцати шагов, и с самого верха наверняка можно было обозреть весь Регенсбург.

«Вид, по крайней мере, недурственный…»

Стоял по-настоящему летний зной, но Куизля трясло: лихорадка напомнила о себе с удвоенной силой. Впрочем, если даже забыть о боли и приступах головокружения, о бегстве нечего было и думать. Якоб был по-прежнему связан. Он перевел взгляд на толпу и увидел блеск в глазах сотен людей, что собрались на набережной посмотреть казнь без суда. Среди них суетились еще несколько стражников, но и они постепенно примкнули к публике. После непродолжительного сопротивления большинство из них уступили и передали палачей голосистой толпе. Куизлю, можно сказать, повезло, что горожане не забили его камнями.

В лоб ему врезался очередной комок глины, да с такой силой, что потемнело в глазах. И все же Куизлю удалось устоять на ногах и не повиснуть в петле. Тойбер, похоже, снова начал терять сознание. Собственный вес тянул кряжистого палача вниз, так что петля, словно гаррота, стянула горло и не давала дышать. Не в силах открыть глаза, Филипп, точно пойманный карп, хватал воздух ртом; на его мертвенно-бледном лице вздулись готовые лопнуть сосуды.

– Монстр! Монстр!

Куизль, точно сквозь стену, слышал, как бесновалась толпа: клокочущий гул, смешанный с протяжными криками и звонким смехом, то стихал, то нарастал с новой силой. Палач зажмурился: солнце светило прямо в глаза, со лба стекала кровь. Но, несмотря на все это, он мог разглядеть каждого из собравшихся во всех подробностях. Перед ним, помимо упрямых плотогонов и плотников, сопливых детей и лихих подмастерьев, стояли также рыбацкие жены и даже благородные дамы: эти держались со своими спутниками немного поодаль, шептались о чем-то и кивали на двух несчастных под импровизированной виселицей. Для всех этих людей два палача на эшафоте представляли собой грандиозное зрелище, событие, о котором можно будет рассказывать детям, а потом и внукам. Гнев народный вырвался на свободу и требовал крови.

– Эй, Тойбер! – крикнул худой, покрытый оспинами парень в первом ряду. – Каково тебе с петлей на шее? Ты моего брата повесил. Надеюсь, попляшешь теперь, сколько ему пришлось.

– Второй-то, говорят, тоже палач, – завопила молодая служанка. – Может, они сами друг дружку повесят?

Толпа разразилась хохотом и устремилась на помост, сложенный из ящиков и готовый развалиться в любую секунду. Рядом с палачами на сооруженном наспех эшафоте стояли четверо плотогонов мрачной наружности – вероятно, зачинщики; они с важным видом удерживали зрителей, чтобы те не опрокинули место казни. Куизль не сомневался, что эти четверо намеревались присвоить веревки, одежду и тела повешенных. Подобным талисманам приписывали магические свойства – тем более если получены они от двух казненных палачей.

– Поднимай! Вздерните их!

Сначала выкрики раздавались одиноко и разрозненно, но постепенно слились в один многоголосый хор и разносились уже над всей набережной.

– Поднимайте их, пусть попляшут!

Куизль почувствовал вдруг, как подмастерья взялись за ворот и принялись наматывать обе веревки на одну лебедку. Веревка натянулась, и палача медленно потянуло кверху. Какое-то время он еще касался носками пола, после чего повис в воздухе.

Веревка с такой силой врезалась в горло, что легкие тут же остались без воздуха, и, сам того не желая, Куизль начал дергать ногами. Палач по собственному опыту знал, что повешенный несколько минут мог биться в агонии. Поэтому во время казней он часто дергал осужденных за ноги, чтоб сломать им шею и тем самым прервать их мучения. Но ему подобную милость оказывать явно не собирались. Якоб рвался и дергался, слыша, как собственная кровь стучала в висках, и сквозь этот шум до него доносились задорные крики и звонкий смех.

– Смотри, как дрыгаются! Вот пляшут-то!

Палач снова открыл глаза, но не увидел ничего, кроме красной пелены. Крики зрителей смешались в месиво звуков без какой-либо формы и смысла. В голове один за другим начали проноситься образы: он самого себя видит на войне, в руке его меч, за спиной город, объятый огнем. Затем снова туман… вот отца насмерть забивают камнями… солдаты, что набирают в Шонгау новобранцев, машут маленькому Якобу на обочине… Снова он: теперь на коленях у матери, в грязных руках у него деревянная кукла без головы…

«Мама, почему папа убивает людей?»

Кровавая пелена перед глазами рассеялась, словно туча в ненастье, и за ней показалась мягкая и теплая чернота, в центре которой мерцал крошечный луч. Он стремительно приближался и образовывал туннель, и в конце его дожидалась объятая лучами фигура.

«Мама, я возвращаюсь к тебе… Я иду…»

– Прекратить! Именем кайзера, прекратить сейчас же!

Куизль почувствовал вдруг, что падает. Он рухнул на жесткие ящики, и тело его, с которым он приготовился уже расстаться, отозвалось самой обычной болью. Свет и туннель исчезли, и в тот же миг в легкие хлынул долгожданный воздух, холодный и одновременно жгучий. Он словно обжигал горло; палач перекатился на бок, и его вырвало; рот наполнился горькой желчью. Почувствовав ее неприятный вкус, Куизль понял, что жив.

– Все назад! Сейчас же расходитесь по домам, иначе я всех велю выпороть и к позорному столбу выставить. Вы меня слышали? Это приказ!

Куизль приоткрыл правый, залитый кровью глаз и увидел прямо перед собой мужчину в красном чепце и меховом плаще. Подле него, широко расставив ноги, стояли человек десять стражников с направленными на толпу арбалетами. Люди ворчали что-то, словно молодые дворняги, и неохотно расходились. Лишь некоторые пытались еще сопротивляться, но стражники вскоре взяли верх и разогнали жителей по узким переулкам, что примыкали вплотную к набережной. Через несколько минут беспорядок остался позади, и набережная опустела, точно воскресным утром перед мессой.

Куизль с трудом поднялся и проковылял к краю эшафота. Там, скорчившись в рвотных массах, лежал Филипп Тойбер. Палач Регенсбурга кашлял и отплевывался, повязка на груди насквозь пропиталась кровью. Но он, по крайней мере, ненадолго очнулся. Куизль опустился рядом с ним на колени и потрепал его по мокрым от пота волосам.

– А ты уж, поди, решил, что можешь взять да и помереть тут, – слабым голосом пробормотал он. Горло словно огнем жгло, поэтому слова приходилось выдавливать по одному. – Не вздумай… Я не для того пер тебя от самого Вайденфельда, чтобы ты сдался теперь. Нас, палачей, так просто не сломать, запомни это.

Тойбер еле заметно кивнул, затем перевернулся, точно раненый зверь, на бок и больше не двигался. Дыхание его вырывалось хрипло и со свистом, словно он хотел этим сообщить окружающим, что все еще жив.

– Нужно отнести его домой, – раздался повелительный голос справа от Куизля. – Жена позаботится о нем, а все остальное в руках Господа.

Якоб обернулся и встретился взглядом с человеком в красном чепце. Он был стар, носил очки, и лицо его избороздили морщины. Во взгляде его, однако, чувствовались сила и живость ума.

– Так ты и есть тот самый Куизль, – проговорил Меммингер и взглянул на палача строго, хотя и с любопытством. – Заставил же ты нас повозиться. В тюрьме тебя не удержать, пытки тебе нипочем… Вот и повесить тебя тоже не удалось. Кто ты? Дьявол? Или призрак?

Палач покачал головой.

– Просто Куизль, – прохрипел он. – У нас в роду все упрямые.

Меммингер рассмеялся.

– Можно бы и погромче. Вы, видимо, все такие живучие – что твоя дочь, что будущий зять… – Он повернулся к одному из стражников. – Развяжите этого человека, он достаточно натерпелся. А потом приведите тех двоих. Теперь, когда толпа разошлась, им нечего опасаться.

Стражник развязал палачу руки, после чего соскочил с эшафота. В скором времени он вернулся с Симоном и Магдаленой.

– Хвала Богородице и всем святым, ты жив!

При виде отца Магдалена не могла уже сдерживаться. Она простерла к нему руки и устремилась к помосту, ловко вскарабкалась на криво сложенные ящики и заключила Куизля в объятия. Она так сильно прижала его к себе, что у палача возникло такое чувство, будто его снова решили задушить.

– Плут, никогда больше от меня не уходи, – прошептала она и ощупала его лицо, словно до сих пор не верила, что он жив. – Обещаешь?

– И ты от меня, нахалка бесстыжая, – пробормотал Куизль. – И как же ты смогла так с матерью поступить – просто взять да и сбежать из Шонгау? Она слезы там целыми днями льет.

Он хрипло закашлял, и Магдалена погладила его по голове.

– Скоро мы вернемся домой. Но для начала тебе нужно выздороветь. У тебя лихорадка, тут нечего и спорить. Да и с плечом что-то неладно.

На эшафот между тем вскарабкался Симон, и палач недоверчиво на него покосился.

– Даже не думай, что я позволю этому мелкому ветрогону над собой колдовать, – проворчал Куизль. – Уж лучше я снова обмажусь вонючей мазью Тойбера.

Симон ухмыльнулся и слегка поклонился. Его разодранная одежда так и не просохла после схватки с венецианцем, но теперь к нему хотя бы вернулся здоровый румянец.

– Пожалуйста. Можете хоть руку самому себе ампутировать, мне работы меньше.

– Наглый ублюдок… Только глянь еще раз на мою дочь, уж я тебе всыплю.

– В вашем-то состоянии?

Куизль собрался уже разразиться хриплой бранью, но вмешалась Магдалена:

– Раз уж у тебя есть еще силы на перебранку, то и лихорадка, значит, не такая сильная, – заметила она насмешливо. – А теперь идемте отсюда, пока горожане не передумали и им снова не вздумалось повесить палача.

– А это еще кто такие?

Куизль кивнул на группу нищих, в центре которой стоял пожилой мужчина в разодранном сюртуке и широкополой шляпе. Заметив взгляд Якоба, старик ухмыльнулся, и золотые зубы сверкнули на солнце.

– Вид у них как у людей, каких дома я плетьми с города выгоняю, – проворчал палач. – Они с вами?

Магдалена улыбнулась:

– Можно и так сказать. Или мы с ними. Как тебе больше понравится.

Она спрыгнула с эшафота и вприпрыжку скрылась за ящиками. Симон, Куизль и казначей стояли наверху и смотрели ей вслед.

– Сильная у тебя дочь, – сказал Меммингер. – В тебя, наверное, пошла.

Лицо у палача тут же помрачнело, и он уставился в пустоту. Две петли по-прежнему покачивались на ветру, словно длинные маятники.

– В меня пошла или нет, – пробормотал Куизль, – в любом случае она еще та чертовка. Дочь палача всегда с дьяволом в сговоре.

Он спустился вслед за Симоном с эшафота и подошел к причалу; вода бурлила и пенилась между грязных опор. Некоторое время оба молча стояли на берегу. Потом палач достал вдруг из кармана смятый клочок бумаги, разорвал его на мелкие кусочки и швырнул их в реку. Они маленькими листочками понеслись прочь, пока не скрылись в волнах.

– Что это? – удивленно спросил Симон. – Уж не то ли самое письмо, что вы получили этой ночью?

Куизль проводил взглядом последние клочки бумаги, затем резко развернулся и зашагал к Каменному мосту, где их уже дожидалась Магдалена.

– Ничего особенного, – проворчал он. – Кусочек прошлого. Кому есть дело до минувших дней?

Магдалена свесила ноги с причала и улыбалась отцу и Симону. Черные глаза ее сверкали, точно угольки в холодной ночи.

Палач понял, что никогда еще не любил свою дочь так, как в эти мгновения.

Эпилог

Регенсбург, 1662 год, два месяца спустя

Первые князья, герцоги, бароны и графы начали съезжаться уже в конце октября. В ярких одеждах, на горделивых конях и в сопровождении шумливой челяди, в каретах, повозках и телегах, они давали первые представления того, что ожидало Регенсбург в январе, с официальным началом Рейхстага. Чужеземцы, эти диковинные толпы со всех уголков Священной Римской империи, наполнили улицы и дома шумом и суетой. Слуги с причудливым выговором дрались по трактирам с местными жителями, а высокие господа опустошали рынки. Горожане ворчали и сетовали, а многие уже начинали тосковать по тому дню, когда кайзер соизволит наконец покинуть город.

Куизль из всего этого мало что воспринимал. В первые дни его так лихорадило, что он лишь время от времени просыпался, чтобы поесть жидкой ячменной похлебки. Как это принято было среди палачей, он заселился к Тойберу, и в последующие два месяца Симон, Магдалена и жена Филиппа выхаживали их обоих. По словам Каролины, она никогда прежде не видела двух мужчин столь дружных, но бранящихся при этом без всякой устали. Когда дней через десять лихорадка наконец отступила и к ним начали возвращаться силы, они спорили, лежа на широкой кровати, точно двое мальчишек, заскучавших после болезни. И тот и другой при этом без конца придирались то к лекарствам, то к подогретому вину, то к еде, по большей части жидкой.

– Остается только надеяться, что они скоро выздоровеют, – посетовала Каролина, пока размешивала вместе с Магдаленой пахучее масло в горшке. – Мне пятерых ребят более чем достаточно; этих споров мне еще не хватало…

Тойбер впервые находился на грани жизни и смерти. Он кричал в бреду, его преследовали кошмары, в которых его, судя по всему, снова и снова вешала разъяренная толпа. Однако рана на груди заживала на удивление быстро. Стрела прошла в сантиметре от легкого и увязла в мышцах плеча. Когда Филипп пришел в сознание, то скорое заживление приписал свойствам мази, лично им приготовленной. Куизль полагал, что сорняки эти тут ни при чем. Хотя плечо его и обезображенные ожогами руки и ноги тоже довольно быстро приходили в норму. Волдыри постепенно сошли, и остались маленькие, словно оспенные, рубцы – воспоминания о перенесенных в тюрьме Регенсбурга пытках.

Вскоре после спасения Якоба на набережной Паулюс Меммингер настоял в совете на невиновности палача из Шонгау. Казначей убедил патрициев в том, что Куизль оказался всего лишь жертвой свободных. Сами же свободные после смерти своего предводителя исчезли так же внезапно, как и появились. Их словно и не было никогда.

Тридцать мешков спорыньи стражники сожгли в поле неподалеку от Регенсбурга. В итоге о чудовищном плане – отравить весь Рейхстаг – знали лишь Меммингер и несколько высших сановников. Казначей считал неблагоразумным посвящать в эту тайну слишком много людей. С одной стороны, не хотел без нужды тревожить жителей, с другой – чтобы кто-нибудь из приезжих дворян не подумал ничего дурного. Король нищих Натан тоже молчал; Симон полагал, что за это он получил от Меммингера неплохую компенсацию.

Холодным и дождливым октябрьским утром лекарь, в точности как и обещал, выправил Натану его золотые зубы. При этом он узнал интересную новость, касавшуюся его соперника, венецианца.

– А я вчера к водосбору ходил, – проговорил Натан невзначай, пока Симон убирал инструменты. – Представляешь, они нашли Сильвио.

– Но ведь столько времени прошло! – От изумления Симон едва не выронил нож. – И что, он жив?

Натан ухмыльнулся.

– Только если есть жизнь после смерти.

Затем он поведал взволнованному лекарю историю, которую услышал от подкупленного стражника.

Стражники открыли водосбор, потому что крестьяне пожаловались на вонь, которой тянуло из-за дверей. Сразу же за порогом они обнаружили полуразложившийся труп Сильвио Контарини. Венецианец, вероятно, целыми днями блуждал по лабиринту коридоров и подземных источников, не нашел выхода и в конце концов умер от голода.

– А знаешь, что самое смешное? – спросил Натан, разглядывая в медном зеркале выправленные зубы. – Все его карманы были набиты этой синей дрянью. Должно быть, он где-то припрятал еще мешочек, и стражники не нашли. А когда голод становился невыносимым, он, видимо, жрал эту муку. У него весь сюртук от нее белый стал; бедняге, наверное, приходилось запихивать ее себе в рот. А теперь слушай, что стражники рассказывают…

Натан выдержал театральную паузу и подмигнул Симону.

– Они божатся, что никогда еще не видели такое перекошенное от ужаса лицо, как у нашего Сильвио. Глаза выпучены от страха, рот разинут в крике, щеки впалые… А волосы белые как лунь! Он будто сатану и всех демонов преисподней за один раз увидал. Вот это, я понимаю, жуткая смерть!

Натан тряхнул головой, затем снова осмотрел зубы и выплюнул застрявший кусок мяса.

– Целыми днями во тьме, наедине с собственным безумием, – пробормотал Симон. – Интересно, что за кошмары его преследовали? Что ж, под конец он узнал хотя бы, как действует эта проклятая спорынья.

В начале ноября они приготовились наконец к отъезду. Симон с Магдаленой навестили на прощание нищих в подземелье, и там в их честь устроили настоящий праздник. Ганс Райзер всплакнул немного, но когда лекарь пообещал подарить ему один из своих травников, старик быстро успокоился. Симон не сомневался, что любознательный старец станет его достойным последователем. В скором времени нищие Регенсбурга смогут лечиться сами. Ведь целебные травы росли по всему городу, и их оставалось только собрать при свете луны.

Когда плот с тремя путниками на борту отчалил наконец от набережной Регенсбурга, Натан и его люди еще долго стояли на причале и махали им вслед. Моросил холодный ноябрьский дождь, и лошади крайне неохотно тянули плот против течения, вышагивая вдоль размытого бечевника. Погода не улучшилась и в последующие дни. Закутанные в плащи и в надвинутых на лица капюшонах, Симон с Магдаленой стояли на носу и неподвижно смотрели в туман, нависший над лесами и убранными полями. Дым от костров поднимался над пашнями, и ветер уносил его к западу – туда, где их дожидались родные края. Магдалена еще пару недель назад написала письмо матери и возвестила ее о скором приезде; теперь сердце ее сжималось от боли, какой она прежде никогда не чувствовала. Тоска по дому терзала ее изнутри.

Через две бесконечных недели плот их скользил по широкой глади Леха, когда на холме показались вдруг окутанные туманом колокольни и черепичные крыши.

– Шонгау, – пробормотала Магдалена. – Я уж думала, мы никогда не доберемся.

– Ты уверена, что хочешь вернуться? – спросил Симон и притянул ее к себе.

Девушка долго не отвечала, дождь хлестал ей в лицо. Наконец она произнесла, тихо и сдавленно:

– А разве у нас есть выбор?

Едва они миновали набережную Шонгау и зашагали вдоль Кожевенной улицы, все трое заметили, что что-то не так. Уже близился полдень, но на улицах не было ни души. Многие двери были заперты, окна заколочены толстыми досками. Несколько кошек и собак разбежались по грязным переулкам, и больше ничто не нарушало могильной тишины.

– Я рассчитывал, что встречать меня будут иначе, – проворчал палач. – Народ-то весь где? В церкви? Или к нам снова шведы нагрянули?

Симон покачал головой.

– Мне кажется, люди чем-то напуганы.

Он окинул взглядом двери: над каждой висело по кустику зверобоя. И на некоторых из окон были также начертаны мелом пентаграммы или кресты.

– Господи помилуй, – пробормотал лекарь. – Что же здесь произошло?

Они прибавили шагу. Наконец впереди показался дом палача: в отличие от остальных домов здесь дверь стояла открытой настежь. Из полумрака на пасмурный дневной свет вышла женщина, и Магдалена не сразу ее узнала.

«Господи, мама…»

С ведром, полным помоев, Анна-Мария прошаркала во двор. Она ссутулилась, похудела и казалась ниже, чем помнила ее Магдалена. Кроме того, девушка заметила в локонах матери несколько новых седых прядей, которых раньше не было.

«Она постарела, – подумала Магдалена. – Постарела и поникла».

Когда Анна-Мария подняла голову и увидела дочь, а за ней и остальных, она выронила ведро с помоями и громко вскрикнула:

– Хвала всем святым! Вы вернулись! Вы и вправду вернулись!

Женщина бросилась к мужу и дочери, заключила их в объятия и разрыдалась. Так они и стояли под дождем, крепко прижавшись друг к другу и забывшись в общей любви, а Симон чуть в стороне от них смущенно переминался с ноги на ногу.

Наконец Куизль взял себя в руки, вытер глаза и нарушил молчание.

– Что здесь произошло? – спросил он и указал на соседние дома. – Отвечай, жена, какое испытание послал нам Господь в этот раз?

– Чума, – прошептала Анна-Мария и перекрестилась. – Это чума. Две сотни человек она уже забрала; с каждым днем их становится больше, и…

Куизль схватил ее за руки, краска в долю мгновения схлынула с его лица.

– Дети! С детьми что? – просипел он.

Анна-Мария слабо улыбнулась.

– Дети в порядке. Вот только надолго ли? Я приготовила им отвар из лягушек и уксуса, как советовал палач Зайц из Кауфбойера. Но Георг наотрез отказывается его пить.

– Что за дрянь! – рявкнул Куизль. – Жабы и уксус! Кто тебя надоумил на это, женщина?.. Пора мне снова браться за дело. Идем в дом. Сварю детям отвар из дудника и…

Звук шагов за спиной заставил его остановиться. Палач оглянулся: во двор вошел Иоганн Лехнер. Судебный секретарь Шонгау был одет в простую служебную одежду, поверх которой накинул длинный меховой плащ. Выглядел Лехнер так, словно просто решил прогуляться немного и совершенно случайно забрел на Кожевенную улицу. Справа и слева от него стояли два стражника. Они замотали тряпками лица, и весь их вид говорил о том, что они сейчас же готовы броситься наутек.

– Как хорошо, что ты вернулся, – начал секретарь и насмешливо улыбнулся. – Как видишь, мы сами вычищали грязь из города. Вообще-то этим должен заниматься палач, но раз уж он забыл о своих обязанностях… – Он помолчал немного со зловещим видом. – Поверь мне, Куизль, последствия не заставят себя ждать.

– У меня были на то причины, – пробурчал палач.

– Верю-верю, – Лехнер покивал едва ли не с пониманием. – У нас у всех есть причины. Но кое-кто утверждает, что нечистоты источают миазмы и скверные запахи и это вызвало чуму в городе. А значит, палач повинен во всех наших несчастьях. Как тебе такое развитие событий?

Куизль упрямо молчал. В конце концов Лехнер продолжил, вычерчивая тростью замысловатые узоры в грязи:

– Признаюсь, когда я услышал, что ты возвращаешься, то вознамерился лошадьми протащить тебя по городу и утопить в ближайшей выгребной яме. – Секретарь говорил с подчеркнутой небрежностью в голосе. – Но потом я понял, что это было бы слишком уж расточительно. – Лехнер посмотрел в глаза палачу. – Я в очередной раз решил смилостивиться, Куизль. Ты нужен городу, и не только чтобы помои сгребать. О твоих способностях к врачеванию ходят легенды. И пара чудес нам сейчас не помешала бы. Особенно теперь, когда мы остались без лекаря…

Слова секретаря камнем повисли в воздухе; он перевел взгляд на Симона и выжидающе посмотрел на него.

– Что… что вы имеете в виду? – Юноша почувствовал, как у него земля начала уходить из-под ног и во рту неожиданно пересохло. – Мой отец… Он…

Лехнер кивнул.

– Он умер, Симон. Отец ваш не прятался, а находился среди больных. Вы по праву можете им гордиться.

– Господи, – прошептал Симон. – Почему он? Почему именно он?

– То ведомо одному лишь Господу. Зачастую самые смелые из врачей первыми нас и покидают.

Сотни мыслей и образов пронеслись вдруг и хлынули на Симона. Он расстался с отцом далеко не самым лучшим образом и теперь никогда его больше не увидит. Ему вспомнились те времена, когда он мальчишкой скитался с ним за военным обозом: в те годы он еще смотрел на отца с восхищением. Тогда Бонифаций Фронвизер был видным хирургом и хорошим врачом, не тем пьяным и вспыльчивым шарлатаном, каким потом стал в Шонгау. Симон надеялся, что сохранит в памяти тот прежний образ отца. Вероятно, незадолго до смерти к нему вернулось его былое величие.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Наконец Лехнер прокашлялся.

– Городу теперь требуется новый лекарь. Фронвизер, я понимаю, вы так и не окончили университет. Но никто ведь об этом не знает.

Симон вздрогнул. Хотя его и снедала скорбь, в душе у него затеплилась надежда. Не ослышался ли он? Лехнер действительно предлагал ему стать новым лекарем Шонгау? Он почувствовал вдруг, как Магдалена, стоявшая рядом, стиснула его руку. В то же мгновение Симон понял, что должен делать.

Он крепко прижал к себе Магдалену и прошептал:

– Благодарю за предложение, ваше сиятельство. Но тогда вам придется принять и супругу нового лекаря. Магдалена, как никто другой, разбирается в травах и станет мне незаменимой помощницей.

Лехнер нахмурился.

– Чтобы дочь палача и жена городского лекаря… Как вы это себе представляете?

– Вам не обязательно звать его лекарем, – возразила Магдалена. – Если все дело в звании, то Симон вполне может стать…

Она задумалась на секунду, затем лицо ее просияло.

– Он может стать цирюльником.

Воцарилось молчание, тишину нарушали лишь крики ворон на крышах.

– Цирюльником? – Симон изумленно уставился на Магдалену. – Чистить грязные бадьи, пускать кровь и брить бороды? Не думаю, что мне это подойдет. Цирюльник – профессия низкая и…

– Именно, и мы подойдем друг другу как нельзя лучше, – перебила его Магдалена. – А бороды я охотно беру на себя, если тебе это так претит.

Лехнер задумчиво склонил голову.

– Цирюльник? А почему нет? Вообще, не такая уж и плохая мысль. У нас, конечно, есть уже один такой в городе, но этот пьянчуга, право дело, кроме как в пиявках, ни в чем больше не смыслит. Работать вы будете как самый обычный лекарь, это я вам обещаю. Все-таки в Шонгау нет других врачей, которые могли бы оспорить ваше назначение… – Он довольно кивнул. – Цирюльник. Это и вправду выход.

– А люди? – вмешалась Анна-Мария. – Люди что скажут? Я как только подумаю про Бертхольда и эти судилища… – Она тряхнула головой. – Второй подобной ночи я не хочу.

– Насчет Бертхольда можете уже не беспокоиться, – сказал Лехнер. – Его два дня назад забрала чума. Даже жена о нем ни слезинки не пролила. – Секретарь пожал плечами. – Ни зверобой, ни молитвы ему в итоге не помогли. Вчера вечером его спешно зарыли на кладбище Святого Себастьяна. Мир праху его… – Он быстро перекрестился, затем протянул руку. – По рукам, Фронвизер? Станешь цирюльником, и я улажу в совете все трудности касаемо женитьбы на дочери палача.

Симон задумался на мгновение, после чего пожал руку.

– По рукам.

– Минуточку, – проворчал Куизль. – Моего одобрения не спросили, а уже и свадьбу решили сыграть. Я всегда говорил, что палач из Штайнгадена будет для Магдалены отличной…

– Хватит придуриваться, упрямец! – перебила его Анна-Мария. – Можешь не скрывать больше, что Симон тебе по душе. А после всего того, что он для тебя сделал, будет чертовски несправедливо ему отказывать. Так что давай уже свое благословение и оставь их одних. Довольно ты из себя злобного ворчуна строил.

У Куизля отвисла челюсть, он изумленно уставился на жену, но промолчал. Да и сказать ему, по всей видимости, было нечего.

– Тогда не буду мешать молодым.

Тонкие губы Лехнера растянулись в улыбке. Затем секретарь резко развернулся и в сопровождении стражников зашагал к Речным воротам.

– Через два часа жду вас в доме вашего отца! – бросил он на ходу, обращаясь к Симону. – И супругу будущую приводите. У нас много дел!

Свежеиспеченный цирюльник усмехнулся. Симон в который раз уже утвердился в мысли, что Лехнер добился именно того, на что изначально рассчитывал. Затем он взял Магдалену за руку и побрел вместе с ней в город, к дому отца.

Когда новобрачные скрылись за Речными воротами, Куизль вместе с женой прошел в дом, и они поднялись в комнату, где спали близнецы. Муж и жена долго стояли рядом, держались за руки и смотрели на детей, что мирно посапывали в кроватках.

– Ну разве они не прекрасны? – прошептала Анна-Мария.

Якоб кивнул.

– Такие невинные… Притом что папа их столько людей угробил.

– Болван, детям не палач нужен, а отец, – возразила его жена. – Другого у них нет, не забывай.

Тень внезапно легла на лицо Куизля; он резко выпустил руку жены и молча спустился по лестнице. В общей комнате уселся на скамью под распятием и тупо уставился перед собой. Лишь время от времени раздавался хруст его пальцев.

Анна-Мария, заметив, с каким угрюмым видом сидит ее муж, невольно улыбнулась. Она достаточно хорошо знала его характер: требовалось некоторое время, чтобы он подал наконец голос; иногда такое могло продолжаться по нескольку дней. Она молча наложила кореньев в каменную ступку и принялась их ритмично размалывать. Долгое время тишину в комнате нарушало лишь поскрипывание пестика, да потрескивал огонь в камине.

В конце концов Анна-Мария не вытерпела. Она отложила в сторону пестик и провела рукой по черным волосам мужа, в которых уже появились первые седые пряди.

– Что случилось, Якоб? – спросила она вполголоса. – Может, расскажешь, что произошло в Регенсбурге?

Палач медленно покачал головой.

– Не сегодня. Мне нужно время.

Так прошло еще какое-то время. Наконец Куизль прокашлялся и посмотрел жене в глаза.

– Я только вот что хотел узнать… – начал он неуверенно. – Тогда в… Вайденфельде, когда я впервые встретил тебя…

Анна-Мария поджала губы и отстранилась от него.

– Мы ведь решили больше не говорить об этом, – прошептала она. – Ты обещал мне тогда.

Куизль кивнул.

– Помню. Но иначе никак, это хуже любой пытки.

– И что же ты хочешь знать?

– Тебя кто-нибудь из них тронул? В том смысле… успели они над тобой надругаться? Леттнер, например, этот ублюдок? – Куизль обхватил жену за плечи. – Молю тебя, скажи мне правду! Это был Леттнер? Клянусь, что между нами все останется по-прежнему.

Воцарилось молчание, и слышался лишь треск поленьев в камине.

– Зачем тебе это знать? – спросила наконец Анна-Мария. – Почему нельзя оставить все как было? Зачем ты заставляешь меня страдать?

– Боже праведный, да или нет?!

Анна-Мария встала и перевернула распятие в красном углу, так что резной Иисус уставился в стену.

– Ему этого знать не следует, – прошептала она. – Никому не следует, кроме нас.

Затем она начала сбивчиво рассказывать. Женщина не прерывалась ни на секунду; голос ее звучал твердо и монотонно, словно маятник раскачивался.

– Ты не забыл еще, как я потом отмывалась? – спросила она под конец, уставившись в пустоту. – Я мылась тогда часами. В ледяных ручьях, что попадались нам по пути, в реках, прудах, в каждой луже. Но это не помогло, грязь так и осталась. Это словно клеймо, которое я одна вижу.

– Ты о многом умалчивала, – пробормотал Якоб. – До сегодняшнего дня ты не рассказывала об этом.

Анна-Мария закрыла ненадолго глаза, а затем продолжила:

– Когда мы приехали в Ингольштадт, я сбежала от тебя ненадолго. Я была у старой знахарки, возле реки. Она дала мне порошок, чтобы исторгнуть из себя это. Он вышел вместе с кровью, это был лишь… всего лишь красный сгусток, как порченая каша… – Слезы выступили у нее на глазах. – А через неделю мы первый раз сблизились. Я прижалась к тебе и ни о чем больше не думала.

Куизль кивнул, взгляд его устремлен был куда-то в прошлое.

– Ты мне всю спину тогда расцарапала. Я все понять не мог, от боли или от желания.

Анна-Мария улыбнулась.

– Желание помогло мне забыть о боли. Желание и любовь.

– А тот порошок от знахарки, – спросил палач, – что это было?

Анна-Мария наклонилась к нему и провела ладонью по морщинистому лицу. Морщины пересекали его кожу глубокими бороздами: ей знаком был каждый изгиб.

– Спорынья, – прошептала она. – Дар Господа или дьявола, как тебе больше нравится. Принимать следует совсем немного. Иначе воспаришь к небесам и никогда уже не вернешься.

– Скорее уж провалишься в ад, – проворчал палач.

Затем он заключил жену в объятия и не отпускал, даже когда дрова в камине догорели и от них осталась лишь небольшая горстка горячих углей.

Путеводитель по Регенсбургу

Книгу, которую вы только что прочли, по праву можно считать признанием в любви. Потому что если и способен человек любить город, то я люблю Регенсбург. Надеюсь, что, перелистнув последнюю страницу, вы тоже испытали нечто подобное. И если решили теперь посетить город, то спешу вас успокоить: современный Регенсбург не воняет, все улицы вымощены, и вас не запрут в дурьей клетке, если увидят на улице после восьми вечера.

Регенсбург находится в Баварии, но все здесь пропитано духом Италии. Здесь есть и тесные переулки, и столики на открытом воздухе, и множество церквей, и полноценный собор – и история, восходящая к древним римлянам. В общем и целом чудеснейший город, внесенный в список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Если вам захочется узнать Регенсбург поближе, то советую воспользоваться услугами городского экскурсовода либо группы STADTMAUS – они устраивают оригинальные экскурсии с участием артистов и с небольшими постановками, вновь пробуждая к жизни старый Регенсбург. Но возможно, вам захочется также вслед за дочерью палача посетить все те места, что сыграли роль в моем романе.

Если вы принадлежите к числу тех людей, кто в книге первым делом читает послесловие, спешу предупредить: прочитав следующие страницы, вы узнаете и всю развязку детектива. Оно вам нужно? Нет? Тогда лучше всего сейчас будет открыть пролог и погрузиться в историю. Приятного чтения!

В случае же если вы дочитали роман до конца, то приезжайте в Регенсбург, например на выходные: надевайте кроссовки поудобнее, берите книгу – и в путь. Для будущей экскурсии следует выделить по меньшей мере день, а лучше всего два. Вы же, как-никак, в отпуске и в городском марафоне участия не принимаете.

По примеру Симона и Магдалены нашу прогулку по городу мы начнем с набережной Дуная – неподалеку от Каменного моста. Это старейший каменный мост в Германии, и вплоть до XIX столетия он обозначал границу между свободным имперским городом Регенсбургом и герцогством (и княжеством) Бавария. Для людей Средневековья этот мост в пятнадцать пролетов представлялся настоящим чудом света – если не творением дьявола.

Еще в XVII веке, когда происходит действие романа, Регенсбург благодаря судоходному Дунаю был важным транспортным узлом Священной Римской империи. Отсюда товары переправлялись дальше в Вену и к Черному морю. На набережной Дуная было не протолкнуться среди плотогонов и извозчиков, и разного рода сомнительных личностей здесь наверняка ошивалось немало. Дом портового управляющего Карла Гесснера можете не искать, я его просто выдумал – хотя контрабанда вина и табака была тогда в порядке вещей. Зато с Каменного моста перед вами открывается великолепный вид на два острова Верда. На верхнем Верде, большем острове, в те времена действительно располагались мельницы, кузницы и лесопилки, приводимые в действие течением. И местные жители поговаривают, что под Дунаем когда-то проходил туннель контрабандистов, в точности как в моем романе.

Во время прогулки подкрепитесь регенсбургскими колбасками – лучше всего в знаменитой «Вурсткухль» (Wurstkuchl), – полагаю, старейшей сосисочной в мире. Маленькая и причудливая на вид закусочная находится в непосредственной близости от моста и уже во времена Якоба Куизля была излюбленным местом горожан. Первое письменное упоминание о ней датируется 1616 годом. Обратите внимание на отметки на стенах домов, указывающие прежние уровни воды во время паводков, – и тогда тихий Дунай покажется вам не таким уж и тихим.

Пройдемся вдоль реки в западном направлении и затем повернем налево, на Кожевенный ров (Weißgerbergraben[31]). На углу улицы триста лет назад стояла купальня; тайной лаборатории там, разумеется, не было – и опустошительного пожара, насколько я знаю, тоже. В XVIII веке прежнее строение снесли и на его месте возвели роскошное здание частной лечебницы, которой и по сей день управляют потомки тех самых врачей.

От Кожевенного рва повернем на юг, пересечем Арнульфсплатц, затем направо по Якобсштрассе. Далее на выходе из города стоят ворота Святого Якоба, через которые Куизль, по сюжету, вошел в город и где его арестовали на ночь. Прежде неподалеку от ворот располагался эшафот, но его давно уже демонтировали.

Довольно интересна церковь Святого Якоба и ее знаменитый шотландский портал. Ее основали в XI веке странствующие ирландские монахи, называемые в те времена «скоти». Эксперты до сих пор ломают головы над значением бесчисленных рельефных фигур, украшающих портал. Некоторые из них изображают изгоев общества, какие представлены и в моем романе: продажных женщин, шутов, нищих, ведьм. Попробуйте отыскать их всех, лично я на это немало времени потратил. Пока я их искал, то понял, что отверженность должна стать главным мотивом романа.

Пересечем площадь Бисмарка и по улице Послов (Gesandtenstrasse) пройдем в глубь города. Раньше она называлась Банной улицей или Длинным переулком, и здесь селились патриции, а позднее и послы Рейхстага; теперь же это торговый ряд. Но и по сей день дома не утратили того величия, которым славился Регенсбург во времена беспрестанных сеймов. Кстати, здание на улице Послов, 2 послужило мне прообразом для дома казначея Паулюса Меммингера – он, как и палач Филипп Тойбер, является исторической личностью.

Далее попадаем на Новоприходскую площадь, под которой до сих пор располагаются останки Еврейского квартала. В 1519 году евреев изгнали из Регенсбурга, дома их сровняли с землей и на образованном пустыре возвели церковь. О соединенных между собой подвалах просто забыли и обнаружили только в 1995 году во время строительных работ.

Довольно неприметный вход ведет в подземный документационный центр, вход в который возможен только с городским экскурсоводом. Советую обратиться к Tourist-Info, не пожалеете! В подземельях можно пронаблюдать историю Регенсбурга за две тысячи лет. На останках римских поселений располагаются еврейские подвалы, затем возникли паломнические святыни, а уже после построили протестантскую церковь. Во время Второй мировой войны они служили бункерами, а потом общественными туалетами, и лишь в конце XX столетия их частично отреставрировали, при этом откопав даже клад с золотом. В романе катакомбы эти послужили убежищем для нищих. Я потратил немало сил на поиски такого вот исторически обоснованного места и, когда впервые оказался среди этих развалин, был просто счастлив. Кроме того, мне пришлась по душе идея поселить короля нищих Натана в подземельях его предков. И вообще из всех героев романа Натан мой любимый – собственно, отсюда и название.

Свернем с Новоприходской площади на Резидентную улицу (Residenzstrasse), а затем направо, к соборной площади. Здесь находится символ Регенсбурга – собор. Внутренне убранство его со времен Якоба Куизля претерпело значительные изменения. Если вам захочется увидеть фигурку святого Себастьяна, в которой Паулюс Меммингер прятал послания для имперского агента, то вам следует посетить расположенный рядом Музей соборных реликвий. Стрела в руке статуэтки в действительности представляет собой полую трубку, через которую верующие в праздник святого Якоба пили освященное вино. Зачастую подлинная история оказывается смешнее всякой выдумки.

Сегодня на ступенях собора можно спокойно погреться на солнышке и даже вздремнуть немного – и при этом не бояться, как Магдалена, быть растерзанным толпой. Присядьте и отдохните немного. А если вам хочется пообедать и полюбоваться прекрасным видом, то пройдите к особняку Хойпорт.

Бывший патрицианский дом располагается прямо напротив собора. В моем романе здесь жил венецианский посол Сильвио Контарини, теперь здесь находится ресторан. Даже если вам не хочется есть, непременно посетите это заведение! Вы больше нигде не сможете так хорошо прочувствовать, как жилось патрициям и послам тех времен. Здесь и уютный внутренний двор, и роскошные залы, и большие окна с видом на соборную площадь, а на лестнице – статуя красивого юноши, по спине которого ползают крысы, змеи и жабы. В книге она служит первым намеком на истинную сущность Сильвио.

Слева от собора находится епископский двор, где палач просил убежища. За внушительным порталом в те времена начиналась территория с собственным правосудием. Здесь действительно была епископская пивоварня – правда, теперь ее перенесли. Хотя пиво по-прежнему превосходное. Я и сам, пока пережидал затяжной ливень в здешнем ресторанчике, осушил несколько кружек.

Если обойти епископский двор, то вы наткнетесь на примыкающие к нему Porta Praetoria – древнейший памятник Регенсбурга. Эти римские ворота датируются 179 годом нашей эры и относятся к последним останкам прежнего укрепления Castra Regina, давшего название Регенсбургу. В 1649 году они стали частью стены епископской пивоварни, и лишь через две сотни лет их обнаружили вновь. Замурованный проход из епископского двора на Сводчатую улицу я выдумал. Но арки действительно существовали. Они представляли собой крытые мосты, которые вели к домам, также принадлежавшим епископу и расположенным по другую сторону улицы.

На той же улице, если пройти немного к окраине, располагался трактир «У кита», в котором останавливались Симон с Магдаленой. Сегодня о прежнем кабаке напоминает лишь табличка с Ионой и китом, и нынешнее заведение с легендарным «Китом» не имеет ничего общего. Во второй половине XVII века сюда захаживал один из самых выдающихся обитателей Регенсбурга – английский посол сэр Джордж Эфридж. Своенравный дворянин окружал себя шлюхами, картежниками и шутами, писал комедии, устраивал шумные гулянки и тосковал по безнравственному Лондону. Чтобы развеять скуку, он таскался по самым злачным кабакам и с продажными девками плясал полуголым по улицам. Ну как, узнаете его? В образе венецианского посла Сильвио Контарини я попытался вновь вдохнуть жизнь в этого неповторимого человека. Хотя, как современник, сэр Эфридж наверняка был много симпатичнее, нежели гнусный низенький венецианец.

Исторический прообраз имеет еще одна героиня моего романа: сводня Доротея. В XVIII веке некая Доротея Мария Бехляйн управляла борделем у ворот Петера в южной части города. К сожалению, ни от ворот, ни от борделя ничего не осталось. И дом палача на нынешней Королевской улице, 2 вы уже не найдете.

Трудности возникли также с водосбором Регенсбурга, где происходит одна из финальных сцен романа. Раньше он располагался неподалеку от висельного холма к югу от города. Теперь же над ним проходит оживленная Университетская улица, и когда я захотел посмотреть на водосбор, власти не без сожаления сообщили мне, что для этого пришлось бы перекрывать движение. Поэтому мне пришлось довольствоваться несколькими фотографиями, а вам придется поверить в описания, данные в книге.

Совсем иначе обстоит с Ратушной площадью, где и закончится – временно – наша экскурсия. Добраться до площади можно, если двигаться прямо на запад по Сводчатой улице. Когда-то к роскошному зданию ратуши была пристроена дурья клетка, в которой Симон познакомился с охочим до вина отцом Губертом и провел несколько не самых приятных часов. Там же находится и вход в темницу, возле которого Магдалена одурачила стражников, чтобы пробраться к отцу.

В самой ратуше находится также Tourist-Info. Непременно закажите у них экскурсию по Музею Рейхстага и тюрьме. Побывать в Регенсбурге и не посетить здание Рейхстага просто нельзя! Больше нигде в Германии вы не узнаете о политике того времени так хорошо, как в зале советов, где на протяжении почти ста пятидесяти лет послы со всех уголков Священной Римской империи… ну да, скорее спорили, чем принимали реальные решения. Если вы хотите понять сущность Европейского союза или немецкого парламентаризма, приезжайте в Регенсбург – собственно, здесь все и начиналось. Кроме того, здесь вы узнаете, почему дела «откладывают в долгий ящик» и переговоры ведут, «основываясь на теории».

Не менее интересны примыкающая к ратуше тюрьма и камера пыток. Немалая часть романа посвящена этому мрачному месту, и я очень надеюсь, что, взглянув на дыбу, «дрянную Лизу» и «испанского осла», вы проникнетесь некоторым сочувствием к Якобу Куизлю. Камера пыток Регенсбурга единственная во всей Германии сохранилась в первозданном виде. Все орудия пыток действительно здесь применялись. И зарешеченную нишу, как и скамью с половиной спинки, я не выдумывал – они существовали на самом деле.

Насмотревшись на все эти ужасы, лучше всего отдохнуть за чашечкой мокко в Café Prinzess на Ратушной площади – если верить управляющему, старейшей кофейне Германии. Хоть заведение это существует лишь с 1686 года, для Симона и Магдалены я открыл его немного раньше. Прошу прощения, и, возможно, местный шоколад с начинкой – а он здесь превосходен – поможет загладить вину.

Если в запасе у вас есть еще один день, то самое время подняться на один из паромов и прокатиться вниз по Дунаю, повторив путь палачей из романа. В скором времени впереди покажутся Донауштауф и Вальхалла (Зал славы). И хотя национальных храмов тогда еще не было, посетить это место все-таки стоит. Крепость неподалеку от Донауштауфа во время Тридцатилетней войны разрушили шведы. Дорога от поселения ведет к развалинам. Только прошу вас, не пытайтесь отыскать заброшенную деревушку Вайденфельд! Вы лишь заблудитесь в лесу и в итоге бесславно умрете с голоду. Не преминув при этом проклясть мою буйную фантазию.

Данная экскурсия, разумеется, охватывает лишь небольшую часть Регенсбурга. Зато будет причина вернуться сюда еще раз. Быть может, с моей новой книгой? Историй о таком грандиозном городе рассказать можно еще великое множество.

Приятного чтения, долгих прогулок и новых открытий!

Оливер Петч

Слова благодарности

Выходу в свет данной книги содействовало немало людей. Особую благодарность хотелось бы выразить ныне покойному краеведу Карлу Бауэру. Его книга «Регенсбург» – настоящая сокровищница невыдуманных историй, и многие идеи для романа взяты из этого труда. Без таких вот неутомимых историков книги вроде моей никогда бы не увидели свет.

Не меньшей благодарности заслуживают Маттиас Фрайтаг из Регенсбурга, команда STADTMAUS и доктор Генрих Вандервиц из городского архива, которых мне позволено было засыпать вопросами. Все возможные ошибки, которые все же закрались в книгу, я, разумеется, беру на свою ответственность.

Также хотелось бы поблагодарить Райнера Визмайера, который научил меня готовить травяное масло; семью Вагнер, что провезла меня по Вельтенбургской теснине; несравненного коллегу по перу Гюнтера Фемеса, который за бочонком белого пива посвятил меня в тайны пивоварения; доктора Петера Бюттнера из управления сельским хозяйством Баварии – за сведения о спорынье; Тилли и Кристиана – за итальянские переводы; Инго – за идею с повешенным палачом; моего агента Герда Румлера – за вино и равиоли с трюфелями; моего редактора Уту Руппрехт, которая вновь смогла показать мне, до чего все-таки сложен этот немецкий язык; и конечно же, моего брата Марианна и жену Катрин, которые выступили моими корректорами и в очередной раз проделали превосходную работу!

Сноски

1

Ренгравы – широкие брюки, популярные в Европе во второй половине XVII века.

2

Так назывались многие горы в Германии, где, по народным поверьям, собирались ночью ведьмы на шабаш.

3

Ах, прекрасная синьора! Какое счастье видеть вас! (итал.)

4

Прошу прощения! (итал.)

5

Но в том ли суть? (итал.)

6

Всего доброго (итал.).

7

Прекрасная синьора (итал.).

8

Как это говорят… (итал.)

9

Понравились вам стихи? (итал.)

10

Конечно! (итал.)

11

Маленький друг (итал.).

12

Согласен (итал.).

13

Девушка (итал.).

14

Боже мой! (фр.)

15

Понял? (итал.)

16

Для старушки Венеции (итал.).

17

Прошу вас, синьора, смилостивьтесь (итал.).

18

Леопольд I (1640–1705) – император Священной Римской империи (с 1658 г.).

19

О, ревность! (итал.)

20

Спокойно, господа! (итал.)

21

Понимаю (итал.).

22

Черт! (итал.)

23

Моя вина (лат.).

24

Тупица! (итал.)

25

Простите (итал.).

26

Именно так (итал.).

27

Как трогательно! (итал.)

28

Проклятье! (итал.)

29

Черт подери! (итал.)

30

Грандиозная развязка! (итал.)

31

Прежде на том месте тянулся оборонительный ров, затем его засыпали, и на образованной улице заселились кожевники, отсюда и название.

Content

Оливер Пётч
Дочь палача и король нищих

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог

Путеводитель по Регенсбургу

Слова благодарности

Сноски