Сергей Трищенко

Реставраторы миров (сборник)

Ничего лишнего

Юрию Литвинову с благодарностью за подсказанную идею

– Да они совсем ручные! – удивлялась Хельга, гладя тычущегося ей в колени «поросёнка». – Ты только посмотри!

– Это потому, что на планете нет хищников, – усмехнулся Власт, почёсывая второго «поросёнка» за ухом. Тот благодушно хрюкал. – Однако они мешают работе.

Он похлопал «поросёнка» по холке и оттолкнул от себя.

– Я слетаю на дальний континент, поищу там. Не может быть, чтобы столь могущественная цивилизация – по местным меркам, конечно, – могла исчезнуть бесследно. И, главное, непонятно, что явилось тому причиной?

– Космические факторы исключаются, – тихо произнесла Хельга. – Не бывает космических лучей, убивающих разумных существ и оставляющих всех прочих животных.

– А динозавры на Земле?

– Они вымирали миллионы лет. К тому же здесь не водилось особо крупных тварей. Нам до сих пор не встречались ни кладбища костей, ни следы других захоронений.

– Может, у них не принято хоронить покойников?

– Кладбища-то есть, да что с них толку? Я не могу взять оттуда ни капли генетического материала. Местная почва такова, что в ней буквально за год перегнивает любой труп. Те кладбища, что удалось разыскать – просто места захоронений, не более. Даже костей нет.

– Да, здешняя почва творит чудеса… Вот почему я и попытаюсь поискать на дальнем континенте. С орбиты, помнится, там прослеживалось что-то похожее на развалины города.

– Но он же меньше нашего?

– «Нашего», – Власт прикоснулся пальцем к щеке Хельги. – Удивительное свойство человека объявлять своим всё, к чему он прикасается…

– Постарайся найти хоть одну гробницу! – Хельга прижала руки к груди. – Хоть одну мумию! Там всё же климат посуше, чем здесь…

– Постараюсь, – кивнул Власт. – Но ты не забывай: космос – это не увеличенная до масштабов Вселенной Земля!

Хельга слабо улыбнулась. Власт спросил:

– Ты по-прежнему считаешь, что разумные существа планеты были единственными хищниками?

– Во всяком случае, теми, кто стоял на самой вершине пирамиды, – кивнула Хельга. – Это всего-навсего гипотеза. Я предполагаю, что поскольку на планете нет ни хищников, ни разумных существ – хотя и те и другие были, а затем исчезли – то разумные и были хищниками. Нигде пищевая цепочка не заканчивается травоядными. И потом: должна быть господствующая раса!

– Люди – не хищники, однако являются на Земле господствующей расой, – возразил Власт.

– Ошибка природы, – снова улыбнулась Хельга. – А на самом деле, как раз закономерно: находясь под прессом хищников, бывшим обезьянам приходилось проявлять чудеса изобретательности. Вот они и развились.

– Логика у тебя безупречная, – кивнул Власт. – Если бы она помогла нам разгадать загадку планеты…

Он вышел.

– Решим! – самоуверенно произнесла Хельга, глядя ему вслед. Но задумалась.

Ей в голову пришла неожиданная мысль, что остатки цивилизации – дело рук космических пришельцев. Не в плане уничтожения, а в плане созидания. Прилетели, построили города – и улетели. И пусть нигде не обнаружили пока ни стартовых площадок, ни заводов с высокой технологией – планета замерла на началах железного века – но, может, её специально сделали такой? А стартовые площадки им вообще не нужны…

Нет, это слишком фантастично: допустить, что где-то во Вселенной существует цивилизация, помешанная на ролевых играх. И представить, что она выбирает неосвоенные планеты только для того, чтобы построить несколько городов, примитивные домницы и кузницы – а затем улететь? Хотя… отдельные представители, наверное, способны на такое. А их мания, помноженная на мощные технические возможности… Но всё же подобное случается более редко, чем погибшая цивилизация.

Главное, столь заброшенная планета нашлась всего одна. Нет, бывали случаи, когда земляне – или ранее встреченные ими в космосе иные дружественные расы – высаживались на планету, обустраивали несколько баз, а затем, обнаружив на планете собственный разум, пусть в самой примитивной форме, сворачивали деятельность.

Но эта планета… Она – нечто уникальное! Одной-двумя высадками пришельцев её феномен не объяснишь. Бурный, стремительный рост городов – почти повсюду, на разных континентах – а затем столь же стремительный упадок. Что ж, тем интереснее разгадать эту загадку.

Но сначала надо завершить ряд опытов. Может, что-нибудь подскажет исследование ДНК местной живности: в каком родстве друг с другом состоят здешние живые существа? В каком направлении они развиваются? Куда движется эволюция на планете?

Загадку предполагалось решить с разных сторон. Этим занимался и Власт, неутомимо продолжающий археологические раскопки, несмотря на удивительное свойство планетной почвы практически бесследно растворять все инородные предметы; и Гор, со своей группой исследующий тектоническую деятельность; и Алла, не вылезающая из океанов. Она проверяла совсем уж сумасшедшую гипотезу о том, что разумные существа вернулись в море – наподобие китов и дельфинов Земли. Они, дескать, осознали бесперспективность дальнейшего развития на суше и возвратились в воду.

Но, скорее всего, никакой гипотезы она не проверяла – разве что попутно – а просто продолжала изучать животный и растительный мир морей, чем занималась всегда, на любых планетах.

Хельга встала и прошлась по центральному залу биостанции. Власт рассказывал интересные вещи… И вообще: она его любит! И он её – тоже, иначе не прилетел бы за тридевять земель, чтобы…

Хельга улыбнулась: за тридевять земель! Сколько планет они исследовали вместе! Может быть, после этой они, наконец, поженятся? Хватит исследовать чужие миры, пора создавать свой!

Она снова улыбнулась и подошла к микроскопу: увиденное в прошлый раз не давало покоя. Что-то она упустила, что-то интерпретировала не так. А открытие, может быть, так близко!

В окуляре микроскопа сгибались и разгибались органоиды. Ясно, это – тканевые образцы «поросят».

Хельга заменила препарат. А это – органоиды «морских свинок». Они меньше по размерам. Вроде бы так и должно быть. Но… на Земле не существует прямолинейной зависимости размеров живых существ от величины их клеточных органоидов. Неужели это и есть открытие? В точности как сказал Власт: космос – это не увеличенная до размеров Вселенной Земля.

Хельга с улыбкой оторвалась от микроскопа:

– Не знаю, как это поможет Власту, – вслух произнесла она, – но свою часть работы, кажется, я сделала.

Употребив сомнительное замечание «кажется», Хельга, как истинный учёный, оставила за собой право сомневаться и в собственном открытии.

«Вот если бы Власт сумел достать образцы тканей исчезнувшей расы, – подумала она, – я бы точно ответила, пришельцы ли они, и в какой степени родства находятся с остальными обитателями планеты!»

Она позволила себе немного расслабиться и пофантазировать. Но фантазии почему-то шли совершенно беспочвенными. По ним выходило, что появившиеся на планете разумные существа улетели на какую-то другую, уничтожив предварительно (или чуть позже) все (или почти все) следы своего пребывания тут. То есть новая гипотеза Хельги была обратной гипотезе космической экспансии. А если разобраться, обе друг друга стоили. Потому что, предположив, что устраивать ролевые игры на прародине прилетали бывшие местные разумные – обе гипотезы можно плавно слить в одну.

«Может, на самом деле всё обстоит гораздо проще? – подумала Хельга. – Никто никуда не улетал. А просто они развились до уровня примерно нашего средневековья, а затем благополучно перебили друг друга. Обычным оружием. И не потребовалось им для этого никакой атомной бомбы».

Пусть так, но где трупы, захоронения, скелеты на улицах? Ах, да, трупоеды… Если на Земле есть гиены и шакалы, где гарантия, что их тут нет? Может, они маскируются… до поры до времени.

А оружие… Оно-то валяется на улицах. И неплохое оружие, по словам Власта. Но почему-то встречаются в основном рубящие предметы: мечи, сабли, ятаганы. Власт удивлялся, почему нет ни стилетов, ни шпаг – словом, ничего колющего.

«Создается впечатление, – говорил он, – что у здешних существ была невероятная живучесть, и даже будучи проткнутыми насквозь, они сохраняли способность жить и двигаться». А Хельга подсказала, что именно хищникам свойственна такая живучесть.

«Тогда понятно, почему они стремились отрубать от противника куски, – произнёс Власт, – без руки или без ноги не очень посражаешься».

Словом, картина вырисовывалась более-менее понятная. И по всему выходило, что цивилизация, какой бы примитивной ни казалась, исчезла не более чем за сто лет до прибытия землян. А это означало, что отыскать причину исчезновения господствующей расы окажется не так уж сложно.

Хельга вернулась к микроскопу и задала программу подсчёта генов в ДНК «поросят» и «морских свинок» – ей хотелось количественно подтвердить свою гипотезу.

Микроскоп, обладающий высокой степенью автоматизации, послушно забулькал.

«Мы даже не видим крови, – вдруг подумала Хельга, – только в окулярном поле. Может быть, это и правильно: кровь не контактирует с атмосферой, не окисляется, в неё не проникают летающие в воздухе микробы и бактерии… Словом, чистота эксперимента соблюдается полностью».

Она вспомнила Венту, планету, обитатели которой… испарялись, стоило им повредить внешнюю оболочку, и кровь – или жидкость, её заменяющая – начинала выходить наружу. Она исчезала, едва соприкоснувшись с кислородом атмосферы. И в результате живое существо за несколько минут превращалось в сморщенную пустую шкурку.

А потом оказалось, что весь животный мир Венты явился результатом эксперимента неведомой космической расы, задумавшей осуществить тотальную панспермию на основе своего генетического материала, но ошибившихся в определении (или предсказании) вероятных природных условий на разных планетах.

Поэтому, может быть, они исчезли и сами…

Хельга вышла на улицу. Биокупол стоял на одной из площадей древнего города, по которому совершенно свободно ходили «поросята», «морские свинки», «крысы», «мыши» и другие существа, которым просто не удосужились найти названия.

Особенно надоедали «поросята»: они буквально лезли в заброшенные дома, телами прошибали полусгнившие двери, и бесцельно бродили внутри или лежали на остатках утвари. И только голод выгонял их наружу.

Но так поступали не все: часть «поросят» к домам близко не подходила, довольствуясь свежей зеленью на лужайках и газонах.

«Почему они стремятся в города? – думала Хельга. – Наверное, они были чем-то вроде домашних животных! А другие так и остались дикими, неприрученными. Но почему никаких специальных мест для них не предусматривалось? Какие-нибудь загончики, подстилочки… И это при том, что столы и стулья в домах остались!»

Хельга вернулась под купол. И вовремя: мелодичный звон калькулятора возвестил о завершении подсчёта.

Хельга подошла к микроскопу, взглянула на распечатку. Бесстрастный компьютер послушно выполнил задание, красным цветом выделив сходственные участки – цепочки генов.

Таковых оказалось неожиданно много. Заинтригованная, Хельга вывела на экран трёхмерные модели обеих ДНК и принялась рассматривать под разными ракурсами.

Потом, ахнув, изменила параметры сравнения. Раньше компьютер выделял схожие участки, базируясь на ДНК «мыши», что проще: проанализировав малую цепочку, он выделял сходственные места в ДНК «поросёнка». Теперь Хельга сменила базис и, наоборот, сравнила «поросёнка» с «мышью».

Цепочка «мышиной» ДНК сразу стала полностью красной.

– Не может быть! – прошептала Хельга.

Получалось, что ДНК «мыши» полностью входила в ДНК «поросёнка». У земных организмов встречались лишь подобия генных участков, но никогда ни одна ДНК не вмещала полностью другую!

Хельга задумалась.

А на экране, повинуясь действующей программе, цепочки ДНК послушно свивались в клубочки – как они обычно находятся в клетке, в интерфазе, не собираясь делиться. Минута – и перед глазами Хельги на экране медленно поворачивался неровный комочек с ярко выраженной красной «шапочкой».

– Что такое? – нахмурилась Хельга. – Так группируется последовательность ДНК «мыши» на ДНК «поросёнка»?

От экрана Хельгу отвлек вошедший лаборант. Он держал в руках маленького зверька. И закричал прямо от двери:

– Шефиня! Новый вид! Я таких ещё не встречал!

– Так давай назовем его твоим именем, – ядовито отозвалась Хельга. – Котёнок Пети.

Мелькнувшая мимолетно мысль, показавшаяся ей необыкновенно важной, исчезла.

– Это не котёнок, это ящерица, – скрипнув зубами, но хладнокровно отозвался лаборант Петя, водружая котёнкоящерицу в большой стеклянный бюкс.

– Да? – притворно удивилась Хельга. Временами Петя её несколько раздражал, своей бесцеремонностью и самоуверенностью. А особенно сейчас, когда она силилась вспомнить мелькнувшую в голове догадку. – А похож на котёнка.

– Это ящерица, – упрямо повторил Петя, задвигая крышку на бюксе. – И она отбрасывает хвост.

– Все ящерицы отбрасывают хвост, – монотонным голосом произнесла Хельга, рассеянно глядя на экран, где продолжал крутиться комочек ДНК в «шапочке». Что-то же он ей напомнил?

– И этот хвост превратился в червяка! – продолжал рассказывать лаборант, недоумевая, почему его не слушают. Ведь он говорит такие интересные вещи! – А червяк уполз в землю!

– Да? – более заинтересовано спросила Хельга. – А ящерица?

– Она осталась. Только… немного изменилась. Стала другой.

– Похожа на лягушку, – произнесла Хельга, разглядывая зеленоватое существо, прыгавшее по дну бюкса.

– Ну да! – обрадовался Петя. – А раньше была похожа на ящерицу!

– Ты ничего не перепутал? – спросила Хельга. – Мало ли: ловил ящерицу, а попалась лягушка.

– Да вы что! Я ловил ящерицу, схватил за хвост – не подумал, что он может обломиться, забыл, что на Земле так, – а он обломился! Я его бросил, погнался за ящерицей, поймал её… сачком, – добавил Петя, глядя на Хельгу исподлобья. – Вернулся к хвосту, смотрю, а его нет. А в землю залезает зелёный червяк.

– Ты, скорее всего, перепутал, – сказала Хельга. – Места перепутал. Хвост бросил на одном, а червяк заползал на другом. И почему сразу сачком не ловил?

Петя виновато вздохнул и пожал плечами.

– Ладно, – смилостивилась Хельга. – Возьми-ка у него… неё, – она ткнула пальцем в «лягушку», – кровь на анализ. Сможешь?

Петя возмущенно фыркнул:

– Сосуды-то видны!

– Действуй, – Хельга вернулась к микроскопу.

Заверещал коммуникатор.

– Да! – сказала Хельга, активировав экран.

На голоэкране появился Власт.

– Мы нашли гробницу, – устало произнёс он.

– Молодец! – вырвалось у Хельги. – Поздравляю!

– И фрески, – продолжал Власт. – Ты была права: единственными хищниками на планете были разумные существа.

– А… в гробнице кто-нибудь есть? – с замиранием в голосе произнесла Хельга. Ей вдруг пришла в голову мысль…

– Конечно! Мумия. Хочешь посмотреть?

Власт повернул камеру. И Хельга с содроганием увидела зубасто оскаленные пасти на фресках, и почти такую же, но сухую, без капель слюны, пасть у мумии.

– Власт! – попросила Хельга. – Возьми пробу ткани… Осторожно! – не удержалась она.

– Я захвачу с собой всю мумию, – пожал плечами Власт. – Чего её оставлять-то?

– Жду! – прошептала Хельга.

Экран погас.

Хельга вспомнила, что не одна в лаборатории, и повернулась к Петру.

– Здорово! – Петр не мог сдержать восхищения от увиденного. Стоя с «лягушкой» в левой руке и со шприцом, в который успел набрать порцию крови – в правой, он эмоционально, с причмокиванием, крутил головой.

– Что ты делаешь? – настроение Хельги сразу переменилось.

– А что? – не понял Петр. Капля крови сорвалась с конца иглы и плюхнулась на полированную поверхность лабораторного стола.

Хельга взглядом сопроводила её траекторию. Следуя за взглядом Хельги, Петр послушно перевел туда и свой.

– Подумаешь, капля крови! – он хотел смахнуть её пальцем.

– Стой! – Хельга успела схватить его за руку.

И оба уставились на плоскую каплю.

Первые десять секунд ничего не происходило. Затем капля стала собираться внутрь, как будто силы поверхностного натяжения вспомнили, для чего существуют, и принялись сворачивать каплю в шарик. Но не полностью.

– Подсыхает, – прошептала Хельга.

– Какое там! – отозвался Петр. – Сворачивается.

Капля стремительно изменялась: она потемнела, у неё появились глазки, лапки, крылышки… и вот уже маленькая мушка взвилась с лабораторного стола и наполнила воздух тонким жужжанием.

– Получилось, – неожиданно для себя сказала Хельга.

Петр хмыкнул и нерешительно посмотрел на шприц в правой руке. Видно было, что ему хочется повторить опыт с каплей.

Но Хельга уже пришла в себя.

– Так, – ледяным тоном произнесла она. – Лягушку – в бюкс, кровь – в анализатор!

– Ну, ещё одну капельку! – взмолился Петр, опуская животное в бюкс.

– Хорошо, – после секундного раздумья согласилась Хельга, – но под видеокамерой!

Еще одна капля и ещё одна муха были запечатлены для истории.

Наступило время для выводов.

– Это что же получается? – округлила глаза Хельга. Всё её существо биолога-экспериментатора протестовало против таких «неправильных» организмов. – Отрезал хвост у ящерицы – получился червяк и лягушка. А если наоборот? Образно говоря, взять кучу мух, замешать – и получится ящерица? Взять кучу ящериц… – она задумалась.

– Я сейчас попробую! – сорвался с места Петр. Он схватил сачок и выбежал из лаборатории.

– Да погоди ты! – крикнула вслед Хельга.

Но он не услышал.

– Нельзя же так понимать буквально, – морщась, проговорила она. – Хотя… в принципе, возможно всё. Но ДНК мух одинакова у каждой мухи. Сколько их ни мешай, ничего нового не получится. Или получится? Ладно, пусть этот оболтус погоняется за мухами, наловит сколько-то, а затем продолжим эксперимент. Но по логике всё верно: мухи есть мухи. Сколько их ни меси, ничего не выйдет. Но кровь? Из капли появилась муха. То есть при отщеплении части организма… из неё образуется новый. Что получится при добавлении? Антиголограмма какая-то: там пластинку сколько ни обрезай, изображение лишь теряет качество, а тут…

Она бросилась к компьютеру. Так, где они? Надо сравнить все известные последовательности. «Свиньи», «поросята», «дрофы», «щенки», «котята», «черви»…

После часа напряжённой работы Хельга устало откинулась на спинку кресла.

Кое-что получалось. В частности, выходило, что если взять «ящерицу» и отрезать у неё хвост – что и произошло в действительности с лаборантом – то получится именно «лягушка». А вот если взять «ящерицу» и добавить к ней «червяка», пару разных «мух», «бабочку»… получалось нечто вроде «котёнка». За минусом нескольких фрагментов.

«А травинки? – вдруг подумала Хельга. – А бактерии? Мошки-блошки, микросущества, попадающие в организм с водой и воздухом? Вот и недостающие фрагменты! Да, несомненно: здешние существа являются частью огромной мозаики. При этом они «не исчезают бесследно, но лишь бесконечно переходят одно в другое…» Прав Ломоносов и великий закон сохранения материи! Ничего лишнего!»

– Теперь я понимаю, почему в здешних лесах нет опада, – задумчиво произнесла она. – Листья слетают с деревьев и превращаются в стрекоз… А ветки – в гусениц.

В лабораторию ворвался Петр, победно размахивающий пластиковым пакетом, полным свирепо жужжащих мух.

– Ничего не выйдет! – устало улыбаясь, произнесла Хельга. – Я просчитала: при механической смеси одинаковых существ ничего не произойдёт. Будет просто кашица из мух.

– А я всё-таки попробую! – упрямо сказал Петр.

Он принялся готовить оборудование, соединяя его в герметичную цепочку: дробилка – ультрамельница – мешалка. Осторожно, чтобы не разлетелись, выдавил мух из пакета в дробилку и включил её.

Хельга отвернулась:

– Живодёр!

– Ладно-ладно! – пробормотал Петя. – Посмотрим!

– На дворе двадцать пятый век, – не унималась Хельга, – а ты вивисекцией занимаешься!

Конечно, Хельге и самой было интересно узнать, чем закончится эксперимент, но положение руководителя обязывало сделать замечание.

Дробилка быстро превратила чёрную массу в чёрно-красную, ультрамельница гомогенизировала цвет, изменив его до тёмно-серого. Мешалка, в общем, была не нужна, но у неё имелось одно преимущество, которое и прельстило Петю: большая чаша, в которую мельница послушно перевалила остатки.

«По идее, ничего нового получиться не должно, – размышляла Хельга, – Ведь ДНК всех мух одинаково. А от смешивания равного…»

В чашке между тем что-то происходило. Несмотря на то, что мешалка не работала, под поверхностным слоем ощущалось некое движение.

Из предосторожности Хельга решительно задвинула прозрачную крышку. И вовремя: из вспученной мешанины вынырнула узкая трапециевидная головка.

– Змея! – взвизгнула Хельга. Несмотря на биологическое образование и многолетний опыт работы, она не могла преодолеть инстинктивную неприязнь женщин к змеям, идущую, вероятно, от Евы. Боязнь эта возникла, конечно же, после изгнания из рая. Будь она до, первородного греха не случилось бы.

– Ну вот, а вы говорили – не получится! – торжествующе произнёс Петя, с опаской поглядывая на мешалку.

– Да-да… – Хельга была растеряна.

Что же получилось? Может, ультрамельница разбила ДНК на отдельные фрагменты, из которых затем спонтанно – под действием сил взаимного притяжения – «слепилась» новая ДНК? Ну, это уж совсем ни на что не похоже! Такого не бывает нигде и никогда.

«Но «не бывает» совсем не значит «не может быть», – шепнул Хельге внутренний голос. Секунду подумав, она согласилась с ним. В конце концов, здесь мог работать какой-то иной, пока ещё неизвестный фактор.

Случившееся следовало обдумать как следует. Приведя в порядок виварий (теперь она смотрела на животных совсем другими глазами), Хельга вышла на улицу. Здесь её встретили те же самые животные. Больше всего было, как всегда, «поросят». «Свиньями» их не называли из чисто эстетических соображений.

Животные бесцельно бродили по улицам разрушенного города, щипали травку, играли, спаривались.

«И никакой мистики, – подумала Хельга. – Мистика начинается, когда появляется кровь. Недаром на Земле кровь считают сакральной жидкостью. Что же теперь делать?»

Хельга принялась обдумывать ряд экспериментов, призванных подтвердить или опровергнуть… Но что? Те неясные догадки, которые она не может сформулировать? Она привыкла ставить перед собой чёткую цель и двигаться к ней. Но произошедшее выбивало из любой колеи. И поэтому Хельга чувствовала себя некомфортно.

Власт, появившийся со своей группой, окружившей объёмистый саркофаг, немного отвлек её от собственных мыслей, но не смог избавить от них полностью.

– Хочешь посмотреть? – обратился к Хельге Власт, кивая на саркофаг.

Хельга содрогнулась.

– Нет, мне хватило голопередачи.

– Да, хищник есть хищник, – задумчиво произнёс Власт. – Даже у нас, бывших обезьян, а ныне господствующей расы на Земле, они вызывают дрожь и уважение. Что же говорить о прочих?

– Интересно, как должны были чувствовать себя они, – Хельга прикоснулась к крышке, – стоящие на самой вершине пирамиды? Никого не боящиеся, самоуверенные, видящие врагов только в себе подобных?

– Я никак не могу уловить одну мысль, – Власт потёр пальцами лоб. – Мне кажется, разгадка их гибели близка: они, скорее всего, просто перебили друг друга. Обошлись без помощи атомного оружия, одними мечами. Но почему?

– Обезьяны открыли атом из любопытства, из любопытства же могли и пустить его в ход, – усмехнулась Хельга. – Однако разум перевесил. Разум, или… страх нового? В нас любопытство соседствует со страхом. А вот хищники… Волки способны перерезать целое стадо овец, их опьяняет запах и вид крови. А хорьки? Они тоже уничтожают больше кур, чем могут съесть.

– Да! – Власт схватил её за руки. – Ты права! Всё дело – в психологии хищника! Но… почему они вообще стали разумными? Цивилизация появилась у них не более пятисот лет назад. На Земле хищники прекрасно обходятся без неё… А что у тебя? Извини, я так невнимателен. Но эта находка…

– Я понимаю… Ты взял образцы ткани?

– Нет, возьми их сама. Дело слишком ответственное, чтобы я рискнул.

Хельга понеслась в лабораторию.

Оторвавшись от микроскопа, она с сияющим лицом повернулась к Власту:

– Так и есть! Их ДНК – самая длинная из всех на планете. Теперь всё встало на свои места!

– Расскажи! – потребовал Власт. – Я ничего не понимаю!

Хельга пересказала ему то, что ей удалось узнать.

Власт замер, словно поражённый молнией.

– Слушай, это чрезвычайно важно! Это, может быть, посерьёзнее находки саркофага! Мы искали внешнее, а ты проникла в суть явления.

– Что важно? – не понимая, переспросила Хельга.

– Всё! Как появились хищники на планете, как создали цивилизацию, как погибли, в конце концов! Я понял!

– Расскажи, – попросила Хельга, чувствуя, что мучившая её загадка, может быть, сейчас раскроется.

– Слушай, – Власт потёр переносицу. – Разумеется, всё это не более, чем гипотеза. Но я, как и все остальные, постоянно ломал голову над тайнами планеты. Я думал: находка скелета высшего существа подскажет ответ. Что предполагалось раньше? Что они бросают покойников на съедение диким зверям, что они сжигают их…

– Что их скелеты настолько хрупки, что быстро разлагаются, – тихо добавила Хельга.

– Да… Все эти гипотезы мы рассматривали. Но теперь… твоё открытие даёт нам подлинную разгадку! Я уверен в этом. Так вот, там, на стенах гробницы, множество фресок, я показывал тебе.

Хельга кивнула. Власт продолжал:

– И на всех изображены они, бывшие здешние властители – с ужасающими клыками и выпущенными когтями. Словом, сомнений не остаётся: это была свирепая и воинственная раса. Они много воевали… друг с другом. Но разум… усилил их природную воинственность. Им недостаточно было просто отогнать конкурента, как это делают хищники. Им требовалось во что бы то ни стало его уничтожить.

– Так бывало и на Земле, – тихо произнесла Хельга.

Власт кивнул:

– Да, бывало. Но у здешних… существ это проявилось в гораздо большей степени. Может, в этом виновата природа их жизни – в глобальном масштабе. Когда они обнаружили, что из рассечённого пополам врага возникают два «поросёнка», это привело их в буйный восторг. Представь: незрелый разум – и такие возможности! Это пострашнее атомной бомбы в руках обезьяны.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась Хельга.

– Они, наверное, развлекались этим: я обнаружил нечто вроде садков, хлевов… практически внутри дворца, но счёл это обычной фермой, пережитком первобытного общества. А потом… у них началась бойня. Кто знает, что её спровоцировало? Вид и запах крови пьянил, и не было никого, кто бы думал иначе. И бойня продолжалась до тех пор, пока не остался кто-то один. А может, никого и не осталось: два последних поединщика убили друг друга. Ведь это так просто: отрубить кусок тела. И нет человека, есть два животных: одно побольше, другое – поменьше.

– Да, наверное, так и было, – кивнула Хельга.

– Но как они тогда вообще появились?

– Хищники?

– И хищники, и разумные.

– Это объяснить как раз проще всего, – развела руками Хельга. – В процессе питания «поросята» – как наиболее развитая стадия перед «человеком», назовем высшее существо для простоты так – поглощали частицы чужих ДНК. Если среди них находились схожие фрагменты – они просто заменяли существующие, расходовались на обычное увеличение массы тела. Или же при размножении, для образования второго организма. Ты же знаешь, что все живые существа на планете размножаются делением.

– Да, – теперь пришла очередь Власта кивать.

– А если попадались новые фрагменты ДНК… например, со случайно съеденной на травинке букашкой, бактерией… или фрагменты образовывались при пережёвывании, – вспомнила Хельга Петин опыт, – они встраивались в существующую цепочку, удлиняя её. Не было ничего лишнего. И получался совершенно другой организм!

– Но в таком случае все «поросята» должны быть разные! – возразил Власт.

– Они и так немного разнятся между собой. Тем более что качественный скачок получается, когда накопится достаточно много количественных изменений.

– То есть они едят, едят, а потом – хлоп! – и меняются?

– Совершенно верно, – кивнула Хельга. – Ну а потом, когда они получили разум, и построили цивилизацию…

– Началась деградация… – медленно проговорил Власт.

– К сожалению, да, – согласилась Хельга. – Цивилизация не пошла им на пользу.

Они замолчали.

– Слушай, – вдруг поднял голову Власт. – Пусть люди… разумные существа планеты уничтожили себя! Но «поросята»… они ведь остались. И остался механизм изменения. А значит, они снова смогут стать разумными!

– Точно! – кивнула Хельга. – Если вновь не упустят этот шанс.

– Но теперь-то здесь есть мы! И мы им поможем! И пусть больше не говорят о недопустимости вмешательства в чужую жизнь!

И оба замолчали, глядя на бегающих повсеместно парнокопытных, которым когда-нибудь, может быть, вновь предстоит стать разумными существами…

Внешнее воздействие

– Животные беспокоятся, – объявил лаборант, просунув голову в дверь. – Может, у них наконец-то начался период размножения?

– Давно пора! – Хельга порывисто встала с кресла. – Мы торчим на планете почти год, а до сих пор ничего не поняли. Власту хорошо: он копается в своих развалинах, радуется каждому найденному черепку, а что прикажешь делать мне? – Хельга сдвинула брови и прошлась мимо лабораторных столов.

– Ничего! – замотал головой лаборант, а сам подумал, что если бы он мог ей что-нибудь приказывать…

– Да, мы открыли массу живых существ, – продолжала Хельга, – множество новых видов, классифицировали их – но что с того?

Пётр жадно внимал. Начинались мгновения истины. В такие минуты Хельга могла высказать очень ценные вещи. Начальницу редко «пробивало» на длительные разглагольствования. И Петя намеревался вытащить из них что-нибудь полезное для себя. До каких пор ему сидеть в лаборантах? Пора задуматься и о кандидатской диссертации, хотя бы.

– Всем хороши здешние существа, – продолжала Хельга. – Растут, развиваются… Но самого главного – как появляются на свет и как спариваются – мы до сих пор не узнали. А ведь именно это интересно читателям многих газет, ассоциация которых субсидировала нашу экспедицию. На Земле стало слишком скучно, господа! Обычный секс мало кого удовлетворяет! (Петя покраснел, но продолжал слушать, подумав про себя, что его вполне удовлетворил бы и самый обычный секс). Всем подавай что-нибудь этакое, экзотичное! – Хельга щёлкнула пальцами. – Потому-то вдруг и проснулся интерес к межпланетным экспедициям: а как обстоят дело с сексом там, то есть здесь, на других планетах?

Она ткнула пальцем в небо, вздохнула и продолжила:

– А там – то же самое, что и всюду: любимый человек находится за тридевять земель, изучает обломки древней амфоры. А рядом тасуется прыщавый юнец, который…

Петина физиономия покраснела ещё сильнее и скрылась. Такого откровения он от начальницы не ожидал.

Хельга задумалась, обвела глазами пустую комнату и продолжила:

– А может, послать любимого человека к чёртовой матери? Этот заглядывает в глаза каждый день. Может…

Она нахмурилась и покачала пальцем перед носом:

– Оставь! Ты же знаешь, как это бывает. Знаешь – и как женщина, и как биолог. Он не сможет сдержать эякуляцию, едва разденется! А потом у него будет психическая травма, которая неизвестно как повлияет на его дальнейшую сексуальную жизнь. На что тебе этот мальчик?

Она горестно помолчала, затем вернулась к микроскопу. Но через пять минут зло оторвалась от прибора и хлопнула ладонью по столу:

– Ну вот! Опять то же самое! Ни намёка на генетические структуры! Ни капли ДНК! Одно РНК, всегда одно РНК! Как будто они вознамерились жить вечно, и вовсе не собираются передавать информацию о себе грядущим поколениям, не собираются размножаться!

И вдруг глаза её округлились:

– Собираются жить вечно? Может быть, разгадка в этом? Действительно, бессмертным животным ни к чему размножение… Что же получается? В получается?ивотным ни к чему размножение. е адонью по столу.: онялди. задействованным в полном обхеме, _______________________ их геном, как у земных организмов, не встроен счётчик, ограничивающий число делений? Ах, да, ведь генетического механизма нет, куда бы его встроили? Но РНК…

Хельга задумалась. Ускорять деление клеток вне организма – совсем не то, что изучать развитие органелл внутри целостного существа. К тому же механизмы развития могут быть совершенно иными: то, что возможно в пробирке, вряд ли происходит внутри организма, и наоборот.

Бессмертные существа…

Хельга хмыкнула. Такое нигде не встречалось. Какие качества свойственны бессмертным существам? Человеческая фантазия дала всего два ярких примера: вечная молодость богов и вечная старость струльдбругов. Ах, да, ещё легенда двадцатого века о вечно сорокалетних энергетических вампирах России. Но ни древние греки, ни Свифт, ни неведомые авторы легенды ничего не говорили о механизмах, обеспечивающих бессмертие. Разумеется, это не их дело: прокукарекали – а там хоть не рассветай. Попытка объяснения находится, как ни странно, в легенде. Но тезис о поглощении биоэнергии, в то время как её до сих пор не обнаружили, смотрится не очень научно. Если же принимать за биополе всю совокупность полей, окружающих любой живой организм… Но какая составляющая оказывает решающее воздействие?

– Да что за ерунду я несу! – в голос возмутилась Хельга, вставая. – Какое бессмертие? Разумные существа планеты именно вымерли! И не осталось ни единого следа кровопролитной битвы глобальных масштабов. По крайней мере, Власт утверждает, что таковых пока не обнаружил. Так, мелкие конфликты… Это не Слетта, где мечи и сабли валялись повсюду, но не было останков скелетов. Но там разгадка таилась в удивительном свойстве тамошних организмов, в теснейшей связи клеточного вещества и ДНК, проявляющейся в том, что при отрезании куска тела непонятным образом отрезался и фрагмент ДНК. То есть одно существо «всего-навсего» разделялось на два, не оставляя ничего лишнего. Голографические существа!

– Что же здесь? – перебила себя Хельга и вышла из биокупола. Свежий ветерок охладил её лицо, принеся ароматы неведомых трав. Секунду Хельга постояла, вдыхая их полной грудью.

Но невысказанная мысль по-прежнему беспокоила её, и она снова забормотала:

– Неужели наличие разума ограничивает продолжительность жизни? Амёбы и на Земле живут практически вечно, а более-менее сложные существа… Петя, что вы делаете? Ах, да, продолжайте.

Петр стоял у порога и снимал кучкующихся животных, водя объективом вокруг себя.

Звери вели себя очень беспокойно: задирали вверх плоские тупые морды, ревели, кругами ходили друг за другом… И явно порывались куда-то идти: то один, то другой устремлял взор на север, вытягивая шею. Но ни один не мог решиться на движение, несмотря на то, что двери вольеров были открыты. Причем так поступали все животные, от мала до велика.

Хельга бездумно пошла по дорожке, ведущей к месту работы Гора. Его группа обследовала интереснейший (по его словам) сброс неподалёку от лагеря. Да и измятые складки горных хребтов с парой действующих вулканов находились почти рядом с базой. Поэтому Гор появлялся в базовом лагере гораздо чаще, чем Власт.

По обе стороны дороги Хельге встречались животные. Они также вели себя беспокойно. Что-то намечалось.

«Не землетрясение ли? – вдруг подумала Хельга. – И никаких периодов размножения… Надо выяснить у Гора. Нет, если бы ожидалось землетрясение, он дал бы знать. Его сейсмографы работают чётко».

Прямоугольные морды животных, встречающихся Хельге, выглядели удивлёнными. Звери словно недоумевали по поводу происходящих с ними изменений.

«А раньше их ничем не выманишь из зарослей, – подумала Хельга. – А теперь… бродят туда-сюда. Что-то явно намечается. Не изменился ли у них состав крови? Но утренние пробы ничего не дали. И всё же…»

Хельга недавно попробовала изменить рацион кормления животных, пытаясь хоть как-то растормошить их. Но если беспокойство подопытных можно приписать переменам в еде, то что волновало гуляющих на свободе?

Хельга смотрела на вздымающиеся и опадающие обонятельные «метелки» по обе стороны тупых морд, и думала, что для здешних зверей запах имеет большее значение, чем для земных. Широкие пучки тонких волокон, несомненно, исполняли функцию не только носа земных зверей, но и кошачьих вибриссов.

«Стереозапах… – подумала Хельга. – Почему на Земле природа до этого не додумалась? Стереозвук есть, бинокулярное зрение – пожалуйста, а вот стереозапах не появился. А здесь – у всех».

Все звери планеты походили друг на друга, словно иллюстрации линейной эволюции, безо всяких боковых ответвлений и тупиковых видов. С хорошо сохранившимися промежуточными стадиями, так хорошо показанными в учебнике биологии на примере лошади Пржевальского.

«Линейная эволюция, – подумала Хельга. – Линейное развитие. Цепочка последовательностей. Цепочка… А самой главной цепочки и нет! То есть той, которую на Земле принято считать главной. И мордочки у всех поэтому похожи. Сходные условия жизни, питания, малое количество видов…»

Хельга вспомнила, как ёкнуло у неё сердце, когда она в первый раз увидела зверей. Ей показалось, что перед ней – люди. Большеголовые, широколобые, но отчего-то обросшие шерстью и вставшие на четвереньки.

«А некоторые – и на шестереньки!» – решительно добавила она. Вот ещё одна загадка: почему одни – четвероногие, а другие – шестиногие? «Но и на Земле у насекомых шесть лап!» – возразила она себе. – А у пауков – восемь!» Немного подумала и добавила: «А у кальмаров – десять. А у сороконожек… Но здешние шестиноги – не насекомые. Может, и тут исчезновение цивилизации связано с обратной эволюцией, с превращением людей в животных, только другим способом?»

Показался Гор. Он что-то объяснял помощникам. Завидев Хельгу, поспешил к ней.

– Ты ко мне? – спросил он. – Власт ещё не вернулся?

Хельга вздохнула. Гор всё понял без слов и расспрашивать не стал.

– Что новенького? – спросила Хельга.

– А у тебя? – улыбнулся Гор. – Новость на новость.

– Хитренький! – протянула Хельга. – У тебя сколько групп на других континентах? А я одна на всю планету!

– Камней больше, чем твоих микробов.

– Ну, раз так, я тебе ничего не скажу! – притворно рассердилась Хельга.

– Сдаюсь-сдаюсь! – поднял руки Гор. – Я же вижу, ты улыбаешься. Что-то нашла?

– Мои подопечные закопошились, – сообщила Хельга. – Возможно, собираются нереститься. Надеюсь, одной загадкой станет меньше.

– Поздравляю! А я боюсь, у меня их станет больше, – покачал головой Гор. – На сбросе мы обнаружили ещё одно «зеркало». Осыпь открыла. Точно такое же, как… везде. Слушай, мне всё сильнее кажется, что без чужепланетного вмешательства не обошлось.

– Аргументы за? – быстро спросила Хельга.

– Посуди сама: «зеркала» обнаружены едва ли не на всех материках. Два раза – в местах, аналогичных нашему сбросу, то есть под слоем земли. А в основном они просто стоят… или лежат, прямо на поверхности. Растения избегают расти возле них. На юге континента нашли одно полузасыпанное, на севере – торчащее строго вертикально среди скал. Химсостав у них один и тот же, правда, очень схожий с окружающими литоструктурами. Внешне различаются не очень: одни чуть побольше, другие чуть поменьше.

– А Власт что-нибудь говорил по этому поводу? – спросила Хельга.

Гор развёл руками:

– Он не считает их искусственными образованиями: нет следов обработки. Предметы культа, может быть. Тем более что несколько, как он рассказывал, найдены в подобиях храмов…

– Вот видишь! – заметила Хельга. – Нашли туземцы подходящие камушки, отполировали, притащили и поклоняются.

– Я же говорю: следов обработки не обнаружено. Ни механической, ни термической, ни химической. А притащить тяжеловато, у некоторых весу не один десяток тонн.

– Значит, возвели храмы на месте обнаружения плит, – пожала плечами Хельга.

– Скажи об этом Власту, – посоветовал Гор.

– Уже говорила, – невесело улыбнулась Хельга.

– И? – заинтересовался Гор.

– Он сказал, что наконец-то я начала понимать историю. И ещё: если на Земле существовало пять цивилизаций до нашей, то сколько их могло быть на этой планете? Может, ваши «зеркала» – следы именно таких «працивилизаций». Ладно, пойду к себе. Не задерживайтесь к обеду.

Хельга вернулась к вольерам.

Словно извиняясь перед лаборантом за сказанную под куполом фразу, Хельга произнесла, глядя на перемещения животных и сопровождающие их движения Петра с видеокамерой:

– Что мы имеем? Имеем планету с развитым животным миром, который явно не способен размножаться самостоятельно. Требуется какое-то внешнее воздействие, вроде изменения солёности воды в период дождей, которое стимулирует икрометание у некоторых видов рыб. Или обычное изменение длины светового дня – что является «спусковым механизмом» для абсолютного большинства живых организмов на Земле.

Петя оставил съёмку эволюций зверей вокруг купола и переключился на Хельгу. Та досадливо махнула рукой:

– Сделай звук погромче, и продолжай снимать их! Потом вставим что-нибудь. Смонтируем.

Лаборант послушно вернулся к животным. Хельга продолжила:

– Но что является «спусковым механизмом» для здешних животных? Таковым может быть всё, что угодно: здесь и дожди идут, и ветры дуют, и световой день увеличивается… Так может, нет никакой загадки? А, повинуясь возрастанию солнечной активности, «спящие гены» просыпаются и начинают функционировать… Но дело в том, что у местных животных нет «спящих генов». И никаких нет. Им негде помещаться. Главной загадкой местных организмов является то, что в их клетках нет ядра. А наследственная информация – ДНК – содержится исключительно в ядре. Поэтому перед нами – огромная загадка. Как же разгадать её? Приходится уповать исключительно на внешнее воздействие.

Хельга начала строить совсем уже безумные гипотезы. Здесь были и полчища комаров, тучами поднимающихся с окрестных болот, жалящих «бегемотиков» и передающих им недостающие фрагменты ДНК. («Но кто будет передавать комарикам их собственные ДНК? – подумала Хельга. – А также откуда комарики берут ДНК «бегемотиков»?»). Была в числе прочих и гипотеза об изменении химического состава воды, выносящей из глубин планеты необходимую генетическую информацию… И вездесущие вирусы, с особым удовольствием совершающие то, что делают везде и всегда, то есть внедряющиеся в клетку и опять-таки приносящие в неё недостающую ДНК…

Хельга высказывала предположения и сама не верила тому, что говорит. Нет, репортажи вести пока рано. Сомнения продолжали мучить её. Но высказаться хотелось. К тому же «мышление вслух» могло пригодиться впоследствии, благо лаборант записывал всё подряд. И Хельга продолжала, уже лично для себя:

– Непонятно одно: почему во всех случаях передаётся не информация носителей, а информация тех существ, в кого вирусы активно внедряются? Откуда у вирусов столь невероятный альтруизм? То есть почему комары переносят, скажем, информацию для «бегемотиков», а не для самих себя?

К тому же вирусы заведомо не могут внести сколь-либо значительных изменений в генетический аппарат клетки… если бы он там и был. Они могут изменить малую часть, один из участков генома, но уж никак не весь генетический аппарат. А тут получается, что они берут где-то целую ДНК и переносят её одному виду живых существ. А как быть с другими видами? Пусть здесь не такое разнообразие, как на Земле, но тут и природные условия отличаются не столь разительно. И что произойдёт, если комар с информацией для «бегемотика» укусит, например, «жирафа»?

Или комары работают поочередно? Сначала кусают «бегемотиков», затем «свинок», затем «жирафов». Или комары виртуозно селективны? Взял где-то ДНК «бегемотика» – понёс «бегемотику», взял «свинкину» – тьфу! Это не комары, а Санта-Клаусы получаются, Деды Морозы. Всем сестрам по серьгам. Нет, это уж совсем невероятно! То же самое можно отнести и к гипотезе относительно изменения химического состава воды. Хотя… вода может выносить спектр веществ, а отбирает его уже сам организм. Отбирает и накапливает. Согласно имеющемуся у него набору белков. То есть происходит обратная картина: не белки синтезируются на основе ДНК-РНК, а ДНК собирается из фрагментов, оседающих на белках… В этом что-то есть!

Хельга схватилась за браслет коммуникатора:

– Гор! – торопливо произнесла она. – Кто в твоей группе занимается подземными водами?

– Акв, – спокойно ответил Гор.

– Ты не мог бы попросить его перегнать мне имеющиеся результаты анализов воды по месяцам?

– Зачем просить? Я сам это сделаю. Держи! – и пакет информации сорвался с компьютера Гора, чтобы торпедировать компьютер Хельги.

Хельга вернулась под купол и зарылась в груду цифр.

Да, колебания химсостава были. Но никакой сложной органики в пробах не обнаруживалось. Более того, не нашлось в них и микроорганизмов, привычных для земных недр.

– Так! Значит, эта гипотеза отпадает! – Хельга встала и заложила руки за голову. – Но где разгадка? Ветер, воздух? Ветер, ветер, ты могуч… Кто и когда делает анализ воздуха? Его сделали всего один раз, в момент высадки. Или до неё, при помощи автоматических зондов. Исключительно для того, чтобы определить пригодность для дыхания и отсутствие вредных микроорганизмов. Больше этот вопрос никого не интересует. Дышишь – и ладно. Это же не смесь для глубинного плавания, и не заливка космических скафандров. Это то, что постоянно и неосязаемо находится вокруг нас. А потому и незамечаемо. Кому придёт в голову вылавливать из воздуха пакеты генетической информации? Которые вполне могут прилетать с пыльцой, и быть вдыхаемыми, – Хельга поморщилась от неудачной словесной конструкции, но продолжила: – и быть вдыхаемыми любыми живыми существами. Вот вам и сезонность воздействия! Зацвёл миндаль – аллергия – беременность. Вот вам готовая натальная цепочка!

Хельга помолчала. Потом добавила:

– А можно ещё проще: фрагменты ДНК находятся в растениях. В любимых растениях, в предпочитаемых растениях. Своеобразный симбиоз. Тогда понятна универсальность механизма переноса: каждый вид животных имеет своё «любимое» растение. Оно-то и является для него «донором» генной информации. Остается одно: выяснить, какие растения для каких животных являются любимыми.

Хельга усмехнулась: слово «любимое» приобретало какой-то особый смысл. Пожалуй… пожалуй, если гипотеза и не подтвердится, тиснуть сообщение в какую-нибудь газетёнку получится. Как оригинально: хотите, чтобы у вас был мальчик? Ешьте шпинат! Впрочем, это уже где-то было. И, кажется, в позапозапрошлом веке. А может, и раньше. Ну да ничего: новое – это хорошо забытое старое. И хорошо, что забытое: в репортаже с другой планеты оно будет выглядеть свежеиспечённой конфеткой. Так, кажется, звучало идиоматическое выражение теперь уже прошлого века. Что-то подобное говорил Власт. Власт…

Хельга подошла к окну.

– Я часто замечаю, – громко произнесла она, потому что знала, что её никто не услышит, – что его увлечение древностями сильнее, чем увлечение мной. Может, когда мне исполнится несколько тысяч лет, я стану для него более привлекательной?

– Ну что ты! – послышалось от двери, и Власт в два длинных прыжка преодолел разделяющее их расстояние.

– Власт! – взвизгнула Хельга. Они обнялись…

Когда они, наконец, оторвались друг от друга, под купол входил Гор.

– Есть новости? – спросил он Власта.

– Есть, – кивнул тот. – Присядем, расскажу.

– Скоро новостей будет очень много, – заметила Хельга, усаживаясь в кресло.

Но спокойно поговорить не удалось. Вбежал Петя.

– Звери куда-то двинулись! – выпалил он, и снова исчез.

– Пойду, посмотрю, – поднялась Хельга. – Это может быть разгадкой.

Мужчины переглянулись.

– Мы с тобой, – кивнул Гор.

– Они идут в джунгли! – Петя стоял на пороге биокупола с вытянутой рукой, словно заправский регулировщик.

Животные шли, сливаясь в единую колонну.

Не обращая внимания друг на друга, шли «бегемотики» и их извечные враги, «брюхорезы», уставя вперед острые костяные лезвия челюстей. Шли «жирафы» и «поросята», смешно подёргивая прямоугольными «пятачками».

Хельга поймала себя на мысли, что «поросята», кажется, единственные живые существа, не имеющие прямоугольного нароста на лбу. Но зато у них прямоугольные пятачки. Ну, не совсем прямоугольные – углы скруглены, но всё же. Да и «жирафы» безлобы. Но у этих вся морда прямоугольно-тупая, в отличие от грациозных земных жирафов. «Вот так мы всегда, – усмехнулась Хельга, – сравниваем с Землей любую планету, где ни приведётся оказаться. А как иначе? Родина».

– Кажется, я знаю, куда они идут, – через полчаса следования за зверями сказал Гор, и вынул карту.

– Давай удостоверимся, – остановил его Власт.

Еще полтора часа напряжённого полубега – и четвёрка землян вышла на обширную поляну посреди джунглей. Причем поляна образовалась совсем недавно: покрывающие её некогда трава и мелкие кусты были нещадно втоптаны в грязь многими тысячами лап и копыт. Лишь кое-где зелёные хвостики осторожно высовывались из тёмно-серого месива.

А на противоположном конце поляны стояло… «зеркало». И солнце падало на него, но не отражалось, а полностью поглощалось матовой поверхностью гладчайшей каменной плиты.

Животные подходили к «зеркалу» и останавливались перед ним. Но не для того, чтобы полюбоваться на своё отражение – сие было невозможно: в «зеркале» ничто не отражалось. Было другое: звери касались поверхности плиты пятачками, лбами, носами – словом, всем, что могло плотно прилегать к ней. И замирали на несколько минут.

А затем разворачивались и уходили обратно.

Люди, замерев, смотрели на бесконечный хоровод, на вереницу зверей, в молчании тыкающихся мордами в плоскость плиты. Минутная задержка – и животное уступает место следующему.

– Смотрите, смотрите, – зашептал Петя, – они прикасаются к плите на разных уровнях!

– Соответственно своему росту, – кивнул Гор.

– Очень похоже на паломничество, – покачал головой Власт.

И только Хельга не стала тратить время на пустопорожние разговоры.

– Пётр! – резко скомандовала она. – Ты взял аптечку для забора проб?

– Да! – с готовностью отозвался лаборант. – Конечно!

– Молодец! – похвалила Хельга. Петя расцвёл в улыбке: наконец-то ему удалось угодить начальнице.

– Что они делают? – не выдержал Гор.

– Сейчас разберёмся! – Хельга схватила поданные лаборантом инструменты и устремилась за очередным отошедшим от плиты животным.

Вскоре она вернулась, держа в руке карточку экспресс-анализатора.

– Невероятно! – Хельга посмотрела на толпящихся у плиты зверей.

– Что? – насторожился Власт.

– У них появилась ДНК! И она усиленно размножается! Это похоже на цепную реакцию! – Хельга говорила возбуждённо. – С момента прикосновения к плите прошло не более пяти минут. Я взяла пробу из… – Хельга запнулась, – из задней части тела.

– Из задницы, – услужливо подсказал Власт. Хельга испепелила его взглядом. Но продолжила:

– А ДНК уже там! Да, звери возбуждены, да, они движутся, да, кровь быстро циркулирует…

– Но ведь кровь не переносит ДНК! – вмешался удивлённый Петр.

– Спасибо, мой мальчик! – Хельга потрепала его по щеке. – Ты хорошо усвоил уроки! Можешь считать, что зачёт ты сдал.

Петя покраснел – не то от морального поощрения, не то от прикосновения Хельги, не то от сданного экзамена.

– То есть получается самоиндукция ДНК! – закончила Хельга.

– Я вижу, общение с техниками пошло тебе на пользу, – ревниво заметил Власт.

– Мы занимались не только тем, о чём ты думаешь! – парировала Хельга. – Ну, теперь остается только ожидать. Скоро они начнут размножаться.

– Это уже не так интересно, – поморщился Гор.

– Почему же? – вскинулась Хельга. – Это-то и есть самое интересное!

Гор покачал головой:

– Ну, станет вместо одного два – и что же? А вот механизм передачи генетической информации посредством холодного камня живому существу…

– Да он вовсе не холодный! – воскликнул Петя, прикасаясь ладонью к полированной поверхности «зеркала».

– Осторожно! – испугался Гор, подаваясь к лаборанту.

– Вы чего? – удивился Петя, но руку отнял.

– Если «зеркало» передаёт генетическую информацию, кто знает, как она повлияет на человеческий организм?

– Да… не сможет, – нерешительно произнёс Петя, ожесточённо оттирая руку о штаны.

– А то ещё превратишься в какого-нибудь монстра, – полушутливо-полуучастливо произнёс Власт. – Пойдём отсюда! Поближе к медицинскому отсеку. Может, придётся тебе операцию делать… по удалению чего-нибудь лишнего.

– У нас с местными совершенно разный метаболизм, – успокоила лаборанта Хельга, ещё раз испепелив Власта взглядом. И повернулась к Гору. – А что касается твоего предположения о передаче генетической информации посредством камня… На Земле существовало нечто подобное – когда первые органические молекулы сформировались у активных центров каменной крошки, песчинок и прочих неорганических предметов. Рассказ о том, что человек создан из глины – не намек ли на цеолиты, на которых и сформировалась структура молекул нашего ДНК?

– Если только цеолиты не образовались путем распада органических тел… – пробурчал Гор. Его слова являлись отголосками старинного спора биологов и минералогов о природе происхождения осадочных пород и нефти.

– Ну, радиоизотопный анализ – ваша вотчина, – парировала Хельга. – Мне интересно другое: природа происхождения «зеркал». А также совместная эволюция… камней и животных.

– Я же говорил: без инопланетного вмешательства не обошлось, – заметил Гор.

– Мы ничего подобного не обнаружили, – покачал головой Власт.

– Я рассказывал Хельге, что несколько «зеркал» нашлось в толще горных пород, – сказал Гор. – Кто их туда спрятал, не ясно. И прятал ли? Может, их похоронили вселенские катаклизмы. Возможно всё. Опустилась местность – затопило «зеркало». А теперь – поднялось.

– Что-то новое в гипотезе панспермии, – усмехнулась Хельга. – А ты что скажешь, Власт?

– Инопланетяне или не инопланетяне создали жизнь на этой планете – не столь важно, – медленно проговорил Власт. – Да хоть бы и сам господь-бог! Местным разумным существам был дан шанс, а они им не воспользовались. Теперь я понимаю… – он замолчал.

– Что? – с замиранием в голосе произнесла Хельга. её сердце замедлило удары. Она почувствовала, что Власт сейчас произнесёт что-то важное. Так она не волновалась, наверное, даже в момент его признания ей в любви.

– Теперь я понимаю, – повторил Власт, – почему во многих покинутых городах обнаружены разбитые «зеркала».

– Что?! – Хельга приподнялась на носках.

– И горы скелетов вокруг, – кивнул Власт.

– Они приходили… а приходить стало некуда, – прошептал Гор.

Власт помотал головой:

– Нет. Вернее, это происходило позже. Но они вели войны – как любые недоразвитые существа на других планетах. И знаком особой доблести считали разбить вражеское «зеркало» – чтобы лишить врагов возможности размножаться. Но дело в том… – Власт замолчал. – Дело в том, что все они – как и люди на Земле – генетически едины.

Он вопросительно посмотрел на Хельгу. Та наклонила голову:

– Это так. Но я не понимаю…

Власт остановил её:

– Я продолжу. Разбивая, как им казалось, чужое «зеркало», они обрекали на смерть себя и своих потомков.

Гор ахнул:

– А мы перетащили несколько зеркал в свои хранилища! Значит, и мы причастны к гибели живых существ планеты! Надо вернуть их!

Власт покачал головой:

– Нет. Всё произошло задолго до нашего прилёта. «Зеркала», очевидно, как-то отличаются друг от друга: по составу, размерам… не знаю. Звери-то живы. Значит, были отдельно «человеческие» и отдельно «звериные» зеркала. И люди знали это, и давно отделили одни от других. Они наверняка постарались перетащить «человеческие» зеркала поближе к поселениям – зачем самим путешествовать за тридевять земель, если захотелось размножиться? Извечная человеческая лень, – усмехнулся он, – которая, как известно, является двигателем прогресса, надоумила их сделать это. Но так поступали не все и не сразу. Какие-то племена продолжали пользоваться «зеркалами», не передвигая их. Всё зависело от месторасположения «зеркал», от удобства их расположения.

– Возможно, не все «зеркала» способны передавать генетическую информацию, – тихо заметила Хельга. – Мне кажется, многое зависит от угла наклона зеркала. Если оно поглощает солнечную… и иную энергию. Мы почти целый год ждали, пока животные…

– Не беспокойся! Те, кто создал «зеркала», позаботился о том, чтобы разместить их должным образом. Ты постоянно не дослушаешь, а перебиваешь. А я как раз об этом и хотел сказать.

– Молчу, молчу! – подняла руки Хельга.

Власт продолжил:

– Если дело в угле падения солнечных лучей, то достаточно замерить углы наклона оставшихся зеркал, определить координаты их местонахождения – и узнать, какой день года является оптимальным для каждой местности.

– Но солнце дважды в год падает в одно место под одним и тем же углом, – возразил Гор.

– Значит, имеются другие дополнительные факторы. Ну а дальше… нагреваясь, «зеркало» приобретает способность излучать – и призывает к себе животных… и людей.

– Прекрасная гипотеза! – Хельга быстро встала, подошла к Власту и поцеловала его.

– Но… – Гор был в замешательстве, – мы находили «зеркала» и лежачими, и отвёрнутыми от солнца. Бывало, ни один луч не мог упасть на поверхность! И расположение зеркал, и углы наклона их плоскостей весьма различались. Если бы они ориентировались на солнце, мы бы сразу заметили!

– Так я же и говорю, – Власт потёр щеку. – Кто-то из местных догадался о природе «зеркал», определил оптимальный угол, создал религию, касту жрецов, которые берегли традицию и «зеркала». Но сколько с той поры прошло времени? Сколько племен, едва выйдя из первобытного состояния, когда инстинкт тянул их прикоснуться к «зеркалу», находящемуся за тридевять земель, решили «реформировать» верования праотцев и перетащить священную плиту поближе к стойбищу? И в результате сбили точную настройку на солнце. А могли и расколоть плиту при транспортировке. Кстати, – Власт обернулся к Гору, – инопланетяне могли бы сделать плиты и попрочнее. Может, «зеркала» – местный природный фактор?

Гор молча пожал плечами:

– Кто знает… С одной стороны они гладкие, с другой… как придётся.

– В общем, как бы то ни было, – резюмировал Власт, – а плита превратилась в бесполезный камень, женщины перестали рожать, сколько ни припадали к нему…

– Не драматизируй, – сказала Хельга. – Судя по всему, местные существа размножаются делением – они все одинаковые, у них нет полового диморфизма… если только он не появляется в результате коренной перестройки организмов после контакта с «зеркалом». Но за этим надо проследить. Кстати, господа, вам не кажется странным, что на третьей планете подряд нам встречаются высшие существа, которые размножаются исключительно делением?

– Не важно, как сказать, главное, чтобы получилось увлекательно, – отмахнулся Власт. – Историк должен осуществлять реконструкцию событий. Что я и пытаюсь делать. Ну, перестали делиться. И «камень бога» в злобе разбили. Или вымерли в тоске и унынии. Или отправились завоёвывать соседний «камень бога», соседнее «зеркало».

– Могли вмешаться и природные катаклизмы, – добавил Гор. – Наводнения, землетрясения, оползни… всё это могло «сбить настройку», как ты выразился.

– Могло быть и такое, – кивнул Власт. – В общем, так или иначе, а цивилизация погибла.

– Неужели они не могли воспользоваться «звериными» плитами! – воскликнул Петя, на которого рассказ Власта произвёл большое впечатление.

– Да, был, вероятно, и такой выход… – медленно произнёс Власт. – Я не знаю, насколько он вероятен – если действительно имеется чёткое деление «зеркал» на «звериные» и «человеческие». А потом: и среди местных могли попадаться свои извращенцы, не всё же их на Земле выискивать. Так что…

– Но вы же видите, – указала Хельга, – разные звери прикасаются к плите на разной высоте.

– Может быть, подобное и невозможно, – сказал Власт. – Ну а может быть, и реально… И кто знает, какие монстры могли появиться в результате всего?

Словно в подтверждение его слов, неподалёку в джунглях раздался леденящий душу рев, который не могло издать ни одно из известных Хельге существ…

– Нам повезло, что удалось обнаружить тот островок, – задумчиво произнесла Хельга.

– Да, но жителей-то на нём не оказалось! – возразил Власт.

– Ну и что! Они могли вымереть от голода. Впрочем, это уже не важно. Главное – что мы обнаружили на нем целое зеркало! И стоящее под правильным углом!

– А дальше всё было делом техники… – Власт взял руку Хельги в свою. – Мы восстановили уцелевшие зеркала – и цивилизация на Рэлле начнёт возрождаться.

– Да, хорошо, что на планетах существуют маленькие островки… – произнесла Хельга.

Проблемы питания

– Развалины, опять развалины, – Хельга опёрлась на остатки забора и подняла голову, озирая ползучие растения, обвивающие полуразрушенную башню. Остальные здания в городе выглядели не лучше.

– Не развалины, а поле деятельности археолога, – поправил её Власт.

– Ну, действуй, – кивнула Хельга и устало присела на тёплую каменную ступеньку, спугнув с неё маленькую коричневую ящерицу. – Может, тебе удастся разгадать эту загадку. С моей точки зрения всё чисто: ни микробов, ни ядов.

– Они не воевали, – покачал головой Власт.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – Власт чуть заметно усмехнулся. – Я не обнаружил ни одного предмета, который мог бы служить оружием.

– Неужели? – хитро прищурилась Хельга. – Не ты ли учил меня, что первоначально люди воевали теми предметами, которые всегда находились под рукой: топорами, вилами, кухонными тесаками. А уже потом начали изобретать специализированные орудия убийства. Может быть, здешние жители не успели выйти из первоначальной стадии? Уничтожили себя раньше?

– Теория перерастания бытовой ссоры в войну, – кивнул Власт. – Но ты забыла, что ещё раньше, до топоров и вил, были копья и луки, используемые для охоты. Всё это здесь имелось. Но они не применяли оружие друг против друга.

– Почему? – удивилась Хельга. – Такие миролюбивые?

– А разве ты не отыскала в их останках ген миролюбия? – притворно удивился Власт.

– И не искала, – подтвердила Хельга. – Даже если он у них и был. Ген агрессивности может способствовать исчезновению разумных существ, а ген миролюбия…

Она задумалась. Власт с улыбкой смотрел на неё.

Ящерка, спугнутая Хельгой, увидев, что люди не желают её съесть, осторожно высунула голову из щели между камнями, потом потихоньку выползла вся и пристроилась на той же самой тёплой ступеньке, рядом с Хельгой.

– Вот видишь, – Хельга взглядом показала на ящерку. – Миролюбие продляет жизнь.

Власт рассмеялся. Тихонько, чтобы опять не спугнуть ящерку.

– А не ты ли рассказывала мне, что в животном мире царит жестокая конкуренция?

– Там есть всё, что угодно, – Хельга махнула дальней от ящерки рукой. – В том числе и симбиоз. Одной причиной нельзя объяснить полное разнообразие отношений.

– Так может, и тут имеется много причин исчезновения аборигенов? – предположил Власт.

– Я пока не вижу ни одной, – отрезала Хельга.

Она поднялась. Ящерка судорожно вцепилась всеми шестью лапками в шершавый камень и приготовилась юркнуть в спасительную щель. Но не двинулась с места.

Власт искоса посмотрел на Хельгу и сказал:

– Хельга, не думай, что тебя одну занимает загадка планеты. Ты же знаешь, на всех загадочных планетах мы решаем задачи совместно. Но эта… Это поразительная планета! Абсолютно миролюбивые существа. Может быть… может быть не в последнюю очередь потому, что… Пойдем, я покажу тебе ещё три строения. Они сохранились лучше всего. Не знаю, помогут ли они решить загадку исчезновения жителей, но загадку миролюбия – может быть.

Они пошли рядом, обходя выкатившиеся на затянутую мохом мостовую крупные камни. Поросшие деревьями развалины выглядели, словно холмы. Природа уже принялась отвоевывать у человека временно утерянные рубежи.

На других развалинах растительности оставалось меньше, они светили голым камнем. На отдельных стенах удавалось рассмотреть остатки разноцветного орнамента.

– Всё уже известно, – произнесла Хельга, по своему обыкновению размышляя вслух. – И ничего не ясно. Ни массовых захоронений, ни следов битв, ни эпидемий. Да им попросту неоткуда взяться! Тут нет вредоносных бактерий.

– А если эпидемии убили всех, а потом бациллы исчезли сами? – предположил Власт. – Перекусали друг друга?

Хельга помотала головой:

– Исключено. Бактериологической войны на планете не велось. Ты же не нашёл ни скелетов на улицах, ни крупных госпиталей.

– Трупоеды прибрали.

– А почему развалины разного размера? – вдруг спросила Хельга, проигнорировав последнее предположение Власта.

Тот не обиделся. Ему самому надоела игра в вопросы и ответы. И ответил:

– Как обычно. Те, что побогаче, могли построить хоромы побольше. Что победнее – поменьше. В центре города постройки самые большие. Это понятно: здесь селиться было престижнее.

– Нет, – прервала его Хельга, – на окраине постройки вообще миниатюрные. Тут и потолки ниже, и окна меньше. Кажется, что на окраине жили лилипутики.

– Но строить маленькие дома дешевле, – Власт старался растолковать, как маленькой.

– А двери? – спросила Хельга.

– Что – двери? – не понял Власт.

– Я была в хижинах на Земле и на других планетах. И, какими бы низкими ни были потолки, двери всегда делали нормального размера. Чтобы входить, не нагибаясь.

– А тут, может, специально, чтобы кланяться хозяевам, – Власт попытался обратить всё в шутку.

– Ага, – отпарировала Хельга, – Вошли на четвереньках, поклонились, а потом ещё и сели на корточки. Посмотри, вон через улицу два дома напротив друг друга. И один чуть не в два раза больше другого!

Власт задумался.

– Может быть, рабы или слуги? – предположил он. – Одна раса, высокорослая, поработила низкорослых.

– А третья – совсем лилипуты? – Хельга указала на очередной полуразвалившийся дом, отделённый от остальных неширокой улицей, который выглядел едва ли не вдвое меньше предыдущего.

– Три расы? – растерянно пробормотал Власт.

– Та-ак, – зловещим голосом произнесла Хельга, – кто больше?

Власт молчал.

– Пока ты раскапывал курганы, я посещала здешние кладбища. Больше неоткуда брать генетический материал, – пояснила она.

– А животные? – тупо спросил Власт. В его мозгах совершался какой-то переворот, и потому реакция на внешние события была замедленной.

– Они находятся в полном генетическом родстве с покойниками, – отмахнулась Хельга. – То есть последние не прилетели со звёзд – если тебе это интересно. Но зато, – она подняла палец, – все вскрытые могилы – из разных кладбищ – показали полную аутентичность обитавших здесь разумных существ. Другими словами, они все были сделаны из одного теста: и гиганты, и карлики. Различий чрезвычайно мало.

– Клоны? – недоумевающе спросил Власт.

– Нет. Но сходства больше, чем у людей. Меньше различий. Одна раса, или одна нация – не знаю, как лучше определить – жила на всей планете.

– Почему же они различались в размерах?

– Вот то-то и оно, – Хельга щёлкнула пальцами. – Загадка. Вторая после причины их исчезновения.

Вдруг глаза её округлились, и она прошептала:

– А может, это одна и та же загадка?

Она замолчала, потом задумчиво повторила:

– А может, это одна и та же загадка?

– Мы пришли, – Власт повёл рукой.

– Что это? – удивилась Хельга. – Церковь? Христианская?

– Да, – подтвердил Власт, указывая на характерные развалины колокольни, обломком каменного пальца указывающие в небо. Треснувший колокол лежал у стены.

– Мне даже кажется, что откуда-то доносится колокольный звон, – призналась Хельга.

– Ты знаешь, по-моему, я тоже его слышу, – Власт поднёс ладонь к уху.

– Коллективная галлюцинация, – засмеялась Хельга.

Они в задумчивости обошли вокруг развалин.

– Её время почти не тронуло, – заметила Хельга. – За исключением колокольни, почему-то. Не значит ли это, что церковь возведена позже всех строений?

– Вполне возможно, – пробормотал Власт. – Но церкви обычно и строились прочнее прочих зданий…

– Что ты хочешь сделать? – удивилась Хельга, увидев, как Власт схватился за браслет коммуникатора и принялся набирать какие-то знаки.

– Посылаю запрос в центр церквей.

– Думаешь, они тебе ответят? Это мог быть бродячий проповедник.

– Фанатик? – скривил губы Власт. – В одиночку, на одноместной ракете…

– Надо же чем-то заниматься, – примирительно сказала Хельга, – мы раскрываем загадки, он их маскирует.

– Тогда уж распространяет. А чем занимается твой знаменитый лаборант?

– Петя? Кормит животных, – рассеянно произнесла Хельга. – Но придётся сказать, чтобы он их отпустил. А то ещё разбалуются… на казённых харчах. Они ничем не смогли нам помочь.

– Да, это не Слетта, где люди превращались в животных.

– Не люди, – неожиданно жёстко произнесла Хельга, – а обрубки людей.

– Зачем ты так? – тихо спросил Власт. – Они же не виноваты. Такова особенность их жизни.

– Они виноваты в том, что воспользовались своей особенностью… не лучшим образом.

– Люди тоже всегда стараются использовать человеческие слабости.

– А какие особенности здесь? – Хельга медленно развела руками, словно поочередно указывая на развалины. – Что поможет решить загадку этой планеты? Церковь?

Она горько усмехнулась:

– Они напрасно молились о спасении: бог им не помог.

– Может, всё-таки бактерии? – осторожно спросил Власт.

Но Хельга не слушала его. А может быть, слушала, но не отвечала?

– Никаких следов, никаких подсказок, – прошептала она и подняла голову.

По небу плыли облака. И облака были похожи на людей.

Власт озвучил эти слова.

Хельга криво усмехнулась:

– Ты хочешь сказать, что они стали столь ревностными христианами, что их живыми взяли на небо?

– Зачем ты так? – с досадой произнёс Власт. – Помнится, в одном фантастическом рассказе я читал об одном учёном, который уменьшил силы межмолекулярного взаимодействия и в результате превратился в облако.

– Тогда нам придётся взять пробы облаков, – задумчиво произнесла Хельга. – Но непохоже, чтобы здешняя наука достигла заоблачных высот.

– Может быть, эпидемия? – снова предположил Власт. – Заболевая, люди истаивали облачками.

– Забавная гипотеза, – покивала Хельга. – А кладбища откуда? Сгустились из туч? Ты ведь говорил, что возраст захоронений сравним с возрастом развалин.

– Ну-у… эпидемия могла протекать очень быстро.

– Тогда это не эпидемия, а оружие. Но следов космических захватчиков опять-таки нет. Скажи, зачем уничтожать жителей планеты, если не собираешься ею воспользоваться.

– Исходя из общей кровожадности…

– Ерунда! – отмахнулась Хельга, – Войны ведутся из-за какой-то конкретной цели: территории, ресурсов… Твои слова?

– Мои, – покорно кивнул Власт.

– Что ж, будем считать, что мы ни на шаг не придвинулись к разгадке, – резюмировала Хельга. И добавила: – Но гипотеза с облаками интересная. Попрошу Павла послать туда пару зондов. Небо – его вотчина.

Власт приободрился. Но Хельга продолжала:

– Жаль, что изначально эту гипотезу можно применить к любой планете, на которой мы побывали. А потом находится истинное объяснение.

– Главное, чтобы нашлось, – пробормотал Власт.

Они вернулись к базе. У лаборатории стояли Гор и Павел.

– Что новово? – поинтересовался Павел, по своему обыкновению коверкая слова.

– Дома абсолютно одинаковые, – задумчиво произнёс Власт. – Только размером различаются. Это не могут быть три различные расы.

– Может быть, вроде как у ракообразных, линька? – предположил Гор.

– После линьки должен сохраниться панцирь, – возразила Хельга.

– Но я же сказал «вроде», – Гору не хотелось отказываться от своей гипотезы. – А старые панцири они сжигали…

Хельга не удостоила его ответом, и Гор замолчал. Не обиженно, но недовольно.

– А что у тебя? – спросил Павел у Хельги, желая разрядить ситуацию.

– Обнаружила какой-то особенный ген. Такого не встречалось ни у одного вида живых существ. А здесь он имеется у всех. Как визитная карточка планеты.

– Интересно, какая карточка у Земли? – спросил Павел.

Хельга не успела ответить: из-за корпуса лаборатории показался запыхавшийся лаборант, тащивший целую охапку растений. Вид у него был обескураженный.

– Как? Ты ещё не накормил зверей? – обрушилась на него Хельга.

– Чудеса творятся, Хельга Витольдовна, – едва не развёл руками Петя, и лишь охапка травы помешала ему.

– Какие ещё чудеса? – нахмурилась Хельга.

– Я кинул «кроликам» по охапке сена, – начал рассказывать лаборант. – Они сожрали и легли спать. Все, кроме одного. Ему, вроде, показалось мало, и он продолжал метаться. Я кинул ему ещё. Он сожрал. Я добавил. Он опять сожрал.

– Ну? – нетерпеливо перебила его Хельга.

– Он вырос! – недоуменно произнёс Петр.

– Как вырос? – не поняла Хельга.

– Как на дрожжах! Стал раза в два больше!

– Пойдём, посмотрим.

– М-да, – только и смогла произнести Хельга, глядя на вдвое увеличившегося в размерах «кролика» – вдвое, по сравнению с собратьями.

Несколько минут она молча наблюдала беспокойно суетящегося зверька, потом скомандовала лаборанту:

– Брось ему ещё!

Петя швырнул едва ли не половину принесённой охапки.

Зверек набросился на траву. Охапка стремительно уменьшалась. А «кролик», как ни странно, увеличивался в размерах. Не столь стремительно, но вполне заметно.

Хельга ахнула.

Зверёк испуганно прижал уши, но питаться не перестал.

– Видите? – Хельга обернулась к людям. – Он увеличивается в размерах, весь. Вместо того, чтобы раздуваться животу, или защёчным мешкам, или… Впрочем, неважно, – прервала она сама себя.

И объявила торжествующе:

– Теперь я знаю, как исчезли разумные существа этой планеты!

– Как? – Павел спросил за всех.

– Всё дело в церкви. Вернее, в проповеднике. Христианство практикует систему постов. А животный мир планеты обладает одной особенностью: они не худеют или толстеют, а уменьшаются или увеличиваются в размерах!

– Вот оно что! – ахнул Власт.

– Да! Когда они постились, то уменьшались. Но не могли отъестся за… межпостовый период, и с каждым разом уменьшались всё больше и больше. То есть становились всё меньше и меньше. Отсюда и три вида существ, три размера домов. Им просто становились слишком велики их старые строения, и они строили новые. Им было неуютно в громадных зданиях.

– Но… куда они исчезли? – недоумённо проговорил Гор.

– Кто знает? – задумчиво произнесла Хельга.

– Может быть, они до сих пор живут и мельчают? – предположил Власт. – И уже стали вроде вирусов?

И, в подтверждение своих слов, чихнул.

Прямой взгляд

– Снова исчезнувшая цивилизация! – упавшим голосом произнесла Хельга. – Власт! Ну почему нам так не везёт? Другие устанавливают контакты с инопланетными разумными существами, ведут с ними высокоучёные разговоры, пополняют свой и без того значительный запас знаний… А мы? Копаемся в развалинах миров, пытаясь в очередной раз установить: куда делась некогда существовавшая на планете цивилизация?

– Что поделать? – Власт развёл руками. – Кто-то должен заниматься и этим. Погибших цивилизаций всегда больше, чем существующих, и их следует изучать хотя бы для того, чтобы…

– Чтобы не повторять их ошибок, – голосом послушной ученицы произнесла Хельга.

– Правильно! – согласился Власт, и, наклонившись к Хельге, поцеловал её.

Хельга ответила на поцелуй, но продолжила:

– Но все изученные нами цивилизации таковы, что люди при всём желании не смогут повторить их ошибок! Потому что ошибки этих цивилизаций основаны на секрете их происхождения, на природе создавших их существ, на… Словом, на чём угодно, что разительно отличает инопланетян от человека.

– Вот потому-то люди и должны понять свою природу, чтобы не совершить подобных ошибок! – ласково сказал Власт.

Хельга вздохнула:

– Что у нас на этот раз?

– Почти то же, что и всегда, – с лёгким полупоклоном произнёс Власт. – Отсутствие кладбищ, отсутствие видимых следов военных действий. Города если и разрушены, то лишь от воздействия времени.

– Невидимых следов тоже нет, – продолжила Хельга. – То есть вирусы и бактерии не сжирали людей целиком и бесследно. Люди болели… но так, от случая к случаю. Словом, эпидемий не было.

– А их генный аппарат?

Хельга улыбнулась:

– Так, глядишь, мы с тобой скоро сможем заменять друг друга!

– Тебя мне никто не заменит! – помотал головой Власт.

Они снова поцеловались.

– Я имела в виду, что, по крайней мере, терминологию наших наук мы уже освоили, – продолжила Хельга.

– Но ведь так и должно быть! – притворно удивился Власт. – Ведь муж и жена – одна сатана!

И он поправил на пальце обручальное кольцо, к которому ещё не успел привыкнуть. Хельга посмотрела на своё.

– Никак не могу поверить, – призналась она. – Ты всё-таки на это решился!

– Так давай снимем! – ухватился за своё Власт. – Чтобы не терзать твою веру!

– Я тебе сниму! – пригрозила Хельга. – Марш на раскопки!

– Ты так и не сказала, что у них с генетическим аппаратом, – остановил её Власт.

– А, да. В общем, ничего особенного. Та же спираль ДНК, те же геномы… Хотя порой у меня почему-то создаётся впечатление, что у них не двойная, а, по меньшей мере, тройная спираль. Или даже четверная, – добавила она задумчиво.

– Но… такого ведь не может быть? – растерянно уточнил Власт.

– Не может, – согласилась Хельга. – Наверное, микроскоп неисправен, барахлит. Даёт какую-то тень. Иногда даёт, иногда нет.

– А самотестирование? – спросил Власт.

– Показывает, что все параметры в норме. А потом появляется какая-то засветка.

– Может, поля планеты влияют? – предположил Власт. – Мне Митчелл говорил, что у планеты имеется какая-то непонятная составляющая излучения. Плюс дебаланс магнитных полюсов…

– Это ещё что? – насторожилась Хельга.

– В общем, я сам толком не понял, – честно признался Власт. – Что-то вроде того, как будто южный полюс планеты сильнее северного. А всё происходит оттого, что у неё где-то – в ядре или в мантии – магнитные силовые линии искажаются, часть замкнута на что-то. Не проходят через центр ядра, другими словами.

– Ну и что? – не поняла Хельга. – На Земле ведь, кажется, тоже ось магнитных полюсов не совпадает с осью вращения?

– Здесь совсем иное, – поморщился Власт. – Но, повторюсь, я сам до конца не разобрался. Хотя мне это необходимо – для более точной датировки строений по остаточной намагниченности. Спроси у Митчелла, когда появится.

– Хорошо, спрошу, – Хельга поднялась.

– Ты куда? – остановил её Власт.

– Пойду, проверю, что натворило в виварии это чудовище.

– Ты о псевдогидре?

– Нет, о лаборанте!

Против обыкновения, сегодня Хельге было не к чему придраться: в клетках царила идеальная чистота («Ну может же, когда захочет!»), и псевдогидра не трясла решетку, пытаясь вырваться, а мирно спала в углу, подвернув под себя многочисленные щупальца.

«Ни дать ни взять сухопутный осьминог, – подумала Хельга. – Вполне миролюбивое существо – если забыть о том, что она недавно вытворяла!».

Лаборант играл с «котом». Существо, разумеется, не имело ничего общего с земными кошками, за исключением того, что было пушистым и точно так же, как кошки, любило гоняться за привязанной к нитке бумажкой.

«Были бы земные гусеницы побольше, наверное, и с ними можно было бы так играть», – мельком подумала Хельга и прошла в свою комнату, к микроскопу.

Задумчиво посмотрела на него.

«А может, его чем-нибудь заэкранировать? Поставить на свинцовую плиту… толщиной с полметра. Сверху накрыть аналогичным колпаком… Глядишь, и перестало бы двоиться в поле зрения. Четверная ДНК…»

Хельга хмыкнула. Тройная, конечно, была бы оригинальней, но куда денется третья спираль, без комплементарной? На что станет опираться? Значит, четверная.

Хельга хотела включить микроскоп и немножко поработать, но неожиданно её посетила новая мысль: «А может, это у меня в глазах двоится? На меня поля влияют, а не на микроскоп? Тогда тем более нужен свинцовый купол…»

Мысль казалась действительно новой и грозила далеко идущими последствиями. С минуту Хельга поворачивала её то так, то этак, потом решила подтвердить или опровергнуть окончательно.

Она вызвала на экран компьютера сделанные ранее записи и принялась просматривать, прикрывая то левый глаз, то правый.

Спираль ДНК послушно двоилась на экране, не обращая никакого внимания на подмигивания Хельги. Порой двоение исчезало, и Хельга тихо радовалась, непонятно чему.

Так ни до чего и не додумавшись, она отошла от компьютера.

Нет, что-то она всё же сделала не так! Или чего-то не сделала?

Хельга вышла из биокупола и подняла глаза вверх, словно намереваясь отыскать разгадку там.

Лёгкий ветерок нёс по небу лёгкие облачка…

Подумав так, Хельга поняла, что ошибается: ветерок, который она ощущала на лице, дул с северо-запада (если пользоваться земными мерками), а облачка летели с востока на запад.

– Значит, это два разных ветерка, – заключила Хельга, и отправилась искать Власта.

Тот нашёлся, как и положено, на развалинах.

– А, это ты! – обрадовался он. – Хорошо, что пришла. Смотри, что я обнаружил.

– Фрески? – Хельга равнодушно обвела стены взглядом. – Что они могут дать? Никаких батальных сцен, ни сцен казни…

– Какая ты кровожадная! – усмехнулся Власт. – Я и не знал. Ты как тот мальчишка, что отыскивал в «Войне и мире» Толстого исключительно описания «про войну».

– Но ведь только они могут дать ответ, куда делись разумные существа с планеты? – пожала плечами Хельга. – Ты сам говорил.

– Да, но не одни они, – согласился и возразил Власт. – Ты присмотрись к фрескам. Они мне почему-то напоминают фигуры с острова Пасхи. Какой-то внутренней собранностью, внутренней энергией. Хотя и несколько с обратной стороны.

– С затылка, что ли? – поинтересовалась Хельга и подошла поближе.

– Вот именно, с затылка, – усмехнулся Власт. – Ты посмотри, посмотри.

– Помнится, я читала о гипотезе, согласно которой жители острова Пасхи ставили идолов смотреть в сторону наступающего на остров океана, чтобы те силой взгляда удерживали воду.

– Совершенно верно! Однако остров так и не затопило. А жители его исчезли.

– Так потому и не затопило, что идолы помогли… – Хельга осеклась. Потом произнесла: – Почти наша картина: нет людей и нет опасности. Они израсходовали свою силу на отражение внешней угрозы? Нет угрозы – и нет людей…

– Возможно, – Власт тоже задумался. – Однако по некоторым данным островитяне просто откочевали на острова Полинезии и Микронезии.

– Ну и тут – на соседнюю планету.

– Если бы те были пригодными для жизни. И если бы здешняя цивилизация достигла космической эры.

Хельга двинулась вдоль стены.

Маленькие плоские фигурки на фресках таскали воду, лепили горшки, добывали уголь, строили дома – словом, делали всё то, что делали любые люди на Земле, да и на остальных планетах.

«Жили-жили, – подумала Хельга, – не тужили. И вдруг… Или не вдруг? Найдётся ли разгадка во фресках?»

– Ты ничего не замечаешь? – спросил Власт, подходя к Хельге.

– Фрески как фрески, – пожала плечами Хельга.

– Микробы как микробы! – разозлился Власт. Впрочем, разозлился в шутку. – Я и то могу теперь отличить кишечную палочку от туберкулёзной.

– Ой-ой-ой! А кто тебе указал различия? Ты их раньше и от барабанных палочек отличить не мог!

– Не мог, – согласился Власт. – А теперь смотри сюда.

Он указал на фрески.

– Сюда, сюда и сюда. Видишь? Все лица повернуты в профиль.

– Ну и что? – удивилась Хельга. – На древнеегипетских орнаментах, по-моему, тоже человека всегда только в профиль изображали.

– Да, но там встречаются изображения «лицом к лицу». А здесь их нет! Ни одного! Более того: посмотри сюда! – Власт подвёл Хельгу к ещё одной фреске. – Ты видишь: два человечка стоят друг напротив друга, словно разговаривают. Смотри: пальцы ног у них обращены друг к другу. А головы – повёрнуты назад!

– Так может, так они и ходили, – дёрнула плечом Хельга.

– Ага, – саркастически усмехнулся Власт, – коленками назад!

Хельга принялась тщательно изучать фрески.

– Не старайся, – остановил её Власт. – Не найдёшь. Везде ноги в одну сторону, глаза – в другую. Вот… единственное изображение, где лица обоих обращены навстречу, но оба… прикрывают глаза ладонями. А на этой – прямоугольными пластинками.

– Может, это нечто вроде масок в древнегреческих театрах? – предположила Хельга.

– Нет! На пластинках нет прорезей ни для рта, ни для глаз. К тому же пластинки рот и не прикрывают, одни глаза.

– Наверное, они избегали смотреть друг другу в глаза, – предположила Хельга, – какое-нибудь табу. Прямой взгляд – это вызов.

– Да, вероятно… Но у некоторых земных народов также имеются подобные табу, однако они не соотносили их с рисунками.

– А эти – соотносят… соотносили, – поправилась Хельга. – И потом: в некоторых культурах бытуют запреты на изображение живых существ.

– В исламе, – кивнул Власт. – Было когда-то… И у русских староверов запрещалось фотографироваться. Но здесь? Изображения людей есть, но смотреть в глаза другому человеку нельзя… Может, за этим что-то скрывалось? Как на Антейе: они теряли контакт с поверхностью планеты – и исчезали…

– Убивали взглядом! – выпалила Хельга. – Как Медуза-Горгона!

– Ты хорошо выучила древнегреческую мифологию, – улыбнулся Власт, – целая планета Медуз-Горгон. Но тогда бы все улицы в городе были заставлены окаменевшими изваяниями бывших граждан – если бы у них вдруг заварился междусобойчик. А этого нет.

– Что за таинственная сила взгляда? – задумчиво произнесла Хельга. – Нет, убивать он не мог: нет трупов. И кладбища?

– Да, кладбищ нет, – подтвердил Власт, – как и на Антейе.

– Испепеляли взглядом? – предположила Хельга.

– «И тогда, обводя окрестные холмы огненным взором…» – начал цитировать Власт, но остановился и помотал головой: – Нет, вряд ли. Это наверняка отразилось бы на фресках. Но мысль интересная…

– Тогда бы на фресках остались следы пламени, – вяло произнесла Хельга. – Они же смотрели на это всё. Люди-огнемёты. Ладно, Власт, я, пожалуй, пойду. Что-то меня твоя наука совсем утомила. Пойду, попробую развлечься своей.

У Хельги вдруг мелькнула одна мысль – когда она смотрела на фрески. Там как раз стояли два человечка, словно отражение в зеркале. И прикрывали лица ладонями. И, кажется, оба левыми.

«Что, если это действительно отражение? Я имею в виду ДНК. Она отражается вокруг себя… в какой-то зеркальной плоскости… в качестве которой вполне может выступать митчелловское поле. Это, пожалуй, объясняет удвоение. Но для чего оно нужно? Запасная ДНК?»

– Кстати, – Хельга обернулась в проёме двери, – а зеркал ты здесь не встречал?

– Н-нет… – помотал головой Власт от неожиданного вопроса, – но я поищу. Стекло – оно ведь такое хрупкое…

Лаборанта в виварии не оказалось. Оставленный им «кот» сидел в своей клетке и что-то вяло жевал. Псевдогидра по-прежнему мирно спала.

– В спячку ты собираешься впасть, что ли?! – за неимением лаборанта Хельга вознамерилась сорвать злость хотя бы на псевдогидре. Но псевдогидра не оправдала её надежд и не проснулась.

«Может, Петя на неё так влияет, успокаивающе? – подумала Хельга. – В противофазе существуют… Два сапога – пара!»

Пройдя на своё рабочее место, Хельга тронула панель компьютера. Экран послушно засветился, выйдя из режима ожидания. На нём оставалась прежняя картинка со вспыхивающей временами четверной спиралью ДНК. В остальные моменты спираль выглядела обычной, двойной.

«Виртуальная ДНК», – подумала Хельга. Она выбрала момент, когда все четыре ветви стали видны особенно отчётливо, остановила изображение (еще подумала: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!») и принялась пристально изучать.

Затем проделала несколько манипуляций, в результате чего изображение на экране окончательно разложилось на две двойных спирали, и попыталась хоть каким-то образом совместить их.

Ничего не получалось. Хельга зеркалила спирали по всем возможным плоскостям, отражала от центральной точки (коих выбрала несусветное множество), сдвигала на различные углы…

Спирали не совмещались никоим образом. Отдельные фрагменты совпадали, но совместить полностью ни одну из спиралей с другой не удавалось. Значит, это и в самом деле четверная спираль, а вовсе не зеркальное отображение двойной.

– Что и требовалось доказать, – произнесла Хельга, отрываясь от компьютера и выходя из купола. Но что именно она доказала, и кому, Хельге и самой оставалось неясным.

Засветился экран коммуникатора. Власт выглядел осунувшимся.

– Я нашёл их библиотеку, – сообщил он усталым голосом, глядя куда-то вбок.

– Ты уже и мне в глаза смотреть не хочешь! – возмутилась Хельга. – Нахватался у обитателей планеты! Наверное, это заразное. Надень респиратор, не дыши здешней пылью!

Власт улыбнулся и посмотрел на Хельгу. Прямо в глаза.

– Всё равно я тебя люблю! И ты была права, насчёт зеркал. Здесь нет ничего подобного, никаких полированных поверхностей. Мало того: они и перед купанием в бассейнах посыпали воду специальным порошком, чтобы не случилоь отражений.

– Откуда ты узнал? – изумилась Хельга.

– Из фресок. А потом я нашел амфоры у бассейна, с порошком. Сначала думал, какое-нибудь благовоние, или соль для ванн. А он плавает сверху, абсолютно не смачивается и ни к чему не прилипает. Удивительный материал! Надо показать Тугмору…

– Неужели они так боялись собственного лица? – спросила Хельга.

– Тут что-то другое, – устало произнёс Власт. – Но я пока не знаю, что. Может быть, расшифровка книг даст что-нибудь. Я уже подключил Интеллектор, он работает.

Власт отключился. Из-за купола появился Петр.

– Ты где шляешься! – напустилась на него Хельга. – А если псевдогидра проснётся?

– Вот, – лаборант поднял клетку-ловушку. В ней судорожно сжался ещё один «кот».

– Тебе мало одного? – язвительно произнесла Хельга. – Не наигрался? Или ты хочешь попытаться накормить ими псевдогидру? Так она их не ест.

– Одному «коту» скучно, – упрямо произнёс Петр, игнорируя нападки начальницы. – Пусть поиграют вдвоём.

– А если это самка? – спросила Хельга ещё более язвительней.

– Тогда будем изучать процесс размножения, – покраснев, но ещё упрямее пробормотал лаборант.

– Иди, извращенец! – прошипела Хельга. – Изучай!

Лаборант исчез.

– Два кота, красота, что ни говори! – пропела Хельга, глядя на парящие в вышине перистые облака. Они перевивались, словно ветви ДНК. Две ДНК, три ДНК… Два кота – два ДНК…

Мысль носилась совсем рядом. Ещё чуть-чуть – и её можно ухватить за хвост… кота. Но додумать не удалось.

– Хельга Витольдовна! – послышался из вивария истошный вопль лаборанта. – Скорее сюда!

Хельга поморщилась: обращения по имени-отчеству она не любила. Но терпеть фамильярности от лаборанта? Это было бы ещё хуже.

И она неспешным шагом направилась в виварий.

– Да скорее же! – завопил лаборант.

Хельга ускорила последние шаги.

– Что тут у тебя? – хотела произнести она ледяным тоном, но смогла лишь прошипеть: – Ш-ш-ш… – словно лёд таял на плите.

И было отчего: два «кота» стояли в клетке друг против друга. Шерсть на их загривках была вздыблена, они хлестали себя по бокам хвостами. И ОНИ СМОТРЕЛИ ДРУГ ДРУГУ ГЛАЗА В ГЛАЗА!

И один «кот» заметно уменьшался в размерах… Оставаясь по-прежнему пропорционально сложенным. Миг – и он исчез полностью.

А второй, увеличившись… ну, не в два, а, скажем, в полтора раза, или даже чуть меньше, победно мяукнул – то есть издал звук, заменяющий здешним «котам» мяв, в последний раз хлестанул себя хвостом – и мирно улегся в углу, прикрыв глаза.

«Релаксирует», – подумала Хельга и повернулась к лаборанту. Тому до релаксации было довольно далеко. Но к ступору – близко.

«Ничего, – злорадно подумала Хельга, – сейчас я тебя реанимирую…»

– Видеосъёмку, конечно, не включил, – быстро восстановившимся ледяным тоном произнесла она.

Петя помотал головой. Ему очень хотелось сползти на пол, но сила взгляда Хельги была такова, что пришлось стоять, пригвождённым к стене.

Хельга набрала в лёгкие воздух для второй, добивающей лаборанта фразы, какой-нибудь вроде «Да, самозатачивающимися могут быть только лезвия, но никак не мозги!», и вдруг ахнула:

– Скорее! Анализ крови! Нет – пункцию ткани! На ДНК!

Лаборанта взметнуло, словно вихрем.

Через пять минут Хельга с удовольствием рассматривала колышущиеся в поле зрения четыре спирали ДНК – чёткие, ясные, ярко выраженные. И сравнивала с прежней ДНК этого же «кота». Но, разумеется, картина казалась полной лишь наполовину. Вот если бы…

– Ты, разумеется, не взял анализы у принесённого тобой нового животного? – как бы вскользь осведомилась она.

– Хельга Витольдовна! – взмолился лаборант, прижимая руки к груди. – Я не успел!

– Всё бы тебе играться, – продолжила Хельга, – процесс размножения изучать… А тут открытие пропадает!

– Я сейчас принесу ещё одного! – сорвался с места лаборант.

– Да не надо, – Хельга вяло махнула рукой. Мол, что с тебя возьмешь. – И так всё ясно. Завтра займёшься. А пока пойди, притащи корма для псевдогидры. Она скоро должна проснуться.

Когда лаборант, весь расстроенный, ушёл, Хельга вызвала по коммуникатору Власта, и, захлёбываясь, пересказал только что случившееся.

Власт долго молчал, переваривая сказанное Хельгой. Потом произнес:

– Да, это многое проясняет. И, в частности, одну из фраз, которую удалось расшифровать Интеллектору. Она звучит как-то вроде нашего «Я тебя в упор не вижу!»

Энергия удара

Лёгкий дымок поднимался над кратером вулкана. Вертолёт облетал его по периметру.

– Красиво! – произнесла Хельга, приникая к блистеру геликоптёра.

– Красиво, – согласился Гор, всматриваясь в отроги вулкана и продолжая пилотировать. – Но непонятно.

– Что именно? – повернулась к нему Хельга. – Для нас тут всё непонятно… Как и всюду. Можешь добавлять ещё одну загадку. Хуже не будет.

– Загадка не одна, их целая куча, – улыбнулся Гор.

– Давай свою кучу, – махнула рукой Хельга. – Одной кучей больше, одной меньше…

– Хорошо, – кивнул Гор. – Так вот: судя по всем признакам, планета обладает повышенной вулканической активностью. Мы обнаружили обширные лавовые поля, протяжённые разломы земной коры, множество вулканов… Потухших, или, как вот этот, курящихся.

– И? – заинтересованно спросила Хельга.

– И никакой сейсмической активности! За время нашего пребывания планету не тряхнуло ни разу!

– Так это же хорошо! – сказала Хельга.

– Так не бывает, – Гор покачал головой. – На Земле микроземлетрясения происходят чуть не каждый час. А тут датчики молчат.

– Хорошо, что они у вас есть, – заметила Хельга. – С ними проще. А вот до детекторов жизни человечество пока что не додумалось. Впрочем, если бы они и были, то молчали бы, как и твои…

Гор терпеливо ждал, пока Хельга выговорится.

– Извини, продолжай, – спохватилась она.

– Так вот. У нас на Земле встречается всякое: бывают землетрясения без извержения вулканов, бывают извержения без землетрясений… Но обязательно где-то что-то происходит. Здесь же – покой и тишина. Ни толчков, ни сдвигов. Этот вулкан – уникальный в своем роде: он хотя бы курится. Но тихо…

– А откуда взялись лавовые поля? – удивилась Хельга.

– То-то и оно! Такое ощущение, что землетрясения на планете прекратились лет сто, сто пятьдесят назад.

– Примерно в то же время исчезли и разумные существа, – заметила Хельга.

– Власт говорил?

– Да. И оставили пустые города… Слушай, может, они отравились вулканическими газами? Ах, да о чём я? Состав воздуха прекрасный. Скелетов на улицах не обнаружено.

– А микроорганизмы? – осторожно спросил Гор.

– Их, кстати, тоже нет. Хотя растения растут, как ни в чём не бывало.

– А может…

– Я уже думала об этом. Если они настолько сильно боролись за чистоту и гигиену, что сделали стерильной всю планету.

– И это их убило, – кивнул Гор. – Они не знали, что бывают и полезные микробы. Ты рассказывала…

– Скоро мы все станем специалистами во всех областях, – усмехнулась Хельга. – Перекрёстный обмен знаниями.

Гор повёл вертолёт вокруг кратера.

– Ничего, кроме пустых городов, деревень… словом, населённых пунктов, – продолжала Хельга. – Может, они покинули планету?

– Пешком? – усмехнулся Гор. – Космодромов тоже не обнаружено.

– Ну, может, у них какой-нибудь проход в иной мир образовался!

– Или их забрали Странники, – в тон ей ответил Гор. – Впрочем, всё это одно и то же. А если исключить возможность инопланетного вмешательства?

– А если исключить, то ничего не получается, – развела руками Хельга. – Да и с инопланетным не получается. Не могли же инопланетяне забрать поголовно всех живых существ, включая микробов?

– Может, все-таки война? – предположил Гор. – Какие-нибудь абиотические лучи?

– Да нет. Умирали они медленно… то есть как обычно.

– Значит, они не были бессмертными? – уточнил Гор. – А то я подумал…

– Если бы они были бессмертными… и утратили способность к деторождению, то зачем им индустрия детских игрушек? Игрушки в домах, детская одежда? Правда, всё это старое и ветхое… Но в каждом доме! Словно музей… Ностальгия по детям. Страшно! – Хельга передёрнула плечами.

– Так может, планета изначально была не жилой? Прилетели инопланетяне, построили города, а потом улетели? А детей с собой в экспедицию не брали. Но постоянно думали о них, скучали…

Хельга покачала головой:

– Городов слишком много. А для чего временным жителям рудники, дороги и засеянные поля?

– Пока жили – были нужны.

– Они очень долго жили тут, тысячелетия… – Хельга задумалась. – Нет, разгадка в другом.

– Давай приземляться.

Гор направил вертолёт вниз, где на обширной площадке у приземистого местного здания, пропорциями схожего со спичечным коробком, стояли лёгкие постройки человеческой базы.

– Вот ещё одна загадка, – указал Гор на здание. – Не похоже ни на одно из строений на планете…

– Да знаю я! – отмахнулась Хельга, нетерпеливо откидывая дверцу, не дожидаясь, пока винты остановятся.

Гор улыбнулся: Власт! И как он мог позабыть?

– Что у вас? – поинтересовалась Хельга, входя к Власту вместе с Гором.

– Хорошо, что ты здесь! – обрадовался Власт, и, не обращая внимания на Хельгу, схватил Гора за руку. – У тебя есть схема разломов планетной коры?

Власт никогда не употреблял по отношению к другим планетам слово «земная» в любых видах, чем часто грешили остальные. Особенно если планеты встречались земного типа. А именно таковые экспедиция, в основном, и исследовала.

– Разумеется.

Гор положил свой коммуникатор рядом с коммуникатором Власта и включил передачу данных.

Власт вызвал на экран свою схему. Поколдовал немного, совмещая её со схемой Гора.

– Видишь? – почему-то шёпотом произнёс он. – Я так и думал. Все найденные «коробки» располагаются по линиям разломов!

– А что внутри «коробок»? – поинтересовался Гор. – Вам удалось их открыть?

– Да! Практически только что. Мы обнаружили там генераторы… во всяком случае, Элист утверждает, что те штуки – именно генераторы. Но они вырабатывают поле неизвестной природы.

– Внепланетные штучки? – спросил Гор.

– Да кто его знает? – пожал плечами Власт. – Полностью все составляющие нам определить не удалось. Но некоторые параметры мы смогли снять. Вот, посмотри…

Власт вызвал на экран длинные колонки цифр и кривые неописуемой кривизны.

Гор взглянул на экран и глаза его полезли на лоб.

– Что за чертовщина… – пробормотал он. – А в каких координатных осях? И цена деления… О, чёрт!

– Что такое? – Хельга с любопытством смотрела на происходящее.

Её несколько обидела реакция Власта, поведение которого погасило её стремление к нему. Он словно послал встречную волну, но в противофазе. Но она понимала: работа прежде всего. Особенно если учесть, что для неё лично работы на планете не нашлось. Растения не в счёт, с ними всё понятно. А вот животный мир отсутствовал начисто. И что прикажете делать в подобных случаях? Следить за работой товарищей и радоваться их успехам.

– Да это же… – Гор оторвался от экрана и оглядел собравшихся. – Это же сейсмограммы вулканической деятельности… одного из видов. Но… она вывернута наизнанку! Есть предвестники: выделение водорода, гелия… далее следует толчок. А тут всё не так! Грубо говоря, где должна быть волна – имеется впадина, и наоборот.

– Генераторы гашения! – мгновенно догадалась Хельга. Настолько её мысли занимала холодность Власта при встрече.

Оба специалиста повернулись к ней.

– Вот почему нет вулканической деятельности, – продолжала Хельга. – Излучение генераторов гасит напряжение в земной… планетной коре, – поправилась она. – И землетрясений не происходит.

– Сейсмических толчков, ты хочешь сказать, – уточнил Гор, с улыбкой глядя на Власта.

– Ну да! – обрадованно воскликнула Хельга. – Они научились управлять сейсмической активностью планеты!

– Да, – покачал головой Гор. – Это высочайший уровень развития цивилизации!

– А по всему остальному и не скажешь, – пожал плечами Власт. – Техника достаточно примитивная…

– Ты говорил, что здания отличаются по архитектуре от всех остальных! – Хельга повернулась к Гору. – Значит, они и есть следы внепланетного вмешательства! Инопланетяне прилетели, увидели, что здешние аборигены страдают от землетрясений, построили им «генераторы антиземлетрясений» – и улетели.

– М-м-м… – Гора несколько ошарашило напором Хельги. – Да, вулканическая активность планеты была значительная. Потоки лавы разрушали города, перерезали дороги… да и сельхозугодья страдали… А что ты скажешь, Власт?

– Архитектурные отличия атомных электростанций от всех прочих зданий на Земле также разительны, однако они сделаны из тех же материалов, что и многие земные здания. Материал «коробок» ничем не отличается от используемого в здешнем строительстве: тот же местный бетон или его аналог. Архитектура… Параллелепипед есть параллелепипед, что с него возьмёшь? Внутренняя начинка – да, иная. Но если подобные генераторы не применялись в других местах, то что можно о них сказать?

– А контрольные приборы? – глядя ему прямо в глаза, спросила Хельга.

– А их нет, – спокойно ответил Власт. – Как не было на первых паровозах… А вот в другой местной технике встречаются. Но это не показатель. Надо искать ещё. Может, найдём где-нибудь завод по производству таких генераторов.

– А если не найдём – значит, прилетали пришельцы! – подхватил Гор.

– Но что это нам даст в разгадке исчезновения жизни на планете? – спросил Власт.

Но Хельга не хотела просто так расставаться со своей гипотезой.

– У местных была идея-фикс! – объявила она. – Стремление во что бы то ни стало избавиться от землетрясений! Испокон веков они мечтали укротить трясущуюся под ногами землю. Над тем же, собственно говоря, работают и учёные на Земле, – добавила она. – И как только местные смогли осуществить свою задумку – осуществили! Они все силы бросили на это…

– И надорвались! – насмешливо продолжил Власт. – Потому-то и вымерли.

– А может, генераторы создают какое-то побочное поле? – Хельга повернулась к Гору. – Помнится мне, ты говорил, что при землетрясениях могут генерироваться инфразвуковые волны. Люди ощущают беспричинный страх, и он может убить.

– Почему же беспричинный? – удивился Власт. – Когда земля трясётся под ногами – это само по себе страшно, без всякого инфразвука.

– Помолчи! – оборвала его Хельга, никак не могущая забыть холодности встречи. – Так как?

Гор развёл руками:

– Говорил. Генерируются. Но чтобы убить инфразвуком, нужна очень большая мощность и интенсивность излучения. И к тому же человек должен стоять на месте. А при землетрясениях люди обычно бегут. Мне кажется, тут больше подходит другое…

– А! – вспомнила Хельга. – Ты ещё рассказывал, что отдельные сейсмограммы похожи на электроэнцефалограммы!

– Вот именно! Ну и память у тебя! Я выдвинул гипотезу, что частота сейсмических волн индуцировала процессы мышления в прачеловеке, активизировала мозговую деятельность человеческого сознания. Статья опубликована в…

– Неважно, – невежливо прервала его Хельга. – А возможно ли обратное влияние?

– Что сейсмические волны убивают? Но я же только что сказал…

– Нет. Не сейсмические. А волны генераторов. Сами того не желая, местные жители создали «волны смерти». Покончили с землетрясениями… и с самими собой.

– Тогда уж не волны смерти, а «волны оглупления», – кивнул головой Гор. – И они постепенно деградировали…

– Не деградировали, а исчезли, – поправил Власт. – Хотя, может быть, в чём-то вы правы. Некоторое запустение чувствуется. И этот культ детей…

– Генераторы влияли на способность к деторождению… – прошептала Хельга и на глазах её появились слезы. – Они убили своё потомство…

– Да погоди ты! – отмахнулся Власт. – Разберёмся в генераторах, выключим их и посмотрим…

– Что посмотрим? – удивился Гор. – Начнут ли появляться животные и люди? Откуда?

– Всё перестало размножаться, – пробормотала Хельга, – и как раз когда прекратились землетрясения… всё сходится.

– Да что ты расстраиваешься раньше времени? – успокаивал её Гор. – Давай попробуем на твоих лабораторных животных! И генераторы выключать не надо!

– Да, но… наши зверьки – не местные, – Хельга поднялась.

– Ну, уж если нам местные условия пришлись по вкусу, – усмехнулся Власт, – и нашим зверям тоже, то и опасности планеты мы также можем разделить.

– Кстати, распорядись, чтобы твои люди поменьше крутились возле генераторов. Да и ты сам… – Хельга покраснела.

– Поля не выходят за пределы «коробок», – покачал головой Власт. – Элист проверял.

– Ну вот, ты уже и ответил, – устало произнёс Гор. – Если поля не выходят за пределы «коробок», как они могут влиять на деторождение? Так что зря ты плачешь, Хельга!

– Но проверить всё равно нужно! – Хельга выпрямилась. Настроение у неё сразу улучшилось. – Пойду, распоряжусь лаборантом!

– Ты его хочешь использовать в качестве морской свинки! – притворно ахнул Власт.

– Скажу, чтобы приготовил белых мышей! – ледяным тоном произнесла Хельга, ожгла Власта взглядом, и вышла.

Лаборанта она застала за странным занятием: тот ловил мух.

– Пётр, – продолжая сохранять пониженную температуру голоса (спасибо Власту!), – произнесла Хельга. – Разве я просила тебя активировать мушиные куколки? Кого ты собираешься кормить мухами? Разве я просила пробудить игуан? Или ты сам плохо позавтракал?

– Хельга Витольдовна! – взмолился лаборант, молитвенно сжимая в руках сачок. – Это местные!

– Местные?! – в Хельге сразу проснулся дух исследовательницы. Но и дух начальницы не остыл. – И ты так грубо с ними обращаешься?

Она отобрала у лаборанта сачок и в два счёта сумела поймать обеих мух.

– Вот как надо, Петя, – ласково произнесла она. И тут же не преминула уколоть: – Что-то ты совсем мух перестал ловить, Петенька!

И тут она заметила лежащую на столе линейку. И рядом с ней – тёмное расплющенное пятнышко.

– Изувер! – свистящим шепотом готовящейся к прыжку кобры прошипела она. – Это что: ты бил местных мух линейкой?! Прекрасно зная о том, что я с ног сбилась, разыскивая повсюду хоть какие-нибудь следы местной фауны? Да я тебя за это четвертую!

– Хельга Витольдовна! – плачущим голосом произнёс лаборант. – Нет, это не я, я не это…Они сами! Вот, смотрите!

Он схватил со стола линейку – и со страху изо всех сил хлопнул по лабораторному столу.

Басовитое гудение раздалось в воздухе, и со стола взлетел толстый и мохнатый красавец шмель.

– Что?.. Что такое? – слабо произнесла Хельга, опускаясь на стул.

А лаборант принялся хлестать по столу, словно вымещая на нём все обиды и унижения, которым подвергался.

И со столешницы взмывали мухи, комары, мотыльки, стрекозы…

– Видите? – победно произнёс лаборант, отмахиваясь линейкой от кружащегося над ним роя гудящих насекомых. – Если ударять с разной силой, то получаются насекомые разного размера! Чем сильнее хлопнешь, тем больше…

– Замолчи! – остановила его Хельга.

Она бросилась к микроскопу, в момент сделала вытяжку из собственноручно пойманных мух и прильнула к окуляру.

Так и есть! Рождённые ударом монстрики не обнаруживали ни малейшего намёка на клеточное строение. Ни о каком ДНК, а тем более РНК, не могло быть и речи.

А торсионный микроскоп – свежеизобретённое детище земной науки, существующее пока что в единственном экземпляре и выпрошенное исключительно потому, что экспедиция успела прекрасно зарекомендовать себя, да ещё потому, что в разработчиках числился брат Хельги – показывал нечто несусветное: странную структуру вращающихся в разные стороны миниатюрных вихриков.

– Удивительно, – пробормотала Хельга, отрываясь от микроскопа. – Может быть, так выглядит полевая форма материи? Но тогда это… это величайшее открытие!

Она быстренько переписала полученные данные на свой коммуникатор, прихватила пяток мух – на этот раз лаборант оказался на высоте, – и выбежала из лабораторного блока.

Власта и Гора она застала в окружении десятка голографических диаграмм: срезов планетной коры, срезов головного мозга, голографий ещё каких-то объектов, живых и неживых. Элист также находился рядом с друзьями, но сидел молча, ни во что не вмешиваясь и дожидаясь своей очереди.

Оба учёных попеременно тыкали пальцами то в одну голограмму, то в другую, вызывали из компьютерного небытия трёх– и четырёхэтажные формулы, и с удовольствием громко ругались по-латыни и по-гречески.

Завидев Хельгу, оба замолчали. Затем Власт сказал:

– Излучение генераторов не могло отрицательно повлиять на живых. Наоборот, оно снижает уровень агрессивности, успокаивает людей. Словом, действует умиротворяющее на любые живые объекты.

– Интересно, откуда вы это узнали? – притворно вздохнула Хельга. – Когда все биологические объекты находятся у меня?

– Когда мы работали возле генераторов, то чувствовали прилив сил и хорошее настроение, – пояснил Власт, до которого не дошёл скрытый смысл Хельгиной фразы. – И количество рабочих споров резко уменьшилось. Люди стали действовать более согласованно.

– По тебе это не видно.

– Сходи в «коробку» сама, убедишься. Заодно и настроение улучшится.

– Оно у меня уже улучшилось! – Хельга протянула пробирку с переползающими внутри тёмными мухами.

– Обнаружила подвижные формы жизни? – обрадовался Власт. – Поздравляю! И где же?

– Да прямо здесь!

Хельга огляделась: что бы использовать в качестве примера? Взяла толстенный справочник и с треском опустила его на стол.

– Осторожнее! – воскликнул Гор. – Это же раритет! Инкунабула! Последний бумажный справочник двадцать первого века!

И замолчал, увидев, как из-под толстого тома выбрался маленький жучок и шустро засеменил ножками, спешно покидая место своего рождения.

– В твоей инкунабуле жучки завелись! – засмеялся Власт. – Или ты принесла жука с собой? – обратился он к Хельге.

Та, вместо ответа, недолго думая, залепила ему пощёчину.

Серебристая стрекоза сорвалась со щеки Власта и запорхала по комнате.

– Странно… – Власт поднёс пальцы к щеке. – Я совсем не почувствовал удара…

– Так и должно быть, – подтвердила Хельга. – Вся энергия полностью израсходовалась на создание насекомого.

– А как же так?

– А вот так! Необычные свойства планеты заключаются в том, что в ней все предметы и явления имеют волновую природу. Хотя и выглядят вполне вещественно. Но их составные части – суть совокупность полей. И, значит, им легче переходить из одного состояния в другое. Достаточно добавить немного избыточной энергии. Или же они могут появляться и из «чистой» энергии, как в данных случаях. То есть энергия удара непосредственно перешла в живое существо.

– Так надо же поставить ряд экспериментов! – сорвался с места Гор.

– Уже, – мрачно ответила Хельга.

– Она хочет сказать, что так отдубасила бедного лаборанта, что он родил ей двух кроликов и дюжину белых мышей, – пошутил Власт.

– Сейчас я тебя отдубашу, – пообещала Хельга и повернулась к Гору. – Скажи, ты можешь определить, где землетрясение (Власт поморщился) может оказаться наиболее эффективным. То есть самым разрушительным? Чтобы лопалась земля, ломались скалы, падали камни…

– По… пожалуйста, – Гор зашарил глазами и пальцами по голографической карте.

– А ты, – Хельга повернулась к Элисту, – готовься. Остановишь генераторы по моему сигналу! Сначала – в том месте, где укажет Гор. Это и будет наш эксперимент. Затем… всюду.

– Это зачем? – исподлобья спросил Власт.

– Местные жители настолько боялись землетрясений, что успокоили свою планету абсолютно. Они полностью зарегулировали её, сделали максимально управляемой. Тут и листочек на дереве не шелохнётся без вмешательства человека.

Собравшиеся внимали молча.

– А может, они боялись не землетрясений, а шума? – остановившись, спросила Хельга себя саму. Но не ответила. Из вредности.

– Или это было своего рода оружием? – предположил Власт, с восторгом глядя на Хельгу. – Как на Рэлле, где враждующие кланы разбивали «зеркала» чужого племени. Ты разгадала ещё одну загадку!

– Пока ещё не всю, – отмахнулась Хельга.

– Вот здесь, – показал Гор. – Тут масса трещиноватых скал, которые легко обрушатся от любого толчка.

– Летим туда! – скомандовала Хельга.

В первые минуты после остановки «противогенераторов», как окрестил их Гор, ничего не происходило. Затем мелко задрожала земля, почву под ногами ощутимо качнуло в одну сторону, в другую – люди едва устояли на ногах. Третий толчок бросил всех на землю.

Послышался грохот осыпающихся скальных обломков… и крики. Крики и рёв. Крики людей и рёв вновь родившихся животных.

А из-за ближайшей чёрной скалы с шумом вылетела стая разноцветных птиц.

Удары крыльев о воздух вызвали к жизни появление жуков и мух, на которых птицы тут же принялись охотиться.

– Вот это да! – ошеломлённо произнесла Хельга, поднимаясь.

Подземные толчки прекратились: вновь заработали генераторы.

– Ну вот, – довольно произнёс Власт, – теперь мы можем заняться возрождением жизни на планете. Стоит выключить генераторы – и планета вновь оживёт.

– Генераторы выключать, я полагаю, не стоит, – задумчиво произнесла Хельга. – Жизнь возродится и без этого.

– Как? – хором произнесли Гор и Власт.

– Да вот так. Они, похоже, нашли новый способ размножения, – Хельга указала на двух одинакового вида животных, отдалённо напоминающих баранов. Животные встали друг напротив друга на довольно значительном расстоянии, разбежались – и столкнулись грудь с грудью.

Послышался глухой затихающий удар… Животные расцепились – и из места контакта упал на землю маленький «баранчик» – копия своих породителей.

– Что они делают? – удивлённо спросил Петя, увязавшийся за начальницей.

– Трахаются, – спокойно произнесла Хельга.

Лаборант покраснел.

– Сразу и в буквальном и в переносном смыслах этого слова.

* * *

– Да, удивительный мир, – произнёс Гор, когда корабль улетал от возрождающейся планеты. – Невероятный. Один удар, один звук – и появляется живое существо!

– А почему вдруг невероятный? – угрюмо спросил Власт. – В нашем мире тоже достаточно было сказать: «Да будет свет!»

Чудный дар

– Едут! Едут! – раздались торжествующие крики.

Люди, столпившиеся у дороги, взволнованно зашевелились и принялись подтаскивать ближе к обочине пустые бочки и ящики, расстилать брезент и кошмы, растягивать горловины мешков и распрямлять карманы. Некоторые вставляли в карманы упругие палочки, не позволяющие тем захлопываться.

Мальчишки оттягивали пазухи рубашек, девочки держали наготове подолы платьев.

К проезду Императора готовились заранее. Многие неделю не ели. Одни специально, другие – потому что запасы еды давно закончились. Третьи – от лени. Зачем есть, зачем готовить пищу, зачем пахать и сеять, в конце концов! Ведь с проездом Императора желудки у всех чудесным образом наполнятся, карманы станут доверху набиты деньгами, на людях появится новая одежда, а бочки, мешки и ящики окажутся доверху забиты различными припасами и всевозможными продуктами. Император каким-то невероятным образом определял на расстоянии, что чем должно быть заполнено, и, скажем, в предназначенную для селёдки бочку никогда не клал мочёные яблоки или мёд.

Все веселились и ликовали в день приезда Императора. Единственное, о чём жалели люди, что не могут видеть его чаще, чем раз в месяц. Что поделать, страна большая, и, несмотря на то, что Император находился в непрерывных разъездах – он заботился о своих подданных – люди постоянно голодали: никто не занимался ни хлебопашеством, ни скотоводством. Зачем, когда всё сделает Император? Нет, может быть, раньше, когда-то, давным-давно… Недаром в сказках упоминались какие-то ремёсла и работы.

Показалась процессия. Ликование толпы усилилось. Голодные тембры голосов постепенно сменялись довольно-сытыми. Как всегда, желудки у людей наполнялись, а карманы раздувались от денег. Будет что проигрывать в деревенском казино долгими зимними ночами!

Император, бледный и застенчивый юноша, слабо улыбался, кивая направо и налево. Его лицо было проникнуто заботой о народе. Получив по наследству чудный дар, он не стал скрывать его за прочными стенами дворца – как поступали порой предшественники, заставляя толпы людей ежедневно скапливаться у ворот, выпрашивая Императора выглянуть хоть на мгновение, чтобы насытить подданных – а отправился в бесконечное путешествие по стране.

– Благодарите Императора! – провозглашали герольды из свиты, и хор благодарностей становился громче и громче. Император слушал, и лицо его розовело: он питался благодарностью подданных и мог ничего другого не есть месяцами.

Сам по себе вид императорской процессии был впечатляющим. Проезд свиты служил для людей подлинным праздником: вслед за Императором ехала многочисленная челядь – сановники, министры, придворные, лакеи. Дамы сверкали разноцветными нарядами, золотые позументы и погоны генералов бросали солнечные зайчики в толпы собравшихся.

Что и говорить, зрелище было незабываемым. Хватит разговоров до следующего приезда!

Позади всех шли стражники. Нет, они не охраняли Императора: Император находился в самом начале длинной колонны, а стражники шли в конце.

Охранять Императора не было необходимости. Во всей стране не нашлось бы безумца, осмелившегося поднять руку на Императора. А если бы и нашелся такой, толпа просто-напросто не позволила ему подойти к Императору, а по пути разорвала бы на куски.

Потому что никому не требовалось приближаться к Императору: каждый получал от Императора всё, что нужно, и всё, чего хотел.

Стражники были нужны для другого.

Они методично выворачивали карманы и отбирали деньги, приговаривая при этом, что негоже простолюдинам сидеть в казино. Они перегружали на пустые телеги бочки и ящики, подбирали с брезентов половину того, что на них лежало, выгребали из закромов половину имеющегося – или сколько получится.

А что им оставалось? Ведь никто из всей свиты не обладал ни чудесным даром делать подарки, ни способностью получать их.

Извращенцы

Спейсен вышел из дома. Сегодня, в выходной, по телевизору абсолютно нечего было смотреть – сплошные оргиастические шоу извращенцев. В последнее время их стали показывать всё чаще – психологи, психотерапевты и психиатры, словно сговорившись, хором утверждали, что с маниями лучше всего бороться, потакая им. Тогда, дескать, они быстренько дойдут до своего финального развития – потому что дальше некуда – и самоликвидируются.

И вообще, говорили они, человек должен быть свободен. Можно делать всё, что не ущемляет свободы другого человека.

Долгая пропаганда дала свои плоды: люди пустились во все тяжкие.

Куда делись те буколические времена, когда хозяева с гордостью показывали, как их четвероногие питомцы ходят на задних лапах, на передних лапах, прыгают на одной ножке (и не по причине отсутствия остальных!), катаются клубком (речь идет не о ёжиках), делают стойку на языке и на ушах. Теперь они показывали совсем иное…

К сожалению, описать всё, проделываемое ими на экране (хозяевами вкупе со своими питомцами), нет никакой возможности. И не потому, что не поддаётся никакому описанию. Но даже если бы и поддалось, цензура всё равно не пропустила бы ни одного, пусть даже и в пока что свободной печати. Что поделаешь: законы консервативнее окружающей действительности, и если порнография запрещена, ею лучше не заниматься. Извращения – другое дело. То есть заниматься ими не возбранялось, а вот описывать – нельзя было.

Тем более что для абсолютного большинства извращений в лексиконе человечества пока не имеется необходимых слов – может быть потому, что те, кто занимаются извращениями, не лингвисты, а занимающиеся лингвисты настолько сильно поглощены процессом, что вербализировать свои действия не могут.

Словом, по телевизору смотреть было решительно нечего.

Но и на улицах города плакаты и бегущая стереоскопическая реклама навязчиво предлагали массу всяческих индивидуальных развратов и развратных групповух:

«Я люблю вас своим «фордом»«: последняя модель автомобиля на фоне размазанных по асфальту кишок.

«Покупайте собачьи фаллоимитаторы!»

«США изнасиловали Мексику».

«Наши фаллические авианосцы входят во влагалище Персидского залива».

Спейсен шёл и с презрительной усмешкой отвергал многочисленные заманухи всех цветов и оттенков.

– Вы этого ещё не пробовали! – неслось со всех сторон. – Только наше сексуальное извращение запомнится вам всерьёз и надолго!

И рекламировали, рекламировали, рекламировали – от секс-кузнечиков до секс-слонов.

– Мухи, мухи, мухи! – доносилось с другой стороны. – Их жужжание разбудит в вас самые низменные инстинкты. А шевеление лапок и трепетание крылышек даст незабываемые ощущения!

– Да, в мире слишком много соблазнов, – вздохнул Спейсен, и добавил: – чтобы им подчиняться.

И снова пошёл своей дорогой, отрицательно покачивая головой из стороны в сторону. Как ни странно, это неуловимое движение легко отметало в стороны торговцев разрешёнными извращениями.

Однако через несколько минут такого хождения к Спейсену прицепился элегантно одетый патлатый джентльмен.

– Я понял вас! – громогласно провозгласил он, пытаясь ухватить Спейсена за пуговицу, которых у того не было. – Я тоже ловлю кайф, всё отвергая!

Но не успел развить свою теорию, так как был оттеснён и перехвачен толстушкой, ведущей на поводке двух страусов: она проповедовала орнитофилию.

На перекрёстке Спейсена остановила небольшая толпа: люди окружили стоящего на невысоком постаменте малоопрятного гражданина, обнимающего себя и ласкающегося во всех доступных местах. Пообок стоял его приятель и давал необходимые пояснения:

– Внутри него живёт женщина! Она скрыта в нём полностью, снаружи видны лишь её руки. Это не себялюбие, это высшая форма двухкомпонентной любви.

– А мне показалось совсем иное, – пробурчал Спейсен и добавил во всеуслышание: – Лучше бы она ему бельё постирала! Раз руки на месте…

Ответа он не услышал, должно быть, его не нашлось.

Спейсен спешил за город. Но он никогда не пользовался муниципальным транспортом: общеизвестно, что вход и выход в любое средство передвижения, равно как и проезд на них, символизирует собой определённую форму предоргастических колебаний. Особенно это заметно при поездках в метро, когда поезд то и дело ныряет в тоннель или выныривает из него. То же наблюдается и в наземном транспорте при проезде под мостами, акведуками, трубопроводами, пешеходными переходами, и при движении по узким улицам. По широким, впрочем, тоже.

А извращений подобного рода Спейсен не любил. У него была совершенно другая страсть.

Миновав пригородные посёлки, и стараясь не заглядываться на происходящее на лужайках перед, около и за домами – чтобы не пригласили поучаствовать, – Спейсен углубился в зелёную зону.

Здесь его некоторое время донимало жалобное блеяние козочек и овечек, мычание коров и телят, ржание лошадей и какие-то вообще невообразимые стоны, крики и уханья, производимые, несомненно, людьми.

Но постепенно стихли и звуки. Даже пчёлы и шмели, некоторое время жужжащие над ухом, отстали. А ведь в их жужжании, если прислушаться, тоже можно уловить скрытый сексуальный смысл.

Спейсен зашёл уже слишком далеко. Так далеко от города – хотелось верить ему – не заходил, кроме него, никто.

Оставалось пройти совсем немного. Спейсен решил сделать небольшой крюк и выйти на излюбленное место с другой стороны – чтобы сбить со следа возможных преследователей. Вуайеризм процветал, а Спейсену не хотелось, чтобы кто-то узнал его тайну.

И потому он был неприятно поражён, когда, выйдя на полянку, на которой ни разу не был, хотя та находилась совсем недалеко от заветного места, – обнаружил на ней лежащего лицом вниз абсолютно голого парня. Производимые телодвижения, казалось, не оставляли ни малейшего сомнения в происходящем. И всё же…

Ведь каждый день появлялись всё новые извращения. Что, если это – одно из них?

– Что ты здесь делаешь? – презрительно спросил Спейсен.

Парень неторопливо поднялся, поправил сбившийся на затылок золочёный шлем, и горделиво указал на уходящее вглубь земли отверстие. Оттуда поднимался поток тёплого воздуха.

– Я – Зевс! – царственным басом произнёс он. – А Гея – моя жена!

Спейсен усмехнулся и ничего не сказал. Только вновь подумал:

«Извращенцы!» – и, сторонясь, бочком миновал лже-Зевса, продолжающего вглядываться в уходящее на неведомую глубину отверстие..

Быстро темнело. На небе загорались первые звёзды, смущённо перемигиваясь, точно они стыдились наблюдать за тем, что вытворяют люди на земле. Чернота неба усиливалась.

Спейсен остановился у заросшего мягкой травой холма.

«А вдруг наверху кто-то есть?» – с тревогой подумал он.

Но на холме никого не оказалось, холм оставался девственно чист.

Спейсен поднялся на самую вершину, разделся догола, лёг на спину и раскинул руки.

На него стремительно падала Вселенная…

Монстр

Монстр оживал. Его многочисленные щупальца мелко подёргивались, переползали с места на место, как бы существуя самостоятельной жизнью. Сама огромная туша пока не трогалась с места – силы Зова было недостаточно, чтобы привести её в движение.

Но вот всколыхнулась и она, ощутив где-то рядом наличие человеческого существа, в голове которого находилось самое привлекательное, самое приятное, самое вкусное, что только есть на свете – мозг. Причём мозг с набором энцефалочастот, как нельзя лучше подходящих для внедрения и развития. Мощности приближающегося излучения хватило бы на всё.

Монстр знал, что скоро поселится в мозгу, будет жить, расти, крепнуть и развиваться. А потом наступит время размножения… Его станет много, он начнёт переходит из одного мозга в другой, увеличивая сферы влияния, захватывая всё новые и новые информационные пространства, становясь всё сильнее и сильнее…

Электроэнцефалическое излучение, улавливаемое монстром, звучало сейчас почти в унисон с его собственным, и он знал, что скоро произойдёт Переход, скачок! И он обретёт, наконец, собственный Мозг и собственное Тело, будет там полным, полноправным Хозяином, сможет делать всё, что захочет, и не здесь, в Идеальном, а в самом настоящем Материальном мире, обретёт вещественность и Плоть…

Излучение только чуть-чуть отличалось от его собственного, совсем на немного, но монстр знал, что это легко исправить – совсем легко, особенно когда он окажется внутри… Тогда он сможет всё сделать по-своему, изменить мозг по себе, для себя… и для миллионов себе подобных.

Монстр вспомнил, как долго ждал, питался всякими отбросами, ошмётками электромагнитного излучения, осколками мыслей – некоторые из них были очень грязными и плохо пахли…

Но теперь конец попрошайничеству – у него будет собственный Мозг, теперь другие будут приходить к нему побираться. А он ещё посмотрит. Ведь однажды ему было ещё хуже, пришлось впасть в спячку, превратиться в спору, лежать среди листов жёлтой пересохшей бумаги.

У других монстров подобное состояние длилось веками, а иным вообще не удавалось выйти из него: книги сгорали – случайным ли пламенем, или подожжённые специально. Сколько сородичей погибло таким образом, монстр не знал.

Но сейчас ему повезло. Скоро он проникнет в мозг человека, а потом…

Монстр зашевелился быстрее – входы, кажется, уже открывались, мозг активизировался всё больше, излучение усиливалось.

Монстр почти физически видел – хотя видеть в общечеловеческом смысле не мог – как приближается конфигурация мыслеизлучения ничего не подозревающего о будущей судьбе человека, как она изменяется по мере приближения к монстру – казалось, менялся ландшафт, топология информационного пространства, все подъёмы и спады, которые можно охарактеризовать как холмы, возвышенности, долины и реки. Но нет, оно не менялось, оно было таким создано – специально чтобы приблизить сознание человека к монстру.

Монстр сидел, как личинка муравьиного льва в середине песчаной воронки, и поджидал Жертву. Ещё немного – и она свалится к нему живая, тёпленькая, с прекрасно подготовленным для Внедрения разумом, мозгом, сознанием. Таким, где хорошо жить, развиваться и размножаться, захватывая всё новые и новые сознания.

Удивительное информационное пространство, в котором обитал монстр, имело несколько точек соприкосновения с реальным вещественным миром – обиталищем людей и других живых существ, – через которые монстры могли перейти из своего мира в мир людей.

Некоторые из переходов существовали издревле, другие были созданы людьми совсем недавно. Как людям казалось, самостоятельно, а на самом деле – под непосредственным руководством монстров. Правильнее сказать, что переходы создавали монстры, но человеческими руками, то есть людьми, попавшими под власть монстров.

Потому что сами монстры создать ничего не могут – у них нет рук, только щупальца, которыми хорошо удерживаться внутри человеческого мозга, внутри сознания… и находить в нём точки управления человеком.

И, главное, люди радуются, когда подчиняются повелениям монстров – не так уж трудно одновременно поощрить зону удовольствия. Так приговорённые к смерти с улыбкой копали бы себе могилу. А ведь это всего-навсего обычная стимуляция – кусочек сахара собаке при дрессировке.

И люди уже не могут жить без монстров – они их собирают, лелеют, создают чуждовищам новые, ещё более удобные жилища – и не только внутри себя, в своём мозгу, но и находят другие убежища, которые могли бы сохранить монстров на века… Изобретают всё новые и новые носители информации.

Когда-то всё начиналось простым симбиозом – людям было трудно выжить без монстров, монстры не могли обходиться без людей. Но существование монстров внутри человеческого мозга ещё можно было бы вытерпеть, если бы…

Если бы монстры не воевали друг с другом. А поскольку воевать они могут только человеческими руками, то люди воюют вместо них. И из-за них – ничего нет прочнее мысли, внушённой человеку, будто она – его собственная, причем такая, из-за которой не жаль умереть.

А монстры не могут не воевать – иначе им просто скучно, ведь они бессмертны, как боги на Олимпе… вернее, наоборот – боги на Олимпе бессмертны, как монстры, потому что именно монстры внушили людям мысли о богах, создали мифологию – и всё ради собственного удовольствия.

Собственно, вся мифология явилась отражением действительных событий о существовании монстров, знание о которых – частью осознанно, а частью случайно – проникла в существование людей.

Да и монстры теперь становятся иными – некоторые даже хотят оставить человека в покое. Глупцы! Разве они забыли, как приятно погружаться в человеческий мозг, жить там и повелевать человеком, заставлять делать всё, что тебе угодно… и не одним человеком, а многими, тысячами, миллионами…

И Монстр поднялся, ощутив совсем рядом манящее излучение человеческого разума, и, неслышно обхватив голову человека многочисленными щупальцами, незаметно проник в мозг… Человек оказался в полной его власти. Пока один, но скоро…

Монстр вспомнил, как ему подчинялись миллионы людей, он находился во всех сразу – имел связь со всеми своими частями в каждом человеке, все отделившиеся особи были им одним, он смотрел миллионами глаз, был одновременно в миллионе мест. Под его властью была почти вся планета! Но скоро снова так будет.

…Вася чувствовал приближение какой-то мысли, очень важной, которая начала открываться при чтении старой книги с пожелтевшими страницами. Ещё немного – и мысль, присутствие которой он начал чувствовать, оформится окончательно – и тогда он всё поймёт. По мере чтения мысль всё крепла и росла в нём и вот оформилась окончательно, захватила всё его существо, и он чуть не закричал от радости – такой простой, ясной и конкретной, понятной казалась эта мысль…

Она озарила всё его существование, и Вася понял, что не может, не должен держать её в себе – надо обязательно пойти и поделиться мыслью со всем Человечеством…

«Идеи только тогда приобретают силу, когда овладевают массами».

Процессы мышления

Дерганов покрутил пальцем у виска. Сработал магнитный ключ и захватил силовым полем встречные элементы замка, синхронизировав вращение пальца с остаточным натяжением пружины. Система сработала на минимальное опережение и принялась передавать кинетическую энергию пальца заводному механизму. Случайные колебательные явления, вызванные покачиванием пальца, заставили шарики в мозгу вращаться чуть быстрее, осмысливая текущие события. Но это были паразитные явления, не оказывающие сколь-либо значительного влияния на общий процесс мышления.

Пружина закручивалась всё туже. Дерганов чувствовал натяжение по охватывающей его радости, но продолжал вести отсчёт щелчков встроенного храповика, опасаясь, как бы не довести завод до полного экстаза, а тогда механизм мог пойти вразнос, переключившись на самораскручивание. Как бы ни было приятно переживать подобное состояние, Дерганов понимал, что сейчас не место и не время для подобных экспериментов: требовалось срочно закончить «горящую» работу.

Сделав восемнадцать оборотов, Дерганов остановил вращение пальца.

«Надо поставить предохранительную муфту, – подумал он. – Не придётся считать обороты. Проскользнула – значит, завёл на полную катушку».

Но муфта практически исключала срывы в экстаз, особенно если обойтись без стопорного рычажка, а Дерганову нравились подобные, почти случайные, моменты. Казалось, они от него не зависят. От них отдавало стохастической неопределённостью и седой стариной, когда абсолютно все процессы происходили случайно и бесконтрольно.

«В этом присутствует особый смак! – подумал Дерганов. – Но прежде всего – работа! Теперь задача будет решена вовремя».

Оглядывая пробегающих мимо людей с торчащими из висков двуухими ключами (таких было большинство), или с чернеющими дырами заводных отверстий, Дерганов ощущал собственное превосходство – из-за внутреннего совершенства. А всё почему? Потому что не поскупился и поставил магнитную муфту.

Единственным неудобством муфты Дерганов полагал, и не без основания, необходимость перманентной очистки указательного пальца от налипающей железной пыли. Зато попутно решались вопросы поиска упавших мелких металлических предметов, испытывающих сродство к обычному магниту. А пыль легко удалялась кусочком лейкопластыря, либо сырой резиной.

Проблема могла быть устранена постоянным ношением напальчника, железный порошок с которого легко ссыпался при снимании, но Дерганов считал напальчник пижонством, и надевал лишь на торжественные приёмы, всегда тщательно согласуя цвет с цветом костюма.

Данилов видел, что с каждым днем увеличивается количество людей без дыры в виске, и это, в общем, его радовало, хотя и вызывало лёгкое беспокойство. Да, техническая революция приходит в их края, и он способствует её продвижению, но… чем выделиться, если все поставят магнитные замки? Что станет темой для разговоров? Предохранительная муфта? Тема значительная, но лишь для специалистов: снаружи-то она не видна! Поэтому любой бездельник сможет похвастаться её наличием, а как проверить?

Дерганов продолжал рассматривать пробегающих прохожих. Попадались совершенно экзотические экземпляры. Вот у старичка из виска торчит круглая бронзовая головка с почти стёршимися от длительного применения насечками. Что он, не может надфильком новые процарапать? Ходит, людей смущает. Из-за этого и подкрутить как следует не получается. А потом на склероз жалуется.

«А у начальника, – вспомнил Дерганов, – болтается большая медная ручка, наподобие ручек старинных телефонных аппаратов».

Дерганов был уверен, что именно оттуда её начальник и стянул. Ретро-мода, ничего не попишешь. Да и, чего греха таить, ручка чудесно гармонировала с блеском наград и лысины шефа. Эстетическое чувство у него имеется, не отнять.

«Главное, конечно, не в том, – думал Дерганов. – Каждый приводит в действие собственный мыслительный аппарат, чем хочет, к чему привык. Главное, чтобы тот работал эффективно. Не то, что эти, с раскруткой от шнурка, с мини-гироскопом. Крутишь-крутишь, а толку? Сначала вроде начинаешь соображать, а потом буксуешь. И снова надо шнурок наматывать».

По долгу службы Дерганову приходилось испытывать множество конструкций мыслительных аппаратов, поэтому он считал себя крупным специалистом.

Дерганов добежал до института и заскочил внутрь. «Успел!» – мелькнула в голове мысль. И была тут же стимулирована новой порцией заводных движений.

Но спокойно дойти до лаборатории не удалось: на одном из бесчисленных коридорных пересечений ему встретился бессмысленец, ведомый Бутырлиным.

Широко раскрытые глаза и наполовину высунутый язык бессмысленца явственно говорили о том, что завод его мозговой пружины давно закончился.

Бутырлин шёл сзади и придавал бессмысленцу нужное направление на поворотах.

– Куда ты тащишь это чудо? – осведомился Дерганов, поворачивая голову, но не останавливаясь.

– Может быть, и к тебе. Требуется полная ревизия, – Бутырлин выглядел очень озабоченным и чуть семенил. – Он где-то посеял ключ.

– Ну и что? Возьми стандартный или универсальный, – легкомысленно заметил Дерганов. Он сделал изящный поворот, чтобы оказаться рядом с Бутырлиным. – Потом подберёшь что-нибудь из нормального ряда.

– У него нестандартная цапфа, – пожаловался Бутырлин, бодро перебирая ногами.

– Неужели? – искренне удивился Дерганов. Такое встречалось очень редко. – А ну-ка!

Он попытался остановить бессмысленца, чтобы тот продолжал маршировать на месте, но ничего не получилось. Удалось только перевести его на круговое движение, и Дерганов завертелся на одной ноге, пытаясь рассмотреть утопленную в заводном отверстии цапфу.

Вид блестящей в темноте заводной головки мыслящего механизма привёл Дерганова в недоумение, и ему пришлось сделать несколько дополнительных оборотов магнитным пальцем у виска, чтобы как-то собраться с мыслями и активизировать процесс мышления.

– Любопытный случай… – пробормотал он. – Придется повозиться. А кто это?

– Известный учёный-математик. По рассеянности забыл вовремя провернуть рукоятку – и вот результат, – пояснил Бутырлин.

– Или запамятовал, куда положил заводную ручку, – кивнул Дерганов. – Ладно, веди в отдел, ребята разберутся.

Бутырин попытался вывести бессмысленца из кругового движения, но сразу не удалось, и экс-математик двинулся по растянутой спирали. Несколько дополнительных толчков и помощь Дерганова позволили перевести спираль в пологое состояние, а затем и превратить в эпициклоиду, но не более того.

Дерганов продолжил движение.

«Попадаются же такие! – думал он, не забывая время от времени подкручивать пальцем у виска: проблема требовала постоянной работы мозга. – А некоторым так и не смогли помочь!»

Он на ходу заглянул в продолговатое окошечко изолятора, мимо которого как раз проходил. По изолятору в разных направлениях двигались содержащиеся в институте бессмысленцы. Их заводные механизмы оказались безнадёжно испорченными: либо лопнули пружины, либо сорвало храповики, либо заводные цапфы стёрлись от времени.

«Не использовали бы нестандартные ключи – проблем не было бы, – угрюмо подумал Дерганов. – Кто им виноват? Мозг – такой сложный механизм, что с налёта не разберёшься. Все, что находится внутри головы – табу! Трепанация черепа не поможет. Это вам не протезы рук и ног! Мозг – продукт сугубо индивидуальный, чужие запасные части не подойдут. А индивидуальное изготовление без чертежей невозможно, а чертежи давно утеряны, и неизвестно, кто и когда их разрабатывал. Изготовление новой детали по образцу изношенной ни к чему не приводит: мозг не в состоянии работать, потеряв один из компонентов. Поэтому любые попытки извлечь какой-либо элемент мыслительного аппарата приводят к полной и безвозвратной остановке, и делают невозможным повторный запуск. Единственный способ сохранить индивидуальность – не забывать вовремя подкручивать заводную пружину!»

Дерганов шёл по коридору, кивал, здоровался и крутил пальцем у виска, усиленно обдумывая увиденное.

«Почему мы так нелепо устроены? – угрюмо думал Дерганов. – Чтобы думать, надо обязательно крутить ручку, а чтобы идти, ничего делать не надо. Остановиться, правда, тоже невозможно, поэтому приходится всю жизнь проводить в движении. Но к этому все как-то привыкли. Плохо то, что никак не получается преобразовать движения ног во вращение заводной пружины: система внешних передаточных механизмов громоздка, ненадёжна и не позволяет согласовать скорости двух различных процессов – движения и мышления. Все попытки неизбежно оканчиваются неудачей. Но надо что-то обязательно придумать! Недаром же людей называют Homo Sapiens!»

Self-made man

Вырт осмотрел лежащие на столе части человеческого тела.

И из всего этого он должен сделать себя?

«Никогда ничем подобным не занимался!» – подумал Вырт для начала и принялся изучать инструкцию.

Попродиравшись в дебрях словесных выкрутасов (они представлялись ему непролазными джунглями непонятных терминов, на ветках и сучках которых порой попадались знакомые предметы: висела то рука, то нога, а то удивлённо косил на сторону изумрудно-фиолетовый глаз), Вырт плюнул на всё (в джунглях тотчас появилось небольшое озерцо) и принялся за работу, на свой страх и риск.

Рабочее поле мигом приобрело вид и свойства стола, а джунгли исчезли: Вырт закрыл инструкцию. Но запасные человеческие части остались. И было их даже больше, чем раньше. Но Вырту показалось, что блуждание в джунглях не прошло даром: он стал более чётко ориентироваться в окружающем, и начал понимать, для чего нужна та или иная рука и почему он берёт именно этот глаз, а не тот.

«Вот, например, – сказал Вырт сам себе и взял со стола одну руку, – это рука молотобойца. А вот эта, – и он взял другую, – карточного шулера. Как видно, они сильно отличаются друг от друга. Главное, выяснить: какая рука нужна именно мне?»

Вырт перебрал имеющийся набор. Тут были глаза, чтобы видеть зло, и глаза, чтобы зла не видеть. Были глаза, излучающие жалость, и глаза, из которых струилась ненависть. Было мягкое, доброе, любящее сердце, и был холодный насос, при любых обстоятельствах гонящий по сосудам точно отмеренные порции крови. Были ноги, запинающиеся на каждом шагу, и были – перепрыгивающие через любую преграду.

Вырту стало настолько интересно, что он позабыл о цели работы и принялся перебирать существующие детали и примерять на себя, следя, чтобы они работали синхронно, помогая, а не противореча друг другу, что было вполне возможно. Если глаза, например, видят зло, а сердце доброе и мягкое – не станет ли оно способствовать злу?

Всё следовало досконально изучить и проверить на опыте. И Вырт принялся за дело, составляя невероятные комбинации.

Он брал то одну деталь, то другую, примерял, прикладывал, следил: не мешает ли одна работе другой?

Сначала ничего не получалось: детали не удерживались на месте, падали, ломались, или сцеплялись друг с другом так, что невозможно расцепить. Приходилось брать новые, или ремонтировать сломанные, благо это оказалось очень легко: соединил пальцами – и готово.

Вырт помнил об основном законе – законе бережливости, который гласил: «Ничто не исчезает бесследно, и ничто не появляется ниоткуда». Если он израсходует все детали, из чего станет делать себя тот, кто придёт вслед за ним? И пусть пока на свете нет другого человека, кроме него, но это ничего не значит: он может появиться точно так же, как появился Вырт, создав сам себя.

Несколько раз ему пришлось, преодолевая отвращение, вновь отправляться в дебри инструкций. Ведь спросить было не у кого: пока он был первым и единственным человеком, решившим создать себя.

Долго он возился, прежде чем у него начало что-то получаться. Но плохо или хорошо получилось, Вырт не знал, потому что не с чем было сравнивать. Ему просто показалось, что то, что он делал раньше, было хуже, а то, что делается теперь – лучше.

«Всё познаётся в сравнении», – выдумал Вырт правило.

Но вот, наконец, он закончил сборку – ему показалось, что он сделал всё, как надо. Строго по инструкции.

Оглядывая себя со всех сторон, Вырт подумал:

«Да, создать себя может каждый. Главное – чтобы было из чего, и имелась хорошая инструкция по сборке!»

Пистолет

Жургч выстрелил. Пуля, напоминающая сдвоенную крест-накрест клешню краба, вылетела из ствола и вонзилась в самое аппетитное и мягкое для неё место человека – в живот. Тотчас же крестообразные челюсти раскрылись и принялись пожирать живую плоть, быстро пережёвывая и проглатывая.

Поражённый пулей несчастный закричал. Жургч бесстрастно следил за агонией жертвы, поглаживая ствол пистолета.

Пистолет попал к нему совсем недавно. Жургч нашел его под кустом и взял себе, привлечённый сначала необычностью формы, а затем покорённый неожиданным действием выстрела.

Жургч недолго задумывался, пуская пистолет в ход при любом удобном случае. Более того, вскоре он принялся использовать пистолет и при разрешении небольших конфликтов, где вполне можно обойтись зуботычиной – например, если кто-то наступал ему на ногу.

Жургч сначала немного удивлялся собственной возросшей агрессивности, но затем успокоился, привыкнув наслаждаться полученной властью. Сам ли Жургч дошёл до такой мысли, или она была внушена ему пистолетом – не имело значения.

Жертва перестала дёргаться: пуля в беспрестанном пережёвывании дошла до жизненно важных центров и прекратила агонию человека. Но продолжила двигаться и жевать.

Жургч повернулся, спрятал пистолет и ушёл. Ему стало неинтересно. А раньше обычно досматривал до конца: пуля, постепенно увеличиваясь в размерах, сжирала жертву без остатка и замирала, распухшая, постепенно окукливаясь. Впрочем, это протекало достаточно медленно, и было не столь зрелищно, как сам выстрел.

Поэтому Жургч никогда не видел, как пуля, превратившись в блестящее металлическое яйцо-куколку, медленно вызревает, постепенно меняя цвет от серебристо-блестящего до матово-чёрного.

И как потом лопается застаревшая кожура, и на месте бывшей металлической куколки остаётся лежать новенький блестящий пистолет, немного необычной формы, у которого на конце стола торчит первая пуля, напоминающая сдвоенную крест-накрест клешню краба, а ещё двенадцать точно таких же пуль теснятся, дозревая, в магазине пистолетной рукоятки.

Так они размножались.

Великий завоеватель

– Да-а, – Великий Завоеватель пнул левой ногой то, что осталось от космического корабля, и огляделся.

– Ну и дыра! Похоже, на всей планете не найдётся и завалящего городишки, сплошная сельская местность.

Ещё при облете он обратил внимание на отсутствие крупных поселений. Сердце подсказывало, что не стоит связываться с такой дрянной планетишкой, но Великий Завоеватель привык во всём подчиняться собственной стальной воле и не слушать ничьих советов, будь это даже его собственное сердце. Тем более что у сердца не имелось никаких веских аргументов, одно лишь неявное предчувствие. И вот – пожалуйста.

Но Великий Завоеватель не унывал. В конце концов, овладеть целой планетой, пусть и сельскохозяйственной, тоже немало: продовольствие ценилось во все века, без него не может обойтись никто. А если планета сельскохозяйственная, то её легче завоевать: что смогут сделать селяне с вилами да косами против современного супероружия? А оно, в отличие от корабля, сохранилось нетронутым, потому что было Абсолютным: неразрушимым, неуничтожимым, с неиссякаемым боезапасом, и прочее, и прочее, и прочее. Если бы у Великого Завоевателя не имелось такого оружия, он бы не рискнул начинать завоевание, но с оружием… Оружие и сделало его Великим.

Ему покорились уже четыреста сорок две планеты, но он не задержался ни на одной: всюду оставляя наместников, он отправлялся в путь сразу после того, как все жители приносили ему клятву верности. И всегда отправлялся один. Как ни упрашивали его появляющиеся словно ниоткуда почитатели и прихлебатели – из бывших врагов! – как ни ползали перед ним на коленях, Великий Завоеватель был неумолим: он боялся, что кто-нибудь из них сможет овладеть секретом Абсолютного Оружия, свергнуть его и занять его место.

Такое было вполне вероятно: история знает подобные случаи. Знал их и Великий Завоеватель. Он не исключал возможности и того, что сам, «прикипев душой» к какому-нибудь проходимцу, раскроет тому секрет Абсолютного Оружия. А это означало потерю всего, чего он успел добиться. Поэтому и путешествовал и завоевывал новые миры один.

И вот теперь космический корабль его подвёл.

«Но, кто знает? – мелькнула в голове у Великого Завоевателя внезапная догадка. – Не может ли быть так, что жители планеты обладают каким-либо особым оружием, позволяющим ломать чужие корабли при посадке?»

Великий Завоеватель был очень подозрительным и очень умным. В его мозгу рождались сотни разнообразных мыслей, порою противоречивых, но он всегда мог отобрать из них те, что соответствовали действительности. Не сразу, конечно, со временем, но мог.

И вот теперь ему следовало проверить новую догадку – разумеется, решив попутно вопрос завоевания планеты. Но они были связаны между собой, поэтому решать и проверять следовало совместно. Великий Завоеватель гордился способностью делать несколько дел одновременно. Такой особенностью отличались все великие люди, Великий Завоеватель знал это и радовался ещё одному подтверждению своей принадлежности к великим людям.

Со стороны деревни показалась процессия. Великий Завоеватель специально посадил корабль поближе к населенному пункту, дабы не пришлось идти слишком далеко, завоевывая.

– Приветствуем тебя, пришелец со звёзд! – обратился к Великому Завоевателю старейшина с длинной белой бородой.

– О! Так вы знаете о межзвёздных полётах? – удивился Великий Завоеватель. – Тем лучше! Значит, сюда прилетают космические корабли?

– Не часто, – поклонился старейшина. – Они уважают нашу свободу. Мы обеспечиваем себя всем необходимым, и потому не испытываем надобности в торговле. Но у нас остались их подарки, которыми некоторые торговцы пытались соблазнить нас. Ты можешь осмотреть их и взять всё, что захочешь. Ты тоже торговец?

– Нет! – прорычал Великий Завоеватель. – Я – завоеватель!

– А что это? – спросил старейшина.

Великий Завоеватель запнулся. Он попытался сформулировать определение завоевателя, и не смог. До сих пор ничего подобного от него не требовалось: люди сначала в панике разбегались, а потом сдавались в плен, либо хватались за оружие, а потом сдавались. Бывало и так, что сразу сдавались – из тех, до кого успела дойти его слава, слава Великого Завоевателя! Но эта деревня, похоже, ничего не знает.

Видя, что Великий Завоеватель затрудняется ответить, старейшина решил помочь ему:

– Что ты собираешься делать? Торговать? Или осматривать нашу планету? Но на ней нет красивых видов… то есть нам они кажутся красивыми, но прилетавшие сюда и называвшиеся туристами, улетели разочарованными… На нашей планете также нет никаких полезных ископаемых, кроме железа. Так нам сказали ис… исследователи, которые тоже побывали на нашей…

– Отставить! – рявкнул Великий Завоеватель. – Завоеватель – это тот, кто захватывает планеты и заставляет жителей подчиняться себе!

Старейшина опечалился.

– Боюсь, мы ничем не сможем тебе помочь. Мы никому не подчиняемся, мы свободны.

– Но у вас есть какая-то власть? – удивился Великий Завоеватель.

Старейшина покачал головой.

– Нет. Но мы знаем, что это такое. Нам рассказывали пришельцы. Это когда один человек не хочет или не может что-то делать сам и поэтому приказывает другому? Но почему он не может сделать сам? Он что, больной? У нас ничего подобного нет. Если кому-то нужна помощь, он приходит и просит, и ему помогают. Но приказывать? Зачем?

– Когда приказываешь, можно не работать, – усмехаясь, пояснил Великий Завоеватель.

– Но это же скучно! – удивился старейшина. – Чем же заниматься, если не работать?

– Неужели у вас никогда не бывает праздников? – в свою очередь удивился Великий Завоеватель.

– Праздники? Конечно, бывают! Рождение ребёнка, свадьба, сбор урожая – всё это праздники. Мы веселимся от души! Если ты останешься у нас, то увидишь…

– Конечно, останусь, – усмехнулся Великий Завоеватель. – Потому что я прибыл с планеты, где любят власть и не любят работать!

– Если ты не хочешь работать, – пожал плечами старейшина, – мы могли бы кормить тебя. Пожалуйста, ты можешь ничего не делать. Ты можешь ходить вокруг и смотреть… или сидеть на одном месте и заниматься тем, что тебе нравится. Может, тебе нужны женщины? Пожалуйста: любая из наших женщин будет рада разделить с тобой ложе.

– И мужья не будут возражать? – с ухмылкой спросил Великий Завоеватель.

– Но ты же гость, – спокойно отвечал старейшина. – И потом: у нас много незамужних женщин. У тебя может быть своя женщина, и не одна. Зачем тебе чужие?

– Мне вообще не надо женщин! – оборвал его Великий Завоеватель. Настроение его портилось, как свежепойманная рыба.

– Если тебе нужны одурманивающие травы, – продолжал старейшина.

– Мне не нужны травы! – рявкнул Великий Завоеватель. – Мне нужна власть! Она одурманивает лучше любой травы.

– Подумай, – мягко произнёс старейшина, – может быть, тебе нравится что-то ещё?

– Мне нравится приказывать людям! – прорычал Великий Завоеватель.

– Но у нас некому приказывать! Все и так знают своё дело: пекари пекут хлеб, рыбаки ловят рыбу…

– А я хочу, чтобы все делали то, что я скажу! – прорычал Великий Завоеватель. – Если я захочу, у вас пекари начнут ловить рыбу, а рыбаки печь хлеб!

– Но они этого не умеют, – пожал плечами старейшина.

– Научатся!

– Но зачем это нужно? Если у нас уже есть и пекари, и рыбаки?

– Потому что я так хочу! – отрезал Великий Завоеватель. Он решил, что пришла пора начать завоевание и предъявить требования. – А ещё я хочу, чтобы вы всю пищу принесли ко мне, а я сам буду распределять, кому сколько положено. Впоследствии назначу на эту должность кого-нибудь, возможно и тебя, – он кивнул старейшине.

– Но я же говорил тебе, что пищи у нас хватает на всех. Хватит и тебе, не беспокойся.

– Дело не в беспокойстве, а в том, что самое ценное в жизни – это пища. И когда у людей отбираешь еду, то они рано или поздно со всем соглашаются, – улыбаясь, пояснил Великий Завоеватель.

– Мы ничего тебе не принесём! – сердито сказал старейшина. – Ты не сможешь ничего распределить! Ты не можешь управлять самим собой, как же тебе управлять другими? Человек должен уметь управлять собой!

– Ах, так вы мне не верите! – возмутился Великий Завоеватель. – Кто не подчинится мне, тот умрёт!

И в подтверждении своих слов он направил ствол Абсолютного Оружия на стоящего с краю жителя деревни и нажал на спуск. Житель исчез в столбе пламени, а через мгновение пропал и столб.

– А-а, так ты хочешь, чтобы мы все умерли? – с видимым облегчением произнёс старейшина. Лицо его разгладилось и просветлело. Точно так же просветлели и лица всей делегации, до того сосредоточенно размышляющие: что нужно новому пришельцу. Теперь всё встало на свои места.

Они повернулись и пошли прочь.

– Мне не нужна ваша смерть! Мне нужно, чтобы вы мне подчинялись! – закричал Великий Завоеватель им вслед.

– Мы не можем никому подчиняться, – через плечо ответил старейшина.

– Подумайте хорошенько! – крикнул Великий Завоеватель, но не получил никакого ответа.

На следующий день Великий Завоеватель, оглядывая в бинокль деревню, заметил на кладбище небольшое шевеление. Подойдя поближе, он обнаружил, что все жители, от мала до велика, роют могилы.

– Что вы делаете? – удивился он.

– Готовимся к смерти, – спокойно сказал старейшина.

– Зачем вам умирать? Выполняйте всё, что я скажу – и живите.

– Один человек не может решать за всех, – ответил старейшина. – Зачем тебе нужна такая нагрузка? Пусть каждый думает сам за себя.

– Ты ничего не понимаешь, – усмехнулся Великий Завоеватель. – В том-то и заключается суть любого завоевания, чтобы подчинить всех воле одного.

– А потом, когда ты умрёшь? – спросил старец, заглянув Великому Завоевателю прямо в глаза. – Чью волю нам выполнять?

– Так далеко я не заглядываю, – отмахнулся Великий Завоеватель.

– Зачем делать великие дела, если срок их существования невелик? Великое дело должно существовать века.

– Великое – это то, о чём будут говорить века, – возразил Великий Завоеватель.

– Но тебя тогда не будет. Разве ты об этом услышишь? Ты даже не будешь знать, будут ли говорить о тебе, или забудут завтра же.

– Лучше всего люди помнят великих злодеев.

– Значит, ты – великий злодей?

– Можешь считать и так.

– Вот поэтому мы и собираемся умереть. Для нас проще умереть, чем подчиниться. Но если ты передумаешь, мы останемся жить.

Великий Завоеватель задумался.

Остаться одному, без власти, среди людей, которые будут кормить его из милости? Видеть укоризненные взгляды? Ждать, когда прилетит какой-нибудь корабль и подберёт его? Стоп. Ждать он может и один, без них. Пусть умирают! Не может быть, чтобы они так легко согласились уйти из жизни. До сих пор ни одно из живых существ добровольно не отказывалось от жизни. В ногах ползали, умоляли – но хотели жить. Эти не будут исключением.

– Я хочу повелевать вами! – провозгласил Великий Завоеватель.

– Что ж, – вздохнул старейшина. – Ты не оставил нам выбора.

И жители деревни принялись один за другим опускаться в приготовленные ими могилы. Улёгшись, они дергали за рычаг, и странная конструкция, назначение которой было первоначально непонятно Великому Завоевателю, освобождала массу земли, мгновенно заполняющую могилу.

Миг – и перед Великим Завоевателем возвысился ряд одинаковых земляных холмиков.

– Будьте вы все прокляты! – прошипел Великий Завоеватель, а затем, обезумев от охватившей его ярости, принялся поливать огнём Абсолютного Оружия кладбище, стараясь сравнять его с землей.

Через несколько мгновений всю поверхность бывшего кладбища покрывала медленно остывающая стекловидная корка.

Великий Завоеватель отправился по планете, на поиски других деревень. Но всюду он встречал ровные ряды могил.

«Как они узнали? – думал Великий Завоеватель. – Я ведь здесь не был!»

Когда через много-много лет на планету прилетел космический корабль – из тех, которые никогда не бывали на ней и не знали, что жители её превыше всего ценят свободу, – то экипаж обнаружил на всей планете одного-единственного жителя, безумного человека, который охотился на мелких зверьков, убивал их и поедал сырыми…

Ответственный за мир

Его назначили Ответственным за мир. Он не хотел этого: желал творить самостоятельно. Но что поделаешь, не могут сразу после окончания института доверить создание нового мира – неизвестно ещё, что получится. В курсовых вроде всё выходило как следует, но то лабораторные условия, а что будет в реальных?

Сначала надо поработать Ответственным, показать, чему тебя научили, как ты усвоил полученные знания, сможешь ли вывести Разумный Мир на твёрдую дорогу к процветанию (не путать с зацветанием!), а потом можно приниматься и за самостоятельную работу – твори, сколько душе угодно – в рамках необходимого, разумеется, и в соответствии с генпланом, типовым проектом и сметой.

А то вдруг тебе захочется новый мир создать, а на этом месте предусматривалось транспортную магистраль в другую галактику проложить, что тогда? Что-нибудь сносить придётся. И хорошо если разумных существ в новом мире нет, а то им вроде как Страшный суд начнется.

Вообще работа Ответственного давала большой практический результат: прошедшие через неё меньше совершали ошибок. Ну и теряли немного горячности – поработай-ка несколько миллионов лет на исправлении чужой эволюции – захочется ли самому экспериментировать? Особенно если знаешь, что и в твой мир обязательно назначат Ответственного, и он будет исправлять все твои огрехи, которые ты хотел выдать за новое слово в миротворчестве.

Так что все рассуждения о метановых цивилизациях и сернокислотных океанах, в которых плещутся счастливые гуманоиды, абсолютно не имеют реальной почвы, и являются студенческим байками, фольклором из цикла «Смешные случаи на уроках».

Мир устроен несколько более скучно, чем нам хотелось бы, зато нет беспокойства, что, летя куда-нибудь в другую галактику, попутно попадёшь в облако антивещества. Хорошее антивещество на дороге не валяется!

Разумеется, есть экспериментаторы, которые готовы всю жизнь просидеть над своим миром, поддерживая равновесие, боясь отойти даже на пару минут перекусить или поодеколониться, ибо тогда не разберёшь, что же было сотворено, а что появилось спонтанно, в результате случайных флуктуаций и артефактов?

Но речь не о них. Если есть хороший аналог, зачем придумывать нежизнеспособные экспериментальные схемы? Что, это науку двигает? Не двигает это науку. Разве дело – создать цивилизацию на кремниевой основе, а потом удивляться: «Чего они все, как каменные?»

Можно, можно сделать и на кремниевой, но кто, кроме самого творца, согласится сидеть рядом с ней и постоянно вдыхать в глиняные чудовища жизнь? И самому создателю это скоро надоест. Особой ценности такие эксперименты не имеют.

Но даже если Жизнь создана вполне жизнеспособная, могущая самовоспроизводиться, хлопот с ней много. Тут вступают в силу другие факторы.

Трудно с самого начала предусмотреть всё заранее, что-нибудь да упустишь. То эксцентриситет орбиты превысишь, а слишком большая эллипсность ещё никого до добра не доводила: разве это жизнь, если она вынуждена прозябать во время длиннющей зимы, затем сгорать (не от стыда – от стыда Творец сгорает) во время не менее длиннющего лета?

Или расстояние до светила… тоже некий оптимум должен быть. А тектоническая активность – захочешь, чтобы вулканы скорее отдали содержащиеся в магматических породах газы, а они так заизвергаются, что не остановишь. Да это всё лежит на поверхности – не рассматривая, например, случаи, когда жизнь создана в системе двойных солнц – а во Вселенной в основном такие и встречаются.

Но это легко различимое, видимое простым глазом. А как быть с продолжительностью митоза? Или постоянством генезиса? Мутантными способностями организма? Это всплывает в процессе эксплуатации мира и, как правило, в самый неподходящий момент.

А в институте таким тонкостям не обучали, или обучали, но ознакомительно – всего за пять лет не дашь, при любом желании. К тому же многое ещё не исследовано.

Вот и приходится исправлять с виду как будто новенький и хороший мир. А как исправлять? Наскоком не получается, пробовали. Создавали как-то службу мировых Инспекторов.

Прибудет Инспектор на планету, в недавно созданный мир, посмотрит, покрутится, увидит отклонения от проекта, исправит – и полетел дальше. А мир продолжает развиваться дальше, с незамеченными отклонениями. Глядишь – накапливаются новые изменения, да в таком количестве и такие, что от первоначального замысла почти ничего не остаётся. Опять исправлять надо.

А в мире уже разумная жизнь появилась. Это если её нет проще: сделал пару катаклизмов, перетряхнул климат, изменил ось наклона планеты – неприятно, да ничего, неразумные существа переживут. А если кто-то и вымрет, не выдержит пертурбаций, тоже ничего страшного – можно создать других, более совершенных. А если разум уже есть? Тогда большая осторожность требуется.

Хорошо, когда на планете учёные появились – они всегда объяснят, почему всё вдруг началось и потом так же неожиданно кончилось. Скажем, введут новую константу. Объяснять гораздо легче, чем творить самому.

А если нет учёных? Обязательно неразумные сограждане выдумают бога-творца. И попробуй потом объясни – если застанут тебя на месте преступления, то бишь творения-исправления – что ты не бог-творец, а всего-навсего Инспектор? Ведь не поверят. По воде ходишь? Хожу. Камень, который поднять не можешь, сотворишь? Сотворю. Ну а как насчет того, чтобы пятью хлебами и двумя рыбами накормить семь тысяч человек? Со всем нашим удовольствием: помещаем икринки в инкубатор ускоренного развития и через пару минут на каждого будет по три рыбы, а если они атлантические селёдки, то и по пять. И никто не поверит, что это является миллионолетним плодом развития твоей цивилизации и твоей тренировки, а не недоеданием в детстве и недосыпанием в юности.

Вот и пришлось от службы Инспекторов отказаться. Ввели вместо новую штатную единицу – Ответственный за мир – и утвердили должностную инструкцию, согласно которой должен жить Ответственный на планете до тех пор, пока не выведет образовавшийся разум на дорогу к будущему и не доведёт до такого места, с которого назад уже не вернёшься, а в сторону свернуть – совесть не позволяет. Смог сделать – пожалуйста, получай диплом с квалификацией мастера-творца и твори новые миры самостоятельно, но строго по проекту…

Вот и назначили нашего недавнего выпускника МИИТа – мирового института инженеров-творцов – Ответственным за мир.

Ничего мир попался – не лучше и не хуже других – обычный, каких много. Строительного мусору, правда, многовато в окрестностях навалено, но это тоже как обычно. И с благоустройством туговато.

Но новый Ответственный творчески подошёл к мусору – соорудил из него пояс астероидов, сделав запас материала для детского технического творчества будущих разумных существ – когда те захотят соорудить что-нибудь полезное, запустил пару комет – для зарождения астрономии на ранней стадии развития цивилизации. А остальные пылинки, которые попались по дороге, организовал в метеорные рои, дабы услаждать взор влюблённых падающими звёздами.

Сделал это и заскучал поначалу – мир-то на периферии Галактики попался, никаких развлечений на много световых лет вокруг. А покидать нельзя: вдруг что случится?

Правда, вскоре веселее стало, эволюция началась. Забулькал первичный бульон, в меру посоленный, заплавали комочки протоплазмы. И Ответственный таким же комочком плавал – правило есть: принимать Ответственному форму, которая соответствует господствующему виду.

А то бывало раньше: сидит на берегу первичного океанного бульона человек во фраке и цилиндре и камушки бросает – для ускорения эволюции. Любой, кто посетит планету, сразу поймёт, что дело нечисто, и захочет вмешаться. Потом не оправдаешься. Примут за творца и навесят всю ответственность. Лучше протоплазмой плавать.

Поплавал так Ответственный, поплавал и на сушу подался. А то у него от воды, пусть и тёплой, насморк развиваться стал, а для насморка время ещё не пришло, лекарств не придумали. Глядя на Ответственного, и другие существа на сушу потянулись: личный пример много значит.

На суше скучать не приходилось – знай подталкивай эволюцию то с одной стороны, то с другой, чтоб она, лентяйка и лежебока, на месте не замерла. Ну, по эволюции у него всегда пятерки были. С динозаврами только немного ошибся – думал, смогут они претендовать на венец творения. Но разве такой громадный венец на голове удержится? Пришлось пересматривать взгляды.

Началась цивилизация, а с нею неизбежные трудности. Хотя Ответственного предупреждали, собственные впечатления были очень неприятными. Он-то думал, что направить людей на нужный путь будет так же легко, как справиться с динозаврами. Но если там помогло небольшое увеличение поля тяготения, то тут наскоком не удавалось. Ответственный пытался становиться во главе государств и таким образом вести народ к светлому будущему, путём реформ, но, пав несколько раз от руки наёмных убийц, отказался от подобного плана, решив пойти по пути постепенных изменений.

Сейчас он работал на большом автомобильном заводе в крупном городе одной из стран Северного полушария – по местному обозначению. Он всегда находился там, где его присутствие могло принести наибольшую пользу, где, как он чувствовал, было опаснее всего, где вмешательство становилось наиболее необходимым. Раз он решил изменять в первую очередь сознание людей, то работа предстоит большая: сознание сопротивляется изменениям, потому что не хочет терять самостоятельность.

Он стоял у заводского забора, за которым возвышались не дымившие сегодня трубы, ждал товарищей и думал о постепенном накоплении изменений.

Посмотрел на солнце, прищурившись, убрал два самых крупных пятна, и, заметив подходящую колонну, поправил под мышкой свёрнутый транспарант, шагнул в общие ряды: шла демонстрация в поддержку мира.

Через много лет

Читать только имеющим чувство юмора!

Они были членами «Слава КПСС!». Так называлась их партия, но почему она так называлась, не помнил никто. Но это была настоящая, большая партия – их количество ровно в десять раз превышало то минимальное число членов, которое должно быть в первичной организации. Так было написано в старинной потрёпанной малоформатной книжке, начало и конец которой оказались оборванными, да и из середины тоже кто-то выдрал отдельные листки.

Но всё же она была руководством к действию и все мероприятия они старались проводить, сообразуясь с ней. Кое-кто уже начал называть книжонку просто Святой Книгой.

Книгу они нашли не очень давно, в подвале полуразрушенного дома, развалины которого стали их штаб-квартирой. Не потому он стал штаб-квартирой, что там нашли книгу, а просто надо было где-то собираться, а другие развалины давно заселили, и за них пришлось бы основательно подраться.

Это же место почему-то считалось у жителей города проклятым, сюда мало кто заходил – разве что такие же юные отщепенцы-горлопаны, как они. Но они пришли сюда первыми, и поэтому присвоили себе право владения развалинами.

Но их партия создавалась не на пустом месте – книга являлась лишь подтверждением их убеждений, которые, в свою очередь, базировались на старинных преданиях, передаваемых изустно из поколения в поколение. Так, они помнили, что у истоков партии стоял какой-то Лысый, который создал весь мир за семь или за десять дней – ещё, говорят, была такая книга – «10 дней, которые потрясли мир». От неё, правда, осталась всего одна обложка, но это не умаляло её исторической ценности, так как становилось известно Творца имя: Джон Рид.

Творец создал мир, а от мира затем отколись Польша, Финляндия, Исламистан и Украина. Было у него Волитбюро, состоящее из двенадцати апостолов, но один из них предал Вождя, и он их всех за это расстрелял.

Бытовало ещё мнение, что Лысый создал – или разделил, тут мнения расходились – всего одно государство, но зато нового типа, или новых типов, которые не захотели в нём жить и начали перестраивать.

Те же страны, что откололись, сделали это потому, что не хотели сеять кукурузу, а хотели жевать готовую «Кукуруку», обрывки обёрток которой часто валяются под ногами. Осталась не расколотой одна страна, которую с тех пор называли просто – Страна. Или Странна – потому что не смогла найти себе подходящего названия, а также флага, герба и гимна, которые бы всех устраивали.

Но разногласие в названиях появилось, скорее всего, потому, что некоторые из устных рассказчиков заикаются, а другие – нет. Но поскольку ни те, ни другие не умеют ни читать, ни писать, возникло две ветви ереси, из которых одна считала, что живет в Стране, а вторая, что в Странне.

Нашим ребятам повезло: они читать ещё умели – приобрели эту способность по наследству, в результате спонтанных мутаций, а сохранить отчасти помогла Книга, и они на ней поклялись и дальше передавать знание своим детям и внукам, если те случайно появятся в октябре.

Партийной работы у них находилось достаточно много: они собирали обрывки бумаги, на которой можно писать, и вели Историю Партии, которую называли Летопись, потому что зимой в развалинах становилось холодно и невозможно писать. Их партия заслуживала своей Истории – она ведь была самой массовой, самой организованной, и её истоки уходили куда-то в далёкое-далёкое прошлое, когда по дремучим лесам доисторической Европы бродили призраки и мамонты. Или призраки мамонтов – тут тоже имелись разногласия.

И потому они тщательно собирали и записывали все древние мифы и предания, относящиеся к их Партии и к Стране: и о Неделе Трёх Съездов, и о Генеральном Секретаре, и о Красной Шапочке.

Они верили, что пройдут годы – и их Партия вновь станет народом, как бывало раньше. Пройдёт тысячелетний период разрухи, начатый Лысым, люди вернутся на поля, фабрики и заводы, построят новые дома, перестанут спорить в парламенте – они не знали, что обозначают все эти слова, но так говорили предки, и они запомнили всё дословно и твердо верили, что так и будет.

Люди перестанут, наконец, есть крыс и друг друга, не будет больше изматывающих стычек с другими партиями – например, с вульгарной партией «Больных камешков» или «Роллинг Стоунз», которая больше походила на тайное общество, члены которого узнавали друг друга по условному знаку – верчению указательным пальцем у виска. Целыми днями они только и занимались, что сбором круглых окатанных камешков, которые называли «васька», да ещё кусочков металла, в которых проделывали дырки, чтобы носить на шее. Они поклонялись древнему богу «Хэви метал» и, входя в экстаз, постоянно бормотали: «Хэви, хэви, хэви метал. Метал, метал, метал-хэви. Хэви-метал, хэви-метал, метал, метал, метал – хэви». И так далее, пока не впадали в полную прострацию.

А в остальном они были такие же, как все нормальные люди: голые, грязные, питающиеся всякими отбросами, да иногда – бесплатным супом из зелёных полевых кухонь, на которых было написано «US Army». Все называли эти кухни «гамнитарной помощью».

И, словно бесценную реликвию, бережно хранили они потрёпанную красную ленту материи, которую другие давно пустили бы на набедренные повязки. На ленте было написано золотом название их Партии: «Слава КПСС!»

Флюгера и ветры

Я, тёплый апрельский ветерок, прилетел в город флюгеров. Что и видеть ветру, как не крыши? – в первую очередь. Это потом опустишься пониже, поколышешь занавески на окне, заглянешь внутрь, взъерошишь перья греющимся на солнышке воробьям, дунешь в нос зажмурящейся кошке, погладишь по щёчкам какого-нибудь карапуза…

Но это потом, потом. А сейчас, пока подлетаешь к городу, видишь прежде всего крыши. Крыши и флюгера. Много-много флюгеров на крышах. И ты понимаешь, что прежде всего они встречают тебя. Ты им нужен. Без тебя они – ничто, они для того и созданы, чтобы указывать твоё направление. Будто ты и без того не знаешь, откуда дуешь. Нет, каждый упрямо указывает на то место, откуда, по его мнению, ты прилетел, как будто ты не можешь изменить направление, завернуть за угол и напасть на флюгер с другой стороны, чтобы он испуганно обернулся.

Но он тут же радостно улыбнётся, будто узнал тебя и с готовностью укажет твоё новое направление. И тогда ты с горечью понимаешь, что ему всё равно, какой ветер прилетит – холодный северный, жаркий южный или ты, ласковый апрельский ветерок.

Правда, есть и другие флюгера, их почему-то называют испорченными. Они всегда показывают одно и то же направление, упрямо смотрят в одну сторону и не желают поворачиваться, какой бы силой ты ни пытался их повернуть. Тогда они скрипят недовольно, что уж им-то доподлинно известно, откуда именно следует дуть ветру, и что никакого другого направления они не признают. Но уж когда ты заходишь именно с того направления, на какое они указывают – тогда они прямо преображаются. И начинают говорить, как это важно: стоять на своём и никогда не менять выбранного направления. И хорошо, если флюгера указывают на тёплые южные края, думаешь ты, все-таки те ветры не так вредны людям, потому что ты знаешь, как люди горбятся и гнутся под холодными, пронизывающими и промозглыми скверными северными ветрами.

Но флюгера ли в том виноваты? Может быть, ветра, долго дующие с севера и приносящие сырость, обездвижили их и заставили всегда смотреть в их сторону?

Но ты недолго задумываешься над этим, глядя на угрюмо уставившиеся на север флюгера, ты летишь к своим, к тем, которые всегда смотрят в твою сторону. Ты думаешь о них, видишь их, подлетаешь к ним и теплеешь ещё больше.

– Дождались, мои милые друзья! – говоришь ты и ласково гладишь их жестяные щёки. И флюгера тоже улыбаются, они рады твоему прилёту и тебе хочется дуть ещё и ещё, сильнее и сильнее… но так, чтобы не сделать друзьям плохо. Не всегда ведь удаётся подлететь именно с той стороны, что следует – бывают небольшие отклонения, а флюгера недовольно ворчат, что, мол, опять ты свернул с правильного пути. Приходится исправляться, изменять направление. Без них иногда я бы и не знал, откуда дунул в самый первый раз.

А ещё есть другие, дикие флюгера, которые хотя и вращаются вокруг оси, но никогда не указывают правильное направление ветра. Они или смотрят упрямо куда-то вбок, отворачиваются от тебя, когда ты хочешь взглянуть им в лицо, рыскают из стороны в сторону, виляют, юлят и никогда не останавливаются. Напрасно люди смотрят на такие флюгера – по ним нельзя определить, откуда ветер дует.

Они все разные, эти флюгера.

Но и мы, ветры, тоже очень разные. И мы тоже меняемся – и сами по себе, и друг с другом, потому что одному трудно: устаёшь дуть всё время с одной стороны, и тогда ты стихаешь, и на твоё место приходит другой.

И так без конца.

Шесть страшных минут

Питер посмотрел на часы. 6:59. Пора вставать. Но ещё минуточку можно понежиться. Если он открыл глаза в начале смены цифр. В противном случае отдыхать придётся поменьше.

Так и есть: часы замигали, и на табло выскочило число 660.

Питер, собиравшийся было потянуться, замер: этого не может быть! И двоеточие между часами и минутами исчезло.

«Может, я ещё сплю?» – подумал Питер, пока ни о чём не беспокоясь.

Он всё ещё находился под влиянием сна, который, как полагал, явился результатом вчерашней проповеди в кирхе. Питер был материалистом, однако в церковь хаживал. Вчера как раз был один из таких дней. Пастор долго и пространно рассказывал о враге рода человеческого, о печати дьявола – числе 666.

И сон поэтому Питеру снился соответствующий: адские огни – почему-то прямо на Пиккадилли, раскалённые сковородки на проезжей части, орды снующих по тротуару чертей с вилами наперевес, толпы стенающих грешников. И, похоже, сон начинал сбываться.

Питер ощутил лёгкую тревогу, хотя в вещие сны никогда не верил.

661. Питер протёр глаза в безутешной надежде проснуться, но, ударившись локтем об угол тумбочки и скривившись от боли, понял: это не сон.

Оставалась слабая мысль, что испортились часы, но… как это могло случиться? Питер работал в фирме, производящей именно эти часы, и знал, что в кристалле памяти на первой и третьей позициях просто-напросто нет и не может быть цифры 6!

Но если бы он не знал об этом, изменения действительности явственно намекали, что часы ни при чём: стены комнаты закачались и озарились далёкими всполохами красного пламени. Но и сполохи пока можно списать на обострившееся восприятие Питера: цифры на часах горели красным, и, соответственно, бросали отсвет на окружающее. А вот запах серы, внезапно возникший в воздухе? Откуда бы взяться ему? Перегоревшие микросхемы пахнут иначе. К сердцу Питера подступил страх.

Озираясь вокруг, Питер не заметил, как проскочила цифра 2, и впился в циферблат: если после «тройки» сразу загорится «пять», то часы испортились: появилась невозможная шестерка, перестали выпрыгивать прочие чётные цифры.

Но с пугающей неумолимостью на табло возникло сначала 664, а затем и 665.

Все это время Питер, казалось, не дышал.

Кровавые огни на стенах разгорались всё сильнее. Откуда-то снизу послышался звон сковородок и отдалённые раскаты утробного смеха. Адского смеха.

666. Питер потерял сознание.

Когда он вновь открыл глаза, часы высвечивали 667.

Питер несколько секунд недоумевающе смотрел на часы, потом расхохотался. Так вот в чем дело! Они все-таки испортились!

Чертыхнувшись, он схватил подушку и запустил ею в проклятый прибор.

Горящие огни погасли. И мрак охватил его…

Никто ведь не знает, что придёт вслед за Князем Тьмы.

«Жизнь после жизни»

Он устремился вперёд по длинному и тёмному тоннелю.

«Ну вот, а я никогда не верил в это», – мелькнула мысль.

Движение стен скорее угадывалось, чем замечалось.

«Говорят, в эти моменты перед глазами проносится вся жизнь», – новая мысль сменила старую. Но вспоминалось (или представлялось?) почему-то совсем иное: кипящие котлы, раскалённые брызги, отсветы красноватого пламени. Может, это воспоминание о будущем, и впереди его ожидает… ад? Или он когда-то проходил через него? Считается ведь, что время закольцовано, и каждый по многу раз неизбежно повторяет своё существование. А как же ожидающий впереди свет? Или это отсвет адского пламени? Семь кругов ада… Семь их, или гораздо больше?

Он попытался вспомнить, но вспоминать не хотелось, что-то мешало, и он вновь сосредоточился на созерцании проносящихся мимо стен. И стены эти когда-то были… Столько информации вокруг, скоро перестанешь разбирать, где твои воспоминания, а где чужие. Вот эти стены – что за ними? Об этом никто и никогда не думает. Во всяком случае, ни в одном из рассказов о жизни после жизни, или жизни после смерти никто не задумывался: что за стенами тоннеля? Все сообщают лишь о появляющемся впереди свете, о том, что он постепенно разгорается и приближается…

О! Так и есть: впереди появилось слабое свечение, по мере приближения всё усиливающееся и усиливающееся.

Что ж, скоро он всё узнает сам…

Свет впереди разгорался всё сильнее, и, постепенно замедляя ход, поезд с неисправным прожектором въехал на станцию метро.

Асфальтовые рыбы

Он сразу привлек моё внимание – я сам рыбак, и любая новая или необычная снасть рождает во мне жгучий интерес. А удочка у него была без чехла. Да и то сказать – на то чудовище, что он держал в руках, не всякий чехол налезет.

Не могу сказать, что у неё был странный внешний вид – она была вообще ни на что не похожа. На удочку – и то весьма отдалённо. Так, чуть-чуть, только чтобы узнать.

– Это асфальтовая удочка, – пояснил он, заметив мой неподдельный интерес.

– Асфальтовая? – удивился я.

И сразу в голове пронеслось несколько вариантов: асфальт – это один из продуктов извержения вулканов, не так ли? Вот и удалось человеку просмолить удочку природным асфальтом – для влагостойкости. Повезло! Можно только позавидовать. Или в качестве наживки использует кусочки асфальта. Опять же: загрязнение окружающей среды довело до того, что рыбы рады позавтракать асфальтом, да ещё залитым маслом и бензином. Может, он надыбал такое место, где рыбы вообще ни на что, кроме асфальта, не клюют. Или удочка сделана из асфальта – её внешний вид позволял предположить и такое. Очень уж коряво смотрелась. Но оказалось иное.

– Это асфальтовая удочка, – повторил он. – Предназначена для ловли асфальтовых рыб. То есть тех, которые водятся под асфальтом, – пояснил он, предупреждая мой вопрос.

– А разве такие есть? – вырвалось у меня. Значит, есть, раз он ловить собрался. – Какие рыбы могут быть под асфальтом?

– О! – он мечтательно закрыл глаза. – Если бы вы знали!..

– Расскажите! – потребовал я.

– Хорошо, – он посмотрел в окно автобуса. – У нас ещё несколько остановок.

Я приготовился слушать.

– Город, – начал он, – это особое образование. В нём появляется то, чего нет нигде в обычном мире. Животные вынуждены приспосабливаться к новым условиям, пример – комары освоились жить в вентиляции. А улицы и дороги – асфальтированные – вообще нечто невероятное. Таких образований нет и не было в природе. Мало того, что они – источник канцерогенов и мутагенов, так они ещё и перекрывают естественный обмен почвы с воздухом. Под дорогами появляется совершенно особый микроклимат и развиваются невозможные формы живых существ. Не секрет, что города живут собственной жизнью, влияющей на окружающее особым образом. Так, в Москве исчезло более трехсот сорока рек. Куда они делись? Ушли под асфальт – вместе со всей живностью, которая в них обитала. А куда деваться рыбам? Некоторые потеряли глаза и уподобились пещерным, другие… Что же вы не удивляетесь тому, что асфальтовые реки заменяют естественные? А если есть асфальтовые реки, неизбежно появятся и асфальтовые рыбы. О! Моя остановка.

И он вышел.

Секунду помедлив, я бросился вслед за ним.

– Только тихо! – предупредил он, заметив, что я двигаюсь вслед.

Он расположился в тихом переулке.

– Рыба не любит шума, – пояснил он, – хоть обычная, хоть асфальтовая.

Размотав снасть, он забросил удочку.

Чуточку покачавшись на поверхности асфальта, крючок с наживкой канул вглубь. Я выпучил глаза. Асфальт, такой плотный и жёсткий, пропустил крючок в себя.

– Особая конструкция, – шёпотом сказал рыбак. – Микровибрации. А теперь – молчок!

И мы замерли.

Первые мгновения я неотрывно смотрел на уходящую в асфальт леску, на неподвижный поплавок, но затем моё внимание стало отвлекаться – то на крадущегося кота, то на вспорхнувшего голубя.

И потому я прозевал момент клёва и подсечки, и пришёл в себя только когда мой сосед выкрикнул: «Оп!» и сильно дёрнул. Я поспешно перевёл взгляд на удочку.

На крючке трепыхалась удивительная рыба…

Космогония

Клиффорду Саймаку –

«Поколение, достигшее цели»,

Альфреду Ван-Вогту –

«Пасынки Вселенной»

Три мощных двигателя уверенно и ровно несли корабль среди звёзд. Настолько ровно, что ни малейшего толчка или вибрации обитатели корабля не чувствовали.

Корабль был велик, очень велик. Кто знает, сколько тысяч километров он был в диаметре. Во всяком случае, не менее двух.

Но обитатели корабля об этом не знали: за долгие годы путешествия они забыли почти всё, что знали их отцы, и скатились по уровню развития едва ли не к далёким пращурам.

По форме корабль напоминал толстенный диск, напичканный системами жизнеобеспечения и топливом. С нижней стороны диска располагались двигатели, верхнюю покрывали леса, поля и горы. На ней текли реки и разливались моря и озера. А самая большая река обтекала корабль по периметру. Она служила не только границей, но и гигантским охладителем корабельных систем. Потому что противоположный берег реки отграничивала наружная стенка корпуса. Космический холод намораживал на ней толстый слой льда и снега.

Высоко-высоко толстая стена плавно переходила в высокий прозрачный купол. Первоначально хотели обойтись без него: мощное притяжение значительной массы корабля не позволяло атмосфере улетучиться. Но потом, на всякий случай, решили перекрыть корабль куполом, который был уникален и по размерам, и по конструкции.

Корабль ровно и быстро нёсся сквозь пространство.

…

– Дедушка, расскажи, как устроен наш мир, – попросил мальчик.

– Лучше расскажи сказку, – попросила девочка.

– Я расскажу вам обоим сразу, – вздохнул дед. – Наша земля круглая. Она покоится на спинах трех огромных китов. Мир окружает вечнотекущая река, а за ней поднимается хрустальный свод небес…

Звёздный десант

Глиз паниковал. Пульсирующий люк десантного корабля продолжал выталкивать ошеломлённых соплеменников. Высота сброса была не более нескольких длин тела, а обволакивающая масса мягко гасила энергию падения. Поэтому ни о каком шоке от удара речь не шла. Шок создавала сама перемена обстановки: только что ты был в тёплом чреве корабля, лениво переползал по извилистым лабиринтам, легко трепался с соседями насчёт скорой высадки, и – вот она! Неожиданная, как всё долгожданное.

Но что поделать, такова судьба солдата: приказ – и ты пошёл. В никуда, в неизвестность. Хорошо, если уронят пару слов, но обычно о месте и цели вторжения никто не сообщает. Да и что сообщать, когда каждый с рожденья знает своё предназначение: захватить подлого врага, пленить, уничтожить!

Подробности уточняются на месте. Если повезёт и будет время осмотреться.

Глиз вновь с тоской вспомнил тёплую внутренность корабля. И не спешил выбираться из толщи десантной массы. Она напоминала корабль: приятный полумрак, приятная температура – отдельные мягкие толчки при манёврах не могли сильно повлиять на общее благостное впечатление. Сколько их было, тех толчков? Кто считал?

Но выбираться наверх всё же придётся. Иначе масса остынет, затвердеет, спеша послужить первоначальным бастионом, и тогда промешкавшим придётся плохо: их тела останутся навсегда впечатанными в толщу бруствера, усиливая защиту отчаянных. Но даже если этого не случится, то… десантная масса абсолютно непрозрачна. А находиться в неведении для космодесантника хуже всего. Надо осмотреться – хотя бы для того, чтобы оценить обстановку и понять, где ты очутился.

Глиз заскользил вверх. Его упругое тело умело продвигалось сквозь податливую массу. Постепенно включалась родовая память. Кое-кто назвал бы её инстинктами, но что такое инстинкты, как не родовая память? Откуда столь яркие воспоминания о предыдущих высадках, в которых он точно не участвовал – потому что появился на свет в корабле, из яйца, заблаговременно отложенного… но как раз об этом сведений не сохранилось: для вторжения они не нужны.

С текущего момента сознание Глиза как бы раздвоилось. С одной стороны, он ясно помнил, что появился на свет…

Глиз усмехнулся: это событие нельзя назвать появлением на свет, потому что произошло оно в кромешной темноте. Но и представление о свете он имел… Нельзя сказать, что очень приятное. От света следовало прятаться, его надлежало избегать. Но от обычного ли света солнца, или от излучения боевых лазеров? Глиз надеялся, что при данной высадке ему не придется столкнуться с ними: отсутствие оружия и специальной амуниции явственно говорили о том, что планета недостаточно развита для технотронной цивилизации. А непонятная логика стратегов (а может быть, галактическая этика?) заставляла бороться с противником их же оружием. Поэтому если у местных жителей нет оружия, включая примитивные палки и камни, то и сражаться с ними нужно точно так же. То есть используя исключительно возможности собственного тела. Кусать и удушать не возбранялось.

Но не запрещалось и психологическое воздействие.

Глиз осмотрел своё тело. Лишённое рук, упругое, сильное, поделённое на членистые сегменты. Гм… Значит, вот чего боятся здешние обитатели! Что ж, при случае врага можно просто задушить в объятиях. К тому же…

Глиз несколько раз открыл и закрыл ротовое отверстие. Зубы в нём тоже имелись. Но, по мнению психологов, аборигены обязаны падать замертво при одном виде космодесантника. Посмотрим, посмотрим…

Вторая часть пробудившейся родовой памяти ясно показывала Глизу бесчисленные картины предыдущих вторжений, совершённых задолго до его рождения несметными ордами прославленных предков. И, уж будьте покойны, Глиз намеревался с честью использовать весь накопленный ими боевой опыт!

Ото всех пронёсшихся в мозгу Глиза картин осталось одно впечатление: обороняющиеся обречены. Нет, они могут, конечно, посопротивляться, поприменять какие-нибудь способы и приёмы … Но всё это бесполезно, все сражения всегда проходили по одному сценарию: высадка, внедрение, захват – и победа!

Иногда между любыми частями цепочки вклинивалось ожидание. Но результат оставался неизменным: туземные формы жизни не могли долго сопротивляться захватчикам. Победа приходила всегда. Иначе откуда взялась память, и, главное, откуда взялся сам Глиз?

Неожиданно – непонятно, почему – Глиза посетили сомнения. А не ошибается ли он, думая о вторжении? Какая высадка, какой десант? Какой космос, в конце концов!

Родовая память… Откуда он узнал о ней, ведь ему никто ничего никогда не говорил! Может быть, всё, о чём он думает, является плодом его воображения. Психологи…

Стоп!

Глиз замер. А что, если эти странные мысли – не его мысли, а внушённые подлым врагом? Почему они появились именно сейчас, когда – он чувствует – осталось совсем немного, чтобы выбраться на поверхность. Быть может, десантная масса защищает и от всех видов излучения, включая психологическое? Интересно, о нём стратеги подумали? Не потому ли жителям планеты не нужны одеяния и технические приспособления, что они превосходно обходятся без оных: всё необходимое добывают или создают исключительно силой разума?

И вот они внушают десантникам, что те никакие не десантники, а… непонятно, кто.

Нет, надо выбираться наверх. Там станет видно, где он находится, что происходит вокруг… И кто чего стоит, в конце концов!

Глиз выбрался из толщи десантной массы. Он почувствовал это по тому, как верхняя часть туловища перестала ощущать сопротивление и очутилась на свободе.

Вокруг было темно, как во чреве корабля. Ни единого лучика света… Нет, брезжит среди тёмных облаков, нависающих сверху, какой-то тусклый свет. Спутник планеты, наверное, в узкой фазе.

Значит, ночь. Всё правильно, атаковать лучше всего под покровом темноты, это разумно.

И всякие сомнения пропали. То ли включилась особая защита, то ли специальные части, о которых Глизу ничего не было известно, подавили источник вражеского психотропного излучения. То ли последнего никогда и не было.

Кто-то подползал справа. А-а, это Марза. Кажется, с ней у Глиза что-то было в тёмных лабиринтах корабля… Или не было? Или было, но не с ней?

Всё, всё сожгла высадка, всё сиюминутное. Слишком велико нервное напряжение, слишком многое поставлено на кон, слишком близка атака, чтобы думать о чём-то ином, кроме выполнения долга. Ну-ка, дорогие предки, не подкачайте, подскажите неразумному потомку: как поступать?

Внезапно посветлело. Здесь так быстро восходит солнце? Или это вспышки разрывов?

Выкатившееся из-за горизонта солнце осветило предстоящее поле боя. И здесь им придётся сражаться?

Глиз возмущённо гмыкнул. Ровное-ровнёхонькое поле, куда ни глянь.

Где же прятаться? Разве что… Глиз осклабился. Разве что за будущими трупами врагов? Или за этими… полезно растущими растениями? Но трупов не будет!

А где же враги? Ба, да вот они! Замерли в неподвижности, позеленели от страха – от растений не отличишь. Значит, военпсихологи постарались на славу.

Глиз двинулся к ближайшему врагу, разматывая бесконечные сегменты тела. Острые шипики на краях сегментов надёжно упирались в грунт, не позволяя проскальзывать. Вот сейчас бы шипиками – да по уродливым фигурам туземцев! Но он воин, а не садист. Но в мыслях поиздеваться можно.

Надо же, какой примитив: зеркальная симметрия тел! Левой стороны от правой не отличишь. И стоят всего на двух конечностях: толкни – упадут. И по бокам две псевдоподии болтаются.

Что-то подобное он где-то когда-то видел… То есть не он, а предки, разумеется.

Нечего таких уродов жалеть! Уничтожить их! Пока не опомнились.

И Глиз раскрыл скользкую пасть…

«Зубы служат для удержания противника, а не для пережёвывания, – вспомнил он слова из устава или из наставлений старших. – Нам жевать ни к чему. Пусть примитивные твари жуют пищу! Нам – некогда!»

Проглотив туземца, Глиз приподнял верхнюю часть туловища и осмотрелся.

Так… справа и слева по полю растянулись чёткие линии космодесантников. Тонкими минусами они вычитали живность из поля.

«Враги совсем не сопротивляются, – мельком подумал Глиз. – Они боятся нас… Скучно…»

Глиз почувствовал, что отяжелел. Движения потеряли стремительность. Объяснение этому появилось одно: абориген оказался довольно увесистым. Первоначально его следовало усвоить а уже потом искать нового.

«Сейчас бы куда-нибудь скрыться… – сонно подумал Глиз. – И окуклиться… Интересно, а зачем? Зачем глотать, зачем куклиться? А-а! Если это не мой натуральный вид, то, может, окукливание позволит вернуть его? Интересно, каким я стану? А может, проглотить ещё одного туземца?»

Глиз оценивающе посмотрел на вероятную жертву. Та сжимала в верхних конечностях какое-то орудие труда, но даже не попыталась применить в качестве оружия.

«Глотать или не глотать? – подумал Глиз. – А если проглотить, как уживутся во мне два аборигена?»

Слева подоспела Марза, и проблемы Глиза разрешились сами собой: резким движением головы отбросив длинный деревянный предмет в сторону, Марза проглотила туземца.

А сзади продолжали напирать новые полчища космодесантников.

«Ничего… жертв на всех хватит…» – сонно подумал Глиз и отполз в сторону.

Марза последовала за ним. Так и есть: у них что-то было на корабле. Иначе для чего бы она его преследовала?

Глиз хотел о чём-то спросить Марзу, но передумал: говорить не хотелось. Хотелось спать.

Марза, похоже, чувствовала то же самое, потому что легла, вытянулась и замерла. Глиз устроился рядом.

Не хотелось даже сворачиваться в клубок. Да и зачем? Здесь тепло и без этого. И опасности нет никакой.

«Надо полагать, мы победили», – подумал Глиз. С места, где они лежали, хорошо наблюдалась картина завершающегося боя. Да и можно ли столкновение назвать боем? То один, то другой космодесантник стремительно доползал до оцепеневшего врага, проглатывал его, а затем начинал двигаться замедленно, или вообще замирал.

«А не отравили ли нас? – мелькнуло в голове Глиза. – Почему враги не сопротивлялись? Не ловушка ли это?»

Но лежать было хорошо-хорошо, и мысль об отравлении исчезла. Зато вторая осталась. И потянула за собой другие:

«Молодцы военпсихологи! Чётко определили вид вторжения. А интересно, каков мой натуральный облик? Ну, ничего, скоро узнаю… За нами же должны прилететь корабли? Или не должны? А кто должен? И что такое долг? Платежом красен? Что это со мной?»

С этой мыслью Глиз заснул.

Пока он спал, тело его постепенно изменялось. Исчезли острые шипики, треугольные зубы, разгладились сегменты тела. Оформились и чуть разошлись в стороны две верхние конечности. За ними последовали нижние…

Последней сформировалась голова. Теперь, если бы кто мог взглянуть со стороны, то, несомненно, узнал бы в лежащем точную копию того существа, которое проглотил Глиз. Впрочем, почему копию? Это и было то самое существо. Зачем обороняться тому, кому никто и ничто никогда не может причинить никакого вреда?

Человек открыл глаза.

– Однако залежались мы тут, – громко произнёс он, поднимаясь на ноги. – А ещё вон сколько убирать! Урожай нынче отменный…

Цветы не рвать!»

Михал вылез из машины времени.

И это – будущее? Где рвущиеся в небеса стратолёты, где многомиллионные города, затмевающие солнце, где парящие над землей магнитопланы?

Зелёная поляночка, украшенная радугой цветов. Приятно привлекает взгляд, но не больше. На такой хочется поваляться, раскинув руки, и…

Михал сделал шаг вперёд и остановился: прямо перед ним из воздуха выскочила табличка: «Цветов не рвать!»

– Да я и не собирался… – пробормотал ошарашенный Михал.

– Вот и хорошо! – услышал он раскатистый бас.

– Ты кто? – дрожащим голосом спросил Михал.

– Я – дух этой полянки, – печально вздохнул голос.

– Ты… кто? – не понял Михал.

– Я – дух этой полянки, – несколько раздражённо повторил голос. – Слежу за её состоянием.

– А… а ты где? – заозирался Михал.

– Я и сам не знаю, – произнёс голос. – Где-то всюду.

– Это будущее? – рассердился Михал. – Или прошлое? Какие-то духи, мистика…

– Будущее, – подтвердил голос, – будущее. Сейчас мы такими глупостями, как путешествия во времени, не занимаемся.

– А чем же вы занимаетесь? – растерялся Михал.

– Бережём природную среду, – вздохнул голос.

– Каким образом? – не понял Михал.

– Ну, слушай, – голос будто бы даже обрадовался, что может кому-то рассказать свою историю.

Михал присел на корточки.

– Как тебе должно быть известно, – начал голос, – люди начали беречь природу очень давно. Но гораздо позже, чем стали загрязнять. Причем берегли, как зачастую водится, с той же небрежностью и бездумностью, с какой прежде разрушали.

Положение осложнялось тем, что население Земли продолжало расти, и проблема обеспечения людей продовольствием оставалась одной из самых насущных. Но, выводя новые породы животных и сорта растений, люди делали их всё более зависимыми от себя. Посади любое культурное растение в дикую среду – и оно либо потеряет полезные для людей свойства и одичает, либо погибнет.

И если раньше людям достаточно было заботиться о «прирученных» растениях в минимальном объёме, чтобы обеспечить хороший урожай: поливать, окучивать, пропалывать – то позже приходилось проводить всё новые и новые работы: вносить удобрения, уничтожать вредителей, изменять структуру почвы и выводить новые сорта.

Далее пошло вмешательство на клеточном уровне. Полезные изменения приходилось поддерживать путем внедрения в ДНК новых генов. К примеру, для увеличения энергетической активности клетки требовалось усилить работу митохондрий, а для этого…

Короче говоря, необходимость постоянного контроля и помощи растениям со стороны человека привели к тому, что сейчас в каждой клетке работают мини-заводики, где микронасосы перекачивают цитоплазму с места на место (чтобы не застаивалась), батареи хлоропластов улавливают солнечные лучи (а за батареями приходится ежедневно следить)… и так далее и тому подобное.

Учтите также, что постоянно приходится держать под контролем бактерии и вирусы: за полезными ухаживать, расчесывать им реснички и жгутики, а вредных, наоборот, уничтожать – и для этого необходима своя индустрия.

В общем, резюмируя сказанное, замечу, что людям пришлось переселиться внутрь клетки, чтобы обеспечить себя питанием!

– Вот это да! – поразился Михал.

– Ну, а я, – голос немного посолиднел, – обеспечиваю координацию всего биосообщества на полянке, слежу, чтобы отдельные растения не приносили вреда остальным, чтобы одно не мешало другому. У нас всё под контролем!

– Да-а… – снова протянул Михал, не решаясь ничего сказать. Потом, собравшись с мыслями, робко спросил – ведь, собственно, из-за этого вопроса он и отправился в будущее. – А как же космические полеты?

– Какие космические полеты? – нахмурился голос. – Какие инопланетяне? У нас сил не хватает на одной планете порядок навести, когда уж к звёздам лететь? К тому же, – голос понизился до доверительного шепота, – мы абсолютно уверены, что никаких инопланетян нет и быть не может.

– Но как же! – заволновался Михал. – Любая цивилизация, достигнув определённого уровня развития, отправляется к звёздам!

– Любая цивилизация, достигнув определённого уровня развития, – непреклонно произнёс голос, – должна прежде всего обеспечивать своё существование, соответствующее достигнутому уровню. Более того: становясь всё более и более развитой и приближаясь по уровню развития к Творцу… – голос благоговейно замолк, – она неминуемо должна брать на себя и его функции по заботе о «братьях наших меньших». Поэтому высокоразвитым цивилизациям не до космических полётов! Да и роль Творца… – в голосе прозвучали нотки сомнения. – Скажу по секрету: наши последние исследования показали, что до нас на Земле уже существовало несколько цивилизаций. И все они пошли по нашему пути, но углубились ещё сильнее: если мы работаем на уровне клеток, то они – страшно сказать! – находятся где-то на стадии элементарных частиц, а может быть, и миновали этот слой!

Апофеоз ядерного безумия

Земным учёным удалось осуществить прорыв в параллельное пространство. К сожалению, прорыв получился кратковременным, поскольку параллельный мир оказался сильно заражённым радиацией: шла война. Но учёным удалось добыть несколько листков дневника одного из защитников Атомной Крепости. После дегазации и дезактивации их стало возможным прочитать. Вот эти записи.

«Мы сидим здесь, в атомном убежище под землёй, Бог знает сколько времени. Мы привыкли. Никто не помнит, почему начался конфликт. Если кто и знал, ему наверняка отшибло память одним из последующих взрывов.

Убежище наше не вполне герметично, иногда с поверхности задувают радиоактивные сквозняки, и мы радуемся, что можно вдохнуть свежего воздуха, а не этой прокисшей стерилизованной гадости.

От повышенной радиации у всех повыпадали зубы и волосы. Но это даже хорошо, потому что есть всё равно нечего, а расчёски и зубные щётки давно сданы для производства «дымовух» – дымовых завес, скрывающих от злобных глаз коварного врага наши доблестные войска на заранее подготовленных позициях.

Иногда наше убежище сотрясается: совсем рядом падает атомная бомба. Мы, правда, не знаем, чья она: наша или вражеская? – но всё равно тихо радуемся и переглядываемся между собой. На более бурные проявления нет сил. Радость наша понятна: мы уложили новые кубометры бетона, а нашего веса не хватает, чтобы утоптать их, и теперь сотрясения почвы утрамбовывают бетон, повышают его прочность. Враг не пройдёт!

Раньше кое-кто спрашивал: «Почему сначала мы выпускали танки с чёрными крестами на башнях, а теперь делаем с красными звёздами?» Теперь таких наивных рядом нет, а все оставшиеся твёрдо выучили ответ, и если у кого-то иногда остаются силы на такой вопрос – обычно это один из сотрудников спецслужб, желающий кого-нибудь спровоцировать – ему сразу отвечает стройный хор шепчущих голосов: «Для маскировки!»

Агенты спецслужб уже не прячутся: их серые робы открыто мелькают среди обнажённых спин работников, чьи одежды давно истлели от пота. Агенты выполняют ту же общую работу, вместе со всеми. Более того, руководство спецслужбы пошло навстречу армейскому командованию и принялось выдавать обмундирование всем лояльным: тем, кто молчит. А таких с каждым днём становится всё больше и больше, потому что сил говорить почти ни у кого не осталось. Следовательно, наше моральное единство крепнет с каждым днём, и скоро все работающие станут сотрудниками спецслужб.

Ядерные удары врага проломили трещины в нашем укрытии и это очень хорошо, потому что сквозь них наконец-то стала поступать вода. Разумеется, она радиоактивная, но это тоже очень хорошо, потому что освещение давно выключили. А теперь мы получили возможность светиться самостоятельно.

Вся электроэнергия уходит на вращение станков, выпускающих снаряды для подлого врага. И тем более подлого, что он не всегда вовремя рассчитывается за снаряды и нам приходится голодать и экономить кислород, а снаряды выпускать за счёт стратегического запаса сырья.

Наши олигархи давно перестали брать с врага золотом, потому что наконец-то поняли: золото в таких условиях стало никому не нужным. А вот не работать нельзя: появляются всяческие мысли, а они – опаснее самой страшной радиации».

На этом обрывочные записи заканчиваются.

Контакты

Голова кружилась, меня мутило, во рту стоял отвратительный вкус оловянной пуговицы. А во всём остальном переход произошёл относительно удачно: восприятие не притупилось, хотя ноги пока подгибались. Сделав несколько осторожных шагов и присев на парковую скамейку, я глубоко вдохнул, набрал полную грудь незнакомого воздуха, и задержал дыхание. Не хватало ещё упасть в самом начале межмирового визита и привлечь к себе внимание. Сначала надо осмотреться… Пахло цветами.

Парк, разумеется, мы выбрали не случайно: в утреннее время тут меньше народу и меньше риска быть замеченным непосредственно в момент перехода.

«Что ж, будем привыкать, – подумал я. – Таков этот новый – для меня – мир».

По аллее прямо ко мне шёл человек. «Вот и первый контакт, – отметил я и внутренне сжался. Сколько их у меня было, а всё не могу привыкнуть. Может, это и хорошо? Всегда, как впервые. Головокружение прошло. Начиналась работа.

– Извините, – произнёс мужчина, останавливаясь передо мной и приподнимая шляпу, – разрешите присесть?

– Пожалуйста-пожалуйста, – указал я на свободную часть скамейки. – Вам должно хватить…

Он сел, а я терпеливо ждал продолжения. Свободных скамеек вокруг достаточно, и если он выбрал мою, значит, его что-то волнует, и ему надо с кем-то поделиться. Дать человеку возможность излить душу – значит, войти в доверие. Я и сам находился в подобном положении. Для чего мы ищем контакты с иными существами? Чтобы поделиться. Если не бедой, то радостью – существования, познания, общения, в конце концов! Потребность общения на уровне цивилизаций. На высшем уровне. Если человек повторяет этапы развития цивилизации, то и цивилизация повторяет развитие человека.

– У вас что-то случилось? – пошёл я навстречу. Может, ему трудно начать разговор.

– Не знаю, у меня ли, – криво усмехнулся он, потом посмотрел на меня, вздохнул и начал. Причем первые слова произнёс, словно заученную формулу. Очевидно, был совсем неопытным контактором. Может, первый выход?

– Я – инопланетянин. Прибыл на вашу планету с дружественной целью. Мы хотим установить тесные связи для обмена достижениями чена, науки и техники.

Я слушал его и пытался вычислить, какова вероятность того, что на чужой планете встретятся два инопланетных контактора, принадлежащих к разным мирам?

– Очень хорошо, – перебил я его. – Как долетели?

Он не понял, почему я не удивился и не потребовал подтверждения. Или не побежал по аллее, крича во все горло – в моей практике всякое бывало, хотя и стараешься обычно подбирать людей по каким-то неуловимым признакам, которые позволяют сказать: вот человек, который выслушает тебя серьёзно.

– Я не летел, мы используем другие принципы… Переход осуществляется почти мгновенно…

«Положительно, все цивилизации развиваются параллельно, – подумал я. – И если бы в мире ничего не существовало, кроме науки и техники, что мы могли бы сказать друг другу? Везде одно и то же… Зато вот этот их чен – что это такое?»

– И что вы намерены предпринять? – поинтересовался я. – Ваши дальнейшие действия?

– Ну-у, не знаю… Дальше должны действовать вы. – Сообщите обо мне вашим учёным…

А кто сообщит обо мне? Нет, это наверняка его первый переход. Надо признаваться. Дальше попробуем действовать вместе.

– Понимаете, – осторожно сказал я, – дело в том, что я тоже инопланетянин…

Он посмотрел на меня испуганно.

– Да?.. Вы знаете… Я встретил сегодня на планете не менее ста человек, и каждый признался в том, что он – инопланетянин. Где же тогда коренные жители?

Я почувствовал, что у меня снова начинает кружиться голова…

Взрывчатый материал

Мы сидели в подземном бункере четвёртый день, боясь нос высунуть наружу, а наверху всё гремели взрывы: продолжался большой весёлый праздник.

Эта планета звалась Тротилией, а её обитатели, соответственно, тротильцами. Правда, кое-кто пытался назвать планету более научно – Тринитротолуолией, но с тем же успехом можно было попытаться назвать просто Толией. Как замечено, люди не любят ни слишком заумного, ни слишком примитивного – золотая середина!

Да и название «тротильцы» как нельзя лучше подходило под их внешний вид, если выводить его от слова «тортилла» – то есть черепаха. Они и напоминали немного черепах, особенно когда те прятались в панцирь.

Кое-кому в этом слове, возможно, послышится «тортилло», т. е. огромный торт, но такие русскоязычные ассоциации неправильны именно с точки зрения русского языка: правильнее было бы в этом случае говорить «тортище», ну а «тортилла» – нечто совсем иное.

Почему я подробно останавливаюсь на, казалось бы, незначащих деталях? Да по той простой причине, о которой уже сказал: мы четвёртый день сидели в подземном бункере, пока тротильцы праздновали вовсю. А нам нечем было заниматься. Ну а все асоциации – «торт», «тортище», скорее всего, пришли именно оттуда, от праздника. От нашего понимания праздника. Потому что тротильцы – как и любые инопланетные существа – понимают праздник по-своему и, соответственно, празднуют тоже по-своему.

Тротильцы (или тринитротолуольцы – уж удовлетворю амбиции любителей научных терминов) – очень вспыльчивый народ: чуть что не так, не по их – сразу взрываются. Причём в буквальном смысле. Правда, потом конденсируются из облака взрыва – таков у них метаболизм и образ жизни – но взрыв получается самый настоящий. И горе тому, кто находится поблизости – из землян, конечно. Самим-то тротильцам хоть бы хны: захотят – сдетонируют, чтобы морально (и физически!) поддержать взорвавшегося, захотят – нет.

А сейчас они праздновали какую-то свою очень-очень круглую дату. Тут они ни в чём от нас не отличаются – потому-то мы с ними и нашли общий язык. Каков бы ни был внешний облик разумных существ, а если у них схожие привычки и наклонности – они всегда договорятся.

Хорошо, что нас заранее предупредили о надвигающемся празднике, и мы успели поскручивать все наружные приборы и поставили на оставшиеся бронеколпаки.

Бункер остался ещё со времён первых высадок на Тротилию. Название пришло позже, когда узнали об особенности тротильцев (опасной для землян), во всём остальном очень даже разумных жителей: взрываться по любому поводу, а иногда и без повода.

Сначала планету назвали Розовой – по внешнему виду из космоса. Систематическое же, традиционное название её – Алгол-3. Но, впрочем, это никакого значения не имеет и к делу не относится.

Как ни странно, первопроходцы обошлись без жертв – должно быть, потому, что шли в разведку люди думающие, внимательные, наблюдательные и осмотрительные. Не просто умные, а мудрые – как и положено первопроходцам на чужой планете. Ну и с хорошей реакцией, разумеется.

Взрывы, конечно, они заметили с орбиты, но подумали, согласно устоявшейся земной точке зрения, что идёт война – ещё и потому вели себя особенно осторожно и бункер построили. Да и трудно не заметить взрывов – они гремели повсюду: и в городах и в деревнях, как канонада. Но, однако же, разрушений при этом не обнаруживалось практически никаких: ни дыма, ни пожарищ, что обычно сопутствует боевым действиям. Это показалось любопытным и потому привлекало внимание.

По счастью, тротильцам тоже знакомо чувство, так роднившее их с землянами: любопытство. Именно по этой причине первые контакты прошли на удивление ровно и гладко: тротильцы выучили язык, сообщили о себе массу новостей, поперезнакомились с нашими ребятами, ну и вообще…

Несчастные случаи начались позже, когда на Тротилию стали прибывать не лучшие из лучших – как принято отбирать в Первопроходцы – а обычные люди, узкие специалисты. И ладно бы узкие специалисты, а то и с узким кругозором. Но не стоит об этом: они же и стали сами жертвами своего недообразования.

Из-за этого между землянами и тротильцами возникло много непонимания, произошла даже небольшая война, которую тротильцы расценили как развлечение – ещё бы, ведь им взрывы ничего не повредили (наши не применяли ядерное оружие). Потому ещё они и подумали, что сразу нашли общий язык с нами, и очень огорчились, узнав, что многие из землян действительно погибли от их взрывов. Тогда-то и был принят компромисс: землянам большую часть времени находиться в бронированных блиндажах или скафандрах высокой защиты.

От нечего делать, я приводил в порядок записи о быте и жизни тротильцев. Приведу лишь некоторые, самые интересные. Как обычно, «широкие массы» в первую очередь интересуются именно этим:

«О размножении тротильцев»

Как только тротилец и тротилка собираются завести ребёнка, они идут в закрытую бронированную комнату (которая имеется в каждом доме) и там одновременно взрываются – первоначально приведя себя, однако, в специфическое состояние, для обеспечения наличия в организме определённого рода гормонов и химических веществ. (Подробности могут интересовать разве что биохимиков и биофизиков, потому опускаю.)

Облака взрыва взорвавшихся тротильца и тротилки перемешиваются – это и есть экстаз или оргазм по-тротильски. Сколько времени они находятся в таком состоянии – зависит от индивидуальных особенностей.

А потом, когда они вновь конденсируются, рядом с ними конденсируется и маленький тротильчонок. То есть, видите, тут они разительно от нас отличаются: им не надо ждать девять месяцев, чтобы получить результат. Но если они не хотят результата, тротильчик не образуется. Все дело в настрое психоматрицы обоих индивидуумов: именно наличие желания иметь ребёнка выделяет из двух слившихся психоматриц третью. Без этого ничего не получится.

Некоторые тротильцы, чтобы их чадо приобрело какие-то, заранее задуманные или желательные свойства, специально готовятся: берут в камеру, например, красители для глаз, учебники и книги – в момент взрыва всё разлетается в пыль, а после проникает в голову тротильчика. Ну и взрослых, разумеется. То есть тротильцы, так же, как и мы, живут путём превращения вещества окружающей среды в их собственное тело, только если у людей это происходит путем усвоения продуктов питания, то у тротильцев – намного быстрей, эффективней и эффектней. А уж эффектней – это точно.

Сам видел, как учёный тротилец, желая побыстрее ознакомиться с основными достижениями земной цивилизации, набрал кучу книг по всем нашим отраслям знания, взорвался с ними вместе, а затем мы с ним довольно аргументированно спорили по сугубо земным вопросам.

Поэтому обучение у тротильцев проходит очень быстро, я бы даже сказал – ударно. Со скоростью ударной волны. И поскольку обучение проходит у них таким образом, все школы, учебные заведения и библиотеки больше всего напоминают земные военные полигоны и лаборатории. Потолки и стены здесь всегда в следах взрывов, пол обычно делают из напряжённого железобетона (иногда базальтовым, но всегда предпочтительнее – металлическим. Просто с металлом на Тротилии трудновато.).

Отсюда мы плавно и ненавязчиво переходим к архитектуре тротильцев.

Окон в домах нет, а если и есть, то делаются распахивающимися наружу – потому что рано или поздно всё равно вылетают от беспрестанных взрывов. Дома, как и было сказано, в основном сделаны из броневой стали и лишь изредка – из тяжёлого литого железобетона.

В последнее время среди тротильцев начала распространяться мода на дома из монокристаллов кремния, карбида и нитрида бора, а также углепластиков, так что наука на Тротилии развивается так же успешно, как и на Земле.

Особенно большое внимание тротильцы уделяют теории взрыва – они знают о взрыве и детонации практически всё, так как всегда имеют возможность испытать на практике. Эта отрасль науки тесно смыкается у них с психологией – ведь взрыв является сущностью тротильцев, их помыслами и стремлениями, основой основ, альфой и омегой.

Если есть наука – есть и религия. Тротильцы – язычники. Они поклоняются Большому Взрыву, в результате которого возникла вся наша Вселенная. А также Второму Большому Взрыву, который должен положить ей конец, уничтожить. Но если первый они благодарят, то второй просят, чтобы он как можно дольше не наведывался на их планету.

Транспорта у тротильцев нет – для чего он существам, которые могут передвигаться при помощи автонаправленного взрыва: для передвижения они ориентируются в выбранном направлении, взрываются и летят со скоростью орудийного выстрела или даже немного быстрее: им ведь не приходится толкать перед собой тяжёлый снаряд, как пороховым газам.

Отсюда вы сами можете понять, что для точного направления полета им нужны приспособления, внешне напоминающие наши орудия. Поэтому вокзалы у них напоминают форты, ощетинившиеся в разные стороны пушечными стволами, а тротильцы посостоятельнее имеют дома хотя бы одно орудие, установленное в самой верхней точке здания на поворотном лафете.

Но неподвижные орудия не обладают большой дальностью – даже несмотря на то, что атмосфера на Тротилии более разрежённая: в среднем как на высоте около 50 километров – по земным меркам. Поэтому ещё в недавнем прошлом на дальние расстояния тротильцы обычно путешествовали от вокзала к вокзалу, где перезаряжались на выбранные направления.

Канонада в часы «пик» на вокзалах гремела несмолкаемая. Но так было до недавнего времени: совсем недавно один из тротильцев изобрёл прообраз ракеты – попросту говоря, снял орудие с лафета, случайно или специально оставив ствол незакреплённым, в результате чего получил новое средство передвижения. Теперь тротильцы почувствовали себя более свободными: залезая в трубу-ракету, ориентированную в выбранном направлении, они взрываются и, истекая из открытого конца трубы, толкают её вперёд. Потом возвращаются в трубу – они прицепляются к дульному срезу, – снова залезают внутрь и опять взрываются. Конечно, это довольно хлопотно, но даёт определённые преимущества – можно самостоятельно направлять свой путь. Просто же летать они не могут.

Зато работать им легко: любые перемещения грузов производятся без помощи каких-либо механизмов.

Искусство у тротильцев тоже своеобразное, как и всё остальное. Особое распространение получили пылевые скульптуры: скульптор взрывается в песчаной или пылевой пустыне, формируя собой свой замысел. А зеваки и критики оценивают мастерство исполнения.

Но больше всего им нравится веселиться – они обожают всякие праздники, фестивали, карнавалы, фейерверки. Вот тогда они радуются вовсю, и оглушительные взрывы хохота сотрясают планету.

Те, кто не знает тротильцев, может подумать, что они воюют. А они мирные люди, несмотря на внешний вид и взрывчатую сущность. И они не умеют воевать. Просто не умеют.

Время тьмы

Чёрные языки пламени отчётливо выделялись на фоне белого неба.

Берт облегчённо вздохнул: хорошо, что он развёл костер прежде, чем отправился охотиться за сулсиком. Не то, пожалуй, и не нашёл бы свой мешок. Да, заставил его зверёк побегать.

Опустив нанизанную на прутик тушку на рогульки у костра, Берт посмотрел на небо.

Оба солнца опасно сблизились, и уже приготовились зайти одно за другое. Но до Времени Тьмы оставалось ещё далеко.

Берт перевернул тушку сулсика, и рот его наполнился слюной: запах поджаренного мяса донесся до ноздрей и обеспокоил желудок; тот заурчал.

«Почему так? – подумал Берт. – Вроде и поел после сна, а как доходит до мяса – опять есть хочется, будто не ел ничего?»

До города оставалось не более одного перехода.

Берт аккуратно разгрёб прогоревшие угольки, присыпал землёй. Пройдут дожди – и выросшая зелень скроет новую проплешину.

Недоеденную половинку сулсика он положил в котомку. Пригодится. Идти ещё далеко.

Берт медленно шёл по улице и заглядывал в дома. Не потому, что был очень любопытным: его, как и всех детей, воспитывали в уважении к чужому жилищу, и в деревне он бы никогда не позволил себе заглянуть в соседний дом. Даже при том, что стены всегда обязательно прозрачные.

Но здесь, в городе, всё казалось новым, необычным и непривычным. Всё было любопытно, глаза сами перебегали от одной диковинки к другой. Мощёные тёсаным камнем тротуары – такого в деревне не было и не могло быть. Высокие дома – интересно, а люди не боятся сидеть на самом верху, когда видят сквозь прозрачный пол землю далеко внизу? Особенно когда в комнатах под ними никого нет? Голова у них не кружится?

Берт вспомнил, как в деревне смотрел с высокой кручи, и у него снова закружилась голова, как тогда. Интересно, у дяди сколькиэтажный дом? На котором этаже он живёт? Сверху далеко видно, но…

Но тут дома теснятся бок о бок, а у них между домами можно стадо коров прогнать.

Ни деревца, ни кустика на улицах – в то время как в деревне и возле домов росли плодовые и фруктовые деревья.

Дома расступились, Берт вышел на центральную площадь. Посредине высился посеребрённый столб с торчащим кверху кольцом на самой верхушке.

Берт остановился у столба, задрав голову. Ого-го, какой высоченный! А кольцо – это, наверное, символ Солнечного Круга. Берт провёл перед лицом рукой, сотворяя собственный Солнечный Круг, отгоняющий если не самих Тёмных Тварей, то хотя бы мысли о них.

Мысли о Солнечном Круге привели за собой мысли о Силах Мрака, и Берт огляделся по сторонам. Лучи-улицы разбегались в разные стороны.

«Дядя живет на Пятой Солнечной улице, – вспомнил Берт слова матери и пошёл по кругу, разыскивая Пятую улицу и продолжая вспоминать: – Главная площадь всегда располагается в центре города. Город – он как солнышко: в центре площадь, улицы-лучи…»

Он вспомнил, как мать сидела у очага, сложив руки на коленях и, вздыхая, говорила:

– Иди в город. Там работники всегда нужны. А здесь разве прокормишься? – и, погладив по головам младших братишек и сестрёнок Берта, тихо заплакала.

Расставаясь с Бертом, Луч, старший брат, крепко пожал ему руку. После того, как Создания Тьмы убили отца, Луч заменил его. Но, пока не женился, жил вместе с матерью и младшими, поддерживая хозяйство.

– Не теряйся в городе, – сказал Луч. – И ничего не бойся. Там не так страшно, даже в Дни Тьмы. Говорят, в городе и тьмы особо не бывает. Что-то они там придумали. Городские – они такие, все чудеса из города, – и покрутил рукой, будто поглаживая снизу невидимый шар. И добавил: – Может, и ты выучишься, и сделаешь так, чтобы и у нас в деревне всегда было светло.

И, не выдержав, сильно обнял Берта, а, отпуская, украдкой смахнул слезинку.

Берт чуть не заревел, и, чтобы сдержать слёзы, стиснул зубы, перескочил через стеклянный порог дома и, не оглядываясь, зашагал по дороге в город.

Идти пришлось долго: несколько раз он присаживался перекусить, доставая нехитрую снедь из котомки, которую собрала мать. Три раза уставал настолько, что устраивался спать где-нибудь на пригорке, подальше от деревьев и кустов, чтобы ни в коем случае не попасть в тень, где могли скрываться Тёмные Твари.

Сколько он шёл, и сколько осталось пройти, Берт не знал: он ни разу не был в городе. А водяных часов брать не захотел: тяжело, да и незачем. К чему часы в дороге? Всё равно ты не сможешь прийти на место раньше, чем придёшь. Берту ведь не требовалось успеть в город к определённому моменту. Когда пришёл – тогда и ладно.

Просыпаясь, он не понимал, сколько времени прошло: в зените продолжали ходить друг за другом два маленьких солнышка, заливая окружающее потоками спасительного света. Иногда, Берт знал, они расходились подальше, порой одно пряталось за другое, а совсем ненадолго, бывало, оба исчезали с небес. Тогда начиналось самое страшное: наступали Чёрные Дни, и Силы Тьмы выбирались из укромных убежищ с единственной целью: отыскать добычу. А попутно – навредить людям.

Тогда люди молча сидели в прозрачных домах, с опаской или ужасом вглядываясь – в зависимости от того, сталкивались ли они раньше с Порождениями Тьмы – в окружающий стены мрак. Некоторые даже не разжигали огня, опасаясь, что в темноте не будут заметны чёрные языки пламени, и оно подожжёт что-нибудь из утвари, или из одежды и мебели, а то и сам дом. А оказаться в Дни Тьмы на улице означало верную смерть.

Берт знал людей, предпочитающих никогда не готовить пищу на открытом огне, чтобы пламя не напоминало Тёмных созданий, которые убили кого-нибудь из родственников. Такие пользовались солнечными очагами в виде огромных линз, собирающих лучи света и направляющих на котелок или сковородку.

Но таких было немного. На пламя, пусть и чёрное, смотреть всегда интересно: как пляшут языки, как им вторят тени на стене. К тому же Создания Тьмы никогда не прятались в очаге: они боялись не только света, но и жара.

Берту нравилось сидеть у очага. Но, разумеется, в светлые дни. В тёмные в их доме огонь тоже не разводили.

Животным жилось легче. Во-первых, они не могли размышлять, как люди, и пугать друг друга разговорами, а во-вторых, многие из них в темноте впадали в спячку или оцепенение, благодаря чему всё тёмное время не просили есть, и не требовали ни внимания, ни забот.

«Пятая Солнечная» – Берт, передвигаясь по кругу, дошёл до нужного указателя и двинулся по уличному лучу.

– Где дом сапожника Дейва? – спросил он мальчишку-водоноса.

Тот хмыкнул, утёр нос кулаком и махнул рукой в сторону болтающегося на железном штыре сапога.

«Мог бы и не спрашивать!», – с досадой на себя подумал Берт, поблагодарил мальчишку и быстрым шагом направился к дому.

Перешагнув порог, он не кинулся к дяде на шею, как собирался сделать в мыслях, пока шёл, а замер на месте: дядя был не один. В прихожей, сидя в глубоком кресле, расположился, сияя выбритой тонзурой, крепкий монах в коричневой рясе. Войлочная шляпа лежала рядом на столике. Дядя и монах, выжидающе повернувшие голову на скрип двери, замолкли.

– Здравствуйте! – сдержанно произнёс Берт, низко кланяясь взрослым.

– О, Берт, ты ли это? – обрадовался дядя, завидев племянника. Он встал, шагнул навстречу, замешкался, и с полупоклоном обратился к монаху: – Ищущий Свет, позволь познакомить тебя с сыном моей сестры! Она живёт в деревне…

– Погостить, или надолго? – монах потянул Берту руку.

– На… надолго, – Берт был поражён неожиданному отношению к себе и почтительно, обеими руками прикоснулся к тёплой руке монаха.

Берт никогда не думал, что можно бороться с созданиями Тьмы. И вот встретил человека, который осмелился бросить им вызов! Было от чего закружиться голове.

Монах поднялся, и Берт смог рассмотреть его во всех подробностях. Высокий, с виду сильный, ряса доходит до пят, подпоясана верёвкой в несколько раз, длинный остаток свисает почти до колена. За верёвку заткнуты толстые шерстяные рукавицы.

– Пойду, мастер Дейв, – произнёс монах. – Если твой племянник не обнаружит большого прилежания в ремеслах, пришли его ко мне. Может, он окажется годным для святого дела?

Дейв молча поклонился.

Когда за монахом затворилась дверь, Дейв принялся расспрашивать племянника о деревенских новостях. Узнав, что отец Берта погиб от Сил Тьмы, Дейв помрачнел:

– И до вас добрались? А я думал, они только в городе бесятся…

– Так они всегда были! – пожал плечами Берт.

– Когда я был маленький, мы не прятались в домах во время Тьмы…

– А что же вы видели в темноте? – удивился Берт.

– Мы ходили, держась за руки, перекликались, отыскивая друг друга по голосам.

– Неужели тогда Сил Тьмы не было? – Берт не верил своим ушам.

– Может, где и скрывались, но тогда они были не столь зловредными. Да, они могли ударить, оцарапать – но никогда не убивали…

– Что ты привязался к мальчишке с ужасами, – вмешалась жена дяди Дейва, тётя Сэлли, ставя перед Бертом миску с похлебкой. – Он же устал, пока шёл к нам. Голодный, небось? – спросила она.

Берт кивнул. На самом деле он не был голоден: мать дала в дорогу вдоволь харчей, а ещё удалось по пути поймать жирного сулсика, и изжарить на костре. Так что есть ему хотелось не особенно. Но всё же взял ложку и выхлебал миску до дна.

– А что говорил монах о святом деле? – осторожно спросил он.

Дядя помрачнел.

– Ты разве не хочешь заниматься сапожничеством?

– Я для этого и пришёл! – с жаром произнёс Берт. – Мне мама говорила…

– Вот после сна и займёмся, – дядя сделал вид, будто Берт не задавал вопроса о монахе. – В городе людям требуется больше обуви. Здесь нельзя ходить босиком: можно в кровь разбить ноги о камни.

– А зачем мостить дороги, если о них ноги разбивают? – удивился Берт.

– Зато здесь не бывает грязи, – пояснил дядя. – И… в городе легче прожить в Дни Тьмы. Ну, это ты потом увидишь.

Оглядывая комнату, Берт заметил на комоде маленькую спицу с кольцом наверху – точную копию столба на центральной площади.

– Это Солнечный Круг, дядя, да? – спросил он.

– Да, – дядя кивнул головой и как-то невесело усмехнулся. Наверное, его плохое настроение объяснялось тем, что небо начали затягивать тучи, и заморосил дождь. Берт тоже чувствовал себя не очень хорошо.

И лишь тетя Сэлли обрадовалась: она накинула на голову и плечи старый плащ, взяла швабру и тряпки и отправилась протирать дом снаружи.

– Когда идёт дождь, можно не носить воду и не смывать пыль со стен, – пояснила она. – Достаточно протереть стёкла – и порядок! В доме светлее будет.

После сна и завтрака Дейв принялся передавать племяннику премудрости обувного мастерства. Своих детей у дяди не было, а секреты накопились.

Работа Берту понравилась. И вощение дратвы, и точение сапожного ножа – пусть не основное дело, а подготовка к нему, очень многое значили для изучения профессии.

Наконец, посчитав, что на первый раз достаточно – это случилось после того, как Берт украдкой подул на растёртые пальцы – дядя отпустил его погулять.

Увидев в глубине улицы группу ребят, Берт отправился к ним, знакомиться. Надо же завязывать отношения с местными. Раз уж здесь ему жить…

Завидев Берта, ребята тоже двинулись навстречу.

Берт остановился. Люди не могут причинять зла себе подобным, они должны вместе бороться с Порождением Тьмы. Так учил его отец, об этом говорили все жители деревни. Но… кто их знает, этих городских? У них тут многое не так, чем дома.

– Ты откуда? – спросил рослый мальчишка, останавливаясь перед Бертом и засовывая руки в карманы.

– Из Вента. Это деревня такая. Три раза спал, пока сюда добрался, – пояснил Берт.

– А сколько тёмных циклов пережил? – в голосе мальчишки зазвучало уважение.

– Три, – просто ответил Берт. – Но один – я был маленький совсем, и ничего не помню.

– А как у вас в деревне?

– По-разному, – пожал плечами Берт. – Кому как повезёт. Отцу… не повезло.

Мальчишки деликатно помолчали.

– У меня тоже… дядю, – произнёс парень и протянул Берту руку. – Меня зовут Палюс. Да сгинет Тьма!

– И воцарится Свет! – улыбаясь, ответил Берт.

– У меня тоже три цикла, – продолжил Палюс. – Но я немного помню первый.

Берт молча наклонил голову. И без того видно, что Палюс чуть старше него. Но ему не хотелось предстать перед ребятами необразованной деревенщиной, и он сказал:

– Ну, вам в городе пережить Время Тьмы легче. У вас тут разные штуки…

Берт замолчал. Его остановила реакция ребят: до того смотревшие на Берта, они вдруг отвели глаза и стали смотреть, кто куда.

– Мы работаем, – туманно сказал Палюс. – Или учимся работать. И не влезаем в дела, которые не понимаем. Остальное увидишь сам.

Он помолчал, а затем спросил:

– Ты к кому приехал, к дяде?

– Да, – кивнул Берт, – к дяде Дейву. Буду сапожником.

– Дело! – одобрил Палюс. – А я буду портным. Говорят, в дальних краях есть одежда, которая светится в темноте. Слышал про такую?

– Нет, – Берт покачал головой.

– Хочу научиться шить такую одежду! Чтобы ни одно Создание Тьмы к человеку не приблизилось.

– Здорово! – выразился Берт.

– Палюс! – послышалось из соседнего двора.

– Иду! – отозвался новый знакомый и протянул Берту руку. – До после сна!

– До после… – пробормотал Берт.

Время шло. Берт исправно учился обувному делу. Дядя научил его притачать подошву к верху ботинка, и Берт очень гордился ростом своего мастерства.

В свободное время Берт гулял по городу, изучая его. Каждый день – если не шёл дождь – с большим удовольствием бродил по улицам, выискивая городские диковинки, неведомые в прежней деревенской жизни.

Он находил их то в виде фонтанов с бассейнами, откуда горожане брали воду. Вода переливалась с уровня на уровень по чашам из прозрачного стекла, вырастающими одна из другой, и казалось, что она и неподвижна и течёт одновременно. Излишки воды стекали по узким каменным лоткам вдоль тротуаров, попутно унося и нечистоты.

Диковинкой были и лавки, торгующие всякой всячиной. В деревне каждая семья готовила для себя всё сама: еду, одежду, обувь. Поэтому одежда деревенских жителей разнилась гораздо больше, чем городских: многое зависело от мастерства умельца да от используемого материала. Охотники чаще ходили в одеждах из звериных шкур, скотоводы – из кожи домашних животных, земледельцы – из выделанных растительных тканей. Редко кто менял семейную привычку и надевал чужое. В городе же все носили почти одно и то же, различаясь между собой лишь цветом камзолов да штанов, или же их отделкой.

Берт никак не мог решить для себя, что лучше: быть одинаковым со всеми, или отличаться? Поначалу он немного путался в определении профессии и статуса встречающихся ему людей, но со временем привык и научился различать: ага, это кузнец: у него на рукаве нашивка в виде скрещённых молота и клещей; а это портной – у него иголка и ножницы.

Запоминать приходилось многое. Но Берту хотелось узнать больше. И он всё свободное время ходил по городу.

Но когда часы на главной городской башне показывали «27», Берт торопился домой. Ему нравилось перед сном посидеть у очага и посмотреть на пляску огня.

Дядя Дейв обычно сидел молча, тетя Сэлли расспрашивала Берта, что он успел увидеть в городе, что ему понравилось. Берт отвечал, но почти ничего не спрашивал: ему нравилось додумываться до всего самому. Тем более что жизнь в городе оказалась не такой уж и сложной: каждый занимался своим делом, и, в общем, ничего непонятного не происходило. Разве что о «святом деле», о котором упомянул монах, Берту хотелось узнать побольше, но спрашивать дядю Дейва он опасался, помня его прежнюю реакцию. С ребятами на улице тоже не удавалось поговорить: все обучались семейному мастерству или помогали по хозяйству, и времени на пустые игры и разговоры не оставалось.

Берту почему-то казалось, что за словами о «святом деле» скрывалась какая-то тайна, но полагал, что рано или поздно она раскроется. К тому же ему пока хватало новостей и без того.

– Если бы огонь мог освещать! – вырвалось у Берта, когда он смотрел на пляшущие в очаге чёрные языки пламени.

– А зачем это нужно? – пожала плечами тётя Сэлли. – Огонь даёт тепло, этого достаточно.

– Но тогда он мог бы разгонять мрак во Времена Тьмы!

– Ну, это ведь случается так редко: один раз в несколько лет.

– И… – Берт задумался. – И тогда во мраке мы не обжигались бы! Сразу было бы видно: горит огонь или нет!

– Но огонь ведь чувствуется по теплу, – повторила тётя Сэлли. – Он не нужен ни для чего другого, кроме как чтобы приготовить пищу. И для тепла в холодные дни.

Порой в гости к дяде заходили соседи, чаще других – Кубир, стекольных дел мастер.

– Вот кто даёт свет в наши жилища! – громко приветствовал его дядя.

– Оставь, Дейв, – устало отвечал Кубир. – Свет дают солнца, а я им не препятствую, помогаю понемножку.

Берту нравилось слушать, о чём разговаривают дядины гости, можно узнать много нового. Иногда разговоры заходили о далёких местах, о заморских странах, о чудесных вещах, встречающихся отважным путешественникам…

Нравились ему рассказы и о Временах Тьмы. На свету рассказы о Тёмных Созданиях вызывали ощущения замирания под ложечкой. Но, оглядевшись вокруг, всегда можно прогнать представляемую жуть.

Гости, да и сам дядя, пережили уже по пятнадцать-двадцать циклов. И, чем ближе подходило очередное Время Тьмы, тем чаще тема мелькала в разговорах.

Ко Времени Тьмы гости относились по-разному.

– А я, как наступает Время Тьмы, ложусь спать и просыпаюсь только когда оно заканчивается! – похвастался Хоран, булочник.

– Счастливчик! – позавидовал ему Кубир.

– А не боишься однажды вообще не проснуться? – съязвил Дейв.

– Или проснёшься – а головы-то нет! – Кубир хотел несколько сгладить неловкость предыдущего замечания.

– Сам не знаю, братцы, что со мной! – улыбнулся Хоран. Он ничуть не обиделся. – Едва наступает полная тьма, меня невероятная сонливость охватывает. Глаза сами слипаются.

– Во-во. Некоторые животные тоже спят всю Тьму, – подтвердил Кубир.

– У нас в деревне и кролики и куры спали всё Время Тьмы, – вмешался Берт.

– Во! Малец верно говорит! Как бы и нам приспособиться?

Берту не понравилось слово «малец», но похвала показалась приятной.

– Да что там приспосабливаться! Была бы кровать помягче, да перина потеплее.

– Если бы циклы были почаще, да порегулярней, мы бы приспособились. Как кролики или куры.

– Ну, ты и скажешь: почаще! Во время предыдущего я еле жив остался! А что будет в следующий?

– Напейся да усни, – посоветовал Хоран.

– А проснёшься ли? – покачал головой Дейв.

У Берта начали появляться постоянные друзья, с которыми он проводил больше времени. Одним был Палюс, а вторым – Пинц, помощник аптекаря.

С Пинцем Берт познакомился так: без привычки он растёр ногу новыми башмаками и пошёл в аптеку за мазью. А пока шёл босиком, сбил палец, оступившись на кромке тротуара. Так что в аптеку он ввалился, прихрамывая на обе ноги.

– Ботинки принёс? – огорошил его вопросом аптекарь.

– За-зачем? – зазаикался Берт.

– Чудак! Как же ты домой пойдёшь? Я тебе ногу помажу, а ты всю мазь по тротуару размажешь?

– А вы дайте мне в баночку, а я дома сам помажу, – хитро сощурился Берт.

– О! Ты думаешь, это легко – помазать?

– А что же тут сложного? – удивился Берт.

– Нет, ты не прав. Надо учесть всё: как у тебя сосуды проходят, в какую сторону тёр башмак. И мазать надо, не пресекая движения крови.

– Во как! – Берт был ошарашен. – А какие у меня сосуды, и куда они идут? Я думал, сосуды только на кухне бывают, да еще у стеклодувов. Но эти ходить вовсе не могут!

– Ладно, – прервал вопросы аптекарь. – Пинц, дай-ка ему свои старые башмаки, да проводи домой. А по пути расскажи что-нибудь, чтобы он знал, как с собой надлежит обращаться.

– Я их тебе залатаю, – пообещал Берт, взглянув на принесённые Пинцем башмаки. – Станут, как новые!

Так они и подружились. Вообще Берт заметил, что в городе, в основном, люди относятся друг к другу внимательнее, бережнее, что ли.

Нет, в деревне тоже никто не грубил соседу, но в деревне каждый занят своим трудом, своим хозяйством: самим приходилось и пасти скот, и выделывать шкуры, и шить одежду. А в городе разные работы выполняли разные семьи, разные люди. И они уважали чужой труд. Потому что зачастую сами не могли делать того, что умел сосед. А в деревне каждая семья могла существовать совершенно самостоятельно.

Но бывали и противные примеры.

Как-то раз, идя с Пинцем, Берт повстречал бранящуюся толстую тётку. Возмущённо потрясая тряпкой над головой мальчишки, она осыпала его самыми отборными ругательствами.

Берт и Пинц не стали вмешиваться: мало ли, что произошло? Начала истории они не видели, кто виноват – неясно. Но тётка, распаляясь, дошла до крайности:

– Чтоб тебя забрали Создания Тьмы! – злобно произнесла она.

Берт окаменел: проклятие было страшным. Но на мальчишку оно не подействовало:

– Тебя они заберут скорее! – нахально ответил он. – Ты толстая и жирная!

– Не обращай внимания, – прошептал Берту на ухо Пинц, помощник аптекаря. – Они часто ругаются.

– Но… разве можно поминать всуе Созданий Тьмы?

– А-а, пустяки, сейчас ведь светло! – махнул рукой Пинц.

– Но скоро снова наступит Время Тьмы! – возразил Берт.

– Если об этом постоянно думать, можно рехнуться, – заметил Пинц.

Берт любил бродить и один. Особенно когда Пинц и Палюс занимались домашними делами.

Однажды на окраине города Берт набрёл на стеклянные развалины. Обломки стеклянных домов лежали целыми кварталами, груды разноцветного стекла, припорошённые пылью и укрытые кое-где обрывками тряпок, служили убежищем для бродячих собак и кошек.

Но не только для них.

Из трещины в стеклянной стене высунула острую усатую мордочку крыса.

– Кыш! – шуганул её Берт.

Крыса презрительно посмотрела на него, вылезла вся, повернулась к Берту задом и медленно удалилась по развалинам, волоча за собой длинный розовый хвост, словно шлейф герцогини.

Берт поискал глазами, чем бы в неё запустить, обнаружил подходящий осколок стеклянного кирпича, но бросить не решился. Уж слишком по-хозяйски вела себя крыса.

А вместо этого подумал:

«Но… крысы живут под землёй. В их норах всегда темно. Не там ли скрываются Силы Тьмы?»

И словно ледяная струйка коснулась его сердца. Вызмеилась из крысиной норки и проникла в Берта.

«Крысы – они же всюду! И, когда наступает Время Тьмы, Тёмные Твари выходят наружу? Выходит, борьба с крысами означает борьбу с Силами Тьмы?»

Берт некоторое время бездумно брёл между развалинами, пока его не осенила следующая мысль:

«А почему я решил, что Создания Мрака обязательно должны прятаться в крысиных норах? Почему они ничего не делают крысам? И почему крысы ничего не делают им? Может быть… может быть, Создания Тьмы и есть крысы? Но… но тогда что же в них опасного? Крысу можно поймать, убить… На худой конец, ими и пообедать можно. Едим же мы сулсиков. А крысы на них похожи. Может ли в крысиных норах жить кто-то еще? И почему они ничего не делают крысам?»

Берт вспомнил, как дома, в деревне, в дни Тьмы, когда он сидел у стеклянной стены, безуспешно пытаясь разглядеть в кромешной наружной темноте хоть что-нибудь, что-то тёплое и мохнатое коснулось его локтя. Коснулось – и откатилось в сторону. Кошка? Но кошка мурлыкала на коленях у сестры: та гладила её, вызывая в шерсти лёгкое потрескивание, и – изредка – крошечные искорки. Осветить что бы то ни было они не могли, но, считалось, способны отпугнуть Силы Тьмы. По крайней мере, вылетающие искорки успокаивали людей, и помогали как-то скоротать время.

Так вот, Берт не закричал, когда тёплое и мохнатое коснулось его локтя. Но потянулся к матери и испуганно зашептал:

– Мама, мама! Тут что-то есть! Тёплое и лохматое!

– Успокойся, милый! – сразу поняла мать. – Силы Тьмы не могут проникнуть в дом. Дверь у нас прочная. Это домовой, домовой… Не бойся его, он хороший. Он помогает мне по хозяйству, когда никого нет дома.

– А почему я его никогда не видел, когда оставался дома один? – недоверчиво спросил маленький Берт.

– Потому что ты ещё малыш и можешь причинить ему вред, – спокойно сказала мама.

– Не-е. Я бы поиграл с ним!

– Он не умеет играть, – вздохнула мама. – Он умеет только работать.

– Расскажи ещё про домового, – попросил маленький Берт, беря маму за руку.

И мама принялась рассказывать долгую историю о повадках домового, о его занятиях и пристрастиях… Под её тихо журчащую речь Берт и заснул.

Теперь, став взрослее, он понял, что никакого домового не было: его руки коснулось что-то из Сил Тьмы. Но… почему оно никому не причинило вреда? Правда, отец… Но это случилось много позже, во второе Время Тьмы, и произошло вне дома. И между двумя циклами много чего происходило: люди гибли и без Сил Тьмы. Но тогда…

Часы на городской башне пробили двадцать семь раз. Пора возвращаться домой: приближалось время ужина.

Проходя мимо ратуши, Берт в который раз остановился перед часовой башней. Огромный циферблат разбит на триста шестьдесят делений, каждое десятое более длинное и напротив него нарисованы цифры.

В деревне не было других часов, кроме водяных, но они служили для измерения промежутков времени и не могли отбивать удары. Да и зачем в деревне часы? Захотелось есть – поел, захотелось спать – поспал. Конечно, сначала накормив домашних животных, чтобы не разбудили голодными воплями. Другое дело – город. Тут нужно согласовывать действия разных людей, а в этом без часов не обойтись.

С каждым днём становилось всё темнее: солнца постепенно склонялись к горизонту. Работать удавалось всё меньше и меньше. Даже молодые глаза Берта плохо различали проколотые в башмаках дырочки. Не всегда получалось с первого раза просунуть туда иголку с дратвой. Дядя Дейв переключился на работу по дому: укреплял окна и двери, развешивал карнизы, куда тётя Сэлли примеряла тяжёлые гардины.

– Зачем это? – спросил Берт.

– Чтобы в Дни Тьмы ощущать прикосновение цветной материи, а не холодного стекла. И не думать о мраке за стенами, – сказала тётя Сэлли.

– А сколько продлятся Дни Тьмы?

– Кто знает, – вздохнула тётя. – Как закончатся – увидим. Каждый раз это по-разному.

В один из сумрачных дней порог дядиного дома вновь переступил бородатый монах. Зашёл он по прозаическому поводу – поменять обувь.

Дядя Дейв молча вынес новую пару башмаков и поставил у ног монаха. Не один раз посещал его монах, и дядя знал нужный размер.

Денег он, разумеется, не взял. Да монах и не собирался платить.

Морщась, он переобулся. И всё время что-то бормотал себе под нос. Берт, наклонившись, чтобы убрать старую обувку монаха – подошвы протёрты до дыр, верх скособочился – услышал:

– Скоро наступит Время Тьмы. Надо найти Светящегося…

– А когда оно наступит? – вырвалось у Берта.

– Боишься? – спросил его монах.

– Не… не знаю, – неожиданно признался Берт.

– У тебя, я слышал, Силы Тьмы забрали отца?

– Да… он умер во Время Тьмы. Но крови не было, – Берт кое-чего успел наслушаться от взрослых и ребят.

– Лёгкая смерть… – пробормотал монах и провёл перед лицом Солнечный круг. – Да прикоснётся он к Свету…

Берт тоже сотворил Солнечный круг, но ничего не сказал.

– Когда будет Время Тьмы? – задумчиво произнёс монах. – Скоро. Братья из Светлой обители утверждают, что не далее чем через тридцать башенных кругов. Но я ещё зайду к ним… на обратном пути, и уточню.

Берт хотел удалиться, но монах остановил его, придержав за рукав:

– А ты не хотел бы помочь Силам Света?

– Хотел бы! – вырвалось у Берта. – А как?

– Он ещё мал для этого, – вмешался дядя.

– Погоди! – монах поднял свободную руку. – Он крепкий парень. К тому же у нас найдётся работа каждому по силам. Я же не предлагаю ему сразу идти за тридевять земель. А в городе он вполне сможет помочь… если захочет.

– Я хочу! – с жаром произнёс Берт. Искать Свет, нести его людям, разгонять Тьму, бороться с Порождениями Мрака! Это одновременно манило и страшило его. Но манило больше. Дядя Дейв хороший человек, Берту нравилось работать с ним, делать крепкую обувь, долго не снашивающуюся на городских камнях, но… Но сейчас с каждым днём становится всё темнее. И на улице гулять одному становится не очень приятно. А новые друзья больше заняты по хозяйству.

Монах, словно угадав мысли Берта, внимательно посмотрел на него, и, переведя взгляд на дядю, сказал:

– И потом: я же не забираю его у тебя навсегда! Две трети светлого периода он будет исправно помогать тебе. Да и во Время Тьмы… если мы хорошо поработаем, он сможет заниматься дома, пошивом башмаков.

– Ну… хорошо, – тяжело произнёс дядя Дейв. Он не стал ничего спрашивать у Берта: радостный вид племянника явственно говорил о том, чего тот хочет.

– Когда пойдём? – деловито спросил Берт монаха.

– Какой ты прыткий! – усмехнулся тот. – Мне нужно зайти в несколько домов, предупредить там… В Светлую Обитель наведаться. Через четыре башенных круга я приду за тобой – и мы отправимся на поиски Светящегося!

Даже уткнувшись лицом в подушку, Берт долго не мог уснуть. Перед глазами проносились картины будущих путешествий и неведомых стран.

А потом он вспомнил слова монаха:

«Надо найти Светящегося!» – и заснул.

Ему приснился удивительный сон. Он, в числе прочих горожан – здесь были и Пинц, и Палюс, и дядя Дейв, и тетя Сэлли, и даже мэр – шли по улице за светящимся человеком. Лица его Берт не видел.

Человек светился весь. Сильное сияние исходило от головы, два ярких луча вырывались из глаз, далеко-далеко вперёд освещая стены домов, переливающиеся хрустальными гранями. Лучи света исходили и из пальцев: человек протягивал руки в стороны, проходя по перекрёсткам и мимо переулков – и боковые улицы освещались тоже, на всю полную длину.

Свет не давал тени. Он целиком охватывал дома, людей, кошек и собак. И всё, на что падали лучи света, начинало светиться само, и после того, как человек прошёл. А разве не так освещает солнечный свет? Он тоже обнимает всё земное.

С этой мыслью Берт проснулся. Солнца светили прямо в глаза.

В глазах Берта продолжала стоять картина: светящийся человек, тьма впереди, и рассекающие её острые лучи…

Монах сдержал слово: он пришёл за Бертом после того, как маленькая стрелка на городских часах сделала четыре больших круга.

Тетя Сэлли протянула Берту котомку с едой, дядя Дейв молча похлопал по спине.

– Я вернусь! – пообещал Берт. Ему вдруг на мгновение захотелось остаться. Но… монах ждал. Ждали столпившиеся вокруг монаха послушники. Ждали жители города. Ждал… Светящийся.

И Берт решительно шагнул с порога дядиного дома.

Всего с монахом пришли пятеро: Лиц, сын лавочника, сидящий в лавке с вечно кислым выражением лица – настолько ему не нравилось торговать; Болс, сын мясника, здоровенный детина с густой шевелюрой и тремя громадными кулаками – третьим смотрелась его физиономия, Кван, сын кузнеца, лишь немного уступающий по силе Болсу, Пурт, помощник кожевника, воняющий несусветными запахами, и Фальт, ученик адвоката.

Но монах пояснил, что позже их станет больше.

– Остальные пока останутся в городе.

– А мы? – спросил Берт.

– А мы пройдёмся по окрестностям, – сказал монах. – Завалим камнями отверстия пещер, где скрываются Силы Тьмы.

– А почему не завалить их раз и навсегда? – спросил Болс.

– Пробовали, – криво усмехнулся монах. – Чего только ни делали! И каждый раз по прошествии Времени Тьмы пещеры оказываются открытыми.

– А может, договориться с ними? – сказал Фальт.

– Силы Тьмы – это абсолютное зло, – назидательно сказал монах. – Никому не удаётся договориться с ними. Знавал я некоторых людей… с большим самомнением. Они якобы знали заклинания, позволяющие не только разговаривать, но и управлять силами зла. Они подходили к пещерам, и они опускались в них… – монах замолчал.

– И… и что? – задыхающимся шёпотом спросил Берт.

– И они были разорваны в клочья, – медленно и чуть ли не торжественно произнёс монах.

Долгое молчание повисло над собравшимися. Затем Берт спросил:

– А у нас хватит сил завалить пещеры?

– У меня много друзей, – сказал монах. – И многих вы увидите. И, уверен, станете для них друзьями.

– Станем, станем! – зашумели парни.

– Сначала мы обойдём развалины, – сказал монах. – Там живут бродяги и всякое отрёбье. Следите за ними внимательно! Если кто-нибудь из них отведёт глаза, когда я буду спрашивать о Светящемся – скажете мне. Я не могу уследить разом за всеми!

– Хорошо, Ищущий Свет! – нестройным хором ответили послушники.

– Но сначала, – торжественным голосом провозгласил монах, – я проведу вас в логово одного из Светящихся. – Чтобы вы знали, по каким предметам можно судить, что здесь живёт Светящийся.

– А Светящиеся – они друзья или враги? – недоумённо спросил Пурт. – Что-то я никак не пойму…

– Светящиеся – богоотступники, – твёрдо сказал монах. – Им одним дан от Света дар светиться, а они прячут его от людей, прячутся сами. Их не трогают Силы Тьмы, поэтому они могут находиться и в глубоких пещерах… Они бы всю жизнь проводили там, если бы им не были нужны еда и питьё. Легче всего их найти, когда наступает Время Тьмы, или хотя бы его предвестники – сумерки. Тогда их легко найти: они… они немного светятся в темноте. Но так долго ждать мы не можем: с каждым новым циклом Силы Тьмы всё более активизируются. Становятся более зловредными, – пояснил он, заметив, что Берт не понял, – с каждым разом всё сильнее и сильнее. Если мы не найдём Светящегося, городу придётся очень плохо. Раньше свежие развалины убирали за семь-восемь башенных кругов. Теперь их никто не убирает… К нашему несчастью, мы не можем обойтись без Светящихся. Потому-то у нас к ним отношение двойственное. Мы не можем прожить без них… вернее, пережить Время Тьмы. Поэтому они нам нужны. И в то же время они от нас прячутся. И нам приходится их разыскивать.

Берт притих. Предстоящая работа из ясной и понятной, какой представлялись ему поиски света, превращалась в нечто несусветное. Почему Светящиеся прячутся? Почему они не хотят помогать людям сами? Чего они хотят? К чему стремятся? Может… может, они сами хотят стать Светом?.. А как? Почему тогда его не ищут, как монах?

Берт решил больше не думать об этом. В конце концов, монах знает своё дело. Недаром его называют Ищущим Свет. Но если Светящиеся… нет, нет, хватит думать! У Берта не такая большая голова, чтобы вместить все мысли, которые в ней появляются.

Заметив, что Берт задумался, монах решил просветить его.

– Ты новичок у нас, Берт, поэтому многого не знаешь. И Фальт тоже. Я расскажу вам немного… о Светящихся. Пока будем идти к развалинам.

Берт и Фальт придвинулись к монаху. Но и остальные шли, слушая, разинув рты. Особенно Болс: он никогда ничего не запоминал с одного раза.

– Светящиеся – еретики. Они гордецы. Они полагают, что если могут светиться сами, то никакой другой свет им не нужен. Поэтому они часто бродят по заброшенным городам, занесённым песком – там, далеко, на востоке. Там скрывается древнее знание. Когда-нибудь мы пойдём с вами туда, искать Светящихся. Они разыскивают в подземельях разные старинные вещи, книги. Но всё это они используют для своекорыстных целей: хотят возвыситься над всеми. И не только над людьми, но и над Солнечным кругом.

– Как это возможно? – вырвалось у Берта.

– Не знаю, – покачал головой монах. – Я никогда долго не беседовал со Светящимися… – Он криво усмехнулся. – Но мои собратья из Светлой обители рассказывали мне, что некоторые Светящиеся говорили им, что хотят стать людям вместо солнц!

Собравшиеся вокруг монаха ахнули и закрутили перед собой Солнечные круги.

– А куда же они денут солнца? – спросил Берт.

– Не знаю, – помолчав, ответил монах. – Наверное, захотят потушить. Чтобы люди всегда просили бы их, когда нужен Свет. Говорят, древнее знание может это сделать.

После этих слов все долго шли молча, обдумывая полученное знание.

Берт попытался соотнести узнанное с известным: когда в городе кому-то понадобится хлеб, все идут к булочнику, когда молоко – к молочнику. За одеждой идут к портному, за обувью – к башмачнику. А за светом, значит, придётся идти к Светящимся?

Берт представил, как это будет: всегда чёрное-чёрное небо, притихший город, погружённый во мрак. Светится лишь один-единственный дом – дом Светящегося. К нему стекаются люди, с маленькими плошками в руках. Они отдают Светящемуся монеты, а тот наполняет им плошки своим светом. И они расходятся по домам, держа в руках колеблющиеся огоньки. Тёмная вереница людей стекается к дому Светящегося – и растекается по улочкам светящимся пунктиром.

Но, может быть, зато, если у каждого человека будет своя плошка со светом, ему не придётся прятаться от Сил Тьмы? Он всегда будет ходить со Светом!

Да, но если у кого-нибудь не найдётся денег, и Светящийся не даст ему света, что делать этому человеку? Ведь его тогда сразу растерзают Создания Тьмы! И… видеть всегда над собой чёрное небо не очень приятно. А как тогда будут расти растения? Лучше пусть всегда сияют солнца!

Светящиеся начали казаться Берту совсем не такими, какого он видел во сне.

– Я чувствую, что Светящийся должен быть здесь, в городе, – ноздри монаха расширились. – Я столько лет охотился за ними, что начал ощущать их присутствие. Но… я не могу угадать точно, где он находится. Поэтому приходится обходить все дома подряд, и обыскивать все развалины.

– А если Светящийся перестанет светиться? – спросил Берт. – Как мы тогда найдём его?

Монах успокоил его:

– Понимаешь, Берт, дело в том, что Светящиеся не могут перестать светиться. Раз начав сиять, они разгораются всё больше и больше…

Монах замолчал.

– И… что потом? – осторожно спросил Берт.

Монах развёл руками:

– Никто не знает. Ходили слухи, что когда-то очень давно, в стародавние времена, один Светящийся сумел избежать рук Братства Ищущих Свет, или же те не сумели вовремя привести его… в должный вид, наиболее полезный жителям.

– И что? – чуть дыша, спросил Берт.

– Он вспыхнул так ярко, что все ослепли! – произнёс монах. И добавил упавшим голосом: – А затем сгорели.

– Неужели так может быть? – прошептал потрясённый Берт.

Монах снова развёл руками:

– Не знаю. Так говорят. Когда я был совсем маленький, мне показывали оплавленный городской квартал, где это произошло. Дома походили на куски масла, сунутые ненадолго в печь!

– Но, может быть, пожары? – предположил Берт.

Монах покачал головой:

– Ни один пожар не даёт такого жара. К тому же все дома оплавились с одной стороны, и обращена эта сторона к центру города – там, где стоял Светящийся!

Монах взмахнул рукой и указал на землю в двух шагах перед собой.

Берт вздрогнул. Ему показалось, что вспышка случилась здесь и сейчас.

– А где это место? – спросил он.

– О-о-о! Его давно переплавили на новые дома, – махнул рукой монах. – А зря: следовало оставить в назидание потомкам.

– А эти развалины как появились? – кивнул Берт на придвигающиеся трущобы.

– Здесь бесновались Силы Мрака, – тихо сказал монах. – Потому что в позапрошлом цикле мы Светящегося не нашли.

Берт содрогнулся. И ему захотелось как можно скорее найти Светящегося.

По пути к ним присоединилось ещё несколько учеников. Берт никого из них не знал.

Монах шёл решительно, широким шагом, словно знал, куда идёт. Так оно и было.

– Я поведу вас в одно из логовищ Светящихся, – говорил он на ходу. – Маловероятно, что нам удастся сразу застигнуть его врасплох, но всё может быть. А если нет – придём ещё раз, ещё и ещё. Не следует думать, что если мы побывали где-то один раз, то не стоит туда возвращаться. Как раз наоборот! Иногда следует вернуться, едва покинув это место. Главное – быть неожиданным. Только тогда нас ожидает успех.

Он вошёл в самый обычный, ничем не примечательный дом. Стёкла в нем, как и во многих домах, были слегка матовыми. Это позволяло хозяевам не тратиться на лёгкие занавески. Впрочем, всё было делом вкуса: в городе попадались люди, которые жили в абсолютно прозрачных домах, да еще и гордились этим. «Мне скрывать нечего!» – говорили такие.

Но правила вежливости и деликатности всё равно предписывали не глазеть по сторонам, проходя мимо чужих домов. Для того делали цветными тротуары, выкладывали на них мозаичные картины – дабы было на что смотреть, проходя по улице.

Раньше Берт думал, что им легко будет определить, где находится Светящийся: ведь он светится!

Он так и сказал.

Монах усмехнулся:

– Если бы было так! Вернее, так бывает, когда наступает Время Тьмы. Но это уж совсем крайний случай. Хотя случалось и такое, ты прав. В самые ранние мои циклы, когда я только начинал служить Свету. Но за время, пока мы разыскиваем Светящегося, Порождения Мрака могут натворить много бед. И потом: а вдруг Светящегося нет в городе? Вдруг он скрывается где-нибудь в других местах?

– А откуда мы узнаем, что Светящийся в городе?

– Пока мы не знаем. Но узнаем обязательно! Я почувствую… Или добрые люди подскажут. Тьму никто не любит.

Стеклянные осколки развалин остро искрились под лучами склоняющихся к горизонту неразлучных солнц.

– Осторожнее! – предупредил монах. – Не пораньте ноги!

– Ничего! – захохотал Болс. – Если кто распорет сапог – Берт зашьёт! Зашьёшь ведь, Берт?

– Зашью! – весело кивнул Берт. Ему нравилось идти среди крепкой компании, собравшейся ради единого дела.

– А если тебе понадобится кожа – я убью быка одним ударом! – хвастливо продолжил Болс.

– А я сниму шкуру и выделаю её! – похвастался Пурт.

– Но резать шкуру всё равно придётся ножом, – вмешался Кван, желающий показать нужность и своей профессии.

– Я разорву её руками! – загрохотал Болс и Кван замолчал.

Среди развалин попадались полуразрушенные дома, в которых ещё можно жить. И в них жили – бродяги. На месте бывших дворов, между кучами мусора и стеклянных обломков, горели костры. Их чёрные языки странно отражались в остатках стеклянных стен, преломляясь на острых сколах.

Монах несколько раз подходил к замызганным человечкам, греющимся у костров или готовящим нехитрую снедь. Всякий раз он брал с собой двух-трёх послушников, приказывая прочим оставаться на дороге – улицей её назвать было нельзя.

– Не видали ли Светящегося? – спрашивал он вполголоса. Бродяги вразнобой мотали головами, предпочитая отмалчиваться.

С каждым разом монах мрачнел всё больше и больше. Как будто светила заходили за горизонт и в его душе.

– Врут все! – наконец прошептал он. – Надеются, что Светящийся останется с ними и поможет переждать Время Тьмы. Давно говорил городскому магистрату: пора снести развалины! Всё отговариваются, что сил не хватает. Когда тьма босяков затопит город – будет поздно!

– Клив говорил, – осторожно произнёс Берт, – что они с отцом потихоньку таскают осколки стекла и переваривают на новые кирпичи… и другие изделия.

– Вот! – монах устремил на него заострённый палец и Берт вздрогнул от неожиданности. – Простой народ понимает, что развалины следует уничтожить, а городские головы будто заодно с Силами Тьмы!

Все ахнули и непроизвольно закрутили перед собой Солнечные Круги.

– Также поступают и другие стекольщики, – добавил Берт.

– Да! Стекольщики! Вот в ком наше спасение! Если бы не они, Тьма жила бы в наших домах всегда! – провозгласил монах. – Слава стекольщикам!

Он сейчас сильно отличался от себя самого, каким был в разгар солнцестояния. Тогда его движения были расслабленными, как у разморенного жарой человека. Сейчас его охватило возбуждение, он словно превратился в хищную птицу, высматривающую добычу.

– Слава стекольщикам! – хором грянули все. Кое-кто – недовольно морщась: не все избыли патриотизм собственного цеха, и славить кого-то другого казалось им предательством.

Берт не имел таких предубеждений – и потому, что не был принят полноправным членом в цех обувщиков, и потому, что не являлся потомком династии.

Но он подумал, что стекольщики поступают так не потому, что служат делу Света, а потому, что готовое стекло плавить легче, чем варить из песка и щелочи – как рассказывал Клив. И если бы не бродяги, проживающие в развалинах и защищающие их, то давно, безо всякого городского магистрата, стекольщики перетаскали бы куски стекла себе на подворье и переплавили бы все. Это, да ещё сократившиеся заказы на новые стеклянные изделия, сдерживали их рвение.

– А как мы узнаем Светящегося? – спросил Фальт. Он, как и Берт, ходил с монахом впервые.

– Узнаем, – пробормотал монах. – Я вам покажу. Может быть, даже сейчас. Раньше Светящийся жил в этом доме!

И его заострённый палец указал на длинный, похожий на деревенский сарай, низенький домик, сохранившийся, наверное, чуть лучше других. Бродяг и костров вблизи дома не было. А сам дом… похоже, был непрозрачным… Во всяком случае, что-то изнутри закрывало стены и увидеть то, что находится внутри, не имелось никакой возможности.

Расставив послушников возле закрытых окон и строго-настрого наказав хватать каждого, кто станет вылезать оттуда, монах с остальными, среди которых был и Берт, вошёл в дом.

Комната оказалась пустой. Стоял в ней стол, стул, небольшой сундук, да в углу – низкая лежанка. Стены завешивала тёмная материя.

– Он был здесь! – монах подошёл к столу и провёл рукой по столешнице. – Пыли нет.

– В сундуке – книги! – выкрикнул Болс, открывая крышку. – Разорвать?

– Ни в коем случае! – повернулся к нему монах. – Пусть лежат. И запомните: если вы где-нибудь найдёте книги – не трогайте их! Книги притягивают Светящихся. И нам легче будет найти их. Светящиеся не могут без книг.

– Почему? – спросил Берт.

Монах покачал головой:

– Не знаю. Но их тянет туда, где книги, и порой они так увлекаются чтением, что не замечают, как приходим мы.

«Книги? – подумал Берт. – Удивительно. У нас дома были книги, сказки. Но Светящиеся к нам не приходили…»

Он принялся размышлять: говорить монаху об этом, или нет?

Монах произнёс:

– Пойдём отсюда. Оставьте всё, как было. Может быть, он ещё вернётся сюда. А если не он, так кто-нибудь другой… Надо установить наблюдение за домом. Виц! – монах повернул голову.

– Слушаюсь, Слуга Света! – отозвался послушник.

– Будешь следить за домом. Позже я пришлю тебе на смену Зирта. Спрячешься в тех развалинах, – монах указал рукой.

– Хорошо, – Виц кивнул, но особого энтузиазма не выказал. Ещё бы! Сидеть в засаде, ожидая неведомо когда прихода Светящегося, в то время как остальные будут бродить по разным местам!

– А что будет, если мы не найдём Светящегося? – спросил Берт.

– Что будет? – переспросил монах. – Вот это будет, – и он обвёл рукой развалины. – Два круга назад нам не удалось найти Светящегося. И почти полгорода погибло.

– Так много! – ужаснулся Берт.

– Да… В центре дома ещё как-то отстроили, а тут, на окраине, страшнее всего. Даже когда есть Светящийся. А уж когда нет… – он махнул рукой.

– Но разве… – Берт не знал, что хотел сказать, мысли путались. – Разве Силам Тьмы не всё равно, на кого нападать – на тех, кто в центре, или на тех, кто на окраине? Если всюду темно?

– До центра ещё добраться надо, – усмехнулся монах, – а окраина – вот она.

– Но если… – Берт никак не мог уяснить. Ему вдруг неожиданно вспомнилось, как в деревне сосед-старик ругался на город.

«Пока его не было, – тряс он сжатым кулаком, – у нас заразы не было! Этих Тёмных Созданий! Мы, не боясь, выходили в темноте из домов. Пусть мы двигались на ощупь, но нам нечего было опасаться!»

А по словам монаха выходило, что Тёмные Твари двигаются в город с окраин. Или ещё дальше? С полей? Да что они, растут там, как сорняки? Или… или они таятся в сулсиковых норах? Сулсики – безобидные существа, это не крысы. Они вполне могут терпеть рядом с собой таящихся Тёмных Тварей и беспрепятственно выпускать, когда наступает Время Тьмы. А с полей недалеко и до города, и до деревень…

Неужели сулсики?

Берт вспомнил, как пережидали Время Тьмы в деревне. Да, сидели в доме, да, не выходили на улицы. Да, случались несчастья – как тогда, с отцом (на глаза Берта непроизвольно навернулись слёзы), но чтобы такое…

Он обвёл взглядом развалины. Чтобы совершить такое, чудовища должны быть впечатляющие, и их должен быть не один десяток. К тому же… Берту показалось, что некоторые стены домов запачканы засохшими коричневыми пятнами. Кровь? Что же происходило в домах в кромешной тьме?

Живое воображение Берта быстренько нарисовало душераздирающую картину терзаемой плоти.

Нет, таких ужасов в деревне не творилось. Отца… нашли лежащим у стены хлева. Лицо его было перекошено страхом, как будто он успел увидеть нечто ужасное, но тело не тронуто. Здесь же, похоже…

Словно услышав его мысли, монах провёл перед лицом Солнечный Круг и тихо сказал:

– Даже кости находили не все. А оставшиеся были обглоданы.

Послушники торопливо закрутили перед собой Солнечные Круги.

– Вот почему мы должны найти Светящегося… Во что бы то ни стало!

– Неужели всё это сделали Силы Тьмы? – прошептал Берт.

– А кто же? – удивился Пурт.

– Как же с ними бороться, если они так сильны?

– Они боятся Света… – прошептал монах. – Только так…

– Дед из нашей деревни рассказывал, что раньше Сил Тьмы не было… – нерешительно сказал Берт.

– Да? А я слышал, что раньше Тьмы было больше, – возразил Пурт. – И что светило было одно… А еще раньше не было ни одного. Была вечная Тьма.

– Да, – кивнул монах. – Был вечный мрак. Тогда-то и появился первый Ищущий Свет…

– А когда появились Светящиеся? – спросил Берт.

– Этого никто не знает, – усмехнулся монах. – Наверное, значительно позже. Потому что сначала Ищущие Свет обнаружили светящиеся минералы и камни. Научили людей делать из них мостовые, окрашивать ими ткани…

– А еще говорят, что наступит время, когда Тьмы совсем не будет… – продолжил Пурт.

– Говорить можно что угодно, – нахмурился монах. – Тьма сама не исчезнет. С ней надо бороться. Я знаю одно: если мы не найдём Светящегося, погибнут многие. Но сначала, – он выпрямился, – мы пойдём и завалим камнями пещеры, в которых скрываются Тёмные Твари! Это даст нам, по крайней мере, один башенный круг. А это много…

Они вышли за город. Это была совсем другая дорога, не та, по которой пришёл Берт. Иначе он бы увидел развалины раньше, когда входил в город.

Шли долго. Дорога была узкая, но именно дорога, а не тропинка. И по ней долго ездили повозки: колеса выбили в твёрдом камне две неглубокие колеи.

То есть это не была тайная тропа Тёмных Тварей: окрестные жители тоже пользовались дорогой, чтобы добраться до города. От этой мысли Берту стало немного легче. А то ему уже начала грезиться чёрная-пречёрная дорожка, по обе стороны измазанная густой слизью. А когда идёшь по ней, под ногами хрустят сгоревшие угли.

– Вот они, эти проклятые пещеры! – монах указал рукой вниз. Справа открывался неглубокий овражек. Сильные ливни когда-то размыли склон, обнажив голый камень. Они же прочертили глубокие борозды, а затем вскрыли то, что пряталось под слоем почвы.

Но Берт был вновь разочарован: ему представлялся огромный-преогромный зев, наподобие того, что вырыли в деревне на берегу реки: оттуда горшечники брали глину. Правда, тот совсем неглубокий, и открыт сверху. А здесь… в пологой скалистой стене чернели узкие щели. И всё пространство вокруг забросано мелкими и крупными камнями.

Монах спустился с тропы на дно лощины. Берт последовал за ним первым, а потом подтянулись и остальные.

– Отсюда они и вылезают, – взгляд монаха словно старался проникнуть вглубь скалы.

Послушники сбились в тесную кучку. Берту показалось, что из щелей тянет ледяным холодом. Он поёжился.

– Не бойтесь! – добродушно произнёс монах. – Сейчас светло и оттуда никто не выйдет. А если мы забросаем щели камнями, то на какое-то время задержим Тёмных тварей.

И он поднял с земли камень и бросил в темноту. Камень глухо ударил о дно пещеры.

Послушники принялись забрасывать камнями тёмные провалы пещер. Но если сначала все старались кидать камни как можно глубже в пещеру, чтобы постараться покалечить кого-нибудь из Темных Тварей, то потом, по мере того как ребята уставали, камни стали падать всё ближе и ближе ко входу. Но так получалось даже лучше: горка камней быстро росла, перекрывая щель.

– Сюда бы… сюда бы стекольщиков с их паяльными лампами… – отдуваясь, проговорил Берт. – Растопить побольше стекла, да склеить все эти камни!

– Дело говоришь! – заинтересованно проговорил монах. – К этому мрачному сезону мы вряд ли успеем, а вот к следующему постараемся приготовиться как следует.

– Почему не успеем? Собрать всех…

– А подводы? А печи? Это ведь надо не просто приплавлять стеклянные кирпичи один к другому, как обычно, а растопить стеклянную массу и вылить откуда-нибудь сверху. Это не так-то легко. Но мысль хорошая, молодец!

Берт зарделся.

– Так, – произнес монах, когда щели были завалены, – а теперь возвращаемся в город, продолжать поиски. Светящиеся любят возвращаться на знакомые места.

– Надо проверять и жилые дома, – предложил Пурт. – Вдруг кто-то спрячет у себя Светящегося?

– Правильно! – загорелся Болс. – Пойдём, посмотрим на молоденьких девушек! Как они раздеваются!

Монах криво усмехнулся:

– Разве что чисто случайно… Предупреждаю: если хозяева утверждают, что в доме посторонних нет… Более того: если говорят, что в комнате спят дочери – туда не лезть! Кто нарушит, получит пять ударов палкой по спине! Как вы не понимаете: мы должны найти Светящегося! Без этого – смерть! А у вас одни девушки на уме…

– Без девушек тоже смерть, – пробурчал Болс.

– Если вдруг кто-то из горожан прячет Светящегося, мы сможем проверить это… когда наступит Время Тьмы. Тогда они не смогут укрыть Светящегося: любой отблеск света станет виден. И накажем. Примерно накажем. Нельзя укрывать Светящегося, который призван спасти город. Но никто на это не пойдёт! Таких в городе никогда не было. Они не самоубийцы. Все знают, что такое Время Тьмы, и всегда помогают Слугам Света.

– Но… когда наступит Время Тьмы, – растерянно произнес Берт, – появятся его Создания. Разве они не помешают искать Светящегося?

Монах наклонил голову:

– У нас будет немного времени. Тьма наступает не сразу. Сперва начнутся сумерки. И любой посторонний свет станет отчётливо виден. Стены-то стеклянные!

Послушники пошли проверять дома. Монах тяжело шёл позади всех, внимательно взирая по сторонам.

– Кажись, вон там что-то светится, – указал пальцем Пурт.

Они находились за домом. Солнечные лучи проходили сквозь него, и в центральной комнате наблюдалось какое-то непонятное свечение. Берт рванул было за присвистнувшим Болсом, но монах остановил их:

– Туда не ходите! Это не свет.

– Почему? – удивился Болс.

– Там светлая занавеска, не доходит до верха стены. Это – спальня хозяина и хозяйки.

Болс ухмыльнулся:

– А вдруг они прячут в спальне Светящегося? Надо проверить…

Монах покачал головой:

– Добропорядочные граждане так не поступают. И потом: непросто спрятать Светящегося в доме. Соседи могут заметить свет… и расскажут о нём.

– Вон, вон сияние! – снова выкрикнул Пурт. Он стоял, постоянно озираясь по сторонам. Ему очень хотелось отличиться.

Через два двора из стоящего в тени двухэтажного дома низенького флигелька исходило неведомое свечение.

– Идём! – монах сжался, как кошка, готовая напасть на мышь. – Пурт! Клац! Заходите слева! Болс! Берт! Справа! Если это Светящийся, он не должен уйти. Следите за окнами! Сейчас тепло, и они открыты. Как-нибудь может выскочить внезапно. Ловите всех, даже кошек! Потом разберёмся.

Послушники замерли у раскрытых окон. Монах проскользнул в дверь.

– Ко мне! – прогремел его голос. – Здесь Светящийся!

Болс побежал к двери. Берт решил проникнуть через окно. Но за окном стоял стол, переполненный всевозможными колбами и ретортами, и ему пришлось присоединиться к Болсу. Поэтому он немного опоздал.

Когда Берт вошёл в комнату, монах держал за шиворот маленького человечка. Тот оправдывался:

– Я… я ни при чём! Я не Светящийся! Что вы! Я – лекарь, аптекарь, немножко алхимик. Я принимал порошок из толчёного камня, которым устилают улицы городов! Я бродил в каменоломнях, искал светящиеся камни и делал из них вытяжку…

– Зачем? – тяжело спросил монах.

– Я хотел проделать опыт: не могут ли люди светиться в темноте, как камни?

– И что, получилось? – продолжал допрос монах.

– Вы же видите, – развёл руками человечек. – У меня получилось, но… свечение продолжается недолго, всего около часа. После устранения источника света, – пояснил он. – И это очень странно, потому что камни на мостовой, как вы знаете, светятся три, а то и четыре башенных круга! Я не знаю: может быть, в камнях содержится какое-то вещество, которое не светится само, но помогает светиться камням? А в раствор оно не переходит. Либо не задерживается в организме. Мне надо исследовать собственный кал, чтобы проверить: светится ли он, и если да, то сколь длительно?

– Прекрати болтать! – прервал его монах. – Давай проверим. Может, ты всё врёшь, и на самом деле ты – Светящийся! Я за свою жизнь перевидал немало Светящихся, и всякий раз они пытались заговорить мне зубы, чтобы обмануть и скрыться. Не выйдет! Я уже не тот зелёный послушник, которым был раньше. Показывай, как ты проводишь эксперимент!

– Вот, пожалуйста! – засуетился человечек. – Извольте принять порошочек!

– Сам принимай! – монах решительно отвёл руку человечка в сторону и чуть не рассыпал порошок. Потом решил смягчить свой поступок и усмехнулся: – А то потом придётся копаться в своём светящемся дерьме. А я к этому не привык.

– Вы думаете, я хочу вас отравить? – догадался человечек. – Великие солнца! Да разве я могу? Покуситься на жизнь Ищущего Свет? Я за всю жизнь и мухи не обидел!

– Пей! – приказал монах.

– Хорошо, хорошо, – торопливо проговорил человечек.

Он запрокинул голову, высыпал в рот порошок и запил водой.

– Теперь надо немного подождать, – прошептал он, – пока порошок не усвоится. Давайте выйдем на улицу.

– Зачем? – подозрительно спросил монах.

– Нет, я не убегу! – тихо засмеялся человечек. – Это нужно для того, чтобы свет солнц попал на кожу, на лицо. Нужно сделать засветку. Сквозь стекло дома засветка не получается. Без этого я не стану светиться!

Берт вздрогнул при словах алхимика. Разве может живой человек светиться, как солнце? Да, монах рассказывал о чём-то этаком, но одно дело – слушать, а другое – видеть собственными глазами. Неужели?..

– Эх, свет слабоватый! – шептал аптекарь, подставляя лицо под лучи угасающих светил. Послушники стояли вокруг, насторожённо глядя: не собирается ли он убежать?

– Достаточно! – приказал монах. – Показывай!

Он набросил на себя и аптекаря толстый пласт тяжёлой ткани, прихваченный в доме.

– Видите? Видите? – зашептал аптекарь. Или же Берту показалось, что тот шепчет, сквозь толстую ткань? – Лицо моё светится, а руки – я специально держал их в карманах и лучи их не коснулись – руки остаются тёмными и не светятся. Это порошок, лекарство от тьмы – я хотел назвать его так. Я не Светящийся, поверьте!

– М-да! – монах откинул ткань.

Человечка шатнуло, и он чуть не упал. Берт удержал его и помог свернуть плотную ткань в штуку.

– Лучше бы ты был Светящимся! – криво усмехнулся монах. – Столько времени потеряли! Пошли! – обратился он к отряду послушников, а, уже уходя, повернул голову и бросил аптекарю через плечо: – Лучше бы ты на собачках тренировался, ставил опыты. Меньше бы подозрений к тебе было.

– Я пробовал! – пропищал вслед аптекарь. – Они светятся под шерстью, а что толку?

– Ну, на свиньях! – зло бросил монах. – Они почти голые, как и люди.

– Разве свиньям нужен свет? – с горечью пробормотал аптекарь. Так тихо, что его не услышал никто, кроме Берта – он шёл последним.

Обернувшись, он увидел, как аптекарь, понурив голову, уходит в дом.

«Его силы Тьмы будут терзать больше всего! – неожиданно подумал Берт. – Он ведь хочет с ними бороться. Удастся ли ему дожить до рассвета? Надо обязательно найти Светящегося!»

Подумав о Светящемся, Берт подумал о монахе. Ищущий Свет уже сколько лет борется с Силами Тьмы, а они ему до сих пор ничего не сделали… Значит, они не так уж сильны – во всяком случае, с ними можно бороться!

– Пойдём по постоялым дворам, – вспомнил монах. – Там тоже есть приманочные комнаты и могут появиться Светящиеся.

– Почему мы сразу не пошли туда? – удивился Берт.

– Нельзя одновременно быть всюду, – печально произнёс монах. – Если бы мы не засыпали пещеры, Силам Тьмы было бы легче добраться до города. А это их немного задержит.

– А мы успеем найти Светящегося? – осторожно спросил Берт.

– Вообще говоря, настоящие поиски Светящихся начинаются с наступлением темноты, – признался монах. – До этого времени их трудно отличить от обычных людей. Если только… если только…

– Если что? – не выдержал Берт.

– Если нам не удастся встретить Светящегося в одном из известных мне логовищ. Потому-то я мотаюсь по всей стране, как собака, что проверяю эти места. Определяю, заходил ли туда Светящийся. Если нет – иду дальше. Если да… Сижу в засаде, жду.

– И всё время один? – ужаснулся Берт.

– Иногда с помощниками – такими, как вы.

– А… а другие Ищущие свет есть? – с замиранием спросил Берт.

– Есть, – кивнул монах, – но каждый ищет Светящегося для своего города.

– А… – Берт спросить еще что-то, но они пришли.

Постоялый двор назывался «Уютный приют». Хозяин при виде монаха замотал головой, но тот молча помавал рукой и повёл послушников за собой – сначала по длинной лестнице, а затем по длинному коридору.

Комната была пуста. Точно так же, как и в доме в развалинах, лежали на столе несколько книг, чернильница с высохшими чернилами да опёртое на неё гусиное перо.

– Что мы здесь делаем? – недоумённо спросил Берт.

– В прошлые разы… – медленно ответил монах, – в прошлые разы мы выкурили отсюда парочку Светящихся. Я надеялся, что кто-нибудь из них вновь посетит эти места.

– Из них? – почесал затылок Болс. – А разве?

Монах поднял руку:

– Молчи! Кто знает, что происходит в жизни? Солнца тоже регулярно исчезают и появляются вновь. А Светящиеся… Они все кажутся мне одинаковыми. Их свечение мешает запомнить черты лица.

– Хоть бы одного увидеть! – вырвалось у Берта.

– Увидишь, – успокоил его монах. – Обязательно увидишь.

Точно также была пуста и другая комната, в другом постоялом дворе. Она тоже находилась в самом дальнем углу гостиницы.

– Надо было просто спросить хозяина – и всё! – пробурчал Болс.

– Хозяин любит деньги, – усмехнулся монах. – Заплати ему – и он будет молчать. А у меня нечего дать ему.

– Но неужели ему не нужен свет? – спросил Берт и осёкся.

Пурт насмешливо посмотрел на него:

– Это даже я понимаю: Светящийся отпугнёт от его дома все Силы Тьмы!

Монах кивнул:

– Так! Хозяину выгодно не доносить о Светящемся. Не все такие бескорыстные, как твой дядя, Берт. Но в последнее время я часто вижу его мрачным, с чего бы это?

– Мрачным? – Берт вспомнил, как, действительно, завидев монаха, дядя Дейв менялся в лице. – Боится… С тех пор, как я рассказал об отце… Дядя не любит Времени Тьмы.

– А я служу постоянным напоминанием о нём, – вздохнув, покачал головой монах. – Да, такова уж судьба Ищущих Свет: думать о тьме даже тогда, когда светло, и напоминать об этом простым людям. Это нелегко, но, поверь, без нас было бы ещё хуже.

– Конечно! – с жаром согласился Берт.

Они вышли на улицу. Солнца почти зашли за горизонт, и между домами начали расплываться сумерки.

Монах обвёл взглядом послушников:

– Пурт, Болс, Клац! Идите спать. Через четыре часа я за вами зайду. Берт, Зирт, Кван! Вы, я вижу, пока не засыпаете. Давайте пройдёмся немного по улицам, осмотрим дома.

Послушники пробродили по городу до тридцать шестого удара часов. Но Светящихся не было. Монах мрачнел всё больше, уподобляясь помрачнению неба. Светила еле-еле барахтались над горизонтом, порой полностью скрываясь за ним. Противоположную сторону мира плотно охватывала скибка тьмы. Послушники с ужасом оглядывались назад, то и дело обращая взоры к уходящим солнцам, как бы заклиная их не торопиться.

– Скоро солнца исчезнут, – прошептал Берт.

Монах услышал, но промолчал.

– И станет совсем темно, – продолжал Берт.

– Совсем – не станет, – отчётливо произнёс монах.

– Почему? – удивился Берт.

– Мостовые будут светиться еще три стражи, – пояснил монах.

– А потом? – спросил Берт.

– За это время мы должны найти Светящегося, – продолжил монах, словно не слыша Берта.

– А как мы его найдём? И… как мы будем передвигаться в темноте? – с ужасом понял Берт. – А Создания Тьмы?!

Монах усмехнулся:

– Смотри! – он показал Берту два небольших плоских камня, зажатых в каждой руке.

– Камни? – разочарованно протянул Берт. – Для добывания огня?

– Нет, – покачал головой монах. – Смотри!

Он с силой потёр один камень о другой – послышался сухой треск – затем отнял камни друг от друга, и – о чудо! – Берт увидел, что поверхности камней слегка светятся.

– Свечение длится недолго, – пояснил монах, – но оно способно отпугивать силы Тьмы и поможет нам передвигаться по улицам города в темноте.

Шаркающий звук доносился и издалека. Берт насторожился:

– А это что?

– Сейчас увидишь, – слабо улыбнулся монах. В тусклом свете темнеющих камней его улыбка показалась Берту слегка мрачноватой.

Звук приближался: послушники быстро догоняли идущего впереди. Берт ахнул и остановился.

Человек шёл, волоча ноги по тротуару. Сухой каменный шорох раздавался вслед его шагам, и Берт увидел, что за незнакомцем остаются… светящиеся следы.

– Это Светящийся? – шепотом спросил он.

– Что ты! – тихо засмеялся монах. – Это богатый горожанин. Такие камни стоят безумных денег.

– А что ему дают светящиеся следы? Он ведь ничего не видит.

– Ну, какой-то свет частично попадает и вперёд. Но главное – Силы Тьмы не могут подобраться к нему сзади. Обычно они нападают на человека, прогрызая ему затылок.

– Ох! – Берт трижды закрутил перед собой Солнечный круг. И пожалел, что не может закрутить такой же круг сзади. А может, попробовать другой рукой, одновременно?

Ничего у него, конечно, не получилось, но затылок он ощупал: не присосались ли к нему Тёмные Создания?

– Где же искать Светящегося? – задумчиво произнёс монах. – А он должен был здесь, я чувствую это! Его не может не быть. Где он может прятаться? Кажется, все убежища проверили…

– Есть ещё один постоялый двор… – нерешительно сказал Фальт. – Возле больницы. Его недавно открыли. Там останавливаются те, кому требуется лечение, но кто ещё не принят врачевателями.

– Что же ты молчал?! – возмутился монах. – Веди! Но сначала зайдём за нашими отдыхающими. Вы как, спать не хотите?

– Нет, нет! – отозвались послушники.

Постоялого двора достигли быстро. Заспанные Болс и Пурт тащились сзади. Кван, разбуженный первым, дожидался у ворот постоялого двора.

– Никто не входил, никто не выходил, – доложил он.

– Ну-ка, показывай твоих постояльцев! – потребовал монах, вызвав хозяина.

– Они больные, – замешкался хозяин. – Пришли к лекарям.

– Видели мы всяких больных, – усмехнулся монах. – Показывай, может, кого и вылечим!

Хозяин кивнул мальчишке. Тот сорвался с места и кинулся вверх по лестнице.

– Постой! – остановил его монах. – Болс, Пурт! Сходите-ка с ним.

Через несколько минут перед послушниками предстали две закутанные с ног до головы фигуры.

– Что с тобой? – обратился монах к одному. Вёл он себя очень нервно, ноздри у него раздувались, он то и дело перебегал глазами по фигуре постояльца сверху донизу, голова подёргивалась из стороны в сторону.

Берт недолго дивился переменам, происходящим с монахом. Завёрнутый заговорил:

– У меня болезнь кожи. Я не знаю, заразная она или нет. Врачеватели в нашем городе не смогли меня вылечить, поэтому я пришёл к вам. Говорят, здесь хорошие лекари.

– Обнажи руку! – приказал монах.

Постоялец принялся медленно разматывать укрывающие тело тряпки.

– Быстрее!

– Не могу. Рука болит, если потревожить.

Наконец тряпка была размотана. Берт взглянул на тыльную сторону кисти постояльца и ужаснулся: толстая корка подсохшего гноя покрывала её. Местами корку прорезали мокнущие трещины и незаживающие язвы…

Фальту стало плохо. Болс оттащил его и усадил на скамью.

Монах не удостоил Фальта и мимолётного взгляда, внимание его было поглощено рукой постояльца.

– Оттяни рукав, – приказал он.

– Там то же самое… – морщась, прошептал человек. Но осторожно оттянул рукав до локтя.

Монах, держа руки настороже, словно насекомое богомол перед атакой, неожиданно ткнул неизвестно откуда появившимся в его руке острым колышком пониже запястья, взламывая корку.

Больной вскрикнул.

Но из пробитого монахом отверстия ударил в потолок луч света!

Вздох изумления прокатился по комнате.

– Светящийся, Светящийся! – зашептали послушники, домочадцы и постояльцы трактира.

Монах торжествовал.

– Держите его! – приказал он.

Болс оставил так и не пришедшего в себя Пурта и схватил мнимого больного за левую руку. Зирт ухватил за правую.

Монах тем же колышком зачистил участок руки мнимого больного от лжегноя, и мягкий свет озарил комнату.

Берту показалось, что большая чёрная тень, похожая на паука, метнулась к монаху, подпрыгнула с земли, вскарабкалась по его спине и исчезла в затылке. Монах покачнулся, но устоял на ногах.

– Ну что ж, господин Светящийся, – торжествующе произнёс он, – вот и встретились!

Светящийся молчал. Он оглядывал смотрящие на него лица, словно кого-то разыскивая.

– Ведите его! – приказал монах. – На улицу.

– А второй постоялец? – спросил Болс.

Монах пренебрежительно махнул рукой:

– Двух Светящихся не бывает!

Но всё-таки шагнул к продолжающему оставаться закутанному второму постояльцу.

– Ты? – отрывисто спросил он, уставив указательный палец ему в грудь.

– Я заболел и отстал от каравана, – кланяясь, проговорил постоялец. – Вернее… меня оставили спутники, в дороге. Я едва сумел добраться до города. Они боялись заразиться.

– А как ты заболел? – оглядываясь на уводимого Светящегося, нетерпеливо спросил монах.

– Я был богатым человеком, – вздрагивая, начал рассказывать больной. – Но мне захотелось стать ещё богаче. Наши купцы часто отправлялись торговать в дальние страны, и возвращались оттуда с большими деньгами. Я накупил товаров и отправился с ними.

– Короче! – морщась, произнёс монах, оглядываясь на дверь.

– Я выгодно продал товар, – заторопился больной, – но, когда мы возвращались домой, то решили отметить успех торговли. Пища была очень пряная, мне захотелось пить… Воды ни у кого не оказалось, и я напился из источника.

– В трёх переходах отсюда, – перебил его монах, – к северу от города.

– Да, – растерянно произнёс человек.

– Ясно, ясно! – засмеялся монах. – Ты выпил и уснул. А когда проснулся, всё тело страшно чесалось.

– Да… – прошептал больной. – А откуда…

– Твои сопутники подшутили над тобой. Это Злой источник. Но не беспокойся: через недельку твоя болезнь пройдёт. Главное, не ешь солёной пищи! – посоветовал монах.

Он повернулся к хозяину и пронзительно взглянул на него:

– Они пришли вместе? Этот – и тот? – он кивнул на дверь.

– Порознь, Ищущий Свет, – поклонился хозяин. – Этот живёт у меня уже три дня, а тот, – он оглянулся на дверь, – пришёл только сегодня…

– Лечись, – махнул рукой монах больному и вышел.

Берт последовал за ним. Он восхищался монахом. Как тот сразу распознал, который из двух постояльцев – Светящийся! А второго даже проверять не стал, колышком. Как он много знает о Светящихся! Сможет ли Берт когда-нибудь стать таким же?

Берт ожидал, что сейчас они начнут счищать со Светящегося корку – или вымоют как следует – чтобы тот сиял во все стороны. А потом сбудется его сон, и они пойдут по улицам, освещая город… Ведь мостовые будут светиться еще три дня после… засветки – Берт был рад, что удалось вспомнить учёное слово, которое произнёс маленький аптекарь-алхимик.

А как они поведут Светящегося, голым, что ли? Потому Светящиеся и прячутся, что не хотят, чтобы их видели голыми?

Но ничего такого не произошло.

Вместо этого улыбающийся во весь рот монах указал рукой по лучевой улице:

– Ведите!

Тьма охватила город. Солнца скрылись окончательно и бесповоротно. Откуда-то с окраины донёсся истошный вопль, посыпался звон стекла.

– Надо спешить! – озабоченно произнёс монах. – Каждая минута тьмы лишает жизни одного человека. А может, и двоих-троих.

– Куда мы идём? – спросил Берт.

– Как куда – на площадь! – удивился монах. – Требуется осветить весь город!

В конце улицы показался столб с кольцом Солнечного Круга. Берта охватили нехорошие предчувствия.

– Он… он светится еле-еле, – прошептал Берт. – Как же он осветит весь город?

Светящийся услышал.

– Дайте мне время! Хотя бы еще один цикл! Я наберусь сил настолько, что освещу не только город, а весь мир! Я стану третьим солнцем!

– Тебя обуяла гордыня, – мягко заметил монах, чертя перед собой Солнечный круг, как бы защищаясь от слов Светящегося. – Человек не может стать равным солнцу, будь он трижды Светящимся!

– Вы ничего не знаете! Я читал древние книги! Есть два пути борьбы со тьмой! Один состоит в том, что каждый человек может стать Светящимся! Если вы прочтёте хотя бы одну из книг… А лучше – несколько. Вот! – он вынул из складок своего одеяния небольшую книжечку и протянул тому, кто находился ближе всего к нему – Болсу.

Тот шарахнулся от книги, как от ядовитой змеи.

– Прочитайте! – умолял Светящийся. – В вас появится свет! Он начнёт разгораться всё сильнее и сильнее. Его станет достаточно хотя бы для того, чтобы Силы Тьмы покинули вас и никогда больше не возвратились. Вы очиститесь от них!

– Вот в чём скрывалась ваша страшная тайна! – выдохнул монах. – Тайна Светящихся! Вы изгоняете из себя Силы Тьмы, и они, ища пристанища, нападают на нас! Теперь я ещё больше уверился в том, что совершаю благое дело!

– Да нет же! – Светящийся прижал руки к груди, насколько позволяли путы. – Силы Тьмы исчезают совсем! Они не могут войти ни в кого другого! В каждом человеке сидят свои собственные Силы Тьмы!

– Ну да! – издевательски усмехнулся монах. – Исчезают совсем! Куда же они деваются? Не заговаривай мне зубы! Не ты ли сам говорил мне… либо кто-то из вашего племени, что ничто на свете не исчезает бесследно, и ничто не появляется ниоткуда, но лишь бесконечно переходит одно в другое?

– Ты… ты читал древние книги? – растерянно пробормотал Светящийся, глядя на монаха. – Но… почему ты не светишься?

– Потому что я всю жизнь боролся с вами! – торжествующе произнёс монах.

Но Светящийся его не слушал. Он с ужасом смотрел на горящее ненавистью лицо монаха:

– Неужели… неужели в тебе так много Сил Тьмы, что они погасили те зачатки света, которые…

– Хватит болтать! – перебил его монах. – Мы пришли.

– Но я не рассказал о втором пути, – заторопился Светящийся. – Он тоже описан в древних книгах. И заключается в том, что если вбирать в себя много-много древнего знания, то рано или поздно можно вспыхнуть, словно солнце, и осветить всю планету.

– Нас больше интересует третий путь, – мягко сказал монах. – А именно тот, который не заставляет нас ждать, пока вы соизволите стать третьим солнцем, господин Светящийся. И который не позволяет надеяться на осуществление ваших бредней о том, что каждый человек может стать Светящимся. Может, оно и так, да нам оно ни к чему. Сначала каждый засветится, а потом? Потом каждый захочет стать солнцем? И на земле совсем не останется людей? Поэтому мы выбираем третий путь! – и монах широким жестом показал на столб с кольцом Солнечного Круга на нём.

Берт понял, что сейчас произойдёт что-то ужасное.

Монах снял с пояса верёвку, раскрутил её, сделал на одном конце петлю и накинул на шею Светящемуся. Второй конец он передал Болсу.

– Лезь! – кивнул он на столб.

Тот быстро выполнил приказание.

– Не надо… – дрогнувшим голосом попросил Светящийся, глядя на столб с переброшенной в кольцо верёвкой. – Ещё немного – и я засияю сам. Я это знаю, чувствую. С каждым днём свет, исходящий от меня, становится всё сильнее и сильнее.

– Ещё чего? – скривился монах. – Мы не можем ждать, пока ты засветишься сам. Слышишь? – он поднял руку. – Сотни людей стонут в темноте!

Из мрака города доносились ужасающие, леденящие кровь крики.

– Сколько их погибнет, пока взойдут солнца? Город может исчезнуть. Я не допущу, чтобы вместо кварталов появились новые развалины!

– Вы… вы ошибаетесь, – прошептал Светящийся. – Эти чудовища, эти ужасные создания… они таятся внутри вас. Каждый волен держать их в себе… или выпустить наружу, когда наступает Время Тьмы. Тьма скрывает все преступления…

– Вот! – торжествующе оборвал его монах. – Ты сам признал, что Тьма – это преступление! Так почему ты не хочешь пожертвовать собой? Ведь ты хочешь этого, сам говоришь, что рано или поздно засветишься сам. Почему ты не хочешь спасти несчастных? Им ведь нужно так немного: частица твоего света.

Светящийся поник головой.

– Мы будем помнить о тебе, – вкрадчиво прошептал монах, – возносить тебе хвалу… и скорбеть о тебе. Ты погибнешь ради людей, ради того, чтобы рассеять Тьму…

Услышав о Тьме, Светящийся вновь поднял голову:

– Нет никакой Тьмы! Нет никаких чудищ! Они выходят из ваших мозгов! Они – ваши страхи! Перестаньте боятся – и Тьма исчезнет! Так говорят древние книги! Прочитайте их – и вы сами поймёте, что я прав. – И он снова протянул стоящим рядом небольшую книжечку.

Собравшиеся, и монах в том числе, отшатнулись. Светящийся продолжал:

– Когда вы читаете книги, внутри вас загорается свет. И все мрачные существа, что гнездились в глубинах вашего сознания, исчезают. Они тают в лучах вашего собственного света!

– О чём он бормочет? – недоумённо спросил Болс. – Ничего не понимаю. Ни единого слова.

– Если вы будете читать, тогда в вас появится свой свет. И вам не будет страшно никакое Время Тьмы! Пусть сначала это будет маленький светлячок, маленькая искорка, но она будет расти и крепнуть – по мере того, как вы станете узнавать всё больше и больше. Отпустите меня! – Светящийся уронил книгу и стащил петлю с шеи.

Вдали вновь послышались крики ужаса.

– Хватит болтать! – зло прервал Светящегося монах. – Пока мы его слушаем, ещё несколько сограждан пали от клыков и когтей Тёмных Существ. Держите его крепче!

– Эти Тёмные Существа – порождения вашего же сознания! – выкрикнул Светящийся. – Прочтите древние книги – и вы перестанете бояться!

– Вот сейчас мы и перестанем бояться… – пробормотал монах, подтягивая верёвку, пропущенную через кольцо на верхушке столба. – Как только появится свет, мы сразу перестанем бояться…

Он ловко накинул верёвку на шею Светящемуся, затянул петлю и кивнул Болсу и Пурту:

– Тащите!

Ноги Светящегося оторвались от земли, он дёрнулся и затих.

– Выше, выше! – шёпотом командовал монах.

По мере того, как труп подтягивали к вершине столба, она распухал всё больше и больше, и светился всё ярче и ярче.

В ярком свете разгорающегося Светящегося Берт увидел слёзы на глазах монаха. Но монах… улыбался.

– Спасены! – бормотал он. – Спасены! Ещё одно Время Тьмы миновало… Слышите? Криков ужаса не слышно! Наоборот! Люди приветствуют нас!

Из разных концов города доносился восторженный гул и неявные здравицы.

Наконец Светящийся вспыхнул едва ли не ослепительным светом.

– Хорош! – самодовольно произнёс монах, прикрываясь от света руками. – Ну, и сколько бы мы ждали, когда он соблаговолит вспыхнуть сам?

– А он бы вспыхнул сам? – осторожно спросил Берт.

– Кто его знает? – пожал плечами монах. – Все они так говорят… Хитрят. Пожить-то всякому хочется. Но одно дело – жить для себя, а другое – для других. Не всякий сделает это добровольно. Сам… Как бы он засветился сам? Они светятся, только когда их подвешивают за шею. Сам же он себя не подвесит!

Окружающие захохотали. Не смеялся один Берт. Монах продолжал разглагольствования:

– Кто знает, как бы он засветился? И, главное, когда? Вряд ли это произошло бы в эти Дни Тьмы. А если бы он засветился сам, что бы случилось? Ещё поджёг бы что-нибудь… А так, – он взглянул на столб, – город в безопасности, верёвка несгораемая. Мы не можем ждать, пока они засветятся сами. Тем более когда сограждан мучают Создания Тьмы.

Он посмотрел на Берта и добавил:

– Вот потому их и называют отступниками, что они отступают, когда требуется помощь. На словах они все горазды помочь. Но помогать приходится ценой своей жизни! А к этому не всякий готов. Поверь мне, сынок, – он положил руку на плечо Берта, – я… перевидал за свою жизнь немало Светящихся, уж никак не менее полутора десятков. И всегда одно и то же: они скрываются, прячутся… Не было ни одного, кто бы жил открыто. Так что… Ищущие Свет пока нужны городу.

Все смотрели наверх, на сияющего Светящегося. И лишь Берт не отрывал глаз от выпавшей из руки Светящегося маленькой книжечки.

Наконец то один, то другой послушник прекращали смотреть на горящего наверху столба подобия солнышка и принимались растерянно трясти головой, хлопать веками и протирать глаза.

– Ничего, это пройдёт, – довольно пробурчал монах. – Я совсем забыл предупредить вас, что на Светящегося в этот момент смотреть так же опасно, как на солнце. Не пугайтесь, ослепление временное.

Такой момент упустить было нельзя. И, не осознавая, что делает, Берт наклонился, поднял небольшую книжечку и украдкой сунул себе в карман.

Монах, привыкший смотреть одновременно в разные стороны, всё заметил, но ничего не сказал. И лишь слегка усмехнулся…

Content

Сергей Трищенко
Реставраторы миров (сборник)

Ничего лишнего

Внешнее воздействие

Проблемы питания

Прямой взгляд

Энергия удара

Чудный дар

Извращенцы

Монстр

Процессы мышления

Self-made man

Пистолет

Великий завоеватель

Ответственный за мир

Через много лет

Флюгера и ветры

Шесть страшных минут

«Жизнь после жизни»

Асфальтовые рыбы

Космогония

Звёздный десант

Цветы не рвать!»

Апофеоз ядерного безумия

Контакты

Взрывчатый материал

Время тьмы