Анатолий Сульянов

Берия. Арестовать в Кремле

От автора

Первым после гибели отца на войне потрясением для меня, молодого летчика, было закрытое «Письмо» о злодеяниях и антисоветской деятельности Берия и его окружения. Сообщение настолько потрясло нас, что какое-то время мы с трудом верили всему тому, что довелось услышать: о пытках и зверствах над честными людьми нашего Отечества, о массовом уничтожении преданнейших народу руководителей, военачальников, крестьян, рабочих, интеллигенции. Как же все это могло случиться? Кто виноват? В те годы ответов мы так и не услышали… Последующие годы я настойчиво искал все, что было связано с «делом Берия».

Не претендуя на абсолютную достоверность всего нижеизложенного — это дело историков, я обобщил все, что довелось услышать из уст тех, кто был репрессирован в годы сталинско-бериевского правления, кто принимал непосредственное участие в аресте Берия, — Маршала Советского Союза Павла Федоровича Батицкого, генерала Ивана Григорьевича Зуба, Маршала Советского Союза Кирилла Семеновича Москаленко и еще одного человека — авторитетного, страдавшего в лагерях Берия в послевоенные годы, всю войну прослужившего членом военных советов Московского округа, Донского, Центрального, Белорусского, 1-го Белорусского фронтов, значительно обогатившего мои представления о войне, военачальниках в отчаянно-тяжелой обстановке осенью сорок первого года, — генерал-лейтенанта Константина Федоровича Телегина.

После долгих согласований с различными ведомствами я не без волнения взял в руки хранящиеся в архивах тома знаменитого «дела Берия»… Прочитаны тысячи страниц документов, показаний, допросов.

Весьма признателен за внимание и помощь в работе над книгой Василю Быкову, Михаилу Савицкому, профессору генерал-полковнику Волкогонову Д. А., генерал-лейтенанту юстиции Катусеву А. Ф., генерал-майору юстиции Борискину А. Е., генерал-майору юстиции Глюкову А. К., полковнику Анисимову Н. Л., бывшему председателю Совнаркома Белоруссии Ковалеву А. Ф., писателям Ивану Стаднюку, Аркадию Ваксбергу и всем, кто советом и поддержкой сделал возможным появление на свет этой повести.

Я стремился следовать старой истине документальной прозы: как можно меньше домысла и авторских фантазий, как можно ближе к свидетельствам людей, к фактологии. Исследуя мотивы поведения людей, я много раз ставил себя в положение героя или искал эти мотивы среди услышанных мной рассказов очевидцев событий.

Если кто-то из читателей обнаружит неточность, то я заранее приношу извинения, ибо я не располагал в достаточной степени архивными и другими документами. Почту за честь получить от вас замечания, предложения и дополнения, которые помогут мне в дальнейшей работе над книгой.

1

После ухода с поста председателя Реввоенсовета Троцкого на его место был назначен Михаил Васильевич Фрунзе, работавший до этого зампредвоенсовета — начальником штаба РККА. Фрунзе пользовался непререкаемым авторитетом в военном деле среди личного состава армии, а также у партийного и советского руководства страны. Его хорошо знали в Средней Азии, где он командовал армией и фронтом, проводил вместе с местными организациями и деятелями огромную работу по становлению советской власти в Туркестанском крае. Знали его и на Украине, где Фрунзе после освобождения Крыма командовал вооруженными силами Украины, был членом Политбюро Компартии, зампредсовнаркома Украины.

Фрунзе в свое время учился в Петербургском политехническом институте, много читал книг по истории, военным сражениям, о полководцах древности и последних столетий. Пятилетняя ссылка позволила ему заняться углубленным изучением основ военного дела, прочитать сочинения великих полководцев. По своему общему и военному интеллекту Фрунзе стоял на порядок выше наиболее известных в те времена военных руководителей Ворошилова и Буденного, отличаясь от них прежде всего глубоким аналитическим мышлением, широким общественно-политическим кругозором, умением руководить объединениями войск в сложной обстановке сражений и боев.

Знали Фрунзе (Михайлова) и в Белоруссии. Михаил Васильевич в 1916 году служил в артиллерийском полку в Ивенце, был избран в комитет Всероссийского земского союза на Западном фронте, создал в Минске подпольную организацию большевиков с отделениями в частях 3-й и 10-й армий. После революции в феврале 1917 года Фрунзе участвует в создании Минского Совета, входит в состав исполкома. Обстановка требовала укрепления дисциплины, усиления борьбы с бандами, ворами, грабителями, и Фрунзе становится во главе Минской милиции, а затем — председателем исполкома Совета крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний, редактором «Крестьянской газеты» и «Звезды».

Разумеется, Сталин в то время не мог воспрепятствовать назначению Фрунзе председателем Реввоенсовета республики — наркомвоенмором, ибо руководящая верхушка партии видела во Фрунзе настоящего военного и политического руководителя, выросшего среди народа, в боях и сражениях, хорошо зарекомендовавшего себя на различных должностях в разных районах республики.

С первых дней работы на новой должности Фрунзе проявил себя не только прекрасным практиком, но и не менее прекрасным теоретиком. Фрунзе в то время сосредоточил усилия Реввоенсовета на военной реформе, предусматривавшей сокращение армии в условиях мирного времени. Комиссия во главе с Фрунзе решительно встала на путь создания небольшой кадровой армии, способной в случае войны в сжатые сроки отмобилизовать, поставить под ружье новые контингенты бойцов и командиров. По предложению Фрунзе вместо краткосрочной курсовой подготовки была создана система 3–4-годичных военных школ, военных академий. Созданная Фрунзе структура РККА просуществовала до 1939 года.

В те годы Фрунзе были написаны глубокие исследования по самым различным аспектам военного дела, воспитанию личного состава РККА, разработаны основополагающие документы тактики, оперативного искусства и стратегии ведения современных войн.

Михаил Васильевич страдал застарелой болезнью, «нажитой» в тюрьмах и ссылке, — язвой желудка. Неожиданно ему предложили делать операцию по удалению язвы. Фрунзе не хотел вмешательства хирурга в ход лечения болезни, ссылаясь на неиспользованные, по его мнению, возможности медикаментозного лечения.

За несколько дней до операции Михаил Васильевич сообщал жене: «…Я сейчас чувствую себя абсолютно здоровым и даже смешно не только идти, а и думать об операции». Вопреки мнению Фрунзе, консилиум врачей решил все-таки прибегнуть к операции. Не обошлось здесь и без решения Политбюро — на заседании Сталин и Ворошилов, «заботясь» о здоровье предреввоенсовета, настоятельно рекомендовали хирургическое вмешательство, словно они всю жизнь занимались врачеванием и имели медицинское образование. Подобное «поддавливание» не могло не сыграть решающего влияния на принятие решения последней инстанцией. Несколько позже стало известно, что перед операцией Фрунзе хирурга В. Розанова приглашал на беседу Сталин…

Один из личных друзей Фрунзе — И. Гамбург рассказал впоследствии о том, что незадолго до операции он зашел к нему повидаться. «Больной» был расстроен и сказал, что не хотел бы ложиться на операционный стол. Предчувствие какого-то неблагополучного исхода, чего-то непоправимого угнетало его. Я убеждал Михаила Васильевича отказаться от операции, но он отрицательно покачал головой: «Сталин настаивает на операции»…

Фрунзе долго не «засыпал» под воздействием наркоза, хлороформ не подавлял нервные центры крепкого организма. Тогда профессор Розанов принял решение увеличить дозу хлороформа вдвое…

После вскрытия брюшной полости и осмотра жизненно важных органов хирурги удивленно посмотрели друг на друга — предполагаемой язвы желудка не было… Один из них заметил небольшой рубец на двенадцатиперстной кишке — след давно зажившей язвы.

Все было зашито, убран инструментарий, а больной не «просыпался», постепенно наводя страх на хирургов. За дело взялись терапевты — начало сдавать сердце. Оно и понятно — увеличение нормы хлороформа вдвое резко повысило нагрузку на сердце. Любая медицинская сестра знает, что хлороформ является весьма токсичным и сильнодействующим средством, вызывающим и нарушение ритма сердечных ударов, и дистрофическое ослабление мышцы сердца, и даже цирроз печени.

Операция не относилась к разряду особо сложных, удаление язвы желудка под силу даже провинциальному врачу, но для Фрунзе она стала роковой… Его едва разбудили после операции — двойная доза хлороформа давала о себе знать. После долгих и настойчивых мер Фрунзе проснулся, чтобы умереть через тридцать часов… Остановилось обессиленное наркозом сердце…

В некрологе указывалось: «30 октября от паралича сердца умер председатель Реввоенсовета СССР Михаил Васильевич Фрунзе». Диагноз «паралич сердца», видимо, понравился Сталину — с тех пор уходящие не по воле Всевышнего на тот свет крепкие, молодые люди имели один и тот же диагноз: «паралич сердца»…

После смерти Фрунзе народный комиссар здравоохранения Семашко указал на некомпетентность деятелей лечкомиссии ЦК, ошибочность консилиума при определении болезни Фрунзе. Вызывало удивление и то, что решение на операцию принималось не в наркомате здравоохранения…

О Сталине на Западе издано большое количество книг, еще больше о годах и обстоятельствах его правления. Не все, что было написано, отвечает законам объективности, но многое из изданного основано на документах, рассказах свидетелей событий тех лет. Часть авторов утверждали, что смерть Фрунзе явилась «политической акцией устранения»…

На освободившуюся в связи со смертью Фрунзе должность предреввоенсовета СССР был назначен К. Ворошилов, который не обладал ни должным интеллектом, ни общественно-политическим кругозором, ни военным опытом, но он был очень послушным и исполнительным, а такие руководители нравились Сталину…

2

Берия всю жизнь боялся Сталина. Боязнь эта началась давно, после того как Берия, став агентом контрразведки буржуазно-националистической организации «Мусават» в Азербайджане, после ее разгрома переметнулся к большевикам.

Его арестовали за связь с «Мусаватом» и службу белым, за предательство красных. Много дней Берия сидел в одиночной камере в ожидании приговора. В то время в Закавказье и Астраханском крае руководил парторганизациями и представлял советскую власть С. М. Киров. После доклада о поимке группы мусаватистов, отличавшихся особой жестокостью, Сергей Миронович подписал телеграмму о расстреле мусаватистов, Берия был в их числе. Пока телеграмма шла, обстановка круто изменилась — начался очередной мятеж. Берия не успели расстрелять, и провокатор оказался на воле, решив служить большевикам. О телеграмме знали многие закавказские большевики…

Сталин мог знать об этом, и потому Берия из кожи лез, чтобы выслужиться перед генсеком. Он постоянно искал повода выказать свою рабскую преданность «вождю всех народов». И когда генсек после осмотра его крупнейшим специалистом Владимиром Бехтеревым, установившим сильное истощение нервной системы и развитие на этой почве параноидального синдрома, решил убрать Бехтерева как врача-свидетеля, в Москве появился Берия с красивым, интеллигентного вида кавказцем. Оба побывали на московской квартире семидесятилетнего ученого, узнали о предполагаемом посещении Бехтеревым МХАТа. В перерыве спектакля ученый был приглашен в буфет его новыми знакомыми, где они устроили чаепитие с пирожными и бутербродами. Ночью Бехтерев почувствовал себя плохо. Прибывшие врачи констатировали сильное пищевое отравление. Через несколько часов ученый, не приходя в себя, скончался. Результаты вскрытия тут же исчезли…

Вскоре после этого у Берия рождается новый замысел.

Узнав, что Сталин собирается провести отпуск на озере Рица, Берия засел за план оперативного обеспечения отдыха генсека…

Много веков назад после сильного землетрясения и невиданной подвижки гор огромные скалы перегородили непокорную, стремительную горную реку, образовав из самых твердых горных пород прочную нерукотворную плотину. Ударилась река водяной грудью о гранит, вспенилась, недовольно забурлила, отошла назад и, набравшись сил, с оглушающим шумом ринулась на камни, зло вздыбив крутую спину волны… Много дней и ночей река билась о скалы, оглушая притихшие горы ревом и грохотом, взывая о помощи, плача и рыдая от своего бессилия… Дикие звери молча смотрели на вспенившуюся измученную реку, которая поила их чистой ключевой водой, тяжело вздыхали — чем они могли помочь…

Шло время. Утихла когда-то шумная неукротимая река, смиренно растекаясь по заросшим буйной зеленью берегам, улеглась в новое ложе, нежась в теплых лучах солнца, поднимаясь все выше и выше, к снежным вершинам заросших дубом и буком гор. И превратилась река в красивое горное озеро с чистой прозрачной водой, да такой, что с любой высоты видны и усыпанное камнями дно, и рыскающие в присиненной толще воды рыбки, и лежащие на камнях ракушки. В зеркале воды любовались собой и вечнозеленые лавры, и мощные дубы, и красавицы магнолии, и серебристые, покрытые льдом вершины гор, и парящие в небе горные орлы. Услышал о необычном озере Человек, долго поднимался в горы и, когда увидел на огромной высоте Чудо Природы, был ослеплен красотой озера и назвал его горным алмазом.

С тех давних пор и живет это чудо-озеро высоко в горах, где воздух напоен ароматом горных лесов и альпийских лугов, где лучи солнца никогда не обжигают кожи, где даже в самую жару всегда прохладно. Никто из людей не приносил сюда топор, оттого-то веками росли здесь вечнозеленые деревья, могучими ветвями опираясь друг на друга, словно поддерживая и защищая от редкого здесь холодного северного ветра.

Но меняются времена, а с ними меняются и люди. Стараясь угодить чиновнику, другой чиновник привел сюда людей с топорами и пилами, махнул рукой, и повалились, кивая кроной, словно прощаясь с озером, могучие грабы, столетние дубы, красавицы магнолии… На их месте люди поставили дом о пяти стенах, устлали дубовый пол коврами да шкурами зверей, раскинули скатерть-самобранку с яствами, вином и закусками, напустили в дом молодых красивых женщин, умеющих петь и танцевать, улыбаться и любить…

В те годы фактическим руководителем ОГПУ был Генрих Ягода (председатель ОГПУ В. Менжинский страдал от тяжелой болезни, часто оставался на больничной койке). Хитрый Ягода знал о близких отношениях Сталина и Берия, усердствовал в поддержании тесной взаимности со своим подчиненным, всячески угождал Берия при появлении его в Москве. Разумеется, Ягода знал о похождениях и махинациях своего сослуживца в двадцатые годы, но всячески скрывал свою информированность, делая вид, что он доверяет Берия, всецело полагается и на его огромный опыт, и на его преданность общему делу. По указанию Ягоды все материалы о «делах минувших» биографического прошлого Берия были надежно упрятаны в сейфы одного из городов юга страны. Докладывая шефу ОГПУ Менжинскому о текущих делах, Ягода не раз и не два расхваливал работу ГПУ Закавказья, возносил до небес личный вклад его руководителя, щедро преувеличивая заслуги Берия в искоренении «контрреволюционного отребья в Закавказье». Усилия Ягоды достигали цели.

30 марта 1931 года председатель ОГПУ издал приказ № 154/93. «21 марта исполнилось 10 лет существования и героической борьбы органов ГПУ Грузии. Созданные в момент тяжелого внутреннего положения, при наличии в республике мощного антисоветского движения, контрреволюционных партий и сильно развитого политического и уголовного бандитизма — органы ГПУ Грузии, при поддержке пролетариата, а потом и широких масс крестьянства и под руководством Коммунистической партии, ее Центрального Комитета и ОГПУ — с честью выполнили задачи борьбы с контрреволюцией. Трудна была работа ГПУ Грузии, много славных бойцов выбыло из строя, но и достижения огромны: разгромлена меньшевистская партия Грузии, одна из наиболее мощных и организованных антисоветских партий в СССР, изъяты десятки составов ее ЦК, сотни местных комитетов, тысячи членов актива… Также разгромлены и сведены на нет крупные в свое время антисоветские буржуазные партии национал-демократов и социал-федералистов.

Во всех случаях, когда в республике создавалась напряженная обстановка, когда антисоветские силы, подстрекаемые заграничными империалистами, делали отчаянные попытки захватить власть, органы ГПУ Грузии неизменно были на высоте положения…

Коллегия ОГПУ с особым удовлетворением отмечает, что вся эта огромная напряженная работа в основном проделана своими национальными кадрами, выращенными, воспитанными и закаленными в борьбе с врагами под бессменным руководством товарища Берия…»

Высокая оценка деятельности ГПУ Грузии, лично Берия коллегией ОГПУ сыграла поворотную роль в судьбе руководителя грузинской организации ГПУ, подняла престиж и авторитет Берия, помогла ему расправиться с неугодными людьми, приблизила к нему подхалимов и льстецов. Вокруг лидера ГПУ Грузии укрепляют свои позиции его приближенные, его опора и костяк управления. За короткое время выросли по службе те, кто «верой и правдой» безропотно исполнял все указания шефа: В. Деканозов, С. Гоглидзе, Б. Кобулов, В. Меркулов, Л. Цанава — многократно поощряемые Берия, награжденные Москвой орденами и медалями за «мужество и храбрость в борьбе с контрреволюционными элементами».

Случилось так, что однажды представление на награждение орденом С. Гоглидзе не прошло все инстанции, затерялось в многочисленных кабинетах всемогущего ОГПУ. Берия звонит Ягоде. В тот же день в ГПУ Грузии пришла телеграмма: «Тифлис. Гоглидзе. Горячо поздравляю с получением Вами высшей боевой награды ордена Красного Знамени. Крепко целую. Ваш Ягода».

Ягода предусмотрительно, с дальним прицелом поддерживал тесные отношения и с Берия, и с его окружением. Каждый мог пригодиться…

Да и сам Берия старался угодить московскому шефу, льстил ему. В письмах, при разговорах по телефону Берия называл Ягоду на «ты», обращался к нему не иначе как «дорогой Генрих!».

Чувствуя поддержку Москвы, Берия все больше распоясывался, вел себя развязно, часто не считаясь с мнением партаппарата. Если же над головой Берия сгущались тучи, Ягода и его окружение тут же брали под защиту своего коллегу, всячески превознося его заслуги. Летом 1925 года в авиационной катастрофе погибли видные деятели Закавказья: А. Мясников — 1-й секретарь Закавказского крайкома ВКП(б), Г. Атарбеков и С. Могилевский — руководители ГПУ Закавказья. Чтобы скрыть следы преступления, Берия, не без поддержки центра, сам вел следствие, не доверяя никому ни допросов подозреваемых, ни заслушивания технических экспертов. Даже неспециалистам было ясно, что катастрофа — тщательно организованная диверсия. Самолет упал сразу после взлета, загоревшись в воздухе, скорее всего по причине надрезанного бензопровода. С пути были убраны виднейшие, наиболее талантливые руководители Закавказья. Немногие знали, что погибший в катастрофе Г. Атарбеков был сподвижником С. М. Кирова в Астрахани и Баку, и он, работая в ЧК Азербайджана в 1919–1920 годах, разумеется, знал о прошлом Лаврентия Берия…

Услужливое отношение Ягоды к Берия — это не что иное, как попытка Ягоды иметь надежное прикрытие со стороны Сталина. Но как только над Ягодой разразилась гроза, Берия и пальцем не пошевелил, чтобы спасти своего патрона. Более того, Берия форсировал события — на его пути стоял тот, кто знал о прошлом Лаврентия Павловича, о его службе в мусаватистской разведке. Такой человек мог навредить, и Ягода был упрятан в подвалы Лубянки…

3

«Хозяин иногда посвящал меня в свои дела — должен его адъютант и секретарь знать его планы, чтобы предусмотреть меры предосторожности, обезопасить его от врагов, а их, врагов народа, кишмя кишело вокруг. Шеф как-то сказал: «Довериться некому: тот двурушник, тот в прошлом с троцкистом в дружбе состоял, а этот — не знаешь, кому служит». Я в тот год был рядовым охраны, да и лет-то мне было чуть больше двадцати. Правда, ростом был выше других, да и силой природа-мать не обидела — мешок груш поднимал одной рукой… Однажды пришли с шефом и следователем в камеру, было это, если память не изменяет, в тридцать восьмом, — военный следствию показания давать отказывался. Зашли, смотрю — в углу стоит вояка в гимнастерке со следами от трех ромбов на петлицах — по-нынешнему генерал-лейтенант, высокий, глаза сверкают, кулаки сжаты, лицо в ссадинах. Шеф к нему: «Чего вы упрямитесь? Все ваши уже дали показания. Вы же с Тухачевским в Германию ездили? Ездили. Там вас и завербовали. Подпишите показания, и делу конец». «Почему бьют, товарищ секретарь?» — прохрипел комкор. «Бьют не по своей воле — дайте показания на Рокоссовского и на вашего командующего округом». «Никаких показаний давать не буду! В Германии действительно был с Тухачевским, но никто и никогда не вербовал меня. Это же, — комкор показал на лежащие на столе листы бумаги, — ложь! Он же все выдумал!» И кинулся комкор на следователя. Тут я вступился. Пришлось одним ударом свалить на пол не в меру горячего комкора. Была силушка, была…

Да, так вот, той осенью тридцать первого шеф был чересчур беспокойным, ждал кого-то, суетился, на столе — схемы горных дорог, пастушьих троп, горных селений. Трижды с ним в горы поднимались: к озеру шли то по дороге, то по тропам. Это сейчас я такой предусмотрительный — людям не верю, а тогда я всем доверял, каждому слову внимал. Горы я любил. Стою в охране, а сам вершинами любуюсь. Знаете, какие красивые вершины на закате солнца! Золотом они усыпаны, солнечным теплом душу греют. Глаз не оторвешь!

А какая там тишина! Орел в небе, а на земле слышно, как шуршат перья его крыльев. Стою, любуюсь, значит, орлом, заходом солнца, горными вершинами, и вдруг чья-то рука на мое плечо: «Что вы там, товарищ Гваришвили, увидели?» Голос хозяина! Резко поворачиваюсь — знакомое пенсне. «Тишиной и закатом любуюсь, товарищ начальник ГПУ», — отвечаю. «Нашли чем заниматься! Ваше дело другое — все видеть сквозь камень, сквозь деревья! Ежесекундно искать глазами врага — вот главная задача, товарищ Гваришвили». «Слушаюсь», — отвечаю.

Стал замечать, что хозяин ко мне присматривается, разговоры часто заводит, выспрашивает о людях охраны, о ее начальнике. Ну, думаю, в чем-то ошибся. Страшно стало — вспомнился Цулукидзе. Тоже из охраны. Что-то кому-то сказал — донесли. Исчез Цулукидзе, как в воду канул. Его мать долго письма писала, спрашивала о сыне…

Чем же, думаю, не услужил хозяину? Ни с кем никогда ни слова — рот на замке, как требовал начальник ГПУ. Сон потерял, аппетит пропал. Наган из брюк не вынимаю на всякий случай.

Снова поездка в горы. На этот раз в расположенные неподалеку села. Зашли в сельсовет. Стою у двери, как определено. Начальник ГПУ с председателем о кулаках и раскулаченных. «Нет их у нас — вывезли всех до единого, истребили как класс». Вот, думаю, шпарит председатель без шпаргалки…

«Вот наши активисты-бедняки, как приказано было, собрали для беседы». Смотрю, запоминаю, как учили нас старые чекисты: «Вы должны все детали запоминать». Рядом сидит мужичонка, одет просто, в безрукавке, на левой руке двух пальцев нет, на подбородке шрам. Чуть дальше к столу сидел худой, с длинной шеей горец с большими залысинами и широкими усами. И еще двое. Всех запомнил на всякий случай…

Потом хозяин приказал нам осмотреть несколько домов на предмет наличия нарезного оружия. Мы ушли, а он остался в сельсовете.

На обратном пути начальник приказал ехать с ним в одной машине. У озера долго ходили по тропам, место выбирали. Мне достался участок берега напротив дачи. Осмотрели весь сектор. «Вот тут твое место — самое важное направление. Такое тебе доверие». «Что я должен делать?» — спрашиваю. «Потом узнаешь. Все расскажу. Обстановка очень сложная. В горах много плохих людей — ушли из деревень. Кулацкий саботаж! В колхозы идти не хотят. Убивают ответработников. Нападают на райкомы. Мы должны быть бдительными».

Еще неделя прошла. Утром на совещании начальник объявил об операции, но говорил так, что трудно было понять, о ком идет речь. «Важное лицо партии», «руководитель страны»… «Неужели сам товарищ Сталин? — подумал я. — Нам доверили его охранять! Увижу товарища Сталина! Радость-то какая!..»

Стою в секрете. Тогда все учили наизусть — повторяю выученную инструкцию: «При появлении неизвестных лиц с оружием — стрелять немедленно!» Конечно, как же иначе! Кулацкое отродье вокруг шастает! Оно, конечно, может попытаться воспользоваться моментом и напасть, как сказал начальник, на группу ответственных людей.

А вокруг тишина — райская. Утки на озере плещутся, небо без единого облачка, лучи солнца сквозь листву едва пробиваются, птицы беззвучно скользят по прозрачному воздуху. Вот, думаю, повезло же — на самое важное направление, и доверие мне оказано особое. И захотелось мне отличиться! Чтобы именно меня похвалили за операцию! Чтобы сам начальник ГПУ мне руку пожал — он так делает, когда все удачно, когда операция прошла успешно. Последний раз это было летом, когда в Тбилиси замаскировавшихся меньшевиков брали ночью: один работал учителем, другой в музее — простые люди, а на проверку — сподвижники Жордания, ярые враги советской власти.

Ага, вот едут! Натужно ревут моторы. Скрытно осматриваюсь, взвожу курок нагана. Вижу, как из автомобилей охрана московская выскочила, на места свои встала. И наш начальник у открытой дверцы замер. Он! Сам товарищ Сталин! Сердце у меня забилось, дыхание зачастило. Впервые в жизни вижу вождя нашего! Он о чем-то говорит с приехавшими, идет к дому, но неожиданно поворачивается и направляется к берегу, наклонился, поплескал рукой в воде, что-то сказал окружавшим. Глаз с него не спускаю — счастье-то какое — сам товарищ Сталин!

Тут-то и началось! Слева шорох — вижу: человек в накинутой бурке и в папахе из ружья бах в воздух — сигнал подал! Я резко повернулся и, не прицеливаясь, дважды стреляю в бурку — я всегда бил без промаха, призы по стрельбе брал. Стрельба, казалось мне, шла со всех сторон. Вжик, вжик… Заметил на пригорке красноармейцев из подразделения ГПУ — они стреляли в мою сторону… Бросаю взгляд на берег — наш начальник, прикрыв собой вождя, скрылся в доме. Выстрелы прекратились.

Я к бурке. Бандит лежит в кустах, уткнувшись лицом в землю, рядом ружье охотничье. Подхожу. Взял ружье, надломил, вынул гильзу — гарью запахло; вторую вынул — заряжена, но легкой она мне показалась, словно без дроби, один порох. Наклонился — что за чертовщина! Да это же активист сельсоветский! На подбородке — шрам, левая рука без двух пальцев…

И тут-то меня обуял страх — кого убил? Ошибся, значит… Но он стрелял! Голова моя кругом пошла… Вы представить себе не можете мое состояние! Страх, растерянность, боязнь ошибки. Вы не убивали никогда? Нет. Вам меня не понять — это первый убитый мной человек! Ноги подкосились, и я опустился на колени… Слышу — кусты трещат, поворачиваю голову — сам товарищ начальник, а я встать не могу, едва-едва поднялся, докладывать начал. Что я лепетал — не помню. Показываю на убитого, говорю, что это активист сельсоветский, опознал я его. А мне начальник говорит: «Классовый враг умело маскируется. Делай выводы. Действовал правильно».

Через четверть часа нас, уцелевших чекистов, выстроили на площадке у дома. Стоим, не дышим. В дверях показался сам товарищ Сталин, за ним — остальные. Подошел к нам, спросил о нападении. Наш начальник доложил, как положено, кивнул в мою сторону: «Арчил Гваришвили. Он первым убил бандита». Товарищ Сталин подошел ко мне, пожал руку. «Молодцы чекисты, — сказал вождь. — Не подвели. А вот московские чекисты растерялись».

И такая меня охватила гордость — сам товарищ Сталин меня благодарил и руку пожал! От счастья хотелось кричать так, чтобы лес закачался!»

4

Сталин, недавно испытавший страх, увидел в Берия верного и надежного служаку, готового исполнить любое его поручение. Десятилетняя работа Берия в ЧК — ГПУ Азербайджана и Грузии утвердила вождя в том, что Берия будет и впредь служить ему верой и правдой.

В октябре 1931 года на заседании оргбюро ЦК ВКП(б) слушали доклад секретаря Закавказского крайкома Л. И. Картвелишвили. Обстановка на Кавказе была напряженная, население гор и долин не хотело идти в колхозы, лишая себя лошади, буйвола или коровы. То тут, то там вспыхивали волнения. Сталин, как и другие члены оргбюро, слушал, делал пометки, изредка задавал вопросы. В конце заседания Сталин внес неожиданное для многих предложение:

— Для укрепления секретариата Заккрайкома, с учетом усиления контрреволюционных акций, целесообразно укрепить секретариат и сформировать его в составе: первый секретарь Заккрайкома товарищ Картвелишвили, второй секретарь товарищ Берия.

Не все члены оргбюро знали Берия, да и переход начальника ГПУ Грузии на партийную работу вызывал у большинства озабоченность.

— Справится? — засомневались некоторые из членов оргбюро.

— Справится. Я хорошо знаю товарища Берия, — голос Сталина прозвучал уверенно и твердо.

— Я не согласен, — Картвелишвили поднял руку. — Я тоже хорошо знаю Берия и потому категорически отказываюсь с ним работать! Нужен человек с опытом партийной работы.

— Чекистская работа — это тоже партийная работа, товарищ Картвелишвили, — Сталин окинул своим тяжелым взглядом секретаря. — Хорошо. Оставим вопрос открытым и решим его в рабочем порядке.

Тогда еще, на стыке двадцатых — тридцатых годов, генсек позволял себе соглашаться с чужим мнением, мог выслушивать возражения, советовался с секретарями ЦК, членами оргбюро.

Л. И. Картвелишвили дружил с Серго Орджоникидзе, часто ощущал его поддержку. Оба они не терпели выскочку Берия, сумевшего втереться в доверие генерального секретаря. Но в те дни Серго в Москве не было, и Сталин, воспользовавшись этим, через два дня предложил выдвинуть товарища Л. П. Берия на партийную работу, а товарища Картвелишвили перевести из Закавказья в Сибирь. Возражений не было, и оргбюро приняло соответствующее решение.

Орджоникидзе после возвращения в Москву, узнав о внезапном повышении Берия и смещении Картвелишвили, пришел к Сталину.

— Коба, кого ты выдвигаешь? Берия нечистоплотен, карьерист, льстец, мстителен! Не верь, Коба, ему! Не верь!

— Тебе Картвелишвили успел нажаловаться? — спросил Сталин. — Берия не без недостатков, но я ему верю. Верю, понимаешь. Он — хороший чекист, будет хорошим партийным работником.

Серго вышел от генсека взволнованным, долго не мог успокоиться: «Кому Коба поверил — этому проходимцу Берия! Этому авантюристу! Ой-ой! У него замашки палача. Ослеп Коба: не отличает порядочного человека от негодяя».

Не раз Орджоникидзе заходил к Сталину, докладывал о своих поездках на Кавказ, о негодных методах работы Берия в должности секретаря, но Сталин, выслушав Серго, усаживал его в кресло, угощал вином, клал руку на плечо, успокаивая не в меру горячего, взволнованного Орджоникидзе… «Чем тебе мешает Берия? Работает много. Линию ЦК проводит в жизнь активно. Смени гнев на милость — помирись с Лаврентием».

Серго с Берия мириться не хотел. «С кем я должен мириться? С негодяем?» Сталин словно слышал мысли Серго и при встрече с Берия сказал: «Серго на тебя жалуется. Зайди к нему. Уладьте ваши отношения. Может, в чем-то он и не прав — прости его».

Берия обид не прощал.

Утвержденный оргбюро на должность секретаря Закавказского крайкома, Берия фактически стал полновластным хозяином всего Кавказа: он расставлял на ведущие должности верных ему людей, безжалостно расправляясь с несогласными или заподозренными им в чем-либо, высылая их с помощью генсека в другие районы великой страны. Как любой авантюрист и льстец, он всячески восхвалял генсека, высылая ему полные слов преданности и подобострастия телеграммы об очередных победах на фронте борьбы с контрреволюционерами, с саботажниками колхозного строительства, с двурушниками и националистами.

5

«Вам, писателям, сейчас легко: что задумал, то и исполнил. О чем ни скажешь — никто не придерется, в дверь не постучат. Совсем другое дело у нас — аппаратных работников: мнения своего не выскажи (кому оно нужно?), о сомнениях лучше умолчать, отвечать тогда, когда спросят. Почему я вдруг об аппаратной работе заговорил? Хозяин с конца тридцать первого года стал секретарем крайкома, а я из охраны был переведен в секретариат вторым помощником. Случалось, и в охране бывал, если в Москву или в какой другой большой город Берия выезжал. Тогда на мне вся секретная почта, а ее все больше и больше становилось.

Как-то вызывает к себе секретарь крайкома. Я папку в руки и бегом. Вхожу.

— Садись, Арчил, — говорит. — Как жизнь молодая?

— Нормально. Вот новые документы, — кладу папку на стол. Он папку отодвинул и так пристально на меня смотрит.

— Что же ты, Арчил, ко мне никогда ни с какими просьбами не обращаешься? И живешь ты в коммуналке. А?

— Спасибо, — отвечаю, — просьб у меня никаких нет.

— Ты, Арчил, учебу бросил. Нехорошо. Давай-ка на вечернее отделение снова в университет. Стране нужны грамотные люди, образованные. Ты должен и разбираться в науке, и доклад просмотреть и отредактировать. Я специально приказал все документы тебе показывать. Учись! С ректором я договорился. Завтра на занятия. Понял?

— Так точно, товарищ начальник!

— Не зови меня так.

— Слушаюсь, товарищ секретарь крайкома!

Вышел, иду к себе, не верю ушам своим — учиться снова! Какой внимательный и заботливый Лаврентий Павлович! «Стране нужны грамотные люди, образованные». Буду учиться! Поверьте, я не шел в университет, а летел! Зашел к ректору, а он, как друга, встречает: «Садись, дорогой, мне звонил товарищ Берия. Учитесь! Пока молоды, набирайтесь знаний. Вон какие стройки в стране развернуты!» Руку пожал, сам повел в аудиторию, сам представил меня студентам.

Я любил учиться. Меня с третьего курса взяли в охрану, после первенства города по стрельбе — я второе место занял… Как я соскучился по книгам! Первые вечера сидел на лекциях не шелохнувшись — слушал каждое слово. И писал, и писал все, что слышал… Почти все курсовые экзамены сдавал с первого захода. Спасибо Лаврентию Павловичу — в командировки он меня брал редко, вечерами я был свободен, днем же работал с документами, учился писать справки и докладные записки. Лаврентий Павлович работал много, бывало, что и ночами сидел в крайкоме. Помню, как в начале декабря телеграмма срочная и секретная. Первый помощник заболел, и все бумаги ко мне. Лаврентий Павлович был в Сухуми. Читаю телеграмму, и аж мороз по коже. «В связи со злодейским убийством Кирова Президиум ЦИК вынес постановление от 1.12.1934 г.

1. Следственным органам — вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком.

2. Судебным органам — не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании, т. к. Президиум ЦИК СССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению.

3. Органам Наркомвнудел — приводить в исполнение приговор о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесению приговоров.

Секретарь ЦИК СССР А. Енукидзе».

Звоню товарищу Берия в Сухуми, о телеграмме докладываю, а у самого руки дрожат. Еще бы: «расстреливать немедленно». Лаврентий Павлович и тот в голосе изменился, когда я об этом ему сказал. «Положи, — говорит, — телеграмму в сейф и обзвони всех членов бюро — послезавтра заседание бюро».

Потом это постановление стали называть «Закон от 1 декабря 1934 года».

И началось! Списки в крайком из НКВД чуть ли не каждый день: то просто троцкистские организации, то троцкистско-зиновьевские группы, то националистически настроенные элементы. В одном — гляжу: фамилия ректора! Неужели, думаю, и он врагам народа продался, а ведь на вид очень интеллигентный человек… Дела… Учеба моя покатилась вниз — допоздна приходилось сидеть в крайкоме: то готовить резолюции, то просматривать документы, то почту срочно разбирать. Кое-как экзамены сдал и — диплом в кармане. Доложил секретарю крайкома, он руку пожал: «Теперь, — говорит, — ты образованный, теперь в оба гляди».

В сентябре 1936 года выехали мы встречать генсека в Сочи. Смотрю по сторонам, как положено, глазами скосил на товарища Сталина — изменился он, усы рыжие, лицо серое, словно пергаментной бумагой обтянуто, взгляд тяжелый, шаги редкие, говорит глухо. «Что же, — думаю, — это делается, такого человека не берегут. Смотреть на него жалко». В машину долго усаживался, выговаривал кому-то за то, что порожек у автомобиля высокий. За ним Жданов — его я впервые видел — плотный, широкоплечий, видно, у них разговор был до посадки в автомобиль, и Жданов дважды, с небольшими интервалами, сказал: «Вы правы, товарищ Сталин». Мы, как полагается, ехали сзади, с московской охраной обмолвились ничего не значащими фразами — не принято у нас говорить друг с другом. Так, кое о чем, о погоде, например, о последнем шторме на море.

Все дни отдыха генсека я находился в охране, сопровождая его и в прогулках по обширному парку — я шел в стороне, прячась за деревья и кустарник (он, говорили мне, не любит, когда охрана на глазах вертится), и в редких поездках в горы. Были дни, когда Сталин, Жданов и Берия подолгу сидели в креслах и о чем-то беседовали. У них дела государственные ответственные — им есть о чем говорить. По себе в те годы знаю, как трудно было руководящим товарищам, — работники крайкома редко уходили домой вечерами, больше после полуночи. Такая большая страна, столько людей, и о каждом товарищ Сталин беспокоился, каждого защищал от всяких негодяев: двурушников, троцкистов, зиновьевцев. Поди предусмотри все это, предугадай, где и что строить, какой завод или фабрику. Было им о чем говорить, было…

Особенно я любил ночное дежурство: стоишь под платаном или кипарисом, а вокруг тишина благоговейная. Небо усыпано звездами, а те вдруг сорвутся и начинается сентябрьский звездопад. Смотрю и не налюбуюсь на красоту природы! А когда луна поднимется, то весь парк в лунном свете, словно в серебре все вокруг: и деревья, и дорожки, и кустарник, и дом, в котором часто окна светились всю ночь. Посмотришь на море, а оно спокойное, тихое, только лунная дорожка по воде скользит, да вдалеке, поблескивая огоньками, корабль едва движется. Не писатель я — не могу точно нарисовать картину ночной красоты, но душа моя вся полна была от нее, красоты той неповторимой. Идешь ночью среди деревьев, смотришь на дом, а в окнах — свет, значит, работает генсек, трудится ради народа, себя не жалеет.

Другие из охраны не любили ночные дежурства, а я охотно шел, как на первомайскую демонстрацию. Смотришь на дом и думаешь: «Кого тебе охранять доверили? Каких людей! Можно сказать — великих после Маркса, Энгельса и Ленина! Они ведут нас от победы к победе по ленинскому пути. Гордись, Арчил, радуйся своему счастью…»

Как-то вечером — только заступил дежурить — зовет меня товарищ Берия. Документ передает в папке, чтобы я отнес на узел связи. Подхожу, а там — ни огонька. Стучу. Открывает дверь женщина, вошли в комнату, свет включили, сказал, что телеграмму срочно надо передать. Телеграфистка включила аппаратуру, села и говорит мне, чтобы я читал. Читаю вслух, а она на клавиши нажимает: «Молотову, Кагановичу и другим членам Политбюро. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение товарища Ежова на пост наркомвнудел. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на четыре года. Сталин, Жданов. 25 сентября 1936 года».

Дочитал я телеграмму, расписался в книге, вышел на улицу. Вот, думаю, обстановка — ОГПУ опоздало. Что же это делается? В таком деле нельзя опаздывать — вон сколько развелось контрреволюционеров, троцкистов, националистов! А ОГПУ опоздало! Как же, думаю, товарищ Ягода проморгал? Разве допустимо это? У нас, в Грузии, с этими прохвостами быстро разобрались, кого надо — на Колыму, а руководителей, как положено, к высшей мере. Мировая контрреволюция должна знать — ни один агент капитализма, какой бы он пост ни занимал, как бы ни маскировался, не останется незамеченным и нераскрытым. Мы, чекисты, обезвредим всех до одного!

И вскоре мы почувствовали «ежовые рукавицы»! Мой друг по университету Гиви работал в НКВД. Как-то встретились, поговорили; узнал от него, что новый нарком НКВД требует взять под контроль весь госаппарат, проверить связи секретарей ЦК, Совнаркомов республик, обкомов, райкомов, облисполкомов, до конца изобличить укрывшихся врагов народа. В то время термин «враг народа» только появился. Начались аресты секретарей ЦК закавказских республик, наркомов, секретарей обкомов и райкомов, председателей областных и районных исполкомов, интеллигенции. Тюрьмы были забиты до отказа, часть арестованных отправляли на север и на Колыму. Расстреливали осужденных ночью в лесу, там же и закапывали. Я спросил у Гиви: «Все ли враги народа признаются в преступлениях?» «Да что ты! — ответил Гиви. — Нужно основательно поработать с подследственным…» Друг замолчал, долго и отрешенно смотрел в одну точку. «Помоги уйти из НКВД, — неожиданно попросил Гиви и взял меня за руку. — Помоги. Ты же рядом с товарищем Берия. Что ему стоит позвонить…» «А кем ты хочешь работать?» — «Учителем. Уеду в горы, в село и там буду учить детей. Не могу… Не могу видеть кровь, слезы, слышать крики людей. Не могу… Мне уже сказал мой начальник: «Если у тебя протоколы допросов будут заканчиваться словами «подследственный не признал себя виновным», то скоро ты окажешься в одной камере с врагами народа». Что мне делать? Помоги…»

Я пошел к секретарю крайкома товарищу Берия, рассказал о просьбе друга. Лаврентий Павлович снял пенсне, протер его, надел снова и так посмотрел на меня, что у меня колени едва не подогнулись — в его колючих глазах увидел такое, что не видел раньше — жестокость. «Твоему другу доверили ответственное дело — бороться с врагами народа. А он струсил! Трусов в бою расстреливают, понял? Сейчас идет настоящий бой — бой с врагами народа. Ты знаешь, что сказал товарищ Сталин об усилении классовой борьбы? Он сказал, что по мере нашего продвижения вперед классовый враг усиливает сопротивление. Так и передай своему другу. Вы же комсомольцы! Впредь с подобными просьбами ко мне не обращайся. У тебя достаточно власти, чтобы их решать самому. Но предупреждаю — не вздумай защищать кого-либо из тех, кто арестован. НКВД зря не арестовывает! Запомни это».

Я едва дошел до своего кабинета, схватил графин и, захлебываясь, начал пить…

Что я мог сказать Гиви? Конечно, что-то я ему говорил о долге, ответственности, но не мог смотреть другу в глаза…

Через месяц мне позвонил Гиви и попросил о встрече. Голос его был едва слышен. Мы встретились поздно вечером в темной аллее парка, под большим платаном. Гиви вынул из кармана четвертушку бумаги и протянул мне: «Читай». «Что это? — спросил я. — Ничего не вижу». Гиви взял сложенную вдвое четвертушку и сказал: «Ордер на арест ректора университета». «Неужели! — вырвалось у меня. — Неужели и он… Не может быть! Это честный и порядочный человек. Его работы по истории известны всему миру». «Что будем делать?» — глухо спросил Гиви.

Я молчал. Что мог я ему сказать? К кому пойти? Мне хотелось закричать от бессилия. Ректор помог мне закончить учебу, при встрече передавал приветы Лаврентию Павловичу, его любили студенты. Идти к Берия и попросить? Но он же предупредил, чтобы я никогда и ни за кого не просил. Что делать? Идти? Он же выгонит меня, как выгнал первого помощника, когда была арестована его жена…

И я… я струсил. Испугался колючего, едкого взгляда товарища Берия. Пообещав Гиви сходить к секретарю, я тем не менее к нему не пошел…

Через день мне позвонила мать Гиви — ночью Гиви застрелился…

Как я возненавидел себя в те минуты!.. Я смалодушничал, струсил, бросил в беде друга, не помог ему, оставил его одного в такие тяжкие часы… Я ожесточился… Теперь я бегло прочитывал списки коммунистов, на которых НКВД требовало санкций на арест, не искал, как раньше, в них знакомых — я стал слепым исполнителем всех инструкций, директив, указаний, во мне росло безразличие и равнодушие. Несколько дней я ходил на ставшую мне ненавистной работу оглушенным, спотыкаясь на ровном месте, заходя в чужие дворы. Постепенно стал осознавать себя частью огромной машины, перемалывающей людские судьбы…

И я запил. Сначала по вечерам, чтобы снять усталость, потом и по ночам стал прикладываться к коньячной бутылке…

Узнал ли об этом Лаврентий Павлович? Наверное. Он как-то на ходу бросил: «Ты плохо выглядишь. Не увлекайся коньяком». Так, так, за мной, значит, следили… Нино, с которой я дружил, преподавала в школе литературу и рассказывала мне о несчастных детях, оставшихся без родителей — «врагов народа» — на попечении бабушек, их немых вопросах об отцах и матерях. «Скажи мне, что происходит вокруг? Почему газеты пестрят заголовками о массовых митингах, требующих суровой кары недавним секретарям ЦК, наркомам, ученым? Неужели так много врагов народа? Еще вчера они были партийными работниками, инженерами, писателями, а сегодня — двурушники, националисты, агенты иностранных держав. Отвечай — ты же там, наверху». А что я мог сказать? Я говорил о возрастании классовой борьбы, сам не веря в нее, ссылался на сообщения газет. Нино чувствовала мою неискренность и молчала.

А вскоре меня пригласили в особый сектор и предупредили о том, что отец Нино — профессор института — находится в связи с арестованными врагами народа, и они дали показания о его преступной деятельности. Мне хотелось закричать, что это не так! Отец Нино — кристально честный человек! Он любит Грузию, свой народ… Но я промолчал. Мне сказали, чтобы с Нино я не встречался. «Я люблю ее — мы скоро поженимся», — сказал я заведующему сектором. «Вопрос решен с товарищем Берия — никаких женитьб. Подумай — ты, помощник секретаря, а женишься на дочери врага народа! О чем речь, дорогой… Иди и впредь не вздумай с ней встречаться!..»

Что мне делать? Слезы обиды хлынули ручьем… Нино, дорогая, прости меня…

И снова я смалодушничал — я отрекся от своей любви…»

6

Телеграмма Сталина и Жданова о назначении Ежова наркомвнуделом и об опоздании ОГПУ на четыре года словно подхлестнула НКВД. Новый нарком, вчерашний секретарь ЦК ВКП(б) — покладистый и внимательный, с ровным и спокойным характером, менялся на глазах много лет знавших его людей. Он стал замкнутым, недоступно-скрытым, вечно озабоченным и молчаливым. Многие из тех, кто знал Ежова по совместной партийной работе, не узнавали в нем, вчерашнем отзывчивом и скромном человеке, нынешнего чрезвычайно занятого, важного и порой равнодушного начальника. Он и улыбался теперь редко, сдержанно, когда шутил сам товарищ Сталин. Николай Иванович Ежов ревностно исполнял установки генсека, ходил и на доклад, и на совещания с большой, тонкого хрома папкой, наводившей страх на работников ЦК, наркомов, служащих Президиума Верховного Совета. На совещаниях садился в отличие от других наркомов за первый стол. И даже сапоги пошил на заказ с высокими каблуками, чтобы казаться выше своего маленького роста.

Работал он усердно, ночи напролет, пребывая в печально известном доме на Лубянке, допрашивая «врагов народа», выслушивая информацию следователей по особо важным делам, просматривая и уточняя очередные списки «врагов народа».

Он, наверстывая упущенное ОГПУ времен Ягоды, силился быстрее доложить товарищу Сталину о том, что «опоздание на четыре года» ликвидировано и НКВД работает в полную силу по искоренению троцкистско-зиновьевского блока, двурушников, шпионов, резидентов германо-японо-англо-итальянских разведок, диверсантов, остатков кулацких банд. Замечание Сталина о четырехлетнем опоздании стало для НКВД мощным толчком, ускорившим ведение следственных дел при массовых, масштабных репрессиях, побудившим суды применять высшую меру наказания не как исключение, а как обычное наказание. Механизм массового уничтожения советских людей, словно огромный маховик, действовал размеренно и четко. Расстрелы велись круглосуточно в подвалах тюрем, в близлежащих лесах, в безлюдной местности, в оврагах и наскоро вырытых траншеях.

Среди историков и всех, кто работает над проблемами революции, Гражданской войны, сталинского переворота 1929 года, разгула карательных функций ЧК — ГПУ — НКВД — МГБ в двадцатых — тридцатых — сороковых годах, часто возникает полемика о «первопроходцах» террора, об истоках той жестокости, которая властвовала долгие годы в застенках камер-одиночек, тюрем, лагерей и комнатах следователей. Кто начал террор? Белые или красные? Но если в годы Гражданской войны, когда решалась судьба новой власти, можно хоть чуть-чуть найти оправдание красному террору — с четырех сторон вооруженные до зубов армии Антанты, Японии, Америки, внутри — контрреволюция, то никогда и ничем нельзя оправдать террор против народа в тридцатые — сороковые годы, когда, по словам Сталина, социализм победил полностью и окончательно. Почему с азиатской жестокостью во время допросов истязались абсолютно невиновные люди, честные труженики полей, заводов, науки, командиры и политработники Красной Армии, учителя и врачи?

Для более-менее точного объяснения подобной жестокости следует вернуться к концу девятнадцатого и началу двадцатого веков. Маркс и Энгельс, анализируя революции прошлого, допускали применение террора в интересах уничтожения класса эксплуататоров и укрепления диктатуры пролетариата. На возможности применения террора ссылались различные партии и течения, включая российских народников, «Народную волю» и другие.

Не отрицал применения террора и Ленин, хотя делал это с оговорками и некоторыми ограничениями. Более того, Ленин долгие годы считал, что революция может и не потребовать острых форм борьбы. «Террор, — отмечал Ленин, — какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применим и, надеюсь, не будем применять».

Среди первых декретов советской власти было постановление об отмене смертной казни на фронте. Казалось, волна революции пойдет по огромной территории страны без особых конфликтов с народом, как это произошло в Петрограде. Руководство республики, разумеется, знало, что рано или поздно свергнутая буржуазия вкупе с верными ей генералами даст бой только что народившейся власти трудящихся, и потому приняло защитные меры: создало чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией, укрепило Красную гвардию, преобразовав ее в январе — феврале 1918 года в регулярную Красную Армию, организовало военные комиссариаты и ЧОНы — части особого назначения.

Встает вопрос: когда же противоборствующие стороны встали на путь террора? Скорее всего, точкой отсчета стала дата первого покушения на Ленина — 1 января 1918 года, когда контрреволюция первой спустила курок террора. Затем последовал ряд убийств деятелей революции, в том числе Урицкого и Володарского.

По-видимому, определенную роль в развязывании террора сыграла империалистическая война, а вслед за нею и Гражданская. Войны обесценивают человеческую жизнь, делают ее малозначащей среди миллионов выстрелов пушек, разрывов бомб, решений генеральных штабов на проведение очередных операций.

Роковую роль сыграли выстрелы, грянувшие в июле восемнадцатого года в Екатеринбурге, когда вся семья Романовых с прислугой и врачом были расстреляны в подвале дома купца Ипатьева. Расстреляны без суда, без приговора не только бывшие царь с царицей, но и их дети!

К массовому террору подтолкнуло людей августовское покушение и ранение эсеркой Каплан вождя революции Ленина. Тысячные толпы требовали «красного террора», уничтожения буржуазии и всего класса эксплуататоров. Суды часто вершились на улицах и площадях, в подъездах и на чердаках, в жилых домах и служебных зданиях. «За каждую каплю крови вождя тысячи буржуев должны ответить своими головами!» — требовали вышедшие на улицы демонстранты.

И жестокость родила ответную жестокость — началось массовое уничтожение людей, повальный террор с обеих сторон. Белые убивали красных, красные убивали белых…

Начался новый, доселе неизвестный процесс массового озверения людей, требовавших убийств, крови, виселиц. «Подогретые» митингами, манифестациями, резолюциями вчерашние домашние хозяйки, мастеровые, студенты, учащиеся, пекари, сапожники требовали расстрелов, уничтожения «контры», дележа имущества богачей. Очень своевременно появился лозунг «Грабь награбленное!». Стихия людской ненависти к богачам (в том числе и к интеллигенции), к «енералам и ахвицерью» переплескивала через заборы, врывалась в дома, взламывала дубовые двери. Сквозь рев ошалелых людей, врывающихся в квартиры философов, инженеров, музыкантов, преподавателей университетов, уже слышался детский испуганный крик, который, однако, не останавливал обезумевших людей…

Кто там вякает о законе? Становись к стенке — вот и весь закон. Что обещал Фрунзе после взятия Крыма? Ах, жизнь офицерам сохранить. Ясно-понятно. Но вот постановление советской власти за подписями Розалии Землячки и Бела Куна — уничтожить офицеришек, кого из пулемета, кому камни на ноги и в море — пусть поплавает и рыб покормит. Ах, это русская интеллигенция, дворянская кровь… Незнаемо, кто они, но они классовые враги, значит, их к стенке. Какой ишшо суд? Приказ — он и есть суд!

В. И. Ленин, будучи противником террора, болезненно и с неприязнью относился к нему, как кратковременной, вынужденной форме борьбы с контрреволюцией; узнав о снижении числа контрреволюционных выступлений, потребовал в начале 1920 года от Дзержинского отмены смертной казни. Однако на местах это указание часто игнорировалось…

Расстрелы стали обычным явлением при «наведении порядка», к ним прибегали часто в обычной обстановке для поддержания страха среди колеблющихся и сомневающихся людей, не желающих проливать кровь ради отдаленных идеалов будущего.

Один из тех, кто первым ощутил возможные последствия от беззаконий в классовой борьбе, был Дзержинский; он попытался приостановить железный каток смерти призывом к соблюдению законности органами ЧК, но его не хватило…

В приказе № 31 от 30 августа 1918 года председатель Реввоенсовета указывал: «Изменники и предатели проникают в ряды Рабоче-Крестьянской Армии и стремятся обеспечить победу врагов народа. За ними идут шкурники и дезертиры. Вчера по приговору военно-полевого суда 5-й армии Восточного фронта расстреляно 20 дезертиров. В первую голову расстреляны те командиры и комиссары, которые покинули вверенные им позиции. Затем расстреляны трусливые лжецы, прикидывавшиеся больными. Наконец, расстреляны несколько дезертиров-красноармейцев, которые отказались загладить свое преступное участие в дальнейшей борьбе…

Да здравствуют доблестные солдаты Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Гибель шкурникам. Смерть изменникам-дезертирам.

Народный комиссар по военным и морским делам Л. Троцкий».

Несколько позже Троцкий узаконивает заложничество. В письме Аралову в Реввоенсовет Лев Давыдович напоминает о том, что им отдан приказ об установлении семейного положения командного состава из бывших офицеров. Он требовал «сообщить каждому под личную расписку, что его измена или предательство повлечет арест его семьи и что, следовательно, он сам берет на себя таким образом ответственность за судьбу своей семьи…» 2 декабря 1918 года.

Знали бы «авторы» этих нововведений в юриспруденцию во что превратятся «отдельные» случаи заложничества времен Гражданской войны во времена другие, в 1936–1953 годах! Сотни тысяч жен, детей — ЧСВН (члены семей врагов народа) — были сосланы в Сибирь и Казахстан, на Колыму и в Якутию, подолгу томились в тюрьмах, «получая» от сырых стен туберкулез…

Александр Ульянов — старший брат Владимира Ильича Ленина был казнен за покушение на царскую особу, но ни с отца и матери, ни с сестер и братьев и волос с головы не упал. Более того, отец Александра — Илья Николаевич продолжал работать на ниве российского просвещения.

Писатель Короленко во весь голос протестовал против массовых расстрелов, поголовных арестов, но не был услышан теми, кто творил черные дела беззаконных убийств. Попытки пролетарского писателя Максима Горького остановить «гонку за ведьмами» — он обратился к Ленину — ни к чему не привели. Ленин ответил Горькому, пожаловавшемуся на аресты крупнейших специалистов, ученых, академиков, что «они сегодня не виноваты, они могут быть виноваты завтра, поэтому пусть посидят». За четыре года была уничтожена партия левых эсеров, с которой большевики совершили октябрьский переворот. Все разговоры вождей о «революционной законности» повисали в воздухе — всякий, кто имел оружие, мог стрелять и убивать от «имени революции». Стихия «революционного порядка» захлестнула страну.

Карательные структуры общества стали опорой новой власти, а позже органы НКВД посягнули и на саму власть, арестовывая и уничтожая председателей ЦИК и правительств республик, имеющих неприкосновенность депутатов Верховного Совета СССР… Зерна, брошенные в унавоженную почву Гражданской войны, проросли в тридцатых годах зловещим бурьяном беззакония, самоуправства, озверения чиновников, не считающихся ни с Конституцией, ни с решениями правительства, ни с нормами демократического государства. Параллельно с советской властью существовала еще одна власть, зловеще громоздившаяся над Советами, обкомами, обществом, утвердившаяся как мощная силовая иерархия, служившая одному лицу, исполнявшая все его указания.

Самое бдительное ведомство внимательно следило за хитрым прищуром вождя, находя в его жестком взгляде скрытые указания на очередную волну борьбы. А «враги» всегда находились, они, враги, для этого и появляются, чтобы их отлавливать и уничтожать. Вот список на две тысячи восемьсот врагов, вот список на шестьсот ЧСВН, вот списочек на двадцать пять маршалов и генералов.

Если число врагов становилось меньше критического числа, то Высший Иерарх недовольно поводил густой бровью — уменьшение количества врагов вовсе не означает их реальное уменьшение, нет и нет! Это означает, что «ви плоха работаете, ви нэ видите их у себя пад носам». Как быть руководителю самого бдительного ведомства? Глядишь, завтра угодишь в пыточную сам… Нет! Нужен новый, только что раскрытый заговор! Кто под рукой? Партийные работники града на Неве. В кутузку их депутатов, членов и секретарей ЦК. Хорошо. Да, вот они уже и признались, все как один… «Карашо работаете, но враг хытер. У меня беспакойства — мало находим наиболее апасных врагов». И снова призыв к подчиненным: «Усилить! Следить за каждым!» И следили, и находили.

Человек в новом обществе оказался бесправным и беззащитным. Любой чиновник (нарком или министр) мог издавать подзаконные акты, по существу отменяя или изменяя закон, ставя человека в положение вечно просящего, зависимого от него, чиновника, во всем. Не захотел председатель колхоза дать лошадь колхознику вспахать огород и не даст, хотя лошадка эта была сдана в колхоз им, просящим.

Трудящиеся — врач, учитель, инженер, рабочий, колхозник, писатель, конструктор все больше и больше становились зависимы от чиновников, от их прихоти и от уровня их интеллигентности. И эта зависимость от чиновников расширялась, «подминая» собой зависимость от закона. Все чаще законы становились декларациями. В таких условиях сформировалось тоталитарное государство, в котором правит аппарат, правят чиновники, в отличие от государства правового, где главенствует Закон.

Ленин не единожды утверждал необходимость свободы личности, свободы граждан, защищенной законом, да так, что ни одно ведомство, ни один чиновник не смог бы покушаться на эту свободу, на установленные законом права граждан. К сожалению, институты власти и при Ленине, и особенно после него не только не охраняли права граждан, а и грубо нарушали их, создавая обстановку беззакония и вседозволенности различных ведомств, включая и правоохранительные. Прокуратура, призванная контролировать действие законов, сама творила беззаконие, не ограждала граждан от всеволия и всесилия карательных органов, острие которых все чаще и чаще направлялось не во внешнюю сторону, а против своих граждан.

Постепенно укреплялось мнение о необходимости усиления карательных органов, расширения репрессий, применения насилия как самого эффективного способа решения всех проблем, как наиболее удобной формы правления. Чиновники, получив фактическую неограниченную власть, пользовались ею без присмотра и контроля, подавляя право человека трудиться, мыслить, жить. Самые яркие личности, вызывая зависть у чиновников, часто использовались на второстепенной работе или, после доноса, лишались свободы и даже уничтожались.

Новая волна террора не была вызвана острой необходимостью, ибо троцкизм как общественно-теоретическое явление был разгромлен в 1927–1929 годах, кулачество как класс уничтожено в начале тридцатых и, таким образом, оснований для массовых репрессий, казалось, не было. Сталин, подавив в начале 30-х годов слабое сопротивление своих бывших товарищей по Политбюро, исключив одних из партии, лишив других ведущих должностей в партии и государстве, ощущал стабильность внутренней политики, но тем не менее с болезненной настойчивостью продолжал развивать выдвинутый им тезис об усилении классовой борьбы, ориентируя партийные, советские и карательные органы на беспощадную расправу с любым, кто будет определен НКВД «врагом народа». Страницы газет запестрели сообщениями о многотысячных митингах трудящихся, требовавших смертной казни «врагам народа», изменникам, японским и германским шпионам.

Вспоминали Каутского: «Диктатура не терпит… личностей, ей нужны лишь послушные рабы. Кто проявляет самостоятельность характера, тот становится неудобным и должен уйти с дороги или же его воля должна быть сломлена».

В то же время усиленно создавался ореол вождя, который работает дни и ночи напролет (а Сталин действительно работал по ночам, но потом спал до двух часов дня, о чем, естественно, умалчивалось), думает и болеет за простых людей, борется с теми, кто тормозит движение вперед, кто мешает людям жить богаче и свободнее. Легенда об огромном, нечеловеческом напряжении Сталина ради блага народа активно поддерживалась его окружением всеми средствами — свет в окнах верхних кабинетов Кремля горел все ночи, и люди, находясь на Манежной или Красной площади, могли воочию видеть, как, не жалея себя, вожди работают круглые сутки…

Берия, как и многие в то время, бдительно следил за ростом и без того огромного авторитета Сталина в Грузии, безжалостно подвергая репрессиям тех, кто усомнился в величии и гениальности «славного сына грузинского народа».

В бытность председателем ГПУ, а теперь первым секретарем ЦК КП(б) Грузии, Берия не противодействовал и возвеличиванию своей персоны: более того — всячески поощрял бесконечные панегирики в свой адрес, выдвигая тех аппаратчиков, которые наиболее активно проповедовали исключительность личности «несгибаемого чекиста, смелого и мужественного, талантливого и кристально чистого партийного руководителя». Многие в Грузии, особенно мингрелы, создавая культ своего земляка, до небес превозносили его организаторские и идеологические способности, усиленно муссируя мысль о «втором лице в СССР», о непревзойденном преемнике Сталина. Культ первого секретаря Компартии Грузии повсеместно пропагандировался печатью, в устных выступлениях партработников, руководителей НКВД, части интеллигенции.

Сам Берия, всю жизнь некритически относившийся к своей персоне и к своей деятельности, постепенно поверил в непрерывно повторяемые официальной пропагандой восхваления, в свой «талант и способности». Во время беседы в своей квартире в Тбилиси на улице Мочабели он, обращаясь к своим приближенным Шарию и Рапаве, сказал о Сталине: «Кацо, это мы его подняли!»[1]

В феврале 1937 года за «контрреволюционную деятельность» был арестован по указанию Берия Леван Гогоберидзе. Разумеется, Гогоберидзе не вел никакой вражеской работы и при допросах не признавал себя виновным. Но после почти месячной «обработки» с жестокими избиениями «чистосердечно признался» в том, что не пресек «вражеские разговоры» П. Меладзе, с которым он находился в служебной командировке. По «показаниям» Гогоберидзе Павел Меладзе обвинял Сталина в выдвижении Берия и «всячески ругал Берия — в Компартии Грузии создан чекистский режим»[2].

Вскоре Меладзе «изобличили» и другие «партайгеноссе». Управляющий делами ЦК Компартии Грузии Гаро Шугаров, арестованный по этому делу в феврале 1937 года, дольше других не признавал своей вины в предъявленных ему обвинениях, стойко перенося пытки и избиения доморощенных костоломов Гоглидзе. Истерзанный до бессознательного состояния, Шугаров все же признался во «вражеской деятельности». Ему предоставили короткий отдых, отпоили горячим чаем и усадили писать нужные НКВД показания на товарищей по партии. По словам Шугарова, Гогоберидзе, Ломинадзе, Яшвили, Меладзе, Папулия Орджоникидзе (брат Серго Орджоникидзе) и другие руководители республики ведут «вражескую деятельность», выражают недовольство «методами работы ЦК и лично товарища Берия», утверждая, что «скоро Берия будет снят с работы и в ЦК партии придут другие люди… Берия — деспот, грубиян, имеет опору только на НКВД, арестовывает лучших людей Грузии. ЦК ВКП(б) станет перед фактом, когда в Грузии будет немало хлопот из-за проводимой политики Берия»[3].

Почти все проходящие по этому делу обвиняемые по указанию Берия были через три месяца расстреляны.

Зачем Берия понадобилось «дело партруководителей республики»?

Начало 1937 года ознаменовалось ростом массовых процессов в Москве, а вслед за столицей и в других городах и республиках Советского Союза. Ежов, выполняя данное им обещание Сталину «искоренить в текущем году вредительство», усилил влияние НКВД на все стороны жизни общества, резко увеличив число и арестов, и процессов, и признаний «личного участия в контрреволюционных, правотроцкистских» и иных организациях.

Чутко улавливая пульс столицы, Берия, естественно, не мог допустить отставания от центра — в Грузии начались повальные аресты. «Врагов народа», националистов находили в наркоматах, учебных заведениях, на предприятиях, среди интеллигенции, рабочих и крестьян. О каждом крупном процессе, разумеется, Берия спешил доложить лично товарищу Сталину, отсылал срочные донесения шефу НКВД Ежову, панибратски обращаясь к нему: «Дорогой Коля!»

В те годы Берия видел в Сталине не только вождя и высшую власть, а и надежного покровителя — он нуждался в нем. Без Сталина Берия не смог бы подняться по иерархической лестнице выше начальника районного ГПУ. Знал, что в Москву потоком шли письма и жалобы, заявления и просьбы, касающиеся его, Берия, руководства. Люди сообщали в ЦК ВКП(б) и о крупных упущениях в партийной работе, и о диктаторских замашках первого секретаря Компартии Грузии, и о беззаконии в республике. Письма часто перехватывались на сортировочных узлах, в почтовых отделениях, и лишь малая толика доходила до Кремля. Сталин читал их, но ни разу не высказал своего недовольства действиями чересчур старательного выдвиженца — Грузия, по оценке Сталина, давно нуждалась во всесторонней чистке еще со времен Ноя Жордания, укрывшегося в одной из столиц Европы. Сталин хорошо знал Жордания — вместе работали в составе ЦК РСДРП в 1907–1912 годах. Он отбывал срок на вольном поселении, а Жордания в это время состоял в Государственной Думе, имел огромный авторитет на всем Кавказе. Всех, кто когда-то был рядом с Жордания, Берия при полном согласии Сталина уничтожал с жестокостью маньяка. Длинные руки НКВД тянулись и к Жордания… Берия создал систему, которая уничтожала цвет нации руками завистников, жадных и жестоких людей, алчущих новых должностей, выдвижения поближе к всесильному Берия.

Все должны быть в одном ряду, в одной шеренге. Тот, кто вышел на дюйм вперед, высунулся на пол-лица, того ставили к стенке. «Не высовывайся!» В первую очередь истреблялись носители интеллекта, сильные духом личности. Совсем не случайно новое руководство России отторгнуло от себя цвет нации, носителей культуры в начале двадцатых годов, отправив их в Европу на «корабле философов».

Сталин, становясь диктатором, уверовал в то, что государством легче управлять тогда, когда народ находится в страхе, а госаппарат верой и правдой служит царю и его опричникам. Пропаганда делала свое дело — народ поверил и в сталинский тезис об усилении классовой борьбы, и в иллюзорную масштабность вредительства, шпионажа и диверсий, и в новые оппозиционные организации, руководимые и любимцем партии Николаем Бухариным, и первым после Ленина председателем Совнаркома Алексеем Рыковым. Толпа всегда слепа — это и использовал «вождь всех времен и народов». Оставались еще на земле люди, знавшие Сталина не по газетам: и его колебания в предоктябрьский период, и его жестокость в Царицыне, когда по его указанию были потоплены в баржах две тысячи бывших офицеров России, ставших краскомами и военспецами только что народившейся Красной Армии, и его низкую теоретическую подготовленность в экономике и философии. Да мало ли и других недостатков было у Сталина… Вот и надо убрать тех, кто хоть чуть-чуть о них знал…

Изголодавшие рабочие и крестьяне охотно верили в то, что основными виновниками их бедности являются враги народа. Отсюда и пошло… «Разобьем собачьи головы троцкистам и зиновьевцам!», «Смерть агентам мирового капитализма: двурушникам, шпионам и диверсантам!», «Раздавить гадину контрреволюции! Мечу пролетарской диктатуры — железным чекистам ОГПУ — горячий привет!».

Машина репрессии была пущена на полный ход: за один год пребывания Ежова в НКВД число арестованных выросло в десять раз! За год — в десять раз!

Под изощренными пытками люди давали ложные показания, клеветали на себя, товарищей по работе, соседей по коммунальной квартире.

В юриспруденцию внедрялись не известные ранее ни в одной стране акты, утвержденные Президиумом Верховного Совета и скрепленные подписью его председателя М. И. Калинина, определявшие высшую меру наказания — расстрел — за недоносительство. В обществе активно действовала широко разветвленная сеть доносчиков и «стукачей». Люди из-за страха быть арестованными и расстрелянными по первому требованию давали ложные показания на невинных, честных сограждан, оговаривали их.

Думал ли Сталин о народе? Несомненно. Но о народе покорном и послушном, готовом трудиться денно и нощно. Не случайно Иосиф Джугашвили любил повторять тезис Маркса о диктатуре пролетариата — с пролетариатом он заигрывал, часто прикрывался им, обращался к нему с трибун; диктатура же ему была близка по форме правления, ибо в душе, если она была у такого деспота, он был настоящим диктатором.

Сталин знал: общество, как и все человечество, обновляется не гегемоном, не крикливыми политиками, а мыслящими людьми — писателями, философами, историками, учеными, технической интеллигенцией, а потому-то уничтожал их с звериной жестокостью и в первую очередь. С интеллигенцией революция начала борьбу сразу же после своей победы; Сталин, став диктатором, после небольшого перерыва продолжил борьбу с глубоко мыслящими представителями нового общества, искореняя всякое инакомыслие.

Владимир Солоухин долгие годы наблюдал поведение птиц, рыб, саранчи, зверей в разных ситуациях и пришел к выводу, что в природе существует закон оптимальных величин. Не имея вожака, птицы, рыбы, саранча в определенное время собираются в большие стаи, подчиняясь какому-то импульсу, зову природы; они резко и всей стаей меняют направление движения, уходят вверх или вниз. Но если уменьшить число особей в стае до числа, ниже оптимального, то стая распадается на отдельные группы, действует бессистемно, часто становясь беспомощной жертвой хищника. Уничтожая миллионы людей, Сталин, может, и предполагал, что народ, потеряв свою, как правило, лучшую часть, распадется на кучки; потеряв культуру, историю, силу, энтузиазм, свою, наконец, духовность, превратится в равнодушных, испуганных, инертных существ, в сборище ленивых и пьянствующих особей.

По его указаниям Ежов и Берия вырубали под видом борьбы с «врагами народа» наиболее опытных и умных руководителей. Разумеется, погибали и крестьяне, и рабочие, и учителя, и бухгалтеры, но в первую очередь шли под расстрел носители интеллектуального потенциала страны. В 1939–1941 годах резко возрос поток информации на Запад от агентов иностранных разведок, ибо основные силы госбезопасности направлялись Берия на борьбу с «ведьмами», и лишь малая толика сил НКВД смогла принять участие в разоблачении настоящих агентов иностранных разведок. К началу войны вероятный противник располагал подробными данными на каждую советскую дивизию, авиационный полк, корабль и подводную лодку, о всех заводах оборонной промышленности, о количестве выпускаемой ими продукции.

В предвоенные годы за решеткой оказались тысячи конструкторов и инженеров «оборонки», обвиненные в «торможении конструирования и производства новых видов вооружения». На самом же деле развитие конструирования и производства вооружения тормозили работники НКВД, «изъявшие» из коллективов наиболее подготовленные кадры «оборонки», замены которым часто не находилось.

Нередко аресты велись массовым порядком — по спискам.

В стране менялась мораль: утверждалось приспособленчество, равнодушие, пьянство. Подрывались устои нравственности, взрывались соборы, подвергались разгрому церкви, расстреливались церковнослужители…

Доносительство вкупе с усердием НКВД привело к тому, что почти в каждой республике и области, в районах, на больших предприятиях «обнаруживались» различные «центры троцкистско-зиновьевского блока», «повстанческие штабы», «подпольные бюро» с руководителями.

Зачастую суды не успевали вершить судопроизводство — число готовых расследований и «признаний» росло не по дням, а по часам. Время заседаний судов сокращалось до нескольких минут. Так, суд над известным деятелем партии, членом Политбюро ЦК ВКП(б) Я. Э. Рудзутаком длился двадцать минут.

Из 139 членов ЦК и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде партии, расстреляно 98–70 %. Из 1966 делегатов XVII съезда репрессировано 1108 человек.

Аресты совершались без санкции прокуроров: людей хватали на улице, на предприятиях, в домах и квартирах, в театрах, в поездах и санаториях. Спешно строились тюрьмы, лагеря, пересыльные пункты, создавались новые ГУЛАГи.

Особенно страшным по репрессиям стал 37-й год. Наряду с арестами колхозников, рабочих, сельской и городской интеллигенции репрессиям подверглась «верхушка» партийного и государственного аппарата: члены и кандидаты Политбюро ЦК ВКП(б), наркомы, директора крупнейших предприятий, депутаты Верховного Совета, члены ВЦИК, ответработники наркоматов, главков, банков, юстиции.

Люди видели беззащитность человека перед мощным напором НКВД, стремились «уйти в тень», опасались критиковать начальство. С тех пор, видимо, критика стала безымянной, беззубой. Граждане СССР боялись высказать вслух наболевшее.

По приказу Ежова был арестован нарком юстиции СССР Николай Васильевич Крыленко — первый советский главнокомандующий, сместивший в Могилеве по указанию В. И. Ленина главкома Духонина в ноябре 1917 года Н. В. Крыленко с середины двадцатых годов занимался становлением советской юстиции, судопроизводством, прокурорским надзором и т. д. Но в конце 20-х годов постепенно, шаг за шагом, ленинские установки на судопроизводство, независимость судей, презумпцию невиновности и юстицию в целом стали под воздействием новых взглядов утрачивать свое значение — они мешали рождающейся авторитарной власти. Не избежал ошибок в то время и Н. Крыленко, утверждавший, что требовать от судьи абсолютной объективности — чистейшая утопия, что прерогативы защиты могут быть сужены и т. д.

Арестом наркома юстиции Н. Крыленко утверждались извращенные взгляды на законность, права человека, ответственность судов и прокуратуры, автором которых стал А. Я. Вышинский, «теоретически доказавший новое положение»: в суде невозможно установить объективную истину. За «истину» принимались показания подсудимого. Более того, 14 сентября 1937 года закон легализует так называемое «Особое совещание», упростившее до предела судебный процесс, ликвидировавший право подсудимого на защиту. Особое совещание без суда и следствия решило судьбу сотен тысяч безвинных людей, преданных партии и народу…

Юстиция была разгромлена, и Сталин начал подумывать о репрессиях военных руководителей. До него давно доходили слухи о недовольстве военных слабой подготовкой страны к обороне, о недостаточной механизации Красной Армии, крупных просчетах наркомата обороны и лично наркома обороны К. Е. Ворошилова.

7

Ворошилов не имел достаточной подготовки в теоретическом плане из-за отсутствия должного образования, не обладал навыками в руководстве обороной страны, проведением наступательных и оборонительных операций. После написания Ворошиловым полной подхалимажа и переоценки личности генсека книги «Сталин и Красная Армия» вождь какое-то время по-дружески относился к первому маршалу (К. Е. Ворошилов и И. В. Сталин подружились во время работы IV съезда партии в Стокгольме, где жили в одной комнате), во многом доверял ему, понимая, что возможности Ворошилова по руководству Красной Армией весьма ограничены.

К. Ворошилов с предубеждением относился к командирам РККА — выходцам из старой русской армии, особенно к М. Н. Тухачевскому, стороннику быстрейшей механизации Красной Армии, гибкого управления войсками и т. д. Этим Тухачевский наводил на себя гнев К. Ворошилова и С. Буденного, приверженцев активного применения в войне кавалерии. «Умника» — так называл нарком обороны начальника штаба РККА М. Тухачевского. Сталин с подачи К. Ворошилова невзлюбил его. Подозрительность, зависть К. Ворошилова к молодому, талантливому начштаба РККА вынудили М. Тухачевского в 1928 году подать рапорт об освобождении от должности.

Существовали ли противоречия между руководством наркомата обороны во главе с Ворошиловым и военачальниками РККА? Да, существовали. Многие командиры и политработники армии, разумеется, видели некомпетентность и дилетантизм К. Ворошилова в стратегии и оперативном искусстве, в его взглядах на техническое перевооружение армии, в приверженности наркома и С. Буденного к кавалерии, в консерватизме организационных форм, оставшихся, по сути, с времен Гражданской войны.

Идеи и предложения Тухачевского о техническом перевооружении РККА встречали сопротивление и у других командиров.

— Война моторов, механизация, авиация придуманы военспецами, — утверждал приверженник конницы, сподвижник С. Буденного по 1-й Конармии комкор Е. Щаденко. — Пока главное — лошадка. Решающую роль в будущей войне будет играть конница.

Естественно, сторонники Тухачевского не молчали, используя трибуны военных конференций, служебных совещаний, разборов при подведении итогов маневров и учений.

Инакомыслие военачальников не нравилось Сталину, привыкшему к тому, что его высказывания были истиной в последней инстанции. Не раз Ворошилов информировал Сталина об «автономности» Тухачевского, его особом мнении, скрывая от вождя все положительное, что было отмечено в личном деле: «В высокой степени инициативен, способен к широкому творчеству и размаху. Упорен в достижении цели. Текущую работу связывает с интенсивным самообразованием и углублением научной эрудиции… Не любит угодничества и чинопочитания. В отношении красноармейцев и комсостава — прям, откровенен и доверчив… В партийно-этическом отношении безупречен. Способен вести крупную организационную работу на видных постах республики по военной линии».

У любого руководителя, как правило, находятся недоброжелатели и завистники. Были такие и у М. Тухачевского. Два сослуживца по старой армии неожиданно дали показания о том, что М. Тухачевский является чуть ли не руководителем их антисоветской деятельности. Протоколы допросов бывших офицеров почему-то оказались на столе Сталина, отославшего их Г. К. Орджоникидзе, не раз защищавшему хорошо известного ему по Гражданской войне и послевоенному периоду М. Тухачевского, с «философской» резолюцией: «Прошу ознакомиться. Поскольку это не исключено, то это возможно».

И на этот раз Серго встал на защиту М. Тухачевского, отвергнув злую клевету, не веря ни одному слову протоколов, ни тем более разговорам об «оппозиции» Тухачевского.

Но компромат на Михаила Николаевича продолжал расти. «Бдительные люди» отыскали в личном деле замнаркома давнюю информацию секретаря парткома Западного военного округа о якобы имевшем место неправильном отношении Тухачевского к коммунистам, о фактах… аморального поведения. К счастью, на обороте информации люди прочитали резолюцию М. В. Фрунзе: «Партия верила тов. Тухачевскому, верит и будет верить».

Ежов вовсю старался выслужиться перед Сталиным, показать работу руководимого им наркомата внутренних дел не на признании набивших оскомину представителей «левой» или «правой» оппозиции. Нужны были деятели покрупнее… Тогда-то и возникло «дело» бывшего начальника управления штаба РККА, исключенного из партии за связь с троцкистами, комбрига М. Медведева, тоже «неожиданно» давшего показания о том, что еще в 1931 году ему было известно о контрреволюционной троцкистской организации в центральных управлениях РККА.

По заданию Ежова замнаркома внутренних дел Фриновский М. П. добивался от следователей получения «признаний» Михаила Медведева, сам проводил допросы бывшего комбрига, давно потерявшего связь с армией и уволенного в 1931 году. Ежов приказал применять к Медведеву любые средства физического воздействия. Вот что показал впоследствии начальник управления НКВД по Московской области А. Радзивиловский:

— Приступив к допросу Медведева, я установил, что он несколько лет назад уволен из РККА и работал заместителем начальника строительства больницы. Медведев отрицал какую бы то ни было антисоветскую работу и свои связи с военными кругами. Когда я доложил об этом Ежову и Фриновскому, они предложили «выжать» из него «заговорщицкие» связи и снова повторили, чтобы с ним не стесняться… Фриновский дал мне задание: «Надо развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии, раскрытие которого выявило бы огромную роль и заслугу Ежова перед ЦК». Выполняя указания Ежова и Фриновского, я добился от него (Медведева. — А. С.) показаний о существовании военного заговора, о его активном в нем участии, и в ходе последующих допросов, в особенности после избиения его Фриновским в присутствии Ежова, Медведев 8 мая назвал значительное количество крупных руководящих военных работников…

Список участников «заговора» составлялся в НКВД для показаний Медведева до его избиений. Теперь ясно, что «заговор» военных руководителей был нужен Ежову в карьеристских целях для показа и своей лично работы, и деятельности руководимого им ведомства.

Зачем был нужен «заговор военных» Сталину? К тому времени почти все отрасли народного хозяйства уже имели в своих рядах раскрытых «врагов народа», и для удержания общества в страхе, поддержания своего тезиса об усилении классовой борьбы и повышении бдительности нужны были новые «заговорщицкие центры». Такие «центры» и создавались в протоколах допросов на Лубянке и в Лефортовской тюрьме.

После первых признаний Медведева протоколы допросов Ежов показал Сталину. Последовали соответствующие указания…

Первым арестовали В. М. Примакова — заместителя командующего Ленинградским военным округом, командовавшего в свое время знаменитым кавалерийским корпусом «червонных казаков», за ним — военного атташе в Англии В. К. Путну.

Сталину в «деле военных» помог… Гитлер. По приказу фюрера были сфальсифицированы «документы» — фальшивки о «шпионаже русских военных» в пользу Германии. Руководитель рейха решил с помощью Сталина, учитывая растущую подозрительность генсека, нанести удар по «верхушке» Красной Армии с целью ослабления ее руководства. Фальшивки о переговорах Тухачевского с немцами по смещению Сталина вместе с копиями чеков-вкладов в швейцарских банках были подброшены президенту Чехословакии Э. Бенешу, который тут же переправил их Сталину. Фальшивки были подготовлены на основе секретного (1926 г.) соглашения между командованием РККА и немецкой армией об оказании помощи в создании авиации фирмой «Юнкерс». На соглашении стояла подлинная подпись начальника штаба РККА М. Тухачевского. Известно, что гитлеровские специалисты — большие мастера в изготовлении фальшивых подписей, документов, фотографий. На сфабрикованные ложные документы руководители секретной службы вермахта достаточно точно скопировали подпись М. Тухачевского… Одна из фальшивок — никогда не существовавшее письмо Тухачевского в Берлин о группе его единомышленников, якобы готовивших государственный переворот и смещение Сталина, со штампами разведки абвера[4] и грифом «Совершенно секретно». Не обошлось и без подлинной подписи Гитлера — его резолюция об учреждении слежки за немецкими генералами, связанными с Тухачевским. «Письмо» Тухачевского в Берлин вскоре было «выкрадено» (это при высочайшей строгости и каре в разведке!) во время пожара в одном из зданий абвера, и затем оно оказалось в Праге, у Э. Бенеша. По данным иностранных источников, НКВД заплатил за эту фальшивку 3 млн рублей… Так родился «заговор военных»…

Ни один видный военный деятель не был подвергнут аресту без визы наркома обороны Ворошилова. Более того, нарком, помогая НКВД, вызывал в Москву командующих округами и флотами, командармов и генералов, комкоров и комдивов якобы на совещание, позволяя арестовывать подчиненных ему военачальников в поездах, на вокзалах, в служебных кабинетах.

Допросы Примакова — человека эмоционального и впечатлительного — следователи НКВД вели в присущей им манере с применением активного физического воздействия. Вот показания одного из них, ныне здравствующего: «Примаков сидел как активный троцкист. Потом его дали мне. Я стал добиваться от него показаний о заговоре. Он не давал. Тогда его лично допросил Ежов… и Примаков дал развернутые показания и о себе, и о всех других организаторах заговора».

Бывший начальник отделения НКВД А. Авсеевич позже признал, что показания у подследственных «выбивались» с применением самых жестоких методов физического воздействия. Костоломы НКВД выламывали арестованным маршалам, генералам, комкорам, комдивам руки, избивали лежащих на полу измученных людей ногами и табельными дубовыми табуретками.

«Примерно в марте 1937 года я вызвал на допрос Примакова, — вспоминал Авсеевич. — Он был изнурен, истощен, оборван, имел болезненный вид. Примаков и Путна на первых допросах категорически отказывались признать свое участие в контрреволюционной троцкистской организации. Я вызывал их по 10–20 раз. Они сообщили мне, что, помимо вызовов на допросы ко мне, неоднократно вызывались к Ежову и Фриновскому. На одном из допросов Примаков заявил, что накануне вызывался к Ежову, там был серьезно предупрежден о последствиях в случае, если будет запираться… Примаков обещал Ежову подумать и сейчас будет давать показания».

Можно себе представить состояние человека, неделями истязуемого самыми изощренными пытками, явившегося на допрос к Ежову, требовавшему признаний на суде и грозившему новыми избиениями, если тот вздумает отказаться от предыдущих показаний. Примакову следователи не давали покоя ни днем ни ночью, лишали сна, меняясь, били почти беспрерывно, несмотря на крик и стон терявшего сознание человека…

После показаний Медведева, «выбивания» признаний у Примакова и Путны был арестован начальник управления кадров РККА Борис Фельдман. Его допрашивал следователь по особо важным делам Ушаков (настоящая фамилия — Ушиминский) — «мастер» применения «новых» средств допроса. Позже Ушаков заявит: «Арестованный Фельдман категорически отрицал какое-либо участие в каком-либо заговоре… Вызвал Фельдмана в кабинет… и к вечеру 19 мая Фельдман написал заявление о заговоре с участием Тухачевского, Якира, Эйдемана и других».

Что можно сделать с человеком, только что стоявшим в строю РККА, чтобы он отрекся от своей честной жизни и оговорил себя и своих товарищей? Ушаковы и им подобные умели «выбивать» нужные показания даже из самых мужественных, испытанных боями командиров…

Ежов и его подручные после процесса над военными были щедро награждены вождем народов. На банкете по поводу награждения работников НКВД Ежов сказал: «Мы должны сейчас так воспитать чекистов, чтобы это была тесно спаянная и замкнутая секта, безоговорочно выполняющая все мои указания».

11 мая 1937 года маршал Тухачевский был освобожден от должности замнаркома обороны и назначен командующим войсками Приволжского военного округа. Арестовывать Маршала Советского Союза, заместителя наркома обороны в Москве Ежов не решился и с одобрения Сталина, при поддержке Ворошилова добился нового назначения опального сорокачетырехлетнего маршала Тухачевского на периферийный округ…

Незадолго до своего ареста Михаил Николаевич поделился мучившими его размышлениями — он чувствовал, как за ним неотступно следовали агенты НКВД, — сказав сестре:

— Как я в детстве просил купить мне скрипку, а папа из-за вечного безденежья не смог сделать этого. Может быть, вышел бы из меня профессиональный скрипач…

Михаил Николаевич прекрасно играл на скрипке, любил музыку, живопись, хорошо знал произведения Моцарта, Шопена, Мусоргского, запоем читал Толстого, Достоевского, Шекспира. Прослушав часть Пятой симфонии Дмитрия Шостаковича, Михаил Николаевич сказал композитору: «Пишите так, чтобы люди знали, как трудно нам было…»

Арестовали Тухачевского 26 мая. К нему, как и к другим арестованным по «делу военных» И. Э. Якиру, И. П. Уборевичу, А. И. Корку, Р. П. Эйдеману, применялись жестокие, недозволенные методы допросов. Особенно тяжелым для Тухачевского был день 1 июня. Избиения продолжались почти сутки. Пол комнаты следствия был залит кровью маршала. Даже на листах допроса остались большие бурые следы — засохшая кровь. Ночью Михаил Николаевич, сломленный беспрерывными жестокими избиениями, дал показания…

Избитый, едва сидевший на тюремной табуретке Иона Якир, опухший от постоянных побоев, писал Сталину: «…Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей… Я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, к партии, к стране, с безграничной верой в победу коммунизма». Письмо представили Сталину. Тот зачитал письмо в присутствии некоторых членов Политбюро.

— Вам ясно? — спросил генсек. И, не дожидаясь ответа, в углу письма, как это он делал, написал: «Подлец и проститутка». Ворошилов угоднически добавил: «Совершенно точное определение». На письме оставил свою подпись Молотов. Не удержался от грубости Каганович: «Предателю, сволочи и… — Каганович ввернул бранное, грубое слово из лексикона грузчиков, — одна кара — смертная казнь».

Позже Якир, чувствуя приближение казни, направил письмо наркому Ворошилову: «В память многолетней в прошлом честной работы моей в Красной Армии я прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, беспомощной и ни в чем не повинной». Маршал «откликнулся» на просьбу командующего округом Якира: «Сомневаюсь в честности бесчестного человека вообще. Ворошилов».

Свел давние счеты с Тухачевским маршал Семен Буденный, начертав на списке обреченных Тухачевского и других: «Безусловно “Да”. Нужно этих мерзавцев казнить!»

Суд вершился до суда…

И еще один человек в те дни испытал свое бессилие перед неправдой и клеветой на честных и преданных делу революции людей. Это Ян Борисович Гамарник — первый заместитель наркома обороны, начальник Политуправления РККА, армейский комиссар 1-го ранга. Гамарник знал их всех до единого, вместе работали в Реввоенсовете СССР и наркомате обороны, чувствовал, что и его дни сочтены. Впервые это чувство обреченности Ян Борисович ощутил в день похорон застрелившегося Серго Орджоникидзе в феврале 1937 года. Стоя в почетном карауле, Гамарник видел волевое, спокойное лицо трудяги-наркома Орджоникидзе, спрашивал себя: «Почему Серго застрелился?», не находил ответа, пока не встретился с тяжелым взглядом Сталина… С того дня Ян Борисович постоянно жил в тревоге, ощущая недоброжелательное отношение к себе генсека.

Он узнал об аресте Тухачевского в тот же день — 26 мая, подумал об арестованных ранее командирах. Позвонил Ворошилову — его уже не соединяли с наркоматом… Возвращаясь с работы, видел у подъезда дежурившего, негласно приставленного к нему агента НКВД. «Сталин знал о нашей дружбе с Тухачевским, — размышлял Гамарник, — он не оставит меня…» В тревогах и муках прошли еще несколько дней. 31 мая Гамарник нажал спусковой крючок браунинга… Его хоронили 2 июня три человека: жена, дочь и шофер Семен Панов… После крематория прах Гамарника исчез. 10 июня жену и дочь выслали из Москвы.

11 июня 1937 года Специальное судебное присутствие в составе: председательствующего — председателя Военной коллегии Верховного суда Союза ССР армвоенюриста Ульриха В. В. и членов присутствия — заместителя народного комиссара обороны СССР, начальника Военно-Воздушных Сил РККА командарма 2-го ранга Алксниса Я. И., Маршала Советского Союза Буденного С. М., Маршала Советского Союза Блюхера В. К., начальника Генерального штаба РККА командарма 1-го ранга Шапошникова Б. М., командующих войсками Белорусского военного округа командарма 1-го ранга Белова И. П., Ленинградского — командарма 2-го ранга Дыбенко П. Е., Северо-Кавказского — командарма 2-го ранга Каширина Н. Д., командира 6-го кавалерийского казачьего корпуса комдива Горячева Е. И. осудило и признало виновными в преступлениях. Список состава судебного присутствия утверждал Сталин — все члены присутствия, за исключением Буденного и Шапошникова, будут впоследствии осуждены в этом зале и затем расстреляны.

«Судом установлено, — сообщала «Красная звезда» 12 июня, — что обвиняемые, находясь на службе у военной разведки одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР, систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи Рабоче-Крестьянской Красной Армии, подготовляли на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии… Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР всех подсудимых — Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М., Путну В. К. — признало виновными в нарушении воинского долга (присяги), измене Рабоче-Крестьянской Красной Армии, измене Родине и постановило: всех подсудимых лишить воинских званий, подсудимого Тухачевского — звания Маршала Советского Союза, и приговорить всех к высшей мере уголовного наказания — расстрелу».

12 июня 1937 года, в день расстрела, народный комиссар обороны Ворошилов издал приказ № 96: «Верховный суд вынес свой справедливый приговор! Смерть врагам народа!

…Бывший заместитель народного комиссара обороны Гамарник, предатель и трус, побоявшийся предстать перед судом советского народа, покончил самоубийством… Конечной целью этой шайки было — ликвидировать… советский строй в нашей стране, уничтожить советскую власть, свергнуть рабоче-крестьянское правительство и восстановить в СССР ярмо помещиков и фабрикантов…Мировой фашизм и на этот раз узнает, что его верные агенты гамарники и тухачевские, якиры и уборевичи и прочая предательская падаль, лакейски служившие капитализму, стерты с лица земли, и память о них будет проклята и забыта».

Ошибся маршал: память о безвинно погибших, честных и преданных народу военачальниках жива — им ставят памятники, их именами народ называет улицы и проспекты, о них пишут книги, слагают песни…

После приказа наркома № 96 от 12 июня 1937 года, призвавшего к бдительности, Красную Армию потряс небывалый шторм репрессий. В управлениях НКО, академиях, военных училищах, в войсках и на флотах поднялась гигантская волна арестов — исполнители воли Ежова и Ворошилова вели дела так, что не могло быть ни одной дивизии, ни одного управления, ни одного училища или академии, в которых бы не было хотя бы одного шпиона, диверсанта, «друзей» участников заговора.

Начались повальные аресты: из 85 человек Главного военного совета было репрессировано 76 военачальников, из них расстреляно 63. Из 5 маршалов Советского Союза было уничтожено 3: двое — Тухачевский и Егоров — расстреляны, третий — Блюхер…

Маршал Советского Союза Василий Константинович Блюхер почти всю свою жизнь провел на Дальнем Востоке, куда волна репрессий докатилась не сразу. Какое-то время считалось, что причиной ареста Блюхера явилось бегство за границу начальника пограничных войск Дальнего Востока Г. Люшкова, но это, видимо, не совсем так. Летом 1938 года военщина Японии не без влияния правительства его величества императора Страны восходящего солнца напала на участок границы СССР — Японии. Первые дни отражения отрядов японских войск для нашей обороны были неудачными. В конце июля японцы захватили господствующие высоты Заозерную и Безымянную. Пограничники вели бои с явно превосходящими силами, оставив часть нашей территории, что вызвало гнев Сталина — он возмущался медлительностью и якобы имевшей место нерешительностью маршала. 31 августа на заседании Главного военного совета с участием Сталина, Ворошилова, Буденного, Щаденко, Кулика, Молотова и Блюхера выступающие военачальники и руководители партии подвергли острой критике действия командующего фронтом. Поводом для такого совещания послужили информация Мехлиса и разговор Сталина с Блюхером. Мехлис фактически послал в Москву донос на Блюхера.

Тогда Сталин, заслушав по проводу доклад Блюхера, спросил:

— Скажите, товарищ Блюхер, честно, есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание — я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля.

— Желание есть, товарищ Сталин, но до вас мне никто такой задачи не ставил. Я готовил округ к возможному нападению японцев крупными силами и считал необходимым быть в штабе округа. Сегодня же я выеду в район Хасана.

Дело в том, что выделенные для отпора японским милитаристам войска из-за бездорожья и болотистой местности выдвигались медленно, на ходу наводя переправы через многочисленные реки, строя гати через болота. Случалось, что бесконечные ливни размывали только что построенные дороги и гати, и приходилось все делать заново. Прибытие Блюхера в район боевых действий во многом определило успех развития контрнаступления наших войск. Операция по разгрому вторгнувшихся японских дивизий была вскоре успешно завершена, и вся захваченная территория вновь стала советской. В те годы из репродукторов часто раздавались бравурные марши и бодрые песни: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!».

Авторитет маршала Блюхера был непререкаем не только на Дальнем Востоке, но и во всей стране. Василий Константинович не чурался частого общения с красноармейцами и командирами, с рабочими и колхозниками, любил бывать на предприятиях, в колхозах; его видели раздевшимся до пояса с топором в руке на срубе очередного жилого дома или ДКА — Дома Красной Армии. Блюхер нередко заходил в квартиры комсостава пообедать в семье комбата или поужинать в красноармейской столовой вместе с кавалеристами или связистами. О Блюхере пели песни, слагали поэмы, писали невыдуманные рассказы, художники изображали его на своих полотнах. Безопасность восточных границ люди связывали с именем Блюхера, доверяя ему свои жизни, свои судьбы. Все это, разумеется, вызывало зависть в наркомате обороны, и не только там.

На своем заседании Главный военный совет указал Блюхеру не только на просчеты при проведении операции по разгрому японцев, а и на то, что Василий Константинович не вел активной, наступательной борьбы с «многочисленными врагами народа», с тысячами «японских разведчиков, засевших в штабах и управлениях ОКДВА, в частях и подразделениях гарнизонов». Блюхеру предъявили обвинение в «пораженческих настроениях» после его претензий к наркомату обороны в связи с плохим снабжением войск Дальнего Востока новой техникой, и особенно танками и самолетами на фоне растущей мощи японского милитаризма. Попытки маршала проанализировать упущения пограничников при нанесении первого удара по нашей границе вызвали гнев Сталина. Масла в огонь подлили Мехлис и замнаркомвнудел Фриновский, обвинившие Блюхера в «самостийности», в попытках действовать в обход указаний центра и комиссии Москвы, которую возглавлял Мехлис.

Решением Главного военного совета маршал Блюхер был отстранен от командования Дальневосточной армией и вызван в Москву телеграммой Ворошилова. Нарком обороны действовал по известной схеме… Предложил для отдыха свою дачу на Кавказе. На этой даче и был арестован маршал Блюхер…

Арестовать Блюхера на Дальнем Востоке НКВД не посмел — опасались народа, любившего своего маршала, да и войска могли бы защитить своего командующего…

После ареста начались допросы. Крутой характер маршала не позволял вести следствие накатанным путем — угрозами и посулами. Ему предъявили обвинения в «сепаратистских устремлениях», в попытках «выйти на связь с руководителями Японии».

«Дело Блюхера» было инспирировано еще и тем, что в «Записке» заместителя начальника разведывательного управления РККА С. Гендина Сталину отмечались эти самые «сепаратистские настроения» Блюхера, на которые якобы надеялись руководители японской военщины при расширении военного конфликта на Дальнем Востоке. Более того, Гендин сообщал Сталину о том, что японцы делают ставку на массовую добровольную сдачу в плен красноармейцев Дальневосточной армией в случае военного конфликта между СССР и Японией.

Все это раздражало мнительного Сталина, принявшего решение об аресте Блюхера.

За допрос взялись самые сильные в физическом отношении подручные Ежова, уверовавшие в то, что они из любого арестованного выжмут все, что надо начальству. Однако Блюхер и для них оказался «крепким орешком»…

9 ноября 1938 года, когда на улицах Москвы еще висели лозунги и транспаранты, посвященные 21-й годовщине Октябрьской революции, принесшей стране истинную свободу и счастье, на допросе один из своры мучителей, пытаясь сорвать с маршала ордена, ударил Блюхера. Тут же получил мощный ответный удар маршальского кулака. Набросившиеся на свою жертву следователи зверски избили Василия Константиновича, после чего он, не приходя в сознание, скончался. Кто-то из арестованных перед последним допросом командующего Дальневосточной армии видел его избитым, с окровавленным лицом и без одного глаза…

Вскоре последовал очередной приказ наркома обороны о разоблачении еще одной «банды шпионов и диверсантов», «о заслуженной каре предателям и изменникам Родины». Новая волна арестов накатилась на войска 1-й Краснознаменной Дальневосточной армии — при Блюхере аресты были редкими. Арестам подвергались «от мала до велика»: командиры взводов, ротные и батальонные командиры, комдивы, комбриги, только что вернувшиеся с передовых позиций, участвовавшие в боях с японскими захватчиками. Часто случалось так, что в частях не оставалось строевых командиров, чтобы возглавить батальон или полк. Во главе полков нередко становились вчерашние командиры взводов и рот, не имевшие ни опыта ведения боев, ни навыков руководства большими воинскими коллективами.

Особенно усердствовал начальник Политуправления РККА, недавний помощник Сталина, армейский комиссар Мехлис — политработники арестовывались группами, отдавались под суд военного трибунала политруки, комиссары всех рангов, невзирая на полученные в недавних боях ранения и правительственные награды… 28 июля 1937 года Лев Захарович доносил: «Товарищу Сталину. Уволил 215 политработников, значительная часть из них арестована».

С мая 1937 года по сентябрь 1938 года увольнению из РККА, репрессиям подверглись более 40 тыс. военнослужащих начальствующего состава: половина командиров полков, почти все командиры бригад и дивизий, все командующие войсками военных округов и флотов, члены военных советов и начальники политуправлений округов, большинство начальников политотделов дивизий, корпусов, армий, более трети ведущих преподавателей военных академий и училищ. В армии велась широкомасштабная работа по изгнанию из ее рядов, уничтожению наиболее подготовленных, талантливых командиров и политработников, что, естественно, значительно ослабило готовность РККА к ведению современной войны.

Решение о смертной казни принималось до суда. Вот один из документов: «Т. Сталину. Посылаю на утверждение 4 списка лиц, подлежащих суду: на 313, 208, на 15 жен врагов народа, на военных 200 человек. Прошу санкции осудить всех к расстрелу. 20.8.1938 г. Ежов». Резолюция Сталина и Молотова: «За. И. Ст. В. Молотов».

11 декабря 1938 года Сталин и Молотов санкционировали расстрел 3167 человек. За один день!

Если за первые три месяца 1937 года в военно-воздушных силах произошло 7 катастроф и 37 аварий с гибелью 17 человек, то за такой же период 1938 г. — 41 катастрофа и 56 аварий с гибелью 73 человек. На росте аварийности сказались репрессии опытных кадров ВВС.

Осенью тридцать восьмого года по решению Сталина заместителем к Ежову назначен Берия. Ежов понял: «подсадная утка» — глаза и уши генсека, а в дальнейшем, глядишь, столкнет с наркомовского кресла. «Неужели, — думал Ежов, — чем-то не угодил Сталину? Чем? Выполнял все его установки, понимал любой намек. Где-то перегнул палку? «Заговор военных»? Но Сталин подтолкнул это дело, торопил его, Ежова, прокурора А. Вышинского, председателя Военной коллегии Верховного суда В. Ульриха. Не по своей же инициативе допрос всех обвиняемых Вышинский провел за два с половиной часа». Неспокойно на душе Ежова, поговаривают, что его фамилия исчезла из списка предполагаемого Политбюро на XVIII съезде.

Но ни сомнения, ни тяжесть на сердце не останавливали владельца «ежовых рукавиц»…

Массовый террор начсостава РККА не ослабевал ни на один день, многие командиры при аресте оказывали сопротивление.

Заместитель командующего Приволжским военным округом И. Кутяков[5] получил приказ прибыть к наркому обороны. Комкор знал, что подобные вызовы к наркому, как правило, заканчивались арестом. Сел в бронированный вагон. Ночью искушенные работники НКВД отцепили вагон на небольшой станции и кинулись в тамбур. В темноте Кутяков с адъютантом завязали схватку и через несколько минут вышвырнули чекистов в темноту. Иван Семенович имел намерение бороться до последнего. Сотрудники НКВД решили подцепить паровоз, вывезти вагон за пределы станции и там арестовать строптивого чапаевца. Отцепив паровоз от стоявшего на станции товарняка, энкавэдэвцы направились с ним к вагону Кутякова, но были остановлены очередью из пулемета, предусмотрительно взятого с собой предприимчивым комкором. Старший группы захвата отыскал перепуганного военного коменданта и приказал направиться к Кутякову и потребовать от него немедленной сдачи властям, то бишь НКВД. Дрожащий от страха комендант, едва передвигая негнущимися от страха ногами, шел к злополучному вагону, ожидая выстрела из нагана или очереди из пулемета. На предложение коменданта Кутяков рявкнул:

— Нет! Катись к чертовой матери! Скажи им: не дамся, пока не будет санкции наркома Ворошилова!

Комендант доложил старшему.

— Скажи Кутякову, что санкция наркома на его арест есть. Вот она, — он протянул ссутулившемуся коменданту лист бумаги.

Кутяков долго думал, держа коменданта у подножки вагона.

— Беги за бумагой!

Дождавшись коменданта, Кутяков продиктовал текст телеграммы Ворошилову и крикнул:

— Без ответа наркома не возвращайся!

Шел пятый час ночи. Ворошилову долго не мог дозвониться дежурный наркомата обороны; услыхав сонный, недовольный голос маршала, дежурный доложил текст телеграммы окруженного агентами НКВД Кутякова. Ворошилов, вспомнив разговор с Ежовым, дал санкцию на арест, продиктовал текст ответной телеграммы Кутякову.

Комендант собрал у стучавшего аппарата ленту, прочитал ее и направился к одиноко стоявшему на пути вагону.

— Ну, что? — донесся до него бодрый голос комкора.

— Читаю ответ наркома: «Приказываю сдаться и ехать в Москву. Ворошилов».

Кутяков вошел в салон, кивнул адъютанту на бутылку коньяка:

— Налей! В последний раз — там не дадут…

В те годы по радио, на страницах газет часто встречалась фамилия комкора Гая. Легендарный командир Гражданской войны участвовал в боях на Восточном фронте, командовал 1-й армией. При наступлении Западного фронта под руководством М. Тухачевского в 1920 году Гай командовал конным корпусом, который освободил Лиду, Гродно, вышел к предместьям Варшавы. Наступление захлебнулось — отстали тылы, не пришла на помощь 1-й армии Конная армия — Сталин и Буденный не выполнили указаний В. И. Ленина, решения Реввоенсовета…

Гая арестовали темным вечером, посадили в вагон под присмотр вооруженного сопровождающего. Ночью Гай придушил охранника, взял у него наган и выпрыгнул в окно. Упал неудачно — сломал ногу. Отстреливался до последнего патрона, но произошла осечка, когда комкор приставил наган к виску… Гая расстреляли после короткого, длившегося несколько минут суда.

Одним из тех, кто знал о прошлом Берия, был Г. Н. Каминский. Работая секретарем ЦК Компартии Азербайджана, Каминский не раз сталкивался с беззаконными действиями руководителя ЧК Берия. В ноябре 1920 года Каминский настоял на принятии решения ЦК: «Арест коммуниста не может быть произведен без ведома партийного комитета». Решение, разумеется, ударило прежде всего по Берия, что, естественно, вызвало у него гнев. После Азербайджана Г. Каминский длительное время работал в сельхозкооперации, во многом способствуя тому, что в середине двадцатых годов в сельхозкооперацию были вовлечены многие ученые-аграрники, экономисты и среди них знаменитый Я. Чаянов, немало сделавший для развития кооперативного движения в деревне. К сожалению, активная деятельность ученого вскоре прервалась — он был обвинен во вредительстве и расстрелян.

На IV съезде Советов Г. Каминский сообщил народным избранникам: «За четыре года работы сельскохозяйственная кооперация дала государству чистой валюты на 124 миллиона рублей». Казалось, в аграрной стране сельхозкооперация будет всемерно развиваться, но произошло обратное — с началом коллективизации ее сфера заметно сузилась, а вскоре фактически была сведена на нет. Наиболее активные ее руководители оказались за решеткой.

В те годы сравнительно большим тиражом вышла в свет книга ученого-медика Б. Петрова (ныне здравствующего члена-корреспондента Академии медицинских наук) «Тактика вредительства». Характерно, что она была написана не профессионалом-чекистом, а представителем гуманнейшей профессии. В своем опусе доктор медицины «исследовал» вредительство во всех направлениях и ведомствах, о чем свидетельствуют названия глав: «Вредительство в промышленности», «Вредительство на транспорте» и т. д. Не обошел сверхбдительный эскулап и сельского хозяйства.

В 1934 году обладавший незаурядными организаторскими качествами Каминский возглавил наркомат здравоохранения РСФСР. Активно мыслящий, ищущий руководитель быстро завоевывает уважение и доверие ученых и среди них — великого русского физиолога Ивана Павлова. Между ними завязывается дружба. После поздравления академика с юбилеем Каминский получил ответное письмо И. Павлова. «…Примите мою сердечную благодарность за Ваш чрезвычайно теплый привет по случаю моего 85-летия. К сожалению, я чувствую себя по отношению к нашей революции почти прямо противоположно Вам. В Вас, увлеченного некоторыми действительно огромными положительными достижениями ее, она «вселяет бодрость чудесным движением вперед нашей Родины», меня она, наоборот, очень тревожит, наполняет сомнениями. Думаете ли Вы достаточно о том, что многолетний террор и безудержное своеволие власти превращает нашу и без того довольно азиатскую натуру в позорно-рабскую?.. А много ли можно сделать хорошего с рабами? Пирамиды? Да, но не общее истинное человеческое счастье. Останавливаете ли Вы Ваше внимание достаточно на том, что недоедание и повторяющееся голодание в массе населения с их непременными спутниками — повсеместными эпидемиями, подрывает силы народа? В физическом здоровье нации, в этом первом и непременном условии, — прочный фундамент государства, а не только в бесчисленных фабриках, учебных и ученых учреждениях и т. д., которые, конечно, нужны, но при строгой разборчивости и надлежащей государственной последовательности.

Прошу простить, если я этим прибавлением сделал неприятным Вам мое благодарственное письмо. Написал искренне, что переживаю…»

Разумеется, Каминский был согласен с мнением выдающегося ученого, и сам видел, как карательные органы расправляются с неугодными Сталину и другим руководителям страны наиболее одаренными людьми. И его система начала «ломать», заставив подписать ложное заключение о покончившем жизнь самоубийством Серго Орджоникидзе, с которым его связывала давняя дружба. «От сердечного приступа…» Да нет же, хотелось кричать Каминскому, не от приступа, а от того, что Серго не выдержал. Не смог смириться со всем, что делал Сталин…

Едва удерживал себя и Каминский. Особенно давило на него сообщение о выдвижении Берия в руководящие высшие структуры партии и государства; этого он допустить не мог…

Страна и партия готовились к очередному Пленуму ЦК.

И Каминский сделал выбор — терпеть все, что делалось вокруг, он не мог. Может, его голос на Пленуме станет призывным колоколом и люди проснутся от спячки, от аллилуйщины в честь «великого вождя всех времен и народов».

Трудный разговор с женой… Двое детей, младший еще грудной…

Незадолго до открытия Пленума Каминский поделился с друзьями: «Сталина надо лечить. Он серьезно болен».

Один из докладов на Пленуме делал Ежов. Стараясь выслужиться перед Сталиным, Ежов называл десятки цифр арестованных «врагов народа», называл тех, кто «стал шпионом, иностранным агентом, двурушником и предателем».

После мрачного доклада, пугающего людей цифрами арестованных и признавшихся, в зале установилась зловещая тишина.

Сталин долго смотрел в зал, словно выбирая очередную жертву, впиваясь тяжелым взглядом в участников, да так, что те от страха замирали, леденея сердцем.

— Кто хочет сказать, спросить? — произнес Сталин, не меняя направления взгляда.

Оцепенев от нелюдского взгляда и могильно-холодного голоса председательствующего, люди молчали, боясь пошевелиться.

Молчал и Сталин, вглядываясь в зал.

И вдруг, словно выстрел, прозвучал голос наркома Каминского:

— Разрешите мне.

Участники Пленума мгновенно повернулись в сторону поднявшегося Каминского.

Он не стал дожидаться разрешения Сталина и торопливо, стараясь унять участившееся дыхание, продолжил.

— Непонятно, почему именно члены ЦК или руководящие работники арестовываются органами НКВД? А может, того, что доложено здесь, и не было? Я знаю многих из названных «врагов народа» и хорошо их знаю — это настоящие коммунисты! Второе. Здесь называли на выдвижение Берия. Как можно? Я его знаю по работе в Азербайджане. Он же сотрудник мусаватистской охранки!

Сталин не дал договорить Каминскому, прервал его звонком, поднял руку в сторону Каминского.

— А вы не друзья с ними, врагами народа? — недовольно бросил в зал помрачневший Сталин.

— Они мне вовсе не друзья, но это честные люди.

— Вы одного поля ягода! — Сталин повернулся к Ежову и подал знак. Тот едва заметно прикрыл глаза, давая понять, что команда понята.

Каминский был арестован при выходе из зала — его пригласили в комнату президиума…

Допрос с пытками длился с 25 июня по 8 февраля 1938 года, почти восемь месяцев. От него добивались имен врачей — врагов народа. Каминский никого не назвал — их не было.

8

В то время в Грузии усиленно муссировались слухи о предстоящем выдвижении Берия в Москву; часть слухов рождалась в кабинете выдвиженца. Особенно старались те, кто работал рука об руку с Берия еще с двадцатых годов: Кобулов, Деканозов, Гоглидзе, показавшие себя на всех доверенных Берия постах, исполнявшие все его указания беспрекословно. В. Меркулов, назначенный после приезда Берия в Тбилиси начальником экономического отдела Грузинской ЧК, старался не менее других, оправдывая «доверие» патрона. В 1930 году он назначается Берия сначала заместителем председателя ГПУ Аджарии, а потом — и председателем. Узнав о предстоящем выдвижении шефа в Москву, Меркулов пишет письмо: «Дорогой Лаврентий! У меня к тебе огромная просьба: не забудь меня. Я очень прошу взять меня с собой туда, где ты будешь работать… Тебя никогда ни в чем не подведу. Не переоценивая себя, все же полагаю, что если я приналягу (а это делать при желании я умею), то справлюсь с любой работой, которую ты мне поручишь… Крепко жму руку. Всегда твой В. Меркулов»[6].

Еще в 1932 году по указанию Берия Меркулов выезжал в Баку для розыска документов о работе Берия в мусаватистской охранке. Он тогда сказал Меркулову: «Враги могут захватить и уничтожить документы. А они очень важны, поскольку снимают необоснованные обвинения в мой адрес». Не без влияния Меркулова «документы» были изъяты из спецсейфа и направлены начальником АЗ ЧК — ГПУ Фриновским в Ростов… Фриновский впоследствии был назначен начальником Главного управления пограничных и внутренних войск ОГПУ СССР, заместителем наркома внутренних дел СССР.

В январе 1938 года Сталин вводит Берия в состав Президиума Верховного Совета СССР, хотя Берия был еще в Грузии.

Берия пришел в НКВД на должность первого замнаркома осенью 1938 года, в разгар недавно начатого Ежовым «комсомольского дела», и ему предстояло сразу включиться в «работу».

Списки «врагов народа» готовились в НКВД и за подписью Ежова — Берия направлялись для визирования Сталину, членам Политбюро Молотову, Кагановичу, Ворошилову. Теперь Сталин все чаще и чаще не только давал разрешение на арест, но и определял без суда вид наказания, а это была, как правило, 1-я категория, т. е. расстрел. Проскрипционные списки становились все длиннее и длиннее, в них все чаще и чаще для окружения Сталина встречались знакомые имена…

С приходом в НКВД СССР Берия тут же решил разделаться с Картвелишвили, не пожелавшим, будучи первым секретарем Закавказского крайкома, работать с Берия. Суд над Картвелишвили был коротким. В то время приговоры почти все были одинаковыми — высшая мера наказания.

Ежову не понравилась самостоятельность нового заместителя, часто принимавшего решения без согласования с наркомом. По-другому работать Берия не мог — столько лет на бесконтрольной руководящей должности в Закавказье, где он чувствовал себя наместником Кобы, его правой рукой, где никто и никогда не посмел ни перечить, ни возражать, ни защищать кого-то.

Все началось с того, что Сталин вызвал в кабинет генерального секретаря ЦК ВЛКСМ Александра Косарева, секретарей ЦК ВЛКСМ Валентину Пикину и Павла Горшенина и зло упрекнул их за то, что они не помогают НКВД в разоблачении врагов народа. Сталин предложил Ежову рассказать о раскрытой НКВД контрреволюционной организации, которой в Саратове руководил первый секретарь обкома комсомола Назаров. Секретари ЦК принялись защищать Назарова. Это вызвало гнев Сталина…

О разговоре у Сталина Косарев рассказал своей жене М. В. Нанейшвили, брата которой — секретаря Копыльского райкома КП Белоруссии Павла Нанейшвили — обвинили в покушении на Сталина и арестовали. Защитить невиновного брата жены генсек Косарев, зная подозрительность Сталина, не мог…

Года полтора назад Косарев вернулся домой с гостем, М. Багировым. Жена — Мария Викторовна накрыла стол. Александр произнес тост:

— Пью за настоящее большевистское руководство Закавказья, которого у нас теперь нет!

Багиров промолчал. После его ухода жена и мать Косарева кинулись к Александру.

— Что ты наделал? Багиров обязательно передаст первому секретарю крайкома Берия!

Спустя два месяца Берия спросил при встрече Косарева:

— Саша, что ты имеешь против меня? Неужели я и впрямь плохой руководитель?

Теперь Берия мстил Косареву… Из мухи НКВД делал слона: поверив инструктору ЦК ВЛКСМ О. Мишаковой о «множестве врагов народа в Чувашии», Ежов, а потом Берия, выполняя указания Сталина, развернули гигантское «комсомольское дело». Еще недавно Сталин обнимал Косарева, а теперь обвинял его в бездействии в борьбе с врагами народа, в «бездушии к честным работникам комсомола, пытавшимся вскрыть недостатки в работе ЦК ВЛКСМ, и расправе с одним из лучших комсомольских работников т. О. Мишаковой». Недавний любимец «вождя народов» Саша Косарев стал для него ненужным только лишь потому, что Косарев не искал врагов там, где их нет, а это шло вразрез с установками генсека: враги вокруг, враги есть везде.

На вопрос жены Саша ответил:

— НКВД ничего не стоит превратить генерального секретаря ЦК ВЛКСМ в изменника Родины.

«Комсомольским делом» по указанию Сталина занимались Г. Маленков, М. Шкирятов, А. Жданов, А. Андреев — чуть ли не все члены Политбюро. Косарев, как мог, защищал секретарей ЦК ВЛКСМ, заведующих отделами, но силы были далеко не равными. На Пленуме ЦК ВЛКСМ 22 ноября 1938 года фактически был разгромлен штаб комсомола: А. Косарев, В. Пикина, С. Богачев были сняты со своих постов и выведены из состава ЦК ВЛКСМ.

После Пленума Валя Пикина зашла к Саше Косареву — ему там, в зале, никто не посочувствовал, не подал руки, зашла поддержать товарища, не зная, что на них уже выписаны ордера на арест. У Саши в глазах блестели слезы: «Завтра позвоню Сталину». Он еще верил в справедливость генсека…

При выходе из здания ЦК Сашу остановили и продержали больше двух часов охранники НКВД, но в тот вечер все обошлось.

28 ноября Косарев позвонил члену Политбюро А. Андрееву.

— Что со мной будет? Когда объявят решение?

— Успокойся, Саша, ты просто перенервничал, устал. Будешь работать.

Саша привык верить на слово, сам держал слово, поверил и на этот раз, успокоив себя и жену.

В ту ночь Мария и Саша долго не спали. Стук услышали после полуночи, открыли.

— Косарев?

— Да.

— Вы арестованы! Вот ордер.

Во дворе заурчал мотор подъехавшей машины, и тут же в комнату вошел Берия. Сквозь пенсне блеснул его хищный взгляд.

— И ее тоже возьмите! — дал указание «заботливый» Берия, заметив Марию.

Допросы во внутренней тюрьме на Лубянке вел сам Берия — с первых же дней выслуживался перед Сталиным. И не только он — старался и недавно назначенный начальник следственной части НКВД Богдан Кобулов — один из зловещих работников НКВД, отправивший на тот свет тысячи невиновных людей. «Мы тут такое с вами можем сделать — себя не узнаете. И отвечать ни перед кем не будем!»

Чуть позже арестовали и отца жены Косарева — ректора торговой палаты Виктора Нанейшвили; его долго пытали, год держали в одиночке на строгом режиме — не признавался, перевели к умалишенным — не признался. Расстреляли в 1940 году. Годом раньше, в день Красной Армии — 23 февраля 1939 года, был расстрелян генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Косарев. После объявления приговора Саша написал письмо Сталину — просил для пересмотра его «дела» создать комиссию ЦК партии, он ни в чем не виноват. Письмо передали Берия. Тот зашелся в крике:

— Что он — с ума сошел, чтобы я об этом доложил Сталину?

Берия разорвал письмо, бросил в корзину, процедил сквозь зубы:

— Вот ему ответ!

Ни один из секретарей ЦК ВЛКСМ не дал порочащих кого-то показаний — приняли смерть достойно. Только Вале Пикиной удалось остаться в живых. Надежды устроителей «комсомольского дела» на признание руководящих работников ЦК ВЛКСМ в массовом вредительстве, надежды на то, что секретари назовут десятки, сотни имен «врагов народа», не оправдались… Это было одно из первых поражений недавно назначенного в Москву Берия.

9

«В Москву мы ехали в отдельном купе, в мягком вагоне. Не скажу, чтобы Лаврентий Павлович принял предложение на замнаркома НКВД с удовольствием, — Сталин настоял, да так, что прикрикнул на первого секретаря крайкома. Сталин в то время, наверное, виды имел другие, кто знает, а мой первый в испуг бросился — в замы к Ежову! Тут-то Сталин и поднажал. Но все равно ехал Берия с тревогой: как это все обойдется, мало что может быть. Вызовут в Москву, а на перроне: «Идемте за нами». Ежов в этом деле поднаторел… Сколько процессов подготовил; один суд над военными чего стоил! Орденом Ленина наградили и его, и Вышинского.

Встретили нас на Курском вокзале двое хмурых, в кожаных регланах сотрудника, представились замнаркому как-то вяло, расслабленно, не по-военному. Я во всем четкость люблю, особенно когда в форме: и сапоги должны блестеть, и гимнастерка отутюжена, и руку к околышу фуражки рывком, а не по-стариковски. В гостиничке Лаврентию Павловичу двухкомнатный номер, мне рядом — крохотную комнатушку с умывальничком, без туалета, графин с отколотым сбоку горлышком, занавески — десять лет не стираны. Непорядок… Не то что у нас раньше — все свежее, все блестит, все накрахмалено…

Работы сразу на сутки — в то время знаменитое «комсомольское дело» было в производстве. Сашу Косарева слышали? О нем столько в тридцатые годы писали! И с парашютом Саша прыгал, и летному делу учился, и в рабочих цехах собрания проводил, и метро московское он копал. Фотография была такая: генсек ВЛКСМ везет тачку в забое… Видел его не раз — симпатичный парень. На чем он погорел — не знаю, врать не буду. Только следили за ним круглосуточно. Дело вел сам Ежов. Моему хозяину поручили какую-то большую группу одного наркомата. Человек он решительный, цацкаться не стал — не признаешься, гад, — к стенке! Тут-то вот Ежов и подловил моего хозяина! На Особое совещание при наркоме! А это, считай, расстрел в тот же день. Потом я понял, почему Ежов так спешил, — увидел в Лаврентии Павловиче своего возможного преемника и решил побыстрее от него освободиться. Вроде бы и умный Генеральный комиссар безопасности СССР Николай Иванович Ежов, а не усмотрел всего лишь одну запятую…

Иду, значит, по коридору наркомата, а мне навстречу хороший знакомый по Кавказу, за рукав и к себе в кабинет. «Твоего замнаркома арестовали!» Вот те на… Я за наган. «Убери, — говорит, — тут не Кавказ: там ты — власть, а здесь — никто. Кокнут в подвале и в крематорий. Держи, Арчил, записку от Берия». Читаю: «Арчил дарагой зделай все собчи Поскребышеву о маем аресте. Пусть доложит товарищу Сталину. Умаляю спаси друк».

Волосы у меня на голове встали дыбом! Что делать? Как звонить Поскребышеву? Да и меня могут в любое время арестовать… Вы можете себе представить нашу Лубянку? Нет. Это же контора, где человек — ничто, букашка. Меня охватил страх — арестовать могут в любую минуту, а там все, конец… Кто я? Никто… Ищу в записной книжке телефон Поскребышева. Руки трясутся. Ага, вот он. Звоню, занято. На дверь поглядываю — войти могут… Звоню беспрерывно. Освободился, наконец. Докладываю все как есть.

— Ежов арестовал? — спросил Поскребышев.

— Он.

— Значит, все верно. Ежов не ошибается. Разберемся. Не виноват Берия — отпустят.

— Я прошу вас доложить товарищу Сталину. Побыстрее. Потом будет поздно. На пять часов вечера назначено Особое совещание.

— А сейчас четверть шестого.

Не знал я, что в эти минуты Ежов потребовал от Особого совещания расстрелять Берия за злоупотребление властью.

— Прошу вас, товарищ Поскребышев, доложить. Ведь товарищ Сталин назначал товарища Берия замнаркома.

— Не обещаю. Товарищ Сталин очень занят, — и положил трубку. Что мне оставалось делать? Если арестован Берия, то это же грозит и мне. Бежать? Куда? Смотрю на своего товарища по Кавказу и по его глазам вижу его желание: убирайся, мол, а то с тобой и меня прихватят. Куда идти? В коридор — там схватят сразу. Спустился в хозкомнату, изображаю беспечного, не занятого человека, а сам планы в голове выстраиваю. Может, обо мне еще и не подумали. Дело к концу дня, народ, больше женщины, к проходной потянулись, и я в толпу. Так и вышел на Лубянку. А дальше куда? Подошел к лотку с газированной водой, два стакана без сиропа одним махом выпил. Иду, кошу взглядом, спускаюсь вниз к Большому театру, сажусь на скамейку в сквере. Что делать, думаю. Пока Поскребышев позвонит Сталину, а тот — Ежову, — времени уйдет много, потому надо укрыться. Куда? В кинотеатре «Метрополь»…

Что за фильм там шел — не помню. Вышел через два часа на улицу и к телефонной будке. Набираю телефон хозяина. И, о радость! Слышу его голос… Говорю, а от счастья комок в горле. Бегом в наркомат. Врываюсь к нему в кабинет и как отца родного обнял. Еще бы! С ним беда — не сносить мне головы. А он меня облапил и по-мужски скупо сказал:

— Вовек не забуду, Арчил. Поскребышев так и сказал: поблагодари своего помощника…

Не успели одно дело закрыть, другое подоспело: 15 декабря 1938 года при испытании нового секретного истребителя И-180 погиб прославленный, известный летчик комбриг Валерий Чкалов. Я долго не знал подробностей катастрофы — не все шло через мой стол. Узнал позже.

Так вот, в то время страна в авиастроении достигла многого, но война в Испании показала, что авиация РККА серьезно отстает в скоростях и вооружении истребителей. Летчики Военно-Воздушных Сил РККА — «испанцы» не раз и не два на разных совещаниях доказывали наше отставание в авиации. Немцы поставили на «мессершмитты» моторы с водяным охлаждением, пушечное вооружение; наши же И-16, И-153 имеют моторы воздушного охлаждения с большим лобовым сопротивлением и пулеметы 7,62 мм ШКАС.

Откуда, спрашивается, я все это знаю? Сталин поручил Берия курировать авиацию, а потом, после войны, — создание ракет. Вот и пришлось изучать технику. Лаврентий Павлович любил справки Сталину писать, а готовил-то их я! Ночами приходилось в академии Жуковского консультации получать. Профессора и доктора наук со мной занимались, а я хозяину самое главное рассказывал.

Так вот, конструктор Поликарпов строил истребители И-180 с воздушным охлаждением, а тут решил — с водяным: лобовое сопротивление значительно меньше, мощность мотора больше — шла борьба за скорость. Взлетел Валерий Павлович, набрал заданную высоту, «походил» в зоне, перешел на снижение. Потом говорили, что надо было ему при сильном морозе закрыть заслонку водорадиатора, чтобы охлаждающая жидкость не остыла, не замерзла. Так — нет, не знаю. Чкалов планировал на аэродром, видит — не дотягивает, сектор газа вперед, а обороты двигателя не увеличиваются, мотор чих-пых, не «забирает», остыл… Не дотянул Чкалов до посадочной полосы. Ну и ударился самолет о землю на границе аэродрома, да так, что летчика из кабины выбросило, часа два и пожил всего…

Началось расследование. Многих тогда арестовали. Поликарпов сам не свой, белее бумаги, слова одного сказать не может… А загадок немало. Почему-то шасси убрать летчику нельзя было — законтрено, так и летал Чкалов с выпущенными шасси. Убрал бы летчик шасси — лобовое сопротивление сразу бы уменьшилось, глядишь, и дотянул бы Валерий Павлович до аэродрома. Да и И-180 был еще «сырой», не доведенный на земле до летных испытаний. Конец года — декабрь, руководители авиапрома и завода спешили доложить товарищу Сталину, выполнили, мол, обещание догнать и перегнать немцев: по некоторым параметрам И-180 мог превзойти хваленый «мессершмитт».

Тут есть еще одна загадка. В начале 1938 года Сталин вызвал к себе Чкалова и неожиданно предложил ему перейти на другую работу. Авторитет Чкалова в стране был велик, честность и порядочность — не оставляли никаких сомнений. Куда бы вы думали Сталин предложил Чкалову перейти? И не догадаетесь! Стать наркомом внутренних дел! Да, да, вместо Ежова! Подмоченная репутация Ежова требовала его замены, ибо в глазах народа «ежовые рукавицы» выглядели символом насилия, беззакония, бесчеловечности. Основные силы «оппозиции» разгромлены, не у дел Бухарин и Рыков, не было ни «правых», ни «левых». «Заговор военных» тоже ликвидирован, а те, что под следствием, ждут своего часа.

Чкалов не мог не знать всего того, что творилось в стране: видел, как бесследно исчезали наркомы, депутаты Верховного Совета, Герои Советского Союза, дипломаты, директора заводов. Идти, оставив профессию летчика, хозяином Лубянки? Отказаться от предложения Сталина…

Чкалов «сдипломатничал», попросил у Сталина время на завершение испытаний новых машин Поликарпова, не отказавшись от предложения. Вскоре начался процесс Бухарина и Рыкова. Не без ведома Сталина Чкалова пригласили на все заседания суда: смотри, мол, приглядывайся, учись тому, с чем, возможно, придется столкнуться. Валерий Павлович, разумеется, чувствовал невиновность Бухарина и Рыкова, видел, как с натяжками идет процесс, догадывался о причинах, побудивших обвиняемых признаться в несодеянном…

О своих сомнениях поделился с прокурором Вышинским. Тот посмотрел на Чкалова, усмехнулся: «Наивный вы, Валерий Павлович, человек…»

Несколько дней Чкалова не оставляла одна мысль — невиновность подсудимых, никакие они не враги народа. Да, допускали ошибки в своей работе. А у кого их нет?

Без колебаний пошел к Сталину. Тот выслушал знаменитого летчика, резко оборвал его: «Занимайтесь, товарищ Чкалов, своими делами!»

Не первый раз Валерий Павлович обращался к Сталину, чтобы спасти близких ему людей по совместной работе в авиации, в армии, среди ученых от суда неправедного: «Дело губим, товарищ Сталин, таких людей держим в тюрьме, а летать, строить новые машины кто будет?» Спас многих. Этого-то не мог ему простить Ежов — ему не раз доставалось от генсека после просьб Чкалова.

Знал ли Ежов о предложении Сталина Чкалову стать наркомом внутренних дел? Все могло быть — мог знать…

Тут еще куча загадок. На следующий день после гибели Чкалова был сброшен с электрички и погиб ведущий инженер по испытаниям И-180 Лазарев. Я уже говорил, что многих арестовали после чкаловской катастрофы. Среди них — начальник главка наркомата авиапромышленности Беляйкин. Пять лет был в тюрьме. Вернулся на свободу, а через день был убит…

И последняя загадка. Многие знали, что Валерий Павлович — заядлый рыбак и охотник. Собирался он на охоту и после испытаний И-180. Кто-то за день до гибели принес ему на квартиру коробку патронов для его ружья. После гибели Чкалова коробку отдали другому охотнику — родственнику жены летчика Ольги Эразмовны — Л. Фролищеву.

Отдали и забыли. И вдруг Фролищев прибегает, испуганно объясняет то, что произошло с ним на охоте. Оба заряда дали осечку. Охотник опустил, как полагается, ружье, и тут же прозвучали выстрелы. Задержка длилась 3–4 секунды. Снова зарядил ружье. Снова осечка. Фролищев, соблюдая меры безопасности, ждет. И опять через несколько секунд прогремели выстрелы. Зачем, думаете, задержка? А вот зачем. После осечки охотник «переламывает» ружье, чтобы вынуть неисправные патроны, тут-то вот и прогремели бы выстрелы в обратную сторону — в лицо Чкалова…

Вот сколько неизвестных в одном уравнении — судьбе Валерия Павловича! Разгадают их люди? Как знать…»

10

В то время наша авиация жила сталинским лозунгом: «Летать дальше всех, выше всех, быстрее всех», и ей уделялось неослабное внимание Сталина. Почти каждый новый самолет вождь осматривал сам лично, часто беседовал с конструкторами, руководителями наркомата авиапромышленности, директорами заводов. И вместе с тем — об этом Сталин не мог не знать — большое число авиационных специалистов, как и работников других отраслей, находилось в лагерях и тюрьмах, что, естественно, сдерживало развитие нашей авиации. Аресты работников начались в тридцать седьмом, при Ежове — ограниченном в техническом отношении человеке, не знающем авиацию, безразлично относившемся как к арестантам-авиаторам, так и к зэкам других специальностей.

Берия был хитрее. На не столь редких совещаниях у Сталина он слышал требования вождя о форсированном развитии авиации, строительстве новых авиазаводов, ускоренном создании первоклассных машин. Вот где можно выслужиться! А если собрать в кучу конструкторов авиапрома и обязать их создать в короткий срок новейший самолет? Не построят — одних отправить на лесоповал, других — мыть золото на Колыму, а третьих — тех, что руководили, — к стенке. Пусть наркомат авиапрома попытается соревноваться со спец-ОКБ! Сутками зэки будут стоять у чертежных столов и сделают быстрее, чем в обычных КБ. Задумано — сделано.

Берия пересмотрел сотни дел осужденных из авиапрома. В 1938 году был расстрелян «мозг авиации» — руководство ЦАГИ — Центрального аэрогидродинамического института: директор Н. М. Харламов, руководители отделов В. Чекалов, Е. Фурманов, крупнейшие специалисты наркомата, директора заводов И. Марьямов, Г. Королев… «Поспешил Ежов, поторопился», — сожалел Берия, имея в виду не расстрелянных, а возможность их использования ради собственной карьеры.

Туполева арестовали 21 октября 1937 года и — сразу обвинение в руководстве «русско-фашистской партией», в торможении создания новой авиационной техники, в передаче на Запад чертежей новейших конструкций самолетов, в затягивании сроков проектирования и подготовки макетных моделей, увеличении сроков строительства первых самолетов, низкой надежности отдельных агрегатов и узлов.

Туполев сидел в одиночной камере на Лубянке, там же начались допросы. Его держали «на конвейере» — часами стоял Андрей Николаевич на одном месте, забывая от бессонницы время суток, тянувшиеся дни. Службист-следователь, уверенный в том, что перед ним настоящий враг народа, кричал:

— Пиши, б…, кому продал чертежи? Сколько тебе заплатили, сволочь? Пиши! Твои дружки Архангельский, Сухой, Петляков, Мясищев давно раскололись и продали тебя! Один ты упорствуешь. Пиши! Тебе это зачтется.

Обида захватила Туполева в те тяжелые дни: «Сколько построено самолетов для страны, для людей, для Красной Армии, а тут — враг народа, — горько думал Туполев. — Неужели они и в самом деле верят в то, что я продал немцам чертежи Ме-110? Это невозможно! «Вы наносили вред стране — строили самолеты, — утверждал следователь-интеллигент, — а они разбивались, горели в воздухе». В авиации аварии и катастрофы, к сожалению, не изжиты. «У вас были ошибки при проектировании. Вы специально запускали в серию негодные самолеты. Ваши “просчеты”, как вы говорите, специально подстроены». Просчеты были, а у кого их нет. У Мессершмитта? У Сикорского? У Юнкерса?»

— Назовите сообщников, которые помогали вам в подготовке проданных за границу чертежей?

— Никому и никаких чертежей я не продавал. Все, что делал, делал вместе с инженерами и конструкторами нашего КБ.

— Тогда стойте еще, — следователь демонстративно ложился на кушетку отдыхать, а Туполев оставался стоять на отекших ногах. От бессонницы слипались глаза, подгибались колени, хотелось упасть на пол и тут же заснуть, но стоило опереться рукой на спинку стула, как тут же раздавалось шипение следователя-интеллигента, старавшегося говорить с Туполевым на «вы», выказывая показное спокойствие и уважение к известному конструктору.

Следователи менялись, а грузноватый Туполев стоял, не сомкнув глаз, едва удерживаясь, чтобы не упасть.

— Стоять, сука, смирно! — орал следователь-босяк, любивший материться и угрожать, не прочитавший, по наблюдению Туполева, ни одной книги, не знавший имен великих мира сего, но любивший хвастать своим положением. — Ты кто? Гнида! Я — человек простой. В институтах не учился. Что хочу, то и сделаю с тобой, а ты — конструктор, инженер, ученый. На хрена мне твоя ученость! Не шевелись, падла!.. Завтра берем твою суку — и в лагерь. Твоего щенка — в спецприемник. Если будешь молчать. Так будешь говорить, г… свинячье?..

Следовать добился желаемого… Ночью он закончил написание результатов следствия.

«Хранить вечно. № 855–38

Дело Туполева А. Н. Начато 7 января 1938 г. 1939 года января 4 дня старший следователь следственной части НКВД лейтенант государственной безопасности Есипенко, рассмотрев следственное дело № 14415 по обвинению Туполева А. Н. по ст. 58 п. 6, 7, 9, 11 УК РСФСР, нашел:

…В данное время от арестованных Некрасова и Вальтера получены показания, изобличающие Туполева, как одного из руководителей террористической деятельностью в контрреволюционной кадетско-фашистской организации, существовавшей в Москве и именовавшей себя русско-фашистской партией. Туполев арестован 21.10.37 г. Награжден 3 орденами Ленина, орденами Красной Звезды и Трудового Красного Знамени. Сын помещика. Начальник конструкторского бюро НАГИ, заместитель директора ЦАГИ, проживает: Каляевская улица, дом 29, кв. 33.

Туполев группировал в ЦАГИ антисоветски настроенных людей, создал антисоветскую организацию и занялся вредительской работой в области авиационной промышленности:

— признавал проведение вредительства по строительству самолета «ДБА», задержки постройки стратосферных самолетов по ДБ-2, РД, ВИТ, ДБ-3, И-21, ПБ, СБ, ДМП;

— признавал, что сорвал полет Громова на установление дальности, сорвал в 1935 году намеченный правительством перелет Леваневского через Северный полюс в Америку и в 1937 году рядом вредительских актов привел к гибели экипаж самолета Леваневского при полете в Америку через Северный полюс. В 1924 году завербован Моргулисом для шпионской деятельности в пользу Франции. Будучи в Париже в 1935 году, лично передал шпионские сведения о самолетах-истребителях и легких бомбардировщиках министру авиации Франции Денену.

На допросе 23.11.38 г. Туполев отказался от показаний в части шпионажа.

В совершенных преступлениях Туполев изобличен соучастниками:

1. Фрадкин А. Е. — на очной ставке с Туполевым 3.12.37 г. показал, что он был связан с ним по шпионской работе в пользу Франции с 1930 года и получил от Туполева в 1930 и 1934 годах шпионские материалы о самолетах.

2. Недашкевич А. В. ранее судим за вредительство, показал 17.10.37 г., что с июля 1934 года входил в антисоветскую организацию в ЦАГИ, возглавляемую Туполевым, по его указанию задерживал разработку новых образцов вооружения.

3. Озеров 25.11.37 г. показал, что входил с 1923 года в антисоветскую группу Туполева. По указанию Туполева группа переросла в антисоветскую вредительскую организацию с задачей ослаблять оборонную мощь Советского Союза.

9. Стечкин Б. С. показал на допросе 9.1.38 г., что он в 1936 году, будучи уволенным с завода № 38 как бывший вредитель, был приглашен Туполевым на работу в 1-й главк наркомата оборонной промышленности, но в главк пойти отказался и просил устроить его в ЦАГИ. По антисоветской деятельности связан с Туполевым с 1918 года.

Дали показания: Мясищев В. М., Минкер К. В., Осипов А. А., Черемухин А. М., Инюшин К. А., Погосский Е. И. Всего 22 человека».

Далее старший следователь Есипенко утверждает, что уже через неделю после ареста, «28.10.37 г. Туполев показал, что он из своих сослуживцев по ЦАГИ создал антисоветскую группу: Петляков, Погосский, Озеров, Недашкевич, Петров, Сухой, Некрасов и др.». Можно себе представить, как работал «конвейер», как жестоко избивали людей умственного труда, если они, не выдержав пыток и истязаний, подписывали такие жестокие обвинения себе и своим товарищам.

30.1.1940 г. Туполев, «осознав свое малодушие», откажется от своих показаний.

«На следствии в Москве в конце 1937 года, — заявлял Туполев, — и в самом начале 1938 года под нажимом начальника следственного отделения Груздева Н. И., подвергнутый конвейеру, под угрозами Груздева арестовать мою жену и применить всемерные репрессии к остальным членам семьи, я, не видя никакого выхода, малодушно подписал протокол о том, что будто бы я организовал в ЦАГИ антисоветскую вредительскую организацию…

Позже, на очных ставках, я вновь проявил малодушие, не видя возможности доказать истину, подтвердил показания.

Настоящим заявляю, что все сказанное в подписанных мною протоколах в действительности ничему не соответствует и является полнейшим вымыслом.

В действительности же я никакой антисоветской организации не создавал, никаких антисоветских настроений не имел, никогда никакого вредительства не вел. Ни об одном человеке из указанных в подписанных мною протоколах я ничего антисоветского не знал… Отказываюсь от всех подписанных мною протоколов как заведомо ложных и под давлением мною малодушно подписанных…»

Можно себе представить положение следствия: еще вчера все было в ажуре, протоколы подшиты в дело, а сегодня все в одночасье рухнуло. Следователи схватились за головы, пообещав себе применять все возможное, чтобы Туполев забрал свое последнее заявление. Они действовали посулами изменить статьи обвинения, обещали поддержку на суде, но на этот раз Туполев был неумолим. Никакие угрозы на него не действовали — он нашел в себе силы противостоять потугам следствия.

Туполев отчетливо понимал, что решает его судьбу не отпетый хам и матерщинник Груздев, а более высокая инстанция в лице самого наркома.

В феврале 1939 года Туполев переводится из Бутырской тюрьмы в дачный подмосковный поселок Болшево. Туда же с Колымы, Воркуты, лесоповала Севера начали приезжать специалисты «оборонки» — не все авиаторы, но знающие толк в металле, чертежах, электрике.

Берия начинает создавать Особое техническое бюро при НКВД СССР. Самой яркой личностью для руководства был, несомненно, Андрей Туполев.

Что скажет он сам?..

Беседа не получилась. Туполев категорически отрицал свою причастность к «русско-фашистской партии», требовал пересмотра дела, доклада товарищу Сталину.

— Но вы, Туполев, дали показания и сознались еще в тридцать седьмом году, — Берия «сверлил» насквозь своим жестким, тяжелым взглядом сидевшего напротив с осунувшимся лицом грузного конструктора.

— Это моя вина.

— Вы назвали ваших соучастников.

— Это те, кто работал со мной. От меня требовали фамилий.

— Ваша вина доказана.

Накануне Берия спросил разрешения у Сталина на проведение суда с заочным рассмотрением дел. Мало ли что может наговорить этот известный конструктор… Четыре ордена. Три получил за один год. Суд может приговорить к высшей мере, но делать этого нельзя — надо заставить зэков во главе с Туполевым создать новые самолеты. Ими-то и утрем нос авиапрому.

Суд состоялся. Заочно вся бригада получила по десять лет. «Обвиняемый Туполев А. Н. приговором Военной коллегии Верховного суда СССР 28–30 мая 1940 года осужден на 15 лет с поражением в правах на 5 лет.

Секретарь 2-го отдела ГВП техник-интендант 1-го ранга Коноплянкина».

И тогда Андрей Николаевич обратился с письмом к… самому Берия. Ему представляется, что нарком многого по его делу не знал: «…Никогда не занимаясь никакой антисоветской деятельностью, я не совершал ни одного проступка против советской власти и никакого акта вредительства или диверсии, и никогда никому не давал никаких шпионских сведений, и никогда не состоял ни в какой антисоветской организации.

Все вынужденно мною подписанное, под угрозами, как по отношению ко мне лично, так по отношению к моей семье, является ложным и в действительности ничему не соответствует.

Всю свою жизнь я честно работал на пользу советской власти, и мне удалось создать конструкции целого ряда самолетов, торпедных катеров и др. агрегатов, которые были приняты на вооружение Красной Армии. Таковы самолеты — истребители И-4, И-14, разведчики Р-5, Р-6, бомбардировщики тяжелые ТБ-1, ТБ-3, ТБ-7, скоростной СБ, морские самолеты МДР-4, МГБ-2.

Ряд пассажирских самолетов моей конструкции состоит на гражданских линиях. Таковы пассажирские самолеты АНТ-14, АНТ-35, «Максим Горький». Кроме того, мной сконструирован специальный рекордный самолет РД, на котором были совершены перелеты Громова и Чкалова в Америку…

Будучи по клевете и лжи арестован, я, считая невозможным, чтобы столь ценный коллектив, который был одновременно со мной арестован, сколь-либо долго не работал над созданием новых типов самолетов для нашего воздушного флота, сделал письменное предложение:

1. Внедрить срочно самолет моей конструкции ТБ-7, являющийся наилучшим в мире 4-моторным бомбардировщиком.

2. Внедрить 4-моторный морской самолет моей конструкции МГБ-2.

3. Внедрить, доведя спешно испытания до конца торпедных катеров Г-6, Г-7, как лучших в мире на скорость.

4. Внедрить самолет «Иванов».

Построить вновь:

1. 2-моторный пушечный скоростной истребитель под 2 мотора М-105.

2. Самолет-штурмовик массового назначения.

Будучи переведен в КБ в Болшево, проработав вопросы поражения с пикирования… дал ряд предложений по созданию пикирующих бомбардировщиков в мае 1939 года, а именно, ПБ скоростной 4-моторный или 2-моторный пикирующий бомбардировщик были под моим руководством разработаны не только в форме эскизного, но и технического проекта.

Тогда же я предложил (апрель 1939 г.) модифицировать совместно с заводом 22 самолет СБ в пикирующий бомбардировщик переходного типа…

Я, все мои родные никогда не были ни богаты, ни знатны и ни чем не связаны ни со старыми правящими дореволюционными кругами, ни с миром богатых, а всегда жили на свои трудовые доходы…

Что же касается до вынужденно подписанных мною ложных протоколов, то за свое малодушие я достаточно наказан почти трехлетним лишением свободы. Народный комиссар, я очень прошу принять меня и лично заслушать. А. Туполев»[7]. 13.VI.1940 г.

Андрей Николаевич добивается новой аудиенции с Берия.

— Никогда я не занимался антисоветской деятельностью! Я не совершил ни одного проступка против советской власти. «Акты вредительства». Где они? Мои машины спасали челюскинцев, летали через Северный полюс…

— Но, Туполев, вы сорвали полет Громова на установление рекорда дальности вредительской подготовкой самолета… А случай с Леваневским? Как это все объяснить?

— В первом полете Леваневский повернул назад при небольшой неисправности в моторе. Ее можно было устранить в полете. Техника может отказывать, товарищ нарком. Нет ни одного самолета в мире, на котором бы не было отказов.

— Но наша техника большевистская! И она должна быть лучшей в мире! Так требует товарищ Сталин. А гибель Леваневского? Опять вредительские акты!

— Неправда! Техническое заключение исчезновения экипажа Леваневского не закончено — не осталось никаких следов. Он мог попасть в зону обледенения. Леваневский унес с собой тайну этой катастрофы.

— А почему не долетел экипаж Гризодубовой на вашем самолете АНТ-37 до аэродрома? — Берия не сводил глаз с Туполева.

— Горючего не хватило.

— Почему?

— Сильный встречный ветер. Рекорд тем не менее установлен, — упорствовал Туполев.

— Я не могу отменить решение суда! — Берия подошел к сидевшему в кресле Туполеву. — Давайте договоримся так: самолет в воздух, вы — на свободу!

— Почему только я! Со мною большая группа людей. Кстати, надо еще добавить в бригаду специалистов по жесткости крыла, по моторам, по оборудованию.

— Хорошо. Подготовьте список.

— А где мои жена и сын?

— Не беспокойтесь — все они теперь дома.

Берия обманул Туполева, не сказав, что жена Туполева была тоже арестована спустя неделю после ареста мужа, в даче показаний на мужа решительно отказалась, чем помогла Андрею Николаевичу. Ее выпустили из тюрьмы только в ноябре 1939 года.

«Список… Как бы не ошибиться, — мучительно думал Туполев. — Люди могут быть на свободе, а я — в список и сюда, в Бутырку. Надо расспросить всех тех, кто рядом».

Тогда-то Туполев и начал «собирать» список: Леонид Кербер из архангельских лесов; будущий конструктор ракет Сергей Королев с Колымы, с прииска Мальдак; Юлий Румер из Мариинских лагерей, физик и математик, специалист по расчетам; Юрий Крутков — член-корреспондент, энциклопедист, разбиравшийся в большинстве точных наук, — из лагеря из-под Канска, где он был уборщиком в казарме уголовников…

После тюремных и лагерных нар зэки увидели в спальне дощатого барака кровати с чистыми простынями, вилки и ножи в столовой, печи-голландки, возле которых можно греться.

И Андрей Николаевич, еще до ареста «заряженный» на новый пикирующий бомбардировщик, начиненный бомбами в 500–1000 килограммов весом, развивающий скорость 600–650 км/час, грозу танков, бетонированных укреплений, подземных командных пунктов, железнодорожных узлов и аэродромов, мысленно «строил» свою скоростную машину; он придаст ей самую современную форму с тонким длинным фюзеляжем, хищным, устремленным вперед носом, «спрятанными» заподлицо кабинами летчика и штурмана, с плавными, «зализанными» местами стыковок крыльев с центропланом. Туполев «заболел» своей машиной и, хотя еще ныли спина и ноги от долгих, непрерывных стояний, еще не сошли отеки ступней, везде, где бы он ни находился, думал о новом бомбардировщике, рисуя огрызком карандаша на клочках бумаги то контуры самолета, то «упаковку» моторов в крылья, то рассчитывая площадь хвостового оперения.

Снова встреча с Берия.

— Товарищ Сталин считает, что нужно строить четырехмоторный дальний пикирующий бомбардировщик ПБ, — начал Берия.

— Есть же дальний бомбардировщик ТБ-7. Четырехмоторный. Его нужно запускать в серию. Стране, Красной Армии нужен настоящий пикирующий бомбардировщик для точного бомбометания объектов фронта. Скоростной. Чтобы мог уходить от истребителей.

— Не зарывайтесь, Туполев! — прикрикнул Берия. — Товарищ Сталин лучше вас знает, какие нужны самолеты, а какие нет!

«Ишь распустился! — Берия зыркнул по одутловатому, крупному лицу Туполева. — Колыму захотел увидеть. Увидишь, Туполев, если будешь перечить. Вон конструкторов сколько — два барака! Да, это так. Но у Туполева машины какие! Припугнуть и достаточно».

— Я поговорю с товарищем Сталиным.

11

«Через два дня Берия вызвал меня к себе — я был в курсе всех дел группы Туполева — и сказал:

— Съезди в Болшево, посмотри, как там дела. Порадуй Туполева: пусть подготовит свои предложения для доклада. Напомни, Арчил, о сроках. Пусть торопятся.

Я впервые ехал в Болшево, не раз слышал от хозяина об Особом техническом бюро и, не скрывая, скажу, робел перед встречей с Андреем Николаевичем. Знал, что он может «отбрить», накричать. Но это Туполев!

Увидел конструктора за огромным столом, заваленным ватманом, карандашами, линейками, лекалами, отозвал в сторону. Представился. Передал указания Берия о подготовке предложений.

На лицо Туполева легла довольная, легкая улыбка.

— Давно бы так! Скажу по секрету — мы уже работаем!

Туполев скупо рассказал о пикировщике, не называя цифр, просил передать Берия еще один список с фамилиями и названиями ГУЛАГов.

Среди конструкторов новую машину в шутку называли ПБ-100 (пикирующий бомбардировщик, 100 человек конструкторов).

Однажды хозяин вызвал к себе Туполева и упрекнул его в том, что дело движется медленно. Туполев, почувствовав уверенность, в свою очередь, в долгу не остался: надо это, это, это… Пушки, надежные моторы, оборудование. Берия смолчал, закурил. Тогда Туполев поднялся, подошел к столу, одним махом сгреб все папиросы и сунул их в карман.

— Постойте, Туполев, где вы находитесь? В чем дело?

— В том, что моим ребятам нечего курить. Работают ночи напролет. Много курят.

Наутро всем зэкам выдали папиросы. На выбор. Большинство тянулось к «Беломорканалу»…

Докладывал Туполев в огромном кабинете Берия; он прихватил с собой ближайших помощников С. Егера и Г. Френкеля и теперь, сообщая о замысле бригады строить скоростной пикирующий бомбардировщик, изредка поглядывал на них, сидевших, словно первоклашки при первом посещении школы. Их можно понять — гроза всех и вся Берия перед ними! Андрей Николаевич был уверен, что их проект найдет поддержку у наркома — именно такой самолет нужен Красной Армии, способный уходить от истребителей и несущий в своем чреве крупногабаритные бомбы.

Берия не дал договорить конструктору.

— Хватит, Туполев! Нам нужен не пикировщик ближнего действия, а мощный, дальний, высотный пикирующий четырехмоторный бомбардировщик ПБ-4! Это согласовано с товарищем Сталиным! Мы не собираемся наносить удары по врагу булавочными уколами! Ваш АНТ-58 нам не нужен! — Берия перечеркнул в воздухе чертеж пикирующего бомбардировщика. — Мы будем громить зверя в его берлоге! Месяц на подготовку чертежей и основных данных…

Пока зэки ехали до Болшева, никто не обронил ни слова — в автобусе сидели охранники, окрещенные кем-то «попками». Туполев сидел мрачный, смотрел в окно, узнавая московские улицы и переулки. Егер попытался заговорить с Андреем Николаевичем, отвлечь Старика от его невеселых дум, но тот огрызнулся и отвернулся к окну…

Записку писали вдвоем с Френкелем; не отклоняя ПБ-4, конструкторы утверждали всем ходом объяснений, что АН-42 (ТБ-7) отвечает большинству предъявленных требований к новому, способному наносить удары по «берлоге зверя», дальнему бомбардировщику; ТБ-7 уже испытан, но не запущен в массовую серию ввиду отсутствия производственных мощностей. Наиболее целесообразным является конструирование скоростного, пикирующего, маневренного бомбардировщика, способного поражать точечные цели и уходить от истребителей, имея преимущество в скорости. Новая машина превзойдет по своим данным немецкие и английские машины.

Эта последняя фраза, наверное, сильно подействовала на Берия, и он, несмотря на свои убеждения по ПБ-4, засомневался. Лаврентий Павлович долго читал записку Туполева, морщил лоб, снимал пенсне, пока не сказал мне:

— Перепечатай в двух экземплярах, съезди в Болшево, подпиши у Туполева. Ты читал записку? — строго спросил Берия.

— По вашему приказу, товарищ нарком, всю почту я обязан просматривать.

— И как ты находишь доводы гражданина Туполева?

— Очень убедительные. Видно, что Туполев действительно умный, талантливый конструктор.

На следующий день, рано утром, Туполева привезли в Москву, и без четверти восемь он уже был в кабинете чем-то раздраженного наркома.

— Вы, Туполев, не выполнили моего задания. В записке нет расчетов по ПБ-4! — голос наркома переходил на фальцет. — Катитесь вы к чертовой матери со своим фронтовым пикировщиком! Мне нужна ПБ-4! Вы понимаете, Туполев, что я не стану с вами играть в бирюльки. Я разгоню всю вашу конструкторскую шарагу по лагерям! И вас туда, куда Макар телят не гонял! За непослушание. Где чертеж по ПБ-4? Что вы мне суете?

Я давно не видел наркома таким раздосадованным и взвинченным и, прижимаясь к спинке стоявшего в дальнем углу кресла, изредка пытался записывать их разговор, все больше удивляясь настойчивости и мужеству Туполева, осмелившегося в течение почти двух часов спорить и переубеждать самого Берия.

Туполева отвезли в Бутырки, где сразу же он попал в руки вечно озлобленных и недовольных вертухаев.

— Руки за голову, падла! Иди в одиночку, сука, и не вздумай стучать! Видишь? — вертухай поднес к лицу Туполева огромный кулачище.

— Мне нужна бумага и карандаш, — настойчиво попросил Туполев.

— А х… не хочешь? Карандаш ему, падле, бумагу! Стихи, штоль, будешь писать? Тут есть у нас один писатель, стихи писал, пока не побывал у следователя. Теперь лежит, не встает. Иди, иди, не оглядывайся…

В тот день Андрей Николаевич не прикоснулся к пище, один вид которой вызывал отвращение и тошноту. Что ни говори, а в Болшево лучше. Надо ли было спорить с Берия?..

Открылась дверь: на пороге стоял вертухай с льстивой ухмылкой на мясистом, заплывшем жиром лице.

— Вам, гражданин Туполев, может, лампочку поярче ввернуть? — вертухай явно выслуживался, старался угодить тому, кому конверт с бумагой и карандашом привезли из наркомата (это я позаботился, спросив разрешения у наркома).

Больше двух суток Туполев находился в одиночной камере Бутырок, не расставаясь с карандашом и бумагой.

На третий день Туполева снова привезли в наркомат. На этот раз разговор велся в спокойных тонах.

— Мы с товарищем Сталиным ознакомились с вашей запиской. Решение таково: срочно делать вашу машину. После завершения этой работы приступайте к ПБ-4. Этот бомбардировщик нам очень нужен! — Берия подошел к столу с разложенными на нем рисунками и расчетами, исполненными Туполевым в Бутырках, молча рассматривал их, пока не увидел рисунка общих контуров нового бомбардировщика.

— А почему у него два хвоста? — недоуменно спросил Берия.

— Хвост один, товарищ нарком, а вертикальное оперение действительно двойное.

— Зачем лишние конструкции, лишний расход металла?

— Они не лишние. Эта машина будет скоростная и для путевой устойчивости нужен или огромный киль с рулем поворота, или два киля. В полетах на больших скоростях на пикировании наблюдается «рысканье» машины, другими словами — неуправляемое перемещение носа машины и хвоста вокруг вертикальной оси, — объясняя, Туполев тут же рисовал, проводил вертикальные линии, руками изображал рысканье. Берия морщился, явно не понимая всего того, о чем говорил Туполев, но молчал, изредка кивая в знак согласия.

— Максимальная скорость вашего пикировщика? — спросил в конце беседы Берия.

— Шестьсот — шестьсот пятьдесят.

— Мало! Надо семьсот. Дальность?

— Две тысячи километров с имеющимися двигателями. Если будут более экономичные, то две тысячи пятьсот.

— Надо три тысячи. Бомбовая нагрузка?

— Две с половиной — три тонны.

— Недостаточно! Четыре тонны!

Туполев на этот раз не спорил. Андрей Николаевич, размышляя о новой машине, не мог не думать о тех, кто томился в многочисленных лагерях и тюрьмах, его соратниках по работе в авиапроме, очень нужных для авиации конструкторах, способных дать стране и интересные идеи, и предложения по новой технологии.

— У меня, товарищ нарком, есть идея, — Туполев стоял у стола с рисунками и чертежами. — Вот здесь много предложений и замыслов. Вырисовываются три направления, а значит, три бригады проектировщиков.

— У вас не хватит людей! — Берия развел руки.

— Люди есть, и вы, товарищ нарком, поможете их собрать в Болшево.

— Хорошо, Туполев. А что за направления?

— Три бригады будут делать три новейшие машины: бригада Петлякова — высотный двухмоторный истребитель, проект 100; бригада Мясищева — ПБ-4 или сверхдальний бомбардировщик, проект 102; моя бригада — скоростной пикирующий бомбардировщик, проект 103.

Берия снял пенсне, удивленно поднял брови, выжидательно посмотрел на Туполева: «Три новых самолета вместо одного, — казалось, думал хозяин. — Не фантазия ли насидевшегося в тюрьме Туполева? А что скажет товарищ Сталин? Недавно он в категоричной форме потребовал от наркома авиапромышленности Кагановича: «Нам нужны новые скоростные самолеты, новые мощные двигатели». Пожалуйста, товарищ Сталин, — три новые машины различных предназначений от НКВД. Члены Политбюро удивятся: «В НКВД конструируют самолеты? Это невозможно!» НКВД, товарищи, все может! Мы утрем нос и толстозадому Молотову, и выскочке Маленкову, и хвастливому Кагановичу!»

— Что вам, Туполев, — а вы будете возглавлять все три бригады, — для этого надо? — Берия подошел к Туполеву, взглянул в его серые добрые глаза.

— Люди, товарищ нарком. Второе — помещение. Можно использовать здание нашего КБ в Москве. Каждой бригаде по этажу, там же и общежитие, — вздохнув, тихо произнес Туполев, упреждая вопрос Берия.

— Хорошо. Повторяю — под вашу личную ответственность. — И, обращаясь к полковнику НКВД Кутепову, добавил: — И вашу, Кутепов. Здание привести в соответствующее состояние, усилить охрану. Доложите через месяц. Все. Вы, Туполев, свободны. Будете докладывать ежемесячно через него. — Берия указал на меня.

— А что мне сказать людям? Они же ждут…

— Чего ждут? — спросил Берия.

— Освобождения, — едва слышно проговорил Туполев.

— Машина в воздух — вы на свободу. Вас это устраивает?

— Разумеется!

Я ехал в Болшево в машине полковника Кутепова вместе с ним и Туполевым, не переставая восхищаться умом и человечностью Андрея Николаевича. Глядя на его измученное, усталое лицо, мне хотелось пожать его руку, успокоить его…

В Болшеве Туполева ждали. Как только он вошел в барак, его окружили десятки людей, вслушиваясь в его негромкую речь, вглядываясь в его потемневшее, осунувшееся за трое суток лицо; люди радовались тому, что еще десятки осужденных конструкторов и инженеров будут вызволены из тюрем и лагерей…

Переезд в Москву, в здание КОСОС — конструкторского отдела сектора опытного самолетостроения ЦАГИ, размещенное в Лефортове, на берегу реки Яузы, в которую впадала речка Кукуй, рядом с прудами — местом, где Петр I катал свою любовь Аннушку Монс, занял несколько дней, и вскоре весь коллектив ЦКБ-29 — так была названа новая проектная организация — засел за столы, чертежи и расчеты; изолированные от источников технической информации, новейших достижений мирового самолетостроения, особенно в технологическом исполнении проектов, люди отчаянно, на удивление самим себе, в сжатые сроки, искали и находили решение сотен возникающих проблем в доходящих до обид и хрипоты спорах, возражениях, коллективных обсуждениях того или иного предложения. Туполев ввязывался в спор редко, давая людям высказать и свободно отстоять свои мнения, не навязывая своего взгляда на ту или иную идею. Борьба шла за каждый килограмм веса и не только потому, что деталь или агрегат утяжеляли самолет, а и оттого, что не хватало металла, компактных электромоторов, приборов и блоков радиотехники. Случалось, спорщики, не найдя истины, шли к Старику в надежде на его профессионализм и справедливость, но Туполев, выслушав обе стороны, принимался хохотать. «Черти полосатые, вы же отстали на пятьдесят лет! Вот как надо…»

Берия сдержал слово: из лагерей и тюрем почти ежедневно прибывали доходяги — худые, истощенные, часто с подавленной психикой зэки, кидавшиеся на каждый увиденный ими кусок хлеба. Люди распределялись по бригадам: одни шли к Петлякову, другие — к Туполеву, третьи — к Мясищеву. Вечерами зэки собирались кучками, вспоминали жизнь до ареста, говорили о женах, матерях, детях…

Сроки поджимали, и нередко работа продолжалась ночью, без выходных дней и отдыха, — все жили надеждой на скорое освобождение.

Макет 103-й в натуральную величину, изготовленный из дерева, фанеры, алюминиевых угольников, был построен сравнительно быстро и предстал перед большой группой весьма квалифицированных людей, среди которых главную скрипку играли военные — им предстояло оценить новую машину, дать ей «зеленую улицу» или перечеркнуть труд зэков, забраковать ее. Зэки понимали, что если военные отвергнут новый бомбардировщик, то судьба их может повернуться далеко не в лучшую сторону. Не составляло большого труда объявить конструкторов вредителями, иностранными агентами, тормозящими создание новых машин для обороны страны, а это, считай, новые сроки заключения, если не «стенка»…

Волновались все, больше других Андрей Николаевич — он имел дело с самим Берия, ему давал обещание сделать машину в срок, а тот был связан обещанием лично товарищу Сталину. Двое суток Туполев, заложив руки за спину, ходил возле 103-й, отвечая на бесконечные «почему», выслушивая предложения, советы, рекомендации, посматривая на председателя макетной комиссии генерала Прохора Алексеевича Лосюкова — умного инженера, хорошо знающего дело специалиста: от него, Лосюкова, зависели выводы, его слово на вес золота…

Наконец в бывшем кабинете Туполева, а теперь полковника НКВД Кутепова, собрались члены макетной комиссии, сотрудники НКВД, специалисты авиапрома. Настал судьбоносный для зэков момент, каждый из них теперь зависим от выводов военных. Зэков ввели в кабинет последними. Наступила такая тишина, что даже шелест бумаги был отчетливо слышен в самом дальнем углу.

— Компоновка кабины неудачна…

— Целесообразно расширить бомболюк…

— Надо увеличить площадь рулей управления…

— Выдержат ли конструкции, если экипаж опоздает на выводе из пикирования и создаст перегрузку больше заданной?..

— Кабины переделаем…

— Бомболюк расширим…

— Конструкции укрепим…

Несколько человек из макетной комиссии, с подозрением относившиеся во время осмотра деревянной 103-й, и здесь, на заседании, вели себя так, что все ставили под сомнение, видя перед собой настоящих «врагов народа», придирчиво рассматривали чертежи, с недоверием относились к каждому слову, к сообщенным Туполевым данным максимальной скорости, предельной бомбовой нагрузки, цифрам допустимой перегрузки; они, как учит «вождь всех времен и народов», всегда бдительны, ибо, указывает товарищ Сталин, «враг может быть рядом с вами, внутри вас…».

Мнения разделились: одни поддержали 103-ю с некоторыми уточнениями и доводкой, другие — против, настаивая на прекращении дальнейшей работы над машиной. Все зависело от генерала Лосюкова. Но ошибись он в оценке 103-й, как тут же последует расправа и с ним — в те годы не щадили никого… Туполев не спускал взгляда с Лосюкова, торопясь распознать мнение Прохора Алексеевича о машине; тот молчал, прислушивался к выступающим, что-то писал. Наконец все желающие высказались, и теперь слово за председателем макетной комиссии.

Туполев слушал генерала Лосюкова стоя, словно это были не выводы макетной комиссии, а приговор суда: не скрывал своего волнения, испарину на лице вытер платком, заметил, как вздрагивали пальцы. Облегченно вздохнул, когда Лосюков, высказав недостатки, перешел к заключению.

— Машина обещает быть скоростной, маневренной, с приличными данными по дальности и потолку, — он назвал несколько цифр, — превзойдет по ряду параметров новейшие достижения заграничного самолетостроения. Пожелаем разработчикам успеха и ждем машину на испытания…

В тот вечер от нахлынувшей радости никто не работал — говорили о выводах макетной комиссии, восхищались логикой и смелостью генерала Лосюкова, их спасителя от возможных бед.

Туполев, как этого требовал Берия, параллельно руководил группами Петлякова и Мясищева, и если конструирование 102-й машины — дальнего четырехмоторного бомбардировщика — продвигалось сравнительно медленно, то «сотка» Петлякова росла как на дрожжах. Высотный истребитель обретал крылья, наполнялся «начинкой», принимая формы огромной хищной щуки; зэки, предвкушая свое освобождение, трудились далеко за полночь, оставляя часть ночи только на короткий сон. Плохо одетые, они подолгу мерзли на заводском аэродроме, отогревая руки за пазухой, делая пробежки, подскоки, меняя друг друга у моторов, у продуваемого насквозь причудливого, необычного хвоста. 22 декабря 1939 года в солнечный морозный день летчик-испытатель Петр Стефановский сел в кабину, запустил двигатели, поочередно долго «гонял» их на разных режимах, пока не показал механикам жестами рук: «Убрать колодки». Замерзшие зэки во главе с Туполевым и Петляковым застыли у взлетной полосы: каждый надеялся на благополучный взлет — наиболее ответственный этап полета, когда двигатели работают на максимальном режиме и достаточно самого небольшого сбоя, как тут же упадет мощность мотора и машина рухнет после отрыва. В окружении энкавэдэвцев зэки жались друг к другу кучкой, до слез всматриваясь в рулящий самолет, моля Всевышнего о благополучном исходе первого полета созданной в неволе новейшей машины. Наконец Стефановский после нескольких рулежек и пробежек подрулил к старту, «прожег» свечи, вывел двигатели на большие обороты, отчего «сотка», окутанная взвихренным снегом, прижалась к земле; машина вздрагивала всем корпусом, пока летчик отпустил тормоза. Машина рванулась, словно освобожденная от пут скаковая лошадь, разбежалась и оторвалась от бетонки. Не сдерживая себя и не скрывая восторга, зэки дружно закричали «ура» и, подбрасывая казенные шапки-малахаи в воздух, принялись обнимать друг друга, дубасить тумаками, прыгать, не теряя из виду взлетевшей «сотки».

Охваченные радостью, они не заметили, как остановился винт правого мотора, как машина начала медленно снижаться. «Сотка», теряя высоту, зашла на посадку, но ей явно не хватало мощности работавшего на полном газу двигателя, отчего машина «посыпалась» к земле. Для нормальной посадки ей недоставало скорости и высоты, и, несмотря на все старания летчика, самолет шел с большим недолетом, нацеливаясь на огромный ангар. Едва перетянув через крышу ангара, машина, теряя запас скорости, резко провалилась, ударилась колесами шасси о бетонку, высоко подпрыгнула, выполнив классического «козла» с неоднократными подскоками, выровнялась и побежала вдоль посадочной полосы…

Как бы там ни было — первый полет «сотка» совершила, и Туполев, поздравив Петлякова, назвал наиболее характерные недостатки и те работы, что предстояло выполнить немедленно, начиная с сегодняшнего дня…

Машину доводили не один месяц; о ней мало кто знал, но неожиданно поступила команда: готовить «сотку» к первомайскому параду. Берия очень хотелось показать товар лицом лично товарищу Сталину.

О решении Берия показать «сотку» на первомайском параде узнал недавно назначенный нарком авиапрома Алексей Шахурин и при очередном вызове в Кремль сказал Сталину, что «сотка» еще «сырая», находится на испытаниях и что лететь над Москвой на ней небезопасно. Покажем ее, товарищ Сталин, на ноябрьском параде…

Едва Шахурин вернулся в рабочий кабинет, ему тут же позвонил Берия.

— Вы, Шахурин, не лезьте не в свои дела! — кричал Берия. — «Сотка» летает и будет участвовать в параде! Чего вы лезете к товарищу Сталину? Это вам так не пройдет!

Зэки обрадовались: машину увидят Сталин и Берия, а значит — жди освобождения. Каждый помнил слова наркома НКВД: «Машина в воздух — вы на свободу». Да и саму «сотку» видели «живьем» всего лишь несколько человек, остальные лишь догадывались о ее формах, и потому зэки попросили полковника Кутепова разрешить им 1 мая находиться в «обезьяннике» — огороженном металлической сеткой на крыше месте для прогулок заключенных. Кутепов заупрямился — не хватало, чтобы зэки устроили свою демонстрацию!.. Петлякову стоило большого труда, чтобы уговорить Кутепова, — люди заслужили посмотреть творение рук своих…

1 мая, после завтрака, все до единого заключенные под охраной поднялись на крышу и, задрав головы, принялись всматриваться в голубое майское небо Москвы. Минуты казались часами. С улиц города доносились музыка, смех людей, вышедших из своих квартир, трамвайные перезвоны, — народ встречал Первомай. Вот показались первые тройки боевых краснозвездных машин в едином строю: истребители И-16, скоростные СБ, разведчики Р-5, верткие И-153 бис («чайки»), а ниже общего строя, прижимаясь к крышам зданий, неслась их «сотка». Они узнали ее сразу — сколько видели в чертежах, — угадывая по хищному тонкому фюзеляжу, тонким крыльям, «горбатой» кабине, необычному двухкилевому оперению. И, конечно, закричали бы от восхищения, если бы не предупреждение Кутепова… Но что это? Под фюзеляжем и крыльями машины висели какие-то предметы — уж не оторвались ли дюралевые листы центроплана? Не выдержала конструкция?

Двое суток зэки, расстроенные увиденным, ходили подавленно-сумрачными, в разговоры вступали редко, курили больше обычного, словно ждали сурового приговора — все оставалось неясным: ни их дальнейшая судьба, ни все то, что произошло с «соткой».

Сомнения рассеялись после первых встреч с вольными — сотрудниками ЦКБ, находящимися на свободе. Произошел редкий случай: летчик Стефановский после взлета забыл убрать шасси, и зэки увидели не листы дюраля, а створки шасси… Знал бы Стефановский, какие эпитеты неслись в его адрес в те дни…

Спустя неделю после первомайского парада Берия вызвал к себе Туполева и Петлякова и сказал, что «сотка» сдала экзамен успешно, но Сталин «уточнил» ее предназначение: из высотного истребителя «сотку» необходимо переделать в… пикирующий бомбардировщик. Туполев едва не закричал: его бригада делает именно пикирующий бомбардировщик! Зачем же еще один пикировщик? Уж не наносил ли Берия удар по его, Туполева, бригаде, его людям, работающим на износ? Что ему стоит разогнать бригаду по тюрьмам и лагерям…

Трудно было и Петлякову: обещание Берия «Машина в воздух — вы на свободу» теперь повисло в воздухе, предстоит переделать «сотку», а это потребует много времени, и измученные зэки могут не выдержать — живут ожиданием свободы, считают оставшиеся дни, их ждут семьи, живущие без кормильца на скудную зарплату жен…

Обратно Туполев и Петляков возвращались подавленные и вконец расстроенные, всю дорогу молчали, зная, что их разговор завтра же будет известен Берия — стукачи были на каждом шагу.

Их встретили десятки пар настороженных глаз. Уж так устроен человек — на его лице можно прочитать почти все. Люди поняли: и Туполев, и Петляков вернулись с недоброй вестью…

— Поймите нас правильно: только наш с вами труд поможет всем нам, — Туполев говорил спокойно, едва сдерживая волнение. — Ни от меня, ни от него, — Андрей Николаевич кивнул на стоящего с виновато опущенной головой Петлякова, — ничего не зависит. Все зависит от нашего труда. Надо превозмочь себя и работать с удвоенной энергией…

Бригада Петлякова работала до изнеможения, сутками напролет, «перекраивая» чертежи, снимая с машины высотное оборудование, турбокомпрессоры для повышения высотности — теперь все это лишнее, не нужное для средних и малых высот, устанавливая бомболюки, тормозные решетки и турельную пушку стрелка-радиста, перемещая кабину штурмана и вооружение.

Группа перешла на сборку машины непосредственно в огромном цеху. Постепенно вырисовывались контуры новой машины, обретавшей вид устремленной, нацеленной на большие скорости, но имеющей неиспользованные, заложенные конструкторской мыслью возможности. Тюремные условия, естественно, накладывали отпечаток на мыслительную деятельность людей, ограниченных отсутствием технической информации, пространством, однообразием общения, круглосуточно маячившими перед глазами вертухаями.

«Сотка», превращенная в пикирующий бомбардировщик, сдала и второй экзамен. Испытательный полет закончился благополучно, и Петлякова в тот же день Берия освободил из-под стражи, его отвезли домой. В ту ночь «петляковцы» не сомкнули глаз: что будет с остальными? Наутро зэки по одному исчезали в кабинете Кутепова и отправлялись по домам. Оставшиеся толклись возле двери кутеповской резиденции, ожидая освобождения, с тревогой поглядывая на часы, но им не повезло — их оставили в тюрьме. Понуро опустив головы, они безмолвно разошлись по углам — еще вчера все вместе трудились над «соткой», а сегодня: одни на свободе, другие по непонятным причинам остались под стражей. Не одна подушка в ту ночь стала мокрой от слез…

В один из дней ведущих конструкторов ЦКБ-29 повезли в НИИ ВВС; в автобусах спереди и сзади — охрана, разговоры шепотом сведены до минимума, словно путь не на аэродром, а на кладбище. Их встретили выстроенные на стоянке в ряд немецкие Ме-109, Ме-110, Ю-87, Ю-88, До-217, Хе-111… Конструкторы — народ любознательный, тут же, к неудовольствию охраны, разошлись по самолетам и принялись дотошно рассматривать агрегаты и конструкции по своей специальности, удивляясь и тому, что немцы не побоялись показать почти всю стоявшую на вооружении технику, тому, как во многом авиационная мысль ушла вперед, и тому, как тщательно выполнены все работы. Немцы — народ аккуратный и пунктуальный, ничего не скажешь…

Туполев после осмотра сказал генералу Лосюкову:

— Удостоился чести, Прохор Алексеевич, посмотрел на «свою» машину, — Андрей Николаевич сделал акцент на слове «свою», имея в виду Ме-110, чертежи которой он, согласно версии следователя, продал Мессершмитту. — Ничего не скажешь — машина сделана для войны.

Они обменялись мнениями о положении в авиации, изредка поглядывая по сторонам — «стукачи» могли быть и в летной столовой, куда они зашли отобедать, и на улице. Отошли в сторону от общей группы и продолжили разговор. Туполев не был разговорчивым, больше слушал Лосюкова… На прощание Лосюков подошел к Туполеву и крепко сжал его руку…

103-я готовилась бригадой к первому полету. На аэродром зэков возили в автобусах под усиленной охраной, но у всех на лицах ожидание этого дня, а с ним — освобождение из-под стражи. Работа велась с раннего утра и до полуночи, при свете фар, на пронизывающем ветру, в первых снегопадах поздней осени. «В тот год осенняя погода стояла долго на дворе, — один из зэков вспомнил Пушкина, — зимы ждала, ждала природа, снег выпал только в январе». Теперь рядом с зэками все дни находился летчик Михаил Нюхтиков — известный по испытаниям других машин, не раз попадавший в сложнейшие ситуации в воздухе и спасший не один самолет. Полковник подолгу сидел в кабине, запоминая расположение приборов, кранов, рычагов, кнопок, знакомился с электроузлами, конструкцией крыла и хвостового оперения, сам испытывал в наземных условиях систему уборки и выпуска шасси. Многих из заключенных полковник Нюхтиков хорошо знал по прошлым совместным испытаниям и доверял каждому из них; тем не менее начальство НКВД настойчиво советовало летчику проверить во избежание отказа техники в полете все до винтика, самому присутствовать при доводке всех узлов и агрегатов. «Попки» неотступно следовали за ним, фиксируя каждый его шаг, запоминая все, о чем говорил полковник с зэками.

В один из дней Нюхтиков вместе с бригадой вывел 103-ю из ангара, сел в кабину и долго «гонял» двигатели на всех режимах, потом вырулил на взлетную дорожку, выполнив три рулежки с разбегом на взлетном режиме и подскоками.

После заруливания и выключения двигателей полковник Нюхтиков вышел из кабины и по-армейски четко доложил зэку Туполеву о готовности машины и оборудования к испытаниям в воздухе. Туполев благодарно обнял летчика, и они оба зашагали по усыпанной снегом рулежке…

Шли дни основной подготовки к летным испытаниям. За бригадой с завистью следили оставшиеся из группы Петлякова…

Стоял морозный, по-настоящему зимний день; автобус с зэками, как всегда, прибыл к ангару в точно установленное время, и сразу же люди принялись помогать готовить 103-ю к вылету. Полковник Нюхтиков сидел у метеорологов, убеждая их, что утренняя дымка — не помеха, она скоро рассеется, что обещанный с вечера метеобюллетень давно пора положить в его летный планшет. Туполев ждал летчика у машины, обеспокоенно поглядывая на метеостанцию. Наконец все документы на вылет оформлены, Нюхтиков в сопровождении Туполева, надев парашют, усаживается вместе с штурманом Акопяном в кабину. В морозном воздухе прозвучала привычная команда: «К запуску!», а вслед за нею медленно закрутились воздушные винты обоих моторов, огласив округу дружным мощным ревом — снова опробование двигателей по полной программе, начиная от приемистости до максимальных режимов обоих моторов с непрерывным контролем давления бензина и масла…

Нюхтиков открыл кабину, выбросил руки в стороны, что означало убрать колодки из-под колес шасси, кивнул Андрею Николаевичу и, услышав его глухое: «С Богом!», закрыл кабину и порулил на взлет.

По давней своей привычке Туполев при первом взлете новой машины всегда уходил к взлетной полосе и оставался на том месте, где, по его расчетам, произойдет отрыв машины. «Пятьдесят восьмая» не была исключением. Он стоял и терпеливо ждал, когда Нюхтиков вырулит на полосу; до него донесся дружный рев моторов — летчик перед разбегом «прожигал» свечи. И вот его красавица — предмет его любви — 103-я, окутанная снежными вихрями, набирая скорость, пошла на взлет…

Туполев долго стоял рядом с бетонкой, не спуская глаз с машины. Что творилось в его душе, можно только догадываться — три года заключения, истязающие тело и сознание допросы, издевательства, оскорбления, бессонные ночи. Ради чего? За что? За то, что в воздухе отечества тысячи его машин… Опустив плечи, он медленно зашагал к ангару, бросая взгляды на планирующую с выпущенными шасси машину.

Нюхтиков подрулил к группе начальников ВВС и НКВД, открыл кабину, отыскал взглядом одиноко стоящего Туполева, ожидавшего его, Нюхтикова, оценки нового детища, поднял вверх большой палец и улыбнулся; летчик медленно вышел из кабины, коротко доложил генералу ВВС о первом полете. Нюхтикова поздравляли и командиры РККА, и руководители НКВД, и представители наркомата. Летчик смущался больше обычного — не он создал эту красавицу 103-ю, он лишь испытал ее, а отцом ее был и остается Туполев. И именно к нему тут же направился летчик-испытатель Михаил Нюхтиков. Он успел сказать всего два слова: «Машина отличная!» Первым обнял Андрея Николаевича, первым вместе с зэками, наркоматчиками, заводскими инженерами подбросил Туполева в воздух… Все, кто был рядом, видели, как по покрасневшим на морозе щекам Старика одна за другой скатывались слезы выстраданного, нескрываемого счастья.

После трех полетов Туполев, а он спал и видел именно этот полет — на замер максимальной скорости, настоял на нем и добился от Кутепова разрешения, зная, что машина «даст» шестьсот тридцать — шестьсот пятьдесят километров в час. Эта скорость нужна ему для беседы с Берия.

Нюхтиков не был сторонником форсирования испытаний новой машины — новое всегда таит в себе неизвестность, а это, как часто случается в жизни летчиков-испытателей, приводит к сложнейшей ситуации, ибо еще никто в мире, ни один конструктор не предугадал поведения машины в воздухе и отказа в полете. Все это ложилось на плечи испытателя.

После взлета Нюхтиков набрал заданную высоту, вышел в зону разгона, увеличил обороты и мощность моторов до полных; машина, к его удивлению, вела себя спокойно и даже привычное для новых самолетов на большой скорости подрагивание педалей руля поворота не ощущалось. Пока стрелка прибора двигалась к цифре «5», Нюхтиков не испытывал особого напряжения — не один десяток полетов на легких машинах совершил, но 103-я не истребитель, а бомбардировщик.

Под крыльями расстилалась бесконечная, с редкими темными пятнами леса, уходящая за горизонт, устланная лебяжьим пухом снежная равнина, скрывающая истинную скорость; самолет, казалось на большой высоте, едва двигался, будто завис на одном месте. Нюхтиков посмотрел по сторонам, сверил курс, задержал взгляд на высотомере и вариометре — высота должна оставаться постоянной, полет без снижения. С ростом скорости он почувствовал, как возросло давление на штурвале, словно штурвал сопротивлялся, а машина стремилась вверх, уходя от аэродинамических нагрузок.

У цифры «6», что означало скорость шестьсот километров в час, стрелка прибора задержалась, как показалось летчику, надолго, словно прилипла к циферблату, хотя самолет несся быстрее прежнего. «Крепко ли сработаны крылья, рули, стабилизатор, — вихрем пронеслась тревожная мысль у летчика. — Сколько в авиации случаев, когда от мощных аэродинамических сил огромных скоростей машины разваливались в воздухе…»

Шестьсот сорок. Двухмоторный самолет вздрагивал всем корпусом; дрожь была едва заметной на концах пальцев летчика, и шла она из крепкого фюзеляжа, центроплана, киля, стабилизатора, консолей крыла; Нюхтиков беспокойно бросал взгляд на прибор скорости — ждал, пока стрелка пересечет еще одну риску циферблата. Возросли нагрузки на рули высоты и поворота, «потяжелели» педали и штурвал, да и сама машина с усиливающимися аэродинамическими нагрузками заметно «прибавила в весе»…

«Вот и шестьсот пятьдесят, — облегченно подумал Нюхтиков, сбавляя обороты моторов. — Теперь поскорее домой — порадовать Старика, а больше людей, томящихся за решетками ЦКБ-29».

Промерзший на морозе Туполев ждал 103-ю у посадочной полосы, часто поглядывая в сторону, откуда должен появиться самолет-надежда; он был уверен в нем, но в авиации все могло быть, тем более находились люди, стремившиеся каждый мало-мальский отказ свалить на зэков. А тут скорость!

Самолет по давней традиции испытателей на огромной скорости пронесся над аэродромом, вошел в разворот с набором высоты и скрылся в плотной дымке; Туполев увидел его снова на посадочной глиссаде и, надвинув шапку, зашагал к ангару, куда должен зарулить Нюхтиков.

Как только стихли моторы, летчик открыл кабину и вытянул руку с поднятым большим пальцем — все хорошо!..

Через несколько минут стало известно: максимальная скорость 103-й — шестьсот сорок три километра в час! Старика подбросили вверх и все, кто был рядом, поздравляя его и помощников, подумали о скором освобождении… Еще бы — бомбардировщик достиг и превзошел скорость лучших истребителей мира!

Но желаемое освобождение снова отодвигается на неопределенный срок. Туполев долго добивался встречи с Берия.

— Товарищ нарком! Ваши же слова: «Машина в воздух — вы на свободу». А что получилось: машина сделана, первые полеты на ней выполнены, максимальная скорость — вы знаете какая! Что я скажу людям? Они ждут освобождения! Не дни — часы считают!

— Потерпят! — хозяин небрежно махнул рукой. — Не я ваших людей задерживаю, а военные. Они написали кучу замечаний. Кабину штурмана требуют перенести вперед, установить еще одну огневую точку.

— Но эти доработки можно сделать в нормальных условиях! — Туполев едва сдерживал себя. — Я даю вам обещание все исполнить в установленный срок.

— Давайте договоримся так: срок — два месяца, а за мной дело не станет. Товарищ Сталин требует запустить 103-ю в серию через год. Не позже, — Берия стукнул ладонью по столу. — Идите, Туполев!

Туполев едва поднялся и, понурив голову, медленно вышел из кабинета наркома НКВД.

Поздно вечером, когда большинство «попок» улеглись спать, Андрей Николаевич, нарушая установленный порядок, собрал взбудораженных зэков в спальне.

— Мне нечего от вас скрывать — дела наши с вами отнюдь не радостные, — начал Туполев, глядя на помрачневшие лица конструкторов. — Мы дали стране новую хорошую машину. И это главное! Из всего того, что мне довелось услышать, я сделал два вывода: война стала еще ближе, и наш бомбардировщик очень нужен Красной Армии, и второе — мы с вами обязаны довести 103-ю до нужного качества. Вы уже знаете о переносе кабины штурмана. Необходимо установить еще одну огневую точку, бензобаки большей емкости, наружную подвеску двух однотонных бомб, заменить двигатели Микулина на двигатели воздушного охлаждения Швецова. Все это надо сделать в короткие сроки — через год в воздух с конвейера должна подняться новая модель 103-й.

— Это же нереально! — не выдержал кто-то из зэков. — А чертежи для заводов когда делать?

— Все зависит от нас с вами. Придется работать ночами. Как тогда, в Болшево. Поймите, никто, кроме нас, не может спроектировать и построить такой бомбардировщик. Никто! А это наш с вами вклад в обороноспособность Родины. Мне понятны ваши обиды — о них я сказал кому следует. Надо сцепить зубы и трудиться! Мы еще не в самом худшем положении. Я прошу вас с завтрашнего дня приналечь, не дать обиде заполнить наши измученные души. Я уверен в каждом из вас, уверен в коллективе. Ставлю перед вами и перед собой задачу, которую никто, кроме нас с вами, не выполнит. Все обиды в сторону! Давайте вложим в новую машину все свои способности, весь свой талант. Времени у нас в обрез, но надо все сделать в срок. Нельзя нам в войну оставаться арестантами, нельзя нам воевать в цепях! Я очень надеюсь на вас, други дорогие… Очень.

Не все сразу включились в активную работу — сказывалось расслабление, явившееся следствием многомесячного ожидания свободы, теперь рухнувшего в одночасье. Туполев обходил рабочие места, поддерживая тех, кто подолгу безучастно смотрел на чертежи, кто уединялся в дальние углы большого помещения, оставался на ночь у чертежных досок. По требованию Туполева зэкам поздними вечерами стали выдавать дополнительный паек: чай, хлеб, сахар, курево. Старик теперь редко уединялся, чаще оставался с людьми, подолгу беседуя с ними, а то и просто сидел рядом. Не оставлял он и группу Мясищева, работавшую над дальним бомбардировщиком — проект 102, высказывал советы Владимиру Михайловичу по самым различным проблемам — машины Туполева по дальности превосходили многие самолеты Германии и Америки. 102-я рождалась в муках и спорах, но было ясно, что и она вобрала в себя все то лучшее, что было в самолетостроении.

Необходимость в скорейшем обновлении самолетного парка, особенно после войны в Испании, знакомства с ВВС Германии, заставила отпочковать от зэков еще одно конструкторское бюро — Д. Томашевича, приступившее к конструированию скоростного истребителя — проект 110. В бюро сразу проявил себя импульсивный Роберт Бартини, приехавший в СССР из Италии в 1923 году, построивший перспективные самолеты ДБ-240, перехватчик Р-114, арестованный в 1937 году «за связь с Муссолини», не расстававшийся с логарифмической линейкой, сыпавший необычными, часто весьма оригинальными предложениями по самым различным направлениям конструирования. И здесь советы Туполева были, как всегда, необходимыми и своевременными.

Работы по ЮЗУ — так назвали новую машину Туполева — шли днем и ночью, без перерывов, и даже в воскресные дни зэки трудились с полной отдачей.

Весной сорок первого года, за три месяца до начала войны, ЮЗУ с моторами АШ-82, дополнительной огневой точкой, баками большей емкости, бомбами внешней подвески выполнила первый полет. Нюхтиков и Акопян снова хвалили машину, не преминув заметить, что максимальная скорость снизилась после доработок на 50 километров: сказались утяжеление машины, большой «лоб» моторов АШ-82, доработки фюзеляжа. Испытания шли интенсивно, но… с опытного аэродрома неожиданно пришла страшная весть — ЮЗУ разбилась! Нелепо погиб штурман Акопян: при покидании кабины он зацепился лямкой парашюта за одну из деталей фонаря и упал вместе с самолетом на землю.

Прошло несколько дней, и упала «сотка» Петлякова. Горящий самолет при падении врезался в группу гуляющих детей… Обожженный и раненый экипаж «сотки» тут же был арестован и отправлен под охраной в больницу НКВД. В недрах НКВД рождается версия о преднамеренных ошибках ЦКБ, злом умысле и даже диверсиях.

Начались допросы, усилилась слежка. Старик, заложив руки за спину, молча ходил вдоль окон, беспокойно поглядывая то на зэков, то на входные двери — ждал вызова на допрос. Люди сникли — желанное освобождение снова отодвигалось на неопределенный срок, более того — могут последовать карающие удары, а это было в недавнем прошлом, когда часть зэков ни за что ни про что направили на лесоповал в северные районы. Многочисленные эксперты таинственно шептались, высказывая друг другу свои предположения двух катастроф. В расследовании участвовали и ученые, склонные рассматривать катастрофы как следствие воздействия статического электричества из-за упущений в металлизации всех агрегатов самолета.

Спас рядовой инженер — при исследовании топливной системы он обнаружил течь бензина из ниппеля манометра. Казалось, НКВД снимет все подозрения и начнутся рабочие будни, но подозрения продолжались, люди душевно страдали, опасаясь худшего… Туполев в который раз шел к представителям НКВД, доказывая абсолютную вздорность подозрений.

— Горят при испытаниях машины Мессершмитта, Фоккера, Сикорского, падают «Харрикейны» и «Спитфайеры». Это авиация! Невозможно в экспериментальной машине довести до оптимального состояния тысячи кранов, приборов, насосов, трубок, переключателей. Поймите, что бензин вспыхивает от искры! А на самолете тысячи литров бензина, десятки искрообразующих агрегатов: электромоторов, генераторов, насосов! Скажите же людям, что они могут спокойно работать. Это главное. Надо успокоить людей. Иначе все остановится. 103-В уже в металле.

Туполев отчетливо понимал, что человек тогда может плодотворно работать, когда он спокоен, не раздражен, настроен на активную деятельность, ему никто не мешает мыслить. И он, как мог, способствовал созданию элементарного комфорта для конструкторов и инженеров.

Неоднократные убеждения Туполева подействовали на работников НКВД: уменьшилась охрана, исчезли следователи, прекратились ночные вызовы. Постепенно жизнь зэков вошла в обычную колею — новая машина 103-В со стапелей встала на «ноги».

22 июня, в воскресенье, зэки трудились как в обычные дни, но около полудня забегали «попки», и зэки увидели сквозь зарешеченные окна собравшихся у репродукторов москвичей. Зэки вскочили на стулья возле окон, прислушались к доносившимся с улицы словам. Война!..

Зэков выпустили на свободу в середине июля, но не всех. Остальные в теплушках мчались на восток вместе с эвакуированными авиационными заводами…»

12

С первых дней своего пребывания в кресле наркома Берия не переставал задавать себе вопросы: «Чем не угодил Ежов Сталину? Где корни ошибок Ежова? Что послужило толчком к снятию и назначению Ежова наркомом водного транспорта?» Но ответа на них не находил. Знал, что Сталин недоволен Ежовым («За ошибки мы строго наказали Ежова»), намекнув в беседе на усиление профилактической работы с теми, кто замешан в каких-то делах. «Профилактическая работа». Что это?

Берия уменьшил число арестов, настоял на пересмотре ряда дел, особенно военных, а это сразу же сказалось — часть военных из лагерей вернулась в строй… О нем заговорили как о человеке справедливом и более внимательном, чем Ежов. Люди облегченно вздохнули, особенно аппаратчики… Пусть работают и побаиваются.

10 января 1939 года Сталин в ответ на тысячи жалоб, информируя шифровкой ЦК республик, обкомы и крайкомы о работе по борьбе с «вражеской деятельностью», сообщал: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… Все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата и применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманной в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

Но зачем это подтверждать в тридцать девятом? Да еще со ссылкой на ЦК… Что это? Скорее всего, Сталин развязывал руки новому составу НКВД для уничтожения тех, теперь уже бывших сотрудников наркомата, кто уже не нужен, но кто много знает. Таких Сталин не мог терпеть — их просто не должно быть…

Страна продолжала строить. Полуголодный народ, испытывая огромное перенапряжение, лопатами рыл котлованы под новые авиа— и танковые заводы, электростанции, строил железные и автомобильные дороги, аэродромы, морские порты. Миллионы зэков, лишенные свободы по политическим статьям, утопая в болотах, замерзая в тундре и тайге, тоже строили, мыли на Колыме золото, обушком долбили в забоях шахт уголек…

Лубянка работала с напряжением. Уходили через суд «за незаконные аресты, фальсификацию следственных дел, применение незаконных методов ведения следствия» Леплевский, Ушиминский (Ушаков), Агас, Миронов, Аршатская… Несть числа тем, кто год-два назад выламывал руки, бил, держал сутками на допросах невинных людей, «выбивая» показания.

Началась самая настоящая охота на тех, кто совсем недавно четко и строго исполнял указания начальства, был активным участником массовых репрессий. Берия настойчиво очищал аппарат НКВД от ежовцев, назначая вместо них своих выдвиженцев. Так, через неделю после прихода к власти, Берия во главе НКВД Белоруссии в декабре 1938 года поставил Л. Цанаву.

13

Лаврентий Фомич Цанава отличался особой исполнительностью, чем заслужил доверие своего земляка Берия еще в двадцатые годы, а затем в период совместной работы. В НКВД Грузии их дружба значительно укрепилась — Берия нравились старательные, усердные работники, безропотно выполняющие волю старшего. Получив самостоятельную должность в Белоруссии, Цанава, естественно, оправдывая свое назначение, не щадил сил, работал с присущим ему в те годы упорством. Он понимал, что Берия ждет от него больших результатов, и потому действовал напористо, не оглядываясь и не ограничивая себя ни в чем. С первых дней пребывания в Белоруссии Цанава всячески подчеркивал, что он прибыл для «наведения большевистского порядка в органах НКВД и в республике». С его приходом, после небольшого затишья, началась новая кампания обысков, арестов под видом «активизации борьбы с контрреволюционными и шпионскими элементами». Газеты снова запестрели броскими заголовками: «Смерть тайным агентам империализма!», «Добьем фашистских наймитов!», «Близок конец замаскировавшимся врагам народа» и т. д.

Тысячи арестованных томились за решетками тюрем, в подвалах НКВД и лагерях. Но этого Цанаве было недостаточно — и в других республиках и областях тюрьмы переполнены! Нужны громкие процессы, похожие на процессы в Москве, одобренные товарищем Сталиным. Цанава, копируя своего шефа, любил часто ссылаться на товарища Сталина, его проницательность в борьбе с «врагами всех мастей». Он установил новый порядок в наркомате — все наиболее важные дела обсуждались в ночное время, как в Москве, где товарищ Сталин работает ночи напролет.

Работавший в то время председателем Совнаркома Белоруссии Афанасий Федорович Ковалев рассказал: «Цанава — аморальный во всех отношениях чиновник, способный на любую гадость. Ему ничего не стоило выругаться матом в присутствии женщин, обругать человека нецензурной бранью, плюнуть в лицо каждому, не согласному с ним в споре. Его коварство превосходило все известные безнравственные поступки. Одной из причин такого неуважительного, порой хулиганского поведения Цанавы было всепрощенчество Пономаренко, позволявшего Цанаве делать то, что «захочет» его левая нога. Да и сам Пономаренко страдал лицемерием и коварством… Однажды на заседании Бюро ЦК докладывавший руководитель «Заготживсырья» позволил себе слегка покритиковать кого-то из партийных функционеров. Пономаренко грубо оборвал его, рассвирепел и, брызгая слюной, закричал:

— Что ты х… порешь? Какое твое собачье дело до парторганизации! Занимайся заготовками и выполни план! Не выполнишь — в тюрьму сядешь за срыв государственного плана! Марш с трибуны к… матери!

Руководителя заготовок едва отпоили в приемной водой…

Пономаренко пригласил к себе на беседу одного из руководителей промышленности, расположил его к себе, чаем угостил, и тот доверил первому секретарю свои тайны. Надо было видеть лицо этого человека на заседании Бюро ЦК, когда Пономаренко, критикуя недавнего собеседника, бросил в зал:

— Что мы тут его слушаем? Он же дома навести порядка не может — теща им командует, в служебные дела жена ввязывается! Разве можно ему доверить ответственный участок работы?..

— Да и я, — Афанасий Федорович тяжело вздохнул, — стал жертвой его «доверия». Назначенный председателем Совнаркома Белоруссии, я позволил себе в рамках моих обязанностей принять несколько решений, не согласовав их с Пономаренко…

Как-то прогуливаясь с Пономаренко в Дроздах — наши дачи были рядом, — я услышал от него плохо скрытое недовольство моей до предела усеченной самостоятельностью.

— Ты, Афанасий Федорович, зря подписал два последних постановления Совнаркома. Надо принимать совместные постановления ЦК и Совнаркома, а уж если решения не по очень важным вопросам, то надо согласовывать с ЦК.

— Но я, Пантелеймон Кондратьевич, не совсем с вами согласен. СНК — не отдел ЦК, и правительство вольно принимать решения в рамках своих обязанностей.

— Ты недопонимаешь руководящей роли партии. Может, тебя поучиться послать? — неожиданно спросил Пономаренко.

Пономаренко был сама любезность, и я поверил в то, что он и в самом деле проявлял обо мне заботу.

— Договорились? Ты на очередной сессии сними с себя полномочия предсовнаркома.

Я не думал, что в отношении меня Пономаренко проявляет лицемерие и коварство: расхваливая меня, он уже принял решение о моей отставке под благовидным предлогом, который я не распознал… Как мы условились, на сессии Верховного Совета я подал заявление об уходе с поста предсовнаркома в связи с учебой в Москве. Не думал я и не гадал, что после ухода с поста предсовнаркома мне Цанава начнет «шить дело».

Все началось с приездом в Белоруссию в 1937 году Маленкова с группой и завсельхозотделом ЦК ВКП(б) Яковлева, разбиравшихся с «националистическими и вредительскими настроениями» в республике. Маленков доложил Сталину:

— По моему твердому убеждению, товарищ Сталин, в Белоруссии действует глубоко законспирированная подпольная крупнейшая националистическая контрреволюционная организация, руководимая опытным, имеющим разветвления по всей республике центром. Надо принимать срочные меры!

Сталин, разумеется, согласился. Началась травля честных и преданных партии и народу людей… Первый секретарь ЦК Гикало направляется в Харьков, вместо него избирается В. Шарангович, арестовывается второй секретарь ЦК Н. Денискевич, при невыясненных обстоятельствах погибают председатель Совнаркома Николай Голодед, председатель ЦИК БССР Александр Червяков.

На XVI съезде Компартии Белоруссии первый секретарь ЦК Шарангович большую часть доклада посвятил не анализу положения дел в республике, а призывам проявления бдительности, делая акцент на выкорчевывание подпольных групп троцкистов и диверсантов, на разоблачения скрытых врагов народа.

Не прошло и года, как был арестован Шарангович. В сентябре 1937 года меня назначили предсовнаркома БССР, а в начале тридцать восьмого первым секретарем избирается Пономаренко — его «привез» Маленков, чьей поддержкой долгие годы пользовался Пантелеймон Кондратьевич.

Удивительное дело — Пономаренко уж очень часто проявлял льстивую любезность по отношению к наркомам НКВД Берману, а потом и к проходимцу Цанаве.

На беседе у Сталина Пономаренко дал обещание вождю искоренить «вражескую деятельность в Белоруссии в кратчайший срок»…

Осенью 1938 года начались аресты очередной группы «врагов народа»; как и прошлая волна арестов, она прошла среди высокого руководства: второй секретарь ЦК Анатолий Ананьев, заместители предсовнаркома БССР Журавлев и Темкин, наркомы, директора крупных заводов».

Ковалев вспомнил свои несколько встреч с Цанавой на заседаниях бюро ЦК, совещаниях в кабинете Пономаренко; лицо Цанавы было холеным, с красивыми по форме и цвету глазами, но взгляд — хищный и злобный в обиходе; когда же Цанава оказывался перед начальством, то взгляд мгновенно преображался, становился подобострастным и заискивающим, словно безденежный Цанава стоял перед богатым ростовщиком. Перед подчиненными и равными по должности Цанава держал голову высокомерно, чуть откинув ее назад, создавая впечатление человека, сильно занятого важными государственными делами. Лаврентий-второй (так иногда называли Лаврентия Цанаву), как и его шеф Лаврентий Берия, любил застолья с кавказской кухней и винами тех же краев, комфорт и роскошь. Попойки чаще всего проводились на даче, в лесном урочище под охраной самых надежных стражей порядка, с обильными возлияниями и длинными тостами во славу хозяина дачи.

Цанава не любил выслушивать чьи-то советы, даже тех, кто считался приближенным к нему. Как и Берия, Цанава презрительно относился к интеллигенции, всячески третируя людей умственного труда, откровенно издеваясь над ними прилюдно и с глазу на глаз.

Если Берия, общаясь в окружении Сталина среди интеллигентов и высшего руководства страны, мог надеть любую маску, включая маску воспитанного, интеллигентного человека, то все попытки и усилия Цанавы выглядеть респектабельным и культурным работником так и не увенчались успехом. Он открыто издевался над своими секретарями и помощниками, превращая их в шутов и лакеев, прилюдно обзывая нецензурными словами и матерясь.

При покровительстве Пономаренко Цанава во время заседаний Бюро ЦК часто поднимался, медленно, демонстрируя свое пренебрежение к выступающему, шел к телефону ВЧ, установленному на небольшом столике, вызывал Москву и, услыхав знакомый голос шефа, на весь зал заседаний громко здоровался:

— Здравствуй, Лаврений, здравствуй, дорогой, здравствуй, кацо!

Участники заседания, а в зале находились члены бюро ЦК, секретари ЦК, председатель Президиума Верховного Совета, председатель Совнаркома БССР, члены правительства, наркомы, депутаты Верховного Совета, затихали, умолкал докладчик, — все смотрели в сторону Цанавы, вальяжно развалившегося в кресле, демонстрировавшего свою близость к Берия, их дружеские отношения. Заметив на себе взгляды участников заседания, Цанава переходил на грузинский язык и говорил громче обычного. Переговоры с Берия часто длились десять — пятнадцать минут, но никто не смел в это время ни подняться со своего места, ни произнести слова, — все боялись грозного, циничного наркома Цанаву, никому не хотелось связываться с ним, ибо поводом для ареста могла стать самая незначительная мелочь. Человек арестовывался ни за что ни про что; спешно стряпалось дело по принципу тех лет: «Был бы человек, дело найдется».

И еще одна черта была присуща Цанаве — подозрительность, доведенная им самим до абсурда. Чуть ли не в каждом советском человеке он видел врага и, если в чьей-то биографии были какие-то неточности, шероховатости или «засветки», как выражаются люди этого ведомства, то судьба человека была предрешена. Особое внимание Цанава уделял информации осведомителей на лиц руководящего состава. Попирая все законы, он давал указания об аресте и допросах с «пристрастием».

Цанава усиленно внедрял в республике рабское послушание, безропотное молчание, основанные на страхе. Когда граждане живут в страхе, ими легче управлять. «Боятся, — любил повторять Цанава, — значит, уважают».

14

Глубокой ночью группа ареста, заранее подобрав ключи к квартире предсовнаркома, бесшумно вошла в спальню, и, растолкав спящего Ковалева, двое парней грубо схватили его за руки. Старший группы лейтенант НКВД Федоров резко спросил:

— Где оружие?

— Нет у меня никакого оружия, — едва слышно ответил Ковалев, заметив, как остальные энкавэдэвцы принялись шарить по всей квартире.

— Врешь! Где оружие? — Федоров, не найдя оружия, распалялся, кричал, не обращая внимания на трясущихся от страха жену и детей Ковалева.

— Вы не имеете права меня арестовывать — я депутат Верховного Совета СССР и обладаю депутатской неприкосновенностью. Я — член ЦК Компартии Белоруссии и депутат Верховного Совета БССР. Это же беззаконие! — пытался «усовестить» энкавэдэшников Ковалев. — Вы не имеете права!

— Мы все имеем право делать! И тебя арестовать имеем право! — рявкал Федоров. — Вот ордер на арест. Он подписан наркомом Цанавой! Понял?

— Ордер на арест по закону должен быть подписан прокурором, а не наркомом, — пытался протестовать Ковалев, доказывая неправоту действий группы НКВД.

Ковалеву скрутили руки, вывели из квартиры и втолкнули в «воронок».

Через четверть часа, после срезания пуговиц и крючков на брюках, под усиленной охраной Ковалева провели в камеру внутренней тюрьмы НКВД. Громко лязгнул замок одиночки, и все стихло. Недавний предсовнаркома присел на табурет. «Что же это делается? — подумал он. — Я не преступник, не убийца и не вор. За что я арестован? Скорее всего, клевета — кто-то донес, оговор. Почему арестовали без ведома ЦК? Я — член бюро ЦК, и уж со мной-то должен был поговорить первый секретарь ЦК Пономаренко. О моем аресте узнает и председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин — я же депутат Верховного Совета СССР. Наверняка произошла какая-то ошибка. Пономаренко в беде не оставит, да и Цанава разберется, — пытался успокоить себя Ковалев, разглядывая мрачную камеру-одиночку. — Как-то там жена, дети? Что они думают? Где они? А если и их вслед за мной в тюрьму упрячут?..»

Как ни успокаивал себя надеждой на быстрое разбирательство Ковалев, как ни сдерживал себя — успокоения не наступало.

На допрос вызвали поздно вечером; шел по бетонному полу и надеялся, что сейчас сотрудники НКВД скажут о случайной ошибке, извинятся за столь позднее вторжение в квартиру и водворение в сырую, пахнущую гнилью и тараканами камеру…

— Ваши друзья, близкие товарищи? — взгляд следователя был строгим и спрашивающим.

— Пономаренко, Наталевич, Макаров…

— Ты что дурака валяешь? Нам нужны соучастники по твоей вражеской деятельности на посту предсовнаркома!

— Я врагом народа и партии никогда не был! — твердо, не сводя взгляда со следователя, ответил Ковалев. — В чем меня обвиняют?

— Встать! — заорал один из следователей и площадно выругался, сопровождая свое «красноречие» отборной бранью и грубыми оскорблениями, угрожая «уничтожить как злейшего врага народа».

— Я требую прокурора, я — депутат Верховного Совета СССР! Я протестую против подобного со мной обращения!

Сильный удар в челюсть опрокинул Ковалева и бросил на бетонный пол… Били всю ночь, меняя друг друга. Измученное побоями тело отзывалось на удары нестерпимой болью: сознание утратило счет времени, хотелось только одного — быстрее оказаться в камере, вдали от этой своры озверевших нелюдей из НКВД…

В камере упал на пол и потерял сознание. Очнулся от удара сапога в бок:

— Встать! Спать не положено! — кричал надзиратель, пиная в бок. — Ишь разлегся — спать разрешено до шести утра.

Не знал Ковалев, что Цанава лично вел его дело, разрешив применять к арестованному любые способы допроса в интересах признания «контрреволюционной деятельности и вредительства на посту предсовнаркома БССР». Цанава рассмотрел составленные следователями протоколы допроса, одобрил их, потребовав добиться от Ковалева признания во вредительстве как можно скорее — ему не терпелось доложить комиссару государственной безопасности СССР Берия о завершении «большого дела по антисоветской, вредительской деятельности руководящих работников Белоруссии».

Арестованные по этому делу заместители председателя Совнаркома БССР И. Журавлев, А. Темкин, председатель ЦИК М. Стакун, народный комиссар просвещения В. Пивоваров, секретари ЦК КП(б)Б В. Потапейко, А. Ананьев и другие руководители республики, как и предсовнаркома Ковалев, подвергались зверскому избиению при допросах, издевательствам в камерах, длительному пребыванию в карцере. Из людей пытались выжать все, что нужно было для обвинения их во вредительстве и контрреволюционной деятельности.

Ковалев не шел ни на какие посулы и обещания и, пока были силы, сцепив зубы, терпел побои и издевательства как мог. Следователи не раз грозили отдать в руки мастеров заплечных дел, намекая на преисподнюю внутренней тюрьмы НКВД — пыточную, где, по их словам, заставят говорить даже мертвых. Однажды, когда Ковалева вели на очередной допрос, он увидел тех, кто хозяйничал в пыточной. «Молотобойцы» Цанавы стояли в коридоре: дюжие размерами, с выдвинутыми крупными подбородками и массивными челюстями, — они покуривали, держа цигарки в огромных, волосатых кулачищах, тут же, едва отвернув головы, сморкались, вытирая пальцы о казенные галифе; густо пахло дегтем, похоже, кто-то из «молотобойцев» не пожалел сапожной мази для своих, сорок пятого размера, огромных сапог.

Допросы следовали один за другим, обычно заканчиваясь под утро сильными избиениями; и так изо дня в день, из ночи в ночь, — и все это ради того, чтобы Ковалев подписал заранее подготовленные и одобренные Цанавой протоколы допроса. Попытки Цанавы в первые дни довести Ковалева до иссушающего душу страха и боязни физического насилия, сломить его морально и физически не удались — Афанасий Федорович терпел и побои, и глумления одичавших от злобы и неудач следователей, отвергая их предложения. Порой становилось тяжко, особенно когда до него доносился раздирающий душу крик молодой женщины, голосом похожей на жену Машу. Где она с двумя детьми?..

Не добившись «признаний» от Ковалева, следователи доложили начальнику следственной части Сотикову; тот при первой встрече сразу перешел на матерщину, угрозы и оскорбления. «Главное, — приказал себе Ковалев, — держаться и терпеть. Человек живет надеждой. Выстоять во что бы то ни стало».

Сотиков своих угроз не забыл — очередной допрос закончился пыточной. «Молотобойцы» отделали Ковалева так, что он потерял сознание от боли надолго, несмотря на ведра вылитой на него холодной воды. Выродки с потными харями дубасили его до тех пор, пока Сотиков не заорал: «Хватит! Он уже не дышит!» Один из костоломов матерно выругался: «…с ним! Сдохнет — туда ему и дорога. Врач напишет о сердечном приступе».

Несколько дней Афанасий Федорович не мог подняться, лежал, распластавшись, на полу, не принимая пищи, не ощущая своего тела, не слыша своего дыхания. Сквозь узкие щелки распухшего, разбитого в кровь лица он едва различал смену дня и ночи; сердобольный надсмотрщик перетащил его на трухлявый матрац, напоил свежей водой, спросил сам себя: «За что ж его так, господи?»

Ковалев понял: от него хотят и признания собственной вины, и оговоров своих товарищей по работе, еще не знающих того, что над ними давно уже висит дамоклов меч НКВД.

С опухшими ногами, кровоподтеками по всему телу, едва передвигавшегося Ковалева ввели в тюремный кабинет Цанавы. Нарком сидел развалившись, как обычно, в широком кресле, о чем-то тихо говорил с подручными. На скрип двери и доклад следователя Цанава не отозвался, продолжая не замечать ни вошедшего следователя, ни тем более арестованного. Для Цанавы человек никогда не представлял ни ценности, ни объекта его внимания, наоборот, он любил показать другому его, Цанавы, превосходство над остальными.

Через полчаса Цанава соизволил взглянуть на ссутулившегося, едва держащегося на ногах Ковалева, презрительно смерил его взглядом.

— Неважно вы выглядите, Ковалев. Тут тюрьма, понимаешь, тут дело имеем с преступниками, с врагами народа, а для них, понимаешь, не должно быть никаких условий! Они — враги, а с врагами надо поступать жестоко. Мне доложили, что вы упорствуете, не помогаете следствию. Нехорошо, Ковалев! Вы обязаны нам помочь! Тогда и к вам мы будем относиться по-хорошему. Но если вы не будете помогать, то нам с вами не по пути. Мы все знаем, вы — враг народа, но мы хотим облегчения вашей участи. Нам нужны чистосердечные признания о своих друзьях — врагах народа. Не хочешь рассказать — подпиши вот это, — Цанава кивнул на лежащие у края стола листы допроса.

Цанава ждал просьб и покаяний после многодневных избиений, после содержания в карцере Ковалева, ждал, что предсовнаркома упадет ему в ноги и будет просить о пощаде. Ему это было очень нужно — Берия по телефону дважды спрашивал о Ковалеве и его признаниях во вредительской деятельности, о сроках завершения следствия.

Ковалев понимал, что его «признание» станет лучшим обвинением тех, кто уже признался под пытками, кто еще на свободе, но дни которых уже сочтены, — Цанаве нужен был громкий процесс руководящих работников республики! Это ли не лучший подарок Берия за назначение Цанавы наркомом?

— Почему молчишь? Скажи все, что знаешь, хотя мы все знаем. Ты — руководитель контрреволюционной группы!

— Мне не о чем говорить. Ни я, ни те, кого называют моими сообщниками, врагами народа никогда не были. Я всю жизнь трудился честно и добросовестно. Об этом, конечно же, знаете вы и следователи. Но я бы хотел сказать вам, наркому внутренних дел, что здесь грубейшее нарушение законов. Следователь добивается признаний с помощью физической силы и оскорблений. Вам нужен процесс, так сделайте этот суд открытым, перед избирателями, которые выбирали меня депутатом Верховного Совета СССР, и я им скажу все как есть. Это клевета на честных людей, а не обвинение!

— Замолчи, сволочь! На тебя уже дали показания! Ты являлся организатором вредителей в Белоруссии! Эй, сюда Пивоварова!

Ковалев едва узнал в сутулом, старом человеке тридцатипятилетнего наркома просвещения. И только лихорадочно блестевшие глаза со следами испуга помогли Ковалеву распознать в нем того, чью фамилию назвал Цанава. Пивоваров дернулся, когда его спросили о Ковалеве, сжался, словно приготовился к ударам, пошатнулся в сторону, едва не упав, тихо сказал, закивав головой:

— Да, да, я знаю его. Это бывший предсовнаркома БССР…

— Расскажите, Пивоваров, о вашей совместной контрреволюционной деятельности, о вредительстве в просвещении, — прервал Цанава ответ Пивоварова.

— Я, как нарком просвещения, тормозил школьное строительство, ремонт школьных зданий, срывал подготовку учителей, подбирал в учительские коллективы своих сообщников, тормозил подготовку новых учебников…

Ковалев не верил своим ушам — Пивоваров говорил заученно, спешил быстрее высказать цифры и фамилии, взгляда на Ковалеве не задерживал, спешил отвести в сторону. Похоже, наркома добили до того, что тот начал терять рассудок, опасался даже сердитого взгляда Цанавы…

Пивоваров, лихорадочно моргая, принялся рассказывать о «вредительских заданиях» председателя Совнаркома по засорению белорусского языка русскими словами, по переделке учебников, затягиванию сроков строительства школ.

— Хватит! — рявкнул Цанава, видя, как Пивоваров хватил через край, выдумывая все новые и новые «прегрешения» Ковалева. — Подпишите протокол и идите.

После ухода изувеченного морально и физически Пивоварова Цанава вплотную подошел к Ковалеву и, глядя ему в лицо, зло спросил:

— И после этого ты будешь не признаваться? Человек все про тебя сказал — ты давал ему вредительские задания.

— Все, что сказал Пивоваров, — ложь. Он же боится говорить правду. Вы же видели, в каком он состоянии, он…

— Замолчи, сволочь! Мы докажем, что ты — враг! Ты заговоришь у нас! В карцер его! — Цанава махнул рукой, и тут же вбежавшие схватили Ковалева за руки и вывели из кабинета. В карцере конвоиры тут же «обработали» Ковалева и бросили его на холодный, мокрый от сырости пол…

Через несколько суток Ковалева, у которого еще болели от побоев спина, ноги, голова, вызвали на очередной допрос.

— Как вам отдыхалось на новом месте? — с издевкой спросил следователь.

Ковалев сел на предложенный стул и подумал: «Пытается шутить, гражданин Исаев, но по лицу видно, что готов растоптать меня, смешать с грязью».

— Вы побывали у наркома, повидали карцер, и вам осталось подписать вот эти документы. Подпишете — будете жить в сносных условиях, вас будут лучше кормить, будете ходить на прогулки, вам разрешат свидание с женой и детьми. Как видите — все зависит от вас и зря вы упорствуете. Люди, о которых сообщается в этих документах, уже сознались во вредительской деятельности. Не подпишете — вам будет еще хуже, а люди все равно будут осуждены, независимо от вашей подписи. Вы видели Пивоварова, который не только признался, но и дал показания на вас. Так и другие.

— Я не могу этого сделать по одной причине — это оговор честных и порядочных людей.

— По-вашему, Пивоваров — порядочный человек?

— Да, я знал Пивоварова именно таким.

— Но он же во всем признался! Он показал на вас! И другие подтверждают это!

— Я подписывать не буду, — упорствовал Ковалев, заметив, как дрожали его собственные пальцы со ссадинами от каблуков конвоиров, избивавших его в карцере пять дней назад.

— Подпишешь, сука! Мы заставим тебя! — брызгал слюной следователь Исаев, подскочив к Ковалеву. — Мы перебьем тебе руки-ноги, падла! Будешь харкать кровью, сволочь! На «конвейере» заговоришь, б… тифозная!..

Избиения менялись отливанием водой, карцером, ночными допросами. Ковалев понимал, что его упорство бесит следователей, но он уже уверовал в себя, что никого не предаст, никого не оговорит, несмотря на побои и издевательства, верил, что рано или поздно правда восторжествует…

Цанава, лично занимавшийся делом Ковалева, понял, что обвинение предсовнаркома во вредительстве шито белыми нитками, и потому он изменил свое первое решение — теперь Ковалев обвинялся в… терроризме.

Его с некоторых пор допрашивал старший следователь Лебедев.

— Где вы встречались с Ворошиловым?

— Ворошилов избирался депутатом Верховного Совета СССР в Минске, и я сопровождал его во всех его поездках. Встречался на маневрах Белорусского военного округа в 1937 году.

— По вашему предложению Ворошилов поехал на охоту в Полесье?

— Нет. Это было по плану Ворошилова.

— Врете! Вы вместе с полесской террористической группой решили во время охоты наркома обороны завести маршала Ворошилова в охотничий домик и там убить. Что, не так? Полесская тергруппа уже дала показания против вас. Вы — организатор убийства Ворошилова! Сознавайтесь!

— Мне не в чем сознаваться. Никакой полесской тергруппы я и в глаза не видел и никакого террористического акта против маршала Ворошилова я не готовил!..

Поздно вечером в камеру к Ковалеву втолкнули маленького человека с лысым черепом, безумными, «бегающими» глазами, тощего, с выпирающими ключицами, поминутно озирающегося по сторонам, словно он ждал нападения на него. Неожиданно человек вскочил и принялся стучать в дверь и кричать: «Откройте дверь! Откройте!» В камеру вошел коридорный надзиратель, прикрикнул на кричащего; тот замолк и принялся плакать, растирая слезы рукавом ветхого пиджачка. «До чего довели человека, — удрученно подумал Ковалев, глядя на рыдающего соседа по камере. — За что искалечили мужчину, за что сделали инвалидом? Кому это все надо? И во имя чего все это делается?»

Не добившись признаний от Ковалева, Цанава приказал устроить ему очную ставку с арестованным, проходящим по делу вредительства, секретарем ЦК Компартии Белоруссии В. Потапейко. Ковалев с трудом узнал Потапейко: перед ним сидел изможденный, с натянутой кожей на темном лице, старческими дрожащими руками, поникшей головой и ледяным, пустым взглядом человек.

Допрос вел Сотиков, держался, как всегда, уверенно и нагло, делая свое привычное дело со скрытым удовольствием.

— Перед вами сидит Ковалев. Вы узнаете его?

— Да, — едва слышно ответил Потапейко, не поднимая головы.

— На допросе вы, Потапейко, показали, что Ковалев вам лично давал вредительские поручения. Подтверждаете свои показания?

— Да, подтверждаю.

На все вопросы Сотикова обвиняемый Потапейко отвечал односложно, не поясняя сути ответа, не поднимая головы, не глядя на Ковалева.

— Что ты говоришь неправду, Потапейко? Взгляни на меня — ты говоришь ложь? Зачем ты это делаешь?

— Прекратите, Ковалев! — закричал Сотиков. — Я запрещаю вам задавать вопросы! Слышите?

— В таком случае я отказываюсь участвовать в очной ставке. Разве можно вести допрос больного человека?

— Больно много знаете, Ковалев! Нам решать, что — можно, а что — нельзя!

Через несколько дней Ковалева вызвал старший следователь Лебедев и предложил ознакомиться с его «делом».

— Следствие подходит к концу. Вы совершили государственное преступление, и вас будет судить Военная коллегия Верховного суда СССР. Расстрела вам не миновать!

Ковалев читал «показания» находящегося под следствием бывшего заместителя председателя Совнаркома БССР И. Журавлева, наркомпроса В. Пивоварова, секретаря ЦК В. Потапейко, и у него от оговоров волосы становились дыбом. Все они были арестованы раньше Ковалева и после избиений и надругательств вынуждены были дать «показания» против предсовнаркома. Трудно было поверить, что Иван Журавлев, работая секретарем Витебского горкома партии, участвовал в функционировании «контрреволюционной организации» и завербовал Ковалева, который впоследствии стал руководителем.

И еще больше удивили показания второго секретаря ЦК Компартии Белоруссии Анатолия Ананьева, работавшего ранее заместителем предсовнаркома БССР Ковалева. Пытки, избиения, перекрестные допросы, очные ставки после бессонных ночей сделали свое дело: сознание, похоже, помутилось у Ананьева, и он давал весьма противоречивые показания, наговаривая на себя небылицы, нужные Цанаве и его сатрапам. Почувствовав, что он оговорил себя беспредельно, Ананьев в камере вскрыл осколком стекла вену на руке и кровью написал записку дочери: «Что бы обо мне ни говорили, помни, дочка, что я честный человек». Но после очередных избиений Ананьев снова признал себя виновным во всех предъявленных ему обвинениях. Его помутившийся от пыток рассудок не позволял принять разумное решение.

Изверг Цанава в «интересах следствия» решил организовать «спектакль», представив первому секретарю ЦК Пономаренко бывшего второго секретаря ЦК Ананьева.

Переодетого в костюм Ананьева к зданию ЦК доставили в легковой машине НКВД, провели в приемную первого секретаря, приказали ждать. Ананьев, окинув взглядом светлую комнату, знакомую до слез, куда он, второй секретарь, входил десятки раз, вспомнил, как не раз в этом, за дубовой дверью, кабинете проводил совещания, выступал с информациями, и заплакал…

У Пономаренко растерянно смотревший по сторонам Ананьев повторил слово в слово то, что выучил наизусть по подсказке Цанавы, пообещавшего ему и небольшой срок наказания, и заботу о семье.

Пантелеймон Кондратьевич слушал сбивчивые ответы своего недавнего секретаря, удивленно покачивая головой, видел, как тот едва держался в кресле, видел его безропотную исполнительность и заискивающие взгляды, дрожащие руки, отечное от побоев, почерневшее лицо. Пономаренко не удивился всему этому, не приказал прекратить этот «спектакль», не взял худющие руки Ананьева в свои ладони, не спросил: «Неужели, Анатолий Андреевич, все, что ты тут рассказал, правда? Успокойся, посиди, подумай. А вы, Лаврентий Фомич, оставьте, пожалуйста, нас вдвоем. Нам есть о чем поговорить — вместе работали».

Мог это сделать Пономаренко? Мог! И обязан был! Но не сделал… Видно, не до судеб было партийному руководителю республики…

Военная коллегия Верховного суда СССР, рассматривая «преступную, вражескую деятельность» руководителей БССР, пришла к выводу о недостаточности улик и документальных подтверждений обвинения, но тем не менее суд состоялся при явно тенденциозном подходе председательствующего дивизионного военюриста Орлова, неоднократно грубо обрывавшего подсудимых, как только те начинали говорить о добытых с помощью избиений показаниях.

Здесь, на суде, Ковалев впервые увидел всю группу обвиняемых по его делу. Подсудимых посадили вместе, рядом друг с другом; четверых Ковалев хорошо знал по совместной работе, остальных шестерых видел впервые. Ананьев, Пивоваров, Потапейко и Стакун выглядели так, что их едва узнал Ковалев, — одежда изношена и потрепана, в заплатках, лица потемневшие с множеством морщин, исстрадавшиеся и надломленные, словно эти люди, недавно работавшие с Ковалевым под одной крышей, долгие годы трудились на каторжных галерах, прикованные к борту судна.

Ковалев обрадовался — председательствующий позволял вести диалог, выслушивал обвиняемых, хотя и прерывал их, когда те пытались доказать свою невиновность. И даже Ананьев здесь, на военном суде, заявил о своей невиновности.

— Как же вас понимать? — вопрошал диввоенюрист Орлов. — На предварительном следствии вы признали свою вину по заражению крупного рогатого скота бруцеллезом и злокачественной анемией, а теперь отрицаете свою вину? Где же логика, подсудимый Ананьев?

— Я прошу извинения перед высоким судом, но я на предварительном следствии говорил неправду, я вынужденно это делал, — голос Ананьева дрогнул. И какое-то время в зале стояла тревожная тишина, показавшаяся Ковалеву долгой и хрупкой: хватит ли у Ананьева сил выдержать до конца взятый им настрой на правдивое изложение его показаний. — Я раскаиваюсь в том, что говорил тогда неправду, и в том, что оговорил честных людей. Мне стыдно перед ними, — Ковалеву показалось, что в эти мгновения Ананьев посмотрел в его сторону.

— Но вы же признались в своих деяниях в присутствии первого секретаря ЦК товарища Пономаренко? Вы и ему говорили неправду?

— Да, так. Я и в его присутствии продолжал оговаривать себя и других. Так приказал Цанава — повторить все то, что я под пытками говорил следователю. Пономаренко мог бы сразу вмешаться в мое дело, так как он же давал санкцию на мой арест без разрешения бюро ЦК Компартии Белоруссии. Я очень надеялся на наш советский суд, где бы я смог рассказать все, что произошло со мной.

— Хватит! Я не верю вам, вы — настоящий враг и должны признаться чистосердечно суду о своих преступлениях перед нашим народом. Садитесь!

Ковалев, как и на предварительном следствии, себя виновным не признал, убедив суд в том, что обвинения против него основаны только на показаниях подсудимых без документального подтверждения, подсудимые же Ананьев, Пивоваров и Потапейко отказались от своих показаний, назвав их ложью и клеветой. Более того, Ковалев смог в какой-то степени поддержать всех троих, отвергнув предъявленные к ним следствием обвинения.

Неожиданно председательствующий огласил протокол очной ставки Пивоварова и Ковалева в присутствии Цанавы.

— Как понимать вас, подсудимый Пивоваров? Вы же на очной ставке с Ковалевым дали показания на Ковалева. Вы не воспользовались присутствием наркома Цанавы и не обжаловали действия следователей, избивавших, по вашим словам, вас, и не единожды?

— Цанава знал, что следователи применяют меры физического воздействия к подследственным, и говорить ему об этом небезопасно было и бесполезно.

— Кстати, Ковалев, вас подвергали во время следствия недозволенным приемам допроса? — спросил председательствующий.

— Да, неоднократно и в самой жестокой форме, — ответил Ковалев.

Не удержался и Потапейко:

— После многодневного «конвейера», ночных изнуряющих допросов, беспрерывных избиений я оказался в тяжелом состоянии. Я не воспринимал нормального общения, человеческого обращения. Я был просто невменяем, временами терял рассудок. На очной ставке с Ковалевым я отвечал на вопросы только «да» или «нет». По-другому я отвечать не мог — я был бы избит, а сил у меня уже не было.

— Получается так, что вы тогда клеветали на людей?

— Вы правы — я оговаривал людей, но теперь я заявляю суду об отказе от своих показаний следствию.

— Достаточно! Вас будем судить не только за предъявленные к вам обвинения, а и за клевету! — пригрозил председательствующий осмелевшему Потапейко.

После длительного выяснения обстоятельств суд принял решение о выделении «дела Ковалева» на новое расследование; остальные подсудимые по «белорусскому делу» были приговорены к различным срокам заключения.

Узнав о решении суда, Пономаренко и Цанава опротестовали решение Военной коллегии Верховного суда СССР, не согласившись ни с одним пунктом решения. Ковалева выпустили из Тобольской тюрьмы после очередного обращения к Генеральному прокурору СССР в апреле 1942 года…

15

Параллельно с «делом ответработников Белоруссии» Цанава начал массовые аресты в органах НКВД, выполняя указания Сталина об очистке НКВД от «прихвостней Ежова», и, как и Берия в Москве, за несколько месяцев «очистил» аппарат НКВД от ежовцев.

Работники органов обвинялись в нарушении революционной законности в Белоруссии, в массовом избиении арестованных в интересах получения от них нужных следствию показаний. Те, кто вчера сам «выбивал» показания, сегодня испытывали на себе проверенные на людях «методы» допросов.

Руководитель одного из отделов НКВД Белоруссии Г-н отличался «исполнительностью и инициативой» в определении «истинных врагов народа». После ареста он показал, что действовал в 1937–1938 годах по указанию наркома внутренних дел БССР Б. Бермана, который, вернувшись из Москвы, сказал, что работа органов в Белоруссии идет не совсем так, что темпы «выкорчевывания» замаскированных «врагов народа» — троцкистов, эсеров, бундовцев, национал-фашистов, правых, анархистов — отстают по показателям от других республик.

— Надо нажать на темпы, — требовал нарком. — Пора кончать допросы в белых перчатках… Каждый следователь обязан разоблачать не менее одного арестованного в сутки, а лучше — двух.

В результате увеличения темпов число арестованных за три последних месяца 1937 года в Белоруссии увеличилось до 10 000 человек. В районы и области республики спускались планы по арестам. Так, органы Витебской области обязаны были в короткий срок арестовать не менее трех тысяч человек. Аресты велись по спискам, составленным на основании доносов, подозрений, национальной принадлежности, что вынуждало следователей составлять ложные протоколы допросов, «выбивая» показания из арестованных. В конце 1937 — начале 1938 года в Минске шли повальные аресты днем и ночью. Тюрьма оказалась забитой до отказа, ибо за сутки число арестованных достигало 80–100 человек.

Вот как описывает известный советский разведчик Дмитрий Быстролетов (окончил университеты в Праге и Цюрихе, знал 22 языка, в течение 16 лет выполнял задания Центра и в Африке, и в Европе, арестованный в 1938 году после возвращения на Родину и приговоренный к 20 годам лагерей) встречу в Лефортовской тюрьме с наркомом внутренних дел Белоруссии Алексеем Наседкиным: «Однажды ночью дверь со скрипом отворилась, и в камеру еле шагнул через порог тощий мужчина неопределенного возраста с измученным худым лицом.

— Алексей Иванович Наседкин, — представился он и бессильно повалился на койку. Я уже слышал эту фамилию, потому назвал себя и вкратце рассказал свою историю. Новый напарник чуть оживился и, с трудом переводя дыхание, заговорил:

— В последнее время я был наркомом внутренних дел в Белоруссии… Сменил там Бермана — брата Матвея Бермана — начальника ГУЛАГа на Беломорстрое… Берман уже расстрелян. Мое дело тоже закончено. Скоро расстреляют и меня… Бермана я знал по Берлину. Очень моложавый, любимец женщин, всегда веселый, энергичный, ловкий в хитросплетениях судеб. Берман заражал всех своей жизнерадостностью, кажущейся простотой, неизменной охотой помочь в беде. В Минске это был сущий дьявол, вырвавшийся из преисподней. Берман расстрелял в Минске за неполный год работы больше восьмидесяти тысяч человек… Он убил всех лучших коммунистов республики. Обезглавил советский аппарат. Истребил цвет белорусской интеллигенции. Тщательно выискивал, находил, выдергивал и уничтожал всех мало-мальски выделявшихся умом или преданностью людей из трудового народа — стахановцев на заводах, председателей в колхозах, лучших бригадиров, писателей, ученых, художников. Восемьдесят тысяч невинных жертв… Гора трупов…

Мы сидели на койках друг против друга: я, прижавшись спиной к стене, уставившись в страшного собеседника, он, согнувшись крючком, равнодушно уронив руки на колени и голову на грудь…

— Вы, наверное, удивляетесь, как смог Берман организовать такую бойню? Я объясню. По субботам он устраивал производственные совещания. Вызывалось на сцену по заранее заготовленному списку шесть человек из числа следователей — три лучших и три худших. Берман начинал так: «Вот лучший из лучших наших работников — Иванов Иван Николаевич. Встаньте, товарищ Иванов, пусть остальные вас хорошо видят. За неделю товарищ Иванов закончил сто дел, из них сорок — на высшую меру, а шестьдесят — на общий срок в тысячу лет. Поздравляю, товарищ Иванов! Спасибо! Сталин о вас знает и помнит. Вы представляетесь к награде орденом, а сейчас получите и денежную премию в размере пяти тысяч рублей. Вот деньги. Садитесь». Потом Семенову выдавалась та же сумма, но без представления к ордену за окончание семидесяти пяти дел: с расстрелом тридцати человек и валовым сроком для остальных в семьсот лет. И Николаеву — две тысячи пятьсот за двадцать расстрелянных и пятьсот лет общего срока. Зал дрожал от аплодисментов, счастливчики гордо расходились по своим местам.

Наступала тишина. Лица у всех бледнели, вытягивались. Руки начинали дрожать. Вдруг в мертвом безмолвии Берман громко называл фамилию: «Михайлов Александр Степанович, подойдите сюда, к столу».

Общее движение. Все головы поворачиваются. Один человек неверными шагами пробирается вперед. Лицо перекошено от ужаса, невидящие глаза широко раскрыты. «Вот Михайлов Александр Степанович! Смотрите на него, товарищи! За неделю он закончил три дела. Ни одного расстрела, предлагаются сроки пять и семь лет».

Гробовая тишина.

Берман медленно поворачивается к несчастному. Смотрит на него в упор. Минуту. Еще минуту. Следователя уводят. Только в дверях оборачивается: «Я…» Но его хватают за руки и вытаскивают из зала.

— Выяснено, — громко чеканил Берман поверх голов, — выяснено, что этот человек завербован нашими врагами, поставившими себе целью сорвать работу органов, сорвать выполнение личных заданий товарища Сталина. Изменник будет расстрелян!

Потом Петров и Сидоров получают строгие предупреждения за плохую работу — у них за неделю по человеку пойдет на расстрел, а человек по десяти — в заключение на большие сроки.

— Все, — обычно заканчивал Берман. — Пусть это станет для каждого предупреждением. Когда враг не сдается, то его уничтожают!

Таким образом, он прежде всего терроризировал свой аппарат, запугал его насмерть. А потом все остальное удавалось выполнить легче. Иногда представляли затруднения только технические вопросы, то есть устроить все так, чтобы население поменьше знало о происходящем…

Наседкин сидит дугой.

— Теперь расскажу об одном обстоятельстве, которое меня мучило больше всего, — о ежедневном утреннем звонке из Москвы. Каждый день в одиннадцать утра по прямому проводу я должен был сообщить цифру арестованных на утро этого дня, цифру законченных дел, число расстрелянных и число осужденных… Вопросов никогда не было. Потом я выпивал стакан коньяка.

— Кому докладывали?

— Не знаю… После приезда Маленкова и раздутого им дела о массовом предательстве дела вершились необычные. Я это вам рассказываю, Дмитрий Александрович, потому, что скоро умру…»

Б. Берман увеличил число следователей — росло число арестованных. Но следователей не хватало все равно. Те же, в свою очередь, поставили процесс допросов на поток. Новый нарком внутренних дел БССР А. Наседкин (1938 г.) санкционировал и всячески поощрял допросы «с пристрастием». Случалось, что арестованных забивали до смерти.

Особенно усердствовали следователи спецкорпуса минской тюрьмы; крики допрашиваемых и истязаемых в камерах настолько были сильны и многочисленны, что были слышны в самых дальних закоулках коридоров. Избитых людей выносили на носилках. Зачастую избиениями по приказу следователей занимались… арестованные, которых дополнительно подкармливали, обещая снисхождения при решении их судьбы.

Арестовывали представителей интеллигенции, рабочих, крестьян, наркомов, членов правительства. Новый виток подозрений в шпионаже начал раскручиваться после появления тезиса в органах о «западниках» — белорусах, проживающих в соседней Польше и переходящих в Белоруссию. «Пятьдесят тысяч шпионов по БССР под видом эмигрантов из Польши!» — таков был скрытый лозунг для работников органов. Фальсификация обвинений шла круглосуточно. В шпионаже «в пользу соседнего государства» был обвинен даже… минский сапожник, якобы передававший секретные данные другой стороне о работе сапожной мастерской в Минске. Всякий, кто возвращался на родную белорусскую землю, объявлялся шпионом, подвергался аресту, допросам с применением физических мер воздействия. Следователи не успевали вести расследования, и зачастую «дела» передавались на «тройку», где, как правило, «шпионам», а это были почти безграмотные крестьяне, определялась «первая категория», т. е. высшая мера наказания — расстрел. Шпиономания доходила до абсурда. При Цанаве в Белоруссии была «обнаружена» шпионская организация численностью около тысячи человек! Допросы нередко длились пять — семь минут; достаточно было одного письменного доноса, чтобы человек был осужден по первой категории.

В камерах, чаще всего в одиночках, доведенные пытками и издевательствами до изнеможения, потери сознания, арестованные пытались покончить жизнь вскрытием вен осколками стекол от очков; другие — с разбегу бились о каменную стену, пытаясь размозжить голову. «Заботливые» хозяева тюрем быстро обили стены камер войлоком, и число самоубийств сразу сократилось…

Далеко не каждый арестованный мог выдержать затяжные избиения и издевательства и после первых допросов давал нужные следствию показания. Так, редактор Бобруйской газеты, тихий, интеллигентный человек Гринштейн после первого жестокого избиения «признался» в том, что является «участником подпольной контрреволюционной организации вместе с руководителями района» (секретарем райкома, предрайисполкома и т. д.). Все «члены организации» были, разумеется, арестованы. Впоследствии Гринштейн отказался от своих показаний и был освобожден из заключения, навсегда оставшись инвалидом…

В ходе расследования дела Г-на выяснилось, что этот начальник неоднократно отказывал своим подчиненным в милосердии по отношению невинно обвиненных во время следствия людей. В 1938 году начальник особого отдела авиабригады в Бобруйске доложил Г-ну о том, что ряд обвиняемых военных авиаторов за недоказанностью их преступлений должны быть освобождены из-под ареста — ввиду их полной невиновности. Вместо того чтобы внимательно рассмотреть дело каждого невинно арестованного летчика или техника, Г-н приказал: «Никого не освобождать! Я запрещаю это делать. Любыми путями добейтесь признания, а “тройка” их приговорит к первой категории. Так надо! И впредь ко мне с подобными просьбами не обращайтесь».

Г-н часто звонил в области, районы, города руководителям НКВД и, угрожая принятием мер, говорил: «У вас плохо дело по раскрытию вражеской деятельности. Мало арестовано латышей, поляков, ассирийцев. Отстаете от других. Исправляйтесь, а то и вы окажетесь там же». И, естественно, подчиненные Г-ну работники «исправлялись»…

Федор П., начальник районного отдела НКВД (Хойники), не обеспечивший выполнения «разверстки», вскоре сам оказался в камере по подозрению в… шпионской деятельности. На допросе Федор П. отказался дать показания, заявив, что он не шпион. Прибывшие из Минска следователи били его резиновыми палками (палки вырезали из старых автомобильных покрышек). Федор неистово кричал. Тогда, заткнув ему рот половичком, его топтали ногами, норовя наступить каблуком на мошонку, били носками сапог в живот. Федор терял сознание, его обливали холодной водой и принимались за продолжение жестокого истязания. К утру Федор пришел в себя, но подняться с пола камеры не смог. Ему подсунули исписанный следователями лист бумаги.

— Подпиши письмо наркому.

— Какое письмо? — едва раздвинув спекшиеся, распухшие губы, тихо спросил начальник Хойникского отделения НКВД.

— Письмо-признание, что ты шпион, и тебя отпустят.

— Я не шпион, — прохрипел Федор.

— Ах так, сука! Ну, ты сейчас заговоришь!

Подняв отяжелевшее тело, следователи посадили Федора на ножку заранее опрокинутого венского стула со спиленной спинкой. Ножка вошла в задний проход, и Федор, обезумев от боли, дико закричал. Ему снова подсунули лист бумаги.

— Подпиши, а не то устроим тебе «вертушку».

Федор крутанул головой.

— Ну, х… сопливый, ты у нас сейчас заговоришь! — орали следователи.

Один из них связал руки и ноги Федору, а другой, придерживая ногами стул, начал поворачивать Федора на ножке стула. Федор кричал недолго и, потеряв от боли сознание, обмяк, истекая кровью, каплями струившейся по полированной ножке стула…

Истязатели сбросили Федора на пол, облили холодной водой, заметили, как тот открыл глаза.

— Подпишешь признание?

— Я не шпион, — едва выдавил Федор.

— Ну, х… свинячий! Пожалеешь, сука! — следователь взял большой гвоздь, накрутил на него пряди волос Федора, вырвал их из головы, поднес клок к глазам арестованного. — Все, сука, повыдергиваю. Подписывай, иначе здесь же и сдохнешь не позже ночи. У нас все признавались. Живым ты от нас не уйдешь. Признавайся, сволочь!

В конце дня в камеру зашел Г-н. Он долго смотрел на корчившегося Федора. Уходя, сказал:

— Если не будешь признаваться, то оставим тебе один глаз и одну руку.

Федор терял сознание, давно не отдавая себе отчета о времени, думая, что, наверное, уже неделю его «раскалывают». Но реально шли вторые сутки…

Очнулся от острой боли, заметил, что без брюк. Следователь с размаху ударял по ягодице шилом, лежавшим до этого на столе для прокалывания служебных бумаг. Боль была резкой, пронизывающей, но не долгой. При каждом ударе он вздрагивал, хрипел, вскрикивал.

— Подпиши! Не подпишешь — ночью в лесу застрелим, как собаку!

Федор, испытывая мучительные боли, терпеливо молчал…

И это спасло его от суда «тройки»…

Аресты уже давно проводились и в глубинке, вдали от городов, в деревнях, стоявших от большаков в десятках километров — врагов искали даже в избушках лесничих, в покосившихся от времени домах-развалюхах колхозников. Арестовывали скотников, конюхов, ездовых, сторожей, увозили в райцентры, где после избиений и издевательств крестьяне сознавались в совершении «террористических актов по сокращению поголовья скота», хотя скот пал зимой от бескормицы, в «срыве» госпоставок зерна государству. Колхозник, отец четырех детей, конюх, передовик социалистического соревнования, неоднократно награжденный грамотами за ударную работу, Вацлав Адамович после жестоких избиений в течение трех суток «показал на допросе и подписал протокол» о том, что он является активным участником контрреволюционной национал-фашистской организации, занимался вербовкой новых членов, участвовал в подготовке государственного переворота…

«Я был завербован год назад, — сообщалось в протоколе допроса. — Мне были даны следующие задания:

— собирать шпионские сведения, имеющие военное значение, а именно: расположение, вооружение, численность воинских частей, военных объектов и погранотрядов, численность отдельно командиров, политруков, красноармейцев;

— на случай войны с Польшей мне были даны задания взрывать мосты, военные объекты, нарушать связь, поджигать колхозные постройки;

— вербовать в контрреволюционную национал-фашистскую организацию новых ее членов».

При обыске и аресте этого конюха, «матерого шпиона» с двухклассным образованием, в доме ничего не было обнаружено: ни секретных кодов, ни запаса взрывчатки для подрыва мостов и военных объектов, ни даже охотничьего ружья. Самая ближайшая воинская часть — рота ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи) находилась в семидесяти километрах бездорожья…

«Тройка» определила ему расстрел. Расстреливали несчастных ночью, недалеко от Минска, в лесном урочище, в выкопанных осужденными огромных рвах, выстрелами в затылок из наганов. Там же расстреляли колхозного конюха, одетого в потертый кожушок, на ногах — сплетенные соседом лапти…

Один из арестованных, сторож колхоза, после многодневных пыток подписал протокол допроса с «приложением» списка на двести сорок «врагов народа», шпионов и диверсантов района, большинство которых он не только не знал, но и никогда не видел. Почти все они без суда и следствия были «осуждены» по первой категории. Уничтожались, как правило, мужчины в возрасте 25–40 лет. Многие деревни лишались наиболее крепкой рабочей силы, от чего падали урожаи, надои молока, поголовье скота. А это давало возможность НКВД обвинять руководителей колхозов и совхозов, простых крестьян в саботаже и вредительстве. Появлялись новые списки с резолюциями: «Осуждены по первой категории».

Случилось так, что при расследовании дела обвиненного в нарушении соцзаконности начальника отдела НКВД Белоруссии Г-на стало известно, что часть осужденных по первой категории не были расстреляны, не успели. Их дела были направлены на срочное доследование, после чего больше половины приговоренных к расстрелу были освобождены из-под ареста.

При расследовании дела ответработника НКВД Г-на выяснилось, что его заместитель В. Серышев избивал арестованных особенно жестоко. Один из пострадавших, сапожник по профессии, рассказал: «Серышев бил меня кулаками под ложечку. Я упал и начал кричать. Серышев встал ногой мне на горло, а затем сунул в рот носок ботинка… Бил о стену, кричал: “Будешь молчать — убьем и отвечать не будем”».

Что же происходило с людьми? Сам Серышев из бедной семьи, испытал голод, невзгоды, несправедливость, рос без матери и, казалось, должен был быть милосердным, снисходительным к человеческой слабости. Но нет же! Он стал жестоким, бессердечным, не внимавшим к просьбам и мольбе ни в чем не виновных людей, зная, что арестованные никогда не были ни шпионами соседних государств, ни диверсантами разведцентров капиталистических стран… Откуда бралась эта звериная жестокость?..

Только за 1937 год и первую половину 1938 года «в итоге разгрома антисоветского подполья в БССР» были арестованы тысячи его «активных участников»: троцкистов, зиновьевцев, правых, национал-фашистов, эсеров, бундовцев, меньшевиков, сионистов, церковников и сектантов… И это только в результате одной акции — «разгрома антисоветского подполья». А были акции и против шпионов-диверсантов, и против кулачества, и против террористов (тергруппы)…

После раскрытия в Москве «заговора военных» среди руководящих работников НКВД Белоруссии зародилась идея «раскрытия» идентичного заговора в Белорусском военном округе и среди руководителей погранотрядов НКВД, дислоцировавшихся на территории БССР. Один из арестованных пограничников после применения физических методов допроса «показал» на руководителя Управления погранотрядов НКВД БССР В. Красильникова.

В течение месяца Красильникова били, истязали, издевались, добиваясь признания в существовании заговора в рядах НКВД.

— Если был военно-фашистский заговор в Красной Армии, то, значит, он есть и в НКВД, — сказал Серышев при допросе. — И мы найдем заговорщиков.

И искали… Применяли испытанные методы допроса: арестованные стояли по восемнадцать — двадцать часов, что вызывало отек ног, их распухание и жестокие боли; беспрерывные приседания, от которых боль разливалась по всему телу, избиения резиновыми палками. Красильников исходил криком, терял сознание, бился на каменном полу в судорогах, пока его не отливали водой. Не добившись признания в «заговоре внутри НКВД», следователи применили самые жестокие, уже испытанные на других пытки — посадка на ножку опрокинутого стула со спиленной спинкой и «вертушку». Пограничник, истекая кровью, едва не сдался; снятый с ножки попросил врача — ему показалось, что разорвалась прямая кишка. Врач осмотрел и разрыва кишки не нашел. Красильникова снова на «вертушку»… В бессознательном состоянии находился несколько часов, потом назвал четыре случайные фамилии.

— Нам не группа нужна! — орал Серышев. — Нам заговор нужен! Дураки эти военные! Не понимают, что от них требуют! И тот, — Серышев кивнул на соседнюю камеру, — тоже молчит. Но мы дожмем их, гадов, все скажут!

В соседней камере в луже крови лежал на полу начальник штаба 3-го кавалерийского корпуса, полковник Г., не подписавший протокол допроса о признании связи с группой Тухачевского; его пытали несколько недель, выбили зубы, перебили переносицу, прижигали лицо горящей папиросой. Не выдержав пыток, полковник подписал все, что добивались от него следователи…

На глазах измученного пограничника Красильникова били председателя Верховного суда БССР Р. Кудельского, обвиненного во «вражеской деятельности». Следователи вымещали на нем давно копившуюся на него злобу — он не пропускал на Верховный суд «липовые» дела. Они били резиновыми палками, табуреткой, ногами, прижигали тело папиросой, сажали на ножку стула — он много знал и надо было быстрее от него избавиться…

«Заговор среди НКВД» до конца довести не удалось. Обвиненный в грубейшем нарушении госзаконности, применении изощренных методов допросов один из руководителей НКВД БССР Г-н был после пятимесячного следствия осужден по первой категории…

Цанава усердствовал перед Берия: за первый год пребывания в должности наркома внутренних дел БССР по политическим обвинениям было арестовано 27 000 человек. За один только год! 900 человек в день…

16

Всю осень тридцать девятого года Цанава провел в Западной Белоруссии. Под видом «нейтрализации» кулаков Цанава проводит массовые аресты интеллигенции, членов Компартии Западной Белоруссии, крестьян, не пожелавших вступать в колхозы. Десятки вагонов осужденных потянулись в Сибирь, Казахстан, на кораблях — в Магадан. Цанава посылал срочные донесения Берия и Пономаренко из штабного вагона, охраняемого взводом отборных караульных, о широкомасштабной операции по «изъятию контрреволюционных элементов», созданию в новых районах отделений милиции, о прочесывании лесов с целью поимки «законспирированных агентов и шпионов польской дефензивы», не стесняясь саморекламы. Телеграммы, как правило, начинались одной и той же фразой: «Под моим личным руководством проведена внезапная операция по…» После прочтения донесений у непосвященного в «тайны двора» человека могло возникнуть представление о Цанаве, как о храбром, бесстрашном начальнике, беспрерывно рискующем жизнью, готовом броситься в самое пекло боя…

После окончания Гражданской войны Артем Сочелович рос и воспитывался в семье брата отца, проживавшего на территории Советской Белоруссии; отец же оказался на отошедшей к Польше земле и занимался хлебопашеством. Артем рос трудолюбивым и спокойным мальчиком, учиться смог мало, стараясь помочь дяде в его бесконечных и беспокойных хозяйственных делах: пас скот, пахал, убирал жито, ухаживал за скотиной. Пришло время, и Артем женился на полюбившейся ему Параське; с помощью дяди поставил Артем хатку, завел скотину, получил надел земли. Бог дал и дочку Марийку. Жили, радовались, трудились, страдали, но были по-крестьянски счастливы.

В 1933 году после ужесточения правил перехода в соседнюю Польшу, где жили родственники многих белорусов, принимается решение об отселении крестьян из приграничной зоны вдоль границы. Пришла беда и в семью Артема Сочеловича: куда идти с семьей, нажитым с таким трудом нехитрым скарбом, коником и коровкой? Поговорили-посудили с Прасковьей и решили идти к отцу за кордон, авось не выгонит из дома…

Бог помог — перешли границу благополучно, добрались до деревни Малевичи Лунинецкого района, постучались в дверь отцовой хаты. Отец принял сдержанно, тут же, как положено, сообщил пограничной польской охране. Артема забрали вместе с женой в полицию, допрос устроили: кто начальник заставы, сколько красноармейцев на заставе, где и какое строительство ведется, куда ведут телефонные линии, какие товары в местечке Житковичи и сколько стоят?

Артем говорил, что знал, особенно не распространялся, скупо, по-крестьянски, сообщил о пограничниках, а сколько их там — кто их знает. Проверка продолжалась долго, похоже, пограничники засомневались в искренности его слов: не лазутчик ли? Отправили в Лунинец, в городскую тюрьму, но и там от него много не узнали.

Пришел отец к польским пограничникам, упросил их не отправлять Артема с женой и дитем малым в Советский Союз, поручился за сына, подписку дал, — получил документы на право проживания Артем с семьей в Польше. Жил тихо, никуда с хутора не отлучался, с жителями общался мало — хватало забот по хозяйству.

Все изменилось с приходом Красной Армии в сентябре 1939 года и установлением советской власти в Пинской области. Цанава приказал всех, кто на подозрении у власти, на кого есть устные или письменные заявления, кто заподозрен в связях с польской полицией, под арест и начать следствие.

21 октября 1939 года в хатку Артема Сочеловича ночью вошли трое и приказали собираться: «Вы арестованы».

Уже вечером того же дня Артема повели на первый допрос. Артем шел спокойно, вины своей перед новой властью не чувствовал, верил в справедливость советских органов, но первые вопросы после рассказа своей биографии его насторожили.

— Где и когда вам предлагали пойти в СССР с шпионским заданием? — строго спросил следователь, «пронизывая» Артема всезнающим взглядом.

— Мне никто в Польше не предлагал, и никогда я не ходил в СССР, — ответил Артем, испытывая нарастающее волнение.

Допрос длился недолго, и Артем, вернувшись в тесную камеру, начал успокаиваться. Разберутся, наведут справки, поговорят с односельчанами и отпустят. С этой мыслью и улегся на нары.

Через восемь дней Артема снова вызвали на допрос, на этот раз ночью, когда он уже спал.

— Подумайте о своей судьбе. Следствию известно, что вы были завербованы польской разведкой и систематически выполняли ее задания.

— Нет, гражданин следователь, я никогда и нигде не получал никаких заданий от польской разведки. Я и не знаю, где она есть, — убежденно отвечал Сочелович, пожимая плечами.

Следователь добивался того, чего требовал нарком Цанава, — выявить всех до одного из тех, кто работал на польскую разведку. Они будут упираться, отказываться, но им нельзя верить. Цепь вопросов, порой противоречивых и нелогичных, тянулась несколько часов, но откровенные и чистосердечные ответы выбивали следователя из равновесия. Все предельно ясно — человек ни в чем не виноват, но что подумает начальник? Что ему говорить?..

Артема долго не водили на допрос — подбирали следователя потребовательнее и пожестче, но у всех работников НКВД работы по завязку, и до Артема долго не доходили руки. Новый следователь начал с места в карьер: он обвинил Сочеловича в связях с польской разведкой и угрожал Артему в применении к нему более строгих мер воздействия…

— Следствию известно, что вы имели тесную связь с резидентом польской разведки Петровским. В чем она заключалась?

На этот раз Артем отвечал то, что нужно было следователю сержанту госбезопасности Камазину.

— Во время уборки урожая, я в то время жал жито, мне предложили выполнить работы у Петровского. Мне стало известно, что Петровский был старшим выведовцем польской разведки. Я замечал, как к нему приходили Базун Максим и Базун Тимофей, которые в 1933 году переходили границу из Польши в Советский Союз и были задержаны на советской территории. От населения было известно, что они были выведовцами, часто посещали Петровского. Я, — голос Артема дрогнул, — я никакой связи с ними не имел. Я…

— А к кому приходили Базуны? — резко прервал следователь Артема, нарушившего схему допроса, выработанную задолго до допроса.

— К своему отцу.

— А вы когда были завербованы польской разведкой?

Артем задохнулся — неужели сейчас начнется то, что было несколько дней назад. Тогда, лежа на нарах, он решил твердо: что бы ни предлагали говорить о себе — говорить только правду.

— Польской разведкой я завербован не был и ничего по этому вопросу не знаю…

В камере оказался человек, арестованный во второй раз, он-то и посоветовал о себе говорить только то, что было. «Будешь говорить под их диктовку — наговоришь на высшую меру. Старайся говорить по-белорусски».

— Так бьют же, требуют то, что им надо.

— Терпи, пока можешь. Не наговаривай на себя, Артем, пропадешь.

Теперь Артем ходил на допросы смелее, в нем родилось внутреннее сопротивление и огромное желание защитить себя. Он научился сжиматься в комок, стиснув зубы, молчать даже тогда, когда невмоготу.

Накануне Нового года, 30 декабря, Артем в который раз предстал перед следователем и услышал те же вопросы — ему усиленно «вешали» шпионаж. Так требовал Цанава от следственного аппарата Управления государственной безопасности.

— Расскажите о своей связи с польской разведкой, — следователь смотрел прямо в глаза Артема, стараясь навязать ему отработанную задолго до допроса легенду.

— З польскай разведкай я нияких сувязей не мел, — упрямо стоял на своем Артем.

— В чем вы себя считаете виновным?

— Винаватым сябе я не личу у сувязи з Пятровским. Я прызнаюся винаватым у тым, што я збег з СССР у Польщу, у тым, што перайшол мяжу нелягальна.

— Значит, вы изменник Родины и перешли на сторону врага! Так? Отвечайте по-русски!

— Я Родине не изменял.

Очередной допрос начался с тех же вопросов…

— Следствию известно, что вы выполняли задание польрезидента Петровского по шпионской работе. Так? Отвечайте!

— Нияких заданняв я не выконвал и не атрымливал.

У следователя была единственная зацепка — связь с Петровским, и он хватался за нее словно утопающий, пытаясь сбить с толку Сочеловича, запутать его, а потом обвинить в том, что он пытается запутать следствие.

— Какие сведения вы сообщали при переходе госграницы СССР в Польшу в тридцать четвертом году на допросе в Грабовской полиции? — спросил через два дня следователь.

— Я сообщил о начальнике заставы, — Артем старался говорить так, как сказали ему той страшной ночью, после которой он едва доплелся до камеры, — о количестве красноармейцев на заставе, о том, как укреплен кордон, где и какое ведется строительство оборонных значений, какое у населения настроение.

— Давно бы так! А то упорствовал. В чем признаете себя виновным?

— Признаю себя виновным в том, что в тридцать четвертом году сбежал в Польшу нелегально, что…

Следователь едва успевал записывать, не останавливая подследственного, наконец-то заговорившего о том, что нужно. Теперь он уж никуда не денется, радовался сержант Камазин, окуная ручку в чернильницу-непроливашку.

— Молодец! Давно бы так. Распишись вот здесь и иди спать.

Сержант промокнул страницу промокашкой, собрался было расписаться, подумал какое-то время, взглянул на часы и написал в конце страницы: «2 часа 45 минут. Сержант госбезопасности Камазин». И размашисто расписался… Теперь предстояло допросить свидетелей и делу конец, облегченно вздохнул Камазин и, сложив листы в папку, вышел из комнаты.

«На допросе свидетели показали следующее:

1. Сочелович Стахей Никитович, 1913 года рождения, д. Милевичи Житковичского района: «На нашей стороне после ухода в Польшу я, Сочелович Стахей, не видел Сочеловича Артема».

2. Хомецевич Евдокия Александровна: «Приходил ли он на советскую сторону, мне не известно».

3. Чепчиц Василий Мойсеевич, 1871 года рождения, неграмотный: «Среди населения были разговоры, что он ушел в Польшу. С кем ушел и по каким причинам, мне не известно. После того как Сочелович ушел, я его ни разу не видел. Взаимоотношения у меня с ним были нормальные. Личных счетов не имел».

Никто из свидетелей не дал показаний против Сочеловича, за исключением одного — Торцана Ивана, показавшего, что Сочелович якобы сообщал Петровскому о настроении людей.

Однако в обвинительном заключении, утвержденном начальником УНКВД по Пинской области капитаном госбезопасности Тупицыным, следователь записал: «Сочелович, будучи привлеченным к ответственности по статье 63-1 УК БССР и допрошенный по существу предъявленных ему обвинений, признал себя виновным в том, что нелегально сбежал из СССР в Польшу, перешел на сторону врага и изменил Советской Родине. Будучи задержанным на польстороне, сообщил ряд сведений шпионского содержания, интересующих польскую разведку».

Дальше — больше. «Допрошенные по делу свидетели в достаточной мере(?) изобличают Сочеловича А. А. в совершенном им преступлении по ст. 61-1 УК БССР».

Чем больше изучено документов «дела Сочеловича», тем яснее становится цель этого «дела» — любыми средствами опорочить честного человека, довести его до признания не совершенных им преступлений. Ради чего? Чем больше «врагов», тем лучше просматривается деятельность органов ведомства Берия — Цанавы, тем легче убеждать товарища Сталина в том, что НКВД не дремлет ни днем ни ночью, что «врагов» косой коси, а потому надо и впредь укреплять органы безопасности.

Характерно, что шитое белыми нитками «дело Сочеловича» направляется не в суд или военный трибунал («измена Родине!»), а туда, где нет ни защиты, ни обвинения — в Особое совещание НКВД СССР! Надо же Цанаве выслужиться перед своим патроном Лаврентием Берия…

И вот на свет появляется постановление Особого совещания от 27 июня 1940 года: «…Сочеловича А. А., как социально опасный элемент, заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на 8 лет (Севжелдорлаг).

Начальник секретариата Особого совещания при НКВД СССР Хват».

В специальной анкете-меморандуме, отвечая на вопрос: «Можно ли вербовать осужденного и для какой работы?» — следователь написал: «Не рекомендуем, так как будет мало пользы ввиду малоразвитости» (подчеркнуто мною. — А. С.).

Восемь лет день в день долбил мерзлую землю Воркуты крестьянин Сочелович на строительстве Северо-Печорской дороги…

Пришел срок и вернулся Артем-хлебопашец на берег родной Случи, снова зашагал по знакомой тропке к своей хатке в надежде на скорую встречу с близкими ему людьми. Но… не было у него теперь хатки… Дошел до хутора Малые Милевичи, отыскал землянку, вырытую на участке сестры жены, открыл дверцу и шагнул в темноту, слабо освещенную щель, увидел сидевших за дощатым столиком жену и деток своих…

Как соскучились его крестьянские руки по настоящему крестьянскому труду, по пахнущей прелой травой и свежестью, исходящей легкими испарениями, по-весеннему теплой земле…

И двух лет не прошло, как он возвратился домой, и на тебе…

И вот снова душная камера тюрьмы, снова выматывающие душу допросы…

— Где вы находились в момент вашего ареста в марте 1949 года?

— Где крестьянину находиться весной? На огороде разбрасывал навоз под картофель.

— Расскажите, кем конкретно вы были завербованы в агенты польских разведорганов во время вашего перехода государственной границы?

— Вербовке я не подвергался, я уже говорил об этом.

— Вы говорите неправду! Вы были завербованы польскими разведорганами во время вашего допроса по выявлению революционно настроенных лиц. Рассказывайте об этом! Не упорствуйте! Мы заставим вас говорить! — кричал следователь лейтенант И. Горбунов — старший оперуполномоченный УМГБ Пинской области.

— Я говорю правду. О вербовке — я этого ничего не знаю и революционно настроенных лиц я никогда не выдавал и не выявлял. — Артем, имевший опыт десятков допросов, упорно стоял на своем, не признаваясь в предъявленных к нему обвинениях.

— Следствию известно (старый прием, с которым Сочелович снова встретился. — А. С.), что вы завербованы польской разведкой и поддерживали впоследствии связь с работниками польской разведки Петровским и другими.

— Я никогда не был завербован и никакой связи с поляками не поддерживал.

— Прекратите запирательство! — лейтенант затопал ногами, вскочил и пригрозил Артему кулаком. — Кем были завербованы?

Следователю Горбунову нужен был агент вражеской разведки, и он «выжимал» из подследственного то, что нужно для протокола с выводом о признании Сочеловича в ведении разведки в интересах польских разведорганов. Шпионаж, как правило, карался смертной казнью, и потому Горбунов старался изо всех сил — Цанава ставил в пример тех следователей, которые «выводили» подследственному шпионаж.

Следователь заготовил постановление о признании Сочеловича в шпионской деятельности, в котором он указал: «Сочелович при допросе сообщил польской разведке ряд шпионских сведений о Советском Союзе (ранее отмечалось о строительстве оборонных объектов, а теперь — о всем великом Советском Союзе! — А. С.), после чего из-под стражи был освобожден и оставлен на жительство в Польше. Проживая в Польше, занимался клеветническими измышлениями о жизни трудящихся в Советском Союзе и поддерживал тесную связь с польским шпионом Петровским, по заданию которого выявлял и выдавал революционно настроенных лиц».

Лейтенанту Горбунову хотелось, чтобы Сочеловичу к прежним обвинениям в шпионаже в пользу польской разведки добавить еще одно — его контрреволюционные действия — выдачу польразведке «революционно настроенных лиц». Но таких лиц в местечке не было, и Сочелович, как мог, защищался, отвергая весьма тяжелые обвинения, понимая, что за ними просматривается высшая мера наказания.

Тогда следователь начал педалировать вариант связи Сочеловича с бандгруппами Лунинецкого района.

— Расскажите, когда, где и с кем вы встречались из вооруженных людей бандгрупп. Только не лгите — мы все и давно знаем!

— Никаких участников вооруженных групп я не знаю и с ними никогда не встречался…

Вопросы повторялись изо дня в день, как тогда в тридцать девятом, были похожи друг на друга…

12 мая 1949 года заместитель прокурора Пинской области младший советник юстиции Турецкий без проверки и уточнений направляет дело Сочеловича снова на Особое совещание при МГБ БССР с предложением: мерой наказания определить ссылку в отдаленный район СССР на поселение. Обвинительное заключение утвердил министр госбезопасности БССР генерал-лейтенант Лаврентий Цанава. В протоколе конфискации имущества числились: «Бычок белый 1,5 года, телка красная». Рядом названы дети: Мария 1931 г., Татьяна 1940 г., Иван 1949 г.

Кроме тех обвинений, которые были предъявлены Артему в 1939–1940 годах, появились новые: «Проживая в Польше, Сочелович занимался клеветническими измышлениями о жизни в Советском Союзе. Преступная деятельность подтверждена его личными и свидетельскими показаниями».

И снова подтасовка показаний, снова ложь и клевета: никаких свидетельских показаний, обличающих Сочеловича, не было и нет!

Вдогон ему «заботливый» начальник следственного отдела УМГБ Пинской области капитан Криворог шлет депешу начальнику Управления Севпечорлага г. Воркута Коми АССР, запрашивая нужные ему данные о «наличии компрматериалов на проверяемого Сочеловича А. А. за период его нахождения в Северо-Печорских лагерях».

31 августа 1949 года Особое совещание при министре государственной безопасности СССР постановило: «Сочеловича Артема Алексеевича за нелегальный переход госграницы и сообщение иностранной разведке шпионских сведений сослать на поселение в Красноярский край». В тот же день соответствующему начальнику был выдан наряд на этапирование в ссылку на поселение Сочеловича А. А.

С п р а в к а. «На ваш запрос о семье Сочеловича А. А. Указанные вами Сочелович Артем Алексеевич, а также Сочелович П. А., дети — Мария, Татьяна и Иван в Брестской области не проживают». Лунинецкий район по последнему административному делению вошел в состав Брестской области. Этим и заканчивается дело № 54535 на Сочеловича Артема Алексеевича.

И нет теперь на том месте, возле реки, ни хатки — заросла бурьяном небольшая усадьба, ни людей, здесь живших, и только одно уцелевшее дерево — рябина — помнит тех, кто был когда-то рядом, посадивших ее и взрастивших своими руками. Птицы не раз садились на это единственное дерево, торопливо набрасывались на красные сочные ягоды, но тут же, недовольно тряхнув головками с испуганными бисеринками глаз, выталкивали изо рта острыми язычками мякотные плоды — уж больно горькие они на этом дереве… Сколько таких семейных гнездовий было разорено…

Цанаву не останавливали опустошенные деревни, брошенные хутора, заросшие лебедой подворья… Так в конце сороковых годов были арестованы и затем подвергнуты суду сразу 66 человек из двух деревень: из Бояр и Высоких Лип Несвижского района за «пособничество бандгруппам». Все они были осуждены на разные сроки наказания, среди них молодые мужчины и женщины, оставившие в своих хатках и землянках малолетних и грудных детей. Людей осудили за то, что «зашел сосед, поговорили, попили чаю». А к соседу накануне заходил вооруженный человек, и это было достаточно для осуждения судом военного трибунала. Понадобилось вмешательство Верховного суда, и только после этого почти все осужденные были реабилитированы и вернулись к крестьянскому труду, от которого они были оторваны силой.

17

Берия присматривался к окружающим, на совещаниях у Сталина больше молчал, слушал тех, кто поднаторел в кремлевских кабинетах, видел, как отмалчивались даже приближенные к вождю. Здесь, сделал вывод Берия, говорит только вождь, а остальным суждено слушать его гениальные мысли и выводы. Сталин редко обращался к Берия, разговор с ним вел, как правило, тогда, когда в кабинете оставались вдвоем; если же находился еще кто-то, то говорили по-грузински. Постепенно Берия уяснил свое особое положение в кремлевской иерархии — пришло время действовать!

Ежов давно ждал ареста и был готов к нему; письма Сталину оставались без ответа, их наверняка и не докладывали, так делал и он в бытность наркомвнудел. Не помог и его явный подхалимаж — он дважды предлагал переименовать Москву в Сталинодар. В начале 1939 года Берия санкционировал высшую меру наказания более 400 партийным, военным, комсомольским, инженерным работникам, служащим НКВД, среди которых приближенные к Ежову лица: начальник ГУЛАГа М. Берман, его брат наркомвнудел Белоруссии Б. Берман, замнаркома внутренних дел СССР С. Жуковский…

В апреле были арестованы Ежов и его бывший заместитель Фриновский. Обоих в «воронке» отвезли в печально известную «Сухановку» — следственную тюрьму НКВД, хозяева которой отличались особой жестокостью. Фриновского, работавшего в Азербайджанской ЧК — ГПУ в начале двадцатых годов и много знавшего о Берия, расстреляли вместе с женой и сыном-школьником.

На допросе Ежов сидел с опущенными плечами, показания о злоупотреблениях властью, массовом уничтожении людей дал сразу же, отчетливо понимая, чего от него хотят; с его мнением никто считаться не будет, а если будешь упорствовать, то тяжеловесы с пустыми, бычьими глазами и огромными кулачищами быстро приведут в «соответствующее состояние». Начальство в наркомате заменено, только костоломы да вертухаи оставались на своих постах — они нужны и новой власти. С одними Ежов встречался в коридоре камер, с другими — в кабинете следователя: «боксер» молча сидел в углу и лишь изредка бросал взгляд на бывшего наркома — грозу для всех, кто оказывался здесь, на Лубянке, кто был на свободе, но чувствовал, как щупальца НКВД подбираются к нему…

— Прокуратура в наши дела старалась не вмешиваться, — отвечал на вопрос следователя Ежов. — Она «не замечала» даже грубейшие нарушения законности: несанкционированные аресты, физические воздействия при допросах. Прокуратура и в первую очередь сам Вышинский боялись ссориться с такой грозной организацией, как НКВД. Фактически никакого прокурорского надзора над судопроизводством, следствием, соблюдением законов в стране не было…

Ежова пристрелили месяц спустя после ареста — стоять у «стенки» для расстрелов он не мог — его «обработали» здешние костоломы по «высшему классу»…

Берия мог успокоиться — нет Ежова, нет Фриновского, свидетелей его темных дел в Азербайджане.

Многие из подследственных и осужденных надеялись на пересмотр своих дел, писали письма в наркомат, Верховный суд, Сталину, «всесоюзному старосте» М. И. Калинину, но маховик репрессий, раскрученный в 1937 году, вращался с той же скоростью — никто не включал тормоза; затишье в арестах было слишком кратковременным. После замены «команды Ежова» требовалось большое число новых следователей, руководителей отделов и управлений — в НКВД пришло много молодежи, часть которой, уверовав в сталинско-ежовский лозунг о врагах народа, слепо веря наставлениям и внушениям опытных, сохранившихся кадров, с усердием исполняли свои обязанности. Другая часть, увидев своими глазами «кухню» допросов и следствий, избитых и искалеченных людей — вчерашних героев труда, наркомов, директоров, военачальников, приняла увиденное близко к сердцу, не мирилась с беззаконием, пыталась сопротивляться.

Старший лейтенант госбезопасности Игорь Кедров — сын известного партийца М. С. Кедрова — вместе со своим другом лейтенантом госбезопасности В. П. Голубевым написали в 1939 году письмо в ЦК ВКП(б) о произволе и беззаконии, творившихся в НКВД. Письмо, как это часто бывает, «спустили вниз» и обоих чекистов арестовали, пытали, добиваясь признания во «вражеской деятельности», «выбивая» из них признания вины самого М. С. Кедрова. Не добившись признаний, чекистов И. Кедрова и В. Голубева вместе с матерью расстреляли без суда. Последовал арест Михаила Сергеевича Кедрова — чекиста, одного из старейших членов партии.

Ему, как «агенту царской охранки», инкриминировали подрыв устоев советской власти, связь с троцкистами, попытки «развалить» деятельность Верховного суда, Госплана РСФСР, т. е. тех учреждений, в которых работал М. С. Кедров. Жестокие побои, издевательства, изощренные истязания делали свое дело — Кедров не мог передвигаться. В письме секретарю ЦК ВКП(б) А. Андрееву Кедров М. С. писал: «Из мрачной камеры Лефортовской тюрьмы взываю к Вам о помощи. Услышьте крик ужаса, не пройдите мимо, заступитесь, помогите уничтожить кошмар допросов. Я невинно страдаю. Поверьте. Время покажет. Я не агент-провокатор царской охранки, не шпион, не член антисоветской организации, в чем меня обвиняют… И никаких других преступлений я не совершал. Я незапятнанный ничем старый большевик, честно боровшийся (без малого) сорок лет в рядах партии на благо и счастье народа… Теперь мне, 62-летнему старику, следователи угрожают еще более тяжкими, жестокими и унизительными мерами физического воздействия… Я бессилен отвратить от себя надвигающиеся новые, тяжкие удары… Я измотан вконец. Здоровье подорвано, силы и энергия иссякают… Умереть в советской тюрьме с клеймом презренного предателя и изменника Родины — что может быть страшнее для честного человека. Какой ужас!.. Это не должно случиться… И партия, и советское правительство, и нарком Л. П. Берия не допустят свершиться жестокой непоправимой несправедливости»…

В начале века, в годы повального увлечения теориями революции, Кедров усиленно штудировал марксизм, запоем читал Ленина, Плеханова, основателя анархизма Михаила Бакунина, знакомился со взглядами Сталина в партийной печати. Тогда Сталин, ведя борьбу с анархизмом, утверждал: «Краеугольный камень анархизма — личность, освобождение которой, по его мнению, является главным условием освобождения массы, коллектива. По мнению анархизма, освобождение массы невозможно до тех пор, пока не освободится личность, ввиду чего его лозунг: “Все для личности”. Краеугольным камнем марксизма является масса, освобождение которой, по его мнению, является главным условием освобождения личности». Сейчас же, размышлял Кедров в тюремной камере, подавлено все: и массы, и личность. Почему пролетариат молчит при явной несправедливости? Вспомнились высказывания Михаила Бакунина, отвергавшего диктатуру любую, включая и диктатуру пролетариата. Он предупреждал об опасности диктатуры: «…Никогда правительственный деспотизм не бывает так страшен и так силен, как когда он опирается на мнимое представительство мнимой народной воли». Неужели анархист Бакунин предвидел идущую от диктатуры пролетариата опасность? Неужели он прав — этот мятущийся душой правдолюбец, дерзко бросивший властям вызов?..

Военная коллегия Верховного суда СССР полностью оправдала М. С. Кедрова, но из тюрьмы его не выпустили. Осенью 1941 года, когда гитлеровцы, прорвав оборону, оказались под Москвой, М. С. Кедрова по указанию Берия расстреляли…

Много лет спустя, на следствии по делу Берия в 1953 году, старший сын Кедрова рассказал: «В 1921 году отец в качестве полномочного представителя ВЧК-ОГПУ находился в Баку, я был с ним. Мне известно, что отец проводил обследование АзЧК и сообщал о результатах Дзержинскому в Москву… Отец сделал вывод о том, что Берия не соответствует занимаемому им посту и не может быть на руководящей работе в органах ВЧК-ОГПУ…

В день ареста отца, 16 апреля 1939 года, я был у него дома, и он мне показал текст письма Сталину… В момент ареста отца агенты НКВД бросились сразу обшаривать столы, спрашивая, где письмо Сталину. Найдя его, они приступили к систематическому обыску»[8].

На следствии Берия всячески отрицал свою виновность в смерти Кедрова: «Поездка Кедрова в Баку в 1921 году не была связана с заданием Дзержинского. Кедрова никто не уполномочивал проверять деятельность АзЧК, в том числе мою и Багирова. Он приезжал не по делам ЧК, а по личным вопросам»[9].

Следствию было ясно, что расстрел Кедрова — дело рук Берия, но эту версию надо было доказать, уличить обвиняемого во лжи, в стремлении увести следствие на ложный путь, чем уже не раз пользовался Берия. Упорствуя, Берия не знал, что следствие уже располагает свидетельскими показаниями приближенных к обвиняемому лиц, и в первую очередь его давнего начальника, председателя АзЧК Багирова, впоследствии с 1933 года первого секретаря ЦК КП(б) Азербайджана.

«Как уполномоченный Дзержинского Кедров приезжал в Баку и производил проверку работы ЧК»[10], — вот что показал на допросе Джафар Багиров.

Стало ясно, что главным виновником в уничтожении Кедрова был Берия. Цель этой акции все та же — замести следы своей службы в охранке мусаватистов, не допустив на стол Сталина еще одного свидетельства.

Новая должность наркома внутренних дел позволяла Берия искать и находить свидетелей его преступных дел в двадцатые годы на территории всей страны, отыскивая всех, кто хоть чуть-чуть наслышан о его прошлой деятельности. Угодливые начальники НКВД областей и республик, исполняя указания нового наркома, лезли из кожи вон, отыскивая людей по специальному списку.

Узаконенные НКВД пытки применялись к политическим заключенным особенно жестоко. Старого коммуниста, кандидата в члены Политбюро Р. Эйхе били изощренно, обливали холодной водой. Под пытками Эйхе вынудили подписать заранее подготовленные НКВД протоколы допросов с клеветой в адрес прежде всего самого Эйхе, а также других государственных и партийных деятелей.

В октябре 1939 года Эйхе писал Сталину: «Нет более горькой муки, как сидеть в тюрьме при строе, за который всегда боролся… Если бы я был виноват хотя бы в сотой доле хотя бы одного из предъявленных мне преступлений, я не посмел бы к Вам обратиться с этим предсмертным заявлением. Я Вам никогда в жизни не говорил ни полслова неправды, и теперь, находясь обеими ногами в могиле, я Вам тоже не вру. Все мое “дело” — это образец провокации, клеветы и нарушения элементарных основ революционной законности. Не выдержав истязаний, которые применили ко мне Ушаков и Николаев (следователи НКВД. В 1939 году арестованы и в январе 1940 года расстреляны. — А. С.), особенно первый, который пользовался тем, что у меня после побоев плохо заросли позвоночник и переломы, что причиняло мне невыносимую боль, заставили меня оклеветать себя и других людей. Я знаю, что я погибаю из-за гнусной подлой работы врагов партии и народа»[11].

На суде Эйхе сказал: «Показания даны под давлением следователя, который с самого начала моего ареста начал меня избивать… Главное для меня — это сказать суду, партии, Сталину о том, что я не виновен. Никогда участником заговора не был. Я умру также с верой в правильность политики партии, как верил в нее на протяжении всей своей работы».

Р. Эйхе был расстрелян в 1940 году.

18

«Нарком все больше доверял мне, и на моем столе все чаще оказывалась почти вся почта, предназначенная Лаврентию Павловичу. Больше того, донесения нашей разведки из-за границы, по его указанию, мною обобщались и по ним составлялась справка для доклада наверх, членам Политбюро. Для меня все это было ново, и первое время я был шокирован всем тем, что узнавал из донесений, восхищался нашими разведками, радовался их проникновению в дела, интересующие нашу страну, беспокоился о них — ведь ходили по острию ножа. Больше других меня почему-то интересовал разведчик под именем «Рамзай». В то время интерес к Японии в стране не утихал из-за непрекращающихся дерзких действий японцев на Дальнем Востоке то у озера Хасан, то в Монголии на реке Халхин-Гол, и потому каждое донесение Рамзая я читал очень внимательно. Почему-то в шифровках все чаще и чаще упоминалась Германия, и я долго не мог понять причину его беспокойства. Договор с Германией о ненападении был заключен. Договор о дружбе подписан — чего же больше…

Настойчивость Рамзая достигла апогея в ноябре 1940 года — 18-го числа в его донесении впервые сообщалось о возможном нападении Германии на Советский Союз. На меня это произвело ошеломляющее впечатление, и я несколько дней ходил удрученный — готовилась война. С кем бы поговорить об этом? Друзей у меня не было — этому противился Лаврентий Павлович, идти к нему с таким вопросом я опасался. Взглянул на шифровку через несколько дней — привычная формулировка наркома: «Доложено т. Сталину». И его подпись. Я немного успокоился. Если об этом знает товарищ Сталин, то все в порядке, меры будут приняты. Наша граница всегда на замке!

Теперь я из всей груды шифровок первым брал донесение Рамзая — я почему-то проникся к нему особым уважением. О том, кто скрывается под кодом «Рамзай», я тогда не знал, о Рихарде Зорге услышал много лет спустя. А Рамзай торопил всех нас — война подступает к нашим границам, и нужно готовить страну, народ, Красную Армию.

Начало 1941 года ознаменовалось подробным донесением Рамзая о развертывании Германией новой резервной армии вермахта в составе 30–40 дивизий. Он, словно привидение, появлялся над Германией, замечал все, что там происходило, и тут же доносил в Центр. Я так думаю, что Рамзай один из первых вскрыл активизацию немцев по подготовке нападения на СССР. Я не умаляю других разведчиков — они тоже внесли свой вклад на алтарь отечества, но первым был все-таки Рамзай. И как только в марте 41-го немецкие дивизии начали двигаться из Франции на восток, Рамзай сразу прислал донесение.

Почти все донесения из разведуправления Генштаба Красной Армии шли за подписью генерал-майора Ф. Голикова, чаще с припиской: «Информация весьма сомнительного плана».

Мне иногда думается, что чуть ли не все страны старались помочь нам в информации о подготовке Гитлера к войне: послы США, Англии, Франции и многих других стран сообщали о надвигающейся войне… Но мой нарком, казалось мне, в сороковом году часто был занят чем-то другим…

Меня теперь часто спрашивают о Троцком. Что я могу сказать? Знаю, что нарком не раз обращался к этой фамилии, не одна книга побывала на моем столе. Их я читал ночами. «Преданную революцию» мне дал нарком и сказал, чтобы я подчеркнул или сделал пометки на самых важных страницах. Прочел и подумал вот о чем. Прав ли Троцкий, заявляя, что в России много людей, ненавидящих Сталина, и в случае войны вряд ли удастся избежать поражения, ибо эти люди будут желать одного — освободиться от тирании Сталина? Если это так, то истребление врагов народа растянется не на один год. Троцкизм живуч.

Когда я читал написанные Троцким страницы о Сталине, мне становилось страшно: казалось, что вождь незримо присутствовал в комнате и подсматривал за мной. Из книг я узнавал об ограниченности Сталина как теоретика партии, о его неуемном желании стать после смерти Ленина руководителем партии и страны, о его жестоком и мстительном характере… Великий Сталин, и вдруг он такой… Я боялся собственных мыслей…

Можно себе представить Сталина, когда он закрыл после чтения последнюю страницу «Преданной революции». Не мог после этого вождь жить спокойно, пока Троцкий ходит по земле. Страх, ненависть, зависть, злоба — все смешалось, переплелось… Он еще не забыл всего этого, как появилась новая книга Троцкого «Преступления Сталина». Черт знает что такое! Весь мир теперь знает о нем, о Сталине, как об убийце, мстительном, кровавом диктаторе. Это переполнило чашу терпения вождя…

Я сидел у наркома с документами особой секретности, когда позвонил Сталин. Берия поднялся, встал и я. Он делал это каждый раз, когда звонил генсек. Всего их разговора я не слышал, но нарком, сославшись на последнюю книгу Троцкого, дважды произнес: «Я вас, товарищ Сталин, понимаю… Будем искать и готовить…»

Из переводной литературы я знал, что Лев Троцкий живет в Мексике, в местечке Койоакан, в доме, превращенном в крепость, окруженном железобетонным забором. Имелась, разумеется, охрана дома, личные телохранители. Попасть в дом журналисту или корреспонденту радио не было никакой возможности — доступ был ограничен до предела.

Литературы о Троцком становилось все больше и больше, и я, закрывшись в своей небольшой комнате, буквально «глотал» прибывшие из-за границы книги с описанием жизни одного из руководителей революции, председателя Реввоенсовета республики. Я узнал, что Троцкий продолжал работать над очередной книгой о революции и ее вождях, был немало удивлен тем, что Троцкий очень любил кроликов и начинал новый день с крольчатника. Он разносил им по клеткам корм, подливал свежей воды с добавкой марганца — животные могли заболеть и погибнуть от малейшей инфекции в пище, подолгу рассматривал новорожденных крольчат. Интересно было бы узнать: вспоминал ли Лев Давыдович на фоне масштабности Гражданской войны в России то время, когда он отдавал приказы о массовых расстрелах красноармейцев и командиров отступающей армии? Он, один из тех, кто развязал в России кровавый террор, в результате которого гибли тысячи безграмотных, не обученных военному делу крестьян и рабочих, теперь, на склоне лет, умиленно рассматривал пушистых крольчат…

В апреле 1940 года у наркома появилась еще одна книга далекого изгнанника — обращение к советскому народу «Вас обманывают».

Нарком несколько раз напоминал мне о срочности расшифровки донесений из Мексики. Мне казалось, что он ждет оттуда какого-то чрезвычайно важного донесения — уж больно нетерпелив он был, когда я докладывал о донесениях разведчиков.

Несколько позже из иностранных источников я узнал о покушении на Троцкого. Троцкий и его жена Наталья Седова успели спрятаться в углу спальни, за кроватями. Отверстия от пуль оказались выше. На вопрос прибывшего полицейского, составлявшего протокол, о том, есть ли тот, кого господин Троцкий подозревает в нападении, последний ответил:

— Разумеется. Автор нападения — Сталин.

Видимо, Троцкий понимал, что после стольких лет вражды, взаимного озлобления, физического невосприятия друг друга Сталин не оставит его в покое, и потому принял дополнительные меры по охране дома, не догадываясь, что убийца уже вошел в его бронированную крепость…

Однажды, это было осенью, я, как обычно, докладывал весьма срочные документы; нарком был чем-то взволнован, часто поглядывал то на часы, то на телефон «кремлевки». Без стука — так входили наиболее приближенные лица — вошел дежурный по радиоперехватам и, что-то шепнув наркому, положил перед ним лист бумаги. Лицо наркома мгновенно просветлело. Он схватил трубку «кремлевки», набрал номер и почти прокричал:

— Свершилось! Убит негодяй! Да, да, вот последний радиоперехват. Еду. Слушаюсь! — Он выскочил из-за стола и бросился к двери…

Через несколько дней из различных сообщений и донесений я имел полную картину кровавой драмы, разыгравшейся в далекой Мексике, в местечке Койоакан…

В 1939 году американская троцкистка Сильвия Агелофф ввела в дом Троцкого своего друга Жака Морнара и представила его как бизнесмена кинематографа, известного в деловых кругах под именем Джексона. Еще до этого Сильвия познакомила Джексона с друзьями Троцкого — Альфредом и Маргерит Розмер. Видимо, Джексон обладал даром гипнотического влияния на людей — он понравился Троцкому сразу, как только убедил шефа IV Интернационала в преданности троцкизму; он не скрывал своей ненависти к Сталину и к марксизму в целом, предлагал финансовую помощь организациям Интернационала. Троцкому импонировали рассуждения Джексона о «железной воле», «сильной руке», «повальном вооружении пролетариата». Временами, расхваливая сильные личности, Джексон перехватывал через край…

Сильвия была довольна: Троцкий обрел в ее друге хорошего собеседника, с которым они вечерами подолгу разгуливали по саду, чаевничали а-ля рус на веранде, у самовара.

Однажды Джексон написал статью и попросил Троцкого прочесть ее и внести коррективы. Троцкий согласился и через несколько дней вернул статью с правками и дополнениями. Джексон обещал в самое ближайшее время поправить статью и показать хозяину дома.

20 августа 1940 года, вечером, Джексон, одарив Сильвию и Наталью Седову обворожительной улыбкой и по-осеннему яркими цветами, решительно вошел в кабинет Троцкого, вычитывавшего свою новую рукопись «Сталин».

Поздоровавшись, Джексон положил на стол свою статью, дождался, пока хозяин кабинета нагнулся над выправленной статьей, незаметно, за спиной Троцкого, достал из плаща горный топорик-альпеншток и, собрав силы, с размаха ударил им по затылку Льва Давыдовича… Троцкий, обливаясь кровью, издал нечеловеческий крик, рухнул на пол… Он скончался на следующий день.

Впоследствии «Джексон» получил звание Героя Советского Союза и четвертую «шпалу» в петлицы гимнастерки… Не остался без награды и Лаврентий Павлович…

Сталин вздохнул — исчез его некогда грозный, коварный враг, единственный, кто знал о нем больше других… Но генсек не оставил в покое и мертвого: каждое его выступление носило печать идейного разгрома троцкизма. Более того, все дела тех, кто оставался в лагерях, были срочно пересмотрены. При малейшем подозрении осужденных к троцкизму они, по приказу Сталина, уничтожались в лагерях без суда. Злой дух Троцкого выкорчевывался с корнями…

Теперь я видел наркома бодрым, как всегда, устремленным и довольным — он иногда шутил, смеялся, позволял себе рассказывать сальные анекдоты.

Итак, осенью сорокового число донесений о подготовке Германии к войне продолжало расти, и я старался их обобщить так, чтобы выводы оставались тревожными, требовавшими принятия мер. Однажды нарком потребовал все последние донесения, бегло просмотрел их, сделал на некоторых короткие пометки «деза» (дезинформация. — А. С.) и, отдавая мне, сказал: «Много вранья. Стараются запугать». Я, воспользовавшись моментом, решил проверить себя: мне казалось, что Германия действительно готовится к войне. «Не могут же все, товарищ нарком, сообщать неправду». Лаврентий Павлович посмотрел на меня так, что у меня похолодела спина. «И ты веришь всему этому? Они отрабатывают свой хлеб. И не только хлеб, а кое-что еще. Англия и Франция специально спланировали и активно проводят операцию по дезинформации, хотят запутать нас. К операции подключен даже премьер-министр Англии Черчилль».

После моего не совсем удачного зондажа нарком несколько дней не приглашал меня на доклад особо секретных документов — присылал работника по особым поручениям, тот молча брал красную папку и так же молча возвращал ее обратно. Я перепугался: недоверие наркома для меня могло окончиться в лучшем случае лагерем… Ту неделю я не спал — ждал ареста. «Теперь, — думал я, — если останусь целым, никогда не стану задавать вопросы начальнику. Действительно, молчание — золото…»

Однажды, вернувшись из командировки, нарком позвонил мне. Я кратко доложил о самых неотложных делах.

— Ну, что сообщают твои разведчики? — неожиданно спросил Лаврентий Павлович, делая акцент на слово «твои».

Я молча положил перед ним справку-доклад, составленный из донесений резидентов, и стал ждать реакции наркома.

— Обычная деза! — заключил он чтение и отдал папку мне. — Товарищ Сталин не верит им. Англии хочется столкнуть нас с Германией! Но это ей не удастся! Понял, Арчил?

— Так точно! — рявкнул я.

— Молодец. Можешь идти.

Мои сомнения и после этого разговора не уменьшились. В начале марта сорок первого года мужественный Рамзай прислал в Центр микропленку телеграммы Риббентропа послу Германии в Японии Отту, в которой сообщалось о том, что Германия начнет войну с Советским Союзом в середине июня 1941-го.

Интересно, а как реагируют на донесения разведчиков нарком обороны Тимошенко и начальник Генерального штаба Красной Армии Жуков? Они-то, люди военные, должны разобраться во всем этом и принять необходимые меры. Они в первую очередь отвечают за готовность страны к войне. Что же будет?..

Наступил апрель. На улицах Москвы — весенняя слякоть. По ночам морозы схватывали лужи, и они блестели тонким слоем льда, отражая скупые лучи тусклого солнца. Остервенело кричали галки и вороны. Я шел по арбатским переулкам, смотрел на москвичей, спешащих на работу.

Опять тревога в донесении. 18 апреля посол Англии в СССР сэр Криппс вновь уведомил Сталина о вторичном предупреждении Черчилля. Вот и шифровка Рамзая: «Гитлер принял решение начать войну и уничтожить СССР, чтобы использовать европейскую часть Союза как базу сырья и зерна. Критический срок возможного начала войны: а) завершение поражения Югославии; б) завершение весеннего посева; в) завершение переговоров между Турцией и Германией. Решение о начале войны будет принято Гитлером в мае».

Москва утопала в зелени, цветах, лозунгах, транспарантах — наступил май. На лицах людей праздничное настроение. Молодежь группами распевала: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» Дворники в белых фартуках. Конная милиция спокойно процокала по Арбату, повернула на Гоголевский бульвар. Люди радовались весне, солнцу, празднику…

Неужели и этому сообщению не верят! Донесение секретного агента при посольстве Германии в СССР: «19 мая. На днях, во время приезда посла СССР в Берлине Деканозова в Москву, посол вместе с переводчиком В. Павловым посетил посла Германии в СССР фон дер Шуленберга, который попытался предупредить Деканозова о намерении его фюрера развязать войну против СССР. Деканозов доложил об этом разговоре тов. Л. П. Берия. Тов. Берия разъяснил, что немцы пытаются прибегнуть к шантажу против СССР. Деканозов заявил фон дер Шуленбергу, что он не уполномочен выслушивать подобные заявления от германского посла и что только Молотов может выслушать его».

О, господи! Никто не хочет даже выслушать! Интересно, доложил ли Лаврентий Павлович об этой информации Сталину?

Еще одно донесение от военно-морского атташе в Берлине капитана 1-го ранга Воронцова: «1 июня. Германия нападет на Советский Союз 20–22 июня».

Сегодня, 13 июня, Лаврентий Павлович вернулся в кабинет взволнованным. Я спросил о причинах его беспокойства.

— Умник нашелся! Дал команду обстрелять немецкий разведчик над Балтикой! Но ему товарищ Сталин всыпал по первое число!

Оказалось, что народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Н. Кузнецов отдал приказ обстреливать немецкие воздушные разведчики, летающие над советскими морскими базами. Его срочно вызвал Сталин.

— Вы, товарищ Кузнецов, понимаете, что вы можете спровоцировать войну? Вот меня и товарищ Берия поддержит. Вы понимаете всю опасность вашего приказа?

— Не мы нарушали воздушную границу, а немцы! Мы ведем передислокацию флота!

— Отмените немедленно ваш приказ! Не играйте с огнем, товарищ Кузнецов!

— Я понял вас, товарищ Сталин. И еще позвольте доложить. Все немецкие торговые корабли вышли из наших портов. Часть из них ушла, недогрузив трюмы. Видимо, и нам надо дать команду вывести все советские корабли из немецких портов — запахло порохом!

— Вы с ума сошли! — едва не закричал Сталин. — Пусть немцы делают что хотят. Это не наше дело. Ты слышишь, Лаврентий?

— Слышу, товарищ Сталин. Подталкивают на войну с Германией. Адмирал не читал сегодняшнего сообщения ТАСС.

— Тогда прошу разрешения, товарищ Сталин, вывести наши боевые корабли из портов и баз в открытое море, — Кузнецов вздохнул. — На всякий случай. Осторожность не помешает.

— Черт бы вас побрал! — вскипел Сталин. — Ему — одно, а он — другое! Ничего не менять — все должно оставаться на своих местах. Вы меня поняли? Идите!..

— А ты, Арчил, наматывай на ус. Сейчас много врагов пытаются стравить нас с Гитлером. Учти это… Иди, прочти заявление ТАСС.

Я вошел в свой кабинет, взял «Правду». «По данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы…»

Неужели все это так?

Что сообщает мой далекий Рамзай? «13 июня. Повторяю: девять армий в составе 150 дивизий начнут наступление на широком фронте 22 июня 1941 года».

Нарком при мне звонил начальнику Политуправления РККА А. И. Запорожцу и настоятельно требовал усилить борьбу с разрастающимися слухами о якобы готовящемся нападении немцев на СССР.

— Немедленно информируйте все политорганы Красной Армии, штабы, разошлите своих политработников в войска с одной-единственной установкой: никакой войны с Германией не будет! Надо каленым железом выжигать все провокационные слухи. Распространителей слухов передавайте НКВД, а там с ними разберутся!

Теперь я видел, что нарком не остановится ни перед чем, если узнает, что кто-то верит в готовящееся нападение Германии; его лицо багровело, взгляд становился еще грознее, как только он начинал говорить о слухах и провокациях. Он приказал немедленно арестовать одного очень опытного оперативного работника только за то, что тот позволил себе поразмышлять: «Первая мировая война была развязана Германией. Если разразится Вторая мировая, то ее начнет именно Германия».

Информация о подготовке Германии к нападению на СССР нарастала подобно катящемуся с горки снежному кому. Много документов разведки в наш секретариат шло от В. Меркулова, недавно назначенного наркомом безопасности. Один из них, датированный 16 июня 1941 года, представлял донесение агента «Старшины» из штаба германских ВВС «Люфтваффе». В нем сообщалось: «Все военные приготовления Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время. В кругах авиации сообщение ТАСС воспринято весьма иронически… В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия. Часть самолетов, главным образом истребителей, находится на венгерских аэродромах… Военные действия против СССР предполагают начать с бомбардировки пунктов подвоза, нарушения путей снабжения при активном участии пикирующих бомбардировщиков. Кроме этого, бомбардировке в первую очередь должны подвергнуться советские аэродромы, расположенные на западной границе СССР. Немцы считают слабым местом обороны СССР наземную службу авиации и поэтому надеются путем интенсивной бомбардировки аэродромов сразу же дезорганизовать ее действия…»

В левом верхнем углу на донесении рукой Сталина было написано: «Т-щу Меркулову. Может послать ваш «источник» из штаба Герм. авиации к е… матери. Это не «источник», а дезинформатор. И. Ст.».

18 июня в папку срочных донесений я положил перехваченную шифровку из Хельсинки: «15 июня было призвано по одному Хельсинки 10 000 человек. Призыв продолжается. Идет призыв женщин в санитарные и продовольственно-питательные отряды… На важных участках города установлена зенитная артиллерия…» Все это, естественно, угнетало меня. Я уже боялся заходить к наркому с папкой донесений разведчиков — чаще папку отдавал порученцу.

21 июня на донесении нашего резидента в Виши Жильбера о том, что командование вермахта закончило переброску своих войск на советскую границу и завтра, 22 июня 1941 года, они внезапно нападут на Советский Союз, Сталин писал: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его».

В ночь на 21 июня я работал над докладной запиской наркома Сталину. Дважды он поправлял ее, сердился и ворчал, пока наконец не отдал машинистке:

«21 июня 1941 года…Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это нападение начнется завтра.

То же радировал и генерал-майор В. Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на свою берлинскую агентуру…

Начальник разведупра, где еще недавно действовала банда Берзина, генерал-майор Ф. И. Голиков жалуется на Деканозова и на своего подполковника Новобранца, который тоже врет, будто Гитлер сосредоточил 150 дивизий против нас на западной границе.

Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападет!»

Я уже не знал, что делать с разбухшей папкой донесений о войне, а они все прибывали и прибывали: от послов, секретарей, агентов, резидентов. Вечером не без боязни перешагнул кабинет наркома.

— Опять вранье принес! — Он зло раскрыл папку, бегло просмотрел информацию, взял авторучку и написал: «В последнее время многие работники поддаются на наглые провокации и сеют панику. Секретных сотрудников «Ястреб», «Кармен», «Алмаз», «Верного» за систематическую дезинформацию стереть в лагерную пыль как пособников международных провокаторов, желающих поссорить нас с Германией. Остальных строго предупредить. Л. Берия. 21 июня 1941 года».

Я посмотрел на часы: четверть девятого. Завтра, 22 июня, воскресенье, и я смогу поехать в Серебряный Бор покупаться в Москве-реке, позагорать на ее берегах…»

19

Что же, в конце концов, двигало Сталиным и его окружением в те предгрозовые дни? Сталин не мог не знать взглядов Гитлера на Россию: «Территорию России населяет низкокачественная раса славян, не способных создать собственную государственность, собственную культуру и нуждающихся в руководстве народа с благородной кровью, которая течет в жилах немцев… Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию», — писал Гитлер в «Майн кампф»…

На полях Европы полыхает огненный смерч, а Сталин, Ворошилов, Молотов, Каганович, Берия не разрешают наркомату обороны выдвинуть к приграничным округам армии резерва из Поволжья, с Урала, из центра страны, прикрыть границу дополнительными соединениями пехоты, танков, авиации. Еще в 1939 году Молотов, выступая на сессии Верховного Совета СССР с обоснованием договора о дружбе (?!) с фашистской Германией, заявил: «Идеологию гитлеризма… можно признавать или отрицать. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой… Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию»… Теперь… Германия находится в положении государства, стремящегося к миру, а Англия и Франция… стоят против заключения мира».

Не эта ли и подобные политические ошибки развязали Гитлеру руки для нападения на Францию, Бельгию и другие страны Европы? После подписания Советским Союзом договора с Германией о ненападении в 1939 году Сталин усиленно насаждал мнение об «отодвигании войны» на несколько лет. «Дружба народов Германии и Советского Союза, — заявил он, — скрепленная кровью, имеет все основания быть длинной и прочной».

А что говорил в это время Гитлер? В ноябре 1939 года, т. е. спустя месяц после выступления Молотова на сессии Верховного Совета о миролюбии Германии, Гитлер перед военным руководством сказал, что Советский Союз значительно ослаблен внутренними процессами, что русские вооруженные силы имеют в настоящее время низкую боеспособность. «Мы сможем, — уверенно заявил Гитлер, — выступить против России лишь после того, как освободимся на западе». Этот договор позволил Гитлеру избежать войны на два фронта: против Франции и Англии — с одной стороны, и против СССР — с другой. Тезис Сталина — Молотова о том, что договор с Германией 1939 года отсрочил нападение на СССР, весьма сомнителен. В 1940 году Гитлер сосредоточил на Западном фронте (т. е. против Франции и Англии) свои основные силы: 136 дивизий, оставив против нас лишь 10. Ошибки в политике привели к серьезным просчетам в военной стратегии.

Спустя месяц после заключения договора с Германией в Бресте 22 сентября 1939 года состоялся совместный военный парад вермахта и Красной Армии. Принимали парад генерал Гудериан и комбриг Кривошеин.

Со своей стороны нарком обороны Ворошилов разрешил после неоднократных просьб немцев использование широковещательной радиостанции столицы Белоруссии Минска в качестве дальнего приводного радиомаяка для навигационного обеспечения гитлеровских бомбардировщиков при полетах над территорией Польши. Штурманы бомбардировочной авиации «Люфтваффе» из эскадр Геринга, уточняя маршруты полетов на бомбежку городов и армии Речи Посполитой, настраивали бортовые радиосредства на частоту Минска. После завершения польской кампании Геринг в знак признательности прислал маршалу Ворошилову транспортный самолет за услуги в использовании минской радиостанции.

В печати появились сотни статей об истории Германии, культуре немецкого народа, необходимости проявления уважительного отношения к политике Германии. Раболепствуя перед Сталиным, Берия издал строгую директиву для начальников тюрем, лагерей и пересыльных пунктов, в которой категорически запрещалось называть советских заключенных «фашистами»…

Такой резкий поворот в сторону улучшения взаимоотношений с Германией далеко не всеми был понят, многие советские люди не верили в искренность установившихся отношений с гитлеровской Германией. Требовались огромные усилия пропагандистского аппарата для «воспитания советских людей в духе дружбы с народом Германии».

И гитлеровцы всячески подкрепляли эту «веру». В конце 1939-го — начале 1940 года в Германию были приглашены группы советских специалистов. На заводах Мессершмитта, Юнкерса, Хейнкеля немцы не побоялись показать почти все находящиеся на вооружении вермахта и стоящие на конвейере самолеты. Старшего групп И. Тевосяна принял сам Геринг. Советским летчикам-испытателям представилась возможность не только увидеть самолеты «Люфтваффе», но и полетать на них. Больше того, руководители Германии разрешили в обмен на сырье приобрести несколько машин: пять Ме-109 и Ме-110, две Ю-88, две До-215, новейший истребитель «Хейнкель-100». Все это вызвало удивление у руководителей групп нашего авиапрома — конструктора А. Яковлева, директора завода П. Дементьева, первого заместителя наркома В. Баландина: почему руководители рейха не побоялись показать советским специалистам современную авиатехнику? Наверное, потому, что внедрить в технологию их достижения за короткое время не удастся, война не за горами, а главное — морально воздействовать на советских работников авиапрома, внушить им, что они, немцы, ушли далеко вперед в авиастроении, добились больших скоростей и высот, внедрили пушечное вооружение, повысили мощность моторов и бомбовую нагрузку.

Стало ясно: в авиации отставание от лучших образцов самолетов, вооружения, моторов увеличивалось с каждым годом. Нужны были срочные меры. И Сталин, неплохо разбиравшийся в авиации, начал с того, что снял с поста наркома авиапромышленности М. М. Кагановича.

— Он не понимает и не разбирается в авиации! Сколько живет в России, а говорить по-русски не научился! Как мы не видели всего этого раньше?

Через некоторое время, не почувствовав помощи своего брата Лазаря Кагановича, М. Каганович застрелился…

Наркомом авиапрома был назначен Шахурин. Алексей Иванович в свое время работал в Военно-воздушной академии им. Жуковского, был парторгом ЦК на авиазаводе, секретарем обкомов партии, словом, знал авиацию и мог, разумеется, отличить истребитель от разведчика, не называл «мордочкой», как это делал М. Каганович, носовую часть машины.

Политбюро не единожды обсуждало положение дел в авиации, укрепило руководство авиапрома компетентными, знающими дело людьми. Так заместителем наркома авиапрома был назначен молодой, но уже известный конструктор Александр Яковлев.

Сталин и его окружение в сороковом году приняли ряд мер по усилению Красной Армии. На одном из совещаний Сталин, выступая перед высшим начальствующим составом РККА, сказал (прозрение пришло очень поздно):

— Мы недооценили роль механизированных армий, допускаем медлительность и ошибки в формировании соединений, оснащенных достаточным количеством танков.

Идеи Тухачевского немцы реализовали задолго до начала Великой Отечественной войны.

Не хватало квалифицированных рабочих, инженеров, наладчиков. 2 млн 300 тыс. людей находилось в то время в лагерях и тюрьмах.

Молодые, неопытные наркомы и директора заводов не смогли равнозначно заменить тех, кто был упрятан за решетку. Рост производства стали составил в 1940 году по сравнению с 1937 годом всего лишь 3,4 %, чугуна — 2,75 %, проката — 0,77 %. Выпуск автомобилей сократился на 54 тысячи. Особенно обозначилось отставание в оборонных отраслях, где даже новейшая техника отставала по своим параметрам от немецкой боевой техники. Самолетный парк ВВС Красной Армии был довольно значительным — более 20 000 машин, в том числе боевых — 15 990. Но 82,7 % составляли машины устаревших конструкций.

Усилиями конструкторов и промышленности к 1940 году были созданы новые, имеющие равные с немецкими машинами тактико-технические данные и даже превосходящие их по некоторым параметрам самолеты, но их было мало. В 1940 году было выпущено лишь 64 истребителя Як-1, 20 истребителей МиГ-3, 2 пикирующих бомбардировщика Пе-2. Наша авиапромышленность по мощности была вдвое слабее немецкой… Только 9,8 % истребителей имели пушечное вооружение.

Промышленность с большим отставанием поставляла боевую технику, медленно совершенствовались коммуникации, с опозданием строились аэродромы, базы, склады горючего и боеприпасов, продолжались аресты военачальников и кадровая чехарда в наркомате, в Генеральном штабе, в военных округах. В течение шести месяцев 1940–1941 годов трижды менялись начальники Генерального штаба (август 1940 года — вместо Б. Шапошникова был назначен К. Мерецков, который в феврале 1941 года был снят и впоследствии арестован; вместо него был назначен Г. Жуков).

Были допущены серьезные просчеты в размещении стратегических резервов боеприпасов, питания, обмундирования, горючего на случай войны. Военные и политические руководители Л. Мехлис, Г. Кулик, Е. Щаденко с упорством, достойным лучшего применения, отстаивали свои взгляды на строительство арсеналов, складов и баз вблизи границы, так как «Красная Армия будет вести бои на чужой территории». Людям, отстаивавшим другие взгляды, а именно — размещение баз и арсеналов проводить в глубоком тылу (Урал, Поволжье), навешивались ярлыки паникеров-отступленцев со всеми вытекающими отсюда последствиями со стороны НКВД…

«Под давлением повторяющихся тревожных сигналов наркомату обороны, — вспоминал позже Г. К. Жуков, — удалось добиться от Сталина разрешения частично призвать в западные военные округа еще четыре армии. Я, как начальник Генерального штаба, понимал, что эта переброска не может остаться в секрете от немцев. А раз так, то одновременно с этими необходимыми мероприятиями нужно привести в боевую готовность войска пограничных округов. Я докладывал об этом Сталину, но он, после того как его две недели пришлось убеждать согласиться на первые два мероприятия, согласия на третье мероприятие, непосредственно связанное с первыми двумя, так и не дал… Он ответил, что приведение в боевую готовность войск в пограничных районах может привести к войне…»[12]

Сталин в начале мая дал согласие на выдвижение резервных армий и корпусов из Забайкалья, Северного Кавказа и Поволжья на запад со сроками завершения передислокации конец июня — начало июля. Нужно было не только скрытно перевезти большое количество людей, лошадей и техники, но и разместить их, отладить снабжение боеприпасами, горючим, обмундированием, питанием, запасными частями, построить хранилища, казармы, укрытия, пути подвоза и т. д. Естественно, что для этого требовалось не один-два месяца.

О выдвижении армий к западным границам, разумеется, узнали гитлеровские руководители. По их требованию Сталин и Берия принимают чудовищное по близорукости решение: допустить в западную часть страны группы вермахта для «розыска могил» немецких солдат, погибших в Первую мировую войну на территории нашей страны. Опытные разведгруппы гитлеровской армии на лошадях и автомобилях под видом розыска могил исходили и изъездили вдоль и поперек многие районы Белоруссии, Прибалтики и Украины, наблюдая за размещением воинских частей и соединений, передвижением боевой техники, полетами военной авиации…

Сталин и его окружение упорно цеплялись за договор с Германией, не верили в нарастающую активизацию подготовки войны. Под давлением с риском для жизни добытой информации нашими разведчиками, донесений послов и военных атташе Сталин направил в 1941 году письмо Гитлеру, с беспокойством сообщая фюреру о фактах прямой подготовки нападения на СССР. С присущим Гитлеру коварством, честью рейхсканцлера последний заверил Сталина в том, что войска в Польше, Румынии предназначены для… проведения операции «Морской лев» — вторжения Германии в Англию. Появившиеся к маю 1941 года у границ СССР более 130 дивизий не что иное, как способ изготовиться перед прыжком на Британские острова. Сталин, не доверяя донесениям лучших в мире разведчиков (Зорге и других), докладам послов и военных атташе, не прислушиваясь к вполне обоснованной тревоге руководителей наркомата обороны, поверил, однако, Гитлеру, строго карая тех, кто на свой страх и риск принимал меры по укреплению обороноспособности страны.

В высшем руководстве страны создалась парадоксальная ситуация: Сталин патологически боялся Гитлера, а окружение Сталина боялось вождя, стараясь ублажить его сообщениями о ложных успехах, о готовности Красной Армии и страны в целом к отражению агрессии. Боялись наркомы, директора оборонных предприятий, руководители республик и областей. Не избежали этого и военные руководители.

Маршал Тимошенко позже рассказывал: «В начале июня 1941 года, когда сообщения по разным каналам о готовящейся агрессии против СССР стали очень тревожными, мне удалось добиться у Сталина согласия принять меня вместе с начальником Генштаба генералом армии Г. Жуковым. Мы вручили ему большую пачку последних донесений наших военных разведчиков, дипломатов, немецких друзей-антифашистов, убедительно свидетельствующих о том, что каждый день следует ожидать разрыва Гитлером пакта о ненападении и вторжения врага на советскую землю. Прохаживаясь мимо нас, Сталин бегло пролистал полученные материалы, а затем небрежно бросил их на стол со словами: «А у меня есть другие документы». И показал пачку бумаг, по содержанию почти идентичных нашим, но испещренных резолюциями начальника военной разведки генерал-лейтенанта Ф. Голикова. Зная мнение Сталина, что в ближайшие месяцы войны не будет, и стремясь угодить ему, Голиков начисто отметал правдивость и достоверность всех этих донесений. Более того, продолжал Сталин, нашелся один… (тут «хозяин» употребил нецензурное слово), который в Японии обзавелся заводиками и публичными домами и соизволил сообщить даже дату германского нападения — 22 июня. Прикажете и ему верить? Так ничем закончился наш визит…» Сталин не верил нашим разведчикам — за четыре предвоенных года он репрессировал пять начальников разведывательного управления РККА…

Более того, руководство Политуправления РККА всячески ограничивало действия тех политработников, которые пытались морально подготовить бойцов и командиров к войне с фашистской Германией. В войсках все чаще встречались случаи беспечности и потери бдительности.

Высшее политическое и военное руководство с трибун открытых и закрытых убеждало народ в том, что наши границы в наиболее уязвимых местах опоясаны полосой укрепленных районов: усилены ранее построенные укрепления и возводятся дополнительные укрепрайоны, радикально улучшающие всю систему обороны границ» (Ворошилов К. Е. «Речь на XVIII съезде партии»). Маршалу Ворошилову вторил армейский комиссар Мехлис: «Если вторая империалистическая война обернется своим острием против первого в мире социалистического государства, то следует перенести военные действия на территорию противника, выполнить свои интернациональные обязанности и умножить число советских республик».

Общий настрой был такой, что война сразу обернется наступлением наших войск, и будет вестись на чужой территории, и закончится победой, достигнутой «малой кровью». Идеологи отрабатывали свой хлеб с маслом и кричали на всех углах о непобедимости Красной Армии, о нерушимости границ Советского Союза. Их можно понять, но как было понять профессиональных военных, не принимавших крайне необходимых решений по повышению боевой выучки войск с учетом военных действий на западе. В декабре 1940 года нарком обороны заявил: «В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не даст ничего нового». И это говорится после весьма неудачной финской кампании, в которой войска Красной Армии потеряли сотни тысяч убитыми и ранеными, не сумев долгое время прорвать укрепления противника на узком участке фронта, имея превосходство в артиллерии, авиации, пехоте! А концентрация танков и артиллерии на решающем направлении? А массированное применение авиации? А…

На другой же стороне границы подготовка к войне шла полным ходом: о предстоящем возможном нападении на Советский Союз знали все военнослужащие от солдата до фельдмаршала. Вот один из документов от 22.04.1941 года:

«Солдаты 1-й танковой группы!

Фюрер решил разгромить большевистские Советы прежде, чем этот противник, питающий давнишнюю ненависть к национал-социализму, пользуясь тем, что мы заняты войной с Англией, ударит нам в спину.

В этой войне 1-я танковая группа вместе с приданными ей пехотными дивизиями должна пробить брешь в пограничной большевистской стене и затем своими мотосоединениями продвинуться далеко на восток.

В результате этого произойдет распад действующей против нас русской армии.

До наступления этого момента для нас не может быть ни отдыха, ни покоя.

Мы должны неудержимо, невзирая ни на что, и без задержек продвигаться вперед, пока не будет достигнута эта цель. Я твердо убежден в том, что группа фон Клейста выполнит свою задачу так же быстро, как во Франции и Югославии.

Да здравствует фюрер!

Командующий 1-й танковой группой фон Клейст»[13].

Это обращение было написано за два месяца до начала войны и не могло долго оставаться тайной. В начале мая 1941 года перебежчики из гитлеровских войск сообщали об этом и других обращениях командиров армий и дивизий. Обстановка накалялась с каждым днем. Гитлеровские командиры даже вблизи границы действовали с присущей им пунктуальностью при развертывании армий вторжения, не опасаясь того, что их обвинят в «провоцировании войны с Советским Союзом», в том, что грубо попирают недавно заключенное соглашение о ненападении.

15 мая 1941 года военно-транспортный самолет «Люфтваффе» «Юнкерс-52» нарушил государственную границу СССР, пролетел без воздействия противовоздушной обороны РККА по маршруту Белосток — Минск — Смоленск — Москва и произвел посадку на Центральном аэродроме столицы.

Как же так случилось, что военный самолет Германии пролетел полстраны и сел в центре Москвы?

Ю-52 был похож на гражданский самолет Германии, летавший по маршруту Берлин — Москва. «Юнкерс» был обнаружен постами ПВО Западного особого военного округа, но командиры решили, что это шел рейсовый самолет, а потому вся информация о Ю-52 потерялась среди штабов различных уровней.

После трехнедельного разбирательства на свет появился приказ наркома обороны. После вступительной части с подробным объяснением случившегося шла, как обычно, приказывающая часть: «…За плохую организацию службы воздушного наблюдения, оповещения и связи, отсутствие должного воинского порядка в частях ПВО и слабую подготовку личного состава постов ВНОС командующему Западной зоной ПВО генерал-майору артиллерии Сазонову, начальнику штаба 4-й бригады ПВО майору Автономову объявить выговор… За самовольное разрешение пролета и посадки Ю-52 на Московском аэродроме без проверки прав на полет в Москву начальнику штаба ВВС генерал-майору авиации Володину и заместителю начальника 1-го отдела штаба ВВС генерал-майору авиации Грендаль объявить замечание…»

Сравнивая нарушение госграницы Рустом в 1987 году с посадкой возле Кремля с беспрепятственным пролетом Ю-52 в 1941 году с посадкой на Центральном аэродроме, когда «в воздухе пахло грозой», можно сделать вывод о полумерах наркомата обороны за двенадцать дней до войны по укреплению ПВО и ВВС и чрезвычайно строгом воздействии в 1987 году, когда были сняты с должностей министр обороны Маршал Советского Союза С. Соколов, главнокомандующий войсками ПВО маршал авиации, дважды Герой Советского Союза А. Колдунов, группа генералов и полковников, строго наказаны старшие офицеры.

Наверняка у Тимошенко и Жукова были другие варианты приказа, но руководители наркомата обороны отвергли их по одной причине — опасение очередного гнева Сталина, который, как известно, иногда заканчивался короткой репликой вождя: «Лаврентий, разберись!» Никому не хотелось оказаться в сырых камерах Лубянки или Лефортова.

Тимошенко на свой страх и риск разрешил командующему Киевским округом генерал-полковнику М. Кирпоносу выдвинуть в предполье укрепленных районов (УРов) боевое усиление. В тот же день Берия, после сообщения о выдвижении наших подразделений и частей, немедленно явился к Сталину и доложил об этой информации. Сталин в гневе долго распекал по телефону руководство наркомата обороны… Через час 10 июня 1941 года в Киев была направлена срочная телеграмма: «Начальник погранвойск НКВД УССР донес, что начальники УРов получили указание занять предполье… Распоряжение немедленно отмените и доложите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение. Жуков».

Даже робкие самостоятельные решения командующих западными округами по усилению боеготовности решительно пресекались.

Так за четыре дня до начала войны, 18 июня 1941 года, командующий Прибалтийским военным округом генерал-полковник Ф. Кузнецов своим решением после многочисленных нарушений воздушной границы СССР иностранными самолетами привел в боевую готовность части противовоздушной обороны округа. Вечером того же дня в округ была направлена шифровка: «Вами без санкции наркома дано приказание о введении положения номер два в ПВО… Требую немедленно отменить отданное распоряжение и дать объяснение наркому. Жуков».

Части и соединения ПВО, истребительной авиации не были приведены в повышенные степени готовности. В результате около 1200 наших самолетов было уничтожено на аэродромах в первый день войны…

В свое время начальник Генерального штаба Б. Шапошников представил Сталину «План организации обороны западной границы», в основе которого лежала концепция главного удара Германии на Смоленско-Московском направлении. Сталин же утверждал, что в случае войны главный удар будет нанесен агрессором на южном направлении в сторону Донбасса. К началу 1941 года стало ясно: главные силы германской армии сконцентрированы севернее Полесья на Смоленско-Московском направлении, но ни руководители наркомата обороны Тимошенко и Жуков, ни руководители разведывательных служб НКО и НКГБ не решились пойти к Сталину и сказать ему о его просчете, предложив план передислокации войск на западное направление.

Не были разработаны научно обоснованные концепции ведения современной войны, операций и сражений. Творческие исследования проблем военной теории и практики подменялись догматическими пересказами «установок» Сталина. Если в конце 20-х годов военную теорию активно разрабатывали такие видные военачальники и ученые, как М. Тухачевский, А. Егоров, В. Триандофилов, А. Свечин, Б. Шапошников, Н. Таленский, Г. Иссерсон и другие, то в конце 30-х — начале 40-х годов разработок военной наукой проблем ведения операций и сражений, опробований новых военно-теоретических взглядов на учениях и маневрах фактически не проводилось, а наиболее активные представители военной науки были репрессированы в 1937–1938 годах.

Репрессии продолжались и накануне, и в ходе войны. В Красной Армии ощущалась острая нехватка командных кадров, а в тюрьмах и лагерях НКВД находились тысячи командиров и политработников, инженеров и конструкторов, три бывших (по современной терминологии — главкома) начальника Военно-Воздушных Сил: депутат Верховного Совета, член ЦК ВКП(б) генерал-полковник А. Локтионов, дважды Герой Советского Союза, кандидат в члены ЦК ВКП(б), депутат Верховного Совета СССР генерал-лейтенант авиации Я. Смушкевич, депутат Верховного Совета СССР Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации П. Рычагов (был арестован в начале войны — 24 июня 1941 года). За неделю до войны, 14 июня 1941 года, был снят с должности и арестован начальник управления ПВО НКО (главком войск ПВО), член ЦК ВКП(б), депутат Верховного Совета СССР генерал-полковник Г. Штерн.

Многие из вновь назначенных командующих военными округами и армиями не имели достаточного опыта руководства крупными войсковыми объединениями из-за малого по времени пребывания на должности. Так, командующий Западным (Белорусским) военным округом генерал-полковник Д. Павлов находился в должности с 1940 года, а до этого командовал бригадой, был начальником бронетанкового управления РККА. За год с небольшим он, естественно, не смог приобрести навыки и умения по руководству таким огромным количеством частей соединений, какое находилось в составе Западного округа, и потому в первые часы и дни войны проявил растерянность и неумение в управлении войсками фронта в такой сложной, быстро меняющейся обстановке.

Примерно так же драматически сложилась обстановка в Киевском военном округе, которым командовал честный, мужественный, прекрасный человек генерал-полковник М. Кирпонос. В 1939–1940 годах Михаил Петрович командовал дивизией, а в июне 1940 года был назначен командующим Киевским особым военным округом, не пройдя службы в оперативном объединении, не побыв в должности командующего армией. Все это, несомненно, сказалось на ходе трагических событий начала войны, когда М. П. Кирпонос со штабом фронта из-за упрямства Сталина оказался в окружении и погиб в бою…

Можно представить себе состояние Сталина и его окружения с первых часов войны — рухнула вера вождя в Гитлера и в договор о ненападении. Потрясли Сталина первые донесения из приграничных округов.

На кунцевскую дачу приехали Молотов, Микоян, управляющий делами Совнаркома Чаадаев. Сталин находился в кресле, был молчалив, долго и испуганно смотрел на вошедших в комнату (может, ждал своего смещения?), глухо спросил: «Зачем пришли?» Предложили выступить по радио с обращением к народу. «Что я скажу народу? Мне не о чем говорить», — ответил находившийся в состоянии прострации Сталин… И это его состояние продолжалось несколько дней. Только 30 июня был создан Государственный комитет обороны…

Растерялся и верный слуга Сталина — Берия. Сообщения работников НКВД приграничных республик и областей повергли его в состояние страха перед надвигающейся грозной силой германской армии. Еще вчера, 21 июня, он бичевал, приказывал «стереть в лагерную пыль» всех, кто говорил правду о готовящемся нападении Германии на СССР, кто обеспокоенно докладывал о растущем количестве немецких дивизий у наших границ, а сегодня, в первый день войны, он боялся снять трубку и позвонить своему хозяину, беспричинно ворошил бумаги, словно искал среди них спасение или защиту… К началу войны в ведомстве Берия было около 2,5 миллиона человек, из них подлежало эвакуации 750 тысяч заключенных…

20

24 июня 1941 года Цанава отдал приказ об эвакуации личного состава, членов их семей, документов штатных работников наркомата. Для НКГБ сразу же нашлись и автомобили, и железнодорожные вагоны. Под непрерывной бомбежкой грузились архив, многочисленные «дела», оружие, боеприпасы, и все, вместе с сотрудниками, направлялось на восток по Московскому и Могилевскому шоссе.

Цанава беспрерывно отдавал приказания, звонил по телефону, требуя немедленно предоставить в его распоряжение «все наличные бортовые автомобили», угрожая то арестом, то расстрелом…

В конце дня он вызвал к себе начальника минской тюрьмы и, взглянув на плотно прикрытую дверь, приказал начать эвакуацию арестованных, состоящих под следствием, осужденных уголовников, воров, грабителей. О политических говорил вполголоса…

Среди ночи в тюрьме, обитатели которой, зная о начавшейся войне и эвакуации, ждали решения своей участи, неожиданно услышали топот надзирателей, отрывистые команды начальников, грохот открываемых замков и камер, крики «Выходи с вещами!». Арестованные с облегчением подумали о том, что вот-вот их отвезут в военкомат, дадут оружие и — на фронт. В худшем случае — на вокзал, в «телятники» и — на Колыму или в Сибирь. Переговариваясь между собой, подследственные гадали вслух о том, какое оружие им выдадут («вот бы автоматы, как на финской!»), куда пошлют помогать Красной Армии громить врага. Самые наблюдательные заметили, что везут не в военкомат и не на вокзал, а по Могилевскому шоссе, на восток, значит, все-таки оружия пока не доверили, везут в тыл, там видно будет.

Натуженно гудели двигатели ЗИСов, молчали охранники, и все, казалось, шло к тому, что им придется довольно долго добираться до Москвы или Горького, где их, похоже, пересадят в теплушки. Может, и повезет — передумает начальство, глядишь, и на фронт направят в маршевых ротах.

Но ЗИСы вдруг свернули с шоссе и поехали по грунтовой дороге, подкидывая кузова на неровностях и колдобинах. Что это значило? Арестованные забеспокоились — машины медленно двигались по опушке леса, через несколько минут и вовсе остановились возле молодого овражка, поросшего репейником и березовым подлеском; вслед за крытыми ЗИСами к опушке подъехали «полуторки», выкрашенные в защитный цвет, из которых начали выпрыгивать конвой и собаки; овчарки, туго натягивая длинные поводки, рычали, рыли лапами землю, рвались в сторону выстроившихся в две шеренги оборванных, изможденных людей. С двух концов строя двигались охранники и скручивали руки арестованных проволокой. Только теперь, увидев стоявших позади вооруженных энкавэдэвцев, изготовившихся к стрельбе, люди поняли, что их минуты сочтены. Кто-то из строя выскочил, кто-то закричал истошно, и тут же началась беспорядочная стрельба из наганов и винтовок в людей; пристреленные падали на край овражка, скатывались тут же на замшелое дно, дергаясь и крича; убийцы вели огонь бесприцельно, нанося обреченным тяжелые и легкие ранения, сталкивали ногами тела убитых и раненых вниз, добивая каждого, кто пытался подняться или выползти из овражка, хватаясь за тонкие стволы березок-трехлеток, за колючий репейник, не ощущая боли, оглушенные стрельбой, громким рыком почуявших кровь взбешенных овчарок, набрасывающихся на ползущих людей. Бойня продолжалась недолго, выстрелы становились все реже и реже, крики затихли, и только глухие стоны какое-то время доносились из овражка, но после того, как убийцы в милицейской форме прошли между лежащих на земле людей, добивая раненых, все стихло, и даже рвавшиеся с поводков несколько минут назад овчарки и те поутихли, развалившись у ног своих хозяев с высунутыми длинными розовыми языками. Добив последних, энкавэдэшники закурили, собравшись на краю овражка, поговорили об «операции» и неторопливо направились к машинам, засовывая наганы в кобуры и на ходу считая оставшиеся патроны. Из-за верхушек деревьев медленно поднималось утреннее, умытое свежей росой солнце; из леса доносилось веселое щебетание птиц, громко каркала одинокая ворона, и только со стороны Минска слышались редкие уханья рвавшихся авиационных бомб да тянулись черные шлейфы дымов.

На опушку вышла низенькая старушка, перекрестилась, посмотрела на лежащих в траве убитых, перевела взгляд на усаживающихся в машины энкавэдэшников и словно в осуждение их сказала:

— По-христиански прикопать бы надо, в могилки каждого. За что же вы их?

— Не христиане они, мать, какие им еще могилы, так сгниют.

— А кто же они такие?

— Враги народа, мать! Туда им и дорога. Поехали, а то там нас ждут очередные «жмурики». Работы нам на сегодня хватит… — Помолчал, дымя самокруткой, добавил: — Их вон сколь там, считай, тысячи.

— Не мы одни, еще есть группы: те в других местах трудятся.

— Работенка, мать твою…

21

29 июня Сталин, Молотов, Берия и Маленков без предварительного уведомления внезапно появились в кабинете наркома обороны Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко. Поборов кратковременную растерянность, вызванную неожиданным появлением членов Политбюро в наркомате, маршал встревоженно доложил Сталину:

— Руководство наркомата изучает оперативную обстановку на фронтах!

— Изучаете… — Сталин долго стоял возле длинного стола, всматриваясь в испещренные символами и знаками карты. — Докладывайте обстановку! — строго, не глядя на вытянувшихся Тимошенко, Жукова, Ватутина, потребовал Сталин.

В огромном кабинете повисла гнетущая тишина.

— Товарищ Сталин, обстановка нам не вся ясна, есть противоречивые данные. Я… не готов к докладу, — упавшим голосом произнес Тимошенко.

Сталин гневно взглянул на наркома, ожег взглядом стоявших по стойке «смирно» Жукова и Ватутина.

— Им неясна обстановка! — взорвался Сталин. — Потеряли Белоруссию, половину Прибалтики, армия отступает, а им, видите, неясна обстановка! Вы боитесь сказать правду! Генштаб управляет войсками или нет? Что на Украине? Где штаб Западного фронта? Где Кирпонос? Где Кузнецов? Отвечайте!

— Разрешите, товарищ Сталин, нам продолжать работать? — неожиданно заговорил Жуков, подходя к столу с картами.

Сталин не ждал подобной смелости генерала, перевел взгляд на Жукова, потом посмотрел на членов Политбюро. «Каков, мол, храбрец»…

— Может, мы мешаем вам? — не без сарказма спросил Берия и, ожидая одобрения вождя, заискивающе посмотрел на Сталина.

— От нас ждут указаний, помощи, советов. Может, вы, — Жуков задержал взгляд на Берия, — окажете помощь фронтам, дадите указания и директивы?

— Если партия поручит — дадим и указания! — Берия вызывающе вскинул подбородок, хотел было осадить не в меру разговорчивого генерала, но боковым зрением заметил недовольное движение руки Сталина.

— Если поручит… А пока дело поручено нам! — уверенно, твердым голосом отпарировал Жуков и повернулся к отошедшему от стола Сталину. — Мы разберемся в обстановке и доложим вам чуть позже.

— Вам придется отвечать перед Политбюро! В…вы не забывайте этого! — Молотов обвел взглядом военных, подождал реакции Сталина. На какое-то время в наркомовском кабинете снова повисла неприятная тишина.

— Пожалуй, товарищ Жуков прав. Не будем им мешать. Пусть работают. Мы ждем от вас, товарищ Тимошенко и товарищ Жуков, обстоятельного доклада. Правдивого доклада.

Сталин медленно повернулся, махнул рукой Тимошенко, собравшемуся проводить членов Политбюро, давая ему разрешение оставаться на месте, и направился к двери.

В последний момент Жуков ощутил на себе тяжелый, полный недовольства взгляд Берия.

Государственный комиссар безопасности никогда и никому не прощал подобного бесцеремонного, по его мнению, обращения. Не простил Берия и Жукову…

«Государственный комитет обороны товарищу Сталину.

Вследствие неготовности частей ВВС Прибалтийского военного округа к военным действиям, нераспорядительности и бездеятельности некоторых командиров авиадивизий и полков, граничащих с преступными действиями, около 50 % самолетов было уничтожено противником при налетах на аэродромы. Вывод частей из-под удара авиации противника не был организован. Зенитные средства обороны аэродромов отсутствовали, а на тех аэродромах, где эти средства были, — не было артснарядов.

Руководство боевыми действиями авиачастей со стороны командиров 57, 7, 8-й авиадивизий, а также штаба ВВС фронта и округа было поставлено крайне плохо, связь с авиачастями с начала военных действий почти отсутствовала. Потери самолетов на земле только по 7-й и 8-й авиадивизиям составляют 303 самолета. Аналогичное положение по 6-й и 57-й авиадивизиям.

Такие потери нашей авиации объясняются тем, что в течение нескольких часов после нападения вражеской авиации командованием округа запрещалось вылетать и уничтожать противника…»[14]. (Подчеркнуто мной. — А. С.).

Запреты Сталина на применение истребителей для борьбы с самолетами-нарушителями Германии в мае — июне 1941 года привели к большим потерям авиации военных округов, большим потерям наземных войск, оставшихся фактически без прикрытия. Явная вина Тимошенко и Жукова, не сумевших убедить Сталина в снятии запретов на применение истребителей ВВС Красной Армии, ограничивающих меры многих начальников по повышению готовности частей ПВО и ВВС приграничных округов.

Несмотря на героическое сопротивление бойцов и командиров Красной Армии, фронт стремительно продвигался на восток. В первые дни войны пали Гродно, Брест, Лида, Минск. Больше двух недель мужественно оборонялся Могилев. Здесь, под Могилевом, на Буйническом поле только за один день 2 июля личный состав полка, которым командовал полковник Семен Кутепов, вместе с артиллеристами сжег 39 немецких танков и бронетранспортеров, задержав стальной каток танков Гудериана.

К началу октября 1941 года группа армий «Центр», завершив в районе Вязьмы окружение четырех наших армий, стремительно двинулась на Москву. Командующий Западным фронтом генерал-полковник И. Конев, член военного совета фронта Н. Булганин, начальник штаба В. Соколовский не выполнили задачу любой ценой остановить врага. Большинство дивизий и полков, оказавшись в окружении, вели сдерживающие бои, пытаясь прорваться на восток.

Еще более тяжелая обстановка сложилась на направлении Резервного фронта. Командующий маршал С. Буденный фактически утратил связь с войсками и едва не попал в окружение; член военсовета армейский комиссар 1-го ранга Г. Мехлис не смог поддержать моральный дух личного состава, вмешивался в распорядительные функции, безжалостно отдавал под суд трибунала невиновных людей, вел себя истерически, угрожая людям самыми тяжелыми карами.

Сталин вынужден был отозвать генерала армии Г. Жукова из Ленинграда.

— Смотрите, что Конев нам преподнес, — сказал Сталин. — Немцы через три-четыре дня могут подойти к Москве. Хуже всего то, что ни Конев, ни Буденный не знают, где их войска и что делает противник. Конева надо судить. Завтра я пошлю специальную комиссию во главе с Молотовым… Поезжайте сейчас же к Коневу, разберитесь на месте с обстановкой и доложите мне по ВЧ, а также свои предложения.

Был ли виноват Конев? В какой-то мере. Чехарда с командующими не позволяла им глубоко изучить обстановку и принять надлежащие меры в условиях полного отсутствия резервов. Вот как часто сменялись командующие Западным фронтом с начала войны: Д. Павлов — 22.06–30.06.1941 г., А. Еременко — 30.06–02.07 и 19.07–29.07.1941 г., С. Тимошенко — 02.07–19.07 и 30.07–12.09.1941 г., И. Конев — 12.09–12.10.1941 г., Г. Жуков — 12.10.1941–26.08.1942 г. За четыре месяца войны семь раз менялись командующие Западным фронтом! Какая уж тут стратегия при выработке решения и претворении его в жизнь!

Обстановка на фронтах продолжала усложняться с каждым днем. Не хватало личного состава, танков, самолетов, артиллерии, боеприпасов для формирования новых частей и соединений. Более того, немецкое командование предприняло попытку выйти к Москве с юго-запада. Ставкой был создан Брянский фронт, командующим назначен генерал-лейтенант А. Еременко, месяц назад освобожденный от руководства неудачно действовавшим, отступающим Западным фронтом. При назначении на должность генерал-лейтенант Еременко заверил Ставку Верховного Главнокомандования в том, что он «остановит подлеца Гудериана». Сталин передал по прямому проводу Еременко:

— Вы требуете много пополнения людьми и вооружением… Мы можем послать вам две танковые бригады с некоторым количеством танков КВ и два-три танковых батальона. Если вы обещаете разбить подлеца Гудериана, то мы можем послать еще несколько полков авиации и батарей PC.

Еременко, как видно, не стеснял себя обещаниями и, пользуясь случаем, просил увеличения поставок на фронт боевой техники и вооружения. На предложение Сталина расформировать недавно созданный Центральный фронт Еременко ответил:

— В связи с тем, что я хочу разбить Гудериана и, безусловно, разобью, то направление с юга нужно крепко обеспечить. Прошу подчинить армии Центрального фронта мне. Я очень благодарен вам, товарищ Сталин, за то, что вы укрепляете меня танками и самолетами… А насчет этого подлеца Гудериана, безусловно, постараемся разбить, задачу, поставленную вами, выполнить, т. е. разбить его.

На чем зижделись заверения комфронта Еременко, сказать трудно, но, видимо, достаточных оснований для них не было, ибо танковая армия Гудериана представляла собой мощный бронированный кулак в сочетании с механизированной пехотой и артиллерией. Скорее всего, превалировало желание угодить Верховному Главнокомандующему. К сожалению, подобные, ничем не оправданные заверения присущи не только генерал-лейтенанту Еременко…

Прошло несколько дней, а «подлец Гудериан» продолжал «трусливо наступать», взяв Брянск и Орел. Верховный выговаривает генерал-лейтенанту Еременко: «Ставка недовольна вашей работой… Все разговоры о выполнении задания остаются пустыми словами… Все ваши заверения об успехах не имеют никакой цены. Ждем ваших сообщений о разгроме группы Гудериана».

Разгромить Гудериана Еременко не удалось — немецкие танки, подминая под себя слабые, разрозненные очаги сопротивления, рвались к Москве. Сам Еременко попал в окружение, ранен и с трудом был вывезен на фанерно-перкалевом У-2 в тыловой район.

В первой половине октября обстановка на Западном фронте стала критической. На ряде направлений оборона была тонкой и слабой. Достаточно было немцам двинуть танково-механизированный клин, как он, подобно ножу в сливочном масле, беспрепятственно вышел бы к самой Москве. Сталина охватил страх. Он не имел ни сил, ни средств, чтобы как-то, хоть чуть-чуть, прикрыть подступы к столице. Верховный торопил Урал и Сибирь, Поволжье и Среднюю Азию с резервами, но они продвигались все медленнее и медленнее, а те, что подходили побатальонно или поротно, тут же бросались им на передовую, чтобы заткнуть очередную «дыру» в обороне. Подобно огромным жерновам, фронт тут же перемалывал эти горстки слабовооруженных, а то совсем невооруженных, какими были ополченцы, людей, и снова на передке образовывалась «дыра». Резервы таяли день ото дня, фронт же медленно отодвигался к Москве.

В один из дней Сталин вызвал Жукова из Перхушкова, где находился штаб Западного фронта, в Кремль. В кабинете был Берия. Сталин выслушал доклад комфронта об обстановке, удрученно покачал головой и, размышляя вслух, остановился у окна.

— Ленин оставил нам государство и наказал всячески укреплять его оборону. Мы не выполнили этого завещания вождя. Враг подошел к Москве, а у нас нет сил для ее защиты. Нам нужна военная передышка в не меньшей степени, чем в восемнадцатом году, когда был заключен Брестский мир. Тебе, Лаврентий, — Сталин обернулся к Берия, — по своим каналам надо немедленно прозондировать почву для заключения нового Брестского мира с Германией. Пойдем на самые крайние меры: готовы отдать Прибалтику, часть Украины, Белоруссию. Мы готовы подписать мир на любых условиях.

— Я этим займусь немедленно! — Берия поднялся и замер. — Выйдем на близких к окружению Гитлера людей.

— А вы, товарищ Жуков, отправляйтесь в штаб. Мне нечего вам обещать — резервов почти нет. Обороняйтесь имеющимися силами. Поднимаем по тревоге военные училища, собираем ополчение. Все, что соберем, — все отправим вам.

22

Враг продолжал рваться к Москве. В один из дней в кабинет члена военного совета Московского округа К. Телегина позвонил явно взволнованный командующий ВВС округа полковник Н. Сбытов и доложил, что выполнявшие задание по разведке летчики видели двигавшуюся по дороге Спас-Деменск — Юхнов колонну танков, бронетранспортеров и автомашин противника.

— Не может быть! Я прошу вас, Николай Александрович, срочно перепроверить разведданные, послать два-три самолета и уточнить все, что вы мне доложили.

Можно понять состояние Константина Федоровича Телегина, знавшего общую обстановку на западном направлении, — после Юхнова войск не было, и двигавшаяся мехколонна гитлеровцев, имея танки и бронетранспортеры, могла беспрепятственно выйти к Серпухову, к Подольску, а оттуда — рукой подать до Москвы. Он подошел к висевшей на стене карте, измерил взглядом расстояние и ужаснулся…

Спустя час Сбытов вбежал в кабинет и с порога доложил:

— Летчики шли на бреющем! Длина колонны больше двадцати километров! Немцы обстреляли наших летчиков из зенитных пулеметов.

Телегин вопросительно посмотрел на Сбытова.

— Не ошиблись ли ваши летчики? Они могли принять колонну наших войск за гитлеровцев.

— Нет, товарищ член военного совета! — Сбытов хорошо знал своих летчиков и был уверен в каждом из них. — Летчики Серов и Дружков — опытные пилоты! Они отчетливо видели белые кресты на бортах танков! Я верю им!

— Вы представляете, Николай Александрович, всю меру ответственности перед высшим командованием за подобную информацию?

— Я верю в летчиков — они ошибиться не могли! Я только что говорил с ними по телефону. По их взволнованным голосам почувствовал сильное беспокойство, хотя они оба старались сдержать себя.

«Что делать? — мысленно спросил себя Телегин. — Командующий округом где-то под Тулой, и с ним нет связи. Кому доложить? Осталось одно — позвонить начальнику Генштаба маршалу Шапошникову».

Какое-то время Телегин думал о предстоящем разговоре с маршалом. На все ли вопросы есть ответы. Шапошников не из тех, кто верит на слово, ему нужны доказательства. Они есть — донесения летчиков.

Телегин доложил маршалу о выполнении приказа Генштаба по формированию частей. Спросил об обстановке на Западном фронте.

— Ничего тревожного пока нет, — ответил Шапошников и положил трубку.

«Неужели летчики все-таки ошиблись? — молча спросил себя Телегин, поглядывая на спокойно сидевшего командующего ВВС Сбытова. — Могли перепутать нашу колонну войск с немецкой? Но почему колонна движется на восток? Отступают наши войска? Вряд ли. Уж больно организованно, по рассказу Сбытова, двигалась колонна: впереди три танка, видимо, разведвзвод, далее — основные силы: танки, артиллерия, мотопехота, а в арьергарде — снова танки. Черт возьми разведку! Неужели никто, кроме летчиков-истребителей, не видел и не знает об этой колонне!.. Шапошников тоже не знал.

— И тем не менее, Николай Александрович, перепроверьте. Пошлите самых лучших летчиков.

— Время уходит, товарищ член военного совета! — Сбытое понимал, что промедление усугубит обстановку, — колонна окажется в предполье Москвы. Я даю команду на вылет.

Громче обычного хлопнула дверь за Сбытовым. Телегин придвинул расстеленную на столе карту, прошел взглядом от Юхнова по направлению к Москве, взглянул на часы. Неужели все-таки Резервный фронт маршала Буденного не устоял? Что скажет штаб?

— Проводная связь со штабом Резервного фронта не восстановлена. Не лучше положение со связью с Брянским фронтом, там, по не подтвержденным Генштабом данным, обстановка резко ухудшилась, — доложил оперативный дежурный штаба.

«Если фронт прорван, — размышлял Телегин, — то танковые или механизированные колонны немцев действительно могут идти на Москву без особого сопротивления. Колонна на Юхнов — Серпухов — Подольск, возможно, одна из них. Немцы часто используют подвижные ударные силы. Может, посоветоваться с начальником штаба Беловым?»

После короткого уточнения обстановки член военного совета и начальник штаба округа приняли решение поднять по тревоге имеющиеся на территории МВО силы, способные немедленно выйти из мест дислокации навстречу механизированной колонне врага. Это — подольские артиллерийское и пехотное училища, Военно-политическая академия, Военно-политическое училище, училище имени Верховного Совета РСФСР. Ближе всех к Юхнову — Подольский гарнизон. Телегин открыл рабочую тетрадь и сверил укомплектованность. Пехотное училище: четыре батальона общей численностью 2500 курсантов, винтовки, пулеметы, учебная батарея 45-мм пушек, 240 противотанковых гранат. Не густо. С винтовкой на танк… Пушки способны поджечь бронетранспортер, но против танков слабы… Чуть лучше с пушками в артиллерийском училище — там есть 76-мм орудия, но запас снарядов невелик…

Телегин позвонил в Подольск — там команды приняты, идет подготовка к выходу, но не хватает автомобилей… В Подольск срочно отбыл помощник командующего округом по военно-учебным заведениям комбриг Елисеев. Теперь пора распределить усилия с руководством ПВО — там артиллерия, боеприпасы, истребительная авиация. Все в случае непосредственной опасности будет брошено в бой… А что разведчики?

— Еще не вернулись, — сообщил полковник Сбытов.

Время, казалось, остановило свой бег, и комиссар Телегин то и дело бросал взгляд на часы. Где же летчики? Уж не сбиты ли? Телефоны молчали. Где-то под Тулой запропастился командующий, а он так нужен здесь, в Москве, чтобы оценить обстановку, принять решение и отдать распоряжение. Командующий — первое лицо. Он и знает больше, ему и руководить сподручнее, его распоряжения тут же приобретают силу приказа. В эти дни в Московский округ шли сотни распоряжений и указаний из ЦК, Ставки, Генштаба, наркомата, горкома партии, и надо было обладать огромной волей и выдержкой, чтобы устоять перед этой лавиной, выбрать главное, не остановиться перед возражением или несогласием.

Открылась дверь, и на пороге появился командующий ВВС полковник Сбытов.

— Докладываю. Экипажи вернулись. Все летчики подтвердили движение мехколонны с артиллерией и танками. Самолеты были снова обстреляны, один летчик ранен, имеются пробоины в фюзеляже и крыльях. Голова колонны на подходе к Юхнову. У меня, товарищ член военного совета, сомнений нет — это немцы!

Константин Федорович, выслушав доклад командующего ВВС, позвонил в Подольск. Там получен приказ на занятие обороны курсантами в районе Малоярославца с целью перекрытия Киевского шоссе. Навстречу колонне гитлеровцев для встречного боя выслан передовой отряд пехотного училища с артиллерийской батареей. «Значит, меры приняты, данные разведки уточнены, — думал Телегин. — Пора докладывать в Генштаб».

— Борис Михайлович, докладывает Телегин. Каково положение на западном направлении?

— Послушайте, Телегин, — раздраженно начал маршал Шапошников, — что означают ваши звонки? Что вам неясно? У нас нет никаких новых данных.

Недовольство начальника Генерального штаба вызвало, естественно, у Телегина волнение, и он, стараясь оставаться внешне спокойным, обстоятельно доложил маршалу все, что удалось узнать от вылетавших на разведку летчиков, и от начальника штаба Белова, и от комбрига Елисеева из Подольска, и о всех мерах, принятых, чтобы остановить рвущуюся к Москве колонну.

— То, что вы доложили, товарищ Телегин, для нас было неизвестно. Неужели колонна движется к Москве? Невероятно!

Положив трубку, Телегин вздохнул — он, как и положено, принял все меры и доложил наверх. Прикурив, сделал несколько затяжек, хотел было позвонить в Подольск, но зазвонил телефон «кремлевки».

— Будете говорить с товарищем Сталиным.

Телегин непроизвольно, словно кто-то приподнял его, встал со стула, вытянулся, напряг слух, придавив трубку к уху.

— Телегин?

— Так точно, товарищ Сталин.

Константин Федорович узнал чуть сипловатый, глухой голос Сталина, затаил дыхание.

— Здравствуйте. Вы только что докладывали Шапошникову о прорыве немцев под Юхновом?

— Я, товарищ Сталин.

— Откуда у вас такие сведения и можно ли им доверять?

— Разведданные сообщены летчиками, проверены дважды в повторных вылетах. Летчики очень опытные, им мы верим, товарищ Сталин.

— Связь с Резервным фронтом Буденного у вас есть?

— Связи с Резервным фронтом нет.

— Где командующий?

— Артемьев находится под Тулой — там обстановка резко усложнилась.

— Что вами предпринято?

Телегин обрел самообладание и подробно доложил Верховному о принятых мерах, выходе подольских курсантов навстречу механизированной колонне врага.

— Спасибо. Следите за продвижением колонны непрерывно! Докладывайте в Ставку. Разыщите командующего — пусть немедленно возвращается в Москву. Все, что есть для боя, — соберите в резерв. Действуйте решительно. Вам, командованию округа, поручаю задержать колонну на пять — семь дней на рубеже Можайской обороны. Под вашу ответственность! — голос Сталина стал тверже и чуть громче. — Мы будем искать резервы. Повторяю, товарищ Телегин, об изменении обстановки, ходе боя с противником своевременно докладывать мне через Шапошникова. До свидания.

Телегин положил трубку, едва унимая сбившееся дыхание, сел в кресло, достал вздрагивающими пальцами из пачки папиросу, вставил ее в мундштук и закурил. Разговор со Сталиным, с одной стороны, облегчил его положение — теперь о прорвавшей фронт механизированной колонне врага знал сам Сталин, а значит — будут приняты соответствующие меры по прикрытию Москвы с юго-запада, а с другой стороны, усложнил дело — «под вашу ответственность», предупредил Сталин. «Положение аховое, — подумал Телегин, — Немецкие танки могут ворваться в Москву, в Кремль».

Волнение усилилось, и Телегин, прикурив очередную папиросу, попросил чаю. Где же искать Артемьева? Куда выехал командующий из Тулы? Он долго не мог дозвониться до Тулы, на связь с Артемьевым так и не вышел, пришлось говорить с секретарем обкома Жаворонковым и просить его выполнить приказ Сталина о срочном возвращении Артемьева в Москву. За командующим выслали связной самолет У-2. Отдав остальные указания, Телегин решил позвонить в Подольск, комбригу Елисееву, но этому помешал очередной звонок «кремлевки». Голос еще одного члена военного совета округа — Берия — узнал сразу.

— Телегин, откуда получены сведения о движении танков с Юхнова? Кто вам их сообщил? — не поздоровавшись, строго спросил Берия.

— Докладываю, товарищ Генеральный комиссар госбезопасности… — и Телегин рассказал все, что узнал о неожиданном повороте событий в районе Юхнова, назвав фамилии летчиков, командующего ВВС Сбытова.

— Вы, — голос Берия стал резким, с оттенками визга, — принимаете на веру всякую чепуху! Паникеры и провокаторы донесли вам о несуществующей колонне немцев! По моим данным, в районе Юхнова и Малоярославца противника нет. Вы понимаете, с чем вы шутите? Паникеров в войну расстреливают! Почему вы вылезли с непроверенной информацией к товарищу Сталину? Вам это так не пройдет! Запомните это, Телегин! — пригрозил Берия. — Где командующий ВВС Сбытов?

— Был в штабе, — сухо ответил Телегин.

— Ну хорошо… — в трубке раздался щелчок.

Не знал член военного совета округа комиссар Константин Телегин, что Берия, воспользовавшись неповоротливостью военной разведки и ее боязнью постоянно докладывать об отходе наших войск, сумел убедить Сталина (и подтвердил это реальными фактами!) в том, что посты НКВД докладывают оперативнее и точнее, чем армейская разведка и фронтовое командование о быстроменяющейся, зачастую противоречивой обстановке. Берия был абсолютно уверен в том, что разведка НКВД действовала эффективнее армейской, и потому полагался только на нее, торопился упредить доклады Генштаба, чем не раз ставил в неудобное положение маршала Шапошникова. А тут вдруг на пути Берия встал малоизвестный политработник дивизионный комиссар Телегин, да еще с информацией, которая взволновала Сталина, вывела его из нормального состояния, заставила «налечь» на голос при разговоре с Генштабом. Простить этого Телегину Берия не мог…

Обстановка на фронте продолжала ухудшаться с каждым часом. Генштаб принимал все меры к тому, чтобы остановить врага, спешно формируя в Москве новые соединения и части, не имея достаточных сил в резерве. Опасаясь за направление Юхнов — Серпухов — Подольск, маршал Шапошников поручил заместителю начальника оперативного управления Генштаба генерал-лейтенанту Михаилу Шарохину оказать помощь округу, вести непрерывный контроль за продвижением колонны со стороны Юхнова, шире использовать разведданные Московского округа, ибо при катастрофически быстром отступлении и отсутствии постоянной и надежной связи с Западным и Резервным фронтами объективных данных об оперативной обстановке на западном направлении в полном объеме Генштаб не имел. Выручали тонкие ниточки телефонной связи МВО, тянувшиеся от подмосковных аэродромов, полков истребителей, Подольского гарнизона, комендантов участков. Шарохин почти беспрерывно звонил в штаб округа, запрашивая данные об обстановке, сообщая о подаче боеприпасов, горючего, о только что сформированных, но еще не обученных и не вооруженных батальонах резерва. Летчики-истребители по указанию Генштаба вылетали на разведку каждые час-полтора, и тут же их данные шли через командующего ВВС Сбытова, начальника штаба Белова или члена военного совета Телегина в Генштаб, а оттуда — в Ставку.

Телегин позвонил командиру авиакорпуса ПВО Ивану Климову и, рассказав об обстановке, попросил выделить несколько экипажей для ведения разведки. Климов не отказал, но сослался на приказ Сталина об использовании истребителей ПВО только по прямому назначению — перехват и уничтожение немецких бомбардировщиков, летящих к Москве.

Выручил Сбытов.

— Послал на разведку экипажи бомбардировщиков Пе-2. Они тоже без фотоаппаратов, но на борту кроме летчика — штурман и стрелок. Три пары глаз! Жду докладов.

— Спасибо, Николай Александрович. А я жду ваших сообщений.

Через четверть часа Сбытов доложил:

— Летчики по радио сообщили о том, что Юхнов забит гитлеровскими танками и бронетранспортерами. Часть войск противника движется по шоссе в сторону Вязьмы. Перед противником наших войск не обнаружено.

Поблагодарив Сбытова, Телегин доложил Шапошникову последние разведданные.

— Уточните, есть ли возможность бомбить колонну немцев? Если есть в ВВС бомбардировщики, то высылайте немедленно, — приказал маршал Шапошников.

Телегин позвонил Сбытову, но не получив ответа, приказал разыскать командующего ВВС. Поиски, однако, ни к чему не привели — Сбытова нигде не было, будто сквозь землю провалился. Дежурный по штабу видел Сбытова садящимся в машину. «Ответственный и дисциплинированный командир, — размышлял Телегин, — а поступает, как мальчишка, — уехал, никому не сказав ни слова».

К исходу дня из Подольска позвонил комбриг Елисеев и сообщил о внезапном прорыве танков противника через Малоярославец на Подольск. «Час от часу не легче, — подумал Телегин. — Неужели гитлеровцы движутся так быстро?»

— Откуда у вас такие данные? — спросил после небольшой, вызванной неожиданным сообщением паузы дивизионный комиссар Телегин, на которого за один только день обрушился поток информации, указаний, директив, приказов, угроз…

— Данные получены от коменданта военно-автомобильной дороги участка Малоярославец — Подольск.

Дело принимало драматический оборот — танки противника могут прорваться к Москве не позже следующего дня. Телегин сидел в кресле, согнувшись от всего услышанного, не поднимая головы, не зная, что предпринимать, кому докладывать первому, мучительно размышляя о последней информации комбрига Елисеева; он не мог помочь Елисееву, оказавшемуся на острие атаки танковой колонны, не имеющему достаточного количества противотанковых пушек, а главное — снарядов к ним. Не было их ни в резерве Московского военного округа, ни у Западного фронта, штаб которого затерялся где-то в подмосковном лесу, о чем свидетельствовали молчавшие телефоны с надписью: «Штаб Зап. фронта».

— Что делать, товарищ член военного совета? — повторно спросил Елисеев.

— Вы знаете обстановку — резерва нет, а потому вся надежда на подольские училища, на вас, товарищ Елисеев. Остановите немцев на марше! Любой ценой!

Сказав «любой ценой», подумал о курсантах училищ, вчерашних школьниках, ни разу не видавших ни танка, ни бронетранспортера немцев, не имеющих опыта борьбы с бронированными целями. Не имели опыта и их командиры…

Принесли ужин. Телегин отодвинул тарелки, взял стакан с чаем и, сделав несколько глотков, снял телефонную трубку, чтобы позвонить в Малоярославец, но связи с городом не было. Решил сообщить в Генштаб Шарохину; звонить Шапошникову не стал, опасался того, что маршал наверняка доложит Сталину.

Шарохин выслушал, как показалось Телегину, спокойно, вопросов не задал; на предупреждение Телегина о том, что до получения дополнительных данных наверх докладывать нецелесообразно, Шарохин ничего не сказал, но, как потом выяснилось, он немедля сообщил о его звонке Шапошникову. Телегин же позвонил в штаб ПВО и попросил генерала Громадина уточнить обстановку постами ПВО вдоль дороги Юхнов — Малоярославец — Подольск, уделив особое внимание данным о продвижении мехколонны немцев или появлению их десантных групп. Гитлеровское командование для расчистки движения основной колонны на Москву могло выбросить десантные группы, как это не раз бывало.

Какое-то время в кабинете стояла необычная тишина, и Телегин, взвешивая всю поступившую информацию, вырабатывал свои дальнейшие действия, отсекая все несущественное и отвлекающее его внимание. Звонок «кремлевки» заставил его вздрогнуть. Голос Сталина узнал сразу же.

— Телегин, вы сообщили Шапошникову о прорыве танков через Малоярославец?

— Я, товарищ Сталин.

— Откуда у вас такие сведения?

— Мне доложил из Подольска комбриг Елисеев со слов коменданта автодорожного участка. Я пытался соединиться с Малоярославцем, но связи с городом нет. Только что приказал послать на доразведку и перепроверку этих данных пару истребителей и У-2. Просил генерала Громадина через посты ПВО уточнить информацию о положении дел в районе Малоярославца.

По голосу Сталина Телегин угадал, что Верховный весьма раздражен и явно недоволен сообщением.

— Это провокация, товарищ Телегин. Прикажите немедленно разыскать этого коменданта и арестовать. А вам на этом ответственном посту надо быть более серьезным и не доверять всяким болтунам. Впредь, товарищ Телегин, такие сведения надо проверить, может, и перепроверить, а уж потом докладывать о них.

Телегин положил трубку и тут же почувствовал, как «онемели» ноги, похолодела спина, задрожали пальцы рук; какое-то время он не слышал ни шума улицы, ни голоса докладывающего о чем-то адъютанта, ни зуммера полевого телефона. Достав из пачки папиросу, долго не мог вставить ее в мундштук — пальцы не повиновались. «Черт меня дернул сообщить информацию Елисеева этому непорядочно поступившему Шарохину! Я же просил — не докладывайте наверх, пока эти данные не будут уточнены». Погоревав, Телегин записал в тетрадь информацию Елисеева и тут же позвонил Громадину. Посты ВНОС в районе Малоярославца наблюдали массовое движение беженцев и разрозненные группы отступающих красноармейцев.

Страх, вызванный упреками Сталина, не уменьшался, и, как ни старался Телегин избавиться от него, ничего не получалось. «Почему молчит штаб Западного фронта? Не дело округа собирать информацию с передовых позиций. Но, видно, штаб фронта или побаивается доложить правду и получить нагоняй, или не владеет обстановкой, не знает реально сложившихся событий».

Размышления прервал звонок дежурного по ВВС.

— Товарищ член военного совета! Получено указание о том, чтобы распоряжение военного совета округа и командующего ВВС о подъеме в воздух боевых самолетов не выполнять!

— Чье распоряжение? — спросил Телегин.

— Не знаю. Позвонили из Генштаба.

«Что за чертовщина! — не сдержался Телегин. — Кто же мог отдать такое распоряжение? Звонить в Генштаб? Кому? Шарохину? Шапошникову?»

Шарохин ответил, что он ничего об этом распоряжении не знает, что здесь кто-то напутал, надо уточнить в ВВС.

На вопрос Телегина комиссар ВВС В. Лякишев сказал, что к вылету готовится группа бомбардировщиков Пе-2 и СБ для нанесения ударов по мехколонне в районе Юхнов — Малоярославец, но поступила команда из Генштаба дежурному, а тот не удосужился спросить фамилию и должность отдавшего такое чудовищное распоряжение. Сбытов, уточнил Лякишев, не появлялся.

Телефоны почти не умолкали — звонивших, как правило, интересовала обстановка под Малоярославцем; Телегин, испытав горький урок, отвечал сдержанно, советовал уточнить в Генштабе или в штабе фронта.

Без стука вошел чем-то расстроенный полковник Сбытов и молча положил на стол исписанный лист бумаги.

Телегин прочитал: «Военному совету МВО. Прошу сегодня же освободить меня от должности командующего ВВС МВО и отправить на фронт рядовым летчиком. Командовать ВВС округа больше не могу. Полковник Н. Сбытов».

После разговора Берия с Телегиным командующего ВВС Сбытова вызвал к себе начальник особого отдела Красной Армии Абакумов — высокого роста, с длинными, почти до колен, руками — и в грубой форме потребовал объяснений по поводу сообщений о танковой колонне в районе Юхнова.

— Откуда вы взяли эти данные? Со слов паникеров и трусов?

Сбытов, не ожидавший подобной грубости, на мгновение растерялся, ответил не сразу.

— По данным авиационной разведки летчиками ВВС округа.

— А где фотоснимки этой выдуманной вами и вашими подчиненными танковой колонны? — насупив брови, «впиваясь» в лицо Сбытова, жестко спросил Абакумов.

— На истребителях нет фотоаппаратов, — поборов первое волнение, спокойно ответил Сбытов. — На двух самолетах есть пробоины — немцы обстреляли истребители из крупнокалиберных пулеметов. И еще. Летчики видели кресты на танках…

— Довольно, полковник, сочинять! Ваши летчики трусы и паникеры такие же, как и их командующий. Пишите объяснительную записку, что произошла ошибка, никаких танков в Юхнове нет, а летчики допустили преступную безответственность! И они будут наказаны.

— Никакой ошибки нет, — стоял на своем Сбытов. — За летчиков я ручаюсь, я им верю.

— Мы не верим! Вам понятно! — Абакумов почти кричал. — Вы, полковник, забыли, где находитесь! Мы с вами еще разберемся! Чем вы можете подтвердить эту вашу уверенность, какими документами, кто может свидетельствовать правдивость вашей информации? — Абакумов уже не кричал, видно, сдерживал себя, услышав в голосе Сбытова уверенность и твердость.

— Обстановку наверняка знает командир шестого авиакорпуса ПВО полковник Климов. Его летчики вылетали на перехват вражеских бомбардировщиков.

Сбытов говорил по телефону с Климовым полтора часа назад и был уверен, что командир корпуса подтвердит данные о танковой колонне.

Абакумов по телефону вызвал Климова, приказав Сбытову быть в приемной. Командующий ВВС сел на стул, положил руки на колени, закрыл глаза. «Черт возьми, — ругал себя Сбытов, — надо же было попасться в эту западню! Теперь они не отстанут. “Заметут” мигом. За распространение панических слухов, например, в военное время расстрел… Может, все обойдется. Климов наверняка поддержит».

Вошел Климов и, кивнув, исчез в двери кабинета Абакумова.

— И вы, Сбытов, заходите! — крикнул Абакумов и, обращаясь к Климову, спросил: — Можете ли подтвердить наличие немецких танков в Юхнове?

— Летали летчики ВВС округа, и я не могу подтвердить данные их разведки, — не глядя на Сбытова, ответил Климов.

— Вы, Климов, свободны. Что теперь скажете? — приблизившись к Сбытову, не мигая, сипло спросил Абакумов.

— Климов мог не знать — контроль взаимодействия ПВО с ВВС вел начальник штаба корпуса полковник Комаров в журнале боевых действий.

— Хорошо, — согласился Абакумов. — Я вызову начальника штаба корпуса ПВО.

Комаров прибыл через четверть часа. На вопрос Абакумова он ответил, что в журнале боевых действий корпуса ПВО работа летчиков ВВС не учитывается.

— Вы, полковник Комаров, свободны.

Абакумов прикрыл дверь, подошел к Сбытову, с негодованием уставился в его лицо.

— Ну, что теперь, Сбытов, скажете? Кого еще по милости вашей вызвать? Как говорят попы: Бог свидетель. Мы можем и Бога с небес на грешную землю доставить. Мы все можем, Сбытов! Зарубите себе на носу! Доложите военному совету округа, что вы своим поступком заслужили освобождение от должности командующего ВВС, а по законам военного времени вас надо судить! Это мнение особого отдела наркомата обороны. Так и доложите. А мы посмотрим на вашу дальнейшую работу. Идите!

— Вот так все это было, Константин Федорович, — Сбытов тяжело вздохнул и, спросив разрешения, закурил. Лицо его приобрело пергаментный оттенок, глаза запали, взгляд отрешенный, руки дрожат. «Что сделали с человеком? — молча возмущался Телегин. — Молодой крепыш-полковник, сильный летчик сломлен, взвинчен. Ему, его летчикам в ноги надо поклониться за разведданные, а тут настоящее издевательство. Что же делать? Как спасти Сбытова от особистов? Теперь любое его решение, любая маленькая ошибка будут возводиться в степень кратности». Какое-то время Телегин, посматривая на «кремлевку», не раз спросил себя: кому звонить? А если секретарю ЦК, члену военного совета округа Щербакову? Решено.

Щербаков выслушал подробный рассказ Телегина, спросил о последних данных по танковой колонне и мерах, предпринятых округом по ее уничтожению.

— С утра готовятся бомбардировщики Пе-2 и СБ нанести удар по колонне. Сбытов должен руководить боевыми действиями ВВС. Полагаю, Александр Сергеевич, Сбытову оставаться на своем месте и исполнять обязанности командующего ВВС.

— Согласен, Константин Федорович. Ваше решение поддерживаю. Скажите Сбытову, чтобы он всеми имеющимися силами наносил чувствительные удары по врагу. А с Абакумовым я переговорю…

— Вот так, Николай Александрович, — облегченно вздохнул Телегин, положив трубку телефона. — Работайте на своем месте. Примите все меры, чтобы разгромить колонну и нанести врагу, как сказал секретарь ЦК, чувствительные удары.

— Спасибо, Константин Федорович, если бы не вы… — Сбытов взял со стола рапорт, разорвал его и сунул в карман. Он не знал, не находил слов… Не защити член военного совета, не позвони секретарю ЦК, то неизвестно, чем бы все это кончилось. Кончилось ли? Сколько людей, искренне преданных народу, исчезло в подвалах Лубянки! На глазах исчезали те, кто еще вчера был прославлен, обласкан, награжден…

— Что касается ударов по колонне, то завтра с утра, если будет погода, две эскадрильи вылетят на бомбежку дороги Юхнов — Малоярославец, моста через Угру. По готовности полка Ил-2 штурмовики тоже «отработают», — доложил Сбытов свое решение.

— И главное, Николай Александрович, разведка! — уточнил Телегин. — Посылайте У-2, СБ, Пе-2! После посадки — звонок в штаб и мне. Условились?

— Понял, Константин Федорович, все будет исполнено. — Сбытов подошел к Телегину и крепко пожал ему руку. — Еще раз вам спасибо…

— Успокойтесь, Николай Александрович. Все позади, никаких обид. Нам с вами Москву защищать надо — это основное. Курсанты подольских училищ вот-вот вступят в бой. Им надо помочь, они же вчерашние мальчишки, школьники. Желаю успехов и побольше, Николай Александрович, бодрости!

После ухода командующего ВВС Телегин обзвонил штабы и политуправления Западного и Резервного фронтов и ни с кем не мог связаться. Молчал и Подольск. Где-то там в темноте после марша курсанты отрывают окопы, готовятся вступить в бой с танками. Показали ли им, как бросать гранаты под танки? Знают ли, как зажечь бутылку с бензином, прежде чем бросить под гусеницы бронетранспортера?..

Около полуночи стало окончательно известно, что часть танков из Юхнова повернула на Вязьму, в тыл Западного фронта, чтобы затруднить отход наших войск и окружить Вяземскую группировку. Всю ночь штаб округа, член военного совета Телегин, политуправление обзванивали академии, училища, дивизии НКВД, вместе с Генштабом готовили резервы, комплектовали части и соединения резерва. Поднятые по тревоге училище имени Верховного Совета РСФСР, Военно-политическое училище, академия имени В. И. Ленина переформировывались в батальоны и выводились на линию обороны Можайского укрепрайона. Непосредственная защита окраины столицы в условиях чрезвычайных обстоятельств возлагалась на дивизии НКВД. Из ПВО изымались полки зенитной артиллерии, им ставилась задача вести огонь на уничтожение наземных целей.

8 октября ночью, к неописуемой радости Телегина, вернулся командующий округом генерал Павел Артемьевич Артемьев, которому Константин Федорович передал всю информацию и руководство имеющимися силами, рассказал о разговоре со Сталиным и Берия и всем том, что произошло с командующим ВВС полковником Сбытовым.

Все последующие дни курсанты подольских училищ во взаимодействии с другими частями вели тяжелые бои с механизированной колонной врага на реке Угра, неся большие потери, не допуская танки и бронетранспортеры на восточный берег реки. Многие из них навсегда остались там, загородив собою Москву…

Телегин узнал, что четыре наши армии Западного и Резервного фронтов оказались в окружении… Вся надежда возлагалась на Можайский укрепленный район и подходящие из резерва дивизии из Сибири и Дальнего Востока. (После настойчивой информации Зорге из Токио о том, что Япония не готовится вступить в войну, Сталин снял часть дивизий из Дальневосточного округа и укрепил ими поредевший Западный фронт.) Жестокие сражения шли на Можайском и Волоколамском направлениях. Принятыми только что назначенным командующим Западным фронтом генералом армии Жуковым крутыми, жесткими мерами удавалось сдерживать наступающего врага, но тем не менее наши части и соединения пятились к Москве.

23

15 октября Государственный комитет обороны принял постановление о срочной эвакуации Москвы: «Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, правительство во главе с заместителем председателя Совнаркома т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке)… произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя эвакуировать, а также все электрооборудование метро (исключая водопровод и канализацию)».

В тот день Сталин спросил Берия:

— Что сообщают ваши доверенные лица из Берлина?

— Гитлер от переговоров с нами отказался, — ответил льстиво смотревший на вождя Берия. — Людоед уверен в близкой победе. В Берлине объявлено о скором параде немецких войск в Москве.

— Значит, о перемирии Гитлер говорить не хочет. Так?

— Точно так, товарищ Сталин.

Утром следующего дня станции Московского метро оказались закрытыми, что вынудило сотни тысяч людей часами добираться до оборонных предприятий…

Вечером того же дня к одинокой платформе Павелецкого вокзала подошел литерный поезд с плотно зашторенными окнами и многочисленной охраной. В темноте на едва освещенном перроне показались черные лимузины. Из одного вышел Сталин, из других — несколько человек. Сталин подошел к вагону, одной ногой встал на подножку, о чем-то спросил Поскребышева; тот шагнул в вагон и вскоре появился с папкой в руках. Сталин медлил, закурил трубку, отошел от вагона, постоял и… сел в автомобиль. Никем не предупрежденная охрана и сопровождающие кинулись к машинам…

Что остановило Сталина покинуть Москву — бросить управление сражающейся армией?.. Как знать…

По Горьковскому шоссе на восток потянулись беженцы. Ночью 16 октября приступил к эвакуации в Куйбышев аппарат НКВД. В подвалах Лубянки, в камерах Лефортовской тюрьмы оставались сотни подследственных, ни в чем не виновных людей. Среди них — более трехсот командиров и политработников высшего звена Красной Армии. Берия доложил Сталину. Не долго думая, тот брезгливо махнул рукой. Берия понял жест вождя.

Около трехсот военачальников было расстреляно в Москве в течение нескольких суток. В живых осталось чуть больше двадцати человек. Их отправили в Куйбышев, но следствие продолжалось недолго.

Вот документ тех лет…

«18 октября 1941 года. № 2756/Б г. Москва. Сотруднику особых поручений спецгруппы НКВД СССР ст. лейтенанту госбезопасности тов. Семенихину Д. Э.

С получением сего предлагаю Вам выехать в гор. Куйбышев и привести в исполнение приговор — высшую меру наказания (расстрелять) в отношении следующих заключенных:

1. Штерна Григория Михайловича

2. Локтионова Александра Дмитриевича

3. Смушкевича Якова Владимировича

4. Савченко Георгия Косьмича

5. Рычагова Павла Васильевича

6. Сакриер Ивана Филимоновича

7. Засосова Ивана Ивановича

8. Володина Павла Семеновича

9. Проскурова Ивана Ивановича

10. Арженухина Федора Константиновича

11. Каюкова Матвея Макаровича

12. Соборнова Михаила Николаевича

13. Таубина Якова Григорьевича

14. Розова Давида Ароновича

15. Голощекина Филиппа Исаевича

16. Булатова Дмитрия Александровича

17. Нестеренко Марии Петровны

18. Фибих Александра Ивановича

19. Вайнштейн Самуила Герцовича

20. Склизкова Степана Денисовича

21. Розовой-Егоровой Зинаиды Петровны

22. Белахова Ильи Львовича

23. Слезберг Хаи Яковлевича

24. Дунаевского Евгения Викторовича

25. Кедрова Михаила Сергеевича

Об исполнении донести.

Народный комиссар внутренних дел СССР Генеральный комиссар государственной безопасности Л. Берия».

Роспись на списке сделана черным, с нажимом, карандашом. Чьей-то рукой, тонким грифелем против фамилий Вайнштейна, Белахова, Слезберга и Кедрова внесена пометка — Саратов, уточняющая местонахождение обреченных на гибель.

Чуть ниже, в левом углу списка, аккуратным почерком написано: «Справка. Зам. наркома т. Меркулов приказал произвести конфискацию имущества у всех перечисленных осужденных. 12.04.1942 г.». Убийцы не гнушались грабить расстрелянных, напихивая свои квартиры вещами и мебелью несчастных…

Рядом с мужьями рухнули наземь под выстрелами жена начальника Военно-Воздушных Сил РККА генерал-лейтенанта авиации Рычагова Павла Васильевича — военная летчица майор Мария Нестеренко, успевшая шепнуть мужу: «Не успели мы, Паша, и пожить — то полеты, то командировки»; жена Д. Розова — Зинаида Петровна Розова-Егорова…

По представлению Б. Кобулова и Л. Берия, по прямому указанию Сталина, осенью 1941 года были расстреляны под Орлом в Медведевском лесу 157 содержащихся под арестом — в их числе Мария Спиридонова, одна из руководителей левых эсеров в России, в свое время амнистированная ВЦИК[15].

Месяцем раньше, в сентябре 1941 года, Берия и Кобулов приказали составить список на триста человек заключенных с просьбой санкций на высшую меру наказания за «проведение пораженческой агитации» в лагерях и тюрьмах. Список был положен в папку с грифом «Срочно» и предъявлен председателю Государственного комитета обороны (ГКО) Сталину. При всей занятости неотложными делами организации обороны, формированием новых соединений, созданием надежной системы защиты Москвы Сталин нашел время рассмотреть список и подписать постановление Государственного комитета обороны на расстрел ста семидесяти человек.

Характерно, что на этот раз Сталин прибегнул к «законному порядку», поручив председателю Военной коллегии Верховного суда СССР безжалостному Ульриху рассмотрение «материалов». Исполнительный Ульрих, грубо поправ элементарные нормы судопроизводства, «организовал» в тот же день постановление коллегии и вынесение приговора без возбуждения уголовного дела. Ульрих старался угодить Сталину, ибо тот «отблагодарил» придворного судью, присвоив ему звание генерал-полковника. Несчастные люди, надеявшиеся на свое освобождение и участие в отпоре врагу, были вскоре расстреляны… Машина уничтожения людей работала в полную силу, несмотря на острую нехватку бойцов на фронте и рабочих в тылу…

Перелом в тяжелых, кровопролитных боях наступил позже, после прибытия из резерва новых, только что сформированных и доукомплектованных людьми и техникой армий.

Жуков с присущей ему напористостью и требовательностью усилил все виды разведки, строго карал командиров, не знавших положения дел на своих направлениях и участках фронта, руководивших по наитию, на ощупь. Теперь, после анализа всех разведданных, он знал, что для дальнейшего, глубокого наступления реальных сил у гитлеровцев почти не было. Частично деморализованное упорством обороняющихся советских дивизий, в которых нередко оставалась лишь пятая часть от штатного состава, усиливающимися морозами, бездорожьем, плохим снабжением горючим, боеприпасами, питанием, гитлеровское войско, как в свое время гренадеры Наполеона, теряло боевой дух, способность вести активные боевые действия, несмотря на скоропалительные обещания пропаганды в близком окончании войны.

Потребовались гигантское напряжение всего народа, подчас лишенного куска хлеба и простого ватника, массовый героизм защитников Москвы, высокий моральный дух людей, мудрость Жукова, Рокоссовского и других военачальников их штабов, прежде чем Левитан с нескрываемой радостью в голосе сообщит по радио: «От Советского информбюро. О контрнаступлении советских войск под Москвой…»

Казалось, что в этой тяжелой, судьбоносной для страны обстановке, когда Родина истекала кровью, ведомство Берия умерит свой пыл и прекратит избиение лучших сынов и дочерей, но этого, к сожалению, не произошло — в тюрьмы и лагеря НКВД шел непрерывный поток осужденных. Так с 22 июня 1941 года по 1 июля 1944 года в ГУЛАГ было направлено 1 миллион 800 тысяч человек! Страшные цифры! По официальным данным, от холода, голода, перенаселенности бараков, лишений и избиений за годы войны ГУЛАГ потерял более 620 тысяч человек. Прокуратура СССР вынуждена была направить Берия специальное представление о нечеловеческих условиях содержания осужденных, их массовой гибели, но, разумеется, должных мер Берия не принял, и люди продолжали тысячами гибнуть от лишений и голода. И даже там, в ледяных шахтах Воркуты или заснеженных карьерах Колымы, советские люди, лишенные возможности трудиться в тылу или с оружием в руках идти в атаку на фронте, вносили свой посильный вклад в грядущую победу. Заключенные изготовляли боеприпасы (за годы войны ими было изготовлено 70 миллионов единиц боеприпасов!), добывали уголь для выплавки танковой брони, строили оборонные заводы, металлургические комбинаты, Северо-Печорскую железную дорогу…

В начале войны был арестован как «агент немецкой разведки» первый заместитель наркома авиационной промышленности Василий Петрович Баландин, «поступивший на службу немецкой разведки во время поездки группы авиаспециалистов в Германию в 1939–1940 гг.». С началом массовой эвакуации заводов на восток недавно назначенный нарком авиапрома Алексей Шахурин осмелился обратиться к Сталину с просьбой назначить директором предприятия, объединенного из двух огромных моторостроительных заводов, находящегося в тюрьме Баландина.

— Он же был вашим заместителем? — уточнил Сталин.

— Да, товарищ Сталин. Это честный, хорошо знающий производство, людей руководитель.

— Ему можно доверить такой важный завод?

— Можно. Я ему верю! Это лучший директор, эталон руководителя. Он первым внедрил конвейерную сборку моторов. Прошу назначить его директором.

Сталин долго ходил по кабинету, изредка бросая короткие взгляды на Шахурина, словно утверждаясь в правоте тридцатисемилетнего наркома, которого он недавно выдвинул с партийной работы.

— Подумаем, — неопределенно ответил Сталин, и Шахурин покинул кабинет Верховного. Часы на Спасской башне показывали без четверти восемь. Шахурин сел в «эмку» и направился в наркомат, беспокойно думая о разговоре со Сталиным: «Что же он решит?»

Около часа ночи в кабинет наркома вошел улыбающийся Василий Петрович Баландин…

На следующий день Сталин позвонил Шахурину, справился о Баландине.

— Сделайте так, чтобы Баландин быстрее отправился на завод, — нам очень нужны моторы…

Сталин знал, что в тюрьмах и лагерях находятся тысячи специалистов промышленности, командиров РККА, рабочих, ученых, но выпускать их не торопился, — из тюрем выпускались единицы и то после неоднократных просьб и обращений к Сталину тех, кому он доверял, назначив их на большие ответственные посты.

Аресты же продолжались…

В начале 1942 года были арестованы начальник оперативного отдела наступающего Западного фронта генерал В. Голушкевич, генерал В. Меликов и другие…

На одном из совещаний в Ставке Сталин высказал свои суждения о характере войны, предложив провести в 1942 году ряд наступательных операций на юге страны. С ним не согласился Жуков, пытаясь убедить присутствующих в необходимости наступления Западного фронта с целью ликвидации остававшейся довольно сильной ржевско-вяземской группировки немцев.

— Это полумеры! — возразил Сталин и предложил выступить Тимошенко.

— Я и военный совет войск юго-западного направления считаем необходимым нанести упреждающий удар на юге, захватив инициативу в свои руки.

Присутствующие Молотов и Ворошилов согласились с предложением Тимошенко, уловив по интонации и жестам Верховного его согласие на удар войск на юго-западном направлении. Казалось, все были согласны, но неожиданно поднялся председатель Госплана, тридцативосьмилетний Николай Вознесенский и возразил Тимошенко, ссылаясь на нехватку танков и самолетов для нанесения мощного удара и высказав сомнение в благополучном исходе этой огромной по масштабам операции. Хватит ли сил?

Вмешался Берия:

— Вы что же, товарищ Вознесенский, сомневаетесь в расчетах и планах товарища Сталина?

— Нас здесь собрали для того, чтобы серьезно обсудить обстановку и наши мероприятия, поэтому я и задал Тимошенко такой вопрос, а ваша реплика мне непонятна, — ответил Вознесенский.

24

«Я не знал, что нарком затаил обиду не на одного человека, что он сразу после войны, получив в середине 1945 года звание Маршала Советского Союза, примется за тех, кто принес славу стране и советскому народу. Думаю, что популярность и звезды Жукова, Новикова, Шахурина, Воронова и других военачальников и наркомов не давали ему покоя по одной причине: боялся, что Сталин возлюбит других, того же Жукова, а его, Берия, отодвинет на задний план в лучшем случае. Ему виделась судьба Ежова…

Его личный вклад в победу был несравнимо меньше.

— Берия лишь короткий срок в 1942–1943 годах был членом военного совета Закавказского фронта, но как только Красная Армия вытеснила немцев из Закавказья, а потом и Крыма, Берия, по указанию Сталина, занялся выселением чеченцев, ингушей, балкарцев из их родной земли в Казахстан и Сибирь. Я и сейчас с содроганием вспоминаю те холодные ночи, когда стариков, детей, женщин вытаскивали с узлами из домов и бросали в дырявые товарные вагоны, весь внутренне сжимаюсь, закрываю глаза, чтобы как-то забыться, вытолкнуть из себя пережитое, чтобы снова не увидеть искаженные страхом лица бедных мучеников…

Берия боялся, что кто-то встанет между ним и Сталиным. Надо сделать так, чтобы Верховный не мог быть без него, постоянно нуждался в нем.

Не раз доводилось слышать, как Берия при разговоре со Сталиным не скупился на похвалу полководческого гения вождя, его огромных заслуг в годы войны, на компроматы виднейших и известных полководцев, ученых, работников промышленности, стараясь склонить вождя на свою сторону, убедить его в том, что вокруг снова «зашевелились шпионы, враги народа, скрытые, хорошо замаскировавшиеся вредители». Зачем это ему было нужно? Полагаю, ради одной цели: возвысить свою персону.

Однажды, сразу после приема в честь участников Парада Победы, Лаврентий Павлович сказал мне:

— Арчил, ты непомерно восторгаешься Жуковым, Вороновым, Новиковым, Василевским, говоришь, что они и другие маршалы — стратеги войны. Помни, что стратег и полководец всех народов у нас один — товарищ Сталин. И никто другой! Заруби это на носу. И не лезь к ним, чтобы пожать их руки!

Значит, и за мной кто-то следил, видел, как я был среди тех, кто стремился побыть хоть минуту рядом с прославленными полководцами, ощущать ладонью тепло их крепких, мужественных рук, видеть их презревшие смерть глаза, чувствовать себя, как и они, смелым и мужественным.

Я тогда подумал и о том, что не мог один человек выиграть такую тяжелую войну, сплотив людей, которые смогли не только выстоять, а и победить.

Мысль о полководческом таланте Сталина не раз высказывал Верховному не только Лаврентий Павлович — льстили многие. Разумеется, что Сталин и в самом деле уверовал, что он единственный, кто спас Отечество, выиграл войну, организовав разгром сильнейшей в военном отношении Германии. Наверное, не случайно Жуков был смещен с поста первого заместителя Верховного и назначен на второразрядный округ, а Рокоссовский отправлен в Польшу, — самые любимые народом…

Шахурина я знал еще с сорокового года, когда его, тридцатипятилетнего секретаря Горьковского обкома партии, назначили наркомом авиационной промышленности. Алексей Иванович пришел в авиапром, когда виднейшие руководители наркомата, самолетостроительных и моторных заводов, авиаконструкторы отбывали сроки в лагерях и тюрьмах. Берия, курируя авиацию, часто вмешивался в деятельность наркомата. Шахурин ежедневно ощущал нехватку то металла, то резины, то нужных трубопроводов, то микроэлектромоторов. Он зачастую оставался в кабинете сутками, уделяя отдыху всего три-четыре часа.

Сталин часто вызывал молодого наркома в Кремль для докладов о состоянии авиапрома, оказывал помощь, усиливая давление на другие наркоматы, интересовался внедрением новых машин, строго спрашивал за исполнение заданий Политбюро. Шахурин терпеливо слушал Сталина, иногда возражал, докладывал смелые предложения, чем не раз вызывал одобрение хозяина кабинета.

В тридцать девятом году состоялось большое совещание по авиации. Я готовил Лаврентию Павловичу довольно объемную справку по состоянию дел в авиации. Мне было известно, что Берия, пользуясь моей справкой, выступил довольно удачно. Совещание в ЦК ВКП(б) с участием членов Политбюро, военных руководителей, командования Военно-Воздушных Сил, работников промышленности, конструкторов, летчиков выработало программу ускоренного развития советской авиации.

Шахурин, став наркомом, нес личную ответственность за работу авиапрома, внедрение новых типов самолетов и вооружения, докладывал Сталину о ходе выполнения решений ЦК ВКП(б) и Совнаркома по авиации, о нехватке авиаконструкторов и специалистов.

На одном из докладов Шахурин высказал предложение об освобождении из заключения наиболее необходимых для авиапрома работников, в том числе конструкторов, и в первую очередь Туполева, Петлякова, Мясищева. Сталин позвонил Берия. Я в то время был в кабинете наркома и слышал разговор по «кремлевке».

Сталин сказал Берия:

— У меня нарком авиапрома Шахурин. Он предлагает освободить большую группу работников, особенно ему нужны конструкторы и разработчики. Говорят, ты держишь их где-то под Москвой.

Берия изменился лицом, встал, снял пенсне и, не раздумывая, ответил:

— Этого, товарищ Сталин, делать нельзя. Осужденные признали свою вину, заслуженно отбывают наказание. Кроме того, я вам докладывал, товарищ Сталин, мне удалось организовать их работу, и они конструируют новые самолеты. Нет смысла отрывать их от дела. Я держу их работу под личным контролем, товарищ Сталин.

— Согласен. Пусть работают у тебя.

Берия сел, надел пенсне, выждал какое-то время и кому-то позвонил. По имени-отчеству я узнал — он звонил Поскребышеву.

— Как только выйдет от товарища Сталина Шахурин, пусть срочно позвонит мне.

Звонок раздался через несколько минут.

— Шахурин, не лезьте не в свои дела! — голос Лаврентия Павловича был строг и грозен. — Нам лучше знать, кому и где быть! Осужденные по закону отбывают срок. Работайте с теми, кто есть.

Шахурин пытался убедить наркома в острой необходимости освобождения авиаконструкторов, но Берия, прервав его, почти кричал, размахивая правой рукой с вытянутым указательным пальцем.

— Хватит! Мне некогда выслушивать ваши слюнтяйские рассуждения! Не лезьте к товарищу Сталину со всякой мелочью! Запомните это, Шахурин!

Бросив трубку, Берия сказал:

— Умник нашелся! «Отпустите людей». Это ему так не пройдет!

Пока Шахурин, выдвинутый и поддержанный Сталиным, был в фаворе, Берия молчал, но достаточно было поступить какой-то информации с фронта об отказах авиатехники, как Лаврентий Павлович спешил в Кремль доложить Сталину о «неполадках в авиапроме». В 1942 году военные пожаловались на непрочность фюзеляжа истребителя ЛаГГ-3. Комиссия под руководством М. В. Келдыша подтвердила это мнение. Были приняты меры по увеличению жесткости фюзеляжа ЛаГГ-3 (самолет делали из-за нехватки металла из прессованной древесины). Через несколько месяцев начало «трясти» новейший истребитель Ла-5. Причину нашли вскоре — из-за несбалансированности воздушных винтов. Потом — срыв обшивки на истребителях Яковлева… Обрыв шатунов на перефорсированном двигателе М-107… Несть числа недостаткам и дефектам. Но это авиация! Ни один новый самолет не идет в серию без дефектов. Их находят и устраняют в ходе государственных испытаний. На то и испытания…

Постепенно охлаждалась нагретая победными маршами «атмосфера», затихали родившиеся в майские дни сорок пятого года звуки славы в честь победителей. Тут-то вспомнил о своих обидах Лаврентий Павлович. И первым, кто попал на страницы новых «дел», стал нарком Шахурин. Ему вспомнили о дефектах и недостатках самолетов и моторов. «За выпуск недоброкачественной продукции для фронта» Алексей Иванович Шахурин был арестован и осужден…

С ним вместе репрессиям подверглись руководители Военно-Воздушных Сил — военный совет ВВС во главе с Главным маршалом авиации А. А. Новиковым и членом военного совета генерал-полковником авиации Н. С. Шимановым. Они были лишены воинских званий, боевых наград, исключены из партии…

Дважды Герой Советского Союза Александр Александрович Новиков подвергался изощренным пыткам и издевательствам несколько лет. На первых же допросах Новикову стало ясно — следователи и сам министр госбезопасности В. Абакумов наряду с обвинениями в низкой боеготовности и высокой аварийности ВВС от него, как и от других, требовали компроматов на маршала Жукова, заставляли вспоминать многочисленные их встречи на фронте, разговоры, беседы, старательно выуживая нужную следователям «рыбешку»… Существенного не было. Тогда они шли на подлог и фальсификацию.

Допросы велись днем и ночью. Шахурина держали в одиночной камере внутренней тюрьмы, без прогулок и общения. Озверевший Абакумов, не добившись признаний Шахурина, рычал: «Можешь не признаваться! Я все равно тебя расстреляю!» Пытки и издевательства довели измотанный за годы войны перегрузками организм Шахурина до инфаркта…

После войны усилилась техническая слежка за видными руководителями армии, министерств, ведомств, республик. Особенно следили за военными, знавшими Жукова, обиженными им, разжалованными в годы войны за серьезные промахи. Мне было известно, что за маршалом Г. И. Куликом слежка была почти непрерывной, и, как только он появлялся в Москве, его непременно поселяли в те номера гостиниц, где действовала система подслушивания. На этот раз генерал Г. Кулик поселился на одном этаже с бывшим командующим Сталинградским фронтом генерал-полковником В. Н. Горловым. Фронтовики вечерами собирались вместе, как водилось, выпивали и, естественно, говорили о войне, о Сталине, о Жукове. Особенно откровенничал Кулик, работавший перед войной заместителем наркома обороны — начальником Главного артиллерийского управления, видевший все то, что впоследствии привело к тяжелому отступлению сорок первого — сорок второго годов, присутствовавший на всех совещаниях у Сталина и наркома. Вспоминали и войну, когда один из них — маршал Г. Кулик был разжалован до генерал-майора, а В. Гордов, считавший, что его незаслуженно освободили от должности командующего Сталинградским фронтом, в свою очередь обижался на Сталина, подписавшего приказ об освобождении от должности, назначив его командующим армией до конца войны. Обид было много, были и обоснованные, но главное — полководцы позволили говорить об ошибках Сталина! «Рыба пахнет с головы!» — откровенничал Кулик, развивая свои мысли о причинах неудач. Пленку с записью прослушал Лаврентий Павлович и доложил об этом Сталину. Тот разгневался, приказал арестовать генералов и допросить «с пристрастием». Берия это было на руку — из генералов можно «выжать» компромат на Жукова…

Допросы генералов велись на Лубянке с применением пыток и избиений; день и ночь их избивали, лишали сна, добиваясь признаний во вредительстве, подсовывая на подпись нужные протоколы с признанием в преступлениях, с оговорами маршала Жукова. И генерал-полковник Гордов, и генерал-майор Кулик вели себя мужественно — компромата на Жукова Абакумов не получил. Оба погибли в подвалах Лубянки в 1950–1951 годах…

Не было компромата и на члена военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина. Тогда подручные Берия вспомнили награждение народной артистки республики Лидии Руслановой орденом и использовали этот «фактик». В июне 1947 года К. Ф. Телегина уволили из армии. 22 июня его вместе с Г. К. Жуковым вызвали в ЦК ВКП(б) для рассмотрения их «проступков» в секретариате ЦК. Член ВКП(б) с 1919 года К. Ф. Телегин был исключен из партии, члену ВКП(б) с 1919 года Г. К. Жукову объявлен выговор за нарушение порядка награждений орденами и медалями…

Вытащили на белый свет «дело о грабеже Германии». Повод для ареста обозначен. Телегину предъявили официальное обвинение — разбазаривание госимущества. На запрос Главного военного прокурора генерал-лейтенант Телегин сообщал: «На поставленный мне вопрос об основании на отправку различного оборудования Татарскому горсовету сообщаю. Татарский горсовет и горком ВКП(б) обратились ко мне как к своему земляку с официальной просьбой оказать помощь городу в оборудовании электростанции, кирпично-черепичного завода, в автотранспорте и пр.

Зная крайнюю нужду города, я официально запросил ЦК ВКП(б) тов. Маленкова Г. М. о разрешении на отправку просимого имущества и вскоре получил официальное разрешение.

На основе полученного разрешения тов. Маленкова Г. М. мною было дано приказание об отправке имущества Татарскому горсовету… Последний получил специальное разрешение Совмина РСФСР об установке этого оборудования. 12.09.1947 года. г. Москва».

Берия жаждал компроматов на главную жертву — Г. К. Жукова, искал тех, кто может «помочь» в «свержении» одного из самых ярких героев Отечественной войны, прославленного полководца, любимца народа; он понимал, что Сталин не даст разрешения на арест трижды Героя Советского Союза, пока не будет весомых доказательств.

Следуют новые аресты. В подвал Лубянки вталкивают маршала артиллерии Н. Яковлева, маршала авиации Г. Ворожейкина, топор занесен над Главным маршалом артиллерии Н. Вороновым…

Берия торопил Абакумова, тот, в свою очередь, торопил следователей, не стесняясь во всеуслышание говорить о применении самых изощренных пыток, вплоть до раздавливания каблуками сапог мужских органов, запихивания раскаленного шомпола в анальное отверстие, заталкивания иголок под ногти… Не все смогли выдержать такое — в беспамятстве, обезумев от боли, случалось, подписывали, не читая, составленные следователями протоколы. Позже, придя в себя, перечитывая их, подследственные не соглашались с формулировками и выводами.

Чего хотели добиться Берия и Абакумов? Они пытались «создать» еще один «заговор военных», во главе которого стоял бы маршал Г. К. Жуков, как это сделал Ежов в 1937 году, когда были обвинены в «заговоре» Тухачевский, Якир, Примаков, Уборевич и другие видные военные руководители. Только таким мощным «делом» можно воздействовать на Сталина и убедить его в необходимости ареста Жукова. Было ясно, что Лаврентий Павлович по-прежнему пытался создать мнение у Сталина о появлении новых «врагов народа», на этот раз среди высшего командного состава. Давление на Сталина оказывал не только Берия, усердствовали и Маленков, и Каганович, и Молотов. И это давление не замедлило сказаться. После неоднократных стычек с министром Вооруженных Сил Булганиным главнокомандующий сухопутными войсками маршал Жуков понял, что придирки Сталина к нему кем-то заранее преподносятся генералиссимусу в превратном, извращенном виде, и Сталин, похоже, верил во все то, что ему докладывал Берия.

«Я чувствовал, что вокруг меня, — вспоминал позже Жуков, — идет какая-то неблаговидная работа. И, наконец, разразилась для меня крупная неприятность. Сталин собрал Главный военный совет, на который были приглашены все члены Политбюро, маршалы, генералы, в том числе Ф. И. Голиков и А. В. Хрулев. В зал заседания вошел Сталин. Он был мрачен, как черная туча. Ни слова не говоря, он достал из кармана бумагу, бросил ее секретарю Главвоенсовета генералу С. М. Штеменко и сказал: «Читайте». Штеменко, взойдя на трибуну, начал чтение. Это было заявление на маршала Жукова от бывшего адъютанта подполковника Семочкина и Главного маршала авиации А. А. Новикова, содержащихся в тюрьме, арестованных органами госбезопасности. Заявление было написано на нескольких листах, основная суть сводилась к тому, что Жуков нелояльно относится к Сталину, считает, что он, Жуков, а не Сталин, вершил главные дела во время минувшей войны, что якобы Жуков неоднократно вел разговоры, направленные против Сталина. Якобы я во время войны сколачивал вокруг себя группу недовольных генералов и офицеров.

После зачтения этого заявления Сталин предложил высказаться. Выступили Молотов, Берия и Булганин. Все они критиковали меня за то, что я оказался не благодарен Сталину за его хорошее ко мне отношение, что я якобы зазнался и не хочу считаться не только с авторитетом Политбюро, но и лично Сталина, что меня следует одернуть и поставить на свое место.

В таком же духе выступил генерал Голиков, указав, что якобы я зря снял его с должности командующего фронтом за неудачу действий войск фронта под Харьковом в 1943 году. Но большинство выступавших маршалов меня поддержали. Особенно резко в мою защиту выступил маршал бронетанковых войск П. С. Рыбалко, рассказавший, как в особо сложных условиях и опасных моментах Жуков помогал войскам находить правильные решения и громить врага.

Кончилось тем, что меня сняли с должности главкома сухопутных войск и отправили командовать войсками Одесского военного округа, а на состоявшемся Пленуме ЦК ВКП(б) вывели из состава ЦК без всякой формулировки. А. А. Жданов при этом сказал: «Жуков еще молод и не созрел для ЦК».

Это был первый успех Берия, и он с Абакумовым сразу начал готовить второй этап операции по «делу Жукова»…

Утихнувшие было аресты военачальников возобновились с новой силой. В тюрьмы и лагеря под строжайшим конвоем направлялись генералы, адмиралы, офицеры, еще недавно совершавшие на полях войны героические подвиги, проявившие себя в руководстве фронтами, армиями, дивизиями, полками. Причем в первую очередь арестовывались те генералы и офицеры, которые были рядом с Г. К. Жуковым на фронтах, в Генеральном штабе, в Группе советских оккупационных войск в Германии. Сам Жуков все это время находился под негласным контролем сначала в Одесском, а затем и в Уральском военных округах. «Дело Жукова» росло не так быстро, как бы хотелось Берия, а потому в ход пускались испытанные в довоенные годы приемы: избиения, глумление, пытки, издевательства, аресты родных и близких».

25

В конце войны и сразу после ее окончания в ГУЛАГи потянулись эшелоны тех, кто волею обстоятельств, зачастую не по личной вине, оказался в многочисленных лагерях военнопленных. Командиры и красноармейцы, находясь в плену, старались не запятнать себя служением гитлеровской Германии, тысячами бежали из плена, становясь в ряды Сопротивления, но были и такие, которые перешли на сторону врага. Честные советские военнопленные ждали с нетерпением того дня, когда их освободит наступающая Красная Армия и они смогут встать в ее строй или вернуться к своим семьям, на свои предприятия, в колхозы и совхозы.

Но для них было уготовано другое: лагеря и тюрьмы. И часто на одних и тех же нарах, в одних и тех же бараках находились и недавние командиры и бойцы Красной Армии, и запятнавшие себя полицаи и предатели…

В победном мае 1945 года Сталин направил специальную директиву: «Командующим войсками 1-го и 2-го Белорусских, 1-го, 2-го, 3-го и 4-го Украинских фронтов. Тов. Берия, тов. Меркулову, тов. Абакумову, тов. Голикову, тов. Хрулеву, тов. Голубеву.

Военным советам фронтов сформировать в тыловых районах лагери для размещения и содержания бывших военнопленных и репатриируемых советских граждан на 10 000 человек каждый лагерь. Всего сформировать: во 2-м Белорусском фронте — 15, в 1-м Белорусском фронте — 30, в 1-м Украинском фронте — 30, во 2-м Украинском фронте — 10, в 3-м Украинском фронте — 10 лагерей.

Проверку возложить: бывших военнослужащих Красной Армии — на органы контрразведки «Смерш», гражданских лиц — на комиссии НКВД, НКГБ, «Смерш».

Начался новый этап войны с народом. Из 5,7 миллиона советских военнопленных гитлеровцами было истреблено 3,9 миллиона человек. Оставшихся в живых, освобожденных союзническими и советскими войсками, принялись «сеять сквозь сито» карательных органов. Чаще всего эти органы действовали по утвердившейся с подачи Верховного Главнокомандующего схеме: попавшийся в плен красноармеец или командир рассматривались как изменники Родины, потенциальные ее враги, а посему к ним применялись соответствующие статьи Уголовного кодекса. Какая-то часть бывших военнопленных освобождалась из-под стражи, но большинство их осуждалось к большим срокам наказания — от десяти лет до двадцати пяти.

Вряд ли можно было надеяться на справедливость военных трибуналов, Особых совещаний — при таком подходе о презумпции невиновности, т. е. признании факта юридически достоверным, не могло быть и речи, ибо люди осуждались не демократическим судом с защитой и свидетелями, а Особым совещанием. На рассмотрение «дела» не приглашались ни представители партийных и политических органов Красной Армии, ни представители общественности. Так, бывшие военнопленные, как отмечается в сообщении профессора А. Хорькова, офицеры Б. Петросян, А. Казарян и другие были осуждены к 25 годам лишения свободы по обвинению в измене Родине. Следствие было проведено наспех, с грубейшими нарушениями законов судопроизводства. За что же командиры Красной Армии оказались за решеткой после войны? Попав в плен, они бежали во Францию, вступили в ряды «маки», став партизанами в рядах Сопротивления, создали в 1944 году первый советский партизанский полк. За боевые успехи в борьбе с гитлеровцами были награждены орденами Франции. Французское правительство за особые заслуги разрешило советским воинам выехать на Родину с оружием. Выехали. Их, как участников боев с гитлеровцами, встретили не с цветами и радушными объятиями, а строгие, недоступные, видевшие в каждом советском человеке шпиона или диверсанта работники органов, которым Сталин поручил «хорошенько разобраться». Знамя полка, боевые награды и благодарственные грамоты были выставлены в Центральном музее Вооруженных Сил, а их обладатели помещены в тюрьмы и лагеря Сибири и Колымы.

Многие военнопленные, как отмечает профессор А. Хорьков, принимающий участие в работе недавно созданного Международного института проблем военнопленных, незаконно осуждались как изменники Родины лишь за то, что в плену исполняли обязанности врачей, фельдшеров, санитаров, старших бараков, переводчиков, поваров, кладовщиков, связанных с обслуживанием самих военнопленных. Так, бывший командир дивизии подполковник М. Грачев, оказавшийся в плену в огненном аду 1941 года и исполнявший обязанности старшего по бараку, был осужден к 10 годам лагерей. Грачеву говорили, что он «легко» отделался. Генералы П. Понеделин и Н. Кириллов выдержали все адовы пути гитлеровских лагерей, не предав, не оболгав, не согнувшись, и были освобождены союзниками. Все страшное позади: и пытки, и издевательства, и голод; впереди — встречи с родными, продолжение службы в армии, — но все круто изменилось не в их пользу. Оба были арестованы и осуждены с содержанием в Лефортовской тюрьме, где генералы были расстреляны в 1950 году. Списки на расстрел рассматривались лично Берия.

Разумеется, многое из того, что происходило в победном 1945 году в трибуналах и Особых совещаниях, становилось достоянием информационных служб Запада. Тысячи советских людей, узнав о суровых наказаниях на Родине, оставались в европейских странах, получив рожденное в советском аппарате наименование «невозвращенцев».

26

Абакумов со своим огромным аппаратом, создавая видимость действия в стране различных групп, недовольных «государственным строем», наличия беспечности и потери революционной бдительности, организовывали новые процессы.

Берия и его верный слуга давно присматривались к одному из наиболее талантливых и мужественных руководителей, не боявшемуся высказывать свое мнение и стойко защищать его — наркому Военно-Морского Флота адмиралу Николаю Герасимовичу Кузнецову. Сравнительно молодым Кузнецов был, как и другие в страшные 1937–1939 годы, обласкан Сталиным. В 1938 году тридцатишестилетний Кузнецов на заседании военно-морского совета докладывал об итогах разбирательства крупной аварии эскадренного миноносца «Решительный», выброшенного на берег гигантским штормом при переходе эсминца из Николаева во Владивосток. Сталин с присущим ему вниманием слушал доклад морского командира, всматривался в него, задавал вопросы. Результатом этой встречи было избрание Кузнецова делегатом XVIII съезда партии, где состоялась его вторая встреча со Сталиным. В перерыве вождь подошел к Кузнецову и протянул лист бумаги: «Прочтите». Нарком Военно-Морского Флота Фриновский — бывший заместитель Ежова — в рапорте просил освободить его от должности наркома. Через месяц после этой встречи Кузнецов был назначен наркомом Военно-Морского Флота СССР. Тридцатисемилетний нарком отличался смелостью суждений, доскональным знанием дела, решительным характером, умением защитить свои взгляды на боевую подготовку флота и развитие стратегических возможностей его соединений и объединений.

Подобная самостоятельность и инициатива чаще всего не находит поддержки в высших кругах, где, как правило, имеется свое мнение, конечно же превосходящее все остальные. На этот счет бытует канцелярская сентенция: «Всяк входящий в кабинет начальства оставляет свое мнение у порога».

Вопреки жестким указаниям, Кузнецов накануне войны отдал распоряжение о выходе кораблей из военно-морских баз в открытое море, и если 22 июня сорок первого года Красная Армия понесла огромные потери, особенно авиация, артиллерия и сухопутные войска, то Военно-Морской Флот не потерял ни единого корабля.

Нарком не раз «схватывался» в спорах с Молотовым и Ждановым, курировавшими флот, с Берия, пытавшимся «лезть» не в свои дела, когда обсуждалось перспективное строительство флота, с Булганиным, во всем соглашавшимся с вождем. После очередного трудного разговора с Булганиным Кузнецов заметил пристальное внимание к себе Берия. Малоизвестный чиновник В. Алферов написал куда следует донос, в котором сообщал о том, что морское командование передало англичанам во время войны чертежи парашютной торпеды, давно рассекреченной и стоявшей на вооружении в других странах. Это была прекрасная зацепка для ведомства Берия — Абакумова. Началось следствие, доложили мнительному Сталину. После доклада Берия Сталин принял решение о предании руководства Военно-Морского Флота суду чести, который возглавил маршал Л. Говоров. Четыре адмирала, отличившиеся в Отечественной войне и щедро награжденные орденами и звездами, оказались на скамье подсудимых. Берия и Булганин всячески подогревали процесс, наушничали Сталину о «предателях-адмиралах». Вскоре принимается еще более строгое решение о предании адмиралов суду Военной коллегии Верховного суда СССР. Поднаторевший на подобных и других делах, алчный и жестокий Ульрих и на этот раз не изменил своим правилам — раз попал сюда, значит, виноват, и будь ты хоть семи пядей во лбу, никогда не докажешь свою невиновность.

В роли обвинителя выступал генерал-лейтенант Н. Кулаков, бывший в войну дивизионным комиссаром, членом военного совета Черноморского флота, хорошо знавший всех подсудимых. И где только брались у него слова о «политической близорукости, подчинении государственных интересов личным»? Кулаков в конце выступления обвинил адмиралов в предательстве и требовал применения самого сурового наказания.

После перерыва Кузнецов заметил появление возле них усиленной охраны, что свидетельствовало о предстоящем тюремном заключении. Кузнецов вспомнил, как в начале 1946 года Сталин позвонил ему и спросил:

— Как вы, товарищ Кузнецов, смотрите на разделение Балтийского флота на два?

— Разрешите, товарищ Сталин, подумать и потом доложить вам.

— Думайте, но не затягивайте решение этого вопроса.

После глубокого и всестороннего анализа положения Балтийского флота Кузнецовым и его заместителями стало ясно, что делить флот на два нецелесообразно, — морской театр имел небольшие размеры, и руководство на нем должно быть единым. На доклад Кузнецова Сталин ничего не сказал, но нарком понял, что тот остался недоволен докладом и его мнением.

Через несколько дней Кузнецова с заместителями вызвали в Кремль. Сталин на приветствие ответил кивком головы и продолжал расхаживать по кабинету. Не знал нарком, что днем раньше Берия долго беседовал в этом кабинете…

Остановившись у края стола, Сталин гневно спросил:

— За кого вы нас принимаете? Возомнили себя флотоводцами и думаете, что кроме вас никто не разбирается во флотских делах! Кузнецов зазнался! Других мнений для него не существует, но мы найдем на вас управу!

Кузнецов не смолчал, воспользовался паузой и начал отстаивать точку зрения руководства наркомата Военно-Морского Флота, но его тут же прервали. Кузнецов вспылил:

— Если не пригоден, то прошу меня снять!

Присутствующие в кабинете замерли — Сталин не прощал подобного поведения, дело принимало зловещий оборот, завершавшийся, как это было принято, снятием с должности в лучшем случае…

Надо отдать должное хозяину кабинета — он имел терпение и выдержку, мог подолгу размышлять над услышанным:

— Когда надо будет, уберем…

Балтфлот вопреки логике и оперативно-стратегическому предназначению был разделен на два.

…Решение Военной коллегии Верховного суда ошеломило всех четверых: адмиралу В. Алафузову — 10 лет тюрьмы, адмиралу Г. Степанову — 10 лет, адмиралу Л. Галлеру — 4 года, адмирал Кузнецов был снижен в воинском звании на три ступени. Впоследствии адмирал Галлер умер в тюрьме, Алафузов и Степанов реабилитированы в 1953 году. Николай Герасимович направился на Дальний Восток для дальнейшего прохождения службы.

Так закончилось знаменитое «адмиральское дело», на которое Берия и Абакумов делали определенную ставку: госбезопасность бдит в оба, ведомство трудится денно и нощно, как этого требует товарищ Сталин, и второе — враги есть везде, даже среди высшего командного состава Вооруженных Сил. Вождь должен быть, по мнению Берия, доволен работой органов.

Кузнецов же, несмотря на снятие с высокого поста наркома Военно-Морского Флота и снижение в воинском звании до контр-адмирала, оставался самой авторитетной личностью среди военных моряков. Судьба не баловала Николая Герасимовича: за службу он дважды был контр-адмиралом, трижды вице-адмиралом, ему вручались четырехзвездные погоны, дважды его поздравляли с высшим флотским званием — Адмиралом Флота Советского Союза. Он один из немногих мемуаристов откровенно и с болью в сердце признался в том, что наряду с успехами при проведении операций и сражений в годы войны и в мирное время были и серьезные недостатки. «Однако мне хочется, — делился размышлениями Кузнецов, — чтобы не забывали и другое: более серьезно, глубоко, со всей ответственностью должны быть разобраны причины неудач, ошибок в первые дни войны. Эти ошибки лежат отнюдь не на совести людей, переживших войну и сохранивших в душе священную память о тех, кто не вернулся домой. Эти ошибки в значительной степени на нашей совести, на совести руководителей всех степеней. И чтобы они не повторялись, их следует не замалчивать, не перекладывать на души умерших, а мужественно и честно признаться в них. Ибо повторение прошлого будет называться уже преступлением».

К сожалению, и в официальной многотомной исторической литературе, и в многочисленных воспоминаниях участников войны, и в больших по размерам газетных публикациях большее внимание уделяется наиболее удачным операциям, в которых проявлялись и командирская находчивость, и массовый героизм воинов, и полководческий талант маршалов и генералов, но крайне недостаточно описываются неудачи, повлекшие и огромные людские потери, и безвозвратные утраты боевой техники, и оставление ранее занятой территории. Разумеется, нельзя в этом отношении сгущать краски и изображать войну только в черном цвете. Отечество одержало победу над сильным и опытным врагом, растоптавшим Европу солдатским сапогом, мечтавшим покорить весь мир. Эта победа позволила свободно вздохнуть всему человечеству.

Все это так, но тем не менее войну следует показывать объективно, со всех сторон, с ее миллионными потерями и реками крови, с неудачами в проведении боев и операций, с недостатками в руководстве фронтом и тылом и т. д. Для чего это надо? Для того чтобы нынешние и будущие политические и военные руководители не допускали подобных ошибок, — так пишет об этом адмирал Кузнецов. В этом отношении особо важную ценность представляют архивы различных ведомств, но некоторые из них все еще остаются закрытыми и для исследователей, и для писателей и публицистов.

Вот что сообщалось в политдонесении из 380-й стрелковой дивизии: «Наступление было организовано плохо. Не учли все плюсы и минусы в обстановке своих войск и войск противника, только стремились скорее наступать всей массой батальонов. Командир дивизии полковник Смирнов был направлен в 1260-й полк для выправления положения. Несмотря на ураганный огонь врага, бросил полк в наступление. С 21 февраля по 6 марта (1942 года. — А. С.) истреблено 83 фашиста, 2 взято в плен. Полк же потерял 1141 человека убитыми и 640 ранеными». Эти страшные события происходили на Калининском фронте после недавнего наступления (командующий войсками фронта генерал И. Конев).

380-я дивизия прибыла на фронт из Алтая и после тяжелого, изнурительного, многодневного марша по глубокому снегу и бездорожью была с ходу брошена в бой без артиллерийской подготовки, без авиационного прикрытия, а самое главное — без глубокой и всесторонней разведки! Личный состав был необстрелян, командный состав не имел опыта организации боя, взаимодействия частей и подразделений. В течение 26–28 февраля дивизия пыталась овладеть населенными пунктами Шарки, Яблонка, Толстуха под непрерывным артиллерийским и пулеметно-минометным огнем гитлеровцев, бомбежкой с воздуха и, естественно, несла все это время большие потери. Ни командование фронта, ни командование армии не организовали своевременный подвоз боеприпасов для артиллерии и стрелкового оружия. «Имеется ряд случаев, — сообщалось в политдонесении, — смерти бойцов на почве истощения…» Красноармейцы погибали не только от огня противника, а и от… голода!

Когда же у руководителей родилось такое безжалостное отношение к человеку? Даже на фронте, где гуляет по полям смерть, льется кровь, и там не берегли человека, не ставили его выше пары валенок. В одном из эвакуационных госпиталей были привлечены к уголовной ответственности выздоравливающие после ранения сержант Н. Фатькин и старшина В. Потапов за кражу четырех одеял, ватной фуфайки и валяных сапог. 13 мая 1943 года военный трибунал приговорил Фатькина и Потапова к пяти годам лагерей с отбытием наказания после окончания военных действий. Разумеется, «приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

В середине девятнадцатого века в трактате «О свободе» Джон Стюарт Милль писал о том, что часто тирания общества превосходит любую другую, не оставляет ни одной лазейки, чтобы ускользнуть, «проникает гораздо глубже в детали и порабощает саму душу». Общество состоит из особей, из людей, групп, масс. Кто же выступает тираном в обществе? Каждый?..

В Красной Армии в двадцатые — начале тридцатых годов рукоприкладство было редчайшим случаем, за которое командиры строго наказывались, вплоть до увольнения из армии. Но как только ГПУ — НКВД стали применять меры физического воздействия с благословения августейшего Иосифа, так сразу рукоприкладством заразились и командиры Красной Армии, и руководители предприятий. Дурное расходится быстрее, чем доброе.

В одном из артиллерийских полков весной 1943 года стали появляться жалобы на грубость начсостава. При расследовании выяснилось, что «…воспитательная работа по укреплению дисциплины в полку подменялась массовыми репрессиями. Командир полка майор В. Гаевский, его заместитель по политической части майор Г. Бабкин и начальник штаба майор А. Авдеев систематически применяли физические меры воздействия к своим подчиненным бойцам и командирам. В ряде случаев избиение производилось упомянутыми лицами в состоянии опьянения.

Так, Гаевский в апреле избил старшего техника лейтенанта П. Дорошина, нанеся ему несколько ударов кулаком и пистолетом по голове, а после приказал ему становиться для расстрела… В состоянии опьянения нанес удар кулаком, а затем рукояткой пистолета лейтенанту В. Фурсову. Во время попойки в штабной машине нанес удар по лицу красноармейцу Д. Берестову, сбил с ног и угрожал расстрелом.

Подобные преступления допускал и заместитель по политчасти майор Бабкин. 7 апреля… избил пистолетом красноармейца тракториста Д. Симинякина и пытался его застрелить, но пистолет дал осечку. Тогда же избил завскладом ГСМ В. Иванова за отказ выдать горючее сверх нормы. 17 мая, войдя в машину помощника командира полка по снабжению майора Л. Афанасьева, заявил при этом: «А ну-ка вылетай отсюда всякая сволочь», после чего потребовал от Афанасьева выдачи ему водки. Получив отказ последнего, нанес ему удар по лицу.

Начальник штаба полка майор Авдеев в состоянии опьянения незаконно расстрелял старшего сержанта Навака за то, что последний во время посадки в машину СУ-35 доложил о своем заболевании. В результате произведенного выстрела Навак получил тяжелое ранение в голову. За попытку присутствующих при этом красноармейца Н. Виноградова и старшины Д. Чистилина оказать помощь раненому Авдеев пригрозил им расстрелом и приказал выбросить раненого Навака из машины на снег, а поставленному часовому — пристрелить Навака, если он поднимется. Спустя короткое время Навак пытался подняться и, в соответствии с приказанием Авдеева, был добит часовым. После убийства Навака Авдеев совместно с Гаевским послали матери Навака извещение, что ее сын расстрелян как трус и изменник. Следствием установлено, что Навак, будучи совершенно необоснованно оскорблен Авдеевым, назван трусом, заявил: «Неизвестно, кто окажется трусом, я или вы», после чего Авдеев без всякого повода произвел в него выстрел.

Гаевский, Бабкин и Авдеев систематически пьянствовали. Для организации попоек они использовали водку, предназначенную для выдачи личному составу полка. Только в последних числах мая Гаевский и Бабкин забрали со склада к себе в землянку около 80 литров водки…»[16]

Случаи избиения подчиненных в годы войны были распространены как среди старших командиров, так и среди генералитета. Некоторые командующие армиями и фронтами ходили с инкрустированными палками старинной работы (Еременко, Гордов, Конев и др.), чем вселяли в подчиненных страх, желание исполнить их любую прихоть…

Может возникнуть вопрос: а наказывались ли те начальники, которые занимались рукоприкладством? В приведенном выше случае с командованием полка справедливость, как говорится, восторжествовала — все они были осуждены. Но далеко не каждый факт избиения или глумления становился достоянием следственных органов, да и не всякий оскорбленный начальником мог пожаловаться — фронт есть фронт…

Хотя, если брать во внимание систему работы отделов «Смерш», возможности контролировать действия командиров, особенно известных своей грубостью и распущенностью, несомненно были. Ведь могли же сотрудники ведомства Абакумова следить за «политико-моральным состоянием» бойцов и командиров Красной Армии, выслеживая тех, кто хоть слово сказал об ошибках командования, приведших к тяжелым неудачам, огромным потерям, о нехватке боеприпасов, о критике Сталина и т. д.

27

В январе 1948 года генерал-лейтенант К. Ф. Телегин побывал на родине, в Ростовской области. Он все чаще и чаще ощущал смутную тревогу, казалось, что за ним следили, и он видел идущие за ним тени. В Ростове он навестил своего фронтового товарища генерал-лейтенанта Бойко; весь вечер вспоминали войну, общих знакомых, сетовали на устранение Жукова и Рокоссовского. Константин Федорович не спеша пил чай, говорил негромко, изредка поглядывая на обитую дерматином дверь, словно ждал кого-то; он много курил, выходя в коридор, поглаживая обритую наголо голову. Неожиданно раздался стук в дверь, вслед за ним — длинный звонок. Бойко открыл дверь. Перед ним выросли трое, решительно шагнувшие в коридор.

— Телегин? — старший подошел к Константину Федоровичу.

— Я. Что вам надо?

— Вы арестованы. Следуйте за нами.

— Это недоразумение. Ордер на арест есть? — спросил Телегин, все еще надеясь на то, что произошла трагическая ошибка и все уладится.

— Ордер будет предъявлен позже. Одевайтесь!

Телегин надел шинель, папаху, простился с растерявшимися гостеприимными хозяевами.

В Москву его везли под строгим надзором: двое охранников, как истуканы, сидели рядом, не спуская глаз, не отвечая на его вопросы, не вынимая правых рук из глубоких карманов шинелей. «Что же произошло? По какому праву без предъявления ордера схватили и усадили в эту темную, дребезжащую на стыках рельсов каталажку на колесах? — спрашивал себя Телегин, приподняв жесткий воротник генеральской шинели. — Какие обвинения могут мне предъявить? Я не вор, не убийца, не грабитель. Честно выполнил свой долг на фронте с начала и до конца войны. Неужели из-за этого злосчастного ордена…» Вспомнилась прошлогодняя осень, поездка по грибы и на рыбалку. Он с радостью ходил с кошелкой по притихшему, усыпанному пожелтевшими листьями лесу, нетерпеливо разгребая сукастой палкой мхи, успевший слежаться мягкий лиственный покров, раздвигая колючие сучья елей, кустарник, высокие пряди пожухлой травы; его радовали и красноголовые подосиновики, и крепыши-белые с коричневыми шляпками, и желтоватые волнушки — лучшие для соления грибы. Тогда, после исключения из партии, поездка в деревню помогла выжить и выстоять, ибо он прикоснулся к земле-матери, впитав в себя и лесные запахи, и отмытую первыми осенними дождями голубизну неба, и райскую, не нарушаемую никем и ничем деревенскую успокоительную тишину.

Теперь же, в тюремном вагоне, его охватила тревога, не дававшая ему покоя ни днем ни ночью. «Расправились с Жуковым — там ясно, — размышлял Телегин. — Звезды и ордена, слава и народная любовь, — все это затмевало образ отца всех народов. Но зачем им я? Ни на какие должности не претендую. Неужели повтор страшного тридцать седьмого?..»

В Москве генерал-лейтенанта Телегина как особо опасного преступника прямо с вокзала направили во внутреннюю тюрьму Министерства госбезопасности. «Здесь-то наверняка, — думал Телегин, — разберутся».

«Разбор» начался сразу же, как только Константин Федорович переступил порог тюрьмы:

— Снимай, генерал, свои штаны с лампасами! — рявкнул детина в старшинских погонах.

— Позвольте, — пытался сопротивляться деликатный, в недавнем прошлом член военного совета группы войск, депутат Верховного Совета РСФСР, — в чем же я буду?

— Вон, в углу, выбирай любые галифе и гимнастерку.

Телегин подошел к куче брошенного на полу тряпья и ужаснулся — грязное, рваное обмундирование, пригодное, быть может, для половых тряпок или в качестве обтирочной для боевой техники ветоши.

— Я — генерал! Меня не лишали этого звания, и я отказываюсь надевать это, — Телегин покосился в сторону кучи б/у — бывшего в употреблении обмундирования.

— Что? — взревел старшина и сильным ударом сбил с ног генерал-лейтенанта, сорвал с него погоны, сдернул хромовые сапоги, рванул борт кителя.

Через час в камеру вошли еще двое; зверски избив генерала, они выкрутили руки, силой разжали челюсти и клещами вырвали золотые коронки вместе с зубами…

Избиение длилось почти беспрерывно: били ночью, днем, на рассвете; менялись следователи, палачи с полупудовыми кулаками, надзиратели с пустыми, выцветшими глазами и опухшими лицами, и только их жертва, потеряв счет дням, оставалась в луже крови, беспомощной, неспособной ни к физическому сопротивлению, ни к здравому осмыслению происходящего; жертву обливали холодной водой, тащили, как куль, в камеру, бросали на цементный пол, подсовывали к лицу какие-то бумаги…

Не добившись признаний в несуществовавшем заговоре, следователи МГБ на какое-то время оставили генерал-лейтенанта в одиночной камере, позволили спать ночью, вовремя приносили еду, не вызывали на допросы. «К чему бы это? — размышлял Телегин. — Может, разобрались и передумали? Ведь ничего подобного, о чем говорили следователи, и не было».

Человек почти всю жизнь живет надеждами, и если лишить его этого заложенного природой чувства, то в нем надламывается душевное равновесие и начинается медленное расслабление воли и мышц.

Телегин, по его требованию, ждал встречи с должностным лицом МГБ и возлагал большие надежды на это общение, которое, быть может, остановит все эти издевательства, побои, попытки добиться признания в том, чего не было, чего он, Телегин, никогда не делал, и когда ему сказали, что предстоит встреча с самим министром госбезопасности Абакумовым, он испытал двойное чувство. Надежда на освобождение не покинула его, но появилось смутное ощущение тревоги…

Ночь перед встречей с министром он почти не спал — мысленно выстраивал предстоящую беседу, готовил вопросы, вырабатывал ответы на предполагаемые уточнения министра.

Он увидел Абакумова с порога: тот сидел в кожаном кресле за огромным столом под портретом Дзержинского; неподалеку от окна, за небольшим столиком находились следователи, не раз избивавшие Телегина на допросах…

Абакумов зло выматерился, закурил, расстегнул крючки воротника кителя, хлопнул ладонью по столу.

— Давай условимся: откровенно признаешься во всем — облегчишь свою участь. Будешь молчать или отказываться от показаний, — мы вынуждены применить меры физического воздействия…

Абакумов надеялся на то, что Телегин «сломается» на первых допросах, потому и не спешил на встречу с генералом, важно прийти тогда, когда человек будет «готов» сказать все, что надо следствию, после чего можно идти на доклад к Лаврентию Павловичу. Встретив упорное нежелание оговорить Жукова, Абакумов взъярился:

— И не поможет тебе никто! Мы не забыли, как ты по-бл… поступил в сорок первом, когда позвонил товарищу Сталину о немецких танках! Паникер, сука! Мы все знали лучше тебя, но не спешили к товарищу Сталину, как ты, сексот несчастный! Решил выслужиться перед товарищем Сталиным! Не вышло! И не вздумай жаловаться — санкции на твой арест даны свыше. Понял?.. Полководцы, суки, стратеги х..! Попляшете теперь на каменном полу, пока не шлепнут вас всех вместе!

«Теперь стало все на свои места, — думал Телегин. — Им надо расправиться с Жуковым и нужны улики. Их пока у Берия и Абакумова нет. Но они им нужны, и они ни перед чем не остановятся, чтобы добыть их… Берия не забыл тот мой звонок Сталину, теперь мстит».

В камере Телегин бессильно опустился на пол — ноги не держали, закрыл глаза и почувствовал, как по щекам покатились горячие слезы…

В феврале 1948 года Телегина перевели в Лефортовскую тюрьму. Не успел надзиратель закрыть дверь, как в камеру ввалились следователи Соколов и Самарин и после нескольких вопросов повели Телегина в следовательскую. И на этот раз Телегин отказался оговорить Жукова и других «заговорщиков», вызвав гнев следователей. Оба они набросились на едва державшегося на ногах генерала и принялись избивать его резиновыми дубинками, стараясь нанести удары по пояснице, отбить почки, вызвав кровотечение, — это был их испытанный прием…

На третьи сутки, после избиения и пыток, Телегин попросил свидания с Абакумовым.

— Давно бы так! — рявкнул с порога помощник по кровавым делам Берия, узнав, что генерал Телегин попросил о встрече. — Тебя неплохо «отделали», ума-разума добавили. Вот бумага. Садись, пиши.

— Я прошу вас остаться в камере одного, — обратился Телегин к Абакумову.

Абакумов махнул рукой — следователи исчезли за дверью. Телегин с трудом сел за стол, взял ручку, долго не мог приспособиться, чтобы держать ее. Вздрагивающими от боли пальцами с трудом вывел: «Министру госбезопасности т. Абакумову. Прошу меня избавить от пыток. Прошу меня расстрелять. Телегин». Закончив писать, Константин Федорович протянул лист бумаги Абакумову. Тот зыркнул по неровным строчкам, вскочил со стула и, размахнувшись, со всей силой ударил Телегина в лицо.

— Ишь чего захотел, сука! Расстрелять мы тебя еще успеем! — кричал Абакумов. — Но после того, как ты, вошь сибирская, подпишешь все, что нам надо!

— Расстреляйте вот здесь, прямо в камере, у стены, — едва слышно, едва раздвигая разбитые губы, произнес Телегин, прижимаясь спиной к стене, ощущая ее холод.

— Нет, стоя мы тебе умереть не дадим! Ты подохнешь как бешеная собака в собственном дерьме, в кровавой луже! И не здесь, под Москвой, а на Колыме! Бросят тебя к крысам в помойную яму, чтоб ночью волки голодные тебя сожрали! Вот какая тебя смерть ждет! Легкой смерти не жди, нет! Эй! — зычно проревел министр, поворачиваясь, — зайдите! Эту суку в карцер! Налейте на пол холодной воды — ему жарко. Пусть поостынет!

После одного из допросов генерал-лейтенанту Телегину дали на подпись протоколы. Прочитав их, Константин Федорович возмутился:

— Вы же исказили мои показания.

Следователи не растерялись; нагло глядя в лицо генерала, ответили:

— Мы не литераторы, а следователи. Заговор существовал. Нам нужны факты, и мы найдем их с твоей помощью.

Следствие посылало запросы во все стороны, стараясь уличить Телегина в преступлении. На запрос из Москвы о «разбазаривании госимущества» из Сибири, из Омской области прокуратура сообщала: «На ваш № 1/08975 от 9 марта 1948 года. По вопросу имущества, отправленного из Германии в адрес Татарского горсовета генерал-лейтенантом Телегиным. Такое имущество поступило. Все имущество с 31 июля 1946 года используется в городском коммунальном хозяйстве. Прокурор г. Татарска юрист 2-го класса Степанов».

Какое же имущество «разбазаривал» генерал Телегин? — двигатель 420 л/с, генератор переменного тока Сименс — Шукерт мощностью 405 киловольт-ампер, электромоторы, тракторы гусеничные, экскаватор, лесопильная рама (две), маятниковая пила, строгально-фуговочный станок, оборудование кирпично-черепичного завода…

Список прокурора на нескольких страницах. Не рояли, не ковры, не картины знаменитых художников прислал Телегин своим землякам, всю долгую войну обеспечивавшим фронт хлебом, снарядами, обмундированием, а то, без чего невозможна жизнь современного городка районного масштаба.

Сын генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина — полковник Константин Телегин ознакомил автора с документом, наиболее полно отражающим изуверские действия сотрудников тюрьмы, пытавшихся «сломать» физически и нравственно невиновного человека. Это письмо Константина Федоровича из тюрьмы В. М. Молотову, который хорошо знал генерала.

Но не знал зэк Телегин, что заместитель председателя Совета Министров СССР Вячеслав Молотов в то время фактически был не у дел, исполняя разовые, малозначащие поручения вождя. Советские газеты сообщили об отъезде Сталина на отдых, но западные журналисты увидели в этой информации нечто другое: плохо замаскированную болезнь вождя. Западные газеты охотно публиковали версии журналистов о том, что Молотов отправил немощного, заболевшего диктатора подальше от Москвы, если вождь выздоровеет, то Молотову несдобровать. Информацию западных агентств не без умысла положили на стол вождя. Падкий на подозрения, мнительный до безрассудства Сталин «клюнул» на версию западных журналистов, и после возвращения в Москву в судьбе Молотова начались перемены — вождь отдалил Вячеслава Михайловича от себя, а заодно и от больших и ответственных дел.

Отъезд Сталина на отдых вызвал беспокойство у Берия и Маленкова: Сталин оставил взамен себя по партийной линии секретаря ЦК Андрея Жданова, а по Совмину — первого заместителя предсовмина, председателя Госплана Николая Вознесенского. Это не могло не насторожить Берия…

Письмо генерала Телегина В. М. Молотову уцелело совершенно случайно, благодаря смелости и мужеству В. Кузнецова, рискнувшего вынести на волю обращение без вины виноватого человека заместителю предсовмина СССР.

«…Истязания продолжались ежедневно… У меня вырваны были куски мяса (свидетельства этому у меня на теле)… Единственным моим желанием и просьбой к палачам было, чтобы они скорее убили меня, прекратили мои мучения. Я терял рассудок, я не мог выносить больше пыток. Палачи, истязав меня, садились мне на голову и ноги, избивали до невменяемости, а когда я терял сознание — обливали водой и снова били, потом за ноги волокли по каменному полу в карцер, били головой о стену, не давали лежать, сидеть я не мог… Меня морили голодом, мучили жаждой, постоянно не давали спать — как только я засыпал, мучители начинали все сначала. Я желал смерти полтора года. Я подписывал протоколы не читая — не было сил, глаза не различали букв…

Вячеслав Михайлович!

Уничтоженный морально, искалеченный физически, я кричу об этой исключительной ошибке, несправедливости и беззаконии, допущенных МГБ, судом и прокуратурой…»

Знал бы Константин Федорович о том, как Молотов отправлял на Лубянку невиновных людей, он бы не стал обращаться к зампредсовмина… В 1937 году, когда Молотов был председателем Совнаркома СССР, к нему с письмом обратился профессор, один из работников наркомата иностранных дел Левин с просьбой о пересмотре дела арестованного по недоразумению доктора Л. Г. Левина, его отца. Молотов начертал на просьбе профессора: «Ежову. Разве этот профессор все еще в наркоминдел, а не в НКВД?» И проситель спустя какое-то время был арестован и исчез навсегда, по-видимому, в одном из лагерей Севера…

Осужденный на двадцать пять лет К. Ф. Телегин попал в Переборское отделение Волголага МВД СССР. Оттуда он обратился к хорошо знавшему его Маршалу Советского Союза К. Ворошилову: «…Я генерал-лейтенант Телегин — член военных советов Московского военного округа, Сталинградского, Центрального, 1-го Белорусского фронтов, Группы войск в Германии. Осужден судом на 25 лет ИТЛ и лишен всего, что было заслужено 30 годами честной, безупречной службы Родине и партии. Меня обвинили в расхищении социалистической собственности, в хищении и грабеже.

24 января 1948 года я был арестован и посажен во внутреннюю тюрьму. 30.01. мне предъявили обвинение по статьям 58-10-11 УК РСФСР и 193-17. 27 января я был вызван министром Абакумовым, который с самого начала разговора обругал меня матом, обозвал врагом, грабителем и предложил мне дать показания о своей преступной деятельности против партии и государства.

Я потребовал от него конкретного обвинения меня, в чем именно заключается моя враждебная деятельность. Абакумов мне ответил, что, в чем моя вина, я должен сказать сам, а если не буду говорить, то отправим в военную тюрьму и набьем жопу так, что скажешь все сам.

В течение месяца следователи Соколов и Самарин, не давая мне совершенно спать ни днем ни ночью, довели меня до полного отчаяния. Не добившись от меня желаемого им показания об участии в руководстве военным заговором, состоящим из Жукова, Серова и ряда других генералов, шантажируя тем, что Жуков и Серов уже арестованы, они требовали от меня показаний о методах работы и планах заговора…

Сейчас искалеченный и истерзанный, я еще не хочу списывать себя в расход, а сколько хватит сил, опыта, знаний хочу работать во славу нашей партии и Родины. 05.04.1954 г. Телегин».

Ответа Телегин не получил…

Сказались бесконечные издевательства, побои и глумления палачей Берия — Абакумова — у генерала открылся туберкулез легких… И если бы не смерть генералиссимуса, то болезнь доконала бы зэка Телегина…

В 1953 году, когда Г. К. Жуков стал первым заместителем министра обороны, жена К. Ф. Телегина — Мария Львовна позвонила в секретариат маршала и попросила о приеме.

Георгий Константинович встретил М. Л. Телегину у двери, усадил в кресло, сел рядом. Как только Мария Львовна, волнуясь, начала рассказывать о пережитом, маршал приложил палец к губам, дав понять, чтобы она говорила потише, — наверняка в кабинете стояла подслушивающая аппаратура. Сработал синдром семилетнего контроля ведомства Берия за каждым шагом полководца.

Жуков дослушал М. Л. Телегину и позвонил министру обороны Н. А. Булганину:

— Я должен зайти к вам по неотложному делу!

Марию Львовну охватил страх — Булганин не из тех, кто встанет на сторону Телегина. В 1947 году при исключении Константина Федоровича из партии и увольнении из армии Булганин, отвечая на реплику кого-то из присутствующих о явной ошибке разбирательства и необоснованности обвинений, сказал:

— Пусть это будет в назидание другим!

Она потянулась к Жукову, чтобы остановить его, не дать пойти к Булганину, но, увидев решительное лицо маршала, его волевой взгляд, остановила себя…

В начале июля 1953 года в квартире Телегиных зазвонил телефон.

— Здравствуйте, Мария Львовна. Жуков. Пеките блины. Костя возвращается…

Константин Федорович вернулся домой тяжело больным, и сразу же его направили в госпиталь Бурденко, в отделение, где работала Галина Александровна — опытнейший терапевт, жена Г. К. Жукова…

28

Ни Главный маршал авиации Новиков, ни генерал-лейтенант Телегин, ни другие арестованные генералы и офицеры ничего существенного не показали; оставалось одно — фальсифицировать протоколы, включая подделки подписей узников тюрем.

Оттягивать принятие решения по аресту Г. К. Жукова Берия больше не мог — он начал чувствовать охлаждение к себе «отца народов». Нужны были новые процессы, новые «враги народа», готовившие заговоры, покушения, попытки взорвать правительственные здания и… дачи руководителей страны.

Усердиями МГБ дело о «заговоре военных» во главе с Жуковым было, по мнению Берия, в основном отработано, вряд ли Сталин станет смотреть «дело».

И маршал Берия направился к генералиссимусу; тот долго слушал рассуждения своего заместителя, молча расхаживая по кремлевскому кабинету, курил трубку, изредка бросая колючие взгляды то на Берия, то на прихваченного им с собой для убедительности и важности «дела» министра госбезопасности Абакумова.

— Налицо, товарищ Сталин, попытка сколотить военную оппозицию. Настоящий заговор. Вы, — нажимал Берия на «болевые точки» генералиссимуса, — приняли тогда мудрое решение: отстранили Жукова от должности замминистра обороны и направили на округ. Вы мудро распознали его карьеристскую натуру, его желание выглядеть Георгием Победоносцем, убивающим дракона. Он-де победитель гитлеровского рейха!

— Что скажет Абакумов? — Сталин долго смотрел на застывшего у двери министра госбезопасности, ждал, когда тот заговорит.

— Товарищ Берия сказал все, что известно МГБ. Заговор существует, товарищ Сталин.

— Вы тоже подозреваете Жукова? — Сталин остановился рядом с Абакумовым, не переставая колюче смотреть ему в лицо. — Говорите.

— Да, товарищ Сталин. Многие арестованные дали показания.

— О чем? — Сталин почти в упор рассматривал порядком струхнувшего министра, заметил, как подрагивает верхняя губа Абакумова.

— О… разговорах, встречах, намерениях Жукова.

— Какие же намерения Жукова?

— Это мы собираемся выяснить после его ареста.

Сталин сел за стол, открыл «дело», бегло просмотрел несколько страниц, прочел «показания» военных, закрыл папку, прихлопнув ее рукой.

— Мелочь, — глухо проговорил он. — Не верю. У Жукова есть завистники, — встал, долго ходил по кабинету, смотрел тяжело и сердито. — Не верю! Я его хорошо знаю. За четыре года войны я его видел в разной обстановке. Не сомневаюсь в его честности. «Замашки Бонапарта»! У кого из начальников их нет, есть и у тебя, Лаврентий, но ты их ловко скрываешь. Есть и у него, — Сталин кивнул на Абакумова, медленно махнул рукой, давая понять, что министр может идти. Тот круто повернулся и исчез за дверью.

— Ты, Лаврентий, что-то стал темнить. Смотри! — грозно сверкнув холодным взглядом, Сталин недовольно посмотрел на Берия. — Не думай, что я не вижу, не знаю. Ошибаешься. Мне говорят о тебе люди. Не зарывайся.

Берия стоял вытянувшись, бледнея, не находя места рукам, не спуская глаз с генералиссимуса. «Кто мог что-то сказать ему обо мне? Что он имел в виду?» — спрашивал сам себя Берия, испуганно шаря глазами то по лицу вождя, то по «делу Жукова», то по плотно прикрытой двери, за которой, казалось, кто-то подслушивал их разговор.

— А Жукова арестовать не дам!..

Берия долгое время был в состоянии сильного нервного возбуждения: Сталин впервые не поверил ему, не поддержал его предложений, а через неделю, при обсуждении на Политбюро сроков испытания атомного оружия, за которое нес ответственность Берия, поставил под сомнение его доклад, потребовав создания компетентной комиссии с участием крупнейших ученых. Страх перед Сталиным все чаще посещал Берия. Он искал причины неожиданного поворота в их отношениях, вспоминал совещания и заседания с его, Берия, докладами и выступлениями, перебирал в памяти события, людей, встречи, связанные с участием вождя, но ответов не находил. Все, что поручалось ему Сталиным, все исполнялось им в установленные сроки. Где, где зарыта собака, — спрашивал себя Лаврентий Павлович, — кто нажаловался «отцу народов»? Как вернуть былое расположение Сталина к себе? А если припугнуть его новой организацией заговорщиков? Страх — сильная штука! Не случайно вождь недавно потребовал поставить новый замок в двери на ближней даче…

Долгие годы Георгий Максимилианович Маленков, работая в аппарате ЦК заведующим отделом, оставался не на виду; не избранный в состав ЦК, он тем не менее принимал активное участие в деятельности Центрального Комитета, всячески поддерживал Ежова в отношении репрессий, чем завоевал расположение и Сталина, и Ежова. В 1937 году Маленков и Ежов фактически разгромили партийную организацию Белоруссии, сняв с постов руководителей республики и отдав их под суд.

После назначения Берия наркомом внутренних дел Маленков довольно быстро сблизился с ним, и их тесные, если не сказать дружеские, отношения продолжались почти пятнадцать лет, вплоть до ареста Берия. Только на XVIII съезде в 1939 году, а в ЦК Маленков работал с 1925 года, он был избран в состав ЦК и секретарем, оставаясь у руля Управления кадров ЦК ВКП(б), преобразованного из отдела. После доклада в феврале 1941 года на XVIII партийной конференции Маленков избирается в состав Политбюро.

Надо отдать должное Маленкову — в самые трудные годы войны он сравнительно часто выезжал на разные фронты, выполняя поручения Сталина, был под Сталинградом. Какое-то время как член Ставки Верховного Главнокомандования занимался производством самолетов для фронта, принимал участие в укомплектовании Военно-Воздушных Сил РККА боевой техникой и личным составом.

После войны Сталин назначил Маленкова председателем Комитета по демонтажу немецкой промышленности. На этом посту он приобрел и друзей, и недругов: каждый руководитель старался заполучить побольше станочного парка и другого оборудования. Особенно обострились отношения Маленкова с председателем Госплана Николаем Вознесенским, положившие начало обиде и частым столкновениям.

Об этом узнал Сталин и создал конфликтную комиссию во главе с Анастасом Микояном. Комиссия после глубокого и всестороннего изучения и анализа пришла к выводу о прекращении репарационной вывозки оборудования в интересах более быстрого увеличения производства, необходимого для Советского Союза, на заводах Германии. С выводами не согласился Берия, но Сталин занял сторону Микояна, посчитав это решение комиссии наиболее оптимальным — резко сокращались сроки производства товаров первой необходимости.

К удивлению Маленкова и Берия Сталин ввел в секретариат Алексея Кузнецова, возглавившего Управление кадров и курировавшего вотчину Берия, МВД — МГБ. Позиции Маленкова и Берия значительно ослабли, но зато усилились позиции Жданова — Вознесенского. Более того, Сталин «высылает» из Москвы в Ташкент секретарем ЦК Узбекской республики Маленкова. Берия остается в одиночестве.

В это время Абакумов после серьезного разговора со Сталиным разворачивает «дело» о низком уровне советской авиационной промышленности, арестовав командующего ВВС Главного маршала авиации А. Новикова и министра авиационной промышленности А. Шахурина, группу начальствующего состава ВВС и руководителей авиапрома. В папку документов Абакумов вложил подготовленную его ведомством справку о потерях нашей авиации в годы войны и сравнительных данных качества немецких и советских самолетов и положил все на стол Сталину, потребовавшему такую справку после получения анонимного письма.

Сталин не поверил данным, представленным Абакумовым, и вызвал глубокой ночью министра к себе.

— Что это? Откуда у вас такие данные?

— Из официальных источников Германии и США, — вытянувшись по стойке «смирно», ответил Абакумов.

— И вы верите, что немецкий ас Хартманн сбил 352 самолета, из них наших 347?

— Это, товарищ Сталин, официальные данные информационного Центра союзников.

— Врут! Это пропаганда! Не верю этому! — взорвался Сталин, подступая к побледневшему Абакумову. — У вас есть наши данные?

— Только из сводок Совинформбюро.

— Нашел чему верить! Запросите данные у штаба ВВС и Минавиапрома.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Через несколько дней Абакумов положил справку по данным Минавиапрома и ВВС. Сталин долго ходил по кабинету.

— Разница есть в наших потерях. Но я сомневаюсь в цифрах воздушных побед немецких летчиков. «Хартманн сбил 352 самолета, Баркхорн — 301, Рудорфер — 222. Сто четыре летчика «Люфтваффе» сбили по сто и более самолетов». 300 немецких летчиков сбили 24 тысячи наших самолетов! Невероятно! Покрышкин сбил 59, Кожедуб — 62. Как вы, товарищ Абакумов, все это оцениваете?

Абакумов ждал этого вопроса и готовился к нему заранее, вызвав к себе перепуганного генерала из штаба ВВС и потребовав от него объяснений и доказательств.

— Наши летчики после окончания авиационных школ имели сравнительно малый налет из-за нехватки самолетов, моторов, бензина, боеприпасов. Многие курсанты-выпускники имели налет на боевом самолете десять — двенадцать часов и прибывали на фронт плохо подготовленными, часто становясь добычей немецких асов в первых вылетах. Перед войной основной тип истребителя И-16 уступал Ме-109 и в скорости, и в вооружении — на «мессерах» стояли пушки, а на наших «ишаках» только пулеметы, да еще калибра 7,62. Разве сравнимы 20-миллиметровый снаряд пушки «эрликон» и пулька нашего пулемета ШКАС?

Слушая специалиста, Абакумов думал о том, как все это сказать Сталину. Он и сам спрашивал себя: «А почему мы так отстали в авиации от немцев?» Спросил и у консультанта, но тот сказал только часть правды, ибо говорить о всех причинах было опасно. Не мог сказать генерал о том, что репрессии 1937–1938 годов лишили советскую авиацию ее мозга: лучших авиаконструкторов, испытателей, командиров, готовивших кадры авиации. Практически почти все конструкторские бюро были разгромлены. КБ Поликарпова осталось в составе нескольких человек, и они довели до испытаний лучший по тем временам истребитель И-185, показавший скорость в 635 км/час, вооруженный тремя (!!!) скорострельными пушками. Лучшее КБ мира, руководимое Туполевым, дававшее шедевры советской авиации, превосходившие по многим параметрам немецкие машины, оказалось за решеткой. «На смену Туполеву, — хвастливо заявил Ежов, — придут 100 000 новых преданных Туполевых!» Его АНТ-58, названный в шутку цифрами по статье 58 Уголовного кодекса, впоследствии получивший наименование Ту-2, еще перед войной показал при испытаниях превосходные данные и по скорости, и по бомбовооружению, и по калибрам оборонительного оружия. Но эта полюбившаяся летчикам машина дважды снималась с вооружения, а на фронт шли Пе-2 и Ил-4, уступающие Ту-2 по многим параметрам. «Пешка» — Пе-2 была очень строга на посадке, и малоопытные пилоты часто допускали ошибки, после которых изуродованные при грубом приземлении «Пешки» оттаскивали в дальний капонир для ремонта и восстановления.

Консультант не мог рассказать министру о том, что немецкая промышленность выпустила около 2000 реактивных машин, значительно обогнав англичан и американцев, работавших над созданием подобных машин. Советским летчикам приходилось часто вступать в схватки с немецкими пилотами, имеющими и больший налет, и превосходящие по тактико-техническим данным машины. О многом мог рассказать летчик-генерал, сам воевавший всю войну и сбивший полтора десятка немецких машин и потерявший за четыре года немало прекрасных товарищей по небу…

Теперь, стоя перед пронизывающим, холодным взглядом Сталина, Абакумов, естественно, не мог молчать.

— Есть много причин, товарищ Сталин. Промышленность выпускала устаревшие машины, кадры не всегда хорошо готовились, допускались ошибки при управлении авиационными частями.

— Но нам, — Сталин притронулся трубкой к своей груди, — докладывали неправду, обманывали нас. Я думаю, что надо наказать людей, скрывавших от нас правду и докладывавших нам неправду. Как вы думаете, товарищ Абакумов?

— Согласен с вами, товарищ Сталин.

— Что вы нам предложите?

— Арестовать министра авиационной промышленности и командование ВВС! — отчеканил Абакумов, уловив по взгляду вождя, что попал в цель.

— Хорошо, товарищ Абакумов. Действуйте. Потом доложите. Подскажите, кто курировал авиацию в годы войны?

Сталин, разумеется, знал, кто из Политбюро осуществлял руководство авиацией, но решил испытать Абакумова: назовет ли он того, кто, выполняя указания Сталина, занимался авиацией, или утаит, зная о дружбе Берия и Маленкова?

Абакумов на какое-то время растерялся, понимая, что если он назовет Маленкова, то завтра же Берия устроит ему очередной разнос с оскорблениями и угрозами. Что же делать?

Министр оказался между Сциллой и Харибдой, обе скалы опасны, обе могут раздавить, не оставив мокрого пятна. В подобном положении он оказывался не раз, но в эти минуты его растерянность была замечена Сталиным.

— Чего вы покраснели?

— Забыл, товарищ Сталин. Я уточню и доложу вам. «Что же делать? — спросил себя министр. — Идти к Берия».

Берия пришлось принимать срочные меры по спасению своего друга — он «ослабляет» результат разбирательства по ВВС и авиапрому, подставив под удар своего выдвиженца Абакумова. Вскоре Маленков был возвращен в Москву и после недолгого затишья, по настоянию Берия, «впрягается» в «ленинградское дело».

Кузнецов, выполняя указание Сталина: «В МВД и МГБ нэ все в порядке. Присматрись вниматэлно», с присущей ему активностью, с интересом и вдохновением взялся за новое для него дело, удивляя работников аппарата своим неутомимым желанием быстрее познать все, что ему доверено. За небольшой промежуток времени он освоил свои обязанности, вызвав искреннее уважение всех, кто общался с ним и по работе, и в быту.

Берия, естественно, не мог допустить, чтобы кто-то, кроме него, вмешивался в дела органов, и потребовал от секретаря ЦК впредь не проявлять интереса к МГБ. Кузнецов, не ведая того, сделал первый шаг к пропасти… Он сослался на указание Сталина и сказал, что будет и впредь осуществлять как секретарь ЦК и начальник Управления кадров ЦК ВКП(б) контроль за расстановкой входящих в номенклатуру руководящих лиц этих министерств.

Берия после этого окончательно утвердился в мысли о том, что Сталин не доверяет ему, контролирует с помощью Кузнецова его работу, а может, в будущем вообще, как это он сделал с Молотовым и Ворошиловым, лишит активной деятельности, до предела ограничив его дела в Политбюро. Теперь Лаврентий Павлович видел в Кузнецове своего личного врага… И не один он — Кузнецова люто ненавидел Георгий Маленков. Дело в том, что Кузнецов занял пост Маленкова, много лет занимавшего должность секретаря ЦК и начальника Управления кадров ЦК ВКП(б) и неожиданно смещенного Сталиным в первый послевоенный год.

Георгий Максимилианович тоже заметил перемены в поведении Сталина с приходом в ЦК Кузнецова, которому вождь все чаще и чаще поручал решение самых важных и наиболее ответственных дел. А тут еще Сталин подлил масла в огонь, назвав Кузнецова во время застолья на даче своим преемником…

Теперь пришло время показать генералиссимусу свою преданность. Маленков и Берия старались изо всех сил…

Не забыл Берия несносную выходку председателя Госплана СССР Николая Алексеевича Вознесенского в годы войны, тем более в свое время тот долго работал в Ленинграде… Посоветовался с Маленковым.

Так родилось «ленинградское дело». Как любил повторять начальник следственной части по особо важным делам МГБ М. Рюмин: «Был бы человек — дело найдется». Берия и Абакумов быстро нашли повод для раздувания дела, благо защищать ленинградцев уже некому: их покровитель Андрей Жданов почил в бозе. Поговаривали, что к праотцам Андрей Александрович ушел из жизни не без помощи вездесущего Берия… В конце декабря 1948 года в ЦК пришла очередная анонимка «Об имевшем место подлоге при подсчете голосов при выборах Ленинградского обкома 25 декабря». Писем в ЦК приходило видимо-невидимо, их, как принято, на рассмотрение отсылали в обкомы и горкомы, в министерства и ведомства, а тут — анонимке дали ход. Началось разбирательство. Да, действительно, председатель счетной комиссии А. Тихонов доложил делегатам областной и городской объединенной конференции о единогласном избрании первого секретаря обкома и горкома П. Попкова и некоторых других членов обкома и горкома, хотя, как потом выяснилось, четыре делегата проголосовали против Попкова, два — против второго секретаря Г. Бадаева, 15 — против второго секретаря горкома Я. Капустина и т. д. Налицо нарушение Устава партии, но не такое, чтобы исключать из партии и привлекать к уголовной ответственности виновных членов счетной комиссии и ее председателя. Это, как сказал Абакумов, на «дело» не «тянет».

Тогда же, в январе 1949 года, в Ленинграде проводилась всесоюзная оптовая ярмарка. Решили использовать и ее. При тщательном разбирательстве выяснилось, что ярмарка якобы привела к «разбазариванию государственных товарных фондов и нанесла значительный материальный ущерб государству».

Это была явная подтасовка. Дело в том, что 14 октября 1948 года на заседании бюро Совета Министров СССР под председательством Г. Маленкова обсуждалась проблема остатков залежавшихся товаров и мерах их реализации. А сумма некупленных народом товаров не маленькая — 5 миллиардов рублей. 11 ноября 1948 года бюро Совета Министров СССР приняло постановление «О мероприятиях по улучшению торговли»: «Организовать в ноябре — декабре 1948 года межобластные оптовые ярмарки, на которых произвести распродажу излишних товаров…» Постановление подписал Маленков.

Выполняя требование постановления, Министерство торговли СССР и Совет Министров РСФСР решили провести оптовую ярмарку в Ленинграде. 13 января 1949 года председатель Совета Министров РСФСР М. Родионов направил Маленкову информацию об открытии ярмарки в Ленинграде. Последний, отлично зная, что подобные мероприятия проводятся по решению бюро Совмина СССР, написал на полученной информации провокационную резолюцию: «Берия Л. П., Вознесенскому Н. А., Микояну А. И. и Крутикову А. Д. Прошу вас ознакомиться с запиской тов. Родионова. Считаю, что такого рода мероприятия должны проводиться с разрешения Совета Министров. Маленков». Ярмарка проводилась по прямому решению Совмина, но Маленков делает вид, что ничего об этой ярмарке и не знал, что это нарушение правительства РСФСР. Маленков как секретарь ЦК срочно готовит заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором 15 февраля 1949 года принимается постановление «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) товарища Кузнецова А. А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) т.т. Родионова М. И. и Попкова П. С.».

В постановлении отмечалось: «Политбюро ЦК ВКП(б) считает, что отмеченные выше противогосударственные действия явились следствием того, что у т.т. Кузнецова, Родионова, Попкова имеется нездоровый, небольшевистский уклон (слово «уклон» нравилось Сталину еще с двадцатых годов, и Маленков прибегает к любимой лексике вождя. — А. С.), выражающийся в демагогическом заигрывании с Ленинградской организацией, в охаивании ЦК ВКП(б), который якобы не помогает Ленинградской организации, в попытках представить себя в качестве особых защитников интересов Ленинграда, в попытках создать средостение между ЦК ВКП(б) и Ленинградской организацией и отдалить таким образом Ленинградскую организацию от ЦК ВКП(б).

В связи с этим следует отметить, что т. Попков, являясь первым секретарем Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), не старается обеспечить связь Ленинградской партийной организации с ЦК ВКП(б), не информирует ЦК партии о положении дел в Ленинграде… встает на путь обхода ЦК партии, на путь сомнительных закулисных, а иногда и рваческих комбинаций, проводимых через различных самозваных «шефов» Ленинграда вроде т.т. Кузнецова, Родионова и других…

ЦК ВКП(б) напоминает, что Зиновьев, когда он пытался превратить Ленинградскую организацию в опору своей антиленинской фракции, прибегал к таким же антипартийным методам заигрывания с Ленинградской организацией, охаивания Центрального Комитета, якобы не заботящегося о нуждах Ленинграда, отрыва Ленинградской организации от ЦК и противопоставления Ленинградской организации партии и ее Центральному Комитету»[17].

Берия упросил Маленкова лично участвовать в рассмотрении «дела», и 21 февраля 1949 года тот выехал с группой в Ленинград. Уже на следующий день Маленков собирает объединенный пленум обкома и горкома и сообщает обескураженным партийным активистам, хорошо знавшим своих руководителей, о существовании в Ленинграде антипартийной группы во главе с Попковым, Капустиным и поддерживающими их Кузнецовым и Родионовым, о том, что группа малочисленна и никто из ленинградских руководящих партийных работников не будет привлечен к ответственности. Маленков шел на заведомый обман, ибо в разговоре с Берия они условились после наказания руководителей расширить круг виновных в деятельности антипартийной группы.

Выступления участников пленума обкома и горкома носили «дежурный характер» и не дополнили доклада Маленкова. Но прибывшие из Москвы работники аппарата ЦК подготовили проект постановления: Кузнецов, Родионов, Попков, Капустин обвинялись в антипартийной деятельности и участии в работе группы.

Эстафету в раскрытии «антипартийной группы» подхватил по приказу Берия министр госбезопасности Абакумов, приступивший к фабрикации государственного преступления, подготовке фиктивных информаций, «документов», обличающих некоторых из «группы» Кузнецова в шпионской деятельности.

В июле Абакумов направил Сталину докладную записку о подозрении в шпионско-разведывательной деятельности второго секретаря Ленинградского горкома Я. Капустина и о материалах, которые якобы по указанию начальника ленинградского управления МГБ П. Кубаткина должны были уничтожить, но недремлющее око безопасности предотвратило эту акцию. Сталин приказал арестовать Капустина и Кубаткина, и после проведения первого этапа «обработки» по известной «методике» Капустин дал нужные Абакумову показания о своей связи с английской разведкой, о намерении антипартийной группы «создать Компартию РСФСР»… Как и планировалось, Капустин «назвал» своих соучастников в шпионских делах. 21 июля 1949 года Абакумов лично доложил Сталину о раскрытии центра английской разведки в Ленинграде, резидентом которой был Капустин.

13 августа 1949 года в кабинете секретаря ЦК Маленкова были арестованы без санкции прокурора секретарь ЦК ВКП(б), «любимец вождя народов» Алексей Кузнецов, Петр Попков, председатель Совета Министров РСФСР Михаил Родионов и Лазутин.

В целях обвинения Вознесенского используется неожиданно появившаяся докладная записка заместителя председателя Госснаба СССР М. Помазнева о значительном занижении Госпланом СССР плана промышленного производства на I квартал 1949 года. Это был первый звонок в «деле» Николая Вознесенского. Срочно готовится постановление Совета Министров СССР: «Тов. Вознесенский неудовлетворительно руководит Госпланом, не проявляет обязательной, особенно для члена Политбюро, партийности в руководстве Госпланом и в защите директив правительства в области планирования… В Госплане культивировались непартийные нравы, имели место антигосударственные действия, факты обмана правительства, преступные факты по подгону цифр и, наконец, факты, которые свидетельствуют о том, что руководящие работники Госплана хитрят с правительством».

По предложению Берия 5 марта 1949 года Вознесенский решением Совета Министров СССР снимается с должности председателя Госплана и — осенью — арестовывается. Страна лишилась одного из талантливейших экономистов, организатора народного хозяйства, отличавшегося неординарным аналитическим мышлением, неистовостью в работе, умением мобилизовать в годы войны все ресурсы и возможности страны на достижение победы.

Берия и Абакумов в спешном порядке находят еще одну «зацепку». Уполномоченный ЦК по кадрам Госплана Е. Андреев обнаружил утрату за пять последних лет нескольких документов, которые могли быть уничтожены за ненадобностью. «Бдительные» Берия и Абакумов в этом факте видят еще одно преступление председателя Госплана перед государством, а значит, еще одна статья в обвинении Вознесенского. Вознесенский, естественно, отказывается от этого обвинения, ибо утраченные документы числились не за ним лично.

По указанию Маленкова председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) М. Шкирятов подготовил записку о «Непартийном поведении Вознесенского Н. А.», в которой член ВКП(б) Вознесенский обвинялся в занижении Госпланом развития промышленности, и уже 9 сентября услужливый Шкирятов представил Маленкову решение Комиссии партийного контроля с предложением исключить Вознесенского из партии, из ЦК ВКП(б) и привлечь к судебной ответственности. В спешном порядке, путем опроса, эти предложения КПК были утверждены Пленумом ЦК. Сценарий, разработанный Маленковым и Берия, выполнялся всеми действующими лицами с завидной оперативностью и четкостью.

Николай Алексеевич Вознесенский защищался как мог, но вскоре убедился, что его усилия тщетны, ибо против него действовал хорошо отлаженный механизм, против которого не сможет устоять ни он, ни кто другой. Все его попытки внести ясность в хитросплетенное дело и объяснить полную абсурдность предъявленных ему обвинений натыкались на железобетонную стену молчания Маленкова и Берия, — он не смог с ними даже встретиться и объясниться. Вокруг его имени образовалась пустота; его фамилия называлась теперь шепотом, да и только в узком кругу. Многие из тех, кто работал с ним рука об руку много лет, теперь боялись об этом говорить вслух, ожидая едва ли не каждый день ночного визита сотрудников МГБ.

О чем думал в те тяжелые дни Вознесенский? Еще совсем недавно он — член ЦК партии, депутат Верховного Совета, академик — участвовал в работе Политбюро, ночами напролет трудился над планами и балансами огромной, истерзанной войной, бедной, потерявшей миллионы своих сынов и дочерей страны, — теперь, изгнанный со всех постов, исключенный из партии, отверженный в свои сорок семь лет от народа, никому не нужный, ожидающий несправедливого, состряпанного МГБ суда…

Его арестовали темной октябрьской ночью. Войдя в камеру-одиночку, Николай Алексеевич обессиленно упал на пол, коснувшись руками холодного, мокрого бетона, сжал зубы и простонал: «За что?..»

«В целях получения вымышленных показаний о существовании в Ленинграде антипартийной группы Маленков лично руководил ходом следствия по делу и принимал в допросах личное участие. Ко всем арестованным применялись незаконные методы следствия, мучительные пытки, побои и истязания»[18].

Маленков понимал, что во время судебного процесса кто-то из обвиняемых может сказать о своей непричастности к группе и тем самым поставит под сомнение выводы следствия, а главное — заставит усомниться в существовании разветвленной антипартийной группы. Он отдал распоряжение о проведении более «тщательного расследования», что, естественно, вызвало массовые аресты ни в чем не повинных людей в Ленинграде и за его пределами. Арестовывали даже тех, кто работал в блокадном городе в годы войны, кто хоть чем-то был связан с руководителями Ленинградской областной и городской организаций, кто вступал в партию в Ленинграде. Свыше 2000 руководителей было освобождено от занимаемых должностей, многие из них осуждены по 58-й статье. «Заметали» даже тех, кто ни разу в жизни не видел в глаза ни Попкова, ни Родионова, ни Капустина, не слышал их выступлений.

Первого секретаря Крымского обкома партии, бывшего председателя Ленинградского облисполкома Николая Соловьева вызвали в ЦК ВКП(б), торопили с прибытием: его, Соловьева, якобы ждал сам Маленков. Выручил генерал армии Маркиан Михайлович Попов, знакомый по Ленинградскому фронту, — предложил воспользоваться самолетом командующего войсками Таврического военного округа. Первый секретарь обкома явился в секретариат ЦК, откуда его направили к Матвею Шкирятову — заместителю председателя Комиссии партийного контроля. Разговор, как обычно, шел о текущих делах, об урожае в Крыму, но разговор, как показалось Соловьеву, искусственно затягивался. «Милок» — так называл Шкирятов прибывших на беседы (так называли и самого Шкирятова), — казалось, явно не спешил.

— Ты, милок, ступай, почитай часочка полтора-два газетки, а мы тебя вызовем.

Соловьев вернулся через час с четвертью — не усидел в холле за газетами, настораживала искусственная затянутость беседы.

В конце беседы «случайно» позвонил министр госбезопасности Абакумов и попросил Соловьева заглянуть к нему. Николай Васильевич сел в машину и отправился на Лубянку, откуда он не вышел и исчез бесследно… Лишь единожды его видел в подвале Лефортовской тюрьмы работавший в годы войны секретарем Ленинградского обкома, а впоследствии, перед арестом, первым секретарем Новгородского обкома, чудом избежавший расстрела Григорий Харитонович Бумагин.

Особенно больно и долго мстил Берия за обиду в годы войны Николаю Вознесенскому. Вслед за ним арестовали его сестру — секретаря Куйбышевского райкома партии Ленинграда Марию Алексеевну Вознесенскую, брата Александра Алексеевича, работавшего ректором Ленинградского госуниверситета, а потом министром просвещения РСФСР. Почти двадцать членов семьи Вознесенских по указанию Берия и Абакумова было репрессировано. Не пожалели 85-летнюю мать Вознесенского — Любовь Георгиевну. Ее сослали в Сибирь, в Туруханский край, туда, где когда-то при царе ходил на охоту, ловил рыбу, участвовал в пьяных загулах рыбаков будущий «отец всех народов». Там и сгинула Любовь Георгиевна Вознесенская.

Всю осень сорок девятого года продолжались массовые аресты с применением испытанных в подвалах Лубянки и камерах Лефортовской тюрьмы пыток и истязаний.

Основательно «обработанного» костоломами Абакумова секретаря ЦК Алексея Кузнецова допрашивали Маленков и Булганин в кабинете Берия (был такой и в Лефортовской тюрьме!), добиваясь от измученного, зверски избитого, в синяках и кровоподтеках, признания в предъявленных ему следствием преступлениях. Но честный, порядочный коммунист долго молчал, пока Берия, Маленков и Булганин не приложили рук своих к скуластому, в кровь разбитому лицу секретаря ЦК. Сказал, что ни в чем не виноват, никаких сепаратистских замыслов у него не было и нет…

Избиения и пытки продолжались весь 1950 год; арестованных подвергали зверским издевательствам, свирепым истязаниям, беспощадному садизму, угрожая расправиться с женами, матерями и детьми. Пытаясь окончательно сломить обессилевших людей, костоломы Абакумова безжалостно расправлялись с теми, кто отказывался подписать протоколы допросов, надолго отправляя обвиняемых в карцер, лишая их возможности слышать человеческую речь, шум ветра и удары капель дождя о тюремный подоконник. Избитые, с кровоточащими ранами, с посиневшими и отекшими от побоев лицами, люди теряли счет дням и ночам, переставали ощущать холод ледяного пола камер-одиночек, подолгу пребывая в бессознательном состоянии. Их обязывали под страхом новых пыток заучивать наизусть нужные сатрапам Берия показания для суда, строго карая за малейшие отступления от написанных следователями текстов. Арестованным внушали необходимость этих показаний в целях воспитания членов партии на «их ошибках, их враждебной деятельности», преподнесения урока для других коммунистов. «Любой приговор, — утверждали следователи, — не будет приведен в исполнение». В ход шли обман, шантаж, угрозы и оскорбления.

Избивали всех без особого разбора, даже тех, кто еще находился в чреве матери. Арестованную из семьи Вознесенских, беременную женщину во время допроса били сапогами в живот до тех пор, пока измученная пытками женщина не изошла безумным криком, а ее истерзанное тело не выдавило из своего чрева синюшный комочек мертвого человечка…

Жену секретаря ЦК ВКП(б) Алексея Кузнецова Зинаиду Дмитриевну заковали в кандалы (это бывало нередко!), били, наслаждаясь криком теряющей силы женщины, угрожали электрическим стулом. Не добившись нужных им показаний, затащили в узкую темную комнату, бросили на пол и открыли краны специального душа, из которого под мощным давлением ударили струи кипящей воды…

Допросы велись едва ли не всем руководством МГБ: от рядового следователя Путинцева до самого министра Абакумова; наверное, не стоило бы выделять кого-то, все усердствовали и старались изо всех сил, словно соревнуясь между собой в жестокости, озверении, неистовом желании заполучить от едва живого человека новые признания в преступлениях, никогда не совершенных им.

Особой жестокостью отличался ограниченный интеллектуально, не получивший даже среднего образования (хотя работники с высшим образованием истязали на допросах подследственных с не меньшим усердием, а, наоборот, более изощренно и иезуитски), не прочитавший ни одной книги, кроме «Краткого курса ВКП(б)», открыто заявлявший о вреде культуры («она расслабляет организм, а в нашем деле это плохо»), выросший в должности до начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР, до звания полковника, изуверски пытавший академиков, министров, секретарей ЦК и обкомов, низкого роста (чтобы казаться выше, заказывал сапоги на высоком каблуке), подтянутый, красивый мужчина, любивший заглянуть в зеркало, Михаил Рюмин, по прозвищу работников аппарата — «Минька». Встретишь такого на улице и залюбуешься. Всем мужчина хорош: и статью, и лицом — румянец на пухлых щеках, и походкой, и аккуратностью; хромовые сапоги постоянно начищены до блеска, подворотничок коверкотовой гимнастерки всегда ослепительной белизны, во время допросов любил сосать леденцы. Подследственные женщины, впервые попавшие на допрос, радовались: «Красавец-мужчина. Этот не станет ни приставать, ни руки выкручивать».

Но все это представление о порядочности и красоте лопалось с первых слов:

— Будешь, сука, говорить все или, б… тифозная, будешь отнекиваться? «Не видела», «Не слышала», «Не знала…» Видела, какие у нас в коридорах мужики? Жеребцы! Не будешь подписывать, что мы напишем, — сразу трех вот таких с медвежьими харями и жеребячьими х… на тебя. Поняла? Разделают так, что матку наизнанку вывернут!

Рюмин добивался показаний даже от тех, кто выстоял все адовы темницы Лубянки или Лефортова, не соглашаясь с предъявленными МГБ обвинениями. Обладая огромной физической силой, он с бычьим упорством истязал жертву до тех пор, пока сам не падал на стул в изнеможении; случалось, вызывал врача для перевязки потрескавшихся от ударов рук… Ограниченный и грубый, высокого о себе мнения, Рюмин быстро приглянулся таким же, как и он, из кожи лез вон, чтобы быть на глазах у начальства. В кабинеты Берия и Абакумова входил по-кошачьи, бесшумно.

Устав от избиений при допросах очередной жертвы, Рюмин поднимался в свой кабинет, садился за стол, выпивал стакан водки, брал в руки карандаш и, склонив голову набок, старательно выводил буквы докладной многостраничной записки на имя товарища Сталина. Его давно подмывало написать вождю всю, как он любил повторять, «историческую правду» о своем непосредственном начальнике — министре госбезопасности Абакумове.

Рюмин рассчитывал «свалить» Абакумова и, заняв министерское место, очистить МГБ от людей Абакумова, поставить на ключевые посты ведомства своих приближенных.

Судьба Кузнецова, Капустина, Попкова, Родионова, Вознесенского была решена задолго до суда. 18 января 1950 года Абакумов по телефону доложил Сталину о готовности сообщить ему подробности дальнейшего разбирательства «ленинградского дела». Сталин принял министра МГБ около полуночи, продержав Абакумова в приемной свыше часа. К удивлению палача, в кабинете генералиссимуса, кроме него, никого не было.

— Разрешите доложить, товарищ Сталин, по делу Вознесенского — Кузнецова?

— Докладывайте, — глухо ответил Сталин, стоя у торца огромного стола. — Только нэ торопитесь.

— Вот список на сорок четыре арестованных и сознавшихся во вредительской деятельности. Предлагаю, товарищ Сталин, группу в 9–10 обвиняемых судить в закрытом судебном выездном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР в Ленинграде без участия сторон, а остальных в общем порядке.

— Что значит «бэз участия старон»? Так ви, таварищ Абакумов, сказали?

— Так точно, товарищ Сталин! — поспешил согласиться Абакумов. — Без участия сторон — это значит без обвинения и защиты.

— А пачему так? Ви, наверное, нэ уверены в том, что обвиняемые согласятся с предъявленными им обвинениями.

Абакумов при всей его громадности размеров, жестокости взгляда, могучей силе каждый раз при посещении кабинета Сталина испытывал страх и даже робость, напрочь отсутствующую у него в обычной обстановке. Он очень боялся Сталина, его жестокого, пронизывающего взгляда, властного движения левой руки, насупленных густых бровей, особенно в те мгновения, когда вождь подходил на расстояние полуметра и останавливался совсем рядом. Его, широкоплечего, с мощным торсом мужчину, охватывал внутренний трепет, с которым он едва справлялся и побеждал лишь тогда, когда возвращался в свой кабинет, открывал сейф, вынимал из него бутылку коньяка КВ, наливал полный стакан и выпивал на одном дыхании; усевшись в кожаное кресло, остервенело грыз яблоко и с жадностью откусывал от «палки» копченой колбасы большие шматы.

Теперь, стоя перед низкорослым Сталиным и возвышаясь над ним, Абакумов старался не то чтобы присесть на полусогнутых ногах, а сжаться, вобрать голову в плечи, меньше стать ростом. Сталин, похоже, заметил неуклюжие движения министра и вяло махнул левой рукой:

— Ви садитесь, таварищ Абакумов, садитесь. Так ви уверены в результатах следствия?

— Спасибо, товарищ Сталин, — Абакумов присел на угол стула, но не расслабился, был в готовности вскочить в любое время. — Уверен, товарищ Сталин. Все следователи доложили о том, что подсудимые уже дали соответствующие показания.

— Я думаю, таварищ Абакумов, надо всем карашо падгатовиться. Нэ надо спешить. Эта очен важный працесс. Верховный суд судит атветственных работников партии. Имейте это в виду, таварищ Абакумов.

Министр уловил в приглушенном голосе вождя скрытую угрозу в его адрес, и его тут же охватил страх; он попытался избавиться от страха, но ощутил, как страх пополз по всему телу, сковывая его члены так, будто его охватил огромный спрут и сдавил в своих стальных объятиях. Абакумов следил за выражением лица хозяина кремлевского кабинета, но, кроме холодного взгляда и хитроватого прищура, ничего не заметил.

Не знал министр, что в эти минуты Сталин, стоя рядом с ним, мысленно возвратился к лежащему в сейфе письму полковника Рюмина, испытывая, как все тираны, острое желание унизить, раздавить, поиздеваться над жертвой, когда Абакумов станет читать письмо своего подчиненного. Но в последний момент Сталин изменил решение: «Нэ будем тарапиться. Пусть закончит “ленинградское дело”».

— Рюмин тоже вам дакладывал?

— Рюмин доложил в числе первых.

— Ви сами всо праверьте тщателнейшим образом. Под вашу личную атветственность, таварищ Абакумов! Карашо. Вернемся к Рюмину. Какая у него падгатовка? Кем он работал раньше? — спросил Сталин, раскуривая трубку.

— Работал бухгалтером в райпотребсоюзе, потом был призван в армию и переведен в наше ведомство. Опыт следственной работы у Рюмина большой.

— Бухгалтер. Теперь начальник следственной части па асобо важным вапросам. Ви ему верите?

— Так точно, товарищ Сталин. Надежный работник.

— А он вам верит, таварищ Абакумов?

— Н-надеюсь, что верит.

— Карашо, таварищ Абакумов. У вас ко мне есть вапросы?

— Никак нет, товарищ Сталин. Разрешите идти?

— Идите, таварищ Абакумов.

— Слушаюсь, товарищ Сталин…

Всю весну и лето Абакумов лично производил допросы сорока четырех, добиваясь от каждого арестованного полного признания предъявленных обвинений, четкого ответа на предполагаемые вопросы председательствующего, нередко «выбивая» ответы с помощью своего огромного кулака.

4 сентября Абакумов и Главный военный прокурор Вавилов письменно доложили Сталину предложения по осуждению к высшей мере наказания — расстрелу Вознесенского, Кузнецова, Попкова, Капустина, Родионова и Лазутина. К 15 годам тюрьмы — бывшего секретаря обкома Турко, к 10 годам — заведующую отделом обкома партии Закржевскую и управляющего делами обкома Михеева.

Сталин, как и другие члены Политбюро, согласился с предложениями, и Политбюро приняло соответствующее постановление.

Суд был скорый и неправый — всего один день 30 сентября; обвиняемые, «осознав» свои «преступления», в состоянии, близком к потере сознания, признали себя виновными во всех «грехах». Около часа ночи 1 октября 1950 года председательствующий И. Матулевич огласил приговор. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал, и потому Матулевич отдал распоряжение о немедленном приведении приговора в исполнение. Час понадобился палачам на доставку Вознесенского, Кузнецова, Попкова, Капустина, Родионова и Лазутина в район Левашова, и в 2 часа ночи все шестеро были расстреляны в темном осеннем лесу на участке Парголовской дачи…

Но этим «ленинградское дело» не закончилось — по стране прошли шумные процессы, осудившие «сподвижников центральной группы»… Были расстреляны второй секретарь Ленинградского обкома Г. Бадаев, председатель исполкома Леноблсовета И. Харитонов, секретарь Ленинградского горкома партии П. Левин, сестра и брат Вознесенского — секретарь Куйбышевского райкома партии Ленинграда М. Вознесенская и министр просвещения РСФСР А. Вознесенский, председатель Госплана РСФСР М. Басов и многие другие… Аресты продолжались и в последующие годы до смерти Сталина.

В газетах, по указанию Маленкова, беспрерывно печатались «подвалы» о «тяжелых преступлениях кучки вредителей и диверсантов», о необходимости соблюдения всем народом революционной бдительности, об усилении империализма и агрессивных действий, о подготовке новой мировой войны. Оставаясь главным виновником трагедии уничтожения крупных руководителей России, Маленков еще долго продолжал поливать грязью невинных людей, всячески очерняя их деятельность, призывая к очищению государственного и партийного аппарата от «расхитителей народного добра, отщепенцев, двурушников и сепаратистов»…

Четыре года спустя, в декабре 1954 года, в том же зале Дома офицеров Ленинградского военного округа, где были осуждены Вознесенский и его товарищи, состоялся суд над руководителями госбезопасности, теми, кто состряпал «ленинградское дело» — Абакумовым, начальником следственной части по особо важным делам Леоновым, его заместителем Лихачевым, начальником секретариата МГБ Черновым, его заместителем Броверманом и другими палачами и истязателями, на черной совести которых тысячи невинных жертв… В этом зале прозвучал суровый приговор палачам советского народа: Абакумов, Леонов, Комаров были приговорены к расстрелу… Главный же виновник и вдохновитель «ленинградского дела» Маленков оставался на свободе…

После «ленинградского дела» снова поднялись акции Берия; теперь он смелее заходил в кабинет Сталина, вновь стал завсегдатаем ночных застолий и пирушек на ближней даче генералиссимуса. Все, казалось, вернулось на круги своя…

Вечерами, после затяжных допросов, совещаний и заседаний, Берия не отказывал себе в развлечениях, для чего, по его приказу, был переоборудован старинный особняк в Спиридоньевском переулке. Обычно развлекался в обществе женщин; постоянной, близкой по духу и взглядам на жизнь подруги у него не было. Ему больше нравилось другое — частая смена женщин. Каждая новая дочь Евы несла с собой не только новые запахи духов и косметики, а и новую энергию, необычность близости, ядреную свежесть тела. Его слабость — девственницы, когда он испытывал от недолгой борьбы, легкого, быстро сломленного им сопротивления истинное телесное наслаждение, приятную истому и долгое расслабление…

Не раз Берия и его оруженосец полковник Саркисов выискивали девушек на улицах Москвы, возле школ и институтов, в канцеляриях многочисленных ведомств.

«Ленинградское дело» было в самом разгаре, когда Берия, намекнув своему подручному Саркисову на необходимость развлечься, приказал остановиться возле одной московской школы. Черный «Паккард» стоял в тени недавно распустившихся деревьев. Берия и Саркисов не отводили глаз от стаек выходивших из школы учениц, отыскивая среди них самую красивую. Нет, не эта… Вот вышла на ступени рослая, голенастая, с красивой фигурой школьница. Берия дал знак Саркисову…

Обманным путем Валя Д-ва была привезена полковником Саркисовым в особняк, расположенный в старинном московском переулке, где ее встретила женщина в ярком цветастом платье, предложившая Вале стол с яствами и винами, которых она никогда не видела. Испуганно озираясь по сторонам, школьница, ведомая полковником и женщиной, не без страха обошла нарядно убранные комнаты. Саркисов предложил выпить за молодую, красивую девушку, за дружбу, но Валя наотрез отказалась, сославшись на то, что никогда в жизни не пила вина. Саркисов выпил вино, придвинул Вале полную клубники хрустальную вазу. Отведав изысканных угощений, Валя поняла, что попала в западню, и попросила разрешения уйти. Саркисов глыбой навис над девушкой.

— Никуда ты не пойдешь! — прорычал полковник. — Ты видишь, как тебя щедро угощали. Ты должна понять, что будешь служить человеку, который занимает в государстве очень большой пост. Ты должна гордиться этим доверием! Тем, что именно тебя избрали в подруги человека, обремененного решениями больших государственных задач!

— Пустите, я уйду! — требовала дрожащая от страха школьница, до конца поняв, что ей предстояло. — Я боюсь! Я еще…

— Замолчи! Тебя выбрал сам хозяин, когда ты выходила из школы. Никуда я тебя не отпущу!

— Меня мама ждет дома, — скулила Валя, все еще надеясь на то, что ей удастся вырваться из капкана.

— Не упрямься, а то хуже будет. Упрямство для тебя может плохо кончиться! И еще. Что бы здесь ни произошло — ты должна молчать! — полковник поднял перед ее лицом огромный, покрытый сверху черными волосами кулак. Валя успела рассмотреть вблизи устрашающе сердитое лицо полковника, ощутила еще больший страх, как только встретила его тяжелый взгляд. Обливаясь слезами, она не могла побороть идущую изнутри дрожь и потому вздрагивала всем телом, часто хлюпала носом, обхватив голову руками.

— Успокойся — скоро приедет хозяин, а ты рассопливилась! Иди в ванную, умойся, приведи себя в порядок. Хватит распускать нюни! Сам этого не любит. Ты должна выглядеть свежей и красивой. Поняла?

Валя вошла в ванную, увидела себя в зеркале и зашлась слезами, едва удержав себя от крика. Она схватилась за ручку двери, чтобы не упасть, опустилась на край огромной ванны, подвинула движок замка вправо и бессильно опустила руки на колени. Не имея сил подняться, она так бы и сидела на краю ванны, содрогаясь от душивших ее слез, обиды и страха. Не заметила, как с противоположной стороны бесшумно появилась женщина, села рядом, обняла за плечи и тихо прошептала:

— Не вздумай противиться! Искалечат и убьют. Что теперь делать? Бог терпел и нам велел. Значит, судьба твоя такая. Красивая очень, вот и понравилась хозяину. Стерпи. Не вздумай кричать. Будешь сопротивляться — плохо с тобой сделают. Ты — не первая. Я всего тут навидалась. Умойся. Тут духи всякие, заграничные есть. Хозяин любит духи. — Женщина вышла так же тихо, как и появилась.

Она вернулась через четверть часа, помогла девушке причесаться, напомнила о духах, осмотрела с ног до головы, шепнула на ухо: «Смирись. Подчиняйся ему, иначе… — женщина не договорила, глубоко вздохнула, подвела к двери, передвинула движок, толкнула локтем дверь. — Вот тут и жди, он уже подъехал».

Валя присела на краешек стула — ноги не держали, крепко ухватилась за резную спинку, сжала губы, едва не задыхаясь от страха. Не слышала, как открылась дверь.

— Ну, вот мы и встретились!

Испуганно повернув голову, Валя обомлела: перед ней стоял тот, кого она видела на трибуне Мавзолея во время первомайской демонстрации. В пенсне, с лисьей улыбкой на одутловатом, лоснящемся лице.

— Тебя зовут Валя, меня — Лаврентий Павлович. Устал чертовски! И очень хочу есть. Присядем за стол.

Берия подошел к девушке, взял ее за плетьми висевшие руки, подвел к заваленному снедью столу, усадил на стул, налил в бокалы красного вина, сел рядом, наклонив лысую голову, спросил: «За что, Валюша, ты бы хотела выпить?»

— Я… Я не пью… Никогда не пила вина, — едва слышно прошептала Валя, трепеща от страха.

— Это дело поправимое! Научимся. Это не так сложно. Вино, Валечка, очень полезно. Вот я — устаю чертовски, но выпью бокал-другой хорошего вина, и вся усталость исчезает. — Берия выпил вино, взял несколько ягод крупной клубники, бросил их в широко открытый рот, смачно задвигал челюстями, наклонился к школьнице. — Бокал поближе к таким красивым губкам, вот так… — Берия настойчиво управлял рукой девушки, обнимая ее за вздрагивающие плечи. — Пригубили… Теперь маленькими глотками пьем…

Валя попыталась высвободиться из объятий хозяина особняка, но почувствовала, что его сильные руки еще больше охватили ее тело. Она ощущала на себе тяжелое, частое дыхание, прикосновение его пышущего жаром лица.

Она не успела поставить на стол недопитый бокал — Берия обхватил ее огромными ручищами, поднял и понес в приоткрытую дверь спальни; возле широкой, покрытой ярко-красным одеялом кровати он опустил ее и торопливо сорвал с нее одежду — тонкое ситцевое платьице.

— Не надо… Что вы делаете… Я не хочу… Пустите!

Чем больше она дергалась, стараясь вырваться из его лап, тем сильнее становились его движения. Она ощутила на своем лице его пухлую, широкую, как лопата, пахнущую табаком ладонь, сдавившую так, что она начала задыхаться. Она попыталась крикнуть, но тут же почувствовала, как ее хрупкое тельце оказалось сдавленным медвежьим объятием…

Появление в особняке девушек было обычным явлением в жизни Берия, все больше ощущавшего себя удельным столичным князем, не имевшим никаких ограничений и запретов. В особняке появлялись известные всему народу спортсменки, артистки, жены ответственных работников, учительницы, студентки… Выезжая на юг, Берия не оставлял своих привычек силой затаскивать в постель приглянувшихся ему женщин, и по его требованию на даче появлялись южанки, в основном очень молодые и красивые. Иногда Берия изменял своим привычкам и укладывал в постель, чтобы не отрываться от простого народа, экономку дачи или дежурную медицинскую сестру…

29

«Мне кажется, что прохладное отношение генералиссимуса к приближенному Берия началось раньше, в конце войны, летом сорок пятого года, когда решалась судьба «Проекта АБ» — атомной бомбы.

Тогда несколько суток подряд я не выходил из здания; на столе — груды документов, книг, донесений и справок разведывательного отдела, которые я читал, делая выписки в специальную тетрадь. И вот что я уяснил…

Наша наука обратилась к радиоактивности в начале двадцатых годов. При всей бедности ресурсов и средств в Ленинграде был создан Радиевый институт. Параллельно по этой проблеме определенные работы велись и в физико-техническом институте, где академик А. Иоффе в созданной им лаборатории ядерной физики, совместно с И. Курчатовым, исследовал в тридцатые годы воздействие нейтронов на другие частицы, на ядро. В Москве, глубоко под землей, непосредственно под станцией метро «Динамо» был построен усилитель, чутко реагировавший даже на излучения космоса. На усилителе получили свои первые результаты по нейтронам Г. Флеров и Л. Русинов. Над проблемами цепной ядерной реакции трудились ученые Ю. Харитон и Я. Зельдович, рассчитавшие вес критической массы — 10 кг. Постепенно утверждалось мнение о возможности создания нового вида оружия огромной разрушительной силы.

В 1940 году молодые ученые физико-технического института В. Маслов и В. Шпинель обратились в НКО с заявкой на изобретение атомного боеприпаса: «Авиабомба или иной боеприпас, взрыв которой основан на использовании цепной реакции распада ядер изотопа урана-235 при сверхкритической массе». Понадобилось шесть лет, чтобы народный комиссариат обороны рассмотрел заявку!..

Многие из тогдашних руководителей из-за своей низкой общеобразовательной подготовки не смогли и представить всего того, что можно иметь в арсенале обороны страны. Г. Флеров, внимательно следивший за исследованиями в этой области западных ученых, обнаружил полное исчезновение из открытой печати публикуемых ранее сообщений на эту тему. Стало ясно, что на Западе все работы по атомному ядру стали секретными. В 1941 году Г. Флеров предложил упрощенный эскиз нового вида оружия, но и после этого никто не помог ученым, не выслушал их. В 1942 году Г. Флеров, как говорят, вдоволь нахлебавшись чиновничье-бюрократических отписок, осмелился обратиться к Сталину: «Вот уже десять месяцев прошло с начала войны, и все это время я чувствую себя в положении человека, пытающегося головой прошибить стену… Если в отдельных областях ядерной физики нам удалось подняться до уровня иностранных ученых и кое-где даже их опередить, то сейчас мы совершаем большую ошибку… Это письмо последнее, после которого я складываю оружие и жду, когда удастся решить задачу в Германии, Англии или США. Результаты будут настолько огромны, что будет не до того, кто виноват в том, что у нас в Союзе забросили эту работу…»

И даже это, по своей сути крик души, обращение к Верховному Главнокомандующему не возымело должного воздействия. Флеров понимал, что потеря времени может привести к катастрофе, и потому продолжал стучаться во все двери. Он направил уполномоченному Государственного комитета обороны по науке С. Кафтанову письмо и пять телеграмм. Увы, — ему даже не ответили.

Удивляло и то, что и наркомат обороны и Генеральный штаб, казалось больше других заинтересованные в получении нового вида оружия, продолжительное время тоже отмалчивались.

Я случайно наткнулся на донесения наших героических разведчиков. Вот что довелось мне узнать…

Сын немецкого священника Клаус Фукс, разуверившись в социал-демократическом движении, вступил в Коммунистическую партию Германии, но вскоре после прихода к власти нацистов покинул свою родину, направившись в Англию. Клаус Фукс еще в студенческие годы увлекся теоретической физикой. В Англии он быстро нашел применение и своему увлечению, и своим незаурядным способностям. С виду Клаус неразговорчивый, малозаметный молодой человек с тонкими, изысканными манерами, задумчивыми глазами. Он сразу встретил понимание: комитет Томсона в Королевском обществе занимался той проблемой, которая крепко увлекла Фукса, а именно — ядерным делением. Дело шло к созданию совершенно нового вида оружия колоссальной разрушительной силы. Фуксу в ту пору импонировал Советский Союз властью народа, демократической формой управления, инициативой и энтузиазмом освобожденных от эксплуатации трудящихся. И он решил помочь Советскому Союзу иметь собственное грозное оружие для своей защиты. Осенью сорок первого года он обратился в посольство СССР и сообщил о том, что он располагает информацией и расчетами по атомному оружию. Посольство после консультаций с Москвой заинтересовалось сообщениями Фукса и выделило для связи с ним радистку. Но обстановка неожиданно изменилась, разработчики урановой бомбы из-за возможных разрушительных бомбежек гитлеровской авиации отправлялись для дальнейшей работы в США. С большим трудом в Америке Фукс получает нового связного — Голда.

…В установленное время Фукс медленно пересек площадь, держа в руке теннисный мяч и обшаривая глазами прохожих, — он должен был увидеть человека с перчатками и книгой в зеленой обложке в руках. Медленно тянулись минуты. Связного не было. Фукс повторил свой маневр, отнюдь не надеясь на удачу. «Бог милостив», — успел подумать он, увидев нужного ему человека.

В августе 1944 года Фукс, по решению руководителя британской миссии, направляется в мало кому известный в то время американский городок Лос-Аламос — место, где рождалось чудо-оружие. Вскоре Фукс убедился, что остался без связного — в засекреченный городок никого не пускали. Теперь только он сам, выехав на время из Лос-Аламоса, может дать очередную информацию в Союз. Фукс, не теряя времени, участвуя в разработке «Манхэттенского проекта», тщательно обработав самые необходимые данные, накопил достаточно много информации по расчетам основных параметров критической массы, способам управления спонтанного ядерного деления, сроках первых испытаний, заготовил копии чертежей ядерных бомб. С большим трудом он на короткое время покинул центр ядерных исследований и удалился в местечко Санта-Фе, где и встретился с… своей сестрой, проживающей в США…

Информация Фукса помогла нашим разработчикам ядерного оружия идти и коротким, и надежным путем. Почти восемь лет Клаус Фукс работал на советскую разведку. ФБР удалось в 1949 году (Фукс к тому времени вернулся в Англию) с помощью ЭВМ расшифровать код радиограмм связных агентов, да и сами радиограммы нередко слишком явно доводили до центра никому не нужные подробности. В одной из них в центр сообщалось об английском ученом, принимавшем в свое время участие в разработке «Манхэттенского проекта». Нетрудно было выяснить, что им был Клаус Фукс. США затребовали Фукса, чтобы казнить его на электрическом стуле. К чести британских властей подданного ее Величества королевы Англии не выдали Америке, но осудили у себя на четырнадцать лет тюрьмы. Альбион спешил сотворить собственную атомную бомбу…

После получения информации о разработке ядерного оружия в США было принято решение советского правительства создать лабораторию № 2 Академии наук во главе с И. В. Курчатовым. Игорь Васильевич, достаточно хорошо зная ученых, предложил многим из них принять участие в разработке «сверхсекретного объекта», в том числе и Ю. Харитону, Г. Флерову, Я. Зельдовичу, И. Кикоину, П. Капице…

В августе 1945 года американцы сбросили двух «малышей» на японские густонаселенные кварталы Хиросимы и Нагасаки (о готовящейся бомбардировке и ее сроках заранее сообщил Клаус Фукс). По приказу Верховного в Кремле собрали ученых-физиков, руководителей наркоматов оборонного профиля, военных. За несколько дней до этого совещания Берия потребовал срочно подготовить папку с материалами об атомной бомбе, включая донесения разведчиков, сообщения в открытой печати, радиоперехваты. Вечерами Берия допоздна сидел над этой папкой, изучая все, что в ней находилось. Накануне, во второй половине дня, Лаврентий Павлович позвонил из Кремля и потребовал справку-доклад по атомной бомбе. Я весь вечер и почти всю ночь просидел над справкой.

Из Кремля шеф вернулся довольным.

— Спасибо, Арчил. Справка понравилась товарищу Сталину. И можешь меня поздравить, — он протянул мне постановление Государственного комитета обороны от 26 августа 1945 года «О создании Специального комитета при ГКО и назначении тов. Л. П. Берия председателем Специального комитета “Проект АБ”».

Я поздравил шефа. Мне показалось, что он был очень доволен новым назначением и не скрывал своих эмоций.

Почему Сталин назначил Л. П. Берия во главе комита по атомной бомбе? Были и другие, более подготовленные и компетентные в этом деле люди. Наверное, потому, что Берия был решительнее других власть держащих, руководил сотнями лагерей с дармовой рабочей силой. И еще, в его руках находилась стратегическая разведка, с помощью которой в случае неудачи собственных конструкторов и ученых можно было бы заполучить секреты атомной бомбы от тех, кто уже владел ею…

Но вскоре я заметил, как он, прочитывая некоторые документы «Проекта АБ», становился сердитым и недовольным, подолгу с кем-то объяснялся по телефону, не выпуская из рук папки с бумагами шифра «АБ». Я поинтересовался причинами этого недовольства и понял с его слов и документов: шеф вошел в конфликт с учеными — разработчиками «Проекта АБ». Привыкнув к механической исполнительности окружающих его лиц, незамедлительной реализации всех указаний, Берия неожиданно столкнулся с тем, что с ним люди позволяли себе спорить, не соглашаясь с его мнением. Его бесила смелость физиков в отстаивании своих взглядов, непримиримость их суждений, нежелание идти на компромиссы. Особой смелостью отличался академик Петр Леонидович Капица, в то время занимавшийся проблемой ядерной физики и физики низких температур, руководивший объединением «Главкислород». Как это бывает, у Капицы были не только друзья, а и махровые завистники. Один из них — начальник Глававтогена М. Суков — сочинил донос на академика Капицу и направил бумагу… товарищу Сталину. Вождь прочитал клеветнические обвинения и начертал резолюцию Берия. На заседании бюро Совнаркома СССР Лаврентий Павлович, возглавлявший как зампредсовнаркома бюро, обнародовал письмо-кляузу: «Система деятельности «Главкислорода» имеет явно капиталистический оттенок, не позволяющий развития новых идей, предложений и широкого технического обсуждения общественностью. Академик Капица в отдельных весьма важных государственных заданиях и обязательствах, которые он на себя берет, обманывает и вводит в заблуждение правительство, заведомо зная невыполнимость данных им обещаний…»

В зале наступила тревожная тишина; большинство присутствующих знало, что значили произнесенные устами шефа НКВД слова об обмане правительства, срыве государственных заданий. Случись все это в тридцать седьмом — судьба академика была бы решена: он, как и другие, оказался бы за решеткой. Но теперь другое дело — срочно нужна атомная бомба! «Проект АБ» под неослабным контролем товарища Сталина. Все это знал Лаврентий Павлович и потому терпеливо переносил все чудачества академиков, дав себе зарок вернуться к некоторым из них после завершения «Проекта АБ».

— Что будем делать? — сквозь пенсне Берия оглядел всех присутствующих, не заметив у них особого желания реагировать на очередную кляузу. — Я думаю, — Берия приподнял подбородок, — назначить к товарищу Капице автора записки Сукова заместителем. Пусть работают вместе. Для пользы дела.

— Как же они работать-то будут? — недоуменно спросил академик Курчатов. — Энергия и силы ученого будут уходить на ненужные споры с администратором. Времени у всех у нас в обрез, а тут придирки, работай и оглядывайся.

— Ничего! — Берия сердито махнул рукой. — Сработаются.

Я снова подумал о причинах, побудивших Сталина назначить Берия ответственным за реализацию «Проекта АБ». Ведь тут с первых минут связь с наукой, а у Лаврентия Павловича образование, считай, начальное. Берия не читал даже художественной литературы. Театр, куда он ходил по обязанности, покидал после первого акта, его не интересовали ни музыка, ни живопись. Сталин, видимо, особые надежды возлагал на огромную пробивную силу моего шефа и на страх, который испытывали люди только при одном упоминании фамилии наркома внутренних дел. Попробуй заартачься в чем-то, промедли и завтра окажешься на Лубянке. Других причин, побудивших вождя назначить руководителем «Проекта АБ» Лаврентия Павловича, по-видимому, не было.

После заседаний в Совмине шеф часто приходил удрученным и даже расстроенным, зло отшвыривал в сторону малозначащие бумаги, срывался по телефону, беспричинно вскакивал из-за стола. Его бесила даже незначительная мелочь. Улучив момент, я поинтересовался причинами, выводящими шефа из состояния равновесия; он за чашкой крепкого грузинского чая поделился кое-чем, посетовал на трудные обязанности и особенно — на трудные характеры академиков.

— Ему говоришь одно, а он не соглашается, идет к доске и пишет формулы. А на кой… мне его формулы? Мне надо добывать цемент, свинец, лес. А он про какую-то «тяжелую воду». Вода, она и есть вода. Приходится убеждать. Не помогает — кулаком по столу… Не те времена…

Отношения между группой ученых и шефом, видно, зашли глубоко, неприязнь к ним росла у шефа, как тесто на хороших дрожжах.

В почте ПБ — так в канцелярии называли Политбюро — я увидел письмо академика Капицы с резолюцией Сталина, в котором ученый, жалуясь на грубость, бестактность, нежелание Берия выслушать мнения людей, просил освободить его от работы в Специальном комитете по атомной бомбе. Лаврентий Павлович прочитал письмо ученого торопливо, кося взглядом на резолюцию Сталина, и тут же позвонил Капице.

— Ваше письмо рассмотрено товарищем Сталиным. Мне поручено побеседовать с вами. Приезжайте. Надо поговорить.

И тут шеф позеленел; по рассеянности он держал трубку, едва прислонив к уху, и я услышал звонкий голос ученого:

— Мне с вами говорить не о чем. Если вам нужно со мной поговорить, то приезжайте ко мне в институт. — И в трубке раздались прерывистые звонки.

Я давно не видел шефа таким! Его словно подменили: в глазах гнев — вот-вот искры полетят, а на лице — растерянность. Такое с ним бывало редко: его, грозного и ни с кем не считавшегося начальника, какой-то ученый словесно отстегал, словно мальчишку. Берия вышел из-за стола и долго ходил по длинному залу: он не знал, что предпринять! Схватить этого выскочку-ученого и на Лубянку, где его отделали бы под орех. Не то время — товарищ Сталин лично контролирует «Проект АБ», а Капица — в одной ведущей группе с Иоффе, Харитоном, Зельдовичем, Флеровым и Курчатовым. Шеф скрежетал от бессилия зубами, нервно размахивал руками, пока не зазвонил телефон. Берия снял трубку «кремлевки» и мгновенно вытянулся:

— С ним невозможно работать, товарищ Сталин. Он зарвался, выставляет много требований, подбивает других, во все вмешивается. Его надо, товарищ Сталин, хорошенько проучить. Это дерзкий, невоспитанный человек. Зазнайка!

И шеф решил рискнуть.

— Я прошу, товарищ Сталин, санкции на арест. Отправим на полгода куда надо, будет как шелковый, — сказал и замер в ожидании решения вождя, боялся его гнева.

— Таких, как Капица, у нас, Лаврентий, по пальцам перечесть. С должности я его сниму, а ты его не трогай. Помирись с учеными. Тебе, Лаврентий, не хватает деликатности: ученые — это особые люди. Голосом не возьмешь. Изучи основы ядерной физики. Понял все?

— Все, товарищ Сталин…

И Берия, поборов свою ненависть к ученому, поехал в институт и не с пустыми руками — прихватил с собой отличнейшее ружье, бельгийскую инкрустированную двустволку…

Вернувшись, дал список, приказал доставить книги в ближайшие два-три дня.

Сталин снял Капицу с должности начальника «Главкислорода», оставив ученого в комитете по атомной бомбе, но и здесь академик неоднократно сталкивался с шефом, о чем не раз писал Сталину; вождь эти письма пересылал Лаврентию Павловичу, и они шли ко мне. Капица сообщал Сталину о некомпетентности Берия, жаловался на его грубость: «Изложенное ясно показывает, что товарища Берия мало заботит репутация наших ученых (твое, дескать, дело изобретать, исследовать, а зачем тебе репутация). Теперь, столкнувшись с тов. Берия по Особому комитету, я особенно почувствовал недопустимость его отношения к ученым… Рано или поздно у нас придется поднять ученых до «патриарших» чинов. Ведь покупать у нас таких людей нечем. Это капиталистическая Америка может, а мы — нет… Пора товарищам типа Берия начинать учиться уважению к ученым… Особый комитет должен научить товарищей верить ученым, а ученых, в свою очередь, это заставит больше чувствовать свою ответственность, но этого еще пока нет… Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это не плохо, но вслед за ним первую скрипку все же должен играть ученый. Ведь скрипка дает тон всему оркестру. У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берия слабо. Я ему прямо говорю: «Вы не понимаете физику, дайте нам, ученым, судить об этих вопросах», — на что он мне возражает, что я ничего в людях не понимаю… Я ему предлагал учить его физике, приезжать ко мне в институт. Ведь, например, не надо самому быть художником, чтобы понимать толк в картинах…»

Шеф весь ушел в «Проект АБ», и надо отдать ему должное — работал много и увлеченно. Но письма ученых Сталину поколебали авторитет Лаврентия Павловича в глазах генералиссимуса…

Берия все чаще посещал лабораторию № 2, вникая в меру своей подготовленности в процесс разработки «Проекта АБ», оказывая помощь всем необходимым, встречаясь с учеными, инженерами, руководителями ведомств и учреждений. В его адрес, как из рога изобилия, сыпались многочисленные просьбы, заявки, предложения от И. Курчатова, Ю. Харитона, Г. Флерова. При его участии в 1946 году создается под шифром КБ-11 научно-исследовательский центр по разработке и созданию атомного оружия. После завершения Ю. Харитоном технического задания на первую атомную бомбу началось под руководством Берия строительство Главпромстроем НКВД корпусов КБ-11, сооружение промышленного реактора, радиохимического завода по выделению плутония из урана. Зэки строили почти все объекты среди болот, в лесу, по бездорожью, в осенней хляби и весенней распутице, при сильных уральских морозах и таких же сильных ветрах. Сколько их, бедных доходяг, осталось там, в тех болотах и лесах… Может, пора и вспомнить их, зэков, одетых в простые телогрейки и разбитые сапоги, среди имен людей, делавших отечественное ядерное оружие…

На заключительном этапе создания первой атомной бомбы люди работали на пределе человеческих возможностей — поджимали сроки испытания.

29 августа 1949 года в 7 часов утра на Семипалатинском полигоне раздался оглушительный, рвавший, казалось, саму материю воздуха взрыв; дрогнула под ногами иссохшая, потрескавшаяся земля, и вверх, убивая все живое, потянулось грибовидное облако… Берия поспешил первым сообщить Сталину об удачном испытании, поздравить с первой, сделанной советскими людьми атомной бомбой. Сталин молчал, вслушиваясь в громкий, взволнованный голос Берия.

— Спасибо, Лаврентий. Поздравляю и тебя: ты много сделал, чтобы она взорвалась. Спасибо! — и положил трубку…

Курчатову, Харитону, Флерову и многим другим было присвоено звание Героя Социалистического Труда, сотни были удостоены лауреатов Сталинской премии, тысячи (не были забыты и разведчики) награждены орденами; получил награду и Лаврентий Берия. Он тогда сказал ученым:

— Иногда был резок — время поджимало. Приношу свои извинения, если кого когда-то обидел.

— Простите и нас, — сказал Курчатов, — мы тоже, случалось, не выбирали слов.

Берия простил всем. Не простил только одному — П. Капице, хотя тот давно покинул Специальный комитет. Таких обид Лаврентий не прощал никому… Письма Капицы Сталину лежали у него в сейфе. Он начал готовить очередное «случайное» убийство, на этот раз — академика. Для этих целей к тому времени в МВД вовсю действовало специальное подразделение, хорошо замаскированное даже от самых близких…»

30

«И еще один удар перенес шеф от Сталина. Письмо М. Рюмина вождю о неблаговидных делах министра госбезопасности В. Абакумова привело Сталина в состояние продолжительного гнева и открытой неприязни к Берия — Лаврентий Павлович в свое время выдвигал кандидатуру Абакумова, активно курировал МГБ, всячески поддерживая своего протеже. Рюмин давно «прицеливался» к креслу министра и, зная о болезненной подозрительности Сталина, сообщил вождю о том, что «в стране давно существует заговор «еврейских буржуазных националистов», имеющих связи с разведками капстран, в том числе с разведкой США, и что об этом заговоре хорошо информирован министр госбезопасности В. Абакумов, тщательно скрывающий правду о заговоре от руководства страны и партии». По словам Рюмина, сообщивший Абакумову о заговоре арестованный Я. Этингер был вскоре в интересах скрытия заговора Абакумовым умерщвлен в тюрьме. Следы, таким образом, терялись в стенах МГБ.

Можно предположить, что происходило в помутненном бесконечными заговорами, происками шпионов и диверсантов сознании генсека после прочтения письма полковника МГБ Рюмина! Потоки брани и гнева обрушились на Берия, и на какое-то время шеф был лишен участия в наиболее важных совещаниях и, самое главное, в застольях и ночных беседах на ближней даче вождя. Теперь все чаще Сталин называл Берия не по имени, а «товарищ Берия», что приводило последнего в состояние страха.

Абакумов был снят с должности министра госбезопасности, арестован и отправлен в одиночку Лефортовской тюрьмы. Михаил Рюмин получил свои «тридцать сребреников», став заместителем министра госбезопасности СССР…

В первые после ареста дни генерал-полковник Владимир Степанович Абакумов не мог понять одного: почему он, выдвиженец Берия и не раз расхваленный Сталиным, в одночасье оказался за решеткой…

«Дорогой Лаврентий Павлович! Я просил товарища Игнатьева передать Вам о том, чтобы пакет с некоторыми старыми материалами, изъятыми у меня, вскрыли только Вы. 12 июля я должен был заехать к Вам, чтобы оставить часть материалов, спросить, как поступить с материалами об авиации, но поговорить уже не было возможности. Спустя два часа произошла беда.

Как Вы знаете, вопрос в отношении тов. М. обстоял тогда крайне туго, и несмотря на очень сильный нажим, я показал себя как честный человек[19]. Меня спрашивали об изъятых у меня материалах, я ответил коротко, что должен передать по назначению.

Дорогой Лаврентий Павлович! Меня беспокоит один вопрос. Верно ли теперь относится ко мне тов. М. при разбирательстве моего дела. Может быть, я допускал ошибки, но у меня какое-то сомнение. Целиком полагаюсь на Вашу помощь. Хорошо бы в какой-то форме дать мне понять, что Вы помните обо мне и делаете все необходимое. Мне очень тяжело. Лаврентий Павлович, просил Вас о жене и ребенке — ответа нет еще. Ваш В. Абакумов».

Письмо много дней лежало в папке без ответа, да какой ответ мог быть, если Абакумов оказался арестованным по прямому указанию Сталина. Не мог Лаврентий Павлович перечить вождю народов, не мог подать голос в защиту чем-то провинившегося министра. Сталин не терпел защиты арестованных по его указанию, с чьей бы стороны она ни исходила. Никто и никогда не посмел из окружения вождя встать на защиту тех, кто находился в камерах Лубянки или Лефортова.

Об этом не мог не знать Абакумов, много раз наблюдавший припадки гнева у генералиссимуса, когда кто-то, не знавший порядков и обычаев двора, пытался просить за «ошибочно арестованного крупного деятеля науки». Но тем не менее генерал-полковник упорно шел на заочный контакт со своим шефом.

«Дорогой Лаврентий Павлович! Прошло уже 2 месяца и 15 дней. Нет больше сил терпеть такой произвол, который имеет место в расследовании. В материалах полно неправды и клеветы. Многие лица, перепугавшись, пишут что угодно и оговаривают других. Вы прекрасно знаете, что я целиком и всей душой предан нашему дорогому товарищу Сталину И. В. Таким верным сыном нашей партии я и остаюсь до конца своей жизни. Работал я на Ваших глазах и, находясь на ответственном посту в органах МГБ, отдавал все свои силы выполнению служебного долга. У меня нет и не могло быть другой жизни, так и дальше по-большевистски буду бороться за дело тов. Сталина И. В. Я сильно переживаю и нужные выводы как коммунист и как работник для себя сделал из хода проверки.

Режим крайне тяжелый. Допросы очень нажимистые и грубые. Я сильно ослаб, и здоровье мое сильно ухудшилось. Повторяю, что человек я честный политически и целиком предан товарищу Сталину И. В. Жду Вашей помощи, дорогой Лаврентий Павлович.

В. Абакумов. 27.09.1951 г.».

Все письма Лаврентий Павлович читал, но ни на одно письмо Абакумова ни мне, ни другим сотрудникам секретариата не ставил задачи по подготовке ответов. Более того, эти письма Берия направлял Генеральному прокурору СССР Г. Сафонову.

Чем все это я объясняю? Надо учитывать и то обстоятельство, что в ту пору отношения между Сталиным и Берия были далеко не лучшими. Опасаясь за себя в первую очередь, Берия, разумеется, не стал реагировать на письма Абакумова, зная, что об этом тотчас узнает Сталин, и идти на обострение отношений между ними Берия не решается. Был ли Абакумов дорог Лаврентию Павловичу? Думаю, что да, был — столько лет работали бок о бок, столько проведено вместе самых, казалось, безнадежных дел…

Но об этом не знал Абакумов и продолжал «нажим» на моего шефа. После ноябрьских праздников в папку Берия легло еще одно письмо: «…Моим переживаниям нет конца. Было тяжело в дни праздников 7–8 ноября. Режим устанавливается все тяжелее. У меня родился ребенок (жена резана), им нужна помощь… Кто-то следит за расследованием, так могут перебить хороших, честных людей, начать то, что было в 1937 году. Именно тогда фабриковались такие протоколы допросов. Рюмин все силы прилагает, чтобы все охаять, а честных людей сделать преступниками. Он ведет охоту на честных людей. Жду Вашей помощи. В. Абакумов».

И снова Берия направляет письмо из камеры-одиночки Генеральному прокурору СССР. Напрасно ждал Абакумов весточки или появления в камере своего шефа — тому было не до него, надо было спасать свою шкуру.

Рюмин старался изо всех сил, зная почти все, что было содеяно генерал-полковником, зная все его грехи… «Минька» понимал всю меру ответственности перед Сталиным, которому он пообещал прилюдно доказать виновность Абакумова по первой категории, иначе эта первая категория станет его собственным уделом. Надо было достаточно много преступных действий наскрести, чтобы припереть обвиняемого министра убедительными фактами «преступно-халатной деятельности»…

Допросы «с пристрастием» не прекращались ни днем ни ночью: почему долго не давал хода «делу врачей»? Кто первым обвинил секретаря ЦК Алексея Кузнецова в измене? Почему «дело авиации» было свернуто? Не один же маршал авиации Новиков виноват в наметившемся отставании нашей авиации… Кто стоял за его спиной?

Терпение Абакумова иссякло: не выдержав пыток, оскорблений и издевательств, генерал-полковник Абакумов ударил своего бывшего подчиненного полковника Рюмина…

Раздосадованный «Минька» приказал надеть на Абакумова кандалы — теперь тот не сможет поднять руки. Теперь можно бить недавнего шефа сколько угодно.

После очередного допроса «с пристрастием», закованного в кандалы, избитого, с синяками и кровоподтеками на всем совсем недавно крепком, мускулистом теле Абакумова приволокли в одиночку и бросили на холодный пол. Подняться на койку арестованный не мог. На помощь пришел хорошо знавший бывшего министра коридорный надзиратель, нагнулся над подследственным и не поверил своим глазам: из-под плотно сжатых век по окровавленному, распухшему лицу одна за другой скатывались крупные слезы — генерал плакал…

Совсем недавно он, высокий, крепкого телосложения, в аккуратно отглаженных кителе и бриджах, до блеска начищенных хромовых сапогах, в сопровождении свиты с «Минькой» во главе, появлялся здесь, в тюрьме; теперь вот, скорчившись, лежит на цементном полу, в изорванной тюремной одежде, с разбитым, мокрым от слез лицом, вздрагивая от каждого прикосновения. Неужели и его не защитят?..

В новых письмах из тюрьмы Абакумов продолжал сообщать Берия о невыносимых условиях его содержания, допросов, ставок, о своих переживаниях, о придирчивости Рюмина, о его больной, истерзанной душе. Мне подумалось вот о чем: помнил ли Абакумов о пытках участников «ленинградского дела», истязаниях секретаря ЦК Алексея Кузнецова, о пытках генерал-лейтенанта Телегина, которого избивал не раз сам Абакумов? Помнил ли он о несчастных малолетних детях, сданных в специнтернаты сразу после ареста их родителей, так и не узнавших мест, где в последний раз их отец или мать видели солнце или набухшие дождем облака… Наверное, нет, не помнил…

Михаил Рюмин времени не терял: в различные инстанции, как из рога изобилия, полился ручей писем, жалоб и заявлений на бывшего министра.

«ЦК ВКП(б). Тов. Маленкову Г. М. Тов. Берия Л. П. от Комарова — бывшего заместителя начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР.

…Снятие Абакумова и его арест очень своевременны. Абакумов — лжец и лицемер. Он обманывал ЦК ВКП(б). Давая указания мне как следователю о порядке рассмотрения таких дел на Юдина, Лозовского и др., Абакумов обманывал меня, говорил, что эти лица арестованы по указанию ЦК ВКП(б)…»

Еще недавно Комаров и ему подобные клялись Абакумову в преданности и вечной дружбе, теперь же, поддавшись давлению «Миньки», стараются изо всех сил изобличить своего недавнего начальника во всех земных грехах, вспоминая и все, что было, и то, чего не было…

Абакумов, разумеется, не знал об этих письмах и продолжал отсылать в самые высокие инстанции свои послания. «Вы можете смело сказать, — пишет Абакумов своему кумиру Берия, — товарищу Сталину о том, что я крепко пережил, перестрадал, все необходимое понял и нужные выводы для себя сделал. Я безгранично люблю тов. Сталина и целиком предан ему до конца своей жизни, и за это люблю и буду любить товарища Берия Лаврентия Павловича, и они моя защита…»

Совсем недавно Абакумов, сидя в кожаном кресле огромного кабинета, просматривал красную папку с совсекретными документами. Раздавался звонок «кремлевки», в трубке знакомый голос Лаврентия Павловича:

— Здравствуй, Абакумыч! Что нового? Есть новости. Хорошо. Зайди через часок…

Казалось, вчера провожали шефа на Кавказ, стояли на аэродроме в ожидании появления черного лимузина, прощались с вышедшим из автомобиля улыбающимся Лаврентием Павловичем, желали ему счастливого пути, хорошего отдыха. После взлета серебристого Ил-14 Абакумов сказал Богдану Кобулову:

— Остаемся мы с тобой, Богдан Захарович, сиротами. Без Лаврентия Павловича, как без отца родного…

Генерал Богдан Кобулов и не думал о защите Абакумова — он хорошо помнил абакумовский донос самому Сталину…

Случилось так, что один из руководителей Главного управления охраны генерал Игнатошвили рассказал Абакумову о вражеском выпаде Кобулова в адрес товарища Сталина после смещения Кобулова и министра госбезопасности Меркулова со своих постов. Абакумов тут же направил донос «О вражеском выпаде генерала Б. Кобулова» лично товарищу Сталину. Через какое-то время встретивший Абакумова Берия в раздраженном тоне отчитал того, назвав докладную записку министра «пачкотней», обозвав его грязным словом.

Было от чего растеряться Абакумову — он не думал, что его докладная записка со стола Сталина попадет на стол Берия, — вождь очень любил сталкивать лбами своих подчиненных, наблюдая со стороны, как грызутся его подчиненные, совсем недавно заверявшие друг друга в дружбе и любви.

Абакумов конечно же знал о давней привязанности Меркулова, Кобулова, Гоглидзе к Берия, идущей еще с двадцатого года, когда Лаврентий Павлович привез с собой из Баку в Тбилиси эту троицу, назначив их на самые важные посты. Кобулов как-то похвастался подаренными Лаврентием Павловичем и его женой Ниной Теймуразовной часами с надписью «Дорогому Бахшо от Нины и Лаврентия». Не многие могли похвастаться таким подарком от самого Берия!

Оставалась у него еще одна надежда — Георгий Максимилианович Маленков. С ним было «прокручено» нашумевшее «ленинградское дело», он знал многое, чего не знал сам Сталин…

Шло время, но от Маленкова ни одного письма, ни одной весточки. Значит, все, никому не нужен. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить…

Вспомнился один из разговоров, когда Абакумов предложил Сталину снова ввести в стране смертную казнь.

— Что, очень нужно? — спросил Сталин.

— Нужно, товарищ Сталин. Вокруг столько врагов!

— Мы подумаем, товарищ Абакумов, — Сталин зловеще улыбнулся. — И начнем с вас, товарищ Абакумов, когда введем расстрелы. Вы правы — врагов много…

Жестокость рождает жестокость. Ее не внедряют, она сама овладевает человеком, как только тот впервые переступит через другого, надругается над ним или кого-то ударит…

В конце 1946 года по решению ЦК ВКП(б) недавно назначенный министр госбезопасности В. Абакумов проверял большой группой сотрудников МГБ СССР работу МГБ Белоруссии. Анализ обнаруженных фактов массового беззакония, осуждения людей на большие сроки заключения при незначительных проступках, повсеместного жестокого обращения с подследственными давал повод к тому, чтобы министр МГБ Л. Цанава был снят с занимаемой должности. Сотрудники министерства и его органов на местах в беседах с представителями центра не скрывали того, что Цанава в обращении с подчиненными, с подследственными необузданно жесток, деспотичен, груб, допускает самые настоящие хулиганские выходки, проявляет высокомерие и недоступность. Следует отметить, что авторы «Записки» по итогам работы в МГБ Белоруссии проявили незаурядное гражданское мужество, указав в документе на многие преступные деяния, факты беззакония, жестокости министра Цанавы. Авторы «Записки» отлично знали характер взаимоотношений Берия и Цанавы и тем не менее сочли необходимым пойти на риск ради справедливости и строгого соблюдения законов.

«Записка» долго лежала в сейфе генерала Абакумова. Работники ЦК ВКП(б) неоднократно запрашивали «Записку» для ознакомления секретариата ЦК, но Абакумов отвечал:

— «Записку» надо подчистить, уточнить некоторые данные, «поджать». Не беспокойтесь — все будет доложено соответствующей инстанции.

Абакумов, разумеется, понимал, что если «Записка» попадет на Старую площадь к руководству ЦК, то Берия не простит этого шага: Цанава был выдвинут Берия, а потому, естественно, нес прямую ответственность перед Политбюро и Сталиным за беззаконие в Белоруссии лично Берия. Как знать, прояви работники аппарата ЦК еще большую настойчивость, может, по-другому действовал бы и Абакумов…

Год спустя, осенью 1947 года, верный служака Берия Абакумов еще раз спас Цанаву от правосудия, чем заслужил похвалу Берия. Дело в том, что сын Цанавы, будучи в Москве, изнасиловал девушку и был арестован. Прокуратура возбудила дело, и оно принимало зловещую для Цанавы окраску. Сам Цанава примчался в Москву и упал в ноги всемогущему Абакумову. Тот позвонил секретарю ЦК А. Кузнецову, попросил принять Цанаву и помочь ему. Последовал звонок в прокуратуру, и преступник был освобожден. Можно себе представить, как отблагодарил Цанава своего московского шефа! Это было третье деяние «щедрости» Абакумова по отношению к родственнику Берия Цанаве…

А первое благодеяние Абакумова Цанаве было во время войны, в 1941 году, когда Цанава был начальником особого отдела Западного фронта. Случилось так, что гитлеровцы, прорвав фронт, пытались замкнуть кольцо окружения, подвергнув наши войска мощному артиллерийскому обстрелу, обрушив тысячи бомб с воздуха. На земле стоял кромешный ад, и требовались огромные усилия командиров и политработников, чтобы войска выстояли, не дрогнули, не оставили окопов. Почти весь военный совет фронта находился среди бойцов и командиров батальонов и рот, помогая и советом, и личным примером штабам и начальникам. Все отделы штаба фронта во главе с начальниками находились в войсках, организуя взаимодействие между соединениями и частями, участвуя в отражении вражеских атак. Накануне начальник особого отдела фронта Цанава жестоко расправился с группой бойцов, без приказа оставивших окопы и тем самым подставивших под удар соседний батальон. Расстрелы приводились в исполнение в тот же день. Но то было вчера, а сегодня бой идет совсем рядом, беспрерывно рвутся вражеские снаряды и бомбы, кричат раненые, свистят над головой пули прорвавшихся немецких автоматчиков. Все участвовали в бою. Все, кроме одного, — начальника «Смерш» фронта Цанавы, который, бросив отдел и подчиненных, сел в «эмку» и помчался в сторону Москвы. Его не остановили ни приказ командующего фронтом, ни требования Верховного Главнокомандующего Сталина. Цанавой руководило только одно — любой ценой спасти свою жизнь…

Начальник особых отделов наркомата обороны Абакумов не арестовал труса и дезертира, не подверг его наказанию за то, что бросил особый отдел фронта, наоборот, тщательно скрыл факт дезертирства Цанавы, устроив его в свое ведомство, доверив руководство одним из отделов. Вскоре за «проявленное мужество в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками» Цанава был награжден боевым орденом…

Опального Абакумова никто защищать и не собирался. Пока шли допросы бывшего министра, подоспело еще одно, вожделенное для Сталина и его окружения «дело» — на этот раз всевидящее око повернулось в сторону медицины. «Делом врачей» занялся Рюмин, придав «делу» явно антисемитскую направленность. «Минька» из кожи лез, чтобы выслужиться перед самим Сталиным…

Наблюдавший Сталина профессор В. Виноградов обнаружил у вождя на фоне вяло текущей гипертонии и расширяющегося атеросклероза мозга ухудшение состояния больного, предписав ему строгий постельный режим «с полным прекращением всякой деятельности». Мнительный Сталин вышел из себя: кто-то пытается устранить его от руководства страной! Разумеется, никто из окружения Сталина и не помышлял об этом, но страх оказался сильнодействующим средством, и вождь потребовал применения самых крутых мер, прокричав Берия о том, чтобы профессора заковали в кандалы. Ясно, что Виноградов «действовал не один». Начались повальные аресты ученых, врачей, их родственников. Первым арестовали начальника лечсанупра Кремля профессора А. Бусалова, тут же был отстранен от должности патологоанатома академик А. Абрикосов, вскрывавший в свое время В. Менжинского и С. Орджоникидзе и хорошо знавший, что умерли оба не от сердечных приступов…

В печати появилось сообщение ТАСС: «Некоторое время тому назад органами государственной безопасности раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза. В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М. С., врач-терапевт; профессор Виноградов В. Н., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт; профессор Коган Б. Б., врач-терапевт; профессор Егоров П. И., врач-терапевт; Фельдман А. И., врач-отоларинголог; профессор Этингер Я. Г., врач-терапевт; профессор Гринштейн А. М., врач-невропатолог; Майоров Т. И., врач-терапевт…

Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно злодейски подрывали здоровье последних, умышленно игнорировали данные объективного исследования больных, ставили им неправильные диагнозы, не соответствовавшие действительному характеру их заболеваний, а затем неправильным лечением губили их.

Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью товарища А. А. Жданова, неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имеющийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища А. А. Жданова. Следствием установлено, что преступники также сократили жизнь товарища А. С. Щербакова, неправильно применяли при его лечении сильнодействующие лекарственные средства, установили пагубный для него режим и довели его таким путем до смерти.

Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Они старались вывести из строя маршала Василевского А. М., маршала Говорова Л. А., маршала Конева И. С., генерала армии Штеменко С. М., адмирала Левченко Г. И. и других, однако арест расстроил их злодейские планы, и преступникам не удалось добиться цели.

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, состояли в наемных агентах у иностранной разведки.

Большинство участников террористической группы (Вовси М. С., Коган Б. Б., Фельдман А. И., Гринштейн А. М., Этингер Я. Г. и другие) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой… Арестованный Вовси заявил следователю, что он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса.

Другие участники террористической группы (Виноградов В. Н., Коган М. Б., Егоров П. И.) оказались давнишними агентами английской разведки.

Следствие будет закончено в ближайшее время».

Через неделю после опубликования предварительных материалов следствия в печати появился указ о награждении орденом Ленина врача кремлевской больницы Л. Тимашук за «помощь, оказанную правительству в деле разоблачения врачей-убийц».

Это было масштабно организованное во всей стране судилище над «врачами-убийцами», которое после суда над «врагами народа» в 1937–1938 годах вызвало у людей гнев и возмущение. На сотнях митингов и собраний народ клеймил предателей-врачей, требовал казни очередных жертв.

Масла в огонь подлил маршал Иван Конев, написавший многостраничное письмо «лично товарищу Сталину», обстоятельно описавший все подробности «лечения» в кремлевской больнице врачами-убийцами. Конев сообщал и о сильнодействующих лекарствах, прописанных ему без надобности, и о черствости врачей, лишивших его сна (Иван Степанович много спал днем и потому плохо спал ночью), и о ненужных, вредивших его здоровью уколах, и что он давно подозревал лечащих его врачей во враждебной деятельности. Письмо маршала «подогрело» Сталина, вызвало у него гнев и недовольство. Он долго и строго выговаривал новому министру госбезопасности С. Игнатьеву, недавно перенесшему инфаркт, кричал, требовал применять все меры физического воздействия к врачам, «бить и бить их без конца». Игнатьев от природы весьма эмоциональный, с мягким, добрым характером, не терпевший крика и грубости, едва сдерживал себя во время грозных упреков Сталина, спешил положить под язык очередную таблетку нитроглицерина, чтобы уберечь себя от нового инфаркта.

— Если ты не добьешься от врачей признаний во вредительстве, — кричал Сталин, — мы тебя укоротим на голову!

Не одну подобную сцену приступа грубости и самодурства наблюдал у Сталина Н. С. Хрущев. При всей кажущейся мужиковатости Хрущев, впадая в гнев, старался удержать себя от оскорблений людей, редко применял «сильные» выражения, удерживал от грубости других. Будучи членом военного совета Сталинградского фронта, Н. С. Хрущев столкнулся с фактом, когда комфронта А. И. Еременко в порыве гнева ударил одного из членов военного совета, отвечавшего за работу тыла.

— Андрей Иванович, ну как же вы позволили себе ударить? Вы — генерал, командующий, и вы ударили члена военного совета?

Еременко, не отличавшийся выдержкой и терпением, наблюдавший не раз, как начальники били подчиненных, особенно не смутился, оправдывал свои действия:

— Надо было срочно подать на передовую снаряды, а этот начальник в это время в шахматы играл. Ну, и не сдержался… Бьют многие. Бьет Буденный. Бьет Захаров. Бьет Конев. Да и там, наверху, особенно не миндальничают. Звонит как-то Сталин и спрашивает об одном начальнике, допустившем растерянность и трусость. «Какие, товарищ Еременко, вы к нему меры приняли? А вы ему морду набили?.. Морду ему набить надо!» — требовал Верховный… А вы, Никита Сергеевич, меня критикуете.

Хрущев слушал и вспоминал разговор со Сталиным после неудачного наступления Юго-Западного фронта. Тогда по вине маршала Тимошенко и Сталина наши войска понесли тяжелые потери, фронт откатывался к Сталинграду. Сталин решил сменить командующего фронтом и решил посоветоваться с членом военного совета Хрущевым.

— Кого можно назначить комфронта? — спросил Верховный.

— Я могу назвать, товарищ Сталин, кандидатов из тех людей, которые командовали на нашем направлении. Вы больше людей знаете.

— Очень хорош был бы командующим фронтом Власов, но Власова я сейчас не могу дать, он в окружении. Называйте вы.

— Я бы назвал генерала Гордова, даже при его недостатках.

— Каких недостатках? — спросил Сталин.

— Недостаток его в том, что он очень грубый человек. Дерется! Сам щупленький, но дерется, бьет офицеров.

— Военное дело знает? Как руководит войсками?

— Да, он знает военное дело. Окончил Академию Фрунзе. Был начальником штаба округа.

— Хорошо. Утвердим Гордова командующим Сталинградским фронтом.

И теперь, после разноса Сталиным Игнатьева, испытывая боль при виде едва державшегося на ногах министра ГБ, Хрущев хотел как-то помочь ему, но защитить Игнатьева, уняв гнев разбушевавшегося вождя, не смог, побоялся попасть под его горячую, тяжелую руку…

С. Д. Игнатьев всю жизнь проработал в партийном аппарате Башкирии, Узбекистана, Белоруссии, отличаясь исполнительностью, ровным отношением в коллективе, упорством при решении множества задач. Он и говорил тихо, по-кабинетному, а тут крик, угрозы, гнев…

Разумеется, судили врачей и раньше, но то были одиночки, не являвшиеся агентами разведок ведущих капиталистических государств. Ходили разговоры о суде над врачом-хирургом Холиным, арестованным после операции и последовавшей за ней смертью М. В. Фрунзе, знавшего, что операция язвы двенадцатиперстной кишки не была необходимостью и была сделана по указанию Сталина… Факт исчезновения хирурга Холина подтверждался многими работниками медицины.

В ноябре 1932 года жена И. В. Сталина — Н. С. Аллилуева — по официальным сообщениям умерла от аппендицита, хотя многие знали, что Надежду Сергеевну нашли застрелившейся (застреленной?) после очередной ссоры с мужем в своей квартире. Главный врач кремлевской больницы А. Канель, заместитель главврача Г. Левин, профессор Д. Плетнев, видевшие Н. Аллилуеву сразу после смерти, отказались подписать медицинский бюллетень с указанием причины смерти — аппендицит… Несколько позже Д. Плетнева и Л. Левина обвинили в «умерщвлении» А. М. Горького и репрессировали…

Теперь не убийцы-одиночки, а террористическая группа, получавшая инструкции и указания от разведок США и Англии.

Берия потирал руки: Сталин увидел работу органов, разоблачивших врачей, фактически лечивших и его, Сталина, и других членов Политбюро. Какое-то время Сталин действительно верил в то, что ведомство, руководимое Берия, не дремлет, работает денно и нощно, старается изо всех сил. Вождь снова вернул шефа МГБ — МВД в свое окружение, снова стал называть Берия по имени.

Но радость Берия была короткой. Вскоре в «Правде» появляется отредактированная вождем статья об «убийцах-врачах», о необходимости всемерной бдительности. «Органы безопасности, — отмечалось в статье, — не вскрыли вовремя вредительской, террористической организации… А тех, кто вдохновлял наймитов-убийц, кто «проморгал», того ждет возмездие… оно не забудет о них и найдет дорогу к ним…»

Это была прямая угроза подведомственному Берия аппарату МГБ — МВД, самому их руководителю, которого все больше побаивался Сталин…

На одном из допросов Абакумов дал понять, что все его действия санкционировались Берия, и потому он, принимая решения, советовался с Лаврентием Павловичем. На этот раз последовал трудный разговор со Сталиным… Несколько дней Лаврентий Павлович ходил сам не свой, подолгу молчал, папку с документами не открывал, часто ходил по кабинету, запретив кого-либо принимать для бесед. На третий день он приказал принести «дело Ежова» и сидел над ним до поздней ночи. Он, видимо, опасался судьбы Ежова, скрупулезно исполнявшего указания Сталина, а затем отторгнутого самим же Сталиным и расстрелянного по его указанию. Казалось, Сталин должен быть довольным работой Лаврентия Павловича: атомная бомба пошла после испытаний в серийное производство, «ленинградское дело» удалось — все обвиняемые по нему признали себя виновными; теперь вот — процесс над врачами-убийцами. Что же еще надо товарищу Сталину?

И тогда Берия, воспользовавшись усиливающейся болезненной мнительностью Сталина, сообщил ему о фактах заговорщицкой деятельности в Москве, о письме, в котором назывались фамилии заговорщиков во главе с секретарем Московского обкома партии Г. Поповым, когда-то приближенным к Сталину и выдвинутым им на партийную работу. Сталин прочел пространное анонимное письмо и передал его недавно назначенному секретарем ЦК, МК и МГК Никите Сергеевичу Хрущеву:

— Ознакомьтесь. Потом поговорим.

Письмо насторожило Хрущева; он понимал, что достаточно его согласия — и письму будет дан ход, начнутся новые аресты; сказать Сталину о том, что никакого заговора в Москве нет, — не поверит, скажет: только что прибыл с Украины, обстановки не успел узнать. Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — головы не сносить… Не без умысла Никита Сергеевич положил письмо в сейф: пройдет время, острота реагирования спадет, тогда и можно будет сообщить Сталину о результатах расследования. Хрущев, конечно, рисковал, но на риск шел обоснованно — Сталин пока еще верил ему, высказывая вслух даже свои сомнения. Как-то Сталин, задержав взгляд на Хрущеве, сказал:

— Пропащий я человек. Никому я не верю. Сам себе не верю.

Никита Сергеевич с присущим ему вниманием и житейской мудростью попытался убедить вождя в том, что все верят ему, беспокоятся за него, за общие дела.

Шло время. Сталин, казалось, забыл об анонимном письме. Хрущев тоже не напоминал, стараясь оттянуть время. Но Сталин все-таки вспомнил об анонимке.

— Я вам давал одно заявление. Вы с ним ознакомились? — спросил он Хрущева, пристально рассматривая его лицо.

— Ознакомился, товарищ Сталин.

— Ну и как? — Сталин смотрел в упор, в зрачки Хрущева; тот взгляд выдержал, откашлялся в кулак.

— Это какие-то мерзавцы написали. Негодяи или сумасшедшие! — голос Хрущева был твердым и убедительным.

— Как это так? — не верил Сталин, не сводя взгляд с глаз Хрущева. — Это же документ, и к нему надо отнестись очень внимательно и серьезно.

— Я убежден, товарищ Сталин, — Хрущев видел настороженный, застывший взгляд вождя и глаз не отводил. — Этот документ ничего общего с действительностью не имеет. Я этих людей знаю.

— Всех знаете?

— Многих. Никакие они не заговорщики. Это честные люди: секретари райкомов, председатели райисполкомов, директора предприятий. Абсолютно уверен, что Попов никакой не заговорщик. Трудится в полную силу, о деле беспокоится, переживает, когда недостатки захлестывают. У меня нет никаких сомнений в нем!

Хрущев умел убеждать даже таких упрямых, как Сталин, и его уверенность не могла не воздействовать на вождя. Тот долго молчал, ходил по кабинету, прикуривал трубку, и все это время Никита Сергеевич стоял в напряжении — решалась судьба людей, а может, и его судьба…

Пауза затягивалась. Сталин любил такие минуты, испытующе оглядывая низкорослого, начавшего полнеть секретаря МГ и МГК; в прошлом случалось, что человек не выдерживал затяжных пауз и принимался раскаиваться в мелочах, называя фамилии тех, кто был рядом.

— Вы считаете, что документ не заслуживает внимания?

— Не заслуживает, товарищ Сталин. Это, по-моему, откровенная провокация.

— Откуда у вас такая уверенность? Вы еще плохо знаете людей. А люди бывают, — Сталин выругался по-черному, — …сволочи, шпионы, продажные шкуры. Никому нельзя верить!

— Люди в большинстве хорошие, товарищ Сталин. А как они трудятся! Я недавно был на Метрострое и удивился: по колено в холодной воде, в грязи стоят, на себе бревна тащат в забой. Там же увидел и секретарей райкомов партии. Люди трудятся мно…

— Люди — это навоз, бесформенная масса. А массе нужен твердый руководитель с железной рукой и характером. У нас много слюнтяйства. Потребовать некому. Завод не выполнил план, а директор и парторг не за решеткой. И это рядом с вашим горкомом. А вы: люди работают… Что будем делать с заявлением? — после небольшой паузы спросил Сталин, остановившись лицом к лицу с Хрущевым.

Достаточно было секретарю МК сказать, что надо как следует разобраться, как тут же последовала бы команда на арест (список «заговорщиков» в письме), и люди после пыток сознались бы в «преступлениях против партии и народа». Хрущев заслужил бы похвалу Сталина: только пришел и сразу же обнаружил заговор. И не только Сталина…

— Анонимку, товарищ Сталин, надо уничтожить. А люди пусть работают.

— Под вашу личную ответственность! — пригрозил Сталин указательным пальцем…

Хрущев знал, что вождь будет цепко держать в памяти «главного заговорщика» — секретаря МК Г. Попова; он уже «прицелился» к нему, рано или поздно вспомнит Попова и упрячет на Лубянку. Хрущев решил «убрать» Попова подальше от Москвы, с глаз вождя и Берия, назначив его директором завода в одном из волжских городов. Он как в воду глядел: не прошло и полгода, как Сталин спросил:

— А где Попов?

— Попов в Куйбышеве, — ответил Хрущев, стараясь оставаться спокойным под жестким взглядом Сталина.

— В Куйбышеве… — Сталина это сообщение успокоило, — «главный заговорщик» не в Москве, и потому он не опасен…

Так, благодаря Хрущеву, благополучно закончилось мало кому известное «московское дело», а оно, по замыслу Берия, должно было повторить «дело» Кузнецова, Капустина и других ленинградцев, павших от рук Берия — Абакумова.

Поздним вечером в кабинете Лаврентия Павловича прокручивали пленку с записью беседы Сталина с Хрущевым; Берия нервничал, хватался за голову, вскакивал, не раз чертыхался, прислушивался, наклонив голову к стоявшему на столе динамику, вздыхал…

В те годы заметно охладевает Сталин к своим недавним друзьям Ворошилову, Молотову, Кагановичу, Микояну. Похоже, он решил постепенно избавиться от них — свидетелей его интриг, расправ, ошибок, колебаний. Но они имели в народе колоссальный авторитет, и вождь решил исподволь готовить их уход с политической арены, а потом — и из жизни. На одном из совещаний с участием членов Политбюро и группы военных обсуждалась программа развития советского Военно-Морского Флота. Выступили многие участники совещания, одобрившие предложенный план строительства новых дорогостоящих кораблей. Диссонансом прозвучало выступление маршала Ворошилова, заметно оторвавшегося от реальных возможностей страны. Сталин не преминул поддеть своего недавнего друга: «Нэ понимаю, зачем таварищу Варашилову хочется ослабить наш Военно-Морской Флот?» На фоне одобрительных, чаще верноподданнических выступлений Сталин решил показать всю несостоятельность и явную некомпетентность бывшего наркома, занимающего важный пост члена Политбюро…

По предложению Сталина многие участники совещания были приглашены в кинозал на просмотр фильма. В зале, как это тогда было принято, на столах стояли вазы с фруктами и бутербродами.

К столу, за которым сидел Ворошилов, только что раскритикованный Сталиным, никто не подошел и не сел рядом с полуопальным маршалом, согнувшимся и ни на кого не смотревшим, в одиночестве дожевывающим бутерброд. Люди, хорошо оттренированные в дворцовых делах, знали всю опасность нахождения на виду у Сталина рядом с тем, кто был раскритикован вождем, кто отторгнут им от себя.

Сталин заметил вынужденное одиночество Ворошилова и, как хороший актер, разыграл сцену милосердия и внимания. Он подошел к маршалу и с легким упреком в голосе обратился к Берия:

— Лаврентий, нам надо лучше заботиться о товарище Ворошилове. У нас мало таких старых большевиков, как Клим Ворошилов. Ему нужно создать хорошие условия.

Это было открытое лицемерие Сталина, уже много лет постоянно третировавшего Ворошилова. Многие знали, что Сталин уже не приглашал его на дачные застолья в Кунцеве. И если до войны требовал росписи маршала на проскрипционных списках приговоренных к высшей мере наказания, то в послевоенные годы он лишил Ворошилова участия и в этих делах.

Берия, хорошо знавший повадки и приемы вождя, хитро использовал его намерения. Не единожды он клал на стол генералиссимуса показания обвиняемых, разумеется, выбитые на допросах «с пристрастием», по подозрению Молотова, Ворошилова и других из недавнего окружения Сталина. Вождь брал эти показания и складывал в сейф до лучших времен…

Мне не раз доводилось слышать, как шеф по телефону искусно «подогревал» маниакальную подозрительность Сталина в отношении Молотова, Ворошилова, Микояна. Этому способствовал и Каганович, не раз сговаривавшийся с шефом о совместных действиях относительно «стариков». Не без их влияния вождь охладел к Ворошилову и Молотову; охлаждение к Ворошилову началось после неудач советско-финской войны и провала обороны Ленинграда в 1941 году, а к Молотову — после Пленума ЦК, на котором из ЦК выводилась жена Молотова — П. Жемчужина. Тогда Вячеслав Михайлович при голосовании воздержался, что вызвало у генсека приступ гнева… В конце сороковых годов Ворошилов и Молотов почти не появлялись на заседаниях Политбюро — их Сталин не приглашал, а если они и появлялись, то он не скрывал своей неприязни к ним.

Во время одной из встреч с Хрущевым и Микояном на юге Сталин, размышляя вслух, неожиданно сказал:

— А вы знаете, Молотов завербован в США, он — американский агент.

— Не может быть этого, товарищ Сталин! — не удержался Микоян.

— Вы многого не знаете, а я знаю. В Америке у него есть собственный вагон для поездок по штатам. Когда он приезжал на сессию ООН, то свободно пользовался вагоном. Как он мог заиметь вагон там, в Америке? Значит, он работает на Америку.

— В США, товарищ Сталин, дороги, как правило, принадлежат частным владельцам. Государственные чиновники ездят в обычных вагонах, летают на рейсовых самолетах частных компаний, — объяснил Хрущев, поддерживая сомнение Микояна.

— Вы бывали в Америке? — спросил Сталин Хрущева.

Тот опешил — вмиг можно стать американским агентом, ведь Сталин знал, что Хрущев никогда не был в Америке. Знал, а почему спросил? Вот так однажды спросил Ворошилова: «У тебя глаза бегают. Ты не английский шпион?»

— Нет, товарищ Сталин, я не был в США, — словно оправдываясь, тихо ответил Хрущев. — Я читал об этом в газетах.

— Мало что могут написать газеты, — возразил Сталин. — Мы сделаем так: пошлем телеграмму Вышинскому, он там, на сессии ООН. — Сталин направился в расположенное рядом с дачей здание телеграфа, и под его диктовку Хрущев написал телеграмму.

Через несколько дней пришел ответ Вышинского: «По проверенным данным у Молотова в Нью-Йорке собственного вагона не обнаружено».

Сталин не поверил Вышинскому и продолжал настаивать на своем.

— Слепые вы, котята, — Сталин отрешенно махнул рукой в сторону стоявших рядом Хрущева и Микояна. — Передушат вас империалисты без меня. Всякую бдительность потеряли…

Неприязнь и подозрительность к Молотову и Микояну закончились тем, что оба были освобождены от занимаемых должностей: Молотов — от обязанностей министра иностранных дел, Микоян — с поста министра внутренней и внешней торговли.

Принятие такого решения Сталиным было ускорено «делом об Еврейском антифашистском комитете СССР» — делом Лозовского, Михоэлса и других. Народный артист СССР Михоэлс предложил идею создания Еврейской автономной области в Крыму и внес это предложение Еврейскому антифашистскому комитету для дальнейшей реализации идеи. Берия доложил Сталину, акцентировав его внимание на попытки руководителей комитета оторвать жемчужину страны — Крым — от СССР. Таким образом, Еврейский антифашистский комитет, активно действовавший в годы войны по разоблачению жертв фашизма, был заподозрен в шпионаже.

Закрутилась машина подозрений и арестов. При загадочных обстоятельствах в Минске под колесами автомобиля гибнет Михоэлс, арестовывается один из его руководителей, в недавнем прошлом начальник Совинформбюро С. Лозовский и другие члены комитета, которые обвинялись во «враждебных связях с иностранными разведками и шпионской деятельности» и вскоре «признались» в связях с Молотовым и Микояном для подготовки антисталинского переворота. Особую активность в этом «деле» проявлял полковник Михаил Рюмин, опираясь на поддержку Маленкова.

Начались массовые допросы с применением испытанных приемов. Снова усердствовал Рюмин, «доказавший» причастность членов комитета к «враждебной деятельности»… И хотя особых доказательств не оказалось, суд, основываясь на личных «признаниях» обвиняемых, принял постановление о применении к обвиняемым высшей меры наказания. Председатель Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-лейтенант юстиции А. Чепцов, вынужденный подписать явно сфальсифицированный приговор, спустя несколько лет объяснял: «Я позвонил по телефону, просил принять и выслушать меня. Через несколько дней я был вызван к Маленкову, который вызвал также Рюмина и Игнатьева. Я полагал, что Маленков меня поддержит и согласится с моими доводами… Однако, выслушав мое сообщение, он дал слово Рюмину, который стал меня обвинять в либерализме к врагам народа… обвинил в клевете на органы МГБ СССР и отрицал применение физических мер воздействия. Я снова заявил, что Рюмин творит беззаконие, однако Маленков заявил буквально следующее: «Вы хотите нас на колени поставить перед этими преступниками, ведь приговор по этому делу апробирован народом, этим делом Политбюро ЦК занималось три раза, выполняйте решение ПБ»… Мы, судьи, как члены партии вынуждены были подчиниться категорическому указанию секретаря ЦК Маленкова»[20].

В 1949 году по этому «делу» была арестована жена Молотова Полина Жемчужина, обвиняемая в «измене Родине», в «связях с международным сионизмом». Попытки члена Политбюро министра иностранных дел Молотова уберечь жену от допросов и следствия отверглись Сталиным и членами Политбюро. Жемчужина на свой страх и риск поддерживала как жена министра иностранных дел связи с первым послом Израиля в СССР Голдой Меир, ставшей впоследствии премьер-министром Израиля. Эта полудружба окончилась для Жемчужиной весьма драматически.

Но главная причина ее ареста была несколько иной — она слишком много знала. Дело в том, что жена Молотова в ноябрьские дни 1932 года оказалась одной из первых в спальне жены Сталина — Надежды Аллилуевой, лежащей на полу в луже крови с простреленной головой и пистолетом в руке. За несколько часов до рокового выстрела Жемчужина долго уговаривала Надежду не принимать близко к сердцу грубость Сталина, обозвавшего свою жену на семейном вечере у Ворошилова непристойным словом, пыталась успокоить ее, но Аллилуева все-таки покинула кремлевскую компанию. Сталин давно подбирался к Жемчужиной, но не было повода, а тут вдруг «связь с иностранной подданной»…

Больше трех лет Жемчужина находилась в ссылке, но после расстрела группы Лозовского ее вернули в январе 1953 года в Москву для продолжения допросов.

Вот как описывает Р. Медведев события тех дней: «День похорон Сталина 9 марта совпал с днем рождения Молотова. Спускаясь с трибуны Мавзолея, Хрущев и Маленков все же поздравили его с днем рождения и спросили, что бы он хотел получить в подарок? «Верните Полину», — сухо сказал Молотов и прошел мимо. Просьбу немедленно передали Берия. Последний, впрочем, и сам понимал, что неразумно держать жену Молотова в заключении… В январе 1953 года она была включена в число участников «сионистского заговора» вместе с группой еврейских врачей и уже покойным к тому времени Михоэлсом. Ее начали допрашивать с применением пыток. Допросы прекратились только 1 или 2 марта. А 9 или 10 марта ее вызвали в кабинет Берия. Она не знала о смерти Сталина и готовилась к худшему. Но Берия неожиданно вышел из-за стола, обнял свою гостью и воскликнул: «Полина! Ты — честная коммунистка!» Жемчужина упала на пол, потеряв сознание. Но ее быстро привели в чувство, дали немного отдохнуть и переодеться и отвезли на дачу к Молотову — весьма необычный подарок к уже прошедшему дню рождения».

Разработанная Берия интрига достигла цели: Сталин поверил «признаниям», протоколам допросов и желчно возненавидел Молотова и Микояна. Позже, на XIX съезде, а точнее, на первом после съезда Пленуме он с гневом обрушился на Молотова и Микояна, обвинив их в предательстве марксизма, отходе от линии партии, подозревая их в ведении «нечестной политической игры», вспоминая их промахи в работе.

Сталин окончательно утвердился в своей недавно обуявшей его мысли: убрать старую партийную гвардию (Ворошилов, Андреев, Молотов, Микоян) руками Берия, а потом, как это делалось не раз, убрать и Лаврентия… Сталин стал мрачно-молчаливым, ненавидя свое окружение все больше и больше; он все чаще видел среди окружавших его лиц врагов — друзей же у него никогда не было…

С приходом нового министра госбезопасности С. Игнатьева влияние Берия на это ведомство значительно уменьшилось: Сталин во многом не доверял моему шефу, но прилюдно Лаврентий Павлович старался занять место рядом со своим другом Маленковым. Игнатьев, видимо, получил инструкции Сталина и даже заседания коллегии МГБ проводил без приглашения Берия. Я видел однажды, как шеф, узнав о начале заседания коллегии, со всей силой бросил трубку «кремлевки» на рычаги телефонного аппарата.

Все чаще и чаще Молотов, Ворошилов, а теперь и Лаврентий Павлович не приглашались на совещания к Сталину. Поговаривали, что их дни сочтены, и я уже подумывал о том, как сложится моя судьба, если шеф окажется не у дел. Меня все чаще охватывал страх.

Нервозность Лаврентия Павловича проявлялась во всем и ежедневно: он чаще кричал при разговорах, раздражался по каждой мелочи. Особенно накалилась обстановка после «мингрельского дела».

XIV съезд Компартии Грузии (январь 1949 г.) прошел под сильным воздействием Берия; его хвалили почти все выступающие, ставили в одну строку с «отцом народов». При выборах ЦК Берия единогласно избирается почетным членом, а у Сталина дела хуже — многие воздержались. «Правда» сообщила о том, что членом ЦК КП Азербайджана И. В. Сталин избран единогласно, второе же сообщение — о съезде КП Грузии — существенно отличалось от первого: членами ЦК КП Грузии избраны И. В. Сталин и Л. П. Берия. Но без «единогласно».

Вождь, разумеется, все это знал. Знал и другое: Берия «насытил» земляками-мингрелами подавляющее большинство руководящих постов партии Грузии. Он не был сторонником быстрых, крутых мер; он, подобно хищнику, выжидал, когда для удара созреет обстановка…

Для расследования в Грузию в ноябре 1951 года направляется С. Д. Игнатьев с большой группой работников МГБ с чрезвычайными полномочиями по ликвидации «буржуазно-националистического центра». Были арестованы почти все секретари обкомов, горкомов, райкомов, члены Президиума Верховного Совета Грузии, многие министры, писатели, главы правительства и Верховного Совета. Из 11 членов бюро арестовано 7. Все ставленники Берия оказались в тюрьме. Сотни, тысячи людей были репрессированы, многие расстреляны. Берия окончательно убедился, что Сталин вскоре расправится с ним.

Через год после «чистки» XV съезд Компартии Грузии осудил бывший ЦК, секретарей. На этот раз товарищ Сталин был избран в состав ЦК КП Грузии единогласно при долго несмолкающей овации…

В те дни я редко входил в кабинет шефа: он вздрагивал при каждом звонке «кремлевки», при каждом стуке в дверь. Не раз видел на столе прикрытый им газетами пистолет… Тени Ягоды и Ежова преследовали шефа все чаще и чаще…»

31

Отчетный доклад на XIX съезде партии из-за медленно текущей болезни Сталин сделать не мог и поручил выступить секретарю ЦК Г. Маленкову; доклад об изменениях в Уставе партии Сталин возложил на Н. Хрущева. Сам физически ослабевший генсек выступил с речью после окончания прений и принятия решений; говорил недолго, часто делая длинные паузы, но тем не менее себя похвалил после съезда: «Смотрите, я еще смогу…»

Съезд, как и предыдущие, надолго прерывался аплодисментами в честь вождя и особенно во время его выступления — после каждого абзаца, а иногда и после каждого предложения начинались аплодисменты, переходящие, как сообщалось в печати, в бурные овации.

Новации начались после закрытия съезда на Пленуме ЦК КПСС — так теперь называлась ВКП(б). К удивлению многих, Сталин предложил избрать не Политбюро, а Президиум, доведя его состав до 36 членов и кандидатов. Окружение Сталина знало, что Иосиф Виссарионович — сторонник узкого, келейного обсуждения проблем, а тут вдруг — Президиум из 36 человек! Во имя чего? Скорее всего ради того, чтобы ввести в Президиум новых, не отягощенных аппаратной атрибутикой людей, приблизить их к себе, а затем с их помощью вытеснить старых, слишком много знающих членов Политбюро. Из 10 старых членов Политбюро Сталин не внес в списки 6 (Молотов, Каганович, Андреев, Микоян и др.). Но Пленум ЦК ввел их в состав Президиума. Тогда Сталин предложил создать бюро Президиума в составе: Сталин, Маленков, Берия, Хрущев, Булганин. Возникает вопрос: почему Сталин при всей его неприязни к Берия оставляет последнего в бюро Президиума? Скорее всего по одной причине — держать его пока возле себя.

Стало ясно, что вождь (слово «генсек» — Сталин был им с 1922 года — вышло из употребления, в списках секретариата отсутствовало слово «генеральный», все секретари, включая Сталина, назывались поименно) готовил новое, весьма существенное обновление руководящего ядра партии.

Не бездействовал и Лаврентий Павлович, видя, как начали вокруг него сжиматься мощные щупальцы спрута: он решил нанести удар, пользуясь той же подозрительностью Сталина, по его ближайшему окружению. Из сейфа верного, многолетнего помощника предсовмина и секретаря ЦК неожиданно «пропадает» секретный документ.

— Я уличил Поскребышева в утере секретного материала, — заявил с присущей ему подозрительностью Сталин. — Утечка секретной информации шла через Поскребышева. Он выдал секреты.

Поскребышева отстранили от должности и арестовали. Место Поскребышева, по рекомендации Маленкова, занимает секретарь Ленинградского горкома Владимир Малин, работавший в ЦК, затем — первым секретарем Могилевского обкома КП Белоруссии, членом бюро ЦК КП Белоруссии, депутатом Верховного Совета БССР. Этим перемещением значительно укреплялись позиции Маленкова — Берия.

Но этого казалось Берия мало. Следует очередной арест: начальник охраны вождя, кавалер орденов Ленина, четырех орденов Красного Знамени и даже фронтового ордена Кутузова I степени, грубый и заносчивый генерал-лейтенант Н. Власик, обвиненный в потере бдительности, оказался на Лубянке, а затем и в ссылке на десять лет. Внезапно умирает сравнительно молодой, никогда не болевший комендант Кремля генерал Косынкин — тоже из ближайшего окружения вождя… Можно себе представить состояние мнительного, «окруженного врагами» вождя, если убираются близкие к нему, к Сталину, люди, то много ли надо, чтобы подступиться и к вождю. Сталин боялся Берия, а тот, в свою очередь, боялся Сталина…

Боясь Берия, умело организовывавшего попойки на даче, вождь как-то заметил, что вокруг появилось много грузин.

— Товарищ Сталин, это верные вам люди, — поспешил оправдаться Берия.

— Как так? — возмутился вождь. — Грузины — верные люди, а русские — неверные.

— Нет, я не говорю этого, но здесь подобраны верные люди.

— Не нужны мне эти «верные люди»! — взорвался Сталин, хищно «вцепившись» взглядом в изрядно струхнувшего Берия. — Не нужны!

Через некоторое время грузины на даче вождя больше не появлялись…

Застолья на ближней даче продолжались, но изменился их характер: исчезла смелость в разговорах, заметно усиливалась скованность — словно все чего-то ждали. Так было и в последний день февраля. Сталин был в добром расположении, изредка шутил, приглашал присутствующих выпить еще «хванчкары». Вышел проводить гостей, часто улыбался, на прощание ткнул Хрущева в округлившийся живот…

Утром, как это было принято, никто не тревожил вождя — он спал обычно до 11–12 часов дня. Первой забеспокоилась обслуга: после электросигнала «Приготовить чай» не последовала очередная команда на светящемся табло: «Принести чай». Охрана посоветовалась с Валентиной Васильевной — старой девой, много лет проработавшей в обслуге Сталина. Та подошла к двери, прислушалась: спит человек и чуточку похрапывает. Решили подождать — накануне застолье затянулось, вождь лег поздно, такое бывало не раз.

Вскоре Валентина Васильевна заглянула в замочное отверстие и ужаснулась: вождь лежал на полу. Решили ломать запертую изнутри дверь. Рослые парни из охраны сравнительно легко взломали дверь, вошли и обомлели: так крепко Сталин никогда не спал — даже обмочился; осторожно перенесли на диван, не сводя глаз с лица вождя. После короткого совещания вечером решили позвонить Маленкову и Берия. Маленков уведомил Хрущева и Булганина. Через три четверти часа вся «четверка» была на даче; первым появился Берия, осмотрел спящего вождя и отдал распоряжения охране и обслуге, смысл которых сводился к одному: врачей не вызывать, ничего страшного не произошло, человек спит…

«Четверка» покинула дачу, надеясь на благополучный исход: отоспится вождь, и утром все пойдет своим чередом. Никто не забил тревоги! Боязнь лишний раз побеспокоить вождя не позволила каждому из «четверки» проявить элементарное внимание, чуткость к стареющему, грозному человеку. Маленкова, Хрущева и Булганина убедил Берия; Лаврентий часто оставался один на один с вождем после застолий, знал, что за чем следует, сказав им на прощание о крепком сне вождя: «Пусть спит». «Близкие», «ученики», «верные друзья» оставили Сталина одного с начавшимся уже кровоизлиянием в мозг и увеличивающимся параличом правой части тела.

Наступила ночь на второе марта. Все, кто был на даче, не спали, говорили шепотом, вздыхали. Приученные действовать лишь по команде, охрана и обслуга никому не сообщили о собственной, растущей с каждым часом тревоге. Валентина Васильевна не единожды ходила к Сталину, вздыхала, высказывала свои сомнения: «Не так он дышит. Не так».

Находящаяся в тревоге охрана ночью снова позвонила Маленкову; тот тут же сообщил о подозрениях охраны Хрущеву, предложил снова поехать на дачу, пригласив на этот раз Ворошилова, Кагановича и врачей.

Профессор Лукомский с излишней осторожностью стал нащупывать пульс у запястья, едва дотрагиваясь до руки Сталина.

— Вы — врач, так берите как надо! — рявкнул Берия, глядя на испугавшегося Лукомского, продолжавшего, однако, робко осматривать больного. На него вопрошающе смотрели все присутствующие, безмолвно переговариваясь друг с другом, ожидая оценки состояния вождя. Закончив осмотр, Лукомский дрогнувшим голосом едва слышно произнес:

— Рука и нога не действуют — парализованы. По-видимому, говорить не может. Состояние тяжелое. Нужно срочно вызвать бригаду реаниматоров с аппаратурой. И созвать консилиум специалистов. После чего начать активное лечение, — Лукомский говорил так, словно не он, крупнейший специалист медицины, а они, руководители, должны решать, что делать, как лечить, кого срочно вызывать.

На даче остались Ворошилов и Каганович. Берия, Маленков, Хрущев и Булганин, договорившись о дежурстве, уехали, отдав последние распоряжения. Больше других усердствовал Берия; он давал указания врачам, охране, прислуге… Лаврентий Павлович перед отъездом отвел в сторону Лукомского и спросил о дальнейшем течении болезни и состоянии вождя в будущем.

— Скорее всего, после обильного кровоизлияния вряд ли товарищ Сталин сможет вернуться к делам. Речь идет о жизни.

— Он не сможет руководить? — спросил Берия.

— Маловероятно. Чаще больные с таким диагнозом, — Лукомский умолк, отвел глаза в сторону, как только заметил боковым зрением ледяной взгляд Берия, — остаются малоподвижными. Не исключен и летальный исход.

— Где же наша медицина? — сокрушался Хрущев. — Академики, ученые, передовая в мире медицинская наука? Где? — Хрущев искренне жалел вождя.

Дежурили попарно: Ворошилов — Каганович, Берия — Маленков, Хрущев — Булганин. Врачи делали уколы Сталину, применяли для уменьшения кровяного давления (вождь страдал гипертонией) пиявки, отвечая на вопросы, пожимали плечами, понимая, что спасти жизнь умирающего почти невозможно — кровоизлияние в мозг подавляет прежде всего дыхание: больному человеку не хватает кислорода, он часто дышит, растут нагрузки на сердце…

Временами наступало короткое улучшение; Сталин открывал глаза, подолгу рассматривал незнакомых ему врачей (Виноградов и другие сидели в тюрьме), что-то пытался говорить, поднимал левую руку, давая какие-то знаки, но тут же опускал ее. Болезнь прогрессировала, и надежды на выздоровление уменьшались с каждым часом.

2 марта Маленков вызвал на дачу дочь Сталина Светлану и сына Василия. «Было тихо, как в храме, — вспоминала впоследствии Светлана. — Никто не говорил о посторонних вещах… Только один человек вел себя почти неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался, в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить! Он подходил к постели отца и подолгу всматривался в лицо больного, — отец иногда открывал глаза, но, по-видимому, это было без сознания. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть «самым верным, самым преданным» — каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал…»[21]

Василий к этому времени был снят с поста командующего ВВС Московского военного округа и числился слушателем Академии Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова. Баловень судьбы в звании генерал-лейтенанта к этому времени был больным человеком — алкоголизм медленно разрушал его некрепкий организм, а снятие с должности усугубляло его физическое и моральное состояние. Василий не страдал скромностью, а льстецы и подхалимы, стремясь придвинуться к его отцу, делали все, чтобы у молодого в предвоенные годы летчика сложился комплекс вседозволенности. Ему досрочно присваивали воинские звания; его, старшего лейтенанта, назначали на должность полковника, инспектором ВВС. В войну он летал, наглухо прикрытый опытными ведомыми от гитлеровских пилотов, командовал полком, дивизией; постепенно портился его характер.

Самоуправство, буйная натура, некритичное к себе отношение делали свое дело: росли капризность, упрямство, желание творить все, что хочет левая нога. Попойки и охота стали для Василия обыденным занятием — никто по-настоящему ему не возражал, не требовал с молодого, не имеющего достаточного опыта, заносчивого и высокомерного командира дивизии должного поведения, а часто, наоборот, ему потакали, способствовали растущим у Василия купеческим замашкам. Подхалимы все чаще вписывали в приказы Верховного Главнокомандующего звание и фамилию: «Полковник В. И. Сталин». В день рождения командира дивизии, по указанию А. И. Микояна, на фронт был прислан Ли-2 с грузом фруктов, вин, водки, коньяков…

Однажды после сильного возлияния Василий приказал принести толовые шашки и направился «на рыбалку». Взрыв произошел рядом. Василий лишился фаланг двух пальцев. О «рыбалке» узнал Берия и поспешил доложить Верховному, предложив за «низкую дисциплину и нетребовательность» снять с должности командующего воздушной армией известного в стране и мире летчика, генерал-лейтенанта авиации Михаила Громова. Верховный защитил командарма, вызвал на провод сына и отматерил его. На какое-то время Василий притих.

В 1947 году Василия Сталина назначили командующим ВВС Московского округа. На обложках журналов запестрели фотографии моложавого генерал-лейтенанта авиации за штурвалом флагманского бомбардировщика, идущего во главе армады самолетов над Красной площадью во время парадов 7 ноября и 1 мая. Нельзя сказать, что в его жизни и службе были сплошные недостатки и промахи. Отнюдь! Ему удавалось неплохо решать сложные задачи боевой подготовки авиации. Если другим округам приходилось «добывать» и «выколачивать» дополнительные сотни тонн авиационного топлива, авиадвигатели, запасные агрегаты, оборудование, то ВВС Московского округа не испытывали никаких ограничений.

Василий завел конюшню, увлеченно меценатствовал хоккею и футболу, строил плавательный бассейн в пятидесяти метрах от Ленинградского шоссе, на летном поле Центрального аэродрома. Его увлечения не ограничивались спортом: он увлекся пловчихой Капитолиной В., красивой, обаятельной спортсменкой.

Подвыпивший Василий поздним вечером провожал Капитолину на перроне Ленинградского вокзала в Москве, умолял остаться до завтра, но дисциплинированная пловчиха ехала в Ленинград на соревнования и потому остаться в столице не могла. Поезд тронулся. Какое-то время Василий шел рядом с вагоном, махал Капитолине рукой, снятой фуражкой, посылал воздушные поцелуи…

Поезд подходил к перрону Московского вокзала в Ленинграде. Капитолина приготовилась к выходу, изредка посматривая в окно. От сильного торможения вагон качнуло, и она едва удержалась, схватилась за ручку двери. Шагнула в тамбур, кивнула проводнице и… увидела стоявшего на перроне с букетом ослепительно-белых хризантем в руках Василия.

— Ты откуда взялся? С неба свалился?

— Угадала! С неба. Прилетел на Ли-2, — спокойно ответил Василий.

— Зачем?

— Чтобы встретить тебя…

Сталину докладывали о неправильном поведении сына, и вождь не раз «снимал стружку» с него, кричал, требовал обещаний и заверений, но Василия хватало ненадолго. Он стал нетерпим к упрекам и замечаниям, груб и заносчив по отношению к подчиненным, «залез» в государственный карман, безмерно награждая отличившихся футболистов и хоккеистов, допустил рукоприкладство. С Василием не раз встречался министр Вооруженных Сил маршал Николай Булганин.

Чашу терпения министра переполнила последняя выходка Василия: 1 мая он при плохой видимости и низкой облачности принял решение, несмотря на запрет свыше, провести воздушный парад над Москвой. Реактивные бомбардировщики и истребители с ревом проносились над Красной площадью, едва не цепляя за острые шпили Исторического музея и собора Василия Блаженного. Летчики едва ориентировались в сложных условиях, сбивались с курса, подолгу отыскивали свои аэродромы. Несколько экипажей сели в поле…

После долгих колебаний («Пойти можно, а вернешься ли обратно?» Сколько министров, генералов и маршалов оказывалось после Кремля в Лефортовской тюрьме…) министр доложил наконец генералиссимусу о многих выходках молодого генерала.

— Вы с ним лично беседовали? — раскуривая трубку, гневно спросил Сталин, рассматривая покрасневшего, подчеркнуто вытянувшегося министра.

— Так точно. Василий многое отметает, в промахах не признается. Акты контрольных финансовых проверок отверг, а в них суммы с пятью нулями.

— Что еще вы можете доложить? — Сталин стоял напротив Булганина, не сводя взгляда с его лица. — Пьет? Дебоширит?

Булганин понимал, что Сталин добивался всей полноты картины, подробностей, фактов, принимаемых военным ведомством мер воздействия. И он рассказал все, что знал…

— Ваши предложения, товарищ Булганин?

Булганин не был готов к такому вопросу; он не выдержал тяжелого взгляда генералиссимуса, раскрыл папку, растерянно пошарил в ней взглядом, обдумывая варианты мер к генералу Сталину. Вождь заметил растерянность министра, недовольно зыркнул по нему взглядом:

— Пока вы думаете, я вот что скажу. Давайте-ка пошлем его в Академию Генерального штаба. Как вы думаете?

— Согласен, товарищ Сталин.

— Потребуйте от командования академии: никаких поблажек, никаких послаблений. Вы поняли, товарищ Булганин?

— Понял, товарищ Сталин…

Но это только усугубило положение: Василий уединился на даче и пил в одиночестве; изредка появлялся в Москве, где его тут же то кавказцы, то спортсмены, то случайные люди вели в «Арагви» — там пьяные оргии продолжались до ночи. Василий остается в одиночестве — после многолетних мук и издевательств его оставила жена.

Сталин неоднократно беседовал с сыном, убеждал его в необходимости учебы, в трезвом образе жизни.

— Мне семьдесят лет, а я все учусь, — вождь кивнул на стопку книг. — История, военное дело, литература. Ты читаешь книги?

Василий молчал. Что ему говорить? Рассказывать о попытках?

— Что же ты собираешься делать? Отвечай! — Иосиф Виссарионович подошел к сыну, взял его за дрожащие руки. — Неужели ты совсем потерял совесть? Ты позоришь меня! Позоришь мою фамилию! — Сталин брезгливо оттолкнул руки сына, вернулся к столу, набил трубку, закурил, принялся ходить по кабинету. — Может, тебя положить в больницу и полечить?

— Я здоров, отец, — тихо проговорил Василий.

— Как же ты здоров? Ты — алкоголик! Ты пьешь с кем попало, негодяй! Тебя привозят домой мертвецки пьяного! У тебя есть силы, воля, чтобы удержаться от выпивок?

— Есть. Я обещаю бросить, отец, все это, — Василий поднял голову и на какое-то мгновение встретился с отцовским взглядом. Его бросило в дрожь — в гневе взгляд отца вызывал страх, желание убежать или провалиться сквозь пол.

— Иди и подумай. Не бросишь — набью морду!

Сталин, занятый неотложными государственными делами, не смог больше повидаться с сыном, а тот, как это бывало не раз, после беседы с отцом неделю-две не притрагивался к бутылке, давал себе обещание заняться учебой.

…Войдя в комнату ближней дачи, Василий увидел лежащего отца, бросился к нему, схватил руку, что-то прошептал, опустился на колени и заплакал; в длившейся часами тишине отчетливо слышались его всхлипывания, и стоявшие рядом, в коридоре, люди, не удержав слез, захлюпали носами, вынули носовые платки. Василий понимал, что надвигается беда: без отца его мир будет сужен до предела, никто не защитит, никто не протянет руку помощи…

Не хватало кислорода для залитого кровью мозга. Дыхание становилось все чаще, но этого было недостаточно для ослабленного организма — наступало кислородное голодание, а с ним — удушье; лицо вождя темнело, синели губы.

Сталин умирал долго и тяжело. Беспрерывные уколы, усиливающие сердечную деятельность, почти не помогали, сердце едва справлялось с возрастающими нагрузками; люди видели муки вождя, но были бессильны и помочь ничем уже не могли. Маленков, Хрущев, Ворошилов, Каганович, Светлана, Василий стояли рядом, плакали, как все, кто находился в большой комнате, сдавливали губы, чтобы не разрыдаться. Берия чаще других выходил, звонил кому-то, что-то шептал охране, заглядывал в комнату, словно он ожидал конца и торопил время.

На какое-то время Сталин, измученный болями и удушьем, открыл глаза, обвел присутствующих своим тяжелым, уже угасающим взглядом. Берия первым бросился к нему, наклонился в надежде услышать последние слова вождя, но вскоре отпрянул, поняв, что Сталин не мог говорить, а скорее всего, прощался с теми, кто был рядом. На мгновение Сталин перестал шумно, с хрипами дышать, словно затаился, притих, продолжая оглядывать знакомых и незнакомых ему людей, задерживаясь на стоящих рядом товарищах по работе.

Берия, стоя в напряжении, ждал этого момента, ждал повелительного взгляда на себя, как последнее желание вождя в выборе своего преемника; достаточно было Сталину задержать взгляд на Берия, как тот мгновенно бы подскочил к умирающему вождю, чтобы символически принять его обязанности на себя.

Но Сталин этого не сделал. Его дыхание стало вновь шумным, прерывистым, с хрипами и клокотанием в горле, будто он захлебывался.

Агония продолжалась долго и мучительно; вздрагивали части лица, левая рука и нога, открывался и тут же закрывался рот. На лице умирающего все отчетливее виднелись следы страшных мук… Наконец до людей донесся тяжелый выдох, и все стихло…

Светлана, сцепив зубы, едва сдерживала рвавшиеся наружу рыдания, все сильнее сдавливая руки. Совсем недавно она была у него со своими детьми, его внуками. Сталин был рад посещению дочери и ее детей, угощал фруктами, даже предложил им хорошего грузинского вина. Долго смотрел на мальчика, похожего на грузина, ловил его взгляд.

— Какие вдумчивые глаза, — порадовался Сталин, глядя на внука. — Умный мальчик.

Радовалась и Светлана, она давно не видела отца таким радостно-спокойным, не зная еще, что ее сын, так понравившийся деду, скоро изберет профессию врача; смотрела на свою Катю и на деда, притянувшего внучку к себе и усадившего на колени, — он любил ее отца — Юрия Жданова.

Прощаясь, Сталин сунул Светлане пачку денег: он делал теперь это каждый раз после того, как в 1947 году было отменено бесплатное содержание семей членов Политбюро. Долго прощался на улице, смотрел вслед отъезжающей машине.

Светлана вспомнила, как в такой же зимний день, еще ребенком, она сидела на коленях у матери, как ласкал ее Алеша Сванидзе — брат первой жены Сталина, как в доме собирались многочисленные родственники Аллилуевых и Сванидзе. Никто, почти никто не умер своей смертью: после смерти Н. С. Аллилуевой почти все родственники были расстреляны или сосланы, где и окончилась их жизнь. «Они слишком много знали», — скажет позднее Сталин.

Потом долгие годы экономкой в семье Сталина служила двоюродная сестра жены Берия майор госбезопасности Александра Николаевна Накашидзе, ухаживающая за детьми, помогавшая им готовить уроки, следившая за каждым их шагом…

Светлана рыдала, обливаясь слезами, касалась похолодевших рук отца, тянулась к нему, пока ее не оттянули и не посадили в кресло; услышала крик Василия: «Они убили отца! Убили!» Василий хотел еще что-то сказать, но тут же по знаку Берия двое дюжих молодцов подхватили его под руки, вывели на улицу, впихнули в стоявшую у подъезда машину…

Вслед за криком Василия донеслись завывания из открытой двери комнаты — там сидели медицинская сестра, делавшая Сталину уколы, и Валентина Васильевна; обхватив головы руками, обе женщины выли по-деревенски, покачиваясь из стороны в сторону: «На кого ты нас, отец родной, оставил, батюшка ты наш!..»

Первым с возгласом «Тиран мертв!» покинул комнату умершего Берия.

— Хрусталев, машину! — крикнул он и, переговорив на ходу с Маленковым, сел в лимузин. Машина резко рванула с места и исчезла среди деревьев.

За Берия выехал степенный Георгий Маленков, отдав на ходу указания одному из сопровождавших его помощников.

Глядя на отъезжающих, Микоян сказал Хрущеву:

— Смотри, Никита, Берия поехал власть брать!

— Ты прав, Анастас. Пока эта сволочь на свободе, никто из нас не может чувствовать себя спокойно.

Слова Анастаса Ивановича о власти задержались в сознании Хрущева, и он, сев в машину, всю дорогу думал о том, как избежать того страшного и трагического момента, когда Берия будет брать власть…

32

«Я увидел Лаврентия Павловича пятого марта во второй половине дня. Он приехал из Кунцева и тут же позвонил В. Деканозову. Поздно вечером собранные по тревоге работники выехали в Тбилиси. Большая группа из Москвы после прибытия в Грузию тут же провела ночную операцию: из 11 членов бюро ЦК КП Грузии было арестовано 8 человек; аресты велись несколько дней — все, кто по решению Сталина после «мингрельского дела» был поставлен на руководящие должности, были освобождены от обязанностей и арестованы. Из тюрем освобождались ставленники Берия…

Из Тбилиси Деканозов звонил два раза в день, я принимал его донесения, записывал в особую тетрадь и при первом же появлении Лаврентия Павловича докладывал ему. О том, что в Кремле приняты новые решения, я узнал поздним вечером: МВД и МГБ объединялись; министром, по предложению Маленкова, утвержден Лаврентий Павлович, а сам Маленков стал председателем Совета Министров СССР. Возвращен в Москву Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, к которому, вопреки желаниям моего шефа, я испытывал искреннее уважение. В состав Президиума ЦК по предложению Берия введен М. Багиров. Во главе Президиума Верховного Совета СССР стал любимый народом, прославленный герой Гражданской войны Климент Ефремович Ворошилов. Это сообщение вызвало у людей хоть небольшие, но надежды. Народ привык к единоличному правлению Сталина, и теперь, когда вождя не стало, люди искренне паниковали — как же без генералиссимуса, без отца народов, без испытанного в труде и боях Иосифа Виссарионовича… Из окон автомобиля я видел на улицах Москвы плачущих людей, среди которых, выделяясь защитным цветом кителей, брюк, шинелей, не скрывая горечи утраты, рыдали фронтовики.

Лаврентий Павлович метался из министерства в Кремль, оттуда на ближнюю дачу, возвращался в Москву. Я давно не видел его таким активным; он стал энергичным и раскованным, твердо отдавал распоряжения и поручения. Ночью он созвал группу сотрудников и приказал им срочно подготовить проект указа об амнистии. Практически все, кроме убийц-рецидивистов и политических заключенных, освобождались из тюрем и лагерей. Я видел справку, подготовленную Главным управлением лагерей — ГУЛАГом: из 2 562 402 заключенных освобождалось 1 181 264, в том числе грабители, насильники, воры, мошенники.

Лаврентий Павлович срочно меняет начальников системы МВД — назначает тех, кого хорошо знал, убирая честных, но незнакомых ему людей. Чистка продолжалась несколько недель, и в первую очередь в районе Москвы и Московской области. Выпущенные на свободу мошенники и воры принялись грабить, убивать, насиловать — в городах резко ухудшилась оперативная обстановка. Об этом узнали члены Президиума ЦК КПСС. Маленков потребовал от МВД принятия срочных мер.

И вот тогда-то Лаврентий Павлович принял решение стянуть к Москве еще несколько соединений и частей МВД для борьбы с преступниками и хулиганами. Теперь в его руках была сосредоточена огромная сила, намного превосходящая возможности дислоцированных в Москве двух дивизий Министерства Вооруженных Сил.

Для подготовки смены руководителей в республиках и областях на места выехали близкие и верные Берия заместители министра, начальники управлений, отделов — его надежные помощники. Инструктажи были короткие: готовить людей из числа приближенных к МВД, избавляясь от опытных, снискавших у людей уважение и высокий авторитет. Так, отъезжающему в Белоруссию заместителю министра Богдану Кобулову Берия дал установку: «Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Патоличева заменить на Зимянина».

С приходом в 1950 году в республику Н. Патоличева, не позволявшего вмешиваться в расстановку кадров начальству ведомства Берия, в Белоруссии аресты и репрессии пошли на убыль, что вызвало гнев неуправляемого, поддерживаемого Берия, грубого и жестокого Цанавы. В Москву один за другим следуют доносы Цанавы на Патоличева. Активно готовится «дело Патоличева». Нужны показания самого Патоличева. С санкции Берия Цанава решил арестовать Патоличева, допросить «с пристрастием» и доложить Сталину об очередном «враге народа».

О предполагаемом аресте Николай Семенович узнал совершенно случайно: помогли добрые люди из аппарата Цанавы, сообщившие о надвигающемся аресте… Времени оставалось в обрез. Патоличев смог незаметно покинуть Минск.

Через полчаса после исчезновения Патоличева ищейки Цанавы бросились на поиски. Квартира, дача, друзья… На ноги были подняты все наличные силы.

В это время Николай Семенович мчался в Борисов, чтобы сесть на московский поезд. Ему с трудом удалось вскочить на подножку последнего вагона.

На Белорусском вокзале Патоличев, глубоко надвинув шляпу, направился к ближайшему телефону-автомату, позвонил помощнику Сталина Поскребышеву и попросил прислать машину. Сталин, приняв Патоличева, выслушал его и сказал:

— Возвращайтесь в Минск. Мы позаботимся, чтобы вас не трогали. Работайте, не оглядывайтесь на Цанаву. Мы защитим вас.

Появись Патоличев часом позже — все было бы по-другому: Берия вошел в кабинет Сталина с компроматом на Патоличева в то время, когда Николай Семенович, покинув Кремль, садился в поезд на Минск…

Берия вспомнил о Патоличеве сразу после смерти Сталина, направив в июне 1953 года в Белоруссию большую группу работников МВД — МГБ СССР и включив в нее специалистов по нацвопросам. 8 июня 1953 года Берия подписал докладную записку в Президиум ЦК КПСС. Указав на неудовлетворительное использование национальных кадров (еще недавно всякий, кто подчеркивал необходимость выдвижения нацкадров на руководящую работу, объявлялся «националистом»), Берия сообщал: «В результате отсутствия должной работы по организационно-хозяйственному укреплению колхозов среди последних насчитывается значительное количество хозяйств, где доходность колхозников является незначительной. Так, в 1952 году в колхозах восточных областей выдано на один трудодень в среднем: деньгами 37 копеек, зерна 1 кг, картофеля 1,4 кг. В западных областях: деньгами 37 копеек, зерна 1 кг, картофеля 0,5 кг. Средняя выработка на одного колхозника за 1952 год составила 241 трудодень, в западных областях — 154.

Такое положение, конечно, нельзя признать нормальным. В связи с этим считаю необходимым обсудить создавшееся положение в Белоруссии на Президиуме ЦК КПСС. Нужно было бы, по моему мнению, освободить т. Патоличева Н. С. от работы в качестве первого секретаря ЦК КП Белоруссии и выдвинуть на этот пост т. Зимянина М. В.».

Берия решительно пресек поползновения тех, кто пытался хоть чуть-чуть прикоснуться к анализу деятельности МВД — МГБ Белоруссии, где карательными органами более тринадцати лет руководил Цанава.

Вот что сообщал в Президиум ЦК КПСС помощник прокурора одного из военных округов полковник юстиции А. Комаров: «В 1950 году был арестован солдат Брыков Егор Семенович по обвинению в измене Родине. Брыкову вменялась в вину служба в немецкой армии в 1944 году, когда ему не было и 16 лет. Немцы во время отступления заставили его на лошади возить, как и других, грузы. Несколько дней он это делал, потом спрятался в окопах и вышел, когда пришли наши войска. Брыкова уговорили согласиться, тогда он получит 10 лет вместо 25. Все это делалось по указанию Цанавы. Он распустил своим решением трибунал Белорусского военного округа, были уволены работники военной прокуратуры округа. Приговоры по делам полицаев определяли наказание 25 лет. Если судьи осмеливались давать по 10–15 лет, Цанава отстранял их от дел. В 1948 году был арестован бригадир одного из колхозов БССР Новиков Прокоп Федорович. С началом оккупации немецкие власти не смогли подобрать старосту. Собрали сход и потребовали выбрать старосту, но никто не соглашался. И тогда решили «дежурить» по две недели поочередно «десятским» для вручения повесток на работы и оповещения. Новиков был осужден как предатель»[22].

Цанава организовал настоящее соревнование между следователями по выявлению «врагов народа», «предателей Родины». В Москву, на имя Берия, беспрерывно шли донесения о разоблачении очередной группы «предателей и врагов Родины». Среди осужденных, разумеется, были те, кто служил гитлеровцам, участвовал в карательных операциях, предавал подпольщиков и партизан, но число осужденных за «предательство» конечно же превышало истинное количество изменивших Родине…

Постепенно становилось ясно, что Лаврентий Павлович рвется к власти, что-то замышляет, исподволь готовит большие перемены, как мне казалось, в МВД СССР и на местах. Раньше других это было сделано в Грузии — во главе республики и партии были поставлены верные Берия люди из тех, кто уцелел после печально известного «мингрельского дела», и из тех, кого отобрал из аппарата находящийся в Грузии В. Деканозов, ставший через некоторое время министром внутренних дел Грузии.

Став руководителем объединенного министерства, шеф фактически приобрел неограниченную власть, сосредоточив в своих руках наиболее действенную часть государственного карающего аппарата. Поздними вечерами он прослушивал записанные на пленку телефонные разговоры членов Президиума ЦК, правительства, руководителей военного ведомства, довольно потирал руки — никто не ставит вопроса о власти, все уповают на коллективное руководство.

Меня как-то спросили: когда у Берия возник план захвата власти в свои руки? Мне представляется, что Лаврентий Павлович давно мечтал стать преемником Сталина и первые дни после его смерти взвешивал обстановку, соизмеряя свои силы и силы возможной противоборствующей стороны в лице Хрущева, Булганина и возвратившегося в Москву, недавно опального Жукова. Захватить власть с ходу ему вряд ли бы удалось: армия выступила бы за Жукова — самого авторитетного и решительного военачальника, назначенного ЦК и Советом Министров, по предложению Хрущева, первым заместителем министра Вооруженных Сил в то время, когда Берия занимался делами, не терпящими отлагательств. Я слышал, как он по телефону кому-то говорил о необходимости усиления бдительности особых отделов армии, которым вменялось информировать одно из управлений МВД. Буквально спустя два-три дня Лаврентию Павловичу пришли первые донесения особых отделов с достаточно полной информацией о боевой готовности, дислокации частей, настроении личного состава, вооружении, состоянии боевой техники. Теперь шеф знал о любом перемещении дивизий, времени проведения учений и стрельб на полигонах, ближайших и последующих мероприятиях войск, графиках отпусков руководящего состава от дивизий до округов и ответственных лиц военного ведомства.

Я не относился к ближайшему окружению Лаврентия Павловича, мое дело — документация, но из разговоров тех, кто заходил к шефу, я догадывался, что готовится какое-то важнейшее событие, тщательно скрываемое от всех, кто хоть чуть-чуть отстоял от министра. В органы МВД продолжали направляться шифровки министра с требованием поддержания высокой готовности, возможных учений по плану центра, необходимости усиления борьбы с преступниками. Теперь-то стало ясно, что амнистия после смерти Сталина была задумана как прикрытие операции по захвату власти. Как-то в бумагах промелькнула дата 27 июня. Наверное, решил я, это день начала учений войск МВД по плану центра с изменением дислокаций, совершением длительных маршей…»

33

О готовящихся крупных учениях войск МВД Хрущев узнал случайно; позвонили первый секретарь Львовского обкома партии З. Т. Сердюк, один из тех, кому Никита Сергеевич доверял, и прибывший в Москву на совещание начальник УВД области на Украине Строкач и попросили о встрече. То ли система контроля не сработала, то ли Берия в спешке просмотрел тексты прослушиваемых телефонных разговоров, но встреча состоялась. Из уст работника внутренних дел Никита Сергеевич узнал о непрерывных шифровках с требованиями усиления бдительности и готовности, о готовящихся учениях войск МВД, об угрозе Берия рассказчику, когда тот попытался защитить секретаря обкома партии.

— Дела, Никита Сергеевич, плохи. Вам в Москве многого и не видно, а нам в глубинке все видать, — вздохнул областной начальник УВД. — Все идет к тому, что Берия скоро власть будет брать. Ждать больше нельзя.

Хрущев слушал и в знак согласия кивал большой лысой головой. Время не ждет, это точно. С чего начать? Кого взять в союзники? То, что Берия, захватив власть, уничтожит весь Президиум ЦК, сомнения не было. Сталин не побоялся уничтожить 70 процентов делегатов XVII съезда партии. Прольется кровушка людская, полетят головы сотен тысяч людей, побредут за колючую проволоку миллионы граждан.

И Хрущев, надо отдать должное его личному мужеству, решил действовать. Один в поле не воин, нужна группа единомышленников, и в первую очередь те, кто имеет власть и силу. Надо начать с Булганина. Вместе работали в Москве, сначала Николай Александрович трудился директором электролампового завода, потом, в то страшное время массовых арестов, — председателем Моссовета, в войну — членом военного совета фронтов.

Долго не могли найти подходящее место встречи; ищейки Берия неотступно следовали за каждым членом Президиума, подслушивали разговоры, следили за теми, кто виделся с секретарем ЦК. Решили «случайно» уединиться на даче, оставив автомобили у ворот, можно, в конце концов, прогуляться после восемнадцатичасового рабочего дня.

— Я, Николай Александрович, к тебе первому обращаюсь. Речь идет о прохвосте Берия. Он уже войска стягивает. Время торопит. Надо что-то делать! Он же может захватить всех нас поодиночке и, не задумываясь, расстреляет в ту же минуту. Согласен?

— Конечно, Никита Сергеевич. Я — с тобой. Можешь положиться на меня. Московский округ надежен, в Москве две дивизии: Кантемировская и Таманская, в Кубинке — авиационная дивизия.

— Постой, постой, Николай Александрович. Ты, разумеется, знаешь командующего Московским военным округом Артемьева, но знаешь ли ты, что он — воспитанник МВД, командовал дивизией внутренних войск, работал в наркомате внутренних дел начальником управления.

— Не подумал, Никита Сергеевич. Надо что-то предпринять с Артемьевым. Хороший он командующий, исполнительный, решительный, честный.

— Я не хочу чернить человека: я плохо знаю генерал-полковника Артемьева. Да, честный. Да, решительный. Но в особой обстановке, когда заговорят пушки Берия, неизвестно, как себя поведет. А если он повернет не в нашу сторону?

— Будем думать…

На этом и порешили.

Хрущев через несколько дней увлек на прогулку Маленкова. Долго ходили по тропинке, пока «наблюдатели» из охраны не скрылись в машинах. Как-то поведет себя Маленков — друг Берия?..

— Георгий, я к тебе с неожиданным предложением, — осторожно начал Хрущев с присущей ему откровенностью. — Шел и думал, а вдруг не примешь моей пропозиции, тогда — секир башка! Мне стало известно, что твой дружок Берия готовит большие маневры в центре страны, войска свои стягивает. Не к добру все это. Генерала Сладкевича срочно отозвал из Германии в Москву и назначил начальником штаба Управления внутренних войск МВД. И не только его одного. Своих людей собирает.

— Неужели? — искренне удивился Маленков. — Не знал. А с какой целью?

— Подумай хорошенько. Разве ты не видишь, как он себя ведет на Президиуме? Хозяин-барин! И неспроста. А станет им — нам всем головы поотрывает. И не только нам, много крови прольется в варфоломеевскую ночь.

Никита Сергеевич заметил, как заколебался Маленков; Георгий Максимилианович то засовывал руки в карманы широких брюк, то вынимал их, потирая ими, то разглаживал массивный подбородок, не поднимая головы, глядя себе под ноги.

— Он — твой друг, — продолжал Хрущев. — Но ты, конечно, не забыл, как он бросил тебя на съедение Сталину в 1946 году, когда тот решил убрать тебя из Москвы в Среднюю Азию. Мог же он тебя защитить? Мог. Но не сделал этого. Я не хочу много говорить, да и не знаю многого в ваших отношениях, но он заметно тянется к тебе. Мне думается, все это до поры до времени. Вспомни историю. После смерти Ленина партией и страной руководила «тройка»: Сталин, Зиновьев и Каменев. Больше того, Зиновьев и Каменев громили сторонников Троцкого, а его самого, по их предложению, вывели из Политбюро. На Пленуме ЦК в январе 1925 года с требованием исключить Троцкого из партии выступили опять Зиновьев и Каменев. Они «защищали» Сталина от Троцкого, поддерживали генсека везде и всюду. А что сделал Сталин, став диктатором? Он убрал с политической арены сначала Каменева, потом Зиновьева, а позже — расстрелял их обоих. Они слишком много знали о диктаторе, и они стали лишними и ненужными генсеку. Помни это, Георгий.

Маленков долго молчал, принимая решение, ходил, насупив взгляд.

— Я это понимаю, Никита Сергеевич. Надо все тщательно продумать, до мелочей. Ты говоришь, он готовит учения и стягивает к центру свои войска, а это проверено?

— Все источники подтверждают.

— Ты говорил с Булганиным? Чем он располагает?

Хрущев рассказал о беседе с маршалом.

— Тебе, Георгий, надо для отвода глаз залечь на недельку в кремлевскую больницу и там, в Барвихе, подготовить доклад на Президиум о преступлениях Берия.

— Лаврентий — хитрый лис! Будет навещать, присматриваться, вынюхивать.

— А мы вот что сделаем… — Хрущев нагнулся, подобрал с земли прутик и принялся постукивать им по широкой штанине. — В ГДР дела обострились. Ты, конечно, читал о готовящемся в республике «Дне икс». Давай-ка, а тебе, предсовмина, Богом положено распоряжаться министрами, отправим Берия в Берлин для оказания помощи и принятия решения на месте. Он — заместитель председателя Совета Министров, — и пусть командует.

— Он может послать кого-то из своих замов. Ты же знаешь, он не любит подчиняться. Только Сталина боялся, — уточнил Маленков.

— Ты — предсовмина! Заставь! Подготовь проект решения и — на Президиум!

— Ты, Никита Сергеевич, все уже продумал?

— Какое там все! — удивился Хрущев. — Голова пухнет от сомнений, страха и размышлений.

— Я вчера получил приглашение на оперу «Декабристы» в Большой театр. Но заметил, что развозил их один из секретариата Лаврентия. Вечером позвонил Берия и настойчиво предлагал пойти в театр.

— Я тоже получил приглашение на 27 июня. Кстати, начало учения войск МВД тоже назначено на 27 июня. Что это? Простое совпадение? Думаю, что нет! Этот день спланирован для больших дел! Вот и все, что я, Георгий, хотел сказать тебе. Теперь наша судьба повязана. Выйдет промашка — всех к стенке поставят Берия и его подручные.

— Ты, Никита Сергеевич, прав!

Они еще долго ходили по освещенной аллее, часто посматривая по сторонам, оглядывались, — не идет ли кто сзади…

Возникает вопрос: почему Маленков, долгие годы друживший с Берия, сравнительно быстро согласился на его арест? Похоже, дружба эта была основана скорее на страхе и совместном приспособленчестве к Сталину. Вернувшись на пост руководителя всемогущего ведомства, Берия спешно принял множество решений без согласования с председателем Совмина Маленковым, назначая на ключевые посты своих ставленников в обход и правительства, и Президиума ЦК, заседания которого по ленинской традиции вел предсовмина Маленков…

Хрущев не был еще до конца уверен в Маленкове и потому источники информации не назвал — мало ли что может случиться. Разговором с начальником УВД области Никита Сергеевич не ограничился и вышел на генерала Ивана Серова — заместителя Берия. С Серовым они впервые встретились на Украине, сблизились, доверяли друг другу, хотя в друзьях и не числились. На вопрос Хрущева об учениях Серов ответил все, как было, без утайки, назвав ориентировочно дату начала учений 27 июня. Разговор шел только о положении дел в МВД, о подготовке учений, о резком росте преступности, вызванном, как им обоим представлялось, ничем не оправданной амнистией.

Оба они рисковали, но Хрущев, нацеленный на решение задуманного, не видел другого пути получения информации, верил в то, что Серов никому и ничего не скажет.

Другим, кто помог Хрущеву в сборе информации, был генерал С. Круглов, министр внутренних дел с 1945 года и до смерти Сталина, а теперь — заместитель Берия. С Кругловым Никита Сергеевич встречался много раз на Украине, куда министр приезжал в послевоенные годы по своим вопросам. Сергей Никифорович Круглов тоже тянулся к Хрущеву… Разумеется, а это отчетливо понимал Хрущев, Круглов — не без «оспин», и его вина в том, что делалось и делается в этом, тщательно опекаемом Берия ведомстве, есть, но в те дни главным для Никиты Сергеевича было не прошлое, а настоящее и будущее: уберечь страну, людей от моря крови. Их встречи были короткими, но насыщенными информацией. Ни Серов, ни тем более Круглов не были приближенными к Берия, они исполняли его волю, но отстояли от него довольно далеко. Близкими были другие: Абакумов (сейчас находящийся в Лефортовской тюрьме), Деканозов, Мешик, Кобулов…

Хрущев мысленно прикидывал возможные варианты предполагаемой операции и каждый раз отметал самый простой — арестовать Берия на даче, в кабинете, а уж потом, как говорится, задним числом оформить вывод Берия из Президиума ЦК КПСС, из Президиума Верховного Совета СССР. Но так беззаконно делал Сталин! Продолжать его линию? Оперировать его методами? Как ни крути — вывод из Президиума ЦК партии должен проходить на заседании Президиума. Значит, надо идти к членам Президиума. Отступать от нравственных и партийных принципов нельзя!

Хрущев не случайно проявлял особую осторожность с Молотовым. Вячеслав Михайлович работал с Лениным, давно знал Сталина, ставил подписи на представленные НКВД списки жертв. Пойдет ли он на крайние меры: арест и суд над Берия? С другой стороны, Сталин и Берия нанесли по Молотову совсем недавно жестокий удар: арестовав жену Молотова П. Жемчужину, фактически устранили его от больших дел. Надо все взвесить, все разложить по полочкам…

К удивлению Никиты Сергеевича, бывший председатель Совнаркома СССР, выслушав доводы и утверждения секретаря ЦК, согласился всячески поддержать его на заседании Президиума ЦК партии. В детали предыдущих и последующих мер Хрущев Молотова не посвящал, посчитав все то, что было сказано, более чем достаточным. Вячеслав Михайлович, как показалось Хрущеву, проявил выдержку и без колебаний встал на его сторону. Авторитет Молотова в стране и партии достаточно велик, и, заручившись поддержкой Молотова, Хрущев почувствовал себя увереннее и надежнее.

На очереди — председатель Президиума Верховного Совета СССР, Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов — давний близкий к Сталину, подписывавший проскрипционные списки Ежова и Берия, герой Гражданской войны, военачальник, фактически давно устраненный Сталиным от дел. Хрущев хорошо знал Ворошилова, они были на «ты», но не раз убеждался в том, что маршал опасался даже «писка синичьего» и мнения своего давно уже не высказывал.

К маршалу поехали вдвоем с Маленковым сразу, как только Берия после долгих препирательств выехал в ГДР. Разговор начался с воспоминаний, и Хрущеву стоило немалого труда, чтобы прервать их и перейти к делу, а когда Никита Сергеевич подошел к главной цели разговора, первый маршал испуганно замахал руками:

— Лаврентий Павлович — замечательный человек, настоящий ленинец! Я всегда уважал Лаврентия Павловича. И никто меня не переубедит!

В разговоре Ворошилов не раз оборачивался на дверь, словно опасаясь кого-то, просил говорить тише, больше обычного размахивал руками.

— Клим, ты многого не знаешь! — заметил Хрущев. — Обстановка усложнилась, и, если Берия придет к власти, он всех нас передушит как цыплят! Тебе нечего бояться — все члены Президиума согласны. Время не терпит.

— А Булганин? — спросил Ворошилов, зная, что за министром обороны стоит вся армия, что только он представляет реальную силу противодействия дивизиям Берия.

— Булганин первым согласился, — уточнил Хрущев.

— А может, это дело отложить на осень? — неожиданно спросил Ворошилов, поворачиваясь к Маленкову. — Там виднее будет. Сейчас-то Лаврентий Павлович ведет себя смирно, тихо, — продолжал Ворошилов, проявляя полное незнание сложившейся обстановки. Он поднялся с кресла, подошел к двери, прислушался, вернулся к столу, нервно озираясь по сторонам.

— Какая осень, Клим? — взмолился возбужденный Хрущев. — Нельзя откладывать ни на один день!

— Ну ладно. Согласен. Я — с вами. Что от меня надо? — поторопился спросить Ворошилов.

— Ты как председатель Президиума Верховного Совета СССР вручишь грамоту Верховного Совета о лишении Берия воинского звания Маршала Советского Союза и постановление о лишении его депутатской неприкосновенности.

— Кому все это вручить? — спросил Ворошилов.

— Там будет видно.

Хрущев решил в интересах безопасности не раскрывать карты раньше времени.

— Господи, только бы не сорвалось! — промолвил при расставании Ворошилов, беспокойно озираясь по сторонам, все еще не осознавая всего того, что предстояло пережить. Напуганный подозрениями Сталина («У тебя, Клим, глаза бегают. Ты не английский шпион?»), Ворошилов вплоть до смерти генералиссимуса ждал ареста. Тогда, в тридцать седьмом, Сталин требовал суровой кары всем участникам «военного заговора», в пятьдесят первом вспомнит да и поволочет к палачу: «Отвечай за маршала Тухачевского, за маршала Блюхера, за маршала Егорова!» Так и жил…

Проводив Маленкова и Хрущева, Ворошилов долго стоял у двери московской квартиры, словно в нее вот-вот войдут подручные Берия; он закрыл глаза и представил себе все, что может произойти, если Берия узнает об этом разговоре… Хрущев прав: передушит как цыплят, всех до единого…

Не сразу согласился с предложением Хрущева об аресте Берия Анастас Иванович Микоян. Выслушав Хрущева, Микоян сказал:

— Ну зачем арестовывать? Лаврентий Павлович не безнадежен, как Ягода. С ним еще можно поработать, убедить его в необходимости соблюдать законность и порядок.

— Ты, Анастас, предлагаешь взять этого подлеца на перевоспитание? Ты посмотри, сколько миллионов людей в тюрьмах да в лагерях? Чья это работа?

— Не один же он в этом виноват! Многие посажены при Ягоде и Ежове.

— А «ленинградское дело»? Сколько людей расстреляно. Ты же работал с Вознесенским всю войну. Разве он враг?

— Нет! Это был хороший человек. Экономику знал крепко, лучше других.

— Ну вот! А его Берия расстрелял! А сколько маршалов, генералов уничтожено после войны! Люди воевали, руководили фронтами, армиями, а их — на распыл! Недавно узнал, что расстреляны бывший Маршал Советского Союза Кулик и генерал-полковник Гордов — в свое время он командовал Сталинградским фронтом. За что? Уверяю тебя, не дай бог, придется вспомнить мои слова: придет Берия к власти — нас с тобой первых к стенке поставит.

— За что?

— Ты и я слишком много знаем!

Долго упорствовал Микоян, беседа затянулась допоздна. Только к полуночи Микоян согласился с предложением Хрущева…

Маленков, прихватив дела, направился в Барвиху, откуда для отвода глаз нет-нет да и вызовет то министров для доклада, то председателя Госплана, — он усиленно имитировал свою предсовминовскую деятельность, активно руководил хозяйством такой огромной, раскинувшейся на тысячи километров страны, уводя на ложный след ищеек Берия.

Оставался Лазарь Каганович. К нему поехал Хрущев.

Каганович выслушал и тут же принялся уточнять:

— А на чьей стороне большинство? Кто может стать на сторону Берия? Уверен ли ты, Никита, в армии?

Хрущев отвечал спокойно, взвешивая каждое слово, убеждая возбужденного Лазаря Моисеевича. Его можно понять, сколько лет Сталин держал Кагановича в стороне от главных дел. Активность Кагановича в предвоенные годы по руководству железнодорожным транспортом, строительству Московского метрополитена имени Кагановича, названного в его честь, не раз поощрялась Сталиным. Но Каганович повинен в многочисленных жертвах во времена Ежова — Берия: все начальники железных дорог были расстреляны, да и не только они — треть наркомата путей сообщений выбита. За «саботаж на транспорте» (не хватало вагонов, паровозов, подготовленных бригад, аварийность) были репрессированы десятки тысяч железнодорожников — от стрелочника и машиниста до диспетчера и начальника дороги. Как Кагановичу пойти против Берия? Но в то же время Каганович не мог не знать того, что если Берия захватит власть, то одним из первых он уберет Кагановича: тот знал больше других о делах руководителя МВД. На это-то и надеялся Никита Сергеевич, направляясь к Кагановичу.

И теперь, ответив на все его вопросы, объяснив расстановку сил, Хрущев полюбопытствовал:

— Скажи, Лазарь, ты получил приглашение в Большой театр на оперу «Декабристы»?

— Получил. Вот оно, — Каганович взял со стола большой красочный конверт из мелованной бумаги и протянул его Хрущеву. Тот вынул пригласительный билет, повертел в руке, хотел было сказать о грозящей опасности, но делать этого не стал…

Только вчера Хрущев узнал о том, что замышлял Берия, и сразу поехал к Булганину.

— После окончания оперы, — делился накануне Хрущев с Булганиным, — члены Президиума ЦК из гостевой комнаты, как ты знаешь, идут к автомобилям через служебный выход — узкий, слабо освещенный длинный коридор, имеющий с боков небольшие двери. Автоматчики без особого труда расправляются со всеми нами, открыв огонь с обеих сторон, с боков. Деваться некуда: не убежишь, не спрячешься. Уничтожив Президиум ЦК, вторая группа расправляется с автоматчиками, пристреливая их на месте.

— Это же при убийстве Кирова так было! — подтвердил Булганин. — Молотов и Ворошилов тогда выезжали в Ленинград для расследования. Они все это хорошо помнят.

— Но вряд ли есть необходимость с ними говорить на эту тему, они вряд ли скажут.

Потом Хрущев рассказал:

— Как только был убит Киров, то вскоре был уничтожен и его убийца Николаев. А ведь до этого Николаева с оружием дважды задерживали возле Смольного, где работал Сергей Миронович, но сотрудники НКВД отпускали его. Николаев убил Кирова в коридоре Смольного (я был в те дни в составе делегации Москвы). Убил выстрелами из нагана, когда Киров вышел из зала заседаний бюро обкома в коридор, — его якобы вызвали к телефону, звонили из Москвы. Кто пустил Николаева в Смольный? Те, кто хотел, чтобы именно он убил Кирова. Кто выпускал Николаева после первых задержаний? Рядовые работники ОГПУ задерживали Николаева, а кто-то из руководителей ОГПУ освобождает его. Парадокс!

Комиссар ГПУ, охранявший Кирова, куда-то исчез. Его арестовали позже, но когда везли на допрос, грузовая машина якобы врезалась в угол здания, и он погиб. Стали искать тех, кто вез комиссара на допрос. Оказалось, что все уже были расстреляны. Потом случайно узнали, что остался в живых шофер грузовой автомашины. Он-то и рассказал, что сидевший рядом с ним охранник неожиданно выхватил руль и направил грузовик прямо в угол дома, но я успел вырвать руль. Удар о дом был слабым: крыло помяли. Во время удара машины в угол здания в кузове раздался какой-то непонятный стук…

Так был убит, — продолжал Хрущев, — еще один свидетель. Стали искать Медведя — начальника областного ГПУ, дружившего с Кировым, на охоту и на рыбалку вместе ездили. Медведь оказался в Сибири, но вскоре и его расстреляли. Таким образом, все следы злодейского убийства были заметены, люди, хоть чуть-чуть причастные к нему, уничтожены. Кирова принесли в жертву, чтобы воспользоваться его смертью и расправиться с людьми, неугодными Сталину. На XVII съезде 260 делегатов проголосовали против Сталина. Кто это? Это настоящие ленинцы, воспитанные в духе высоких и принципиальных требований к партийному ядру. Все они потом были уничтожены, разгромлена вся ленинская гвардия. А только она одна могла противостоять вероломству Сталина.

Булганин долго молчал, потрясенный услышанным; он стоял возле окна, выходящего во двор военного министерства.

— Действительно, удобное место для убийц, — согласился маршал. — Можно и свет на это время выключить. Там же потом добить автоматчиков. Утром обратиться к народу, что-де наемные убийцы и так далее… Вот она, реальная власть, и расправляется с кем хочешь… И полилась бы кровь рекой… Так что, Никита Сергеевич, делать будем? — спросил Булганин.

— Надо Берия по возвращении из ГДР сразу арестовать! — тут же ответил Хрущев.

— Не так все просто! Парадокс! Мы не знаем, что делают люди Берия, но они о нас знают все! Они, может быть, ждут прилета своего министра, чтобы тут же начать путч. Арестовывать на аэродроме нельзя!

— Я и не говорю, что это надо сделать на аэродроме. Арестовать его надо на заседании Президиума ЦК, чтобы он не смог подать сигнал своим людям.

— Вот это другое дело! — обрадовался Булганин. — Все идет по плану: заседание с плановой повесткой дня, а потом — в ходе работы — сама акция.

— Согласен, Николай Александрович. Так и порешим. Арестовать в Кремле! Для Берия это будет полной неожиданностью!

Зазвонил телефон «кремлевки». Булганин снял трубку и, услыхав знакомый голос, кивнул головой.

— Едем, Георгий Максимилианович. Хорошо.

Положив трубку, Булганин сказал:

— Маленков. Ему только что из Берлина звонил Берия. Приглашает для беседы. Есть повод навестить «больного».

Маленков встретил их в большом, уставленном цветами холле, усадил в плетеные кресла. Кивнул на телефон.

— Лаврентий узнал, что я в больнице, и позвонил, а заодно сообщил о положении в ГДР, — едва слышно начал Маленков, посматривая на дверь. — Народ вышел на улицы. Обстановка выходит из-под контроля. Он решил применить наши войска. Ему там виднее, он в постоянном контакте с руководством ГДР. Что нового у вас?

Хрущев и Булганин рассказали о ставшем им известном варианте уничтожения Президиума при выходе из Большого театра, поделились своими предложениями. Дослушав их, Маленков побледнел, поочередно взглянул на пришедших.

— Неужели все это так? При выходе из Большого театра? Откуда вам известно?

— Это один из вариантов, Георгий, — Хрущев не стал называть источники информации, убедив Маленкова в их достоверности. — Мы предлагаем следующее… — И он рассказал о плане срыва возможных акций Берия. — Главное, изолировать его от войск МВД при возвращении из ГДР, не дать ему выдать сигнал «тревога» для ввода в Москву дивизий МВД.

— Кто будет арестовывать Берия и охранять Кремль? — спросил Маленков Булганина. — Московский военный округ?

— Мы с Никитой Сергеевичем предлагаем такой вариант. Арест поручить маршалу Жукову. Он — и организатор, и руководитель. Предлагаем Московский военный округ пока не использовать. Полагаю, что у Берия есть агентура в дивизиях МВО и контрмеры по изоляции в особых условиях сил Московского военного округа.

— Так кто же все-таки будет действовать? — обеспокоенно повторил вопрос Маленков. — Подтянете дивизии из других округов?

— Этот вариант мы тоже обсудили, но отвергли его по одной причине: об изменениях дислокации дивизий Берия узнает тотчас — в каждой дивизии есть особые отделы, они подчинены управлению МВД. Мы предлагаем в этой акции использовать Московский район ПВО. Во-первых, далеко не всем придет в голову применение сил этого объединения. Во-вторых, тут понадежнее командование.

— Командующий Московским военным округом генерал-полковник Артемьев — выходец из НКВД, — вмешался в разговор непоседа Хрущев. — Командующим его предложил Сталину в сорок первом году сам Берия не случайно. Артемьева надо изолировать!

— Я пошлю его в командировку для проведения учений с войсками в Смоленск или Горький, — пояснил Булганин.

— А кто руководит районом ПВО? — поинтересовался Маленков.

— Генерал-полковник Москаленко, — ответил Булганин.

— Я Кирилла Семеновича неплохо знаю. На него можно положиться, — уточнил Хрущев. — Ему и поручим формирование группы захвата. Я готов с ним переговорить.

— А может, пусть это сделает Николай Александрович? — предложил Маленков. — Твое, Никита Сергеевич, общение с военными надо пока исключить. Пусть им занимается Булганин. Ему сподручнее, и это лучше для маскировки всей акции. Не возражаешь?

— Нет, разумеется, — согласился Хрущев.

— Но в моем представлении, — продолжал Маленков, — войска ПВО способны обнаруживать и уничтожать только воздушные цели. Так, Николай Александрович?

— Вы правы. Но в ПВО есть истребители с пушечным и бомбовым вооружением, зенитные орудия для ведения огня и по воздушным, и по наземным целям. В сорок первом году под Москвой зенитчики уничтожали немецкие танки. В ПВО нет бронетранспортеров, нет танков. Думаю, под видом учений, мы подчиним Москаленко несколько танковых и моторизованных батальонов из дивизий Московского округа. Эти части разместим недалеко от штаба ПВО на тот случай, если руководство МВД выведет из городков свои батальоны. Летчики ПВО будут нести боевое дежурство усиленным составом. Артиллерия, под видом учений ПВО, будет менять места дислокации по особому сигналу Москаленко. Таким образом, основная задача ложится на войска Московского района противовоздушной обороны. У меня все. — Булганин одернул китель и сел в кресло.

— Я вижу — вы время зря не теряли. Докладываю: и я кое-чего тут сделал. — Маленков взял в руки папку, подержал ее на ладони. — Теперь вот что обсудим. Берия возвращается 25 или 26 июня…

— Его с аэродрома никуда пускать нельзя! Пусть он прилетит к 12 часам 26 июня и — прямо в Кремль, на заседание Президиума ЦК, — не удержался Хрущев. — Поручим Микояну встретить на Центральном аэродроме и отвезти в Кремль.

— Значит, арест осуществить во время заседания в Кремле? — уточнил Маленков.

— Так, в Кремле! — ответил Хрущев. — Главное, не допустить контактов Берия с его подручными!

— Да, это очень важно, — подтвердил Маленков. — А что с ним делать после ареста?

— Арест будет проходить в 12.50–13.10. В это время охрана Кремля осуществляется МВД. Берия будет находиться в Кремле до момента снятия охраны МВД специально подобранными офицерами из войск ПВО. Вот тогда-то, — пояснил Булганин, — Берия будет из Кремля транспортирован на гарнизонную гауптвахту под охраной генералов ПВО. А дальше — суд. После ареста Берия немедленно арестовываются его ближайшие помощники.

— А что собираетесь делать, если дивизии МВД из Лефортова двинутся к центру Москвы?

— Мы постараемся, — пояснил Булганин, — эти дивизии блокировать, а после ареста Берия — разоружить и расформировать. Без сигнала Берия они вряд ли покинут казармы.

— У Берия есть заместители, они могут дать команду дивизиям на выход. В Москве начнутся бои. Так, Никита Сергеевич? — Маленков повернулся к Хрущеву. Тот ответил:

— И Серов, и Круглов на это не пойдут!

— Ты уверен в обоих?

— Уверен! — подтвердил Хрущев. — Дивизиями управляет только Берия.

Долго еще «тройка» находилась в холле, обсуждая все до мелочи, исключая даже малейшие упущения, подстраховывая каждого, кто может допустить неточность, дублируя основные моменты акции верными и надежными людьми. В их распоряжении оставалось тридцать шесть часов…

Вечером того же дня командующему Московским военным округом генерал-полковнику П. Артемьеву по поручению маршала Булганина был вручен пакет с предписанием поднять по тревоге, совершить длительный марш соединениями Смоленского и других гарнизонов по указанному в пакете маршруту с последующим проведением стрельб на полигоне. Артемьев в ту же ночь выехал в Смоленск…

Утром следующего дня Булганин вызвал генерал-полковника Москаленко, выслушал доклад командующего о состоянии боевой готовности района ПВО, поинтересовался настроением личного состава, самочувствием командующего.

— Предлагаю чаю, Кирилл Семенович, — Булганин поднялся и жестом пригласил пройти в комнату отдыха. — Тут поуютнее, — и подумал: «И поспокойнее — аппаратуры подслушивания нет».

За чаем речь пошла о совершенствовании системы противовоздушной обороны Москвы, поступлении на вооружение новых зенитных ракетных комплексов. Неожиданно министр обороны спросил:

— Из личного оружия давно стреляли?

Удивленный вопросом министра, Москаленко ответил:

— Два месяца назад.

— Я вам, Кирилл Семенович, поставлю очень ответственную, а может быть, опасную задачу. Но это позже. А пока подберите четверых генералов, офицеров, по вашей оценке — самых надежных и верных вам, которые не дрогнут в сложной обстановке. С ними вам придется выполнять необычную задачу. Сроки операции я вам сообщу. Кого бы вы порекомендовали?

Москаленко задумался на какое-то время, но пауза не была долгой.

— Первого заместителя генерал-лейтенанта Батицкого, начальника штаба генерал-майора Баксова, начальника политуправления полковника Зуба, адъютанта подполковника Юферова, — доложил Москаленко, поставив чашку с недопитым чаем.

— Вы им верите, на них надеетесь? — спросил Булганин, записывая фамилии.

— Так точно, товарищ министр!

— Вам позвонит маршал Жуков, и вы, не ссылаясь на наш разговор, доложите о готовности группы.

— А сроки операции, товарищ министр?

— Думаю, что в самое ближайшее время. Никому ни слова, в том числе и этим людям! Сегодня вечером получите пакет. Вскроете лично, отдадите распоряжения по учениям. В ваше распоряжение поступят части из другого объединения. Остальное — все в пакете. Вопросы?

— Нет вопросов. Разрешите, товарищ министр, быть свободным?

— До свидания, Кирилл Семенович. Я на вас очень надеюсь. Ошибка будет стоить многого, а может, даже жизни, — загадочно напутствовал Булганин уходящего, мало что понявшего командующего ПВО Москаленко…

34

«Я провожал Лаврентия Павловича вместе с другими из его свиты на Центральный аэродром в одной машине с его начальником охраны Рафаэлем Саркисовым; это был настоящий бурбон, малоразговорчивый, «весь в секретах», нахальный, никого не боявшийся полковник; с ним мы встречались часто, я шел на контакт, но он при каждом удобном случае старался увильнуть от разговоров, сам же, как только оказывался в моем кабинете, подолгу шарил глазами по лежащим на столе бумагам, брал и читал шифровки и донесения. От него пахло потом и чем-то кислым, руки всегда влажные и даже липкие, и я часто удивлялся тому, как женщины, а их у него хватало, переносили эти запахи кислого и навакшенных сапог.

Отношения наши складывались как сугубо служебные, но я замечал, что он при малейшей возможности вел за мной слежку. Он знал, что я окончил университет, учился и после окончания вуза, и потому в кругу своем называл меня «профессором». Если бы Берия решил убрать меня, то все это поручил начальнику охраны Саркисову, неизвестно по какой причине озлобленному на всех. Тупой эгоист, ослепленный завистью (Берия не раз публично хвалил меня за подготовку справок для Политбюро, докладов и донесений), он походил на преданную хозяину собаку, готовую броситься туда, куда укажет шеф.

На аэродроме Берия долго разговаривал с заместителями, показывал им какие-то схемы («Наверное, по учению внутренних войск», — подумал я), тщательно, отведя в сторону, наставлял Богдана Кобулова. Последним, кто удостоился его внимания, был я; шеф приказал о всех срочных шифровках докладывать ему в ГДР по вч-связи, чаще информировать обо всем. Как и остальные, я пожелал Лаврентию Павловичу доброго пути и благополучного возвращения. У трапа он еще раз что-то сказал генералу Серову и сердито помахал указательным пальцем возле лица первого заместителя, словно предупреждая его о чем-то…

Я позвонил шефу на следующий день и доложил о срочных шифровках, несколько донесений по его требованию зачитал: его заинтересовали шифротелеграммы по учению.

— Документы по учению немедленно передай Кобулову, — приказал министр, — и впредь все документы ему в первую очередь. Что нового в Москве?

— Ничего. Все, товарищ министр, по-старому.

Он попрощался и положил трубку. Я собрал связанные с учением документы и понес их Кобулову. Тот встретил меня холодно, молча взял папку, расписался в карточке. Я заметил на его лице признаки нераспознанной тревоги; он словно кого-то ждал: глаза двигались беспокойно, морщины сгустились, щеки запали. Спросив разрешения, я вышел. Что так растревожило заместителя министра? Да мало ли у него забот…

Вечером, вскрывая очередной секретный пакет, я обнаружил донесение (по указанию Берия) начальника ГУЛАГа о репрессированных с момента создания ОГПУ, т. е. с 1921 года. Жестокая статистика! Только за контрреволюционные преступления было осуждено 3 млн 770 тыс. 380 человек, к высшей мере наказания — 642 тыс. 980, к заключению в тюрьмы и лагеря — 2 млн 362 тыс. 220 человек, к ссылкам — 765 тыс. 180 граждан. Это только «за контрреволюционные преступления», другими словами — только по одной статье! Я закрыл глаза и мысленно представил тысячи лагерей на Севере, у побережья Ледовитого океана, в Сибири, в тундре, на Колыме, в районах Дальнего Востока… Миллионы осужденных только по одной статье Уголовного кодекса!..»

35

Булганин после ухода Москаленко потребовал у оперативного управления Генштаба данные о личном составе МВД; получив их, министр задумался, мысленно представив себе дислокацию многих дивизий МВД, частей охраны, сотни тысяч сотрудников госбезопасности, особых отделов. И если Берия сможет поднять эту армаду «в ружье», то не миновать гражданской войны. А Лаврентий может пойти на все…

Министр обороны прикинул количество войск и боевой техники, необходимых для блокирования дивизий и других сил огромного ведомства Берия, сроки выдвижения армейских соединений в целях блокады, предусмотрел возможность быстрого реагирования на изменение обстановки в случае принятия им, министром, решения на блокирование наиболее крупных гарнизонов МВД.

Теперь Москва… На столе министра лежала огромная карта города с подсиненными районами микрогарнизонов МВД, ключевыми точками (вокзалы, телеграф, радио, арсеналы) и подкрашенной красным карандашом дислокацией частей и соединений ПВО, которые будут скрытно введены в город сегодня ночью с максимальной маскировкой их, укрытой техникой в дворах, в спортивных сооружениях. На улицах ничего не должно быть! Предусмотрено развертывание резервных телефонных и радиосетей. Под видом учения в окрестности Москвы стянуты части и соединения ПВО, находящиеся в готовности «номер один»: летчики в кабинах самолетов, артиллеристы-зенитчики на позициях, командование — в заглубленных или подвижных командных пунктах.

Булганин приказал Москаленко отобрать сотню надежных генералов и офицеров. «Им будет поставлена задача охраны объектов, а потому все они должны иметь личное оружие», — напутствовал министр командующего ПВО генерал-полковника Москаленко. Теперь, рассматривая схему охраны Кремля, министр мысленно выстраивал очередность замены охраны МВД охраной ПВО. Хрущев поручил снятие охраны Кремля генералу Серову. Что предпринимать в случае сопротивления? У них тоже есть оружие. Кто будет заниматься блокированием двух дивизий МВД? Жуков? Москаленко? Им придать танковые и мотострелковые батальоны из Таманской и Кантемировской дивизий Московского военного округа. А может, назначить Москаленко командующим войсками военного округа?

«Вот как ведь сложилась обстановка, — размышлял Булганин, — ни Генштабу задачи не поставишь, ни Московскому округу; все приходится обдумывать самому. Главное — не допустить утечки информации, не рассекретить план раньше времени… Даже о гарнизонной гауптвахте надо беспокоиться министру». Булганин позвонил коменданту и приказал освободить гауптвахту от арестованных и привести ее в надлежащее состояние.

Весь день министр отдавал указания, проверял исполнение ранее отданных распоряжений, уточнял местонахождение выведенных на учение дивизий МВД, звонил Москаленко, тщательно «упаковывая» значение телефонных, почти малозначащих разговоров, сводя их, как правило, к учениям ПВО, дважды сообщал Хрущеву о положении дел, тщательно маскируя события, фамилии, предстоящие и уже решенные дела.

Наступила последняя ночь тревог и надежд; Маленков, Булганин и Хрущев допоздна оставались на своих рабочих местах, уточняя все, что еще находилось в стадии решения; ночью Булганину позвонил со своего командного пункта Москаленко и доложил, что части и соединения ПВО расположились в городе, связь только по установленной схеме и кодовым таблицам учения, начавшегося, как и было определено, в полночь. К Москве, на самых дальних подступах, «прорывались» бомбардировщики «противника», их обнаруживали новейшие локаторы, реально атаковали ночные перехватчики, учебно вели огонь зенитные батареи и дивизионы. Все было, как говорят французы: «А ла гер, ком а ла гер» — на войне как на войне…

Не спал в ту ночь и Хрущев; по обычному городскому, не поставленному на контроль МВД телефону ему дважды с разных точек Москвы звонили Серов и Круглов, сообщая о ходе учения войск МВД, которое должно активизироваться с возвращением министра, с выходом на апогей 27 июня. Пока же шла обычная внутригарнизонная работа, отрабатывались на картах предстоящие оперативные вопросы, «шлифовались» варианты командирских решений. Около пяти часов утра Серов сообщил Хрущеву установленным кодом последнюю информацию: две дивизии МВД, согласно ранее выданному предписанию министра посредникам, начали погрузку в эшелоны с дальнейшим выдвижением в сторону Москвы. «Хитер Берия — самого в Москве нет, а машина уже работает». Хрущев уточнил время прибытия дивизий к московской окружной дороге, записал номера эшелонов, чтобы потом, если удастся, пустить их в обход Москвы, в противоположную сторону.

В семь с четвертью Круглов сообщил об очередном получении предписания министра посредникам: выдать личное оружие офицерам московских дивизий МВД; о выдаче оружия солдатам и сержантам речь пока не шла. Все генералы и офицеры Министерства внутренних дел с пятнадцати ноль-ноль переводились на казарменное положение.

Хрущев о поступившей информации никому звонить не стал — об этом скажет перед началом заседания Президиума только Маленкову и Булганину; теперь же, на даче, собираясь в Москву, Никита Сергеевич в который раз мысленно выстраивал все то, что предстояло сделать в самые критические моменты сегодняшней акции, особенно после прилета Берия из Берлина. Выходя из здания, услышал звонок телефона, вернулся назад. Звонил Маленков, жаловался, что Микоян категорически отказывается ехать встречать министра МВД. «Я — зампредсовмина, и мне по протоколу не положено встречать министра. Это вызовет подозрения», — заявил Микоян. «Но Берия не только министр, а заместитель предсовмина», — настойчиво разъяснял ему Маленков, нажимая на острую необходимость встречи именно Микояном и не менее острую необходимость доставить Берия в Кремль. «Препирательства длились сравнительно долго, — сказал Маленков Хрущеву, — но все улеглось: Микоян согласился».

Чем ближе становился полдень, тем тревожнее на душе было у всех, кто посвящен в предстоящую акцию. Хрущев торопил Булганина: надо вызывать группу захвата. Булганин согласился и позвонил Москаленко, приказав ему «немедленно прибыть для участия в важном мероприятии по учениям ПВО. При себе иметь оружие».

К зданию Министерства обороны участники «важного мероприятия» прибывали на служебных машинах; их встречали и провожали в приемную, откуда министр вызывал по одному. Первым в его кабинете появился заместитель командующего Московского района ПВО Батицкий — высокий, начавший полнеть, с серебром в густых черных волосах, с такими же густыми черными бровями, широкоплечий генерал-лейтенант; он доложил о прибытии, осторожно пожал мягкую, небольшую руку Булганина и сел в предложенное министром кресло.

— Как, Павел Федорович, здоровье? Как настроение?

— Спасибо, товарищ министр! Здоровье в порядке, настроение боевое.

— Когда стреляли последний раз из личного оружия? — спросил Булганин.

— Месяц назад, товарищ министр.

— У вас «ТТ»?

— Нет, у меня трофейный «вальтер», — Батицкий вынул из кармана пистолет и тут же его положил обратно.

— Готовы выполнить, товарищ Батицкий, весьма ответственное задание? — негромко спросил Булганин, глядя в решительное, волевое лицо генерала.

— Готов, товарищ министр!

— Ну и голос у вас! — улыбнулся Булганин, покачав головой.

— Голос командирский, товарищ министр, — Батицкий поднялся, принял строевую стойку, выждал, пока министр ответил кому-то по телефону, и, по его знаку, вышел в приемную.

Следующим в кабинет министра не без робости вошел начальник штаба ПВО генерал-майор Баксов, доложил о прибытии, поздоровался и, по кивку Булганина, опустился в глубокое кожаное кресло.

Булганин поинтересовался состоянием здоровья, спросил о ходе учения ПВО, о личном оружии, попросил показать штатный «ТТ».

— Надеюсь, вы, Алексей Иванович, надежно стреляете?

— Двадцать девять из тридцати, товарищ министр! — Баксов во время ответа на вопрос поднялся, но тут же, по знаку Булганина, сел.

— Вам, товарищ Баксов, поручается ответственное задание, — Булганин посмотрел в глаза генерала, словно удостоверяясь в его готовности выполнить опасную задачу, на мгновение перевел взгляд на руки, державшие «ТТ». «И этот не подведет», — подумал министр, вспомнив полный решимости и воли взгляд Батицкого. — Возможно, с применением оружия. Не дрогнете?

— Никак нет, товарищ министр. Задание выполню в любой обстановке.

— Семья у вас какая?

Баксов ответил и с разрешения министра покинул кабинет, так и не уяснив того, с чем придется столкнуться, какую задачу решать; все пока оставалось тайной, видимо, не пришло время…

Получив команду прибыть к министру обороны с оружием, начальник политуправления Московского района ПВО полковник Иван Зуб удивился: «К министру обороны? С оружием? Что-то тут не так. Наверняка напутал кто-то. Да и до меня ли министру?»

Обычно политработников вызывали в Главное политическое управление, по соседству с Генштабом, а сегодня в ГеШа, да еще с оружием. Его встретили у подъезда, открыли массивную дубовую, с начищенными медными ручками дверь, провели наверх по широкой мраморной лестнице, показали на открытую дверь приемной. «Неужели и в самом деле к министру? Зачем? Докладывать о политико-моральном состоянии войск? О дисциплине? Но приказали никаких докладов и справок не брать».

Только ступив в приемную, поверил в то, что его и в самом деле ведут к министру обороны; он одернул китель, успел вынуть расческу, махнуть ею по волосам. Как и каждый военный, полковник Зуб был воспитан в духе строгой субординации, уставного уважения к начальникам, и потому, приближаясь к двери министерского кабинета, ощутил, как часто забилось сердце, застучав в висках молоточками, как перехватило дыхание. Увидев сидевшего за огромным столом министра, на мгновение собрался и четко доложил о прибытии. Проваливаясь в глубокое кресло, успел крепко ухватиться за подлокотники и тут же услышал ровный, чуточку флегматичный голос:

— Волнуетесь, Иван Григорьевич? — Булганин краешком взгляда скользнул по списку, отыскав фамилию полковника Зуба.

— Откровенно признаться, товарищ министр, волнуюсь, — проглотив сухой комок, ответил Зуб.

— Как здоровье?

— В порядке, товарищ министр. Спасибо.

— Я вижу, вы воевали. — Булганин посмотрел на ряды орденских планок. — Не стесняйтесь. А главное — не волнуйтесь.

— В бою не трусил, товарищ министр.

— Хорошо, Иван Григорьевич, а если придется применить в особой обстановке личное оружие, — рука не дрогнет?

— Нет, товарищ министр. Рука твердая.

— Вы с оружием? Покажите.

Зуб вынул из кармана пистолет и, по знаку министра, сунул «вальтер» в карман.

— Как стреляете?

— Без промаха.

— Я вас пригласил, чтобы поближе познакомиться с вами. Вы — начальник политуправления, политработник с фронтовым опытом, и я, откровенно признаюсь вам, возлагаю на вас весьма ответственную, государственной важности задачу. В особой обстановке вам, возможно, придется мгновенно принимать самостоятельное решение, не допустив ни на мгновение растерянности. Вместе с этим — это высокое вам доверие, Иван Григорьевич, и я очень на вас надеюсь. Противник у вас очень хитрый, готовый на все.

— Доверие, товарищ министр, оправдаю!..

Выйдя в приемную, Зуб увидел Москаленко, Батицкого, Баксова, Юферова, о чем-то оживленно беседующих. Он поздоровался и присел на стул. Тут же в кабинет министра пригласили генерал-полковника Москаленко.

— Входите, Кирилл Семенович, — услышал Зуб голос министра, и дверь закрыли.

— Я познакомился с вашими товарищами. Не успел поговорить с вашим адъютантом. Выбор ваш одобряю. А теперь, — Булганин пригласил Москаленко к столу с картой Москвы и схемой Кремля. — Вот это здание. Вы въедете через Боровицкие ворота, повернете вот сюда, — мой водитель знает, куда подъехать. Я встречу вас у подъезда в 11.50.

В кабинет, решительно открыв дверь, вошел Жуков и поздоровался с Москаленко — с Булганиным они виделись рано утром.

— Что за офицеры в приемной? — спросил Жуков у Москаленко.

— Полковник Зуб — начальник политуправления и подполковник Юферов — мой адъютант.

— Я, Георгий Константинович, уже побеседовал с ними. Люди надежные, испытаны боем, — Булганин снял очки. — Фронтовики.

— Я, товарищ министр, — Жуков подчеркнуто вытянулся, — хотел уточнить порядок доставки группы в Кремль.

— На моей машине, а ее не останавливают, на совещание поедут товарищи Москаленко, Батицкий, Зуб и адъютант Москаленко Юферов. С вами едет генерал Баксов. У входа в здание я вас встречу. Вы, Георгий Константинович, чем-то взволнованы?

— Позвонили из гаража — моя машина неисправна.

— Этого еще не хватало! Я вызову на всякий случай еще одну машину, и вы поедете на ней.

— Спасибо, товарищ министр. Это запасной вариант. Мою машину обещали отремонтировать… Я принял меры!

Жуков в ту ночь оставался в рабочем кабинете и, когда утром узнал, что машина неисправна, позвонил начальнику гаража, выдал по-фронтовому. Это же надо такому случиться — в такой день и отказ двигателя.

— Я могу идти, товарищ министр? — Москаленко понял, что лучше всего ему выйти в приемную, мало ли какие разговоры могут быть у министра с первым заместителем.

— Да, да, пожалуйста.

Как только Москаленко вышел, Жуков спросил:

— Готовность моей группы? Я должен знать точно.

— Где-то около часа дня.

— А от чего это зависит?

— Не торопись, Георгий Константинович. Все узнаешь в свое время.

Зазвонил телефон «кремлевки». Булганин снял трубку, послушал и протянул ее Жукову.

— Тебя Хрущев ищет.

Разговор был нескорый. Жуков согласно кивал головой, изредка повторял: «Понял. Все ясно».

Адъютант министра посадил в зашторенную машину Булганина, как и было приказано, Москаленко, Батицкого, Зуба и Юферова; сам сел на место министра; сзади, на машине первого замминистра, ехали Жуков и Баксов. Все напряженно смотрели вперед, стараясь предугадать направление движения, и когда машина, проскочив по Моховой, повернула направо, стало ясно: ехали в Кремль! Волнение резко усилилось — въезжали в святая святых, где беспрепятственно господствовали силы госбезопасности, а с ними каждый предпочитал не связываться, помня, как тысячи командиров и политработников пали под дулами НКВД. Никто не проронил ни слова, думали лишь о неясном будущем: что их ждало здесь, на брусчатке таинственного для них Кремля? Охрана стояла попарно у каждой двери, площади Кремля были пустынны. Они, кроме Жукова, впервые видели Кремль изнутри, от Боровицких до Спасских ворот, и потому сидели притихшие, затаив дыхание. Машина сделала резкий поворот и остановилась у подъезда, возле которого стоял Булганин. Москаленко, а за ним все остальные вышли из машин и направились к двери.

— Это со мной на совещание, — Булганин произнес жестко и четко, чеканя каждое слово, на мгновение задержавшись у стоящих перед входом офицеров госбезопасности. Шестерка, возглавляемая Булганиным, поднялась по лестнице, прошла мимо дверей и вошла в большую комнату. Министр, не скрывая волнения, усадил всех на стулья и перед уходом сказал: — Здесь ждите.

Жуков вспомнил, как в годы войны он много раз для доклада входил вот в ту знакомую дверь — кабинет И. В. Сталина, ту дверь, в которой скрылся Булганин.

Сталин… Сколько мет в жизни Жукова оставил этот малоразговорчивый, небольшого роста человек, легко входящий в гнев, гроза для каждого, кто соприкасался с ним, умевший навязать волю всем, кто оказывался рядом, не терпевший возражений, незнаек, торопыг, необоснованных предложений, любивший тщательно скрываемую лесть, подхалимаж. Здесь, в этом кабинете, Сталин в огненном июле сорок первого года снял его с должности начальника Генштаба, здесь утверждался план разгрома врага под Сталинградом и Курском, в Белоруссии и под Берлином. Сколько раз доводилось выслушивать его некомпетентные суждения в сорок первом — сорок втором годах, спорить, доказывать…

«Товарищ Жюков» — так произносил Сталин его фамилию. Отсюда, из кабинета, в первой половине октября сорок первого Сталин позвонил только что назначенному командующим Западным фронтом Жукову и спросил:

— Товарищ Жюков! Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю это с болью в душе. Говорите честно, как коммунист.

— Удержим, товарищ Сталин.

Интересно, стоит ли тот телефон вч-связи? Сколько переговорено по нему за долгие годы войны…

Жуков поднялся и принялся ходить вдоль ряда стульев у стены, на которых сидели притихшие, с встревоженными глазами люди, обеспокоенно смотревшие на ту самую дверь. Неспроста им приказано прибыть с оружием, видимо, кого-то арестовывать, а может, и не одного. Жди всякого, вон сколько охраны на улице, внутри зданий. «Могут, — спрашивал себя Жуков, — ворваться сюда офицеры МВД?» Могут, и рта не успеешь открыть, как будешь надвое рассечен автоматной очередью…

Медленно тянулось время; казалось, секундная стрелка потяжелела и едва двигалась по циферблату. Жуков приоткрыл дверь: мягко ступая по ковровой дорожке, неслышно прошел офицер охраны. За ним второй, третий. Что это? Куда они идут? Он проследил взглядом за их лицами, походкой, прикрыл дверь. И вновь тишина, нарушаемая лишь доносившимися от Спасской башни ударами кремлевских курантов.

Из кабинета вышли Булганин и Хрущев, остановились перед поднявшимися генералами и офицерами; их лица тоже были полны напряжения и ожидания.

— Пришло время сказать вам причину вызова вас сюда, — Булганин обвел взглядом всех, вытянувшихся перед ним участников опасной акции.

— Вам поручается ответственнейшее задание, — вмешался Хрущев, — арестовать подлеца Берия!

— Все готовы? Оружие проверено? — спросил Булганин.

— Все готово. Задание, товарищ министр, будет выполнено! — четко доложил генерал-полковник Москаленко.

— Мы вам верим. Мы на вас надеемся, — произнес Хрущев, глядя на группу. — А теперь слушайте… — Хрущев рассказал о плане ареста, о сигналах, подаваемых из кабинета Президиума ЦК, о последовательности и порядке их действий. Кое-что уточнил и Булганин, напомнив о четкости и внимательности каждого.

— При попытке Берия использовать личное оружие — стрелять немедленно. Не исключено воздействие охраны. Будьте готовы отразить одиночные и групповые действия работников МВД, личной охраны Берия.

— Помните, — напутствовал Хрущев, — если операция провалится, все вы будете немедленно расстреляны Берия и его подручными. Осечки быть не должно! И последнее. Когда войдете в кабинет, то вы, — Хрущев указал на самых рослых и физически крепких Батицкого и Юферова, — встанете по обе стороны от Берия…

Булганин и Хрущев ушли. Теперь каждый почувствовал свою личную причастность к крайне опасной, полной риска обстановке и ощутил медленно ползущий изнутри страх…

Они не знали, что в это время за дверью, в кабинете Сталина председатель Совета Министров Маленков, не являясь секретарем ЦК, вел заседание Президиума ЦК КПСС. Дело в том, что, по предложению Н. С. Хрущева, на Маленкова были возложены обязанности ведущего заседание. «Ленин не был секретарем ЦК, — сказал Хрущев, — а заседания Политбюро вел». Этот разговор состоялся сразу после смерти Сталина.

Жуков беспрерывно посматривал на часы: время начала акции истекло, а из зала Президиума никаких сигналов. Беспокойство нарастало. Когда стала предельно ясной необычная задача, каждый из группы не раз подумал о том, что операция может быть мгновенно сорвана. А тут еще у Москаленко при перезарядке браунинга произошел перекос патрона, и он едва не выстрелил от волнения, — руки рефлекторно вздрагивали, браунинг едва не выпал. Жуков нащупал в кармане свой «вальтер» и чуточку успокоился: пистолет был им заряжен заранее, патрон в патроннике, — все готово. Он окинул взглядом всех пятерых; каждый волновался по-своему, но бледность на лицах была у всех, и только лицо генерала Батицкого не носило печати излишней взволнованности: взгляд устремлен, волевой подбородок выдвинут вперед, густые широкие брови насуплены. Этот наверняка не дрогнет в любой обстановке…

Что же там, за той дверью? Прибыл ли Берия? Или он, нащупывая нити операции, в своем ведомстве готовит контрмеры?

Жуков, чтобы держать себя в наивысшей готовности, беспрерывно ходил, поглядывая на двери, не вынимая руки из кармана, ощущая шероховатую рукоять «вальтера».

Анастас Иванович Микоян покидать кабинет предсовмина явно не торопился; нервно ходил вдоль длинного стола для заседаний, вынимал носовой платок и вытирал лицо, беспокойно посматривал на часы. Ему предстояло первому предстать перед очами всемогущего Берия, и кто знает, как поведет себя этот, никого не боявшийся после смерти Сталина деятель, наделенный обстоятельствами реальной наивысшей властью и полномочиями.

— Анастас Иванович, пора! — Маленков кивнул в сторону огромных, с большими гирями напольных часов.

— Главное, не дать ему уехать в министерство! Что хотите делайте и говорите, но результат должен быть один: Берия вы обязаны доставить в Кремль, на заседание Президиума. Мы будем слушать доклад, а вы — на аэродром. Желаю удачи!

Микоян кивнул и, не по возрасту сгорбившись, вышел из кабинета; он шел по мягкому ворсу дорожек, не слыша своих шагов, кивал отдававшим ему воинскую честь офицерам охраны, шел задумавшись, продолжая мысленно выстраивать процесс встречи. Об этом мучительно думал и в салоне машины, мчавшейся по улице Горького, и после того, когда вышел из нее. Только теперь он увидел, что день был солнечным, что на голубом небе редкие шапки белоснежных облаков, что вокруг зелень трав и деревьев.

К нему подошли и почтительно поздоровались заместители министра внутренних дел Серов, Кобулов, Круглов, кто-то еще из окружения Берия, — одних он где-то встречал, других видел впервые; он здоровался молча, пожимая руки и кивая головой, бросая испытующий взгляд из-под густых черных бровей на непроницаемые лица работников МВД. Он огляделся вокруг — черные лимузины и десятки людей. Почему сегодня их так много?..

— До посадки двенадцать минут, — сказал ему генерал-полковник Серов; Анастас Иванович кивнул головой, посмотрел на часы, взглянул на небо. И снова молчание: эти люди умели скрывать свои мысли, были приучены больше слушать, нежели говорить. И все-таки, почему их так много? Могло случиться, что Берия удалось пронюхать о замысле Маленкова — Хрущева, и он, естественно, принял контрмеры. А вдруг они все направятся в Кремль? Как сообщить Маленкову или Булганину? Вместо встречающего — заложник…

Серебристый Ил-14 снижался бесшумно, моторы мерно рокотали на малых оборотах; казалось, летит не самолет, а планер. Машина выровнялась, какое-то время неслась над землей, словно нащупывая колесами шасси бетонку, мягко чиркнув ими по шероховатым плитам; в конце сравнительно короткой полосы Ил-14 взревел моторами, круто развернулся и легко покатился по рулежке. Натренированный экипаж осторожно подрулил к стоянке и выключил моторы, тут же к самолету дюжие молодцы подкатили трап, и в проеме открытой двери показался одетый в серый костюм Берия. Он на мгновение задержался, огляделся, блеснув стеклами пенсне, и медленно начал спускаться по трапу. Сойдя на землю, Берия поздоровался с Микояном, выслушал короткие рапорты заместителей, пожал им руки, по-барски кивнув остальным, стоявшим в пяти-шести метрах позади основной группы встречающих.

— Как дела в Берлине, Лаврентий Павлович? — едва совладав с собой, глухо и заученно произнес Микоян.

— Плохо! — резко отозвался Берия. — Подняли головы недобитые фашисты, вывели на улицы стариков, женщин, детей. Я об этом еще расскажу.

— Мне поручено сообщить тебе о заседании Президиума ЦК, — негромко произнес Микоян, озвучивая заранее подготовленные фразы. — Маленков и другие члены Президиума просили тебя прибыть в Кремль.

— Постой, постой, Анастас. На сегодня планировалось заседание Президиума Совета Министров. Так? — Берия переложил туго набитую папку в левую руку.

— Да. Но вчера решили собрать Президиум ЦК и послушать твое сообщение о положении в ГДР.

— Неужели это так срочно? Надо с дороги привести себя в порядок. Я заскочу в министерство на полчаса.

Этого-то и ждал Микоян и об этом настойчиво предупреждали Булганин, Маленков и Хрущев, советуя принять все меры к тому, чтобы вырвать инициативу из рук Берия и повести дело по другому, неизвестному Берия руслу.

— Все собрались и ждут тебя, Лаврентий!

— Подождут! — безапелляционно, с присущей ему бесцеремонностью произнес Берия.

— Неудобно, понимаешь, Лаврентий. Всего час-полтора, а потом — по своему плану. Я тебя очень прошу, — Микоян взял Берия под локоть.

— Что это ты сегодня такой предупредительно деликатный. И голос у тебя сегодня бархатный.

Знал бы Берия, каких сил требовалось Микояну, чтобы играть эту роль, проявляя и обходительность, и тщательно скрываемую настойчивость, и, естественно, страх; он, подобно джигиту, обхаживающему непокорного коня, был готов ко всему, напружинив и мышцы, и мысли.

— Устал. Столько забот в торговле! Вах-вах! Того нет, другого нет, — стараясь сохранить в себе обыденное состояние, наигранно отвечал Микоян.

— Богдан, — Берия обратился к мрачному, стоявшему в одиночестве Кобулову, — ты пока все подготовь. Я скоро приеду.

Они сели в лимузин, в глубину салона; говорили вполголоса, особенно Анастас Иванович, Берия же громко хохотал, охотно делился берлинскими впечатлениями.

— Танки пришлось применять. Да, да! Танки идут, а женщины навстречу с детскими колясками. Свободы, видишь ли, им захотелось! Полной демократии требуют. Я говорил руководству: мы — победители, вы — побежденные. Вот и ведите себя соответственно. В Сибирь бы тех, кто о демократии кричал! Уверен, что всю эту кашу заварили недобитые гестаповцы, — ну, мы им дали!..

36

«Я, как обычно, прихватив самые срочные бумаги, выехал встречать шефа вместе с начальником третьего управления; по дороге мы обменялись несколькими малозначащими фразами, больше молчали. Выйдя из генеральской машины, я обошел всех, кто приехал до нас, поздоровался, обмениваясь на ходу вопросами и ответами о здоровье, погоде, семьях, о результатах последних футбольных матчей нашего московского «Динамо». Было тепло и солнечно; с Ленинградского шоссе доносились предупредительные гудки автомобилей, сплошной шум работающих моторов, перезвон трамваев, и только тут, за высоким забором, была относительная тишина.

Услыхав голос генерала Серова, я подошел к нему, доложил о последних шифровках, сообщениях из войск, донесениях с мест тяжелых происшествий. Серов бегло ознакомился с документами, задержав внимание на телеграммах по учению; он перечитал подробное донесение двух командиров дивизий, докладывавших о завершении погрузки и начале смены места дислокации. Увидев роспись Кобулова, Серов спросил:

— Когда он читал эти донесения?

— Утром. В семь тридцать.

Заметив машину Кобулова, Серов тут же закрыл папку и вернул ее мне. Серов выглядел усталым; лицо помятое, съежившееся, словно на морозе, глаза и веки покраснели, морщины сгустились; мне показалось, что его что-то мучило, может, болезнь какая или неприятности по работе, мало ли их у первого заместителя министра!

Кобулов поздоровался за руку с Серовым, Кругловым, начальниками управлений, остальным сдержанно, как это обычно делал Берия, кивнул головой, сунул руки в карманы и отошел в отдаление, ближе к бетонному забору. Я заметил на его вечно хмуром и мрачном лице чрезмерную озабоченность, он походил на нахохлившегося горного орла, высматривающего в ущелье добычу.

Мне показалось, что среди множества стоящих и расхаживающих работников несколько незнакомых мне кавказцев; «джигиты» ни с кем не общались, стояли поодиночке, поминутно озираясь по сторонам. Только потом, наблюдая за ними, я понял, что все они смотрели на Кобулова, словно ждали его сигнала. Что это за люди, я так и не узнал.

Самолет министра катился по бетонке медленно и величаво, покачиваясь на неровностях с носа на хвост. Не дожидаясь остановки Ила, основная группа встречающих направилась вслед за трапом, несколько шагов сделал и я, — случалось, что шеф после возвращения требовал меня с папкой срочных документов. И я ждал вместе с другими встречавшими, прижимая туго набитую кожаную папку к левому бедру; до нас доносились обрывки фраз, но мой чуткий слух различал почти все, о чем говорили Берия и Микоян, особенно после того, когда они, отойдя от самолета, приблизились к нам. Я понял, что документы шефу в эти минуты не потребуются, — он едет в Кремль, а значит, и мне быть там же. Я сел в машину начальника охраны полковника Саркисова, и мы помчались по направлению Кремля. Малоразговорчивый и несимпатичный Саркисов на мои вопросы отделывался короткими рублеными фразами, сказывались его ограниченность и полное отсутствие интеллекта.

В Кремле охрана, помощники, начальники секретариатов членов Президиума, как обычно, разместились в большой, выходящей окнами на площадь комнате; разговаривали вполголоса: не было принято обмениваться мнениями, каждый хранил свои тайны.

Через три четверти часа в комнату решительно вошел генерал Серов, указал на меня, начальника охраны Саркисова и двух увиденных мною на аэродроме «джигитов» и предложил выйти. Саркисов что-то шепнул Серову на ухо. Серов отрицательно покачал головой, кивнул на дверь, и мы, в сопровождении Серова, вышли в коридор; генерал махнул рукой, предлагая нам следовать за ним. Мы вошли в крохотную комнатку и услышали приказной голос генерала Серова:

— Сдать оружие!

Начальник охраны метнулся к двери, но был тут же остановлен и обезоружен двумя находившимися в комнате незнакомыми мне полковниками.

— Без шуток! — строго предупредил генерал, вынимая из карманов притихших, ничего не понявших «джигитов» пистолеты.

У меня оружия не было, полковники ощупали мои карманы, заглянули в папку и встали у двери.

— Вы — арестованы! Никому не выходить! — уходя, приказал Серов и, повернувшись к полковникам, добавил: — Стрелять без предупреждения!..»

37

Маленков читал написанный им в больнице доклад Президиума ЦК об антипартийной и антигосударственной деятельности Берия неторопливо, изредка поглядывая на часы, на притихших, настороженно смотревших на него членов и кандидатов Президиума; он видел, как выжидательно слушали его Ворошилов, Каганович, Сабуров, Первухин, как стало матовым лицо Молотова, — никто не отвлекался, все слушали с неослабевающим вниманием. Более того, когда назвал несколько цифр и фамилий, то напряжение на лицах приобрело постоянный характер.

Об изменении повестки дня кандидаты и члены Президиума узнали только что, сидели не шелохнувшись, с напряженными лицами, изредка поглядывая на дверь, — все боялись всемогущего Лаврентия. Члены Президиума видели, как изменился Берия после смерти Сталина; он стал более развязным, циничным в обращении с окружающими, не стесняющим себя употреблением непристойных выражений, свысока взиравшим сквозь стекла пенсне на товарищей по Президиуму; он мог при встрече не подать руки, часто здоровался за руку выборочно: с Маленковым, Булганиным, Хрущевым, с другими же — отделывался легким поклоном головы; мог прервать выступавших, ничуть не стесняясь, неуважительно бросить колючую реплику.

Многое из того, что говорилось Маленковым, они знали давно, но теперь, слушая фамилии казненных, число арестованных, факты глумления, члены и кандидаты Президиума ЦК испытывали и чувство омерзения, и потребность пресечь разбойные деяния зарвавшегося Малюты Скуратова, и еще больший страх перед жестоким, гнусным Берия.

Маленков закончил чтение, вздохнул и положил последние листы поверх раскрытой папки. Наступила настороженная тишина; каждый думал об услышанном, о том, как гибли невинные люди, как выбивались показания у обреченных; никто не шевелился, не двигал стульями. Страх людской, о котором только что говорил предсовмина, вполз сюда, в сталинский кабинет, вошел в каждого человека.

Первым нарушил тревожную тишину Ворошилов, засомневавшийся в том, что все это дело рук Берия; многое, о чем говорилось, начиналось во времена Ежова.

— Послушай, Клим! — не удержался Хрущев. — Знаешь ли ты, что сделал Берия после смерти Сталина? В апреле — мае Берия вызвал всех резидентов нашей разведки в Москву. Зачем? Мы не знаем. В результате его противоправных действий, а он должен был посоветоваться с предсовмина СССР, которому подчинен, вся внешнеполитическая разведка Советского Союза полностью парализована. Вызов резидентов в Москву был произведен так спешно, что резиденты не смогли уведомить агентов об отъезде. Все это неизбежно приведет в будущем к потере ценной агентуры. Это же государственное преступление! — Хрущев достал из брюк носовой платок и вытер вспотевшее лицо. — Как вы не можете понять — случись что — всех нас перевешает, страну зальет кровью. Море крови! Миллионы людей будут брошены за колючую проволоку. Миллионы!

Последние слова Хрущева поколебали Ворошилова, и тот, обхватив голову трясущимися, бескровными руками, согласно закивал, произнеся несколько раз одно и то же слово: «Согласен». Опустив головы, молча сидели члены Президиума — они были повергнуты Хрущевым в состояние испуга и растерянности, словно вот-вот на пороге появится Берия и скомандует: «Встать! Руки за спину! Выходить по одному!»

Наступила такая тишина, что слышны были поскрипывания паркета от ног ходившей в коридоре охраны.

— Вот еще документ. — Хрущев вынул из папки сложенный вчетверо лист. — Ты, Клим, хорошо знал жену Калинина — Екатерину Ивановну. Вот что она пишет: «На автомашине меня вывезли из Кремля под предлогом осмотра мебели, но возле памятника Минину и Пожарскому в машину сел неизвестный мне человек в форме сотрудника НКВД. Я была доставлена на Лубянку, где мне объявили, что я арестована. Меня назвали шпионкой, требовали назвать тех, кто встречается с Михаилом Ивановичем, кто бывает у нас… Потом, во время следствия меня часто били, особенно старалась следователь Хорошкевич Елена. Била на глазах Берия. Берия советовал: «Бей по голове — быстрее заговорит». После истязаний меня приволокли в карцер с холодной водой».

Наступившая пауза была недолгой, дверь открылась, и в зал заседаний вошел, как всегда шумно и бесцеремонно, Берия, сухо поздоровался с присутствующими, расстегнул пиджак, вальяжно развалился в кресле и недовольно спросил, посмотрев на садившегося Микояна:

— Так, что у нас на повестке дня?

Председательствующий Маленков на какое-то время, стоя в торце стола, вопросительно смотрел на вошедших, пока Хрущев не подтолкнул его: «Веди заседание».

— Товарищи члены Президиума! Вы заслушали мой доклад. Теперь вы знаете, кто перед нами. Скажи, Лаврентий, ты в самом деле задумал заговор?

Берия сидел не сосредоточившись, слушал вполуха, начала фразы не услышал и потому не отреагировал на вопрос Маленкова.

— Не понял? О чем ты, Егор?

— Я спрашиваю: ты в самом деле организовал заговор против ЦК?

Берия сидел, словно загипнотизированный Маленковым.

— Какой заговор? О чем ты?

— Какой, спрашиваешь? — Хрущев подскочил, словно ужаленный. — Кто дал команду на выдвижение к центру дивизий МВД, а две из них уже погружены в эшелоны и направляются сюда, в Москву? Ты решил собрать завтра Президиум ЦК в Большом театре? С какой целью? Может, скажешь? Я предлагаю арестовать Берия и вывести его из Президиума и из ЦК!

Ошеломленный градом обвинений, Берия какое-то время оказался в затяжном стрессе; он побледнел, беспричинно вертел головой, словно видел присутствующих в кабинете первый раз, пытался встать, застегнув на одну пуговицу пиджак, но тут же его охватил длительный шок: он не мог ни говорить, ни действовать, ни даже подняться, чтобы выскочить из зала заседаний.

«Они знают все! — мысль обожгла мозг. — И об учениях, и о двух дивизиях! Кто-то выдал! Продали, сволочи! Большой театр… Тоже им известно…»

Просветление пришло не сразу, до него смутно доносился угрожающий голос Хрущева. Единственное, что успел сделать, на клочке бумаги написал одно слово: «Тревога!»

— Кто за то, чтобы Берия исключить из ЦК, вывести из Президиума, снять со всех постов, — прошу голосовать!

Берия смутно видел медленно поднятые руки: не все сразу начали голосовать, — но понял, что большинство сидело с поднятыми руками, а он, скованный испугом, не мог ничего поделать с собой. Первый раз в жизни он ощутил свою немощность: все эти годы он приказывал, отдавал распоряжения, видел безропотную исполнительность, наблюдал, как сломленные физически люди становились беспомощными, требовал, отчего все его существо привыкло только повелевать, а при внезапном жизненном ударе оно вконец ослабело. Подсознательно он еще надеялся на то, что верные ему люди вот-вот ворвутся в этот душный кабинет и освободят его, но шли секунды, а их не было.

Он постепенно осознал, что это конец, и, собрав последние силы, начал медленно подниматься, чтобы ринуться к двери, выскочить в коридор, крикнуть охране; боковым зрением заметил, как Маленков дважды нажал кнопку в столе; он встал, потянул к себе пухлую папку и хотел было сделать первый шаг, как тут же в открытые рывком двери одновременно вошли три пары военных во главе с маршалом Жуковым. Сознание просветлело, и он услышал, как Жуков, обращаясь к Ворошилову, чеканя каждое слово, произнес:

— Прошу решения Президиума Верховного Совета на лишение Берия воинского звания «Маршал Советского Союза», лишения депутатской неприкосновенности. Прошу также санкций Президиума Верховного Совета на арест гражданина Берия.

Охваченный испугом Ворошилов, растерянно глядя по сторонам, словно ища подмоги, долго шарил по столу, пока сидевший рядом Хрущев не подвинул ему подготовленное заранее постановление. Ворошилов взял документ в тонкой картонной обложке дрожащими руками и с виноватым видом протянул его ожидавшему с гневом в глазах, напружиненному Жукову; тот повернулся к побледневшему, с опущенными плечами Берия и громко сказал:

— Вы арестованы!

Берия на какое-то время растерялся, немо смотрел на происходящее; в последний момент хотел было схватить свою папку, протянул руку, но в то же мгновение Жуков отшвырнул папку в сторону, рывком схватил арестованного и вывернул ему руки назад.

Все это произошло так быстро, что большинство присутствующих не успели осознать случившееся, с тревогой подумав о военном перевороте. Хрущеву показалось, что в пухлой папке Берия виднелась ручка пистолета, и он тут же схватил папку и сунул ее за спину.

Жуков освободил руки Берия, вышел вперед, за ним — Москаленко, с боков арестованного тут же встали с пистолетами в руках рослые Батицкий и Юферов; Зуб и Баксов были замыкающими.

— Прошу следовать за нами! — Жуков с чувством исполненного долга, но продолжая оставаться в напряжении, шагнул к двери, оглянулся, и вся шестерка с Берия посредине покинула кабинет. Пройдя коридор, группа вошла в большую светлую комнату.

Берия с порога кинулся к стоявшему на столе телефону и, схватив трубку, принялся набирать номер.

Жуков стрелой рванулся к столу, вырвал из рук Берия трубку и закричал:

— Не сметь! Руки вверх!

Берия, освободившись от стресса, на правах хозяина неожиданно предложил:

— Садитесь, товарищи! Произошло недоразумение — вас обманули.

— Молчать! — во весь голос рявкнул Жуков. — Вы арестованы и не командуйте! Здесь я командую! Генерал Батицкий, обыщите арестованного! — приказал Жуков.

Батицкий подошел к Берия, приставил к его груди пистолет и принялся проверять карманы.

— Убери пушку! — потребовал окончательно пришедший в себя Берия, отстраняя руку Батицкого.

— Не шуми — она еще пригодится!

Берия скользнул взглядом по генералам и офицерам с наставленными на него пистолетами и, повинуясь приказу, присел на краешек стула, расположенного возле двери. Его не покидала мысль о передаче при малейшей возможности кому-то из охраны обрывка бумаги с единственным словом «Тревога!». Он беспрерывно ерзал на стуле, придвинулся ближе к двери: в эти минуты его не смущало наставленное на него оружие, ибо его спасение в этом клочке бумаги, который он держал наготове в правом кармане. Не будут же генералы все время сидеть с оружием в руках; пройдет какое-то время, люди расслабятся, и тогда можно воспользоваться одной-двумя секундами, чтобы сунуть этот клочок бумаги первому попавшемуся офицеру охраны МВД.

Заместитель министра внутренних дел Богдан Кобулов после встречи на аэродроме министра вернулся в свой кабинет, проверил с помощью оперативного дежурного ход учения, позвонил командиру одной из московских дивизий и, удостоверившись в обычном раскладе сил и войск, взял папку с бумагами и принялся читать донесения. Через четверть часа ощутил смутную тревогу: до сих пор не было ни одного звонка начальника охраны из Кремля; обычно он звонил о прибытии, на этот раз, видно, замешкался.

Кобулов набрал по «кремлевке» номер комнаты охраны Кремля, попросил к телефону Саркисова, но кто-то, незнакомый ему, ответил, что Саркисова там нет, и в трубке раздались частые гудки. Где же он может быть? Позвонил в секретариат Президиума. «Да, заседание еще продолжается», — ответил дежурный и положил трубку. Значит, они еще в Кремле.

За долгие годы службы в МВД Кобулов привык к тому, что он обязан знать обстановку на каждый час, а здесь прошло свыше двух часов и никакой информации. Он позвонил еще, переговорил с начальником кремлевского караула, уточнил местонахождение машины министра — она по-прежнему находилась в Кремле, — а значит, и Лаврентий Павлович там, в Кремле, тем более заседание Президиума ЦК продолжалось.

Среди множества бумаг увидел письмо с уголковым штампом высшей инстанции, подпись секретаря ЦК Хрущева. Так, что он пишет? Снова о ГУЛАГе, снова приложение списка на семи листах. Пусть пока побудут в лагерях, сидели по двенадцать — пятнадцать лет, посидят и еще. «Надеюсь на Ваше, Лаврентий Павлович, доброе к моей просьбе отношение». Надейся, надейся, Никита Сергеевич, до поры до времени, а пока это время еще не пришло; отказывать секретарю ЦК не надо, выпустим пару десятков и хватит, остальные пусть пока лес валят. Лес стране нужен — вон сколько строек!

Еще бумага с множеством цифр. «Освобождено из-под стражи в области 4540, из них — уголовников 2637, осужденных за мелкое воровство и нарушение правил торговли — 1703, за драки — 98… Из числа амнистированных по статьям УК РСФСР вновь совершили уголовные преступления 94… По сравнению с тем же периодом прошлого года число убийств увеличилось на 69 %…» Этого и следовало ожидать — убийца не остановится перед очередной жертвой, если жертва — помеха; ему все равно, кого пырнуть ножом: милиционера, ребенка, женщину, старика… «Что делать? — спрашивают люди. — Сидеть вечерами дома и не выходить на улицу…» Народ возмущен, волнуется… Ну и пусть волнуется. А кто волнуется больше других — того в лагерь, там приутихнет…

Кобулов размашисто расписался и отложил листы бумаги в сторону. Что еще? Донесение начальника ГУЛАГа о бунте осужденных в лагере. Так, так, что он предпринял: брандспойты, собаки, оружие. Четырнадцать убито, двадцать девять ранено. Собачки — это хорошо, эти враз усмирят, но мало собачек-то, не хватает…

Кобулов взглянул на часы — пора идти на обед. Что там в Кремле, еще заседают? Где Саркисов? Такого еще не было — надо мужику шею намылить как следует, зазнался полковник, не звонит. Он встал из-за стола, намереваясь пойти в столовую, открыл первую, внутреннюю дверь, но тут же распахнулась вторая дверь, и он увидел перед собой двух, высоченного роста, широкоплечих офицеров, бросил руку к пистолету, но тут же услышал:

— Руки вверх! Вы арестованы! — и почувствовал, как щелкнул замок наручников. — Вот ордер на арест. — Полковник с черными армейскими петлицами показал ордер и предложил следовать за ним; сзади, за спиной, слышались шаги еще двух офицеров…

Поминутно озираясь, Берия не сводил глаз с генералов и офицеров, ожидая подходящего момента; ему казалось, что после ухода маршала Жукова, приказавшего во всеуслышание стрелять при попытке арестованного к бегству, напряженность группы охраны постепенно спадет; настороженная тишина позволяла обладавшему лисьим слухом Берия слышать прохождение офицеров внутренней охраны по коридору, и каждый раз он жалел, что не выскочил и не передал сигнал тревоги своим подчиненным. Куда делся начальник охраны Саркисов? Он, подлец, должен был давно хватиться и искать его, Берия. Наверное, уже пошел на обед, предварительно хватив очередную дозу спиртного, сидит и жрет, сволочь, все, чем богата кремлевская столовая.

Куда подевался верный и надежный Богдан Кобулов? Уж он-то должен был первым при его, Берия, исчезновении забить тревогу, поднять Лефортовскую дивизию! Или тоже жрет цыплят-табака в министерской столовой?..

Что делает Серов? Где Круглов? Они обязаны каждую минуту знать местонахождение министра! Все будто сквозь землю провалились, черт бы их побрал!.. А что, если попроситься в туалет и по пути бросить под ноги охране бумагу с сигналом?

— Мне нужно в туалет! — потребовал Берия тоном, не терпящим отлагательств, посмотрел на старшего по званию генерал-полковника Москаленко. Тот отреагировал не сразу: долго думал, как вывести арестованного в коридор, — там периодически проходит внутренняя охрана, и Берия может вызвать ее к себе, а это уже начало перестрелки. Москаленко пошептался с Батицким, кивнул Зубу и Юферову.

— У вас, Юферов, есть нож?

— Есть, товарищ генерал-полковник. — Юферов, не опуская пистолета, достал из кармана перочинный нож.

— Срежьте у арестованного все пуговицы на брюках и выньте поясной ремень. А вы, Иван Григорьевич, — Москаленко обратился к полковнику Зубу, — посмотрите, где есть поблизости туалет.

Зуб вышел в коридор, осмотрелся, прошел в одну сторону, в другую, увидел понятный на всех языках мира символ, открыл дверь, бесшумно прошел по туалетной комнате, оглядел ее и так же бесшумно вышел. Возвращаясь в группу, подумал об указаниях Москаленко: «Хитер Кирилл Семенович! Теперь, чтобы Берия смог ходить, ему нужно руками поддерживать брюки». Выслушав Зуба, Москаленко кивнул Батицкому; тот поднялся вместе с Юферовым и кивнул Берия, указав на дверь. Держа обеими руками спадающие брюки, Берия двинулся вслед за Зубом и в сопровождении Батицкого и Юферова вышел в коридор.

Берия подумал об удаче; он сразу же принялся смотреть по сторонам в ожидании появления охраны, замедлил шаг, но тут же почувствовал под левой лопаткой дуло пистолета, оглянулся — на него предупреждающе смотрел гигант Батицкий с насупленными густыми бровями.

В туалет Берия вошел в сопровождении Зуба и Юферова. Батицкий, на всякий случай, остался в коридоре. Берия вошел в кабину, долго возился, несколько раз спускал воду в унитазе. Он тянул время — его не покидала надежда на освобождение близкими ему людьми.

Четверка вернулась в комнату, каждый сел на свое место, но теперь с пистолетом в руке у двери сел подполковник Юферов. Несколько раз Берия пытался завязать беседу, начиная разговор о малозначащих событиях, но его каждый раз обрывал Москаленко или Батицкий, и он снова надолго умолкал.

На прием пищи уходили поочередно; Берия, чтобы не раскрывать его местонахождение, кормили на месте.

Приближалось время смены кремлевского караула. Москаленко, Зуб и Баксов определили список офицеров ПВО, которым доверялось несение охраны Кремля. Отобрали решительных, волевых, способных быстро принимать решения в самой необычной обстановке командиров и политработников и после короткого телефонного инструктажа направили в Кремль.

Москаленко приходилось все чаще и чаще прибегать к помощи руководителей Московского военного округа; не всегда его предложения исполнялись, а обстановка требовала более активных и решительных мер. Булганин поддерживал все его предложения, но у министра хватало и других забот; не оставлял без внимания просьб Москаленко и Н. С. Хрущев. Все шло к тому, что фактически Московским гарнизоном, частью войск округа распоряжался Москаленко, не обладая реальной властью командующего округом. Тогда и созрело мнение о назначении Москаленко командующим войсками Московского военного округа. Булганин вынес это предложение Маленкову и Хрущеву. Возражений не последовало, более того, Хрущев активно поддержал кандидатуру Кирилла Семеновича, и Москаленко был назначен командующим войсками Московского военного округа. По его распоряжению ключевые позиции в Москве теперь охранялись частями ПВО и соединениями Московского военного округа; москвичи видели стоящие под арками, во дворах, реже — на улицах танки и бронетранспортеры с личным составом.

Чтобы сменить кремлевский караул, нужно было знать специальный пароль. После переговоров с генерал-полковником Серовым пароль стал известен.

Возникла еще одна трудность: новый караул от ПВО был одет в общевойсковую форму с черными петлицами, и старый караул, наряженный от МВД, разумеется, заподозрит неладное: прибывшая смена явно не из их ведомства. Москаленко переговорил с Хрущевым, высказав опасения: возможны не только сопротивление, а и перестрелка в Кремле. Никита Сергеевич вызвал Серова. После консультации решили так: Серов лично снимает охрану, уводит ее в сторону караульного помещения, а на смену тут же ставятся офицеры ПВО; сменившиеся караульные МВД усаживаются в автобусы, отправляются в казармы, где и разоружаются отобранными Серовым и Москаленко офицерами округа и ПВО.

Смена затягивалась; Берия рассчитывал на освобождение именно в это время — должны же наконец принять меры его заместители и начальники управлений. Он то и дело смотрел на часы, прислушивался, настороженно, чтобы не выдать себя, вел наблюдение за группой ареста, отмечая, что служебные и иные заботы все чаще отвлекали генералов и офицеров от несения охраны. Он подолгу сидел с закрытыми глазами, мысленно представляя себе, как развернутся события в самое ближайшее время. Не бросят же его в конце концов близкие ему люди, должны же они отбить его, вырвать из рук этих «случайных» военных…

Надежда не покидала его, и когда в наступившей на улице темноте до него донеслись едва различимые шаги людей, ждал — вот-вот войдет Кобулов или Саркисов с верными людьми. Дверь открылась. Берия вскочил, но тут же услышал окрик Батицкого:

— Сидеть!

Все встали. Жуков осмотрел группу, кивнул Москаленко.

— В машину министра!

Жуков шел замыкающим. На улице была по-летнему прохладная ночь — самое темное время суток, и Жуков, отозвав Москаленко, рассказал примерный план дальнейших действий. Заканчивая разговор, Жуков предупредил:

— При попытке к бегству стрелять без предупреждения!

В просторной машине Булганина места хватило всем; рядом с Берия сели Батицкий и Юферов с пистолетами в руках.

На улицах Москвы было безлюдно и тихо; городской транспорт стоял, жители спали, и только одиночные машины с зеленым огоньком нет-нет да и проскакивали навстречу.

Поездка была последней надеждой Берия; он верил в то, что настало самое благоприятное время его освобождения: машины с боков, машины спереди и сзади, короткая схватка, — и вся охраняющая его группа будет уничтожена. Может достаться и ему… Главное, успеть выбить пистолет из рук Батицкого: этот не остановится ни перед чем, его убрать в первую очередь.

Неожиданно машину ослепил встречный автомобиль; шофер резко затормозил, и грузный Батицкий едва удержался, чтобы не стукнуться о перегородку со стеклом, разделяющую салон на две части. Берия обрадовался, крутанул головой из стороны в сторону, но ни сзади, ни с боков машин не было…

Его поместили в одиночную камеру гарнизонной гауптвахты. Камера оказалась узкой, сухой, с табельным табуретом и убирающейся в стену койкой. Берия хмыкнул: сколько довелось видеть арестованных в камерах Лубянки, Лефортова, Бутырки. Думал ли, что и самому придется обитать в такой бетонной норе…

Первым начальником караула особого назначения (КОН) был назначен сорокатрехлетний генерал-лейтенант Павел Федорович Батицкий — в недавнем прошлом требовательный, строгий комкор с крутым, суровым характером, нередко прибегавший к разносам и «взбадриванию» подчиненных с помощью мощного баса, сотрясавшего воздух так, что дребезжали стекла в окнах, а у стоявших рядом людей долго вибрировали барабанные перепонки. Сейчас именно такой начальник и был необходим — непреклонный, не отменявший своих решений, не позволявший оспаривать его указания.

Спустя неделю арестованного скрытно перевезли в подземное помещение штаба Московского военного округа; там же, в оборудованных кабинетах, разместилась вся группа охраны, в которую по указанию министра был введен генерал-лейтенант Андрей Гетман. Теперь штаб МВО охранялся танками, бронетранспортерами, усиленными нарядами хорошо вооруженных патрулей.

38

Встал вопрос о следствии и прокуроре, которым надо было доверить ведение всего дела. Хрущев предложил сорокашестилетнего Романа Руденко, назначив его Генеральным прокурором СССР.

— Романа Андреевича все знают. Он являлся государственным обвинителем СССР на Нюрнбергском процессе, когда судили гитлеровскую верхушку. Тут процесс тоже необычный и, я думаю, доверить надо Руденко. Он — депутат Верховного Совета СССР.

С Хрущевым согласились не все. Некоторые власть держащие предложили других обвинителей и следователей и даже тех, кто «правил» этой службой в период и «ленинградского дела», и совсем недавно прекращенного «дела врачей», а они, разумеется, могли бы значительно ослабить и вину Берия, и повернуть процесс в другую сторону. Хрущев проявил упорство, сумев доказать острую необходимость назначения Генеральным прокурором СССР Романа Руденко. С ним наконец согласились.

В той сложной обстановке не все было ясно, не все вели себя так, чтобы четко определить свои позиции; сказывалась приверженность людей недавнему руководству, опасения высказать свое искреннее отношение к делу, объективную оценку событий.

Следствию помогали и простые советские люди, и осужденные, томящиеся в лагерях беззаконно, и должностные лица, спешившие поделиться пережитым.

Большое число писем шло в адрес советского правительства, ЦК КПСС, в прокуратуру СССР. Какое-то время следствие не имело доказательств причастности Берия к мусаватистской разведке, да как они могли быть, когда почти все те, кто работал с Берия в то далекое время, были им уничтожены. И вдруг на имя секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева приходит письмо «…от члена КПСС с 1940 года Сафронова Николая Федоровича.

Работая с 11 мая 1920 года в Чрезвычайной комиссии Грузии, я впервые увидел Берия, когда он приехал в Тбилиси из Баку на должность начальника СОЧ (секретная оперативная часть). С ним прибыли Деканозов — секретарь СОЧ и Мильштейн — личный секретарь Берия.

…В период, когда после Багирова М. Д. председателем Азербайджанской ЧК был назначен Фриновский Михаил Петрович, были обнаружены (1931–1932) архивы за 1920 год об аресте Берия Азербайджанским ЧК в 1920 году. АзЧК арестовал Берия Лаврентия Павловича по обвинению в службе мусаватистской охранке. На документе была резолюция: “Освободить. Вано Стуруа”»…

Что это? Случайность? Или чья-то команда? Ответ на этот вопрос скорее всего дадут историки, но факт остается фактом: освобождение Берия из-под стражи произошло опережающе по отношению к телеграмме Кирова об аресте и предании суду всех, кто состоял в мусаватистской охранке…

Характерно, что и в процессе следствия 1953 года, и после него в центр продолжали поступать документы, свидетельствующие о службе Берия в охранке. Так Министерством внутренних дел Грузии была направлена телеграмма для доклада Министерству внутренних дел СССР и лично министру генерал-полковнику Круглову С. Н.: «Направляется копия прошения о помиловании осужденного Ибрагима Мамед Касум-оглы, в которой указывается о службе ныне разоблаченного врага народа Берия в мусаватистской разведке в 1919 году, обнаруженная в Центральном архиве МВД ГССР.

«От 29.11.1933 г. ЗАК ЦИК. Я служил не один, а с крупными революционерами, как, например, с тов. Берия, Касумом Измайловым, Али Байрамовым. Я поступил на службу в контрразведку (т. е. мусаватистскую охранку. — А. С.) не с целью политической борьбы, а в силу безработицы после моей долголетней работы на частных фирмах. Я работал не самостоятельно, а под непосредственным руководством сотрудника контрразведки, ныне генерального секретаря Заккрайкома тов. Берия, что, безусловно, исключает антикоммунистический характер моей деятельности…»

Разумеется, что ссылки автора обращения в ЦИК Закавказья стали для него роковыми, ибо всякий, кто был хоть немного связан с мусаватистской охранкой, немедленно предавался суду и расстреливался. Не избежал этой участи и Ибрагим Мамед Касум-оглы — он знал то, чего не должен был знать никто…

В процессе следствия по делу Берия выяснялись все новые и новые факты преступной деятельности Берия, связанные не только с государственными интересами, а и с его личной моральной распущенностью, давно перешедшей в преступления.

«Начальнику Управления МВД по Красноярскому краю полковнику Ковалеву. От В-м А. Ф. 27.07.1953 г. Заявление.

Мне известен ряд фактов из личной жизни бывшего министра внутренних дел Л. П. Берия.

В конце 1946 года в Министерстве Вооруженных Сил работала молодая девушка комсомолка Нина Ш-я. Она была очень хороша собой. В декабре 1946 года при посещении салона-парикмахерской с ней знакомится Галина Стефановна. Та пригласила девушку в ГАБТ на «Травиату».

Во время арии умирающей Виолетты Нина не выдержала и заплакала. В антракте к ней подошел полковник и попытался познакомиться.

После спектакля полковник (Саркисов. — А. С.) предложил «Паккард»…

В канун Нового года в квартире Нины раздался звонок Галины Стефановны и полковника с приглашением на встречу Нового года. Галина Стефановна рассказала, что Ниной интересуется крупный государственный деятель, он хочет ее видеть. Она согласилась на встречу.

Везут Нину на Спиридоньевский переулок. Полковник показывает особняк, их встречает женщина, усаживает за стол с яствами. Затем Галина Стефановна и полковник уходят. Она одна бродит по хорошо меблированным комнатам. Входит Берия, протягивает руку, знакомится.

— Я видел вас плачущей в театре. Вы очень нежны и чувственны. Ниночка, только честно, вас похитили?

Та дрожит.

— У вас тут как во дворце эмира бухарского.

Идет разговор о семье Нины, о причине слез в театре. Ей Берия показывает ванну, бассейн из черного мрамора:

— Все это только для моих жемчужин.

Берия показывает книги, им написанные.

— Зачем я вам, такому человеку? Я маленькая, глупенькая.

— Да, я на большой государственной работе, но в личной жизни я — простой человек, с пороками и хорошими качествами, такой же мужчина, которого влечет и свежесть юной девушки, и ее красота.

Нина заметила, как Берия в соседней комнате сделал себе укол. Возвратился возбужденный, глаза искрятся, движения порывистые. Он увлек Нину в соседнюю комнату, угощает вином, раздевает ее, целует плечо, вонзается зубами в правую грудь. Нина кричит, вырывается, он тащит ее в постель и овладевает ею…

И так каждую неделю, потом начались половые извращения… Мне стало это известно 10 июля 1953 года от собственной жены Ш-й Нины Константиновны»[23].

Свидетельские показания и очные ставки убедили следствие в том, что Берия совершал насилия над девушками и женщинами систематически, «отбирая» для этого тех, кто случайно приглянулся ему или его сатрапу Саркисову на улице, в канцеляриях ведомств, на отдыхе, в командировках, при случайных знакомствах…

В «послужном списке» можно видеть фамилии женщин самых различных возрастов и национальностей: русские, украинки, грузинки, еврейки, азербайджанки, абхазки, татарки. Особую страсть питал к девушкам до двадцати лет… В его «донжуанский список» входили актрисы (московских театров, кинематографа, танцовщицы Большого театра), спортсменки, машинистки, студентки, инженеры, художницы, официантки и даже… секретарь месткома профсоюза. Все они, как правило, шли в особняк в Спиридоньевском по принуждению и даже с применением насилия.

Генеральный прокурор СССР Роман Руденко выделил эту, скрытую от людей «сферу деятельности» государственного преступника и постановил предъявить Берия Л. П. дополнительное обвинение по части II Указа Президиума Верховного Совета СССР от 04.01.1949 г. «Об ответственности за изнасилование».

Жертвами «полового разбойника» стали двести четырнадцать девушек и женщин, в их числе — имеющие мировую известность, знакомые советским людям по газетам, кино, радио…

На следствии выяснялись и малоизвестные страницы истории нашей страны. Мало кто знал, что у Сталина еще в предвоенные годы тлела мысль о низложении партийной верхушки и замене ее новыми людьми, не знавшими перипетий революции и Гражданской войны. В 30–40-е годы всячески раздувалась роль Сталина в революции («Краткий курс ВКП(б)» отводил Сталину решающую роль в предреволюционный период — «Ленин жил за границей и был оторван от России»), в дни октябрьского переворота, на полях братоубийственной Гражданской войны. О скромном месте Сталина в революции писал Джон Рид, но эту книгу вскоре изъяли из библиотек и больше не издавали. Но о тех днях хорошо знали уцелевшие в годы репрессий приближенные Сталина.

Вернемся, однако, к документам. Вот материалы допроса гр. Дуброва Бориса Семеновича.

«…Я работал оперуполномоченным до 1939 года Ростовского управления НКВД. 4 декабря в Ростов приехал Кобулов Богдан, работавший замнаркома внутренних дел, вместе с Абакумовым, назначенным начальником Ростовского управления НКВД. 7 декабря меня вызвали Меркулов и Кобулов и стали спрашивать о моих связях с братом моей жены Клименко Михаилом Ивановичем, находящимся в то время под арестом в г. Шахты.

11 декабря я был арестован, этапирован в Москву, в Бутырскую тюрьму в камеру № 156. Сокамерник Хазов рассказал мне, что его ведут по делу правотроцкистской организации, к которой принадлежат Молотов, Каганович, Микоян…»

Это происходило после назначения Берия наркомом внутренних дел. Видимо, Сталин, инструктируя нового наркома, дал поручение «вныматэльно посматреть таварищей Молотова, Кагановича, Микояна». Что тогда помешало раскрутить еще одно «дело» — сказать трудно.

Следствие шло медленно. Берия долго отказывался давать показания, кричал на следователей, стараясь запугать их, требовал вызова свидетелей, скомпрометировавших себя долгой совместной работой с обвиняемым.

В один из вечеров он попросил бумаги и карандаш. Сел в угол комнаты, долго смотрел на чистый лист…

Постучав в дверь, подал дежурному офицеру записку. Полковник Зуб прочитал написанное корявым почерком, с грамматическими и орфографическими ошибками письмо председателю Совета Министров СССР Г. М. Маленкову: «Егор разве ты не знаешь меня забрали случайные люди хачу лично доложить обстоятельства когда вызовеш. Лаврентий». Письму хода не дали. Берия требовал ответа, стучал в дверь ногами, угрожал охране, долго кричал.

В один из дней Берия отказался от допроса, молча сидел в углу, пока не вошел офицер с подносом — наступило время обеда. Берия начал кричать, топать ногами, схватил табурет и бросил его в офицера. О странном поведении арестованного доложили генерал-полковнику Москаленко. Тот вызвал Батицкого.

— Сходите к нему, Павел Федорович, — Москаленко кивнул на дверь, — объясните ему порядок пребывания под следствием. Вы это можете сделать без помощников.

«Разговор» подействовал: несколько дней Берия вел себя спокойно, пищу принимал без эксцессов и даже согласился дать показания.

10 июля в газетах появилось первое сообщение по делу Берия: «На днях состоялся Пленум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. Пленум ЦК КПСС, заслушав доклад Президиума ЦК — товарища Маленкова Г. М. о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Л. П. Берия, направленных на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала и выразившихся в вероломных попытках поставить Министерство внутренних дел над правительством и Коммунистической партией Советского Союза, принял решение — вывести Л. П. Берия из состава ЦК КПСС и исключить его из рядов Коммунистической партии Советского Союза как врага Коммунистической партии и советского народа».

Пленум длился как никогда долго — шесть дней. 2–7 июля члены и кандидаты ЦК КПСС обсуждали не только дело государственного преступника номер два, а и серьезные недостатки в руководстве партией и страной. Почему грубо нарушался Устав партии, ленинские нормы партийной жизни? Почему долгие годы ЦК беззубо относился к растущему год от года культу Сталина, фактически превратившегося в диктатора и самодержца? Почему народ-победитель до сих пор по-настоящему не накормлен и не одет?

Члены ЦК подвергли резкой критике тех, кто потворствовал Сталину, кто давно пренебрег нуждами народа, кто не боролся с серьезными недостатками в сельском хозяйстве, промышленности.

Но далеко не все члены ЦК мыслили критически и конструктивно. Каганович, защищая Сталина и все, что связано с ним, сказал: «Верно, что это был перегиб в смысле культа личности… Но это не значит, что мы должны сделать крутой перегиб в другую сторону, в сторону замалчивания таких вождей, как Сталин… Сталин — великий продолжатель дела Ленина, Маркса, Энгельса. Сегодня мы должны полностью восстановить законные права Сталина: именовать великое коммунистическое учение — учение Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина».

Зал притих, осмысливая услышанное: люди, прибывшие из глубинок страны и привыкшие слышать о Сталине только хорошее, воспрянули, особенно после того, как Андрей Андреев, долгие годы находившийся в составе Политбюро, поддержал Кагановича: «Появился откуда-то вопрос о культе личности. Почему встал этот вопрос? Ведь он решен давным-давно… Миллионы людей знают, какое значение имеет гениальная личность, стоящая во главе движения, знают, какое значение имели и имеют Ленин и Сталин».

— Правильно! — выкрикнул из президиума маршал Ворошилов. — Сталин привел нас к победе!

Выступавшие разделились: одни, поддерживая Кагановича, Ворошилова, Андреева, рьяно защищали Сталина и стиль его руководства; другие резко критиковали Сталина, его соратников за принижение роли партии в руководстве страной, за отсталость сельского хозяйства, упущения в обеспечении народа самым необходимым («До каких пор люди будут ходить в телогрейках и кирзовых сапогах?»).

Хрущев то изредка качал головой, когда выступающий хвалил все, что было в прошлом, то усердно кивал, поддерживая тех, кто говорил о бедах людских, тысячах невинно осужденных трудящихся и интеллигентов. Он опасался одного: постановление Пленума, им и его людьми подготовленное, могут «зарубить», потребовать коренной переделки, а значит, ослабить его критическую направленность. «Идет настоящая борьба нового со старым, — размышлял Хрущев. — Время больших переломов еще не пришло. Надо готовить людей. Их собственное мнение, их оценки прошлого еще не вызрели. Люди привыкли верить только тому, что говорят вожди…»

Берия критиковали зло за все его зверства, за массовое уничтожение людей, но все это обставлялось так, что он один распоряжался судьбами миллионов людей, а Сталин будто бы находился в стороне. Берия принимал решения, Берия определял списки, по указанию Берия людей уничтожали или ссылали в Сибирь и на Колыму. Сталина заметно выгораживали. «Оно и понятно, — размышлял Хрущев, — окружение вождя не хотело критики своего лидера, не хотело обнародования массовых преступлений перед народом, — оно боялось правды. Но рано или поздно, а правда свое возьмет. Нужно время. Не сказать народу всего того, что было, — совершить новое преступление. Надо набраться терпения до очередного съезда партии». Он слушал текст постановления и радовался тому, что правда о Берия, его кровавом окружении осталась на страницах постановления. «Министерство внутренних дел фактически вышло из-под контроля партии и высших органов государства, приобрело непомерно большие права, в нарушение Конституции СССР присвоило себе не свойственные ему судебные функции, создавая тем самым возможность незаконных репрессий»…

Для тех, кто выполнял охрану Берия и вел следствие, многое было ясно, но для всего народа это сообщение было неожиданным; совсем недавно Берия стоял на трибуне Мавзолея рядом с руководителями партии и государства, приветственно махал рукой, а теперь — враг советского народа. Столько лет работал бок о бок с товарищем Сталиным и на тебе… Поди разберись, что к чему…

Отказываясь от дачи показаний, в один из дней Берия потребовал встречи с председателем Президиума Верховного Совета СССР Ворошиловым.

— Я — член Президиума Верховного Совета СССР!.. — кричал и топал ногами Берия. — Меня никто не выводил из состава Президиума Верховного Совета! Это беззаконие! Я — депутат Верховного Совета!

Истерика продолжалась долго. При появлении дежурного офицера Берия сказал:

— В знак протеста я объявляю голодовку! Вы ответите за все это! — Берия бросил в офицера тарелкой с пищей.

Снова пришлось идти усмирять разбушевавшегося арестованного, откровенно побаивающегося только Батицкого.

— Я требую! — продолжал кричать Берия. — Это беззаконие!

— Ну, тихо! — Батицкий поднял крепко сжатый огромный кулак. — Ведите себя пристойно, как депутат Верховного Совета. А насчет беззакония, — Батицкий приблизился к Берия, пронизывая его своим свирепым взглядом. — Давайте вспомним отдельные, как говорят, фрагменты вашей жизни. Вы подписали в октябре 1941 года телеграмму в Куйбышев о расстреле двадцати пяти человек высшего командного состава Красной Армии! Из них три заместителя наркома обороны. Вы? Что молчите? Отвечайте!

— Это было указание высшей инстанции! — пытался оправдаться Берия (он не называл фамилии Сталина, прятал ее под словом «инстанция»). — Я к этому делу непричастен.

— А триста командиров Красной Армии, расстрелянных в Москве и под Москвой в том же октябре сорок первого года? Тоже, скажете, «указания инстанции»? И не смейте оправдываться!

— Я… я… объявил голодовку… Вы не имеете права меня здесь держать!

— Черт с вами! Подыхайте с голоду! Но если будете орать, угрожать, стучать в дверь, — мы наденем на вас смирительную рубашку и привяжем, как собаку, к тому крюку. — Батицкий показал на торчавшую из стены железную скобу.

— Не имеете права! — взвизгнул Берия.

— А вы кидаться табуретками, тарелками в офицеров имеете право? Попробуйте у меня! — Батицкий погрозил арестованному своим большим, покрытым густыми волосами кулаком и вышел из комнаты.

Несколько дней Берия демонстративно отказывался от пищи, с закрытыми глазами лежал на койке, на вопросы следователей не отвечал, разговаривать с охраной отказывался. В конце десятого дня, шатаясь от слабости, обросший, с впалыми глазами подошел к двери и постучал.

— Я хочу сделать заявление прокурору.

Руденко находился рядом, в здании штаба округа, занимаясь изучением хода следствия, документов допроса, показаний свидетелей. Узнав, что его хочет видеть Берия, Роман Андреевич оставил заваленный документами стол и пришел в комнату арестованного.

— У меня к вам есть заявление, — начал Берия.

— Я слушаю вас. — Руденко достал ручку и блокнот.

— Дело в том, что я являюсь членом Президиума Верховного Совета СССР и прошу встречи с председателем Президиума Верховного Совета СССР Климентом Ефремовичем Ворошиловым для устного заявления. Я также являюсь заместителем председателя Совета Министров СССР и прошу встречи с товарищем Маленковым. Все мои просьбы оставлены без внимания. Я заявляю протест и отвод следователям. Нельзя нарушать советские законы! Вы — прокурор и обязаны следить за исполнением нашей Конституции и законов. У меня все.

— У вас имеются какие-либо заявления и претензии к содержанию, питанию, процессу допросов? — спросил Руденко, скользнув по осунувшемуся лицу совсем недавно самого грозного и всесильного министра; голодовка не особенно сказалась на тучном, рыхлом теле Берия, следы ее больше отразились на потускневшем, помятом лице.

— Нет! — отрезал Берия.

— Что касается вашей просьбы о встрече с товарищами Ворошиловым и Маленковым, — Руденко выждал, пока Берия вставал с койки, — то я сообщу об этом соответствующим руководителям. О следователе тоже будет принято решение. Я бы хотел просить вас воздержаться от голодовки.

— Это мое право! — Берия зловеще блеснул очками-пенсне.

— Приходится напомнить вам о том, как по вашему указанию ни в чем невиновных, арестованных НКВД людей, объявивших в знак протеста голодовку, «кормили» с применением силы, вплоть до введения физраствора в задний проход.

— Я не отдавал никаких на этот счет указаний! Это выдумка!

— А ваш приказ относительно коллективной голодовки в знак протеста против издевательств, избиений, завышения норм выработки на лесоповале в «предприятии 48/2» ГУЛАГа?

— Какой приказ? — спросил Берия.

— О расстреле всех, кто объявил голодовку.

Берия на мгновение растерянно развел руки, но тут же спохватился.

— Не знаю… Не помню…У ГУЛАГа были свои руководители. У меня нет больше вопросов. — Берия отвернулся и сел на массивный табурет, давая понять, что он больше не нуждается в присутствии прокурора. Руденко дал знать, дверь открылась, и он вышел.

Через двое суток Руденко сообщил Берия о нежелании Ворошилова и Маленкова встречаться с ним. Берия выслушал Руденко с недоверием и площадно выругался…

Руденко, начав допрос, вскоре убедился, что по-прежнему Берия отказывается давать показания:

— Я категорически заявляю: никаких показаний я давать не собираюсь! Надо на репрессии смотреть шире — нами руководила инстанция, и мы были бессильны изменить что-либо. Я лично списков на репрессии не подписывал!

Руденко обладал отменной профессиональной подготовленностью и не менее отменной выдержкой, понимая, что Берия будет продолжать валить вину то на инстанции, то на заместителей, то на обстановку. Прокурор знал уже о многом и обладал редкими документами, но представлять их обвиняемому пока не спешил.

— И по так называемому «ленинградскому делу» вы не признаете своей вины?

— Все это делалось по указанию инстанции!

— И допросы с пытками и избиениями тоже? — спросил Руденко.

— О таких допросах я ничего не знаю, — голос Берия стал тише, и сам он постепенно сник, опустив плечи.

— А вот подписанная вами телеграмма об усилении физического воздействия на Кузнецова, Попкова, Капустина! — Руденко, не выпуская из рук раскрытой папки с подшитыми в ней документами, протянул ее Берия. — Узнаете почерк?

Берия отвернулся и долго молчал.

— Это было трагическое исключение. Но я просил бы присоединить к делу мой приказ начала тридцать девятого года об отмене физического воздействия при допросах! Я принял НКВД в состоянии беззаконного ведения процесса допросов. Арестованных избивали изощренными методами. Я запретил это!

— Да, этот приказ в деле есть. К сожалению, он действовал очень короткое время. Еще вопрос. С какой целью вы добивались в ЦК и в Президиуме Верховного Совета амнистии уголовникам в марте — апреле текущего года?

— Смерть вождя обязала нас пересмотреть сроки заключения многих осужденных. Осужденные искренне сожалели о безвременной его кончине. Я получил сотни писем от осужденных. Надо было как-то помочь им вернуться к нормальной жизни. — Берия объяснял принятое решение довольно спокойно и рассудительно, и ему казалось, что Генеральный прокурор был убежден в необходимости массовой амнистии.

— Но почему же вы в проект Указа не вписали статью 58 УК РСФСР? Почему ни один осужденный по политическим мотивам не был амнистирован? Более того, в это же время расстрелы продолжались. Вот акты, донесения.

— Почему же! «Дело врачей» было прекращено!

— Все это так. Но я повторяю вопрос о политических заключенных: они не были амнистированы. Все они оставались в местах заключения. Только единицы вернулись домой после вмешательства секретарей ЦК, членов правительства. И еще вопрос, — продолжал Руденко, — поясните, пожалуйста, назначение еще одной тюрьмы — «Особой».

— Вы об этом спросите у… — Берия умолк на полуслове, но, подумав, продолжил, — у Комитета партийного контроля, МВД «Особой тюрьмой» занималось мало. Там допрашивали политических заключенных партийные следователи — ответственные контролеры и члены Политбюро. — Берия не назвал тех, кто создавал ее и фактически руководил ею: Маленков, Андреев, Шкирятов. Об этом следствие узнает несколько позже…

Берия продолжительное время молчал, позже, сославшись на головную боль, отказался от дачи показаний, отвернулся, придвинул табурет к стене и затих.

Препирательства, требования арестованного о вызове все новых и новых свидетелей, отказы от дачи показаний чередовались с шумными непристойными выходками, оскорблениями следователей, истеричным криком; сцены притворства по мере накопления следственного материала стали реже. Росло число свидетельств, фактов, признаний, показаний сотрудников МВД, а вместе с ними росло число томов «дела» — их стало более пятидесяти. Многие страницы объяснительного заключения нельзя было читать без содрогания и слез… Жертвы беззаконий взывали о помощи с каждого листа, с каждой строчки…

Параллельно велось следствие по делу самых близких приспешников «железного наркома»; они тоже пытались свалить вину то на призрачные инстанции, то, после перекрестных допросов, на своего шефа…

39

Владимир Георгиевич Деканозов после прибытия Берия из Баку в Тбилиси в 1922 году был назначен начальником секретно-оперативной части ГрузЧК (СОЧ). Но Деканозов рвался на самостоятельную работу и вскоре был назначен начальником ГПУ Абхазской республики, где с первых дней «обнаруживает» «гнезда» контрреволюционных групп и организаций. Приемы «раскрытия» стары, как свет, — шантаж и запугивание.

Однажды в ГПУ к Деканозову был вызван ответственный работник аграрного сектора Николай Федорович Агапов. Расспросив о делах, Деканозов намекнул о наличии в аграрном секторе шпионов и вредителей.

— Да, да, не удивляйтесь! Вы — близорукий в политическом отношении человек! Урожаи не растут, скот в колхозах гибнет от вредительства. Так?

Агапов недоуменно пожал плечами. «Скот в самом деле дохнет, — подумал Агапов, — но не от вредительства, а от отсутствия кормов, поздно начали косить траву — опоздали, да и работают люди из-под палки».

— Руководители хозяйств потакают бездельникам, сами встали на путь вредительства! — наседал Деканозов. — Вот список вредителей. Подпишите.

Взяв список, Агапов прочитал фамилии и удивился: подавляющее большинство незнакомы ему.

— Я не могу подписать. Я не знаю этих людей.

«Беседа» длилась несколько дней, после которых Агапов, сломленный морально и физически, снова предстал перед Деканозовым.

— Вы — русский. В Абхазии местные руководители за вас не заступятся. Семья будет выброшена на улицу, жена арестована. Против вас будет создан материал, и вас расстреляют. Мы предлагаем вам самый простой вариант: подпишите этот список и поедете домой. Никто знать не будет о том, что вы были у меня.

Душа Агапова разрывалась на части: «Как же можно оговорить ни в чем не повинных людей, которых и в глаза не видел, а те, которых знаю, — труженики, самые что ни на есть простые крестьяне от сохи. Как же я им в глаза смотреть буду? Покарает меня Всевышний самой тяжелой карой».

— Не могу! — взмолился вздрагивающий всем телом Агапов. — Совесть заест, ей-богу, не могу. Пощадите — жена больная, детишки маленькие.

— Совесть, говорите… А как же быть с тем, что вокруг нас с вами враги! Где же ваша совесть? Вы разве не видите, что делается в колхозах?

— Обещали трактора, а их нет. Коней забрали, пахать не на чем.

— Коней направили в Красную нашу Армию. Разве мы можем без Красной Армии? Нет! Кругом враги-империалисты, буржуи ждут того часа, когда мы ослабнем! Вы это понять можете?

— Дайте ночь на раздумье, — попросил Агапов.

Деканозов согласился, поместив Агапова в камеру, по соседству с которой всю ночь велись пытки, доносился раздирающий душу крик, слышались вопли истязуемых.

Утром, едва дойдя до комнаты начальника ГПУ, Агапов тяжело опустился на стул и молча подписал материалы допроса и список незнакомых ему людей из разных мест, в том числе из Ростова и Тбилиси…

С переходом Берия на должность секретаря ЦК КП(б) Грузии Деканозов вскоре становится секретарем ЦК по транспорту, а в 1938 году он уже работает наркомом пищевой промышленности. Деканозов представлял собой типичного руководителя тех лет, неглубоко разбиравшегося в экономике, управленческой работе, системе взаимодействия между различными отраслями народного хозяйства. Единственным качеством руководителя он считал твердость в принятии решения. Он не прислушивался к мнениям других, жестко спрашивал с заместителей, не позволял выносить сложные проблемы на обсуждение, полагаясь лишь на свои знания и опыт. Неугодных, пытающихся иметь свое мнение людей безжалостно определял во «враги народа» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Он ни в чем не противоречил своему шефу и безропотно шел туда, куда указывал Берия. С переходом Берия в НКВД СССР Деканозов, по указанию Лаврентия Павловича, покидает большой пост в Грузии и едет вслед за своим патроном на должность начальника пятого (иностранного) отдела наркомата внутренних дел СССР. И сразу приступает к чистке аппарата, фальсифицируя десятки дел на сотрудников, принимая участие в ночных допросах, истязаниях терявших силы людей.

Вот что показал в процессе следствия по делу Берия И. Боровой. «2 декабря 1938 года меня арестовал Деканозов. Началось следствие. Следствие вел Мальцев, который сразу потребовал:

— Дай показания о своей антисоветской деятельности!

Я не вел никакой антисоветской деятельности и потому ничего не мог ответить Мальцеву. Меня начали зверски избивать. На одном из допросов мне пробили барабанную перепонку правого уха.

Потом появились Берия, Деканозов и Меркулов и тоже били резиновыми дубинками.

— Меня завербовал, — соврал я, — заместитель начальника пятого отдела ИНО (он уже сидел). — Я едва мог говорить, едва держался, чтобы не упасть. Видя мое состояние, Берия, обращаясь к Меркулову и Деканозову, сказал:

— Кончайте бить! Он уже сознался.

Назавтра я отказался от показаний. Следователь Калинкин бил две недели, пока я не написал, что был завербован Сольцем А. А. в правотроцкистский блок.

Почему меня арестовали и выбивали нужные им показания Берия и Деканозов? Я в 1922 году работал в ГрузЧК и многое знал о Берия, о его службе в мусаватистской контрразведке».

Деканозов старался, и он через семь месяцев, по рекомендации Берия, назначается заместителем наркома иностранных дел, — Берия нужны в ведущих ведомствах свои люди, его глаза и уши.

Осталось загадкой одно обстоятельство: неожиданно, по требованию Сталина, в сорок седьмом году Деканозова освобождают от обязанностей в МИДе, но при активном содействии Берия «непотопляемый авианосец» Деканозов назначается на руководящую работу в Главное управление советского имущества за границей (ГУСИМЗ). Недолго продержался этот многоцелевой, номенклатурный, с весьма посредственными способностями работник, — его снимают с поста руководителя, но его вновь спасает Берия. На этот раз Деканозов получает должность в радиокомитете, а вскоре, почувствовав свою полную непригодность, приходит к шефу и просит о содействии в получении персональной пенсии. Шел март 1953 года.

— Какая пенсия! — удивился Берия. — Иди министром внутренних дел Грузии. Там нужно навести порядок!

По пути в Грузию Деканозов изложил в карманной записной книжке свое жизненное кредо. «Работать только в системе ЛПБ» (Л. П. Берия. — А. С.). И сразу же Деканозов, зная о скоротечности поступающей к Берия информации, на очередном партийном собрании МВД Грузии произносит панегирик в честь своего шефа: «Чекисты Грузии могут гордиться, что работают под руководством славного сына Грузии, боевого министра Лаврентия Павловича Берия!»

С первых дней пребывания на посту министра внутренних дел Деканозов приступает «к искоренению национализма в Грузии», принимая участие в допросах и избиениях невинно арестованных людей. Снова до отказа набиты камеры тюрем в Грузии работниками райкомов и горкомов, директорами предприятий и учеными, прокурорами и учителями. Самых «рьяных националистов» Деканозов отправляет в Москву, в Лефортовскую тюрьму, — там умеют «потрошить» так, что даже самый упрямый и сильный становится «разговорчивым». В Москву же летят победные донесения о разгроме очередной «контрреволюционной группировки», о «признаниях» руководителей «осиного гнезда».

Не успел Деканозов выполнить до конца «установок» Берия.

Генеральный прокурор СССР Руденко 3 июля 1953 года «постановил мерой пресечения к уклонению от суда и следствия в отношении Деканозова В. Г. избрать содержание под стражей.

Копию настоящего постановления направить начальнику тюрьмы для исполнения»[24].

Если недавно Деканозов посылал Берия верноподданнические письма и донесения, обращаясь к нему не иначе, как «Дорогой Лаврентий Павлович», то теперь, оказавшись под следствием, спешит отказаться от своего патрона: «Я не враг и никогда не был в заговоре с Берия против партии и правительства. Моя вина и мое несчастье в том, что я верил этому человеку и не распознал своевременно в нем врага и преступника… Дополнить следствие больше ничем не имею, ходатайств к следствию не имею. В. Деканозов».

Пожалуй, самой зловещей фигурой из окружения Берия был генерал-полковник Богдан (Бахшо) Кобулов. К моменту ареста он был награжден 3 орденами Ленина, 5 орденами Красного Знамени, орденами Трудового Красного Знамени, Суворова I степени, Кутузова I степени, Отечественной войны I степени. Берия не жалел для своих сатрапов никаких наград и не раз требовал от Президиума Верховного Совета поощрений, явно не заслуженных. У следствия возникли сомнения: как случилось то, что Кобулов и другие награждались ПОЛКОВОДЧЕСКИМИ орденами, статут которых предусматривал награждения за «проведение успешных наступательных операций на фронтах Великой Отечественной войны». Какие операции провел тот же Кобулов в годы войны? Массовое выселение чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар из Кавказа и Крыма в Сибирь и Казахстан? Или внедрение, по приказу Сталина, заградительных отрядов позади наших обороняющихся частей?..

Кобулов, как и другие из окружения Берия, безропотно исполнял все указания шефа, не выясняя причин и необходимости решения. Он был очень исполнительным, по-холопски преданным Берия. Вместо ума — старательность и чинопочитание, вместо собственного мнения — чего изволите…

«Телеграмма принята 23.07.1953. В 1935–1936 годах в должности начальника особого отдела НКВД Грузии работал Керкадзе Мариан — член КПСС с 1917 года. Во время выборов делегатов фамилия Берия была кем-то вычеркнута. Подхалимы Берия: Кобулов, Рапава, Рухадзе заподозрили в этом Керкадзе. Арестовали его с женой. Дело вел Рухадзе, который применял в отношении Керкадзе и его жены физические репрессии. Затем обоих вывезли в Москву, где дело вели лично Рухадзе и Кобулов. Керкадзе был осужден на 8 лет, жена на 5 лет за ведение антисоветской агитации…

В числе близких и доверенных людей Кобулова находился сотрудник НКВД Грузии Давыдов Николай. Братья последнего (Александр, Саркис и еще один) имели в пригороде Тбилиси большое хозяйство. Кобулов был постоянным гостем и участником многочисленных и богатых кутежей. Кобулов не брезговал и денежными поборами. Чтобы убрать свидетеля своих пьянок и похождений и для создания себе авторитета, состряпал мифическое «дело» о террористической организации, которая ставила якобы задачу уничтожения Кобулова. Вся семья Давыдовых и их ближайшие родственники были репрессированы по первой категории. Под видом борьбы с троцкистскими организациями Кобулов организовал уничтожение неугодных ему и Берия людей. После уничтожения овладевали ценными вещами, охотничьими ружьями. По указанию Кобулова было сфабриковано дело на начальника 2-го отдела СПО НКВД Грузии Левона Абашидзе — молодого, сильного, растущего чекиста. Кобулов испугался, что Абашидзе займет его место, и поэтому убрал его со своей дороги.

В ГПУ — НКВД Грузии работал Хатискаци, который был женат на красивой женщине Анне Квашали. Берия склонил Анну к сожительству, в результате Хатискаци развелся с ней. В 1937 году Хатискаци был репрессирован по первой категории. Зам. министра ВД ГССР Каранадзе».

При аресте Кобулова у него было изъято 7 пистолетов, 5 охотничьих ружей английского производства.

На допросе 13 октября 1953 года генерал-полковник Б. Кобулов показал: «Берия в тридцатые годы был полновластным хозяином Грузии, и все организации и учреждения, в том числе и НКВД, беспрекословно выполняли его требования»[25].

«Особого внимания, — продолжал Кобулов, — заслуживают вероломство и мстительность, проявляемые Берия в отношении неугодных ему лиц… Берия — карьерист, авантюрист и бонапартист. Все это после смерти И. В. Сталина выявилось гораздо резче, чем раньше. Это действительно заговорщик…»

На следствии поначалу Берия отказался что-либо сообщить о подготовке заговора, уводя своими пространными объяснениями в сторону и следствие, и работников прокуратуры СССР.

Нарком внутренних дел Гоглидзе «стальной метлой» очищал ряды грузинского народа от националистов, членов контрреволюционных организаций, вредителей и их пособников. «Особая тройка» НКВД Грузии за 1937–1938 годы под председательством Гоглидзе рассмотрела 12 382 «дела», из них к высшей мере наказания — 6767, осуждено к различным срокам — 5590 человек. Фактически подменялись суды и прокуратуры, большинство дел решалось «тройкой» Гоглидзе.

Берия люто ненавидел Серго Орджоникидзе. Серго, как и Киров, доподлинно знал все черное прошлое Берия и, естественно, мог в любую минуту рассказать об этом не только его окружению, а вынести этот вопрос на Пленум ЦК. До него не доберешься — член Политбюро, член ВЦИК.

Берия решил начать с брата Серго. По его указанию Сергей Арсеньевич Гоглидзе, начинавший совместную работу с Берия в Грузии с должности инспектора политотдела ЧПО — частей пограничной охраны, арестовал Папулия — Павла Константиновича Орджоникидзе в ноябре 1936 года по обвинению в ведении контрреволюционных разговоров. Суд приговорил Павла к пяти годам ссылки.

В Москву было отправлено донесение о «деле Павла Орджоникидзе», которое сразу стало достоянием Сталина. К нему тут же пришел Серго и в резкой форме высказал все, что он думал и знал о Берия. Сталин, попыхивая трубкой, сослался на решение суда, ни разу не упомянув Берия. Просьба Серго об освобождении из заключения брата осталась без ответа. Взволнованный несправедливостью, Серго раздраженно, чувствуя свое бессилие, сказал что-то грубое и покинул кабинет… Сталин словно ждал такой реакции, оставался невозмутимым.

Повторное обращение Серго к Сталину тоже оказалось безрезультатным… 18 февраля 1937 года Серго Орджоникидзе застрелился…

Добившись своего, Берия и Гоглидзе не оставили в покое Павла. По их указанию Павла арестовали в ссылке и этапировали в Тбилиси. В «Постановлении» было указано: «Орджоникидзе Павел Константинович возвращен из ссылки в связи с тем, что в процессе следствия по делу контрреволюционной троцкистской террористической организации, совершившей злодейское убийство С. М. Кирова 01.12.1934 года, выявились новые обстоятельства контрреволюционной террористической деятельности осужденного Орджоникидзе П. К.».

«Делом Павла» вплотную занимались Берия и Гоглидзе. Они вели допросы, избивали Павла, добиваясь признаний в террористической деятельности. Павел отрицал свое участие в неизвестной ему организации, долго сопротивлялся уговорам, но после жестоких избиений признался в том, что состоял членом контрреволюционной организации и намеревался совершить террористический акт в отношении Берия, о чем якобы знал Серго Орджоникидзе…

9 ноября 1937 года Гоглидзе утвердил обвинительное заключение по «делу Павла Орджоникидзе», который обвинялся в терроре, контрреволюционной агитации и участии в контрреволюционной заговорщицкой организации.

«Тройка» под председательством С. Гоглидзе в тот же день рассмотрела «дело Павла Орджоникидзе» и вынесла решение о расстреле Павла. 10 ноября 1937 года он был расстрелян…

Как и другие приближенные к Берия, Гоглидзе лебезил перед шефом, старался всячески угодить ему. Вот один из документов тех лет. «23.06.1937 г. Тов. Жужунава!

К Вам в Сухуми приезжает капитан Кварацхелия — брат Л. Берия по матери. Я написал об этом т.т. Агрба и Гобечия, просил устроить на службу и дать квартиру.

Кварацхелия только что вернулся из Манджурии (так в письме. — А. С.), имейте это в виду и обеспечьте оперативное обслуживание. Привет! Гоглидзе».

Исполнительные подчиненные бросились подыскивать место родственнику первого секретаря ЦК партии Грузии. Вакансий не оказалось. Срочно готовится очередное «дело», и вернувшийся из «Манджурии» Кварацхелия назначается на весьма престижную должность — директором Абхазского управления Азнефтеторга, о чем Гоглидзе тотчас же уведомил Берия.

Гоглидзе из карьеристских побуждений «наращивал» число дел, «раскрывая» все новые «организации контрреволюционеров, правотроцкистские и террористические», о чем следовали докладные записки в Москву и Берия.

Летом 1938 года на имя наркома внутренних дел Грузии за подписью Ежова пришла шифровка, прочитав которую Гоглидзе едва удержался на стуле: наркомвнудел СССР требовал немедленного ареста Берия… Пол закачался под ногами Гоглидзе, как только он поднялся из-за стола. Арестовать самого Лаврентия Павловича! Немыслимо! Восемнадцать лет плечо в плечо работали, в каких передрягах бывали вместе. Нет, нет, этого делать нельзя! Гоглидзе подошел к двери, прислушался: не стоит ли кто под дверью, может, московские порученцы уже подоспели, такое не раз бывало, когда кого-то брали из руководителей, не ставя в известность местное начальство. Нет, тихо. «Что же делать?» — испуганно суетился Гоглидзе, облизывая сухие губы. С Ежовым шутки плохи, через час последует звонок из Москвы: «Вы выполнили указания Николая Ивановича?»

Нарком ходил из угла в угол просторного кабинета, но ходил тихо, не переставая прислушиваться к двери, у которой останавливался, поднимаясь на цыпочки. Испугавшись шороха, метнулся к столу, выдвинул ящик, вынул из него пистолет, сунул его в карман галифе, прислушался.

«Надо ехать в ЦК, — решил он, — доложить лично. А если об этом узнает Ежов — секир башка. Строгий нарком такого не терпел: его указания только к исполнению без всяких согласований».

В наполненном тишиной кабинете неожиданно громче обычного зазвонил телефон. Гоглидзе кинулся к нему, протянул руку, но в то же мгновение отдернул ее, словно обжегся, застыл в позе напряженного ожидания. Звонки следовали один за другим, и каждый из них, казалось хозяину кабинета, бил по голове, отдаваясь по всему телу. Не выдержав, Гоглидзе рывком надел фуражку, подскочил к двери, прислушался и выскочил в коридор.

Через четверть часа он вошел в кабинет Берия, отдышался, оглянулся на плотно им закрытую дверь и, вытянувшись перед патроном, протянул шифровку и замер, едва уняв дыхание. Гоглидзе так и стоял, упершись взглядом в побелевшее лицо Берия, заметив, как тот, ссутулившись, тяжело опустился в кресло; руки с набухшими синими венами дрожали, дернулась левая щека, стали меловыми тонкие губы.

— Мне в любое время могут позвонить, — извиняющимся голосом начал Гоглидзе. — Потребуют доклада об исполнении.

— Да подожди ты о себе! — рявкнул Берия. — Думай, что делать мне! Ежов не отцепится! — Берия сидел в кресле, обхватив голову руками и беззвучно шевеля губами.

— Вам, Лаврентий Павлович, надо срочно ехать в Москву! — робко предложил Гоглидзе, не спуская глаз с Берия.

— В лапы Ежова! Хорош совет, ничего не скажешь! Меня на первой попавшейся станции снимут и — поминай как звали! — Берия едва поднялся, повернулся лицом к окну, задернул штору. В кабинете потемнело, утихли уличные шумы. Кто-то приоткрыл дверь, но Берия махнул рукой, и показавшееся в двери лицо исчезло. — Думай, думай! Надо вместе выпутываться — поодиночке сожрут! Сделаем так. Я звоню Поскребышеву и прошу приема товарищем Сталиным. Еду без сопровождения с двумя пересадками. Ты отдай все распоряжения и мотай в дальний район. Если тебя и там отыщут, скажи, что я куда-то выехал.

— А шифровка? — едва слышно спросил Гоглидзе. — Я же расписаться обязан.

— У тебя, кацо, от перепуга мозги сварились! Учти — меня схватят, вслед за мной «заметут» и тебя. Шифровку положи в папку, ты ее не читал! Понял?

— Понял, но могут позвонить, — мямлил Гоглидзе.

— Ты в дальнем районе на расследовании попытки покушения на первого секретаря райкома партии. Арестуй несколько человек, добейся признания. Всю жизнь тебя учу, а ты не умнеешь. Мозги, как у жареного барана! Давай условимся: схватят — ни звука! Вали на других! Понял? Ни слова. Кишки выпустят, а молчи! Лишь бы успеть добраться до Кобы — он в обиду не даст. Помни это. Иди, давай указания и — в машину!

План Берия оказался единственным спасением. Он благополучно добрался до Москвы, попал к Сталину, и решение Ежова было отменено…

В конце 1938 года после перехода Берия в НКВД СССР Гоглидзе был назначен начальником УМВД сначала Ленинградской области, а затем — в Хабаровский край. Опыт «раскрытия осиных гнезд контрреволюции и терроризма» и активная работа на этом поприще снискали ему почет и уважение партийного и государственного руководства, что позволяло Берия переставлять Гоглидзе на необходимые ему участки, включая и должность, особо вожделенную Гоглидзе, — начальника Главного управления МВД и МГБ. Менялась обстановка в стране — менялись должности Гоглидзе. Последняя — заместитель министра МГБ — МВД, правая рука Лаврентия Павловича.

Вместе с ним двигалась по стране и должностям жена Гоглидзе — Евламия Федоровна. После суда над мужем Евламия Федоровна оказалась в ссылке, в далеких казахстанских степях, но после четырех лет пребывания в местах не столь отдаленных вернулась обратно, но не в Белокаменную, а совсем рядом, в Малаховку Московской области. Приобрела домик, часто писала Генеральному прокурору СССР, в КГБ, чтобы вернули ей изъятые при аресте мужа ценности, и в первую очередь сберегательную книжку на 164 тысячи. Жила с дочерью безбедно, кое-какие накопления и ценности удалось не без добрых людей сохранить, а потом и часть просимой суммы вернулась. Кто-то распознал все это; наверное, и не рада была Евламия Федоровна, когда услышала стук в дверь… Темной ночью матерые рецидивисты убили и мать, и дочь, завладели драгоценностями, пачками купюр. Часть похищенных ценностей на сумму 62 тысячи рублей была обнаружена и изъята у убийц…

40

Следствие по делу Берия и его подручных вскрывало почти ежедневно все новые преступления перед беззащитным народом, находило свидетелей их доведенной до безумия жестокости при допросах ложно обвиненных людей, не совершавших ни преступлений, ни даже предпосылок к ним.

Арестованные женщины особенно боялись следователя Елену Хорошкевич, которая зверствовала с особым усердием на допросах в присутствии самого наркома Берия, избивая подследственных женщин до бесчувствия, да так, что Берия не раз говорил ей: «Достаточно! Эта уже готова…»

Хорошкевич отличилась и при допросах жены председателя Президиума Верховного Совета СССР, «всесоюзного старосты» Калинина — Екатерины Ивановны Калининой, добившись у нее признания в «контрреволюционной деятельности». Избитые, едва передвигавшиеся на распухших от побоев и длительного стояния в одной позе ногах, брошенные на холодный бетонный пол камер-одиночек, женщины шептали окровавленными губами проклятия Хорошкевич, призывая Бога покарать ее за муки и страдания. Мольбы до Всевышнего, видно, не дошли: Хорошкевич живет в столице и получает немалую пенсию…

Работая первым секретарем ЦК Компартии Грузии, Берия накладывал на дела арестованных по доносам и подозрениям безжалостные резолюции: «Арест с немедленным допросом днем и ночью». — «Посадить сейчас же в одиночку!» — «Допросить основательно!» — «Крепко допросить!» — «Допросить с пристрастием!».

Наиболее крепкие и выносливые следователи быстро продвигались по службе. Небезызвестный следователь старший лейтенант А. Хват, отличившийся при допросе академика Николая Ивановича Вавилова в Саратовской тюрьме и доведший его до могилы, вскоре получил повышение. Его фамилия фигурирует в «деле Берия» и «деле Абакумова» при допросе обвиняемого Чернова — начальника секретариата министра госбезопасности Абакумова. Вот один документ:

«Министерство внутренних дел. 10 сентября 1953 г. Заместителю Главного военного прокурора.

В дополнение к нашему № 14/2052 от 3 сентября 1953 г. направляю копию протокола допроса обвиняемого Чернова Ивана Александровича от 5 сентября 1953 г.

Зам. начальника следчасти по особо важным делам МВД СССР полковник А. Хват».

Жив курилка! Да еще до полковника вырос…

Берия пришлось сознаться после показаний его бывших подчиненных в грубейших нарушениях законов в отношении защиты прав личности. В те времена человек был беззащитен. Его не могли спасти от ложных обвинений, доносов, наветов ни суд, ни прокуратура, ни обращения в Верховный Совет.

Берия понимал всю меру его персональной ответственности, потому и старался «разделить» ее на многих из его окружения, на «инстанции», — так он называл высшие эшелоны власти, включая и Сталина. Берия юлил, изворачивался подобно ужу на сковородке, валил на других — делал все, чтобы его персона была менее запачкана. В конце концов и он начал в чем-то признаваться…

«Я признаю, что это были грубейшие извращения закона, что при таких многочисленных указаниях могли подвергаться репрессиям лица невиновные, оклеветанные в результате незаконных методов следствия»[26].

«Могли подвергаться»?!.

— Массовыми избиениями арестованных стали заниматься весной 1937 года. Однажды Берия, — пояснил Гоглидзе, — вернувшись из Москвы, предложил мне вызвать в ЦК на совещание всех начальников районных и городских отделов НКВД и наркомов автономных республик. Берия в своем докладе отметил, что органы НКВД Грузии плохо ведут борьбу с врагами, медленно ведут следствие, враги народа разгуливают по улицам. Тогда же Берия заявил, что если арестованные не дают НУЖНЫХ показаний, то их нужно БИТЬ. После этого в НКВД Грузии начались массовые избиения арестованных. Арестованных избивали кто как хотел[27].

Характерно, что «нововведение» в следственной процедуре было поддержано… хранителем правопорядка Генеральным прокурором СССР Андреем Вышинским, ни разу не пресекшим этого грубейшего нарушения юриспруденции, наблюдая с места прокурора или обвинителя за жертвами ежовского наркомата, дававшими показания со следами едва заживших на лице ран и шрамов.

Скорее всего, Берия в данном случае действовал не по собственной инициативе. Его поездки в Москву заканчивались, как правило, посещениями Сталина и Ежова. «По моим наблюдениям, — показал Гоглидзе в августе 1953 года, — особенно в период 1933–1935 годов, складывалось убеждение, что у Берия с Ежовым были близкие, хорошие отношения. Помню, как в 1933 году Ежов приезжал отдыхать в Грузию, в дом отдыха НКВД Грузии «Абастуман», и тогда Берия проявлял о нем исключительную заботу и обязывал НКВД оказать Ежову максимум внимания. Когда Ежов был назначен наркомом внутренних дел, он неоднократно звонил мне и строго предупреждал о необходимости усиления личной охраны Берия. Как мне известно, Берия, приезжая в Москву, всегда встречался с Ежовым»[28].

Объясняя механизм работы «троек» и отвечая на вопросы следствия о причинности массового уничтожения людей, Гоглидзе пояснял: «Мы очень часто получали из НКВД СССР директивы о проведении массовых операций по изъятию антисоветчиков в Грузии. Для НКВД Грузии Ежовым был установлен лимит об осуждении к расстрелу 1500 человек»[29]. Больше — можно, меньше — нельзя.

На следствии выяснялись груды фактов по уничтожению работников партийного и государственного аппарата, журналистов и представителей творческой интеллигенции, к которой Берия и его ближайшее окружение питало змеиную ненависть. Не могло остаться не замеченным и дело Е. Бедия — редактора газеты «Коммунист» и директора филиала института Маркса — Энгельса — Ленина (ИМЭЛ) Компартии Грузии. Бедия, разрабатывая тему о большевиках и становлении РСДРП на юге России, написал большую статью: «К вопросу о создании большевистских организаций в Закавказье». Работники аппарата ЦК, не мудрствуя лукаво, переделали статью в доклад Берия на очередном торжественном собрании. И, надо отдать должное, доклад первого секретаря Компартии Грузии прозвучал довольно впечатляюще, вызвав к себе повышенное внимание партийного актива.

Бедия обидело то, что все говорили о Берия как об авторе доклада, ни разу не вспомнив его имени, и он высказал свое недовольство. Как водится, нашлись стукачи, доложившие Берия о недовольстве Бедия, о его претензиях на авторство. Близкие к Бедия люди советовали: «Уймись. Напишешь еще. Берия приказал готовить отдельную брошюру, чтобы издать ее и в Тбилиси, и в Москве». Но Бедия продолжал стоять на своем: «Как он не понимает: он захватил не принадлежащее ему. Хоть бы вызвал, поговорил, убедил, — нужно, мол, для общего дела».

По указанию Берия наркомвнудел Грузии арестовал Бедия, обвинив его «врагом народа», террористом, пытавшимся убить первого секретаря ЦК. Нашлись и «свидетели». «Тройка» под руководством Гоглидзе приговорила директора филиала института Маркса — Энгельса — Ленина к смертной казни. В тот же день Бедия был расстрелян…[30]

Берия действовал нагло, цинично, деспотично, убирая одного за другим тех, кто хоть чуть-чуть знал о его темном прошлом. Он даже осмелился в тридцать восьмом году написать Сталину доверительное письмо с подробным объяснением своей службы в мусаватистской контрразведке, назвав эти обвинения «клеветническими и злобными», направленными на искажение истины в интересах ослабления партийного руководства и всего государства.

Сталин внял душевному излиянию карьериста и назначил его заместителем наркома внутренних дел, к Ежову…

Пришло время держать ответ за преступления перед народом по всей строгости законов.

Спешно подготовили кабинет члена военного совета округа, для суда, усилили охрану: на свободе еще разгуливали сотни недавних организаторов пыток, охранников, надзирателей — близких Берия по грязным, кровавым делам…

В первые дни суда Берия пытался отвести многие обвинения, отказываясь от предыдущих показаний, не признавая своей вины, откровенно и грубо, с присущим ему вероломством сваливал вину на других, уводил следствие в сторону, симулировал потерю сознания, но постепенно, под давлением неопровержимых доказательств, многочисленных свидетельств, Берия, теряя нить самозащиты и выгораживания, признавал свою виновность.

Выявлялись факты грубейшего нарушения законов СССР и союзных республик, преследования и уничтожения видных советских и государственных деятелей, научных работников. Было подтверждено следствием интригантское преследование Берия ради карьеристских целей видного руководителя партии и государства Серго Орджоникидзе. Оглашались многочисленные факты террористической деятельности обвиняемых; ими были уничтожены выдающиеся деятели партии и государства, Красной Армии и Флота, ответственные работники ОГПУ — НКВД — МВД — МГБ… Безнравственный облик Берия подтверждался его преследованиями и домогательствами женщин и девушек — некоторые из них бесследно исчезли… Присутствовавший на суде член правительства Грузии М. Кучава, за несколько дней ознакомившийся со многими томами обвинения, прочитав список «истребованных» Берия и фактически изнасилованных им, попросил председателя судебного присутствия маршала Конева не оглашать список.

— Многие из этого списка — жены членов ЦК и правительства Грузии…

Пять дней длились изобличения в жестокости, антигуманизме, массовых убийствах; суд над маршалом Тухачевским, Корком, Уборевичем длился всего несколько десятков минут…

23 декабря 1953 года маршал Конев объявил:

— Именем Союза Советских Социалистических Республик Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР в составе: председателя Маршала Советского Союза Конева И. С., членов Специального судебного присутствия: председателя Всесоюзного Совета Профессиональных Союзов Шверника Н. М., первого заместителя Генерального прокурора СССР Зейдина Е. Л., генерала армии Москаленко К. С., секретаря Московского обкома КПСС Михайлова Н. А., председателя Московского городского суда Громова Л. А., первого заместителя министра внутренних дел Лунева К. Ф. в соответствии с законом от 01.12.1934 г. рассмотрело дело по обвинению Берия Лаврентия Павловича 1899 года рождения, уроженца с. Мерхеули Сухумского района Грузинской ССР, до ареста занимавшего должность заместителя председателя Совета Министров СССР и министра внутренних дел СССР, руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР суд приговорил: Берия Лаврентия Павловича на основании ст. 58–16, 58–13, 58–14 УК РСФСР и части II Указа Президиума Верховного Совета СССР от 04.01.1949 г. по совокупности совершенных им преступлений к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего ему имущества…»

Конев читал неторопливо, медленно перечисляя статьи Уголовного кодекса, годы рождения и должности подсудимых, их преступления. Иван Степанович изредка делал паузы, бросая короткие взгляды в сторону подсудимых, замечая, как постепенно их головы вжимались в плечи. Был момент, когда маршал долго задержал взгляд на Берия, может, вспомнил тот осенний день 1941 года, когда Сталин решил отдать его под суд военного трибунала, посылая Берия и Маленкова на Западный, разорванный на части фронт. Тогда Конева спас Жуков…

Обвиняемые и состав суда приговор слушали стоя; Берия после слов Конева «постановило» схватился за спинку стула, широко открыл рот, — ему не хватало воздуха. Услышав слово «расстрел», вздрогнул, словно в эти мгновения в его спину вонзались горячие пули…

«Министру внутренних дел СССР генерал-полковнику Круглову С. Н.

К о п и я: Генеральному прокурору Союза ССР

На основании приговора Специального судебного присутствия Верховного суда СССР от 18–23 декабря 1953 года прошу Вас дать распоряжение о немедленном приведении в исполнение приговора в отношении осужденных:

1. Меркулова Владимира Николаевича

2. Деканозова Владимира Георгиевича

3. Кобулова Богдана Захаровича

4. Гоглидзе Сергея Арсеньевича

5. Мешика Павла Яковлевича

6. Влодзимирского Льва Емельяновича

всех к высшей мере наказания (расстрел).

О приведении приговора в исполнение прошу представить акт.

Председатель Специального судебного присутствия Маршал Советского Союза Конев.»

После окончания суда Конев спросил Москаленко и Батицкого о порядке приведения приговора в исполнение. Приговор по Меркулову и другим обязан исполнить министр внутренних дел Круглов, а по Берия… «Приговор привести в исполнение немедленно…» — Конев задержал взгляд на рослом, могучего сложения Батицком — этот не промахнется, не раз усмирял взбунтовавшегося Берия. Миссия — не приведи, как говорится, господь. Вывозить осужденного из здания штаба округа и городка нельзя, хотя по углам и у железных ворот стоят бронетранспортеры. Место казни — бункер, в котором Берия находился почти полгода. Возражений не последовало, решение вступало в силу.

В бункере Берия долго пил холодную воду, ходил, словно загнанный зверь, вдоль стены, поминутно озираясь на дверь. Дверь открылась — он ощутил дыхание смерти.

— Вы слышали, Берия: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!» — решительно заявил генерал-полковник Павел Батицкий и шагнул к осужденному. Тот отпрянул к стене, забился в угол, закричал:

— Я имею право на ап… апелляцию!

— Тихо! Не ори! — Батицкий и Юферов связали вырывавшегося из рук Берия, привязав к тому самому железному крюку.

Берия упал на колени, заплакал, просил пощады:

— Почему вы нарушаете наши законы? Я имею право на апелляцию! Я хочу обжаловать решение суда в Президиум Верховного Совета! Я — член Президиума! Я — член правительства СССР! Я — депутат Верховного Совета! Это беззаконие! Это нечестно! Это несправедливо! Вы не имеете права! — истошно кричал Берия, оглашая бункер душераздирающими воплями, моля о пощаде и милосердии.

— А ты, гад, имел право без суда и следствия расстреливать тысячи невиновных советских людей?

— Я прошу пощадить меня! Я… — Берия, привязанный к крюку, падал на пол, вставал на колени, плакал, растирая рукавом сопли по перекошенному страхом лицу, по-собачьи выл, пытаясь обхватить ноги Батицкого.

— Я — Герой Социалистического Труда… Я — Маршал Советского Союза… Я…

Батицкий брезгливо посмотрел на ползающего у его ног Берия, увидел, что тот обмочился от страха, сплюнул и проворчал:

— Умереть, сволочь, не можешь достойно!

Он подошел к успокоившемуся на мгновение Берия, дал знать, чтобы погасили электричество, незаметно вынул из кармана пистолет и, как только погас свет, выстрелил навскидку, не прицеливаясь, в лоб закричавшему Берия…

Вспыхнула лампочка. В комнату вошел врач, пощупал пульс, подписал акт о смерти, кивнул стоявшим у двери солдатам; те обернули труп в одеяло, положили грузное, отяжелевшее тело на носилки и отнесли в «санитарку».

В тот день крематорий был закрыт на спецобслуживание, Берия опустили в печь первым, за ним — его сподручных…

Темной декабрьской ночью пепел вывезли в подмосковный лес, выбросили в заросший кустарником овраг, куда жители близлежащего поселка сбрасывали ненужный хлам.

Бесславно закончилась проклятая тысячами людей жизнь Малюты Скуратова XX века… «Да воздастся тебе за муки наши», — шепнул перед смертью генерал-полковник Григорий Штерн на обрыве заснеженного волжского оврага в темную октябрьскую ночь сорок первого года.

Воздалось…

Примечания

1

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 3. Л. 162.

2

Там же. Л. 226.

3

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 3. Л. 219–225.

4

Абвер — орган военной разведки и контрразведки Германии.

5

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков так характеризовал Кутякова: «Знал я Ивана Семеновича более двадцати лет и всегда восхищался им и как командиром, и как сильным и волевым человеком… В годы Гражданской войны И. С. Кутяков командовал стрелковой бригадой 25й Чапаевской дивизии. После гибели В. И. Чапаева И. С. Кутяков был назначен вместо него командиром 25й дивизии».

6

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 15. Л. 144.

7

Дело Туполева А. Н. № 855–38.

8

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 9. Л. 211.

9

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 40. Л. 157.

10

Там же. Т. 39. Л. 88.

11

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 140–142.

12

Маршал Жуков. Каким мы его помним. М., 1988. С. 100.

13

Известия ЦК КПСС. 1990. № 5. С. 210.

14

Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 201.

15

Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 124–131.

16

Военный исторический журнал. 1990. № 8. С. 48–50.

17

Известия ЦК КПСС. 1989. № 2. С. 128–129.

18

Известия ЦК КПСС. 1989. № 2. С. 130.

19

«Дело об авиации» касалось курировавшего авиацию Г. Маленкова. Абакумов пытается убедить Берия в том, что он защищал Маленкова перед Сталиным.

20

Ваксберг А. Заслуженный деятель. // «Литературная газета 1989». 15 марта.

21

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М., 1990. С. 9.

22

Надзорное производство. Т. 2. № 30733. Л. 81–83.

23

Надзорное производство. Т. 15. С. 19–23.

24

Надзорное производство. Т. 6. № 30733-53.

25

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 8. Л. 228.

26

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 13. Л. 156.

27

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 40. Л. 90–91.

28

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 3. Л. 259–260.

29

Там же. Т. 40. Л. 92.

30

Дело по обвинению Л. П. Берия. Т. 2. Л. 140–141.

Content

Анатолий Сульянов
Берия. Арестовать в Кремле

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания