Журавлева Валентина Николаевна

Розовый алмаз

ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ, что вы получили посылку — обтянутый холстом фанерный ящик с адресом, старательно выведенным химическим карандашом, — словом, самую обыкновенную посылку. Представьте себе далее, что, вскрыв ее, вы обнаруживаете… ну, скажем, слиток золота! Немыслимо? Невероятно? Однако нечто подобное произошло со мною летом 196… года.

Июльским днем изнывающий от жары почтальон принес небольшой ящик. Я угостила почтальона ледяным нарзаном, мы перекинулись несколькими фразами и распрощались. Посылка осталась на столе.

По виду это была самая обыкновенная посылка: сургучные печати, адрес, в правом верхнем углу надпись: «Ценная. Цена пятьдесят (50) рублей». Но одна деталь бросилась в глаза, поразила — обратный адрес и фамилия отправителя были явно вымышленными, точнее — взятыми из моего рассказа «Алмазы». Герой этого рассказа инженер Николай Ильич Лоскутов изобрел способ синтеза крупных алмазов. Рассказ заканчивался описанием нового города на Урале — Алмазогорска. Понятно, ни Алмазогорска, ни Лоскутова с его изобретением в действительности не существовало. Это был чистейший вымысел.

Рассказ года три назад напечатали в одном из московских журналов, и теперь вдруг… и теперь вдруг прибыла эта посылка, отправленная… героем моего рассказа. Да, на сером холсте, под чертой, проведенной химическим карандашом, стояло: «Алмазогорск, почта, до востребования, инженер Н. И. Лоскутов».

Не было сомнения — это чья-то шутка. Литературным героям ведь не полагается своевольничать… Я быстро сняла матерчатую обшивку, поддела перочинным ножом фанерную крышку. В ящике лежало нечто, аккуратно прикрытое несколькими слоями ваты.

И вот тогда, я почему-то подумала, что в посылке должен быть алмаз. Искусственный алмаз, полученный инженером Н. И. Лоскутовым. Не знаю, почему мне пришла в голову эта совершенно нелепая мысль. Но именно так я думала, снимая тщательно уложенную вату…

Да, в грубом фанерном ящике, оцененном инженером Н. И. Лоскутовым в пятьдесят рублей, лежал огромный розоватый алмаз.

Сейчас, когда история с розовым алмазом ушла в прошлое, я могу спокойно описать этот необыкновенный камень. По форме и размерам он напоминал небольшой булыжник, а весил килограмма четыре. Цвет алмаза, как я сказала, был розоватым, но это очень приблизительное определение. Он был слабо-розовым в ярких солнечных лучах и почти кроваво-красным в полумраке. Стоило повернуть алмаз, и на гранях его вспыхивало множество алых искорок. Еще поворот, даже едва заметный, — и вместе с алыми искрами зажигались фиолетовые, сиреневые, зеленые. Камень светился, бросая узкие снопы лучей, переливаясь тончайшими оттенками розового и красного. А в глубине алмаза виднелись какие-то черные точки. Мерцая в толще камня, они не портили его почти фантастической красоты.

Прошло, наверное, часа два, прежде чем я поняла, что нужно действовать. Я решила отнести алмаз в редакцию журнала, который опубликовал рассказ об инженере Лоскутове. Но сначала следовало убедиться, что розоватый камень действительно алмаз. И я пошла к знакомому ювелиру.

Он был глубокий старик, этот ювелир. За полвека через его руки прошли тысячи бриллиантов, больших и малых. Он любил, понимал душу камня и, как все старые мастера, был немного философом. Однажды, подбирая камни к кольцу, он сказал мне: «Хороший человек похож на алмаз — чистый, твердый, красивый». Я знала ювелира давно, еще с тех пор, как девчонкой принесла ему исправлять дешевые сережки. Старик всегда был спокоен и чуть-чуть насмешлив. Не помню, чтобы он когда-нибудь волновался.

Зная это, я без опасений поставила на его рабочий столик посылку инженера Лоскутова. Ювелир не спеша надел пенсне, придвинул к себе фанерный ящик, поднял вату, взял в руки розовый камень… и, побледнев, бессильно откинулся на спинку кресла. Алмаз упал в ящик.

Я бросилась к графину, налила стакан воды. Минут пять старик сидел молча, руки его дрожали. Потом он снова взял алмаз и положил его на стекло своего рабочего столика.

Очень осторожно, стараясь не волновать старика, я рассказала все. Он слушал, не оборачиваясь ко мне, не отводя глаз от алмаза.

— Вы можете не сомневаться, — проговорил он, наконец, каким-то странным, приглушенным голосом. — Это настоящий алмаз. В нем не меньше двадцати тысяч каратов. После огранки останется тысяч двенадцать. Да… «Куллинан», самый крупный из известных до сих пор алмазов, имеет всего три тысячи каратов, «Эксцельсиор» — около тысячи, «Президент Варгас» и «Джонкер» — по семьсот. Да… Знаменитый алмаз «Орлов» — это всего двести каратов, «Шах» — меньше ста… Ваш камень по сравнению с ними гигант. Правда, он не абсолютно чист, но черные крапинки, пожалуй, не портят его. Нет, не портят…

Старик опустил шторы, включил лампу и поднес ее к алмазу. Мгновенно вспыхнули, засверкали бесчисленные алые звездочки. Казалось, внутри алмаза вспыхнуло красное пламя и рванулось, разбрасывая бесчисленные искры… Пристально разглядывая камень, старый ювелир погрузился в раздумье.

— Великий «Куллинан», — произнес он после долгого молчания, — оценен в девяносто миллионов рублей. А этот камень должен стоить полмиллиарда. Да, полмиллиарда. Но, если не ошибаюсь, на посылке указано пятьдесят рублей? Так вот, настоящая его цена пятьдесят рублей.

— Почему? — я была обескуражена. — Почему?!. Старик неторопливо снял пенсне, вытер платком глаза и хитровато прищурился:

— Между прочим, я читал ваш рассказ. Да, читал. Там, в тумбочке, еще до сих пор лежит журнал. Я думал, что вы ошиблись. Да, так я полагал. Но этот… Как его?.. Этот инженер Лоскутов научился получать алмазы. Ваш алмаз — настоящий, но искусственный. Понимаете?

Когда я вышла от ювелира, стемнело. Идти в редакцию уже не имело смысла. Я поехала домой.

В тот необыкновенный день, казалось, все было возможно, и потому я не очень удивилась, увидев на лестничной площадке, у дверей своей квартиры, незнакомого человека в белом, тщательно выутюженном шерстяном костюме.

— Вы ко мне? — спросила я.

Он круто обернулся. Лицо его, красное от загара, с широко расставленными глазами и белой полоской шрама над левой бровью, выражало удивление.

— Я хотел видеть товарища Каждана, — сказал он.

Взгляд его остановился на фанерном ящике. — Значит, посылка у вас?

— Да, конечно. Моя фамилия Каждан. Кажется, он покраснел.

— Простите, — смущенно произнес он. — Каждан — такая фамилия… Значит, вы написали тот рассказ?

— Значит, я. А вы… инженер Лоскутов?

— Нет, — ответил мужчина, рассмеявшись. — Я инженер Флеровский. Олег Павлович Флеровский. Если разрешите, я все объясню…

Это было довольно странно — я не могла избавиться от ощущения, будто сижу и слушаю выдуманного в рассказе человека. Правда, выдуманный Лоскутов не походил на Флеровского. Вместо невысокого, пожилого, немного медлительного Лоскутова откинулся на спинку кресла, крепко сжав руками подлокотники, очень высокий, худощавый человек лет тридцати пяти, необыкновенно подвижной и энергичный. Он схватывал каждую мысль на полуслове, без особого стеснения перебивал меня, говорил быстро, отрывисто, без лишних слов. Прямой взгляд широко расставленных голубых глаз, скупые жесты правой руки, властные интонации в голосе — все свидетельствовало о большой уверенности в себе. Поначалу, признаюсь, мне это не понравилось. Но очень скоро я увидела: его безоговорочная уверенность ограничивается только тем, что Флеровский действительно хорошо знает. Во всем остальном он легко уступал, охотно признавал ошибки, жадно прислушивался к тому, что говорила я.

Скажу откровенно: Флеровский оказался ярче, интереснее и, если так можно выразиться, масштабнее Лоскутова.

— Я химик-технолог, — говорил Флеровский. — Занимаюсь сверхвысокими давлениями в химии Может быть, поэтому ваш рассказ особенно заинтересовал меня. Я сразу увидел, что вы слабо, да, очень слабо разбираетесь в проблеме сверхвысоких давлений. Не обижайтесь, пожалуйста, но это так. Вы выдвинули идею создания больших давлений методом взрыва. Вам казалось, что это — дело будущего. Но еще лет за пять до появления вашего рассказа этот метод применялся в промышленности для синтеза таких минералов, как топаз и криолит.

Я ответила Флеровскому, что в задачу литературы отнюдь не входит выдвижение новых научных идей. Главное для литературы — человек. Безапелляционный тон Флеровского немного злил меня, и я говорила не без ехидства. Флеровский нисколько не обиделся.

— Понимаю вас. Но я химик, изобретатель. Для меня рассказ имел особое значение. Я не мог не отметить техническую ошибку. И все-таки рассказ произвел на меня впечатление. Приключения Лоскутова, его мысли, чувства — это, пожалуй, верно написано. Я мысленно спорил с Лоскутовым, совсем как с живым человеком. Доказывал ему, что взрывчатые вещества не могут создать длительно действующее давление, необходимое для синтеза алмазов. Даже проделал некоторые расчеты. И вот тогда появилась у меня эта идея. Нет, нет! Совсем не об алмазах. Меня взволновало другое — гидрогенизация угля взрывным методом. Вы, наверно, знаете, что, действуя на уголь водородом при высоких температурах и давлениях, можно получить нефть. Этот процесс сжижения угля и называется гидрогенизацией. Стальные колонны, в которых ведут гидрогенизацию, имеют толщину лобовой брони тяжелого танка. Огромное давление усложняет аппаратуру, затрудняет создание производительных установок. И я решил: уголь нужно сжижать взрывным методом непосредственно под землей, в пласте. Вы улавливаете мою мысль? По идее это довольно просто: бурится скважина к угольному пласту, закладывается термоядерный заряд, скважина цементируется. Затем взрыв, и под землей, в угольном пласте, развивается давление в миллиарды атмосфер, температура в миллионы градусов. Режим взрыва подбирается так, что в пласте, за исключением небольшой центральной зоны, создаются наиболее благоприятные условия для соединения углерода с водородом.

— Но в угле ведь нет водорода.

— До взрыва водорода нет, если не считать органических вкраплений, — согласился Флеровский. — Но при взрыве атомы горных пород да частично и углерода распадаются на атомы водорода. Потом, когда температура падает, водород соединяется с углеродом. Под землей возникает нефтяное озеро радиусом в несколько километров. Конечно, я говорю только о принципе. На деле все это куда сложнее…

— И вы осуществили свое изобретение? — нетерпеливо перебила я его.

Он рассмеялся. Голубые глаза прищурились и стали совсем синими.

— Я? — переспросил он. — Один я ничего не мог бы сделать. В этом, кстати, вторая ошибка вашего рассказа. У вас Лоскутов действует почти в одиночку. Видимо, для вас изобретатели во все времена одинаковы.

— Но…

— Это ошибка, — перебил Флеровский. — Методы и характер изобретательского творчества меняются и в каждую эпоху они различны. Если когда-то весь путь от идеи до ее осуществления изобретатель проходил в одиночку, то теперь одному человеку не под силу управлять сложным творческим арсеналом. Чтобы осуществить значительную идею, превратить ее из мечты в реальность, нужны соединенные усилия людей разных специальностей. Так было и в этом случае. Я подал еще очень смутную идею, показал направление, а создавали изобретение десятки людей — химики, физики, геологи, горняки, математики. Многое изменилось, многое дополнилось…

Я слушала Флеровского, и мне было стыдно за свой рассказ. И не только за свой. Было очень обидно, что еще не создан образ настоящего советского изобретателя с его смелостью, размахом, твердой верой в свое дело, знаниями, упорством, чувством коллективизма. Передо мной сидел герой нашего времени, быть может, не лишенный некоторых человеческих слабостей, но умеющий превращать творческий труд в высшее искусство, в искусство преобразования природы.

Как ни странно, я только сейчас заметила, что мы сидим в темноте. Я включила настольную лампу, зеленый полумрак упал на книжные полки, на картины и узорчатый ковер. Было очень тихо, и негромкий голос Флеровского только подчеркивал спокойную тишину:

— Уголь есть везде, а география нефтяных месторождений довольно своеобразна. На огромных просторах Сибири промышленных запасов нефти пока не обнаружено. Поэтому первый опыт подземного сжижения углей решили провести на одной из разведывательных шахт Тунгусского угольного бассейна. Это в долине Нижней Тунгуски, притока Енисея. Вас удивляет, что мы выбрали шахту? Видите ли, нужно было хорошенько изучить результаты первого эксперимента и для этого самим добраться до места взрыва. Вот и пришлось использовать шахту. С нижнего горизонта шахты на глубине шестисот метров пробурили скважину к глубоко залегающему угольному пласту и… Ну, остальное я вам объяснял. Нет, ничего страшного не произошло. В момент взрыва были подземные толчки, и все. Ведь взрыв произошел на глубине около километра. Над углем лежали очень крепкие горные породы — они выдержали давление… Через несколько месяцев, когда, по нашим расчетам, радиоактивность образовавшейся нефти упала до безопасной величины, мы начали пробиваться вниз. Подземные выработки шахты сильно пострадали от взрыва. Кое-где произошли обвалы, крепь еле-еле держалась, и ее пришлось усиливать. Словом, работать под землей было опасно. Мы пустили проходческий автомат, управляемый на расстоянии. Он проходил за сутки сто метров наклонного гезенка — этот туннель прокладывался под углом в сорок пять градусов к горизонту. Автомат вынимал горную породу и закреплял стенки туннеля специальным пластмассовым раствором. На шахте остались только несколько человек, в том числе механик Лосиков и бригада обслуживания автомата. Мы опасались смещения масс в нарушенных горных породах. Попросту говоря, опасались землетрясения. Разбили три палатки подальше от наземных сооружений шахты и дежурили у пульта управления. Так прошло пять дней. Автомат работал безупречно. Но на шестые сутки автомат натолкнулся на какую-то горную породу необыкновенной крепости. Режущие зубки мгновенно начали крошиться, вышли из строя. Автомат остановился… Разрешите, я закурю?

Придвинув пепельницу, я сказала Флеровскому что он поступает, как настоящий писатель: прерывает рассказ на самом интересном месте.

— Нет, — покачал он головой. — Я просто волнуюсь. С момента возникновения идеи и до ее осуществления изобретение, словно эстафета, проходит через руки многих людей. И бывает так, что на каком-то этапе судьба изобретения зависит от человека недостойного… Так вот, нужно было отремонтировать автомат. Но механик Лосиков отказался спуститься в шахту: «Я не желаю рисковать головой из-за ваших сомнительных идей». Это было вечером…

* * *

Это было вечером. Шел дождь — мелкий, бесконечный, заполняющий мир сыростью. Ветер хлестал по палатке, буйно раскачивал подвешенную на проводах электрическую лампу. Тени в ее мечущемся свете то вытягивались до громадных размеров, наползая на стены палатки, то съеживались, исчезали.

Они стояли лицом к лицу — широкоплечий, массивный, спрятавший руки в карманы меховой куртки Лосиков и одетый в шахтерскую спецовку Флеровский.

— Я не желаю рисковать головой из-за ваших сомнительных идей, — быстро, словно боясь, что его остановят, твердил Лосиков. — Крепь в выработках едва держится. Пока мы будем возиться с автоматом, произойдет обвал и… Нет, вы не имеете права!

— Крепь стоит и стоит, — тихо, сдерживая себя, возразил Флеровский. — Я только из шахты.

— Ерунда! — крикнул Лосиков. — Вы ни черта не понимаете в горном деле! Вас интересует изобретение! Я знаю! Но рисковать из-за этого жизнью… Нет, увольте!

Свет метался по лицу Лосикова, полному, гладко выбритому, пахнущему крепким одеколоном. Лосиков раздраженно покосился на раскачивающуюся лампу: он не выносил никакой неустроенности, и торопливо заговорил, глотая окончания слов, захлебываясь:

— На ремонт автомата нужно не меньше трех часов. Спуститься в гезенк, в эту мышеловку, и три часа просидеть в ней… Нет, нет! Вы забыли о людях. Человек ценнее машины, — он ухватился за эту фразу. — Да, да, человек дороже любой машины! Машину можно построить заново, а…

— Как инженер, — совсем тихо сказал Флеровский, — вы не можете не понимать, товарищ Лосиков, что напряжения в потревоженных горных породах растут с каждым днем и опасность завала увеличивается. Если мы сегодня, сейчас не устраним неисправность, тем, кто придет сюда через неделю, будет еще труднее.

— Я в гезенк не по-ле-зу, — зло процедил по слогам Лосиков. — Из бригады вы тоже никого не уговорите. Титаренко месяц назад женился, он не полезет. Игнатьев недавно демобилизовался из флота; не думаю, чтобы ему надоела спокойная жизнь. А эти… Слойков и Ерофеев — мальчишки, без году неделя из ремесленного училища… Нет, товарищ Флеровский, никто ваши нелепые приказы выполнять не вздумает. Я своих людей знаю!

— Что ж, — все так же тихо сказал Флеровский. — Придется поговорить с бригадой.

Лосиков пожал плечами.

Отбросив полог палатки, Флеровский шагнул в темноту. Сразу же налетел мокрый ветер, ударил в лицо запахом сырого дерева.

Лосиков шел сзади Флеровского и громко ругал непролазную грязь. Палатки, непогода, грязь, в которой вязли сапоги, — все это было неустроенностью. Ссора тоже была неустроенностью. Лосикову не хотелось открыто ссориться с Флеровским.

Случившееся следовало бы представить в благопристойном свете, иначе — Лосиков это понимал — могли возникнуть неприятности, осложнения по службе и вообще всякая неустроенность, глубоко противная Лосикову. Громко ругая вязкую, липкую грязь, Лосиков ожидал, что Флеровский откликнется. Но тот молчал,

Флеровский, пригнувшись, нырнул в просторную палатку. Там играли в домино. Костяшки со стуком выстраивались на столе, образуя ломаную линию. Яркая трехсотсвечовая лампа заставила его зажмуриться. Следом вошел Лосиков, буркнул что-то насчет лампы (еще одна неустроенность!), поднял щепочку и принялся счищать с сапог грязь.

Шахтеры перестали играть, поднялись.

— Ну, Олег Павлович, что там, в шахте? — спросил Титаренко. С крупного, в рябинках лица встревоженно глянули черные глаза.

Ерофеев, невысокий веснущатый паренек, открыл портсигар. Флеровский взял папиросу. Кто-то щелкнул зажигалкой.

— Садитесь ребята, — сказал Флеровский. — Поговорить надо.

Четыре человека смотрели на Флеровского. В какое-то мгновение он успел охватить взглядом все: и особую, семейную аккуратность в отглаженной сорочке бригадира Титаренко, и тельняшку в вырезе щеголеватой куртки Игнатьева, и нахмуренное, все в веснушках лицо Ерофеева, и совсем еще детскую, с пухлыми губами мордочку Феди Слойкова…

— Автомат стоит, — начал Флеровский. — Нужно сменить режущие зубки и пустить машину в другом направлении, обойти участок с этими адски твердыми породами.

Он замолчал. Ему показалось, что он произносил слишком обыденные, ненужные слова. Наверно, следовало сказать что-то иное, особое, значительное.

— Спуститься в гезенк? — спросил Титаренко.

Флеровский видел: громадные, с синими угольными отметинами руки бригадира машинально перебирают костяшки домино.

— Да. Но это, к сожалению, опасно. Может завалиться крепь на штреке. В гезенке высокая температура. Товарищ Лосиков в гезенк не идет и вам не советует.

— А вы? — выдохнул Федя и покраснел от смущения.

— Я-то пойду. — Флеровский усмехнулся. — Только я плохо разбираюсь в проходческом автомате. А его надо пустить без промедления. Сегодня в шахте спокойно, но земная кора потревожена взрывом. Кто знает, что будет через неделю. Если произойдет завал, нам придется много месяцев вести восстановительные работы.

— Нужно поставить дополнительную крепь на штреке и поднять автомат, — быстро сказал Лосиков. — Незачем лезть к черту в пасть. Неделей раньше, неделей позже…

Титаренко с шумом отодвинул табурет, обернулся к механику. Лосиков смотрел куда-то в сторону. Бригадир ничего не сказал.

— Что ж, можно и не спускаться в гезенк,—

Задумчиво проговорил Флеровский. — Мы рассчитывали, что автомат сам пройдет до пласта. Авария совершенно непредвиденная. Будем искать другие пути. Может быть, бурение…

— Товарищ Флеровский — изобретатель, — поспешно сказал Лосиков. — Конечно, ему хочется, чтобы все было быстро…

Сдерживая себя, Флеровский шагнул к нему.

— Да, Лосиков, хочется! И не мне одному. Десятки людей выстрадали это изобретение, сотни людей без устали корпели над проектом, тысячи вели подготовительные работы. Если опыт удачен, мы будем создавать месторождения нефти везде, где это потребуется, мы дадим Сибири нефть, дадим свет и тепло, бензин, смазочные масла, пластмассы, лекарства…

— Что ж получается? — Ерофеев закашлялся, и его веснущатое лицо стало кумачовым. — Мы же комсомольцы… Я и Федя… И вот Игнатьев… Разве мы не понимаем?! Мы пойдем…

— Помолчи, — недовольно сказал Игнатьев. — Тоже… главный механик. — Он повернулся к Титаренко. — Ну, бригадир, как считаешь? Идти всем надо, быстрее управимся.

Титаренко мотнул головой, встал, посмотрел на Лосикова. Механик хотел что-то сказать, но Титаренко пробасил:

— Эх ты, Лосиков…

Когда шахтеры ушли переодеваться, Флеровский подошел к механику..

— Вот что, Лосиков. Возьмите машину — и чтобы духа вашего на шахте не было. Ясно?

Было в голосе Флеровского нечто такое, что заставило Лосикова промолчать. И хотя ночная, поездка по лесному, малознакомому шоссе представлялась Лосикову крайней неустроенностью, он беспрекословно подчинился.

Потом они встретились: машина выбиралась на шоссе, ведущее в город, а пять человек, нагруженные инструментами, кислородными приборами и аккумуляторами, шли к шахте.

* * *

Нужно отдать должное Флеровскому — он оказался хорошим рассказчиком: говорил скупо, короткими, отрывистыми фразами. Он не упускал ничего существенного, но говорил без лишних слов, без ненужных отступлений, словно подчиняясь математическому принципу «необходимо и достаточно». Так обычно бывает у людей, привыкших много делать и мало говорить.

Он сидел у стола, помешивал ложечкой давно остывший чай и негромким, но каким-то очень четким голосом рассказывал эту необыкновенную историю, в которой фантастика превращалась в действительность, а действительность была чудеснее фантастики…

— Федю Слойкова я оставил в штреке, у шахтного ствола. Ерофеев с рацией «Горняк» остался у входа в гезенк. Оба пытались возражать, но… Но они остались: нужно было на случай завала обеспечить связь с поверхностью. Ну, а мы втроем начали спускаться в гезенк. Представьте себе наклонный колодец диаметром в два метра и длиной почти в полкилометра… Мы опускались, держась за стальные канаты, на которых висел проходческий автомат. Кислородные респираторы не понадобились. Титаренко придумал очень удачную штуку: переключил пневматическую систему автомата на режим вентиляции, а в гезенке стало свежо и прохладно, как в метро… Конечно, спуск был не очень-то приятен. Лучи аккумуляторных ламп скользили по гладким стенкам гезенка и терялись где-то в черной бездне… Для непривычного человека зрелище страшноватое. Но все шло нормально. И только метрах в двадцати от забоя мы остановились. Навстречу нам из-за темной махины автомата блеснули красноватые огни. Это было совершенно неожиданно. В первый момент я подумал о радиоактивном излучении. Схватил наушники индикатора, прислушался — редкие, очень редкие щелчки. Значит, никакого излучения нет. «Адское пекло, — рассмеялся Титаренко. — Черти грешников жарят. Пошли вниз!» И мы пошли.

— Это были алмазы? — перебила я.

— Да. Признаюсь вам: я допускал, что мы можем встретить алмазы. Кто не знает, что при высоких температурах и давлениях углерод — а уголь почти целиком состоит из углерода — превращается в алмаз или графит… Но все дело именно в этом: алмаз или графит? Мягкий, серый, не очень ценный графит или твердый, прозрачный, бесценный для техники — и для вас, женщин, — великолепный алмаз. Различие только в структуре кристалла, но ведь столетия никому не удавалось получить искусственный алмаз! Французы Муассан и Бассэ, английский химик Хэнней, итальянец Россини, русский ученый Лейпунский, американцы Бриджмен, Бэнди — разве перечислишь всех, кто хотел дать людям искусственные алмазы… Да… Я допускал, что в зоне взрыва из угля могут образоваться алмазы. Но столько алмазов! Об этом я даже не мечтал… Весь забой бы усеян алмазами. Розоватые алмазы на фоне темно-синей породы! Такого и не придумаешь. Захватывающее зрелище! В лучах рефлекторов алмазы вспыхивали, гасли, разбрасывали снопы искр, переливались всеми цветами радуги… Феерия!.. Это алмаз, что лежит у вас на столе, я отбил первым. Ну, а потом мы радировали Ерофееву, он спустил нам отбойный молоток, мы подключились к пневматической магистрали— и пошли отбивать породу… Алмазов было очень много, каждый удар молотка откалывал кусок породы, начиненной алмазами. Словом, за час-полтора набралась целая гора камней. Включили транспортер автомата, подняли свой груз в штрек, а потом и сами вылезли из гезенка… Вот, собственно, и все. Остальное понятно: послали радиограмму в районный центр, к утру прибыли вертолеты с людьми, со специальным оборудованием для добычи алмазов…

— Скажите, если не секрет…

— Много ли там алмазов? — подхватил Флеровский. — Как вам сказать… Алмазы обычно встречаются в так называемых «трубках» — гигантских колодцах, заполненных породой типа кимберлит. При взрыве, когда развиваются огромные температуры и давления, углерод растворяется в расплавленном кимберлите. Потом кимберлит прорывается сквозь трещины земной коры и застывает, образуя «трубки». А углерод кристаллизуется, превращается в кристаллы алмаза. Так вот, мы обнаружили целый куст таких «трубок», и каждая из них была в сотни, в тысячи раз богаче обычных… Он смолк. Молчала и я. Тянулись мгновения. Флеровский вдруг оживился:

— А самое главное, через неделю мы добрались и до нефти. Только в другом месте, подальше от центра взрыва. Ну, тогда и начались неприятности. Нефть прорывалась, фонтанировала с невероятной силой; давление в недрах оказалось колоссальным. Вообще сюрпризы были самые различные. В одной буровой, например, ударил фонтан метилового спирта. По-видимому, водород взаимодействовал не только с углеродом, но и с окисью углерода, которой насыщен угольный пласт. Кое-где уже после взрыва шли вторичные реакции, мы обнаружили еще и толуол, фенол, тетраметилэтилен… А новый город в тайге мы все-таки назвали в честь первого открытия — Алмазогорском. Сначала это был маленький поселок при шахте. Конечно, без названия. Через несколько месяцев появились дома, магазины, Дворец культуры, улицы — словом, вырос поселок городского типа. Ну, я и предложил назвать поселок Алмазогорском, напомнил о вашем рассказе… А вскоре Алмазогорск станет настоящим городом. Взгляните на фотографии.

Я взяла пачку фотоснимков со странным чувством— ведь это был город, когда-то придуманный мной! Впрочем, этот город был намного красивее придуманного…

— Знаете, Олег Павлович, — сказала я, — если бы мне пришлось заново писать рассказ об Алмазогорске, я написала бы совсем о другом.

Инженер скептически улыбался:

— О чем?

— Теперь герои рассказа сделали бы больше. Они научились бы с помощью подземных термоядерных взрывов создавать любые полезные ископаемые. Люди бы перестали открывать месторождения полезных ископаемых и начали бы их создавать там, где это нужно. Но это еще не все. Полезные ископаемые — только сырье. А термоядерными взрывами можно получать под землей готовые химические продукты. Получать без сложной аппаратуры, притом в любых количествах.

Флеровский рассмеялся:

— Вы близки к истине, хотя сильно все упрощаете. Взрывы, например, совсем не обязательны. Выгоднее управлять цепной термоядерной реакцией. Но в принципе вы правы.

…Уже расставаясь, в дверях, я спросила Фле-ровского, как поступить мне с алмазом.

— Я хотел сделать вам подарок, — ответил он. — В память о рассказе. Но боюсь, что мой подарок почти ничего не стоит. Алмазы ожидает участь алюминия. Когда-то он был дороже золота, а теперь из него делают даже кастрюли… Этот алмаз очень скоро будет иметь только историческое значение. Знаете что? — Флеровский лукаво прищурился. — Сделайте себе из этого алмаза чернильницу. Да, да! Обязательно чернильницу!..

Content

Журавлева Валентина Николаевна Розовый алмаз