Гаррисон Гарри

Азимов Айзек

Саймак Клиффорд

Уиндем Джон

Лампо Хюберт

Леви Примо

Сандрелли Сандро

Туроне Серджо

Сэндерс Уинстон П.

Шекли Роберт

Буль Пьер

Сиодмак Курт

Кларк Артур Чарльз

Силверберг Роберт

Голд Гораций Леонард

Рассел Бертран

Чего стоят крылья

Чего стоят крылья

От составителя

Настоящий сборник — первая в отечественном книгоиздании попытка показать вклад современной фантастики в антирелигиозную пропаганду.

Однако значение книги, думается, не ограничивается признанием ее формального первенства в данной области, так же как ее функции не исчерпываются простым использованием возможностей обычного тематического сборника. И дело тут в том, что в книге рядом с «традиционными» разновидностями современной фантастики: научной, сказочной, сатирической, гротескной — впервые соседствует — пусть заочно, пусть в качестве отправной точки, объекта критики или мишени, наконец, — и фантастика религиозная, которая может считать себя старше любой их предшественницы. Такое соседство легко объяснить, если вспомнить классическое определение религии, данное Энгельсом: «…всякая религия является не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, — отражением, в котором земные силы принимают форму неземных»[1].

Религиозную фантастику из окружения родственных ей разновидностей жанра выделяют особые, только ей свойственные принципы организации элемента фантастического. «Требование веры в достоверность соответствующего сюжета отличает религиозную фантастику от фантастики некоторых литературных жанров, например басни или волшебной сказки… Чтобы эти сюжеты стали элементами религиозной картины мира, не хватает лишь того, чтобы они стали объектом веры и превратились, таким образом, в догматизированные положения, что могло бы послужить почвой и поводом для возникновения и соответствующих культовых форм»[2].

Внимательный читатель вряд ли пройдет мимо оговорки о «некоторых литературных жанрах». В частности, научная фантастика, выводя на арену событий «неземные силы» — пришельцев из далекого космоса, вовсе не требует «веры в достоверность сюжета». Тем не менее она не исключает потенциальной возможности утверждения в будущем каких-либо явлений, предвосхищенных писателями-фантастами. Многие уникальные достижения науки и техники «перешли» в жизнь со страниц научно-фантастических книг. Однако в данном случае мы вправе говорить только о научном предвидении, которое меняет во взаимоотношениях человека и природы знак с минуса (господство над человеком «внешних сил») на ярко выраженный плюс (человек подчиняет «внешние силы» и ставит их себе на службу).

В подтверждение этой мысли приведем длинную выдержку из вступления к главе «Космос и фантастика» знаменитой «Фантастики и футурологии» Станислава Лема: «Исторически первым было фантазирование, отмеченное санкцией сакрального достоинства. Человеческое мышление, каким мы теперь видим его в исторической перспективе, представляет собой двухполюсную и двухтактную систему. Мир мысли всегда был заполнен, другими словами, он не обнаруживал явных «пустот» или пробелов. Нам не дано знать, из какого именно яйца вылупилась самая первая картина мира, но когда она уже сложилась — а случилось это в доисторические времена, — в принципе она была такой же, как сейчас. Чисто инструментальные функции, связанные с поддержанием существования, не успели закрепиться в общем представлении обо «всем, что существует». Если мы говорим, что в основном мир первоначальной мысли был похож на наш, тем самым мы хотим подчеркнуть, что, как сейчас нас учит сравнительная антропология, эта мысль подчинялась в принципе тем же законам, что и наша, — индукции, обобщению, исключению и т. п. Тому, что даже к таким недосягаемым явлениям, как звезды, надо относиться так же, как к раскалыванию кремня и выстругиванию сохи, нужно было учиться веками. Но ведь совокупность ручных или опосредованных инструментом видов деятельности, хоть и не изученная во всем своем многообразии, была с человеком с самого начала его человечности, понимаемой как труд освоения мира и стремление подчинить его себе. Итак, изначальная независимость мира всегда оспаривалась, хотя первые формы борьбы с ней были неправильными, но неправильными только в смысле их объективной, установленной эмпирически бесплодности, и наверняка таковыми не являлись с точки зрения мысли, использованной для того, чтобы стороны этого противостояния — мир и человека — приблизить друг к другу… Уже тогда появилось то движение, которое потом открыло атом и отправило корабли по космическим дорогам, и именно в соответствии с таким углом зрения мы чувствуем себя вправе говорить об общей тождественности человеческого мышления. Однако установилось и постоянно воспроизводилось чудовищными коллизиями противоречие между двумя большими провинциями государства мысли, поскольку в отсутствие развитого человеческого опыта захватническая мысль «второго полюса», «второго такта» создала некоторую целостность как картину мира, как образ Космоса — сакрально, религиозно зачатую и выстроенную в соответствии с верой в ее разнообразные проявления. А если так, если сакрально данная понятийная целостность бытия вступала в явное противоречие с постулатами мысли, исходящей от противоположного полюса, дело должно было дойти до битвы»[3]. Но тогда религиозная фантастика, религия вообще и научная фантастика в этом противоборстве, продолжающемся и по сей день, оказываются по разные стороны баррикады. Ведь если «сакральный элемент служил устранению из мира любой невразумительности, так что Непознаваемое, помещенное в сияние, исходящее с «другого полюса» мысли, поддавалось не только усвоению, но и поклонению», то научная фантастика, преследуя ту же цель, но будучи литературной дочерью науки, всегда стремилась заменить это сияние на свет лампы микроскопа.

Независимо от того, когда антирелигиозная фантастика обрела права гражданства в литературе, когда ее слабый ручей превратился в полноводную реку, обильно орошающую поля современной фантастики, писатели, работающие в этом жанре, всегда относились к религии и церкви без должного почтения. В частности, они «заимствовали» из священных книг различных религий некоторые формальные и сюжетные приемы, оставляя без внимания их религиозное содержание. И поэтому нам уже трудно узнать в фантастических произведениях-предупреждениях, рассказывающих о будущих космических, ядерных или экологических катастрофах, ветхозаветные пророчества и новозаветный «Апокалипсис». И что есть появление в фантастике задолго до их настоящего рождения роботов и компьютеров, рукотворных созданий человеческого гения, если не дерзкая попытка примерить на человечество одежды демиурга?

Более того, робот иногда может даже воображать себя мессией для своих сородичей, компьютер — становиться в собственных глазах всемогущим божеством, а пришельцы с далеких планет — выступать в роли исповедников и отпускать землянам их грехи (при этом среди последних обязательно находится такой, кто, как в свое время церковь, не гнушается брать с новоявленных прихожан-соседей деньги за сердобольность космических гостей). Да и весьма популярная ныне в фантастике линия, разрабатывающая тему параллельных или альтернативных миров, разумеется, генетически связана с давними религиозно-эсхатологическими концепциями и представлениями о рае и аде и являет собой научно-фантастический аналог «иного», а подчас и «лучшего» мира.

Научная фантастика, давая явлениям рациональные объяснения, научно истолковывая историю природы и общества, тем самым уже вступает в противоречие с религией, рисующей совершенно иную картину мира и выводящей его существование только из одной — сверхъестественной — причины. Она «провинилась» перед религией еще и тем, что, заглядывая в будущее, всегда отказывала в нем последней. Заметим, что ни в одном рассказе настоящего сборника, которые можно отнести к собственно научной фантастике, бог так и не появляется, и это можно считать законом для жанра. То, что он присутствует в оставшемся за пределами книги романе Карела Чапека «Фабрика Абсолюта», о котором речь пойдет ниже, кажется исключением, опровергающим общее правило, однако не трудно установить, что у Чапека научная фантастика заканчивается и переходит в гротеск там, где президент Бонди спускается в подвал посмотреть на карбюратор инженера Марека. Именно инженеру Мареку, кстати говоря, принадлежат слова: «Наука не может допустить существования бога… И я убежден, что наука постепенно, шаг за шагом, вытеснит бога или хотя бы ограничит его влияние; я убежден, что в этом высочайшее ее назначение»[4]. Чапек отправляет бога в мир, и тот безраздельно царит в романе, оттеснив науку на первые несколько страниц. Но какими унижениями от нее ему приходится расплачиваться за внимание автора к его особе! Во-первых, бога «вырабатывают чистейшим машинным способом». Во-вторых, исследуют его физико-химические свойства («Чистый Абсолют проникает через любые тела, через твердые, правда, несколько медленнее. В воздухе он распространяется со скоростью света… В присутствии Абсолюта любой источник света испускает лучистую энергию гораздо интенсивнее»[5]) и даже измеряют его («В поперечнике у него около шестисот метров, на краях он приметно слабеет» — это относится к «землечерпальному» богу, а ведь есть еще «карусельный» и т. п.[6]). И в довершение всего его деятельности на благо человечества выносят очень низкую оценку: «Он всемогущ, а сотворил лишь хаос»[7].

Слова инженера Марека удивительным образом перекликаются с утверждением Мустафы Монда из романа-антиутопии Олдоса Хаксли «О дивный новый мир»:

«Бог несовместим с машинами, научной медициной и всеобщим счастьем»[8]. Не слышатся ли в этом афоризме отзвуки горделивого равнодушия, с каким Пьер Симон Лаплас, знаменитый физик-астроном и математик, создатель теории образования Солнечной системы из вращающейся газовой туманности, ответил на вопрос Наполеона о том, почему он в своей «Небесной механике» ни разу не упомянул бога: «Я не нуждаюсь в подобной гипотезе»?

Впрочем, противоборства с наукой не выдерживает не только бог, но и его антипод — дьявол. В качестве примера можно привести «Договор» Уинстона П. Сэндерса.

К паре Мустафа Монд — Лаплас нетрудно добавить еще одну: Урбен Жан Леверье — Атон. Первый в 1846 году вычислил орбиту и положение невидимой с Земли планеты (ею оказался Нептун), второй повторил его подвиг в рассказе Айзека Азимова «И Тьма пришла».

Подобным аналогиям в современной фантастике несть числа. Чаще всего толчком для них служит предшествующая литературная традиция. Это не удивительно: ведь фантастика, согласно свидетельству все того же Станислава Лема, «с самого начала жила в долг — зачерпывая пригоршнями из сокровищниц всевозможного фольклора, из мифологии разных стран, из преданий, раздувая то, что охотно называется «архетипическими символами», до трансгалактических размеров»[9].

Кстати говоря, уже названный рассказ «И Тьма пришла» прекрасно иллюстрирует это утверждение польского фантаста. Начнем с того, что центральный пункт теологии азимовских служителей Культа — поглощение Лагаша «колоссальной пещерой» и наступление полного мрака — «списан» автором из древних космогонических мифов. Вспомним: победив владычицу Хаоса — Тиамат и разрубив богатырским мечом ее бездыханное тело, чтобы из получившихся половин создать небесный купол и земную твердь, глава древневавилонского пантеона Мардук на окраине Вселенной устроил таинственную пещеру с двумя входами-выходами, обращенными в разные стороны. Эта пещера, из которой попеременно выплывали и в которой потом скрывались Солнце и Луна, была преддверием мира Мертвых — ужасной страны без возврата.

И планету, на которой разворачиваются события в рассказе, Азимов весьма показательно называет именем одного из главных центров цивилизации Шумера — Лагаша. И название города Capo из рассказа — по или независимо от воли автора — созвучно саросу (греч. saros), обозначающему период, по прошествии которого в одной и той же последовательности повторяются солнечные и лунные затмения (! — С. Б.). Да и другое объяснение гибели цивилизации Лагаша — огненные дожди — имеет свои аналоги, правда, на этот раз в Библии — ведь именно огнем с неба испепелил господь погрязших в распутстве жителей Содома и Гоморры.

Дотошный исследователь заметит, что в пещере у вавилонян скрывались только небесные светила, в то время как у американского фантаста — сама планета; да, кроме того, земной Лагаш, возможно, старше мифа, анонимом вошедшего в рассказ, — ведь расцвет Лагаша пришелся на вторую половину третьего тысячелетия до нашей эры, а появление древневавилонского литературного памятника «Энума элиш» («Когда вверху…»), из которого «зачерпывал» Азимов, большинством ученых относится примерно ко времени правления в Вавилоне царя Хаммурапи, то есть к 1792–1750 годам до н. э. (при этом, правда, не исключается, что вавилоняне только послужили для Айзека Азимова связующим звеном между мифологией Шумера и собственным творчеством, переведя неизвестный нам шумерский источник на аккадский язык и занеся его на свои клинописные таблицы); однако мы не вправе требовать, чтобы писатель-фантаст во всех случаях выверял полет своей фантазии по строгим академическим источникам.

На примере рассматриваемого рассказа хорошо видно, как фантасты «перелицовывают» мифы для своих нужд. С таким же успехом в подтверждение этой мысли мы могли бы привлечь рассказ Клиффорда Саймака, не уступающего по популярности Азимову, — «Поколение, достигшее цели». Больше того, эти два, на первый взгляд, разных рассказа при ближайшем рассмотрении оказываются почти близнецами.

И в том, и в другом отправной точкой служит библейская мифологема Ноева ковчега, с той лишь разницей, что если у Саймака «ковчег» уже «плывет», то у Азимова его вот-вот «спустят на воду». (Нельзя не вспомнить здесь рассказ древнееврейского историка Иосифа Флавия о внуках Адама от его третьего сына Сифа, которых пророчество деда о приближающемся всемирном потопе опечалило больше всего из-за предполагаемой утраты с таким трудом и тщанием приобретенных знаний по астрономии. Но пытливый ум сыновей Сифа решил задачу: они возвели две памятных стелы — из кирпича и камня соответственно, на гранях которых вырезали записи о порядке и сроках перемещения светил на небосводе. Требуется совсем немного усилий, чтобы увидеть в персонажах рассказа Азимова — Атоне, Ширине, Бини и других сотрудниках обсерватории Сароского университета, спрятавших сведения о своих наблюдениях за небом в надежное укрытие, чтобы сохранить их для будущих поколений — прямых литературных потомков героев Иосифа Флавия!) И здесь, и там фоном для путешествия космического ковчега оказывается страшная картина «конца света» — правда, у Азимова в финале мы лицезреем его наступление, а у Саймака до светопреставления дело все-таки не доходит — и не вмешайся в развитие событий Джон Хофф, не возьми он в свои руки кормило Корабля, пассажиры так и не увидели бы своего Арарата. «Страх многих поколений», испытываемый и узниками Корабля, и жителями Лагаша, — не родственник ли он тому страху, от которого «вострепетал» пророк Даниил (Книга Даниила, 7: 7,15, 19)? «И когда это случится, не будь среди перепуганных… Единственное зло — это страх», — говорит Старик своему внуку в рассказе Джона Уиндэма «Колесо», и эти простые слова прожившего жизнь человека выражают главную мысль всех трех рассказов. Эта перекличка трех разных писателей, никогда не заглядывавших в творческие лаборатории друг друга, могла бы показаться случайной и поразительной, если бы не старая истина: «Страх создал богов»[10].

Сопоставление нетрудно расширить, и при этом в круг рассмотрения попадет не один десяток произведений, созданных писателями в разное время, начиная с давнего рассказа англичанина Эдварда Моргана Форстера (1879–1970) «Машина останавливается». Его эстетика удивительным образом близка эстетике рассматриваемого нами рассказа Саймака. Там — «машина останавливается», здесь — останавливается Корабль, там — Книга, здесь — Священная Картина, наконец, там — подземный мир-ковчег, здесь — космический ковчег. Мы приведем только одну выдержку из рассказа Форстера, и если не знать различий между «здесь» и «там», ее вполне можно приписать Саймаку: «Те, кто давно уже втайне обоготворял Машину, теперь заговорили. Они поведали миру о том, какое неизъяснимое чувство покоя нисходит на них, когда они прикасаются к Книге, какое наслаждение они испытывают, повторяя, казалось бы, ничем не примечательные цифры из этого великого труда, с каким восторгом они нажимают на любую, самую незначительную кнопку или дергают шнур электрического звонка.

«Машина, — восклицали они, — кормит и одевает нас; она дает нам кров; мы говорим друг с другом через посредство Машины, мы видим друг друга при помощи Машины, ей мы обязаны всей нашей жизнью! Машина стимулирует мысли и искореняет предрассудки! Машина всемогуща и будет существовать вечно; да здравствует Машина!»

…Слово «религия» избегали произносить, и теоретически Машина по-прежнему считалась творением и орудием человека. Однако на практике все, за исключением отдельных ретроградов, обожествляли Машину и поклонялись ей. Правда, поклонение это, как правило, не относилось к Машине в целом. Одни верующие благоговели перед оптическими дисками, на которых они видели изображение своих друзей; другие — перед ремонтным аппаратом, третьи — перед подъемными лифтами; четвертые — перед Книгой. И каждый молился обожаемому предмету и просил его о заступничестве перед Машиной. Гонение на инакомыслящих тоже не заставило себя ждать»[11].

Гонение на инакомыслящих, на тех, кто не захотел «быть среди испуганных» — а ими оказываются Атон, Ширин, Бини, Теремон (Азимов), Джон Хофф и Джошуа (Саймак), старик и мальчик (Уиндэм), — как видим, довольно распространенный мотив для современной антирелигиозной фантастики. Поэтому фантастическое табу на колесо, табу, придуманное Уиндэмом для изобретенного им культа в рассказе «Колесо», представляется нам более широким символом вполне реального стремления служителей религии табуировать столь неугодный им исторический прогресс вообще.

И если в произведениях фантастов герои — последователи Прометея, Ипатии, Джордано Бруно, Галилея, Кампанеллы и других апостолов разума, подвергшихся за свои вольнодумные убеждения гонениям со стороны «священного трибунала» и фанатиков веры, чаще выходят победителями в поединке с некоей всесветной, обезличенной инквизицией будущего — «доминиканцами технического века», то происходит это, видимо, потому, что времена воинствующих церковников Торквемады и Игнатия Лойолы, времена отлучений, костров и пыток прошли безвозвратно. А фантаст, моделируя расстановку противоборствующих сил по мрачным стандартам средневековья, может допускать некоторые статистические отклонения в прогнозе на исход схватки, не греша этим против законов исторического развития, утвердивших науку и знания на верхних этажах иерархии человеческих ценностей…

Наука давно покончила с монополией религии и церкви на создание картины мира, преодолела ограниченность представлений о Вселенной, которую наши предки, понукаемые страхом и бессилием, сотворили в мифах «по своему образу и подобию». Они даже пытались составить звездную «лоцию», используя знакомые земные ориентиры. Вспомним, например, что египтяне считали Млечный Путь небесной ипостасью Нила; вавилоняне же, нимало этим не смущаясь, продолжали видеть в расположении звезд некую идеальную схему Двуречья, на которой Ниневию заменяло созвездие Большой Медведицы, Ашшур — Полярная звезда и т. д. Представители небольшой, едва насчитывавшей в прошлом веке несколько сот человек сибирской народности кетов всерьез утверждали, что центр Земли находится именно в том месте, где они жили. А сколько веков держалась на положении официальной версии устройства Вселенной птолемеевская геоцентрическая система мира, пока не рухнула наконец под ударами Галилея, Ньютона и Кеплера!

Нелепые измышления церковников об устройстве мира не так безобидны и смешны, как может показаться. Вспомним только, какой кровавый «триллер» разыгрывали на средневековых подмостках христианские фанатики, выбирая для себя исключительно роли ревнителей «истинной веры». Очевидное заблуждение подкреплялось «божественным откровением» и отстаивалось огнем и мечом. В приливе правоверного экстаза богам своей религии приписывалась неуживчивость в отношениях с коллегами из других верований, собственный народ объявлялся «любимым сыном» божества, а всем остальным народам вменялось в обязанность разделять это убеждение.

Но даже сейчас, оказывается, преждевременно полагать, что эти и сотни им подобных заблуждений остались в прошлом и ничего общего с нашим просвещенным веком не имеют. Тот же Станислав Лем в уже цитировавшейся книге приводит рассказ об одной варшавянке, которая после освобождения страны от гитлеровцев вернулась в свой родной город и, увидев целым и невредимым свой дом, одиноко возвышавшийся среди обугленных развалин, воскликнула: «Есть бог!» «Она не заметила, — пишет Лем, — что подобным «доказательством существования бога» в тот момент мало кто из ее земляков мог воспользоваться».

Именно потому перипетии борьбы науки с геоцентризмом и антропоморфизмом представлений наших далеких предков нашли свое отражение и в фантастике. И вот уже Азимов в рассматриваемом рассказе как бы между прочим, вскользь роняет упоминание о том, как лагашскому астроному удалось открыть, что его планета «вращается вокруг солнца Альфа, а не наоборот», невольно вторит ему Саймак, заставляя Джона Хоффа подвергнуть сомнению наивную веру пассажиров космического ковчега в то, что «движется не Корабль, а звезды». И вслед за ними идею «множества миров» подхватывают Роберт Шекли («Планета по смете»), Бертран Рассел («Кошмар богослова») и Пьер Буль («Когда не вышло у змея»).

Мотив развенчания догмата той или иной религии об исключительности и — следовательно — «богоизбранности» народа, исповедующего ее, не нов в фантастике. Комментируя замысел «Фабрики Абсолюта», Карел Чапек писал: «Если бы человечеству явилась сама абсолютная истина, сам бог, то, не говоря уже о том, что не те, так другие сделали бы из него предмет купли-продажи, не говоря о том, что он разрушил бы наш общественный строй, основанный на принципах совершенно безбожных (что и доказывается в первой половине книги), тотчас и неизбежно люди наделали бы из него идолов, релятивные полуистины, куцые и узкие лозунги, продиктованные сектантскими, национальными и частными интересами. Возник бы бог сапожников и бог портных, истина европейцев и истина монголов, а затем во имя бога, истины, расы или еще чего-либо великого человек восстал бы против человека, потому что дым от его жертвенного костра идет в ином направлении, чем дым его брата Авеля»…[12]

Вообще же не будет преувеличением сказать, что вся антирелигиозная фантастика «сработана» на чапековской «Фабрике Абсолюта», написанной в 1922 году. В этом легко убедиться на примере рассказов настоящего сборника.

Итак, в романе-фельетоне чешского писателя на Землю приходит «бог в химически чистом виде» — карбюратор инженера Марека «вырабатывает бога чистейшим машинным способом». В рассказе Серджо Туроне «Необычный ангел» Епифаний, желая попасть на Землю к прекрасной каталонке, подставляет себя под струю «распылителя относительности». Разница вроде бы очевидная: там — Абсолют, здесь — относительность, но, думается, ход мыслей итальянского писателя ясен. Родные братья чапековского карбюратора — роботы и компьютеры все чаще выручают религию и служителей культа в критических ситуациях. Последнее сражение в Армагеддоне между тружениками на всемирной ниве религий и силами сатанинского воинства не закончилось неудачей только благодаря стойкости роботов, которых за это господь возносит в рай («Битва» Роберта Шекли). В рассказе англичанина Артура Кларка «Девять миллиардов имен» даже светопреставление не может произойти без самого деятельного участия сверхмощного компьютера, к помощи которого прибегают сметливые ламаистские монахи, отчаявшись «вручную» добиться своего. И наконец, благочестивый робот оказывается лучшей кандидатурой на должность «наместника бога на земле» и в итоге становится римским папой («Добрые вести из Ватикана» Роберта Силверберга).

«Тяжелейшие приступы религиозной горячки» и «тяжелые случаи осенения благодатью» разят у Чапека без разбора и промаха. Однако «самым твердокаменным атеистом», который «натренировался, общаясь с господом богом», оказывается церковник, и на нем карбюратор инженера Марека дает осечку. «Химически чистый» Абсолют «противоречит законам церкви. Противоречит учению о святости, не щадит церковных традиций. Грубо нарушает учение о святой Троице. Не признает апостольской иерархии… Короче, он держит себя таким образом, что мы вынуждены со всей суровостью его отринуть… Верующим… не нужен подлинный и деятельный бог»[13]. Не из этой ли отповеди епископа Линды вырастает «твердокаменный атеизм» аббата Монтуара, который так и не смог поверить, что собственноручно исцелил слепца («Чудо» Пьера Буля), или безымянного епископа, который не пожелал трудоустроить новоявленного ангела Гарвея Лидса, признав появление крыльев у него за спиной «физической аномалией» («Чего стоят крылья» Горация Голда).

Именно в «Фабрике Абсолюта» Чапека впервые появилось «сиянье вокруг головы» (у пекаря, которому возложил руки на грудь пан Кузенда), которое затем каким-то «сиянием вроде венчика» промелькнуло в рассказе Голда и в конце концов стало тем стержнем, вокруг которого вращаются события в рассказе Курта Сиодмака «Целебная сила греха»; именно у Чапека Кузенда стал творить чудеса исцеления, подобные тем, которые впоследствии привели булевского аббата Монтуара к душевному разладу.

Кстати говоря, если в фантастике существуют расхожие сюжеты, то, как видно, в своих рассказах Гораций Голд и Курт Сиодмак используют один из них. Здесь гораздо больше фабульных совпадений, чем в рассказах Азимова и Саймака, о которых мы говорили выше. Однако нетрудно увидеть доводы в пользу включения в сборник обоих произведений. Ведь, во-первых, избирая один и тот же сюжет, авторы тем не менее преследовали разные цели, и историю безработного ангела-изгоя, поведанную нам Горацием Голдом, прекрасно дополняет рассказ Курта Сиодмака, в котором проблема выбора между праведностью и грехом весьма симптоматично решается в пользу последнего. А во-вторых, вместе с «Чудом» Пьера Буля и «Смертными муками пришельца» Гарри Гаррисона они составляют в рамках сборника группу рассказов о чудесах.

О злосчастном аббате Монтуаре, который так и не смог уверовать в божественную природу совершенного им же самим (и — добавим от себя — явно фантастического) исцеления, мы уже упоминали. В религиозном объяснении устройства мира обнаруживается столько несуразностей и несообразностей, что бедные вескеряне из рассказа Гаррисона с их привычкой к последовательности и логике в мышлении не смогли усвоить казуистику теологических трактовок «богодухновенных» священных книг и возжаждали от преподобного отца Марка в подтверждение его слов чуда. Так выявляется парадоксальность ситуации, которую создал на Вескере своим появлением отец Марк: оказавшись на «месте» Христа, который в Евангелиях своей смертью искупил «первородный грех» человечества, он, наоборот, толкнул паству на убийство.

Роберт Шекли («Планета по смете»), Пьер Буль («Когда не вышло у змея») и Сандро Сандрелли («Прототип») предлагают свои версии сотворения мира и человека. Последний рассказ — просто остроумная шутка. Однако и здесь фантастика «замешена» на добротном знании вышучиваемого. Проблема «курицы и яйца» уже неоднократно проецировалась фантастами на взаимоотношения людей и роботов. Сложив вместе первые буквы серийного названия неметаллического робота, его металлические собратья придумали таким образом имя для первого человека. Поразительнее всего здесь то, что и в древнееврейском языке слово «Адам», ставшее именем библейского прародителя человечества, тоже обозначало человека. Заметим также, что имя «Адам» уже не в первый раз рассматривается как аббревиатура, и предшественниками Сандрелли здесь были византийские мистики. Они считали, что имя библейского первочеловека состоит из начальных букв греческих названий сторон света. Этот же мотив отразился и в древнерусском апокрифическом «Сказании, како сотвори бог Адама»: «И посла господь ангела своего, повеле взяти «аз» на востоце, «добро» на западе, «мыслете» на севере и на юзе. И бысть человек в душу живу, нарече имя ему Адам»[14]. И разумеется, в «Прототипе» слышится отзвук еврейских фольклорных преданий о Големе, да и спор металлических роботов о целесообразности появления Адама на свет «списан» из талмудической книги «Берешит рабба», рассказывающей о разногласиях, которые возникли на небесном совете ангелов, когда речь зашла о необходимости сотворить человека.

Острая и едкая ирония Роберта Шекли («Планета по смете») рисует нам совершенно иного бога, чем тот, которого преподносит церковь. Он «ни черта не смыслил в технике — его специальностью были этика, мораль, религия и тому подобные нематериальные фигли-мигли». «Недостаточная теоретическая подготовка» «старого хрыча» с «крючковатым носом» (редкая почтительность, не так ли!) заставляет обычного космического пройдоху-подрядчика, стремящегося сдать «приемной комиссии» выстроенную с недоделками планету, преподавать ему основы… научного детерминизма, экспромтом пришедшие на ум.

Фантастика не обходит своим вниманием и другой важный раздел библейского сказания о сотворении мира — грехопадение. Рассказ Пьера Буля «Когда не вышло у змея» как раз и представляет собой травестию этой ветхозаветной мифологемы. Исследователи Библии давно подметили неприглядность той роли, которую взял на себя бог в эпизоде с изгнанием людей из рая: «По точному смыслу этого рассказа бог не хотел дать в удел человеку ни познания, ни бессмертия и решил оставить эти прекрасные дары лишь для себя одного; он боялся того, что если человеку достанется одно из этих благ или оба сразу, то он станет равным своему создателю, чего бог ни в коем случае не мог допустить. Поэтому он запретил человеку вкусить от древа познания, а когда тот ослушался, бог выгнал его из рая и запер вход туда, чтобы человек не мог отведать плодов другого дерева и достигнуть вечной жизни. Мотив был низкий, а образ действий неблагородный. Более того, тот и другой совершенно не вяжутся с предыдущим поведением божества, которое, будучи далеко от какого-либо чувства зависти к человеку, использовало раньше всего свое могущество, чтобы создать для человека самую счастливую и комфортабельную обстановку, устроило чудесный сад для его удовольствия, сотворило животных и птиц для забавы и женщину ему в жены»[15].

Противоречивостью библейского рассказа воспользовался Пьер Буль и постарался извлечь из нее максимальный драматургический эффект. Бог-провокатор, бог-искуситель, бог, который «считает себя хитрее Дьявола», — чем не достойное дополнение к образу тугодума, каким нарисовал создателя Шекли! Попутно заметим, что булевская трактовка сказания о грехопадении, которое совершено с «подачи» всевышнего, отменяет и лишает смысла и историю искупления Христом первородного греха. Да и сам «Сын Человеческий» предстает перед нами в неприглядном свете: «слишком» буквально понимая любовь, которую он должен принести людям, Христос ведет себя как самый последний фат и даже не утруждается тем, чтобы отойти от затверженной за три миллиарда повторений роли и не цитировать еще не написанные Евангелие от Иоанна и «Самоистязателя» Теренция (в последнем случае, правда, переиначив слова Хремета).

Бог-недотепа и воплощение иезуитского коварства? Бог, приносящий в мир зло? Но вот уже Артур Кларк идет еще дальше, дальше и этого, казалось бы, немыслимого предела и сеет сомнения в теодицее[16] даже у преподобного патера-астрофизика, принадлежностью к ордену иезуитов и стремлением к естественнонаучному объяснению и модернизации религиозных догм напоминающего Тейяра де Шардена, одного из столпов современного богословия: «И все же, о всевышний, в твоем распоряжении было столько звезд! Так нужно ли было именно этот народ предавать огню лишь затем, чтобы символ его бренности сиял над Вифлеемом?» («Звезда»).

Рассказ Артура Кларка принадлежит к довольно распространенному в антирелигиозной фантастике виду произведений — выполненным средствами научной фантастики парафразам тех или иных мифологем, рационально истолковывающим загадочное и потому служащее у церковников доказательством истинности религиозных догматов явление (в нашем случае это восход вифлеемской звезды в час предполагаемого рождения спасителя; думается, для читателей очевидно, сколь невысокую цену писатель дает за версию об участии бога в организации этого «чудесного» знамения). В сборнике компанию ему составляет рассказ современного фламандского писателя Хюберта Лампо «Рождение бога». Собственно, античный сценический принцип deus ex machina (бог из машины) в фантастике универсален и применяется на всех уровнях, начиная с буквальной реализации его в «Фабрике Абсолюта». Различие между «Рождением бога», с одной стороны, и «Ритуалом» Роберта Шекли и «Ремонтником» того же Гаррисона — с другой, состоит в том, что в первом действуют реальные персонажи земных религий или истории — герой «Рождения бога», землянин, невольный пришелец из далекого будущего своей планеты, работает под «Пернатого Змея» Кецалькоатля, полноправного члена пантеона, составленного в свое время индейцами Центральной Америки, в то время как его коллеги из «Ритуала» и «Ремонтника» только обживают космическую периферию и присваивают себе функции тамошних божков или духов, вызванных к жизни неистощимой фантазией авторов. Заметим, что общим законом во всех приведенных случаях выступает дотехническая стадия развития цивилизации аборигенов (хотя, строго говоря, в фантастических мирах религии и боги могут появляться и позже — вспомним хотя бы рассказ Саймака «Поколение, достигшее цели» и «Автомобилеизм» Туроне).

В отличие от них Сильвестро, герою рассказа итальянского писателя Примо Леви «Трудный выбор» все-таки «трудно быть богом». Этот рассказ стоит немного особняком в настоящем сборнике — в основном из-за того, что в нем автор переосмысливает средствами, которые ему предоставляет фантастика, сравнительно редко эксплуатируемое в жанре учение о карме[17] и сан-саре[18], составляющее ядро понятийной системы индийских религиозно-философских доктрин.

Запоминается, конечно, концовка рассказа:

«— Видите, сколько предстоит сделать, чтобы жизнь на Земле стала лучше. Но вас эти горести и беды не коснутся. Вам не придется с детства терпеть зло, ваша задача — одолеть его. Вместе с человеческим обликом вы получите и оружие, необходимое для борьбы со злом, оружие мощное и одновременно хрупкое — разум, смелость, терпение, жалость. Вы родитесь не таким, как остальные люди. Перед вами сразу откроются все двери. Вы будете одним из наших и продолжите дело, начатое уже давно. Вы не умрете. Когда истечет срок вашей земной жизни, вы, как и я и мои друзья, станете вербовщиком и будете искать тех, кто может и должен бороться со злом.

…После томительной паузы Сильвестро заговорил.

— Я принимаю ваше предложение. Но я хотел бы родиться по воле случая, как и все остальные, без изначальных преимуществ и поблажек. Иначе всю жизнь я буду чувствовать себя ловким пройдохой. Вы меня понимаете, не правда ли? Вы же сами сказали, что каждый человек — кузнец своего счастья. Так лучше самому ковать судьбу. Я предпочитаю сам создавать себя, лишь тогда мой путь будет единственно правильным. И лишь тогда тернистый путь человечества станет и моим путем».

Не принимая идею «звездного мессианизма» и «предпочитая создавать себя», Сильвестро делает «трудный выбор». Но в этом он уже не оригинален — разве не отказались от безбедной и безоблачной райской жизни первые люди, чтобы «в поте лица есть свой хлеб»?

Иногда, правда, этот «хлеб» достается настолько тяжело, что люди предпочитают ему ад («Рекламная кампания» Серджо Туроне) и с горькой иронией придумывают рассказы о «преимуществах ада перед раем» («Когда не вышло у змея» Пьера Буля).

* * *

Структура сборника за некоторыми исключениями воспроизводит основные сюжетные линии настоящего предисловия.

Книга распадается на две примерно равные по объему части. Первую из них составляет группа научно-фантастических произведений, внутри которой рассказы Азимова, Саймака и Уиндэма образуют как бы самостоятельный ряд. Естественно, что много общего между собой имеют «Смертные муки пришельца» и «Ремонтник», написанные пером одного человека — Гарри Гаррисона.

Вторая половина состоит из произведений, в которых писатели выходят за строгие рамки собственно научной фантастики. Здесь также существуют свои разграничения. В отдельные группы выделяются: рассказы Серджо Туроне. Роберта Шекли, Пьера Буля и Артура Кларка; рассказы о чудесах; «римские рассказы» («Добрые вести из Ватикана», «Чего стоят крылья»); рассказы, «переписывающие» библейскую историю сотворения мира и человека.

Следует заметить, что сборник далеко не исчерпывает весь круг тем, которые разрабатывает антирелигиозная фантастика. За его пределами остались многие произведения, которые могли бы претендовать на сюжетное или идейное родство с вошедшими в него рассказами. К сожалению, ограниченный объем книги не позволяет включить в нее романную форму.

Но и в предлагаемом составе сборник дает представление об отношении современной фантастики к религии. И важно здесь не только то, что средством постижения истины, своеобразным «распылителем относительности» оказывается тот или иной вид литературы. Не менее существенно и то, что опорой разума стала фантастика — жанр, который, как никакой другой, устремлен в будущее.

Сергей Белозеров

Гарри Гаррисон

Смертные муки пришельца

Где-то вверху, над вечными облаками планеты Вескера, зародился и нарастал гул. Уловив его, торговец Джон Гарт остановился и, приставив руку к здоровому уху, прислушался. При этом ботинки его слегка увязли в грязи. В плотной атмосфере звук то усиливался, то ослабевал, постепенно приближаясь.

— Такой же шум, как от твоего космического корабля, — сказал Итин, с бесстрастной вескерианской логикой медленно расчленяя мысль, чтобы яснее выразить ее. — Однако твой корабль все еще находится на том месте, где ты его посадил. Хотя мы его и не видим, он должен быть там, потому что только ты один умеешь управлять им. А если бы даже удалось кому-нибудь еще, мы услышали бы, как корабль поднимается в небо. Но так как мы раньше ничего не слышали, а такой шум производит только космический корабль, то это должно означать…

— Да, еще один корабль, — перебил его Гарт, слишком занятый собственными мыслями, чтобы дожидаться, пока замкнется длинная цепь логических построений вескерянина.

Разумеется, это другой космический корабль, и его появление было лишь вопросом времени; несомненно, этот корабль идет по курсу с помощью радиолокационной установки, как в свое время ориентировался и Гарт. Его собственный корабль будет ясно виден на экране вновь прибывающего корабля, и тот, наверно, сядет как можно ближе к нему.

— Тебе лучше не задерживаться, Итин, — предупредил Джон Гарт. — Добирайся по воде, чтобы скорее попасть в деревню. Скажи всем, чтобы шли в болото, подальше от твердой земли. Корабль приземляется, и всякий, кто окажется под ним при посадке, будет изжарен.

Низкорослая вескерианская амфибия почувствовала неминуемую опасность. Прежде чем Гарт кончил говорить, ребристые уши Итина сложились наподобие крыльев летучей мыши, и он молча скользнул в соседний канал. Гарт захлюпал дальше по грязи, стараясь идти как можно быстрее. Он как раз достиг края поляны, на которой стояла деревня, когда гул перешел в оглушительный рев и космический корабль пробился сквозь низкие слои облаков. Пламя метнулось книзу. Гарт прищурил глаза и, испытывая противоречивые чувства, стал смотреть, как растет силуэт черно-серого корабля.

Проведя почти целый год на планете Вескера, он теперь вынужден был подавлять в себе тоску по человеческому обществу. Хотя эта тоска — глубоко похороненный пережиток стадного чувства — мешала Гарту, настойчиво напоминая о его родстве с потомками обезьяньего племени, он по-коммерчески деловито подводил в уме черту под столбцом цифр и подсчитывал итог. Весьма вероятно, что прилетел еще один торговый корабль, и если это так, то монополии на торговлю с жителями Вескеры приходит конец. Впрочем, это мог быть и какой-нибудь иной корабль, поэтому Гарт остановился в тени гигантского папоротника и вытащил из кобуры револьвер.

Космический корабль высушил сотню квадратных метров грязи, грохот замер, и посадочные ноги с хрустом вонзились в потрескавшуюся землю. Раздался скрежет металла, и корабль застыл на месте, между тем как облако дыма и пара медленно оседало во влажном воздухе.

— Гарт, эй, ты, вымогатель, грабитель туземцев, где ты? — прокричал на корабле громкоговоритель.

Очертания космического корабля были лишь отдаленно знакомы, но ошибиться относительно резких звуков этого голоса Гарт не мог. Выйдя на открытое место, он улыбнулся и, засунув в рот два пальца, пронзительно свистнул. Из нижней части корабля выдвинулся микрофон и повернулся к нему.

— Ты что тут делаешь, Сингх? — крикнул Гарт в сторону микрофона. — Неужто так обленился, что не смог найти для себя планету и явился сюда красть прибыль у честного торговца?

— Честного! — заревел усиленный громкоговорителем голос. — И это я слышу от человека, которому довелось повидать больше тюрем, чем публичных домов, а это, смею вам доложить, цифра не маленькая. Чертовски жаль, товарищ моей молодости, но я не могу присоединиться к тебе, чтобы вместе с тобой заняться эксплуатацией этой зачумленной дыры. Я держу путь к миру, где легче дышится, где ничего не стоит сколотить себе состояние. А сюда забрался лишь потому, что представился случай неплохо заработать, взяв на себя обязанности водителя такси. Я привез тебе друга, идеального товарища, человека, занятого делами совсем иного рода. А тебе он охотно поможет. Я бы вылез и поздоровался с тобой, если бы не боялся, что по возвращении меня засадят в карантин. Я выпускаю пассажира через тамбур; надеюсь, ты не откажешься помочь ему выгрузить багаж.

Итак, другого торговца на планете пока не предвидится, об этом можно было не беспокоиться. Однако Гарту не терпелось поскорей узнать, что за пассажир вздумал посетить этот далекий мир, купив себе билет лишь в один конец. И что таилось за скрытой насмешкой, звучавшей в голосе Сингха? Гарт, обойдя космический корабль, направился к тому месту, откуда была спущена лестница, и, взглянув вверх, увидел в грузовом отсеке человека, безуспешно пытавшегося справиться с большой корзиной. Человек обернулся, и Гарт, увидев высокий воротник священника, понял, над чем посмеивался Сингх.

— Что вам здесь нужно? — спросил Гарт; несмотря на попытку овладеть собой, он выпалил эти слова самым нелюбезным тоном.

Прибывший если и заметил, что его приняли странно, то не обратил на это внимания, так как продолжал улыбаться и протягивать руку, спускаясь по лестнице.

— Отец Марк, — представился он, — из миссионерского общества Братьев. Я очень рад…

— Я спрашиваю, что вам здесь нужно? — Голос Гарта звучал спокойно и холодно. Он знал теперь, как надо было действовать при сложившихся обстоятельствах.

— Это же совершенно очевидно, — сказал отец Марк по-прежнему добродушно. — Наше миссионерское общество впервые собрало средства для посылки духовных эмиссаров на другие планеты. Мне посчастливилось…

— Забирайте свой багаж и возвращайтесь на корабль. Ваше присутствие здесь нежелательно, к тому же вы не имеете разрешения на высадку. Вы будете обузой, а здесь, на Вескере, некому заботиться о вас. Возвращайтесь на корабль.

— Я не знаю, кто вы такой, сэр, и почему вы лжете, — ответил священник. Он все еще был спокоен, но улыбка исчезла с его лица. — Я очень хорошо изучил космическое право и историю этой планеты. Здесь нет ни болезней, ни животных, которых можно было бы опасаться. К тому же это открытая планета, и до тех пор, пока Космическое управление не изменит ее статуса, я имею такое же право находиться тут, как и вы.

Закон был, конечно, на стороне миссионера, просто Гарт пытался его обмануть, надеясь, что тот не знает своих прав. Однако ничего из этого не вышло. У Гарта оставался еще один, весьма неприятный выход, и ему следовало прибегнуть к нему, пока не поздно.

— Возвращайтесь на корабль, — крикнул он, уже не скрывая своего гнева. Спокойным жестом он вытащил револьвер из кобуры, и черное дуло оказалось в нескольких дюймах от живота священника. Тот побледнел, но не пошевельнулся.

— Какого дьявола ты хорохоришься, Гарт! — захрипел в громкоговорителе сдавленный голос Сингха. — Парень заплатил за проезд, и ты не имеешь права прогонять его с этой планеты.

— Я имею право, — сказал Гарт, поднимая револьвер и целясь священнику между глаз. — Даю ему тридцать секунд, чтобы он вернулся на борт корабля, а не то спущу курок.

— Ты что, рехнулся или разыгрываешь нас? — задребезжал раздраженный голос Сингха. — Если ты шутишь, то неудачно, и во всяком случае это тебе не поможет. В такую игру могут играть двое, только я тебя обставлю.

Послышался грохот тяжелых подшипников, и телеуправляемая четырехпушечная башня на борту корабля повернулась и нацелилась на Гарта.

— Спрячь револьвер и помоги отцу Марку выгрузить багаж, — скомандовал громкоговоритель; в голосе Сингха снова послышались юмористические нотки. — При всем желании ничем не могу помочь, дружище. Мне кажется, тебе сейчас самое время побеседовать с отцом миссионером.

А с меня довольно — я имел возможность разговаривать с ним всю дорогу от Земли.

Гарт сунул револьвер в кобуру, остро переживая свою неудачу. Отец Марк шагнул вперед; на его губах снова заиграла обаятельная улыбка; вынув из кармана библию, он поднял ее над головой.

— Сын мой, — сказал он.

— Я не ваш сын, — с трудом выдавил из себя Гарт, весь кипевший от гнева после понесенного поражения.

Ярость в нем клокотала, он сжал кулаки, однако заставил себя разжать пальцы и ударил священника ладонью. Тот рухнул от удара, а вслед за ним шлепнулась в густую грязь и раскрывшаяся библия.

Итин и другие вескеряне наблюдали за происходящим внимательно, но, по-видимому, бесстрастно, а Гарт не счел нужным ответить на их невысказанные вопросы. Он направился к своему дому, но, почувствовав, что вескеряне все еще неподвижно стоят, обернулся.

— Прибыл новый человек, — сказал он. — Нужно будет помочь перенести вещи. Можете поставить их в большой склад, пока он сам что-нибудь не построит.

Гарт посмотрел, как они заковыляли по лужайке к кораблю, затем вошел в дом и получил некоторое удовлетворение, хлопнув дверью так, что одна из створок треснула. С таким же болезненным удовольствием он откупорил последнюю бутылку ирландского виски, которую хранил для особого случая. Что ж, случай, конечно, особый, хотя и не совсем такой, какого ему хотелось. Виски было хорошее и частично заглушило неприятный вкус во рту. Если бы его тактика сработала, успех оправдал бы все. Но он потерпел неудачу, и к горечи поражения примешивалась мучительная мысль о том, что он выставил себя в дурацком свете. Сингх улетел, не попрощавшись. Неизвестно, какое впечатление создалось у него об этом происшествии, но по возвращении на Землю он, конечно, будет рассказывать удивительные истории. Ладно, беспокойство за свою репутацию можно отложить до следующего раза, когда он пожелает снова завербоваться. А теперь надо наладить отношения с миссионером. Сквозь завесу дождя Гарт разглядел, что священник старается установить складную палатку, а все жители деревни выстроились рядами и молча наблюдали. Само собой разумеется, никто из них не предложил помощи.

К тому времени, когда палатка была поставлена и в нее были сложены корзины и ящики, дождь прекратился. Уровень жидкости в бутылке значительно понизился, и Гарт почувствовал себя более подготовленным к неизбежной встрече. По правде говоря, он искал повода заговорить с миссионером. Если оставить в стороне всю эту противную историю, после года полного одиночества казалось привлекательным общение с любым человеком, кем бы он ни был. «Не согласитесь ли вы пообедать со мной? Джон Гарт», — написал он на обороте старой накладной. Но может быть, старик слишком напуган и не придет? Пожалуй, это не лучший способ наладить отношения. Пошарив под койкой, он нашел подходящий ящичек и положил в него свой револьвер. Когда Гарт открыл дверь, Итин, конечно, уже поджидал своего учителя, так как сегодня была его очередь исполнять обязанности Собирателя Знаний. Торговец протянул ему записку и ящик.

— Отнеси-ка это новому человеку, — приказал он.

— Нового человека зовут Новый человек? — спросил Итин.

— Нет! — резко ответил Гарт. — Его зовут Марк. Но ведь я прошу тебя только отнести это, а не вступать в разговор.

Каждый раз, когда Гарт выходил из себя, вескеряне с их педантичным мышлением выигрывали раунд.

— Ты не просишь вступать в разговор, — медленно произнес Итин, — но Марк, может быть, и попросит. А другие поинтересуются, как его зовут, и если я не буду знать его име…

Он осекся, так как Гарт захлопнул дверь. Впрочем, это не имело значения: при следующей встрече с Итином — через день, через неделю или даже через месяц — монолог будет возобновлен с того самого слова, на котором он кончился, и мысль будет разжевываться до полной ясности. Гарт выругался про себя и залил водой две порции самых вкусных из еще сохранившихся у него концентратов.

Раздался торопливый стук в дверь.

— Войдите, — проговорил Гарт.

Вошел священник и протянул ящик с револьвером.

— Благодарю вас за то, что вы дали его мне взаймы, мистер Гарт, я ценю тот дух, который побудил вас послать его. Я не имею никакого понятия о том, что послужило причиной неприятностей, сопровождавших мое прибытие, но, пожалуй, лучше всего их позабыть, если мы собираемся некоторое время жить вместе на этой планете.

— Пьете? — спросил Гарт, взяв ящик и показывая на бутылку, стоявшую на столе. Он налил два стакана дополна и протянул один священнику. — Я думаю примерно так же, как и вы, но я должен, однако, вам объяснить, почему это произошло. — Он секунду хмуро смотрел на свой стакан, затем поднял его, приглашая выпить. — Это большой мир, и мне кажется, что мы должны устроиться в нем как можно лучше. За ваше здоровье.

— Господь да пребудет с вами, — сказал отец Марк и тоже поднял стакан.

— Не со мной и не с этой планетой, — твердо заявил Гарт. — Вот в чем загвоздка. — Он выпил с полстакана и вздохнул.

— Вы говорите так, чтобы шокировать меня? — с улыбкой спросил священник. — Уверяю вас, на меня это не действует.

— И не собирался шокировать. Я сказал буквально то, что имел в виду. Я принадлежу, вероятно, к тем, кого вы называете атеистами, а потому до религиозных взглядов мне нет никакого дела. Здешние жители, простые необразованные существа каменного века, умудрялись до сих пор обходиться без всяких суеверий и без зачатков религии, и я надеялся, что они и дальше смогут жить так.

— Что вы говорите? — нахмурился священник. — Вы хотите сказать, что у них нет никакого божества, никакой веры в загробную жизнь? По-вашему, они должны умереть…

— И умирают, и превращаются в прах, как все остальные живые существа. У них есть гром, деревья, вода, но нет бога-громовержца, лесных духов и русалок. У них нет табу и заклинаний и уродливых божков, которые мучили бы их кошмарами и разными ограничениями. Они единственный первобытный народ из всех виденных мною, который совершенно свободен от суеверий и благодаря этому гораздо счастливее и разумнее других. Я хочу, чтобы они такими и остались.

— Вы хотите удержать их вдали от бога… от спасения? — Глаза священника расширились, и он слегка отшатнулся от Гарта.

— Нет, я хочу удержать их от суеверий, — возразил Гарт. — Пусть вескеряне сначала пополнят свои знания и научатся реалистически судить о явлениях природы.

— Вы оскорбляете церковное учение, сэр, приравнивая его к суеверию…

— Пожалуйста, — перебил Гарт, поднимая руку, — никаких теологических споров. Не думаю, чтобы ваше общество понесло расходы по этому путешествию лишь ради попытки обратить меня. Учтите то обстоятельство, что к своим взглядам я пришел путем серьезных размышлений на протяжении многих лет, и целой толпе студентов-богословов последнего курса не удастся их изменить. Я обещаю не пытаться обратить вас в свою веру, если вы пообещаете то же по отношению ко мне.

— Согласен, мистер Гарт. Вы мне напомнили, что моя миссия здесь заключается в спасении душ вескерян, и этим я должен заняться. Но почему моя деятельность могла так нарушить ваши планы, что вы старались удержать меня от высадки? Даже угрожали мне револьвером и… — Священник умолк и стал смотреть в свой стакан.

— И даже больно ударил вас? — спросил Гарт, внезапно нахмурившись. — Этому нет никакого оправдания, и я готов просить у вас прощения. Просто плохие манеры, а характер и того хуже. Поживите долго в одиночестве, и вы сами начнете вести себя так. — Он задумчиво разглядывал свои большие руки, лежавшие на столе; шрамы и мозоли напоминали ему о прошлом. — Назовем это крушением надежд, за неимением лучшего выражения. Занимаясь своей профессией, вы не раз имели случай заглянуть в темные закоулки человеческой души и должны кое-что знать о побуждениях к действию и о счастье. Я вел слишком занятую жизнь, и мне ни разу не пришла в голову мысль осесть где-нибудь и завести семью; и вплоть до недавнего времени я не жалел об этом. Может быть, радиация размягчила мой мозг, но я стал относиться к этим волосатым рыбообразным вескерянам так, словно они в какой-то мере мои собственные дети и я отчасти отвечаю за них.

— Мы все Его дети, — спокойно заметил отец Марк.

— Ладно, здесь живут те из его детей, которые даже не имеют представления о его существовании, — сказал Гарт, внезапно обозлившись на себя за то, что расчувствовался, и весь подался вперед от охватившего его возбуждения. — Можете ли вы понять, как это важно? Поживите с вескерянами некоторое время, и вы увидите простую и счастливую жизнь, не уступающую состоянию благодати, о которой вы постоянно твердите. Они наслаждаются жизнью… и никому не причиняют вреда. В силу случайности они достигли своего теперешнего развития на бесплодной планете, так что им ни разу не представилась возможность подняться выше материальной культуры каменного века. Но в умственном отношении они не уступают нам… возможно, даже превосходят. Они выучили наш язык, так что я легко могу объяснить им все, что они хотят знать. Знание и приобретение знаний доставляют им подлинное удовлетворение. Иногда они могут вас раздражать, так как имеют обыкновение связывать каждый новый факт со всем, что им уже известно, но чем больше они узнают, тем быстрей происходит этот процесс. Когда-нибудь они во всем сравняются с человеком, может быть, превзойдут нас. Если только… Вы согласны оказать мне эту услугу?

— Все, что в моих силах.

— Оставьте их в покое. Или же, если это уж так необходимо, учите их истории и естественным наукам, философии, юриспруденции, всему, что поможет им при столкновении с действительностью более широкого мира, о существовании которого они раньше даже не знали. Но не сбивайте их с толку ненавистью и страданиями, виной, грехом и карой. Кто знает, какой вред…

— Ваши слова оскорбительны, сэр! — воскликнул священник, вскочив с места. Его седая голова едва доходила астронавту до подбородка, но он бесстрашно защищал то, во что верил.

Гарт, который тоже встал, уже не казался кающимся грешником. Они гневно смотрели друг на друга в упор, как всегда смотрят люди, непоколебимо защищающие то, что считают правильным.

— Это вы оскорбляете, — крикнул Гарт. — Какое невероятное самомнение — думать, что ваши неоригинальные жалкие мифы, лишь слегка отличающиеся от тысяч других, которые все еще тяготеют над людьми, могут внести что-либо иное, кроме сумятицы, в еще неискушенные умы! Неужели вы не понимаете, что они верят в правду и никогда не слышали о таком явлении, как ложь? Им никто еще не пытался внушать, что можно мыслить иначе. И вы хотите изменить…

— Я исполню свой долг, то есть Его волю, мистер Гарт. Здесь тоже живут божьи создания, и у них есть души. Я не могу уклоняться от своего долга, который состоит в том, чтобы донести до них Его слово и тем спасти их, введя в царствие небесное.

Когда священник открыл дверь, ветер рванул ее и распахнул настежь. Отец Марк исчез в кромешной тьме, а дверь то открывалась, то захлопывалась, и брызги дождя залетали в комнату. Гарт медленно пошел к двери, затворил ее, не заметив Итина, терпеливо, безропотно сидевшего под ливнем в надежде на то, что Гарт, быть может, на секунду задержится и поделится с ним еще одной частицей своих замечательных знаний.

С молчаливого обоюдного согласия об этом первом вечере больше никогда не упоминали. После нескольких дней, проведенных в одиночестве, еще более тягостном оттого, что каждый знал о близости другого, они возобновили беседы, но на строго нейтральные темы. Гарт постепенно упаковывал и прятал свои приобретения, не допуская, однако, и мысли о том, что его работа закончена и он может в любое время уехать. У него было довольно много редких лекарств и растительных препаратов, за которые ему дали бы хорошие деньги. А произведения искусства вескерян должны были вызвать сенсацию на космическом рынке с его высокими требованиями. До прибытия Гарта продукция художественных ремесел на этой планете ограничивалась главным образом резными изделиями, выполненными из твердого дерева с помощью осколков камня. Гарт снабдил вескерян инструментами и металлом из своих собственных запасов, вот и все. Через несколько месяцев вескеряне не только научились работать с новыми материалами, но и воплотили свои замыслы в самые странные — но и самые прекрасные — произведения искусства, которые он когда-либо видел. Гарту оставалось выбросить их на рынок, чтобы создать первоначальный спрос, а затем вернуться за новой партией. Вескерянам нужны были взамен лишь книги, инструменты и знания, и Гарт не сомневался, что скоро наступит время, когда они собственными силами смогут добиться приема в Галактический союз.

На это Гарт и надеялся. Но ветер перемен задул в поселке, который вырос вокруг его корабля. Теперь уже не Гарт был центром внимания и средоточием всей жизни деревни. Он только усмехался, думая об утрате власти; однако его улыбку нельзя было назвать добродушной. Серьезные и внимательные, вескеряне все еще по очереди исполняли обязанности Собирателя Знаний, но Гарт им давал только голые факты, и это резко контрастировало с атмосферой интеллектуальной бури, окружавшей священника.

В то время как Гарт заставлял отрабатывать за каждую книгу, каждый инструмент, священник раздавал их бесплатно. Гарт пытался соблюдать постепенность в передаче знаний, относясь к вескерянам как к способным, но невежественным детям. Он хотел, чтобы они одолели одну ступеньку, прежде чем ступить на следующую, чтобы они сначала научились ходить и лишь затем бегать.

Отец Марк просто принес им все благодеяния христианства. Единственной физической работой, которой он потребовал, была постройка церкви — места для богослужения и проповеди. Из беспредельных, раскинувшихся по всей планете болот вышли новые толпы вескерян, и через несколько дней крыша, покоившаяся на столбах, была готова. Каждое утро паства немного работала, возводя стены, затем спешила внутрь, чтобы узнать многообещающие, всеобъемлющие, первостепенной важности факты, объяснявшие устройство Вселенной.

Гарт никогда не говорил вескерянам, какого он мнения об их новом увлечении, и это происходило главным образом потому, что они никогда не спрашивали его. Гордость или чувство собственного достоинства мешали ему вцепиться в покорного слушателя и излить ему свои обиды. Возможно, все случилось бы иначе, если бы обязанности Собирателя Знаний по-прежнему лежали на Итине; он был самый сообразительный из всех. Но на следующий день после прибытия священника очередь Итина кончилась, и с тех пор Гарт с ним не разговаривал.

Поэтому для него было сюрпризом, когда через семнадцать вескерских суток, — а они в три раза длиннее, чем на Земле, — выйдя из дома после завтрака, он увидел у своих дверей делегацию. Итин должен был говорить от ее имени, и его рот был приоткрыт. У многих других вескерян рты были тоже открыты, один как будто даже зевал, так что был явственно виден двойной ряд острых зубов и пурпурно-черное горло. Завидя эти рты, Гарт понял, что предстоит серьезная беседа. Открытый рот означал какое-то сильное переживание: счастье, печаль или гнев. Обычно вескеряне были спокойны, и он никогда не видел такого количества разинутых ртов, каким теперь был окружен.

— Помоги нам, Джон Гарт, — начал Итин. — У нас есть к тебе вопрос.

— Я отвечу на любой ваш вопрос, — сказал Гарт, предчувствуя недоброе. — В чем дело?

— Существует ли бог?

— Что вы понимаете под «богом»? — в свою очередь спросил Гарт. Что им ответить?

— Бог — наш небесный отец, создавший всех нас и охраняющий нас. Кому мы молимся о помощи, и кто, если мы спасемся, уготовил нам…

— Довольно, — отрезал Гарт. — Никакого бога нет.

Теперь они все, даже Итин, раскрыли рты, глядя на Гарта и обдумывая его ответ. Ряды розовых зубов могли бы показаться угрожающими, если бы Гарт не знал этих созданий так хорошо. На одно мгновение ему почудилось, что они уже восприняли христианское учение и считают его еретиком, но он отбросил эту мысль.

— Спасибо, — ответил Итин, и они повернулись и ушли.

Хотя утро было еще прохладное, Гарт с удивлением заметил, что он весь в поту.

Последствий не пришлось долго дожидаться. Итин вновь пришел к Гарту в тот же день.

— Не пойдешь ли ты в церковь? — спросил он. — Многое из того, что мы изучаем, трудно понять, но нет ничего трудней, чем это. Нам нужна твоя помощь, так как мы должны услышать тебя и отца Марка вместе. Ибо он говорит, что верно одно, а ты говоришь, что верно другое, а то и другое не может быть одновременно правильным. Мы должны выяснить, что же верно.

— Конечно, я приду, — сказал Гарт, стараясь скрыть внезапно охватившее его возбуждение. Он ничего не предпринимал, но вескеряне все же пришли к нему. Возможно, есть еще основания надеяться, что они останутся свободными.

В церкви было жарко, и Гарт удивился, как много собралось там вескерян, больше, чем ему когда-либо приходилось видеть. Вокруг было множество открытых ртов. Отец Марк сидел за столом, заваленным книгами. Вид у него был несчастный. Он ничего не сказал, когда Гарт вошел. Гарт заговорил первый:

— Надеюсь, вы понимаете, что это их идея… что они по своей доброй воле пришли ко мне и попросили меня явиться сюда?

— Знаю, — примирительно ответил священник. — Временами с ними бывает очень трудно. Но они учатся и хотят верить, а это главное.

— Отец Марк, торговец Гарт, нам нужна ваша помощь, — вмешался Итин. — Вы оба знаете много такого, чего мы не знаем. Вы должны помочь нам прийти к религии, а это не так-то легко. — Гарт хотел что-то сказать, затем передумал. Итин продолжал: — Мы прочли библию и все книги, которые нам дал отец Марк, и пришли к общему мнению. Эти книги сильно отличаются от тех, что давал нам торговец Гарт. В книгах торговца Гарта описывается Вселенная, которой мы не видели, и она обходится без всякого бога, ведь о нем нигде не упоминается — мы искали очень тщательно. В книгах отца Марка он повсюду, и без него ничего не происходит. Одно из двух должно быть правильно, а другое неправильно. Мы не знаем, как это получается, но после того, как выясним, что же верно, тогда, быть может, поймем. Если бога не существует…

— Разумеется, он существует, дети мои, — сказал отец Марк проникновенным голосом. — Он наш небесный отец, который создал всех нас…

— Кто создал бога? — спросил Итин, и шепот умолк: все вескеряне пристально посмотрели на отца Марка. Он чуть отпрянул под их взглядами, затем улыбнулся.

— Никто не создавал бога, ибо он сам создатель. Он был всегда…

— Если он всегда существовал, то почему Вселенная не могла всегда существовать, не нуждаясь в создателе? — прервал его Итин потоком слов. Важность вопроса была очевидна. Священник отвечал неторопливо, с безграничным терпением.

— Я хотел бы, чтобы все ответы были так же просты, дети мои. Ведь даже ученые не согласны между собой в вопросе о происхождении Вселенной. В то время как они сомневаются, мы, узревшие свет истины, знаем. Мы можем видеть чудо созидания повсюду вокруг нас. А возможно ли созидание без создателя? Это Он, наш отец, наш бог на небесах. Я знаю, вы сомневаетесь; это потому, что у вас есть души и ваша воля свободна. И все же ответ очень прост. Имейте веру — вот все, что вам надо. Только верьте.

— Как можем мы верить без доказательства?

— Если вы не можете понять, что сам этот мир является доказательством Его существования, тогда я скажу вам, что вера не нуждается в доказательстве… если вы в самом деле верите!

Церковь наполнилась гулом голосов; у большинства вескерян рты были теперь широко раскрыты: эти существа пытались медленно пробиться сквозь паутину слов и отделить нить истины.

— Что можешь ты сказать нам, Гарт? — спросил Итин, и при звуке его голоса шум стих.

— Я могу посоветовать вам, чтобы вы пользовались научным методом, с помощью которого можно изучить все — включая самый метод, — получить ответы, доказывающие истинность или ложность любого утверждения.

— Так мы и должны поступить, — ответил Итин. — Мы пришли к тому же выводу. — Он схватил толстую книгу, и по рядам присутствующих пробежала зыбь кивков. — Мы изучили Библию, как посоветовал нам отец Марк, и нашли ответ. Бог сотворит для нас чудо и тем докажет, что он бдит над нами. И по этому знаку мы узнаем его и придем к нему.

— Это грех ложной гордости, — возразил отец Марк. — Бог не нуждается в чудесах для доказательства своего существования.

— Но мы нуждаемся в чуде! — воскликнул Итин, и хотя он не был человеком, в его голосе зазвучала жажда истины. — Мы прочли здесь о множестве мелких чудес — о хлебах, рыбах, вине… Некоторые из них были совершены по гораздо более ничтожным поводам. Теперь ему надо сотворить еще одно чудо, и он всех нас приведет к себе… И это будет чудом преклонения целого нового мира пред его престолом, как ты говорил нам, отец Марк. И ты говорил, насколько это важно. Мы обсудили этот вопрос и решили, что есть лишь одно чудо, наиболее подходящее для такого случая.

Скука, которую Гарт испытывал от теологических споров, мгновенно испарилась. На той странице, на которой Итин раскрыл Библию, была какая-то картинка; Гарт знал, что там было изображено. Он медленно встал со стула, как бы потягиваясь, и обернулся к священнику, который сидел позади него.

— Приготовьтесь! — прошептал Гарт. — Выходите с задней стороны и идите к кораблю; я задержу их здесь. Не думаю, чтобы они причинили мне вред.

— Что вы хотите сказать? — спросил отец Марк, удивленно моргая.

— Уходите вы, глупец! — прошипел Гарт. — Как вы думаете, какое чудо они имеют в виду? Какое чудо, по преданию, обратило мир в христианство?

— Нет! — пробормотал отец Марк. — Не может быть. Этого просто не может быть!..

— Быстрее! — крикнул Гарт, стаскивая священника со стула и отшвыривая его к задней стене.

Отец Марк, споткнувшись, остановился, затем повернул назад. Гарт ринулся к нему, но опоздал. Амфибии были маленькие, но их собралось так много! Гарт разразился бранью, и его кулак опустился на Итина, отбросив его в толпу. Когда он стал прокладывать себе путь к священнику, другие вескеряне тесно окружили его. Он бил их, но это было все равно что бороться с волнами. Мохнатые, пахнущие мускусом тела поглотили его. Он не прекратил сопротивления даже тогда, когда его связали и стали бить по голове. Но амфибии вытащили его наружу, и теперь он мог лишь лежать под дождем, ругаться и наблюдать.

Вескеряне были чудесными работниками и все до последней подробности сделали так, как на картинке в Библии: крест, прочно установленный на вершине небольшого холма, блестящие металлические гвозди, молоток. С отца Марка сняли всю одежду и надели на него тщательно сложенную складками набедренную повязку. Они вывели его из церкви.

При виде креста миссионер едва не лишился чувств. Но затем он высоко поднял голову и решил умереть так, как жил — с верой.

А это было тяжело. Это было невыносимо даже для Гарта, который только смотрел. Одно дело говорить о распятии и разглядывать при тусклом свете лампады красиво изваянное тело. Другое — видеть обнаженного человека, с веревками, врезавшимися в тех местах, где тело привязано к деревянному брусу. И видеть, как берут остроконечные гвозди и приставляют их к мягкой плоти — к его ладони, как спокойно и равномерно ходит взад и вперед молоток, словно им размеренно работает мастеровой. Слышать глухой звук металла, проникающего в плоть. А затем слышать вопли.

Немногие рождены для мученичества; отец Марк не принадлежал к их числу. При первых же ударах он закусил губу; из нее потекла кровь. Потом его рот широко раскрылся, голова запрокинулась, и ужасные гортанные крики то и дело врывались в шепот падающего дождя. Они вызвали немой отклик в толпе наблюдавших вескерян; какого бы характера ни было волнение, от которого раскрывались их рты, теперь оно терзало их с огромной силой, и ряды разверстых пастей отражали смертные муки распятого священника.

К счастью, он лишился чувств, как только был вбит последний гвоздь. Кровь бежала из свежих ран, смешиваясь с дождем и бледно-розовыми каплями стекая с ног, по мере того как жизнь покидала его. Почти в то же время Гарт, рыдавший и пытавшийся разорвать свои путы, потерял сознание, оглушенный ударами по голове.

Он пришел в себя на своем складе, когда уже стемнело. Кто-то перерезал плетеные веревки, которыми он был связан. Снаружи все еще слышался шум дождевых капель.

— Итин, — сказал Гарт. Это мог быть только он.

— Да, — прошептал в ответ голос вескерянина. — Остальные все еще разговаривают в церкви. Лин умер после того, как ты ударил его по голове, а Инон очень болен. Некоторые говорят, что тебя тоже надо распять, и я думаю, так и случится. Или, может быть, тебя забросают камнями. Они нашли в Библии место, где говорится…

— Я знаю. — Бесконечно усталый, Гарт продолжал: — Око за око[19]. Вы найдете кучу таких изречений, стоит только поискать. Это изумительная книга!

Голова Гарта разламывалась от боли.

— Ты должен уйти, ты можешь добраться до своего корабля так, что никто не заметит тебя. Хватит убийств. — В голосе Итина тоже прозвучала усталость, охватившая его впервые в жизни.

Гарт попытался встать. Он прижимался головой к шершавой деревянной стене, пока тошнота не прекратилась.

— Он умер. — Это звучало как утверждение, а не вопрос.

— Да, недавно. Иначе я не мог бы уйти к тебе.

— И, разумеется, похоронен, не то им не пришло бы в голову приняться теперь за меня.

— И похоронен! — В голосе вескерянина звучало что-то похожее на волнение. — Он похоронен и воскреснет на небесах. Так написано, значит, так и произойдет. Отец Марк будет очень счастлив, что все так случилось. — Итин издал звук, напоминавший человеческое всхлипывание.

Гарт с трудом побрел к двери, то и дело прислоняясь к стене, чтобы не упасть.

— Мы правильно поступили, не правда ли? — спросил Итин. Ответа не последовало. — Он воскреснет, Гарт, разве он не воскреснет?

Гарт уже стоял у двери, и в отблесках огней из ярко освещенной церкви можно было разглядеть его исцарапанные, окровавленные руки, вцепившиеся в дверной косяк. Совсем рядом из темноты вынырнуло лицо Итина, и Гарт почувствовал, как руки с многочисленными пальцами и острыми когтями осторожно ухватились за его одежду.

— Он воскреснет, ведь так, Гарт?

— Нет, — произнес Гарт, — он останется там, где вы его зарыли. Ничего не произойдет, потому что он мертв и останется мертвым.

Дождь струился по меху Итина, а рот его был так широко раскрыт, что казалось, он кричит в ночь. Лишь с большим усилием смог он вновь заговорить, облекая чуждые ему мысли в чуждые слова.

— Стало быть, мы не будем спасены? Мы не станем безгрешными?

— Вы были безгрешными, — ответил Гарт, и в голосе его послышалось не то рыдание, не то смех. — Ужасно неприглядная, грязная история. Вы были безгрешными. А теперь вы…

— Убийцы, — сказал Итин. Вода струилась по его поникшей голове и стекала куда-то в темноту.

Перевел с английского В. Ровинский

Гарри Гаррисон

Ремонтник

У старика было невероятно злорадное выражение лица — верный признак того, что кому-то предстоит здорово попотеть. Поскольку мы были одни, я без особого напряжения мысли догадался, что работенка достанется именно мне. Я тотчас обрушился на него, памятуя, что наступление — лучший вид обороны.

— Я увольняюсь. И не утруждайте себя сообщением, какую грязную работенку вы мне припасли, потому что я уже не работаю. Вам нет нужды раскрывать передо мной секреты компании.

А он знай себе ухмыляется. Ткнув пальцем в кнопку на пульте, он даже захихикал. Толстый официальный документ скользнул из щели к нему на стол.

— Вот ваш контракт, — заявил Старик. — Здесь сказано, где и как вам работать. Эту пластинку из сплава стали с ванадием не уничтожить даже с помощью молекулярного разрушителя.

Я наклонился, схватил пластину и тотчас подбросил ее вверх. Не успела она упасть, как в руке у меня очутился лазер и от контракта остался лишь пепел.

Старик опять нажал кнопку, и на стол к нему скользнул новый контракт. Ухмылялся теперь он уже так, что рот его растянулся до самых ушей.

— Я неправильно выразился… Надо было сказать не контракт, а копия его… вроде этой…

Он быстро сделал какую-то пометку.

— Я вычел из вашего жалованья тринадцать монет — стоимость копии. Кроме того, вы оштрафованы на сто монет за пользование лазером в помещении.

Я был повержен и, понурившись, ждал удара. Старик поглаживал пластину.

— Согласно контракту, бросить работу вы не можете. Никогда. Поэтому у меня есть для вас небольшое дельце, которое вам наверняка придется по душе. Маяк в районе Центавра не действует. Это маяк типа «Марк-III»…

— Что это еще за тип? — спросил я Старика. Я ремонтировал маяки гиперпространства во всех концах Галактики и был уверен, что способен починить любую разновидность. Но о маяке такого типа я даже не слыхивал.

— «Марк-III», — с лукавой усмешкой повторил Старик. — Я и сам о нем услыхал, только когда архивный отдел откопал его спецификацию. Ее нашли где-то на задворках самого старого из хранилищ. Из всех маяков, построенных землянами, этот, пожалуй, самый древний. Судя по тому, что он находится на одной из планет Проксимы Центавра, это, весьма вероятно, и есть самый первый маяк.

Я взглянул на чертежи, протянутые мне Стариком, и ужаснулся.

— Чудовищно! Он похож скорее на винокуренный завод, чем на маяк… И высотой не меньше нескольких сотен метров. Я ремонтник, а не археолог. Этой груде лома больше двух тысяч лет. Бросьте вы его и постройте новый.

Старик перегнулся через стол и задышал мне прямо в лицо.

— Чтобы построить новый маяк, нужен год и уйма денег. К тому же эта реликвия находится на одном из главных маршрутов. Некоторые корабли у нас теперь делают крюк в пятнадцать световых лет.

Он откинулся на спинку кресла, вытер руки носовым платком и стал читать мне очередную лекцию о моем долге перед компанией.

— Наш отдел официально называется отделом эксплуатации и ремонта, а на самом деле его следовало бы назвать аварийным. Гиперпространственные маяки делают так, чтобы они служили вечно… или, по крайней мере, стремятся делать так. И если они выходят из строя, то тут всякий раз дело серьезное — заменой какой-нибудь части не отделаешься.

И это говорил мне он — человек, который за жирное жалованье просиживает штаны в кабинете с искусственным климатом.

Старик продолжал болтать:

— Эх, если бы можно было просто заменять детали! Был бы у меня флот из запчастей и младшие механики, которые бы вкалывали без разговоров! Так нет же, все, все наоборот. У меня флотилия дорогих кораблей, а на них чего только нет… Зато экипажи — банда разгильдяев вроде вас!

Он ткнул в мою сторону пальцем, а я мрачно кивнул.

— Как бы мне хотелось уволить всех вас! В каждом из вас сидит космический бродяга, механик, инженер, солдат, головорез и еще черт-те кто — то, что нужно для настоящего ремонтника. Мне приходится запугивать вас, подкупать, шантажировать, чтобы заставить выполнить простое задание. Если вы сыты по горло, то представьте себе, каково мне. Но корабли должны ходить! Маяки должны работать!

Решив, что этот бессмертный афоризм он произнес в качестве напутствия, я встал. Старик бросил мне документацию «Марка-III» и зарылся в свои бумаги. Когда я был уже у самой двери, он поднял голову и снова ткнул в мою сторону пальцем:

— И не тешьте себя мыслью, что вам удастся увильнуть от выполнения контракта. Мы наложим арест на ваш банковский счет на Алголе-II, прежде чем вы успеете взять с него деньги.

Я улыбался так, будто у меня никогда и в мыслях не было держать свой счет в секрете. Но боюсь, улыбка получилась жалкой. Шпионы Старика с каждым днем работают все эффективнее. Шагая к выходу из здания, я пытался придумать, как бы мне незаметно взять со счета деньги. Но я знал, что в это самое время Старик подумывает, как бы ему обхитрить меня.

Все это не настраивало на веселый лад, и поэтому я сперва заглянул в бар, а уж оттуда отправился в космопорт.

К тому времени, когда корабль подготовили к полету, я уже вычертил курс. Ближе всех от неисправного маяка на Проксиме Центавра был маяк на одной из планет Беты Цирцинеи, и я сначала направился туда. Это короткое путешествие в гиперпространстве заняло всего лишь девять дней.

Чтобы понять значение маяков, надо знать, что такое гиперпространство. Немногие разбираются в этом, но довольно легко усвоить одно: там, где отсутствует пространство, обычные физические законы неприемлемы. Скорость и расстояния там понятия относительные, а не постоянные, как в обычном космосе.

Первые корабли, входившие в гиперпространство, не знали, куда двигаться, невозможно было даже определить, движутся ли они вообще. Маяки разрешили эту проблему и сделали доступной всю Вселенную. Воздвигнутые на планетах, они генерируют колоссальное количество энергии. Эта энергия превращается в излучение, которое пронизывает гиперпространство. Каждый маяк посылает с излучением свой кодовый сигнал, по которому и ориентируются в гиперпространстве. Навигация осуществляется при помощи триангуляции и квадратуры по маякам — только правила здесь свои, особые. Эти правила очень сложны и непостоянны, но все-таки они существуют, и навигатор может ими руководствоваться.

Для прыжка через гиперпространство надо точно засечь, по крайней мере, четыре маяка. Для длинных прыжков навигаторы используют семь-восемь маяков. Поэтому важен каждый маяк, все они должны работать. Вот тут-то беремся за дело мы, аварийщики.

Мы путешествуем в кораблях, в которых есть всего понемногу. Экипаж корабля состоит из одного человека — этого достаточно, чтобы управляться с нашей сверхэффективной ремонтной аппаратурой. Из-за характера нашей работы мы проводим большую часть времени в обыкновенных полетах в обычном пространстве. Иначе как же найти испортившийся маяк?

В гиперпространстве его не найдешь. Используя другие маяки, можно подойти как можно ближе к испорченному — и это все. Далее путешествие заканчивается в обычном пространстве. И на это частенько уходят многие месяцы.

На сей раз все получилось не так уж плохо. Я взял направление на маяк Беты Цирцинии и с помощью навигационного блока стал решать сложную задачу ориентации по восьми точкам, используя все маяки, которые засек. Вычислительная машина выдала мне курс до примерного выхода из гиперпространства. Блок безопасности, который я все никак не могу размонтировать и выбросить, внес свои коррективы.

По мне, так уж лучше выскочить из гиперпространства поблизости от какой-нибудь звезды, чем тратить время, ползя как черепаха сквозь обычное пространство, но, видно, технический отдел тоже это сообразил. Блок безопасности встроен в машину накрепко, и, как бы ты ни старался, погибнуть, выскочив из гиперпространства внутри какого-нибудь солнца, невозможно. Я уверен, что гуманные соображения тут ни при чем. Просто компании дорог корабль.

Прошло двадцать четыре часа по корабельному времени, и я очутился где-то в обычном пространстве. Робот-анализатор что-то бормотнул и стал изучать все звезды, сравнивая их спектры со спектром Проксимы Центавры. Наконец он дал звонок и замигал лампочкой. Я прильнул к окуляру.

Определив с помощью фотоэлемента истинную величину, я сравнил ее с величиной абсолютной и получил расстояние. Совсем не так плохо, как я думал, — шесть недель пути, плюс-минус несколько дней. Вставив запись курса в автопилот, я на время ускорения привязал себя ремнями в специальном отсеке и заснул.

Время прошло быстро. Я в двенадцатый раз переремонтировал свою камеру и проштудировал заочный курс по ядерной физике. Большинство ремонтников учатся. Компания повышает жалованье за овладение новыми специальностями. Но такие заочные курсы ценны и сами по себе, так как никогда нельзя заранее сказать, какие еще знания могут пригодиться. Все это да еще живопись и гимнастика помогли коротать время.

Я спал, когда раздался сигнал тревоги, возвестивший о близости планеты.

Вторая планета, где, согласно старым картам, находился маяк, была на вид сырой и пористой, как губка. Я с великим трудом разобрался в древних указаниях и наконец обнаружил нужный район. Оставшись за пределами атмосферы, я послал на разведку «Летучий глаз». В нашем деле заранее узнают, где и как придется рисковать собственной шкурой. «Глаз» для этой цели вполне подходит.

У предков хватило соображения сориентировать маяк на местности. Они построили его точно на прямой линии между двумя заметными горными вершинами. Я легко нашел эти вершины и пустил «глаз» от первой вершины точно в направлении второй. Спереди и сзади у «глаза» были радары, сигналы с них поступали на экран осциллографа в виде амплитудных кривых. Когда два пика совпали, я стал крутить рукоятки управления «глазом», и он пошел на снижение.

Я выключил радар, включил телепередатчик и сел перед экраном, чтобы не упустить маяк.

Экран замерцал, потом изображение стало четким, и в поле зрения вплыла… гигантская пирамида. Я чертыхнулся и стал гонять «глаз» по кругу, просматривая прилегавшую к пирамиде местность. Она была плоской, болотистой, без единого пригорка. В десятимильном круге только и была одна пирамида, а уж она определенно никакого отношения к маяку не имела.

А может, я не прав?

Я опустил «глаз» пониже. Пирамида была грубым каменным сооружением, без всякого орнамента, без украшений. На вершине ее что-то блеснуло. Я пригляделся. Там был бассейн, заполненный водой. При виде его в голове у меня мелькнула смутная догадка.

Замкнув «глаз» на круговом курсе, я покопался в чертежах «Марка-III» и… нашел то, что мне было нужно. На самом верху маяка была площадка для собирания осадков и бассейн. Раз вода есть, значит, и маяк все еще существует… внутри пирамиды. Туземцы, которых идиоты, конструировавшие маяк, разумеется, даже не заметили, заключили сооружение в великолепную пирамиду из гигантских камней.

Я снова посмотрел на экран и понял, что «глаз» у меня летает по круговой орбите всего футах в двадцати над пирамидой. Вершина каменной груды теперь была усеяна какими-то ящерами — местными жителями, наверно. Они швыряли палками, стреляли из самострелов, стараясь сбить «глаз». Во всех направлениях летали тучи стрел и камней.

Я увел «глаз» прямо вверх, а затем в сторону и дал задание блоку управления вернуть разведчика на корабль.

Потом я пошел в камбуз и принял добрую дозу спиртного. Мало того что мой маяк заключен в каменную гору, я еще умудрился разозлить существ, построивших пирамиду. Хорошенькое начало для работы — такое заставило бы и более сильного человека, чем я, приложиться к бутылке.

Наш брат ремонтник старается обычно держаться подальше от местных жителей. Общаться с ними смертельно опасно. Антропологи, возможно, ничего не имеют против принесения себя в жертву своей науке, но ремонтнику жертвовать собой вроде бы ни к чему. Поэтому большинство маяков строится на необитаемых планетах. Если маяк приходится строить на обитаемой планете, его обычно воздвигают где-нибудь в недоступном месте.

Почему этот маяк построили в пределах досягаемости местных жителей, я еще не знал, но со временем собирался узнать. Первым делом надо было установить контакт. А для того чтобы установить контакт, необходимо знать местный язык.

И на этот случай я уже давно разработал безотказную систему. У меня было устройство для подглядывания и подслушивания, я его сам сконструировал. По виду оно походило на камень длиной в фут. Когда устройство лежало на земле, никто на него не обращал внимания, но когда оно еще парило в воздухе, вид его приводил случайных свидетелей в некоторое замешательство. Я нашел город ящеров примерно в тысяче километров от пирамиды и ночью сбросил туда своего «соглядатая». Он со свистом понесся вниз и опустился на берегу большой лужи, в которой любили плескаться местные ящеры. Днем здесь их собиралось довольно много. Утром, с прибытием первых ящеров, я включил магнитофон.

Примерно через пять местных дней в блоке памяти машины-переводчика было записано невероятно много всяких разговоров, и я уже выделил некоторые выражения. Это довольно легко сделать, если вы работаете с машинной памятью. Один из ящеров что-то пробулькал вслед другому, и тот обернулся. Я ассоциировал эту фразу с чем-то вроде человеческого «эй!» и ждал случая проверить правильность своей догадки. В тот же день, улучив момент, когда какой-то ящер остался в одиночестве, я крикнул ему: «Эй!» Возглас был пробулькан репродуктором на местном языке, и ящер обернулся.

Когда в памяти накопилось достаточное число таких опорных выражений, к делу приступил мозг машины-переводчика, начавший заполнять пробелы. Как только машина стала переводить мне все услышанные разговоры, я решил, что пришло время вступить с ящерами в контакт.

Собеседника я нашел весьма легко. Он был чем-то вроде центаврийского пастушка, так как на его попечении находились какие-то особенно грязные низшие животные, обитавшие в болотах за городом. Один из моих «соглядатаев» вырыл в крутом склоне пещеру и стал ждать ящера.

На следующий день я шепнул в микрофон проходившему мимо пастушку:

— Приветствую тебя, мой внучек! С тобой говорит из рая дух твоего дедушки.

Это не противоречило тому, что я узнал о местной религии.

Пастушок остановился как вкопанный. Прежде чем он пришел в себя, я нажал кнопку, и из пещеры к его ногам выкатилась горсть раковин, которые служили там деньгами.

— Вот тебе деньги из рая, потому что ты был хорошим мальчиком.

«Райские» деньги я предыдущей ночью изъял из местного казначейства.

— Приходи завтра, и мы с тобой потолкуем! — крикнул я вслед убегающему ящерку. Я с удовольствием отметил, что захватить «монеты» с собой он не забыл.

Потом «дедушка из рая» не раз вел сердечные разговоры с внучком, на которого божественные дары подействовали неотразимо. «Дедушка» интересовался событиями, происшедшими после его смерти, и пастушок охотно просвещал его.

Я получил все необходимые мне исторические сведения и выяснил нынешнюю обстановку, которую никак нельзя было счесть благоприятной.

Мало того что маяк заключили в пирамиду, вокруг этой пирамиды шла небольшая религиозная война.

Все началось с перешейка. Очевидно, когда строился маяк, ящеры жили в далеких болотах, и строители не придавали им никакого значения. Уровень развития ящеров был низок, и водились они на другом континенте. Мысль о том, что туземцы могут сделать успехи и достичь этого континента, не приходила в голову инженерам, строившим маяк. Но именно это и случилось.

В результате небольшого геологического сдвига на нужном месте образовался болотистый перешеек, и ящеры стали забредать в долину, где находился маяк. И обрели там религию. Блестящую металлическую башню, из которой непрерывно изливался поток волшебной воды (она, охлаждая реактор, лилась вниз с крыши, где конденсировалась из атмосферы). Радиоактивность воды дурного воздействия на туземцев не оказывала. Мутации, ею вызываемые, оказались благоприятными.

Вокруг башни был построен город, и за много веков маяк постепенно заключили в пирамиду. Башню обслуживали специальные жрецы. Все шло хорошо, пока один из жрецов не проник в башню и не погубил источник святой воды. С тех пор начались мятежи, схватки, побоища, смута. Но святая вода так больше и не текла. Теперь вооруженные толпы сражались вокруг башни каждый день, а священный источник стерегла новая шайка жрецов.

А мне надо было забраться в эту самую кашу и починить маяк.

Это было бы легко сделать, если б нам разрешали хоть чуть-чуть порезвиться. Я мог бы стереть этих ящериц в порошок, наладить маяк и удалиться. Но «местные живые существа» находились под надежной защитой. В мой корабль вмонтированы электронные шпионы — я отыскал еще не все, — и они донесли бы на меня по возвращении.

Оставалось прибегнуть к дипломатии. Я вздохнул и достал снаряжение для изготовления пластиковой плоти.

Сверяясь с объемными снимками, сделанными с пастушка, я придал своему лицу черты рептилии. Челюсть была немного коротковата — рот мой мало похож на зубастую пасть. Но и так сойдет. Мне не было нужды в точности походить на ящера — требовалось небольшое сходство, чтобы не слишком пугать туземцев. В этом есть логика. Если бы я был невежественным аборигеном Земли и встретился с жителями планеты Спик, который похож на двухфутовый комок высушенного шеллака, то я бы задал стрекача. Но если бы на спиканце был костюм из пластиковой плоти, в котором он хотя бы отдаленно походил на человека, то я бы, по крайней мере, остановился и поговорил с ним. Так что мне просто хотелось смягчить впечатление от своего появления перед центаврийцами.

Сделав маску, я стянул ее с головы и прикрепил к красивому хвостатому костюму из зеленого пластика. Я искренне порадовался хвосту. Ящеры не носят одежды, а мне надо было взять с собой много электронных приборов. Я натянул пластик хвоста на металлический каркас, пристегнув его к поясу. Потом заполнил каркас снаряжением, которое могло мне понадобиться, и зашнуровал костюм.

Облачившись, я встал перед большим зеркалом. Зрелище было страшноватое, но я остался доволен. Хвост тянул мое туловище назад и книзу, отчего походка у меня стала утиной, вперевалку, но это только усиливало сходство с ящером.

Ночью я посадил корабль в горах поблизости от пирамиды на совершенно сухую площадку, куда земноводные никогда не забирались. Перед самым рассветом «глаз» прицепился к моим плечам, и мы взлетели. Мы парили над башней на высоте две тысячи метров, пока не стало светло, а потом опустились.

Наверное, это было великолепное зрелище. «Глаз», который я замаскировал под крылатого ящера, этакого карточного птеродактиля, медленно взмахивая крыльями, что, впрочем, не имело никакого отношения к тем принципам, на которых основывалась его способность летать. Но этого было достаточно, чтобы поразить воображение туземцев. Первый же ящер, заметивший меня, вскрикнул и опрокинулся на спину. Подбежали другие. Сгрудившись, они толкались, влезали друг на друга, и к моменту моего приземления на площади перед храмом появились жрецы.

Я с царственной важностью сложил руки на груди.

— Приветствую вас, о благородные служители великого бога, — сказал я. Разумеется, я не сказал этого вслух, а лишь прошептал в ларингофон. Радиоволны донесли мои слова до машины-переводчика, которая, в свою очередь, вещала на местном языке через динамик, спрятанный у меня в челюсти.

Туземцы загалдели, и тотчас над площадью разнесся перевод моих слов. Я усилил звук так, что стала резонировать вся площадь.

Некоторые из наиболее доверчивых туземцев простерлись ниц, другие с криками бросились прочь. Один подозрительный тип поднял копье, но после того, как «глаз» — птеродактиль схватил его и бросил в болото, никто уже не пытался делать ничего подобного. Жрецы были народ прожженый — не обращая внимания на остальных ящеров, они не трогались с места и что-то бормотали. Мне пришлось возобновить атаку.

— Исчезни, верный конь, — сказал я «глазу» и одновременно нажал кнопку на крохотном пульте, спрятанном у меня в ладони.

«Глаз» рванулся кверху намного быстрее, чем я хотел; кусочки пластика, оборванного сопротивлением воздуха, посыпались вниз. Пока толпа упоенно наблюдала за этим вознесением, я направился к входу в храм.

— Я хочу поговорить с вами, о благородные жрецы, — сказал я.

Прежде чем они сообразили, что ответить мне, я уже был в храме, небольшом здании, примыкавшем к подножию пирамиды. Возможно, я нарушил не слишком много «табу» — меня не остановили, значит, все шло вроде бы хорошо. В глубине храма виднелся грязноватый бассейн.

В нем плескалось престарелое пресмыкающееся, которое явно принадлежало к местному руководству. Я заковылял к нему, а оно бросило на меня холодный рыбий взгляд и что-то пробулькало.

Машина-переводчик прошептала мне на ухо:

— Во имя тринадцатого греха, скажи, кто ты и что тебе здесь надобно?

Я изогнул свое чешуйчатое тело самым благородным образом и показал рукой на потолок:

— Ваши предки послали меня помочь вам. Я явился, чтобы возродить Священный источник.

Позади меня послышалось гудение голосов, но предводитель не говорил ни слова. Он медленно погружался в воду, пока на поверхности не остались одни глаза. Мне казалось, что я слышу, как шевелятся мозги за его замшелым лбом. Потом он вскочил и ткнул в меня конечностью, с которой капала вода:

— Ты лжец! Ты не наш предок! Мы…

— Стоп! — загремел я, не давая ему зайти так далеко, откуда бы он уже не смог пойти на попятный. — Я сказал, что ваши предки меня послали… Я не принадлежу к числу ваших предков. Не пытайтесь причинить мне вред, иначе гнев тех, кто ушел в иной мир, обратится на тебя.

Сказав это, я сделал угрожающий жест в сторону других жрецов и бросил на пол между ними и собой крохотную гранатку. В полу образовалась порядочная воронка, грохота и дыма получилось много.

Главный ящер решил, что мои доводы убедительны, и немедленно созвал совещание шаманов.

Оно, разумеется, состоялось в общественном бассейне, и мне пришлось тоже залезть в него. Мы разевали пасти и булькали примерно с час — за это время и были решены все важные пункты повестки дня.

Я узнал, что эти жрецы появились здесь не очень давно; всех предыдущих сварили в кипятке за то, что они дали иссякнуть Священному источнику. Я объяснил, что прибыл лишь с одной целью — помочь им возродить поток. Жрецы решили рискнуть, и все мы выбрались из бассейна. Грязь струйками стекала с нас на пол. В саму пирамиду вела запертая и охранявшаяся дверь. Когда ее открыли, главный ящер обернулся ко мне.

— Ты, несомненно, знаешь закон, — сказал он. — Поскольку прежние жрецы были излишне любопытны, теперь введено правило, которое гласит, что только слепые могут входить в святая святых.

Я готов побиться об заклад, что он улыбался, если только тридцать зубов, торчащих из чего-то вроде щели в старом чемодане, можно назвать улыбкой.

Он тут же дал знак подручному, который принес жаровню с древесным углем и раскаленными докрасна железками. Я с разинутым ртом стоял и смотрел, как он помешал угли, вытянул из них самую красную железку и направился ко мне. Он уже нацелился на мой правый глаз, когда я снова обрел дар речи.

— Порядок этот, разумеется, правильный, — сказал я. — Ослеплять необходимо. Но в данном случае вам придется ослепить меня перед уходом из святая святых, а не теперь. Мне нужны глаза, чтобы увидеть, что случилось со Священным источником. Когда вода потечет снова, я буду смеяться, сам подставляя глаза раскаленному железу.

Ему понадобилось полминуты, чтобы обдумать все и согласиться со мной. Палач хрюкнул и подбросил угля в жаровню. Дверь с треском распахнулась, я проковылял внутрь; потом она захлопнулась за мной, и я очутился один в темноте.

Но ненадолго… Поблизости послышалось шарканье. Я зажег фонарь. Ко мне ощупью шли три жреца, на месте их глазных яблок виднелась красная обожженная плоть. Они знали, чего я хотел, и повели меня, не говоря ни слова.

Потрескавшаяся и крошащаяся каменная лестница привела нас к прочной металлической двери с табличкой, на которой архаическим шрифтом было написано:

«МАЯК «МАРК-III» — ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Доверчивые строители возлагали свои надежды только на табличку — на двери не было и следа замка. Один из ящеров просто повернул ручку, и мы оказались внутри маяка.

Я потянул за «молнию» на груди своего маскировочного костюма и достал чертежи. Вместе с верными жрецами, которые, спотыкаясь, шли за мной, я отыскал комнату, где был пульт управления, и включил свет. Аварийные батареи почти разрядились, электричества хватило лишь на то, чтобы дать тусклый свет. Шкалы и индикаторы, кажется, были в порядке, они сияли — уж что-что, а непрерывная чистка была им обеспечена.

Я прочел показания приборов, и догадки мои подтвердились. Один из ревностных ящеров каким-то образом открыл бокс с переключателями и почистил их. Он случайно нажал один из них, и это вызвало аварию.

Вернее, с этого все началось. Покончить с бедой нельзя было простым щелчком переключателя, отчего водяной клапан снова заработал бы. Этим клапаном предполагалось пользоваться только в случае ремонта, после того как в реактор впущена вода. Если вода отключалась от действующего реактора, она начинала переливаться через край, и автоматическая предохранительная система направляла ее в колодец.

Я мог легко пустить воду снова, но в реакторе не было горючего.

Мне не хотелось возиться с топливом. Гораздо легче было бы установить новый источник энергии. На борту корабля у меня было устройство, по размерам раз в десять меньше старинного ведра с болтами, установленного на «Марке-III», и, по крайней мере, раза в четыре мощнее. Но прежде я осмотрел весь маяк. За две тысячи лет что-нибудь да должно было износиться.

Старики, предки наши, надо отдать им должное, строили хорошо. Девяносто процентов механизмов не имело движущихся частей, и износу им не было никакого. Например, труба, по которой подавалась вода с крыши. Стенки у нее были трехметровой толщины… это у трубы-то, в которую едва бы прошла моя голова. Кое-какая работенка мне все-таки нашлась, и я составил список нужных деталей.

Детали, новый источник энергии и разная мелочь были аккуратно сложены на корабле. Глядя на экран, я тщательно проверил все части, прежде чем они были уложены в металлическую клеть. Перед рассветом, в самый темный час ночи, мощный «глаз» опустил клеть рядом с храмом и умчался незамеченный.

С помощью «соглядатая» я наблюдал, как жрецы пытались ее открыть. Когда они убедились, что их попытки тщетны, через динамик, спрятанный в клети, я прогрохотал им приказ. Почти целый день они пыхтели, втаскивая тяжелый ящик по узким лестницам башни, а я в это время хорошо поспал. Когда я проснулся, ящик уже вдвинули в дверь маяка.

Ремонт отнял у меня не много времени. Ослепленные жрецы жалобно стонали, когда я вскрывал переборки, чтобы добраться до реактора. Я даже установил в трубе специальное устройство, чтобы вода приобрела освежающую рептилий радиоактивность, которой обладал прежний Священный источник. На этом закончилась работа, которой от меня ждали.

Я щелкнул переключателем, и вода снова потекла.

Несколько минут вода бурлила по сухим трубам, а потом за стенами пирамиды раздался рев, потрясший ее каменное тело. Воздев руки, я отправился на церемонию выжигания глаз.

Ослепленные ящеры ждали меня у двери, и вид у них был более несчастный, чем обычно. Причину этого я понял, когда попробовал открыть дверь — она была заперта и завалена с другой стороны.

— Решено, — сказал ящер, — что ты останешься здесь навеки и будешь смотреть за Священным источником. Мы останемся с тобой и будем прислуживать тебе.

Очаровательная перспектива — вечное заточение в маяке с тремя слепыми ящерами. Несмотря на их гостеприимство, я не мог принять этой чести.

— Как вы осмеливаетесь задерживать посланца ваших предков!

Я включил динамик на полную громкость, и от вибрации у меня чуть не лопнула голова.

Ящеры съежились от страха, а я тонким лучом лазера обвел дверь по косякам. Раздался треск и грохот развалившейся баррикады, и дверь освободилась. Я толчком открыл ее. Не успели слепые жрецы опомниться, как я вытолкал их наружу.

Их коллеги стояли у подножия лестницы и возбужденно галдели, пока я намертво заваривал дверь. Пробежав сквозь толпу, я остановился перед главным жрецом, по-прежнему лежавшим в своем бассейне. Он медленно ушел под воду.

— Какая невежественность! — кричал я. Ящер пускал под водой пузыри. — Предки рассердились и навсегда запретили входить во внутреннюю башню. Впрочем, они настолько добры, что источник вам оставили. Теперь я должен вернуться… Побыстрее совершайте церемонию!..

Пыточных дел мастер был так испуган, что не двинулся с места. Я выхватил у него раскаленную железку. От прикосновения к щеке под пластиковой кожей на глаза мне опустилась стальная пластина. Потом я крепко прижал раскаленную железку к фальшивым глазным яблокам, и пластик запах горелым мясом.

Толпа зарыдала, когда я бросил железку и, спотыкаясь, сделал несколько кругов. Признаться, имитация слепоты получилась у меня довольно неплохо.

Боясь, как бы ящерам не пришла в голову какая-нибудь новая светлая идея, я нажал кнопку, и появился мой пластиковый птеродактиль. Разумеется, я не мог его видеть, но почувствовал, что он здесь, когда защелки на его когтях сцепились со стальными пластинками, прикрывавшими мои плечи.

После выжигания глаз я повернулся не в ту сторону, и мой крылатый зверь подцепил меня задом наперед. Я хотел улететь с достоинством, слепые глаза должны были смотреть на заходящее солнце, а вместо этого я оказался повернутым к толпе. Но я сделал все, что мог, — отдал ящерам честь. В следующее мгновение я уже был далеко.

Когда я поднял стальную пластину и проковырял дырки в жженом пластике, пирамида уже стремительно уменьшалась в размерах, у основания ее кипел ключ, а счастливая толпа пресмыкающихся барахталась в радиоактивном потоке. Я стал припоминать, все ли сделано.

Во-первых, маяк отремонтирован.

Во-вторых, дверь запечатана, так что никакого вредительства, нечаянного или намеренного, больше не будет.

В-третьих, жрецы должны быть удовлетворены. Вода снова бежит, мои глаза в соответствии с правилами выжжены, у жреческого сословия снова есть дело.

И в-четвертых, в будущем ящеры, наверно, допустят на тех же условиях нового ремонтника, если маяк снова выйдет из строя. По крайней мере, я не сделал им ничего плохого — если бы я кого-нибудь убил, это настроило бы их против будущих посланцев от предков.

На корабле, стягивая с себя чешуйчатый костюм, я радовался, что в следующий раз сюда придется лететь уже какому-нибудь другому ремонтнику.

Перевел с английского Д. Жуков

Айзек Азимов

И тьма пришла

Если бы звезды вспыхивали в ночном небе лишь раз в тысячу лет, какой горячей верой прониклись бы люди, в течение многих поколений сохраняя память о граде божьем!

Эмерсон

Атон 77, ректор Сароского университета, воинственно оттопырил нижнюю губу и в бешенстве уставился на молодого журналиста Теремон 762 и не ждал ничего другого. Когда он еще только начинал и статьи, которые теперь перепечатывали десятки газет, были только безумной мечтой желторотого юнца, он уже специализировался на «невозможных» интервью. Это стоило ему кровоподтеков, синяков и переломов, но зато он научился сохранять хладнокровие и уверенность в себе при любых обстоятельствах.

Поэтому он опустил протянутую руку, которую тот так демонстративно отказался пожать, и спокойно ждал, пока гнев престарелого ректора остынет. Все астрономы — чудаки, а Атон, если судить по тому, что он вытворял последние два месяца, — чудак из чудаков.

Атон 77 снова обрел дар речи, и, хотя голос прославленного астронома дрожал от сдерживаемой ярости, говорил он по своему обыкновению размеренно, тщательно подбирая слова.

— Явившись ко мне с таким наглым предложением, сэр, вы проявили дьявольское нахальство…

— Но, сэр, в конце концов… — облизнув пересохшие губы, робко перебил его Бини 25, широкоплечий телефотограф обсерватории.

Ректор обернулся, одна седая бровь поползла кверху.

— Не вмешивайтесь, Бини. Я готов поверить, что вы привели сюда этого человека, руководствуясь самыми добрыми намерениями, но сейчас я не потерплю никаких пререканий.

Теремон решил, что ему пора принять участие в этом разговоре.

— Ректор Атон, если вы дадите мне возможность договорить…

— Нет, молодой человек, — возразил Атон, — все, что вы могли сказать, вы уже сказали за эти последние два месяца в своих ежедневных статьях. Вы возглавили широкую газетную кампанию, направленную на то, чтобы помешать мне и моим коллегам подготовить мир к угрозе, которую теперь уже нельзя предотвратить. Вы не остановились перед сугубо личными оскорбительными нападками на персонал обсерватории и старались сделать его посмешищем.

Ректор взял со стола экземпляр сароской «Хроники» и свирепо взмахнул им.

— И даже такому известному наглецу, как вы, следовало бы подумать, прежде чем являться ко мне с просьбой, чтобы я разрешил вам собрать здесь материал для статьи о том, что произойдет сегодня! Именно вам из всех журналистов!

Атон швырнул газету на пол, шагнул к окну и сцепил руки за спиной.

— Можете идти, — бросил он через плечо. Он угрюмо смотрел на горизонт, где садилась Гамма, самое яркое из шести солнц планеты. Светило уже потускнело и пожелтело в дымке, затянувшей даль, и Атон знал, что если увидит его вновь, то лишь безумцем.

Он резко обернулся.

— Нет, погодите! Идите сюда! — сделав властный жест, сказал Атон. — Я дам вам материал.

Журналист, который и не собирался уходить, медленно подошел к старику. Атон показал рукой на небо:

— Из шести солнц в небе осталась только Бета. Вы видите ее?

Вопрос был излишним. Бета стояла почти в зените[20], по мере того как сверкающие лучи Гаммы гасли, красноватая Бета окрашивала все кругом в непривычный оранжевый цвет. Бета находилась в афелии[21]. Такой маленькой Теремон ее еще никогда не видел. И только она одна светила сейчас на небе Лагаша[22].

Собственное солнце Лагаша, Альфа, вокруг которого образовалась планета, находилось по другую ее сторону, так же как и две другие пары дальних солнц. Красный карлик Бета (ближайшая соседка Альфы) осталась в одиночестве, в зловещем одиночестве.

В лучах солнца лицо Атона казалось багровым.

— Не пройдет и четырех часов, — сказал он, — как наша цивилизация кончит свое существование. И это произойдет потому, что Бета, как вы видите, осталась на небе одна. — Он угрюмо улыбнулся. — Напечатайте это! Только некому будет читать.

— Но если пройдет четыре часа… и еще четыре… и ничего не случится? — вкрадчиво спросил Теремон.

— Пусть это вас не беспокоит. Многое случится.

— Не спорю! И все же… если ничего не случится?

Бини 25 рискнул снова заговорить:

— Сэр, мне кажется, вы должны выслушать его.

— Не следует ли поставить этот вопрос на голосование, ректор Атон? — сказал Теремон.

Пятеро ученых (остальные сотрудники обсерватории), до этих пор сохранявшие благоразумный нейтралитет, насторожились.

— В этом нет необходимости, — отрезал Атон. Он достал из кармана часы. — Раз уж ваш друг Бини так настаивает, я даю вам пять минут. Говорите.

— Хорошо! Ну что изменится, если вы дадите мне возможность описать дальнейшее как очевидцу? Если ваше предсказание сбудется, мое присутствие ничему не помешает: ведь в таком случае моя статья так и не будет написана. С другой стороны, если ничего не произойдет, вы должны ожидать, что над вами в лучшем случае будут смеяться. Так не лучше ли, чтобы этим смехом дирижировала дружеская рука?

— Это свою руку вы называете дружеской? — огрызнулся Атон.

— Конечно! — Теремон сел и закинул ногу за ногу. — Мои статьи порой бывали резковаты, но каждый раз я оставлял вопрос открытым. В конце концов, сейчас не тот век, когда можно пророчить Лагашу «приближение конца света». Вы должны понимать, что люди больше не верят в Книгу откровений и их раздражает, когда ученые поворачивают на сто восемьдесят градусов и говорят, что хранители Культа были все-таки правы…

— Никто этого не говорит, молодой человек, — перебил его Атон. — Хотя многие сведения были сообщены нам хранителями Культа, результаты наших исследований свободны от культового мистицизма. Факты суть факты, а так называемая «мифология» Культа, бесспорно, опирается на определенные факты. Мы их объяснили, лишив былой таинственности. Заверяю вас, хранители Культа теперь ненавидят нас больше, чем вы.

— Я не питаю к вам никакой ненависти. Я просто пытаюсь доказать вам, что широкая публика настроена скверно. Она раздражена.

Атон насмешливо скривил губы.

— Ну и пусть себе раздражаются.

— Да, но что будет завтра?

— Никакого завтра не будет.

— Но если будет? Предположим, что будет… Только подумайте, что произойдет. Раздражение может перерасти во что-нибудь серьезное. Ведь, как вам известно, деловая активность за эти два месяца пошла на убыль. Вкладчики не очень-то верят, что наступает конец мира, но все-таки предпочитают пока держать свои денежки при себе. Обыватели тоже не верят дам, но все же откладывают весенние покупки… так, на всякий случай. Вот в чем дело. Как только все это кончится, биржевые воротилы возьмутся за вас. Они скажут, что раз сумасшедшие… прошу прощения… способны в любое время поставить под угрозу процветание страны, изрекая нелепые предсказания, то планете следует подумать, как их унять. И тогда будет жарко, сэр.

Ректор смерил журналиста суровым взглядом.

— И какой же выход из положения предлагаете вы?

Теремон улыбнулся.

— Я предлагаю взять на себя освещение вопроса в прессе. Я могу повернуть дело, так, что он будет казаться только смешным. Конечно, выдержать это будет трудно, так как я сделаю вас полными идиотами, но, если я заставлю людей смеяться над вами, их гнев остынет. А взамен мой издатель просит одного — не давать сведений никому, кроме меня.

— Сэр, — кивнув, выпалил Бини, — все мы думаем, что он прав. За последние два месяца мы предусмотрели все, кроме той миллионной доли вероятности, что в нашей теории или в ваших расчетах может крыться какая-то ошибка. Это мы тоже должны предусмотреть.

Остальные одобрительно зашумели, и Атон поморщился так, будто во рту у него была страшная горечь.

— В таком случае можете оставаться, если хотите. Однако, пожалуйста, постарайтесь не мешать нам. Помните также, что здесь руководитель я, и, какой бы точки зрения вы ни придерживались в своих статьях, я требую содействия и уважения к…

Он говорил, заложив руки за спину, и его морщинистое лицо выражало твердую решимость. Он мог бы говорить бесконечно долго, если бы его не перебил новый голос.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка! — раздался высокий тенор, и пухлые щеки вошедшего растянулись в довольной улыбке. — Почему у вас такой похоронный вид? Надеюсь, все сохраняют спокойствие и твердость духа?

Атон недоуменно нахмурился и спросил раздраженно:

— Какого черта вы сюда притащились, Ширин? Я думал, вы собираетесь остаться в Убежище.

Ширин рассмеялся и плюхнулся на стул.

— Да провались оно, это Убежище! Оно мне надоело. Я хочу быть здесь, в центре событий. Неужто, по-вашему, я совершенно нелюбопытен? Я хочу увидеть Звезды, о которых без конца твердят хранители Культа. — Он потер руки и добавил уже более серьезным тоном: — На улице холодновато. Ветер такой, что на носу повисают сосульки. Бета так далеко, что совсем не греет.

Седовласый ректор вдруг вспылил:

— Почему вы изо всех сил стараетесь делать всякие нелепости, Ширин? Какая польза от вас тут?

— А какая польза от меня там? — В притворном смирении Ширин развел руками. — В Убежище психологу делать нечего. Там нужны люди действия и сильные, здоровые женщины, способные рожать детей. А я? Для человека действия во мне лишних фунтов сто, а рожать детей я вряд ли сумею. Так зачем там нужен лишний рот? Здесь я чувствую себя на месте.

— А что такое Убежище? — деловито спросил Теремон.

Ширин как будто только теперь увидел журналиста. Он нахмурился и надул полные щеки.

— А вы, рыжий, кто вы такой?

Атон сердито сжал губы, но потом неохотно пробормотал:

— Это Теремон 762, газетчик. Полагаю, вы о нем слышали.

Журналист протянул руку.

— А вы, конечно, Ширин 501 из Сароского университета. Я слышал о вас. — И он повторил свой вопрос: — Что такое Убежище?

— Видите ли, — сказал Ширин, — нам все-таки удалось убедить горстку людей в правильности нашего предсказания… э… как бы это поэффектнее выразиться… рокового конца, и эта горстка приняла соответствующие меры. В основном это семьи персонала обсерватории, некоторые преподаватели университета и кое-кто из посторонних. Всех вместе их сотни три, но три четверти этого числа составляют женщины и дети.

— Понимаю! Они спрятались там, где Тьма, и эти… э… Звезды не доберутся до них, и они останутся поэтому целы, когда весь остальной мир сойдет с ума. Если им удастся, конечно. Ведь это будет нелегко. Человечество потеряет рассудок, большие города запылают — в такой обстановке выжить будет трудновато. Но у них есть припасы, вода, надежный приют, оружие…

— У них есть не только это, — сказал Атон. — У них есть все наши материалы, кроме тех, которые мы собираем сегодня. Эти материалы жизненно необходимы для следующего цикла, и именно они должны уцелеть. Остальное неважно.

Теремон протяжно присвистнул и задумался. Люди, стоявшие у стола, достали доску для коллективных шахмат и начали играть вшестером. Ходы делались быстро и молча. Все глаза были устремлены на доску.

Теремон несколько минут внимательно следил за игроками, а потом встал и подошел к Атону, который сидел в стороне и шепотом разговаривал с Ширином.

— Послушайте, — сказал он. — Давайте пойдем куда-нибудь, чтобы не мешать остальным. Я хочу спросить вас кое о чем.

Престарелый астроном нахмурился и угрюмо посмотрел на него, но Ширин ответил весело:

— С удовольствием. Мне будет только полезно немного поболтать. Атон как раз рассказывал мне, какой реакции, по вашему мнению, можно ожидать, если предсказание не исполнится… и я согласен с вами. Кстати, я читаю ваши статьи довольно регулярно, и взгляды ваши мне в общем нравятся.

— Прошу вас, Ширин… — проворчал Атон.

— Что? Хорошо, хорошо. Мы пойдем в соседнюю комнату. Во всяком случае, кресла там помягче.

Кресла в соседней комнате действительно были мягкими. На окнах там висели тяжелые красные шторы, а на полу лежал палевый ковер. В красновато-кирпичных лучах Беты и шторы и ковер приобрели цвет запекшейся крови.

Теремон вздрогнул.

— Я отдал бы десять бумажек за одну секунду настоящего белого света. Жаль, что Гаммы или Дельты нет на небе.

— О чем вы хотели нас спросить? — перебил его Атон. — Пожалуйста, помните, что у нас мало времени. Через час с четвертью мы поднимемся наверх, и после этого разговаривать будет некогда.

— Ну так вот, — сказал Теремон, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки. — Вы все здесь так серьезны, что я начинаю верить вам. И я бы хотел, чтобы вы объяснили мне, в чем, собственно, все дело.

Атон вспылил:

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы осыпали нас насмешками, даже не узнав как следует, что мы утверждаем?

Журналист смущенно улыбнулся.

— Ну не совсем так, сэр. Общее представление я имею. Вы утверждаете, что через несколько часов во всем мире наступит Тьма и все человечество впадет в буйное помешательство. Я только спрашиваю: как вы объясняете это с научной точки зрения?

— Нет, так вопрос не ставьте, — вмешался Ширин. — В этом случае, если Атон будет расположен ответить, вы утонете в море цифр и диаграмм. И так ничего и не поймете. А вот если вы спросите меня, то услышите объяснение, доступное для простых смертных.

— Ну хорошо, считайте, что я спросил об этом вас.

— Тогда сначала я хотел бы выпить. Он потер руки и взглянул на Атона.

— Воды? — ворчливо спросил Атон.

— Не говорите глупостей!

— Это вы не говорите глупостей! Сегодня никакого спиртного! Мои сотрудники могут не устоять перед искушением и напиться. Я не имею права рисковать.

Психолог что-то проворчал. Обернувшись к Теремону, он устремил на него пронзительный взгляд и начал:

— Вы, конечно, знаете, что история цивилизации Лагаша носит цикличный характер… Повторяю, цикличный!

— Я знаю, — осторожно заметил Теремон, — что это распространенная археологическая гипотеза. Значит, теперь ее считают абсолютно верной?

— Пожалуй. В этом нашем последнем столетии она получила общее признание. Этот цикличный характер является… вернее, являлся, одной из величайших загадок. Мы обнаружили ряд цивилизаций — целых девять, но могли существовать и другие. Все эти цивилизации в своем развитии доходили до уровня, сравнимого с нашим, и все они, без исключения, погибли от огня на самой высшей ступени развития их культуры. Никто не может сказать, почему это происходило. Все центры культуры выгорали дотла, и не оставалось ничего, что подсказало бы причину катастрофы.

Теремон внимательно слушал.

— А разве у нас не было еще и каменного века?

— Очевидно, был, но практически о нем известно лишь то, что люди тогда ненамного отличались от очень умных обезьян. Таким образом, его можно не брать в расчет.

— Понимаю. Продолжайте.

— Прежние объяснения этих повторяющихся катастроф носили более или менее фантастический характер. Одни говорили, что на Лагаш периодически проливались огненные дожди, другие утверждали, что Лагаш время от времени проходит сквозь солнце, третьи — еще более нелепые вещи. Но существовала теория, совершенно отличающаяся от остальных, она дошла до нас из глубины веков.

— Я знаю, о чем вы говорите. Это миф о Звездах, который записан в Книге откровений хранителя Культа.

— Совершенно верно, — с удовлетворением отметил Ширин. — Хранители Культа утверждают, будто каждые две с половиной тысячи лет Лагаш попадал в колоссальную пещеру, так что все солнца исчезали и на весь мир опускался полный мрак. А потом, говорят они, появлялись так называемые Звезды, которые отнимали у людей души и превращали их в неразумных скотов, так что они губили цивилизацию, созданную ими же самими. Конечно, хранители Культа разбавляют все это невероятным количеством религиозной мистики, но основная идея такова. — Ширин помолчал, переводя дух. — А теперь мы подходим к Теории Всеобщего Тяготения.

Он произнес эту фразу так, словно каждое слово начиналось с большой буквы, — и тут Атон отвернулся от окна, презрительно фыркнул и сердито вышел из комнаты.

Ширин и Теремон посмотрели ему вслед.

— Что случилось? — спросил Теремон.

— Ничего особенного, — ответил Ширин. — Еще двое его сотрудников должны были явиться сюда несколько часов назад, но их все еще нет. А у него каждый человек на счету: все, кроме самых нужных специалистов, ушли в Убежище.

— Вы думаете, они дезертировали?

— Кто? Фаро и Йимот? Конечно, нет. И все же, если они не вернутся в течение часа, это усложнит ситуацию. — Он неожиданно вскочил на ноги, и его глаза весело блеснули. — Однако раз уж Атон ушел…

Подойдя на цыпочках к ближайшему окну, он присел на корточки, вытащил бутылку из шкафчика, встроенного под подоконником, и встряхнул ее — красная жидкость в бутылке соблазнительно булькнула.

— Я так и знал, что Атону про это неизвестно, — заметил он, поспешно возвращаясь к своему креслу. — Вот! У нас только один стакан — его, поскольку вы гость, возьмите вы. Я буду пить из бутылки. — И он осторожно наполнил стаканчик.

Теремон встал, собираясь отказаться, но Ширин смерил его строгим взглядом.

— Молодой человек, старших надо уважать. Журналист сел с мученическим видом.

— Тогда продолжайте рассказывать, старый плут.

Психолог поднес ко рту горлышко бутылки, и кадык его задергался. Затем он довольно крякнул, чмокнул губами и продолжал:

— А что вы знаете о тяготении?

— Только то, что оно было открыто совсем недавно и теория эта почти не разработана, а формулы настолько сложны, что на Лагаше постигнуть ее способны всего двенадцать человек.

— Чепуха! Ерунда! Я изложу сущность этой теории в двух словах. Закон всеобщего тяготения утверждает, что между всеми телами Вселенной существует связующая сила и что величина силы, связующей два любых данных тела, пропорциональна произведению их масс, деленному на квадрат расстояния между ними.

— И все?

— Этого вполне достаточно! Понадобилось четыре века, чтобы открыть этот закон.

— Почему ж так много? В вашем изложении он кажется очень простым.

— Потому что великие законы не угадываются в минуты вдохновения, как это думают. Для их открытия нужна совместная работа ученых всего мира в течение столетий. После того как Генови 41 открыл, что Лагаш вращается вокруг солнца Альфа, а не наоборот[23] (а это произошло четыреста лет назад), астрономы поработали очень много. Они наблюдали, анализировали и точно определили сложное движение шести солнц. Выдвигалось множество теорий, их проверяли, изменяли, отвергали и превращали во что-то еще. Это была чудовищная работа.

Теремон задумчиво кивнул и протянул стаканчик. Ширин нехотя наклонил бутылку, и на донышко стекло несколько рубиновых капель.

— Двадцать лет назад, — продолжал он, промочив горло, — было наконец доказано, что закон всеобщего тяготения точно объясняет орбитальное движение шести солнц. Это была великая победа.

Ширин встал и направился к окну, не выпуская из рук бутылки.

— А теперь мы подходим к главному. За последнее десятилетие орбита, по которой Лагаш обращается вокруг солнца Альфа, была вновь рассчитана на основе этого закона, и оказалось, что полученные результаты не соответствуют реальной орбите, хотя были учтены все возмущения, вызываемые другими солнцами. Либо закон не был верен, либо существовал еще один, неизвестный фактор.

Теремон подошел к Ширину, который стоял у окна и смотрел на шпили Capo, кроваво пылавшие на горизонте за лесистыми склонами холмов. Бросив взгляд на Бету, журналист почувствовал возрастающую неуверенность и тревогу. Крохотное красное пятнышко зловеще рдело в зените.

— Продолжайте, сэр, — тихо сказал он.

— Астрономы целые годы топтались на месте, и каждый предлагал теорию еще более несостоятельную, чем прежние, пока… пока Атон по какому-то наитию не обратился к Культу. Глава Культа, Сор 5, располагал сведениями, которые значительно упростили решения проблемы. Атон пошел по новому пути. А что, если существует еще одно несветящееся планетное тело, подобное Лагашу[24]? В таком случае оно, разумеется, будет сиять только отраженным светом, и если поверхность этого тела сложена из таких же голубоватых пород, как и большая часть поверхности Лагаша, то в красном небе вечное сияние солнц сделало бы его невидимым… как бы поглотило его.

Теремон присвистнул.

— Что за нелепая мысль!

— По-вашему, нелепая! Ну так слушайте. Предположим, что это тело вращается вокруг Лагаша на таком расстоянии, по такой орбите и обладает такой массой, что его притяжение в точности объясняет отклонения орбиты Лагаша от теоретической… Вы знаете, что бы тогда случилось?

Журналист покачал головой.

— Время от времени это тело заслоняло бы собой какое-нибудь солнце, — сказал Ширин и залпом допил бутылку.

— И наверно, так и происходит, — решительно сказал Теремон.

— Да! Но в плоскости его обращения лежит только одно солнце, — он показал пальцем на маленькое солнце, — Бета! И было установлено, что затмение происходит только тогда, когда из солнц над нашим полушарием остается лишь Бета, находящаяся при этом на максимальном расстоянии от Лагаша. А Луна в этот момент находится от него на минимальном расстоянии. Видимый диаметр Луны в семь раз превышает диаметр Беты, так что тень ее закрывает всю планету, и затмение длится половину суток. Причем, на Лагаше не остается ни одного освещенного местечка. И такое затмение случается каждые две тысячи сорок девять лет!

На лице Теремона не дрогнул ни один мускул.

— Это и есть материал для моей статьи? Психолог кивнул.

— Да, тут все. Сначала затмение (оно начнется через три четверти часа)… потом всеобщая Тьма и, быть может, пресловутые Звезды… потом безумие и конец цикла.

Ширин задумался и добавил угрюмо:

— У нас в распоряжении было только два месяца (я говорю о сотрудниках обсерватории) — слишком малый срок, чтобы доказать Лагашу, какая ему грозит опасность. Возможно, на это не хватило бы и двух столетий. Но в Убежище хранятся наши записки, и сегодня мы сфотографируем затмение. Следующий цикл с самого начала будет знать истину, и, когда наступит следующее затмение, человечество наконец будет готово к нему. Кстати, это тоже материал для вашей статьи.

Теремон открыл окно, и сквозняк всколыхнул шторы. Холодный ветер трепал волосы журналиста, а он смотрел на свою руку, освещенную багровым солнечным светом. Внезапно он обернулся и сказал возмущенно:

— Почему вдруг я должен обезуметь из-за этой Тьмы?

Ширин, улыбаясь какой-то своей мысли, машинально вертел в руке пустую бутылку.

— Молодой человек, а вы когда-нибудь бывали во Тьме?

Журналист прислонился к стене и задумался.

— Нет. Пожалуй, нет. Но я знаю, что это такое. Это… — Он неопределенно пошевелил пальцами, но потом нашелся: — Это просто когда нет света. Как в пещерах.

— А вы бывали в пещере?

— В пещере? Конечно, нет!

— Я так и думал. На прошлой неделе я попытался — чтобы проверить себя… Но попросту сбежал. Я шел, пока вход в пещеру не превратился в пятнышко света, а кругом все было черно. Мне и в голову не приходило, что человек моего веса способен бежать так быстро.

— Ну, если говорить честно, — презрительно кривя губы, сказал Теремон, — на вашем месте я вряд ли побежал бы.

Психолог, досадливо хмурясь, пристально посмотрел на журналиста.

— А вы хвастунишка, как я погляжу. Ну-ка попробуйте задернуть шторы.

Теремон с недоумением посмотрел на него.

— Для чего? Будь в небе четыре или пять солнц, может быть, и стоило бы умерить свет, но сейчас и без того его мало.

— Вот именно. Задерните шторы, а потом идите сюда и сядьте.

— Ладно.

Теремон взялся за шнурок с кисточкой и дернул. Медные кольца просвистели по палке, красные шторы закрыли окно, и комнату сдавил красноватый полумрак.

В тишине глухо прозвучали шаги Теремона. Но на полпути к столу он остановился.

— Я вас не вижу, сэр, — прошептал он.

— Идите ощупью, — напряженным голосом посоветовал Ширин.

— Но я не вижу вас, сэр, — тяжело дыша, сказал журналист. — Я ничего не вижу.

— А чего же вы ожидали? — угрюмо спросил Ширин. — Идите сюда и садитесь!

Снова раздались медленные, неуверенные шаги. Слышно было, как Теремон ощупью ищет стул. Журналист сказал хрипло:

— Добрался. Я… все нормально.

— Вам это нравится?

— Н-нет. Это отвратительно. Словно стены… — Он замолк. — Словно стены сдвигаются. Мне все время хочется раздвинуть их. Но я не схожу с ума! Да и вообще это ощущение уже слабеет.

— Хорошо. Теперь отдерните шторы.

В темноте послышались осторожные шаги и шорох задетой материи. Теремон нащупал шнур, и раздалось победное «з-з-з» отдергиваемой портьеры. В комнату хлынул красный свет, и Теремон радостно вскрикнул, увидев солнце.

Ширин тыльной стороной руки стер пот со лба и дрожащим голосом сказал:

— А это была всего-навсего темнота в комнате.

— Вполне терпимо, — беспечно произнес Теремон.

— Да, в комнате. Но вы были два года назад на Выставке столетия в Джонглоре?

— Нет, как-то не собрался. Ехать за шесть тысяч миль даже ради того, чтобы посмотреть выставку, не стоит.

— Ну а я там был. Вы, наверное, слышали про «Таинственный туннель», который затмил все аттракционы… во всяком случае, в первый месяц?

— Да. Если не ошибаюсь, с ним связан какой-то скандал?

— Не ошибаетесь, но дело замяли. Видите ли, этот «Таинственный туннель» был обыкновенным туннелем длиной в милю… но без освещения. Человек садился в открытый вагончик и пятнадцать минут ехал через Тьму. Пока это развлечение не запретили, оно было очень популярно.

— Конечно. Людям нравится ощущение страха, если только это игра. Ребенок с самого рождения инстинктивно боится трех вещей: громкого шума, падения и отсутствия света. Вот почему считается, что напугать человека внезапным криком — это очень остроумная шутка. Вот почему так любят кататься на досках в океанском прибое. И вот почему «Таинственный туннель» приносил большие деньги. Люди выходили из Тьмы, трясясь, задыхаясь, полумертвые от страха, но продолжали платить деньги, чтобы попасть в туннель.

— Погодите-ка, я, кажется, припоминаю. Несколько человек умерли, находясь в туннеле, верно? Об этом ходили слухи после того, как туннель был закрыт.

— Умерли двое-трое, — сказал психолог пренебрежительно. — Это пустяки! Владельцы туннеля выплатили компенсацию семьям умерших и убедили муниципалитет Джонглора не принимать случившееся во внимание: в конце концов, если людям со слабым сердцем вздумалось прокатиться по туннелю, то они сделали это на свой страх и риск, ну а в будущем этого не повторится! В помещении кассы с тех пор находился врач, осматривавший каждого пассажира, перед тем как тот садился в вагончик. После этого билеты и вовсе расхватывались!

— Так какой же вывод?

— Видите ли, дело этим не исчерпывалось. Некоторые из побывавших в туннеле чувствовали себя прекрасно и только отказывались потом заходить в помещения — в любые помещения: во дворцы, особняки, жилые дома, сараи, хижины, шалаши и палатки.

Теремон воскликнул с некоторой брезгливостью:

— Вы хотите сказать, что они отказывались уходить с улицы? Где же они спали?

— На улице.

— Но их надо было заставить войти в дом.

— О, их заставляли! И у этих людей начиналась сильнейшая истерика, и они изо всех сил старались расколотить себе голову о ближайшую стену. В помещении их можно было удержать только с помощью смирительной рубашки и инъекции морфия.

— Просто какие-то сумасшедшие!

— Вот именно. Каждый десятый из тех, кто побывал в туннеле, выходил оттуда таким. Власти обратились к психологам, и мы сделали единственную возможную вещь. Мы закрыли аттракцион.

Ширин развел руками.

— А что же происходило с этими людьми? — спросил Теремон.

— Примерно то же, что с вами, когда вам казалось, будто в темноте на вас надвигаются стены. В психологии есть специальный термин, который обозначает инстинктивный страх человека перед отсутствием света. Мы называем этот страх клаустрофобией, потому что отсутствие света всегда связано с закрытыми помещениями и бояться одного — значит бояться другого. Понимаете?

— И люди, побывавшие в туннеле?..

— И люди, побывавшие в туннеле, принадлежали к тем несчастным, чья психика не может противостоять клаустрофобии, которая овладевает ими во Тьме. Пятнадцать минут без света — это много; вы посидели без света всего две-три минуты и, если не ошибаюсь, успели утратить душевное равновесие. Эти люди заболевали так называемой «устойчивой клаустрофобией». Их скрытый страх перед Тьмой и помещениями вырывался наружу, становился активным и, насколько мы можем судить, постоянным. Вот к чему могут привести пятнадцать минут в темноте.

Наступило долгое молчание. Теремон нахмурился.

— Я не верю, что дело обстоит так скверно.

— Вы хотите сказать, что не желаете верить, — отрезал Ширин. — Вы боитесь поверить. Поглядите в окно.

Теремон поглядел в окно, а психолог продолжал:

— Вообразите Тьму повсюду. И нигде не видно света. Дома, деревья, поля, земля, небо — одна сплошная чернота и вдобавок еще, может быть, Звезды… какими бы они там ни были. Можете вы представить себе это?

— Да, могу, — сердито заявил Теремон. Ширин с неожиданной горячностью стукнул кулаком по столу.

— Вы лжете! Представить себе этого вы не можете. Ваш мозг устроен так, что в нем не укладывается это понятие, как не укладывается понятие бесконечности или вечности. Вы можете только говорить об этом. Крохотная доля этого уже угнетает вас, и, когда оно придет по-настоящему, ваш мозг столкнется с таким явлением, которое не сможет осмыслить. И вы сойдете с ума полностью и навсегда! Это несомненно! И он грустно добавил:

— И еще два тысячелетия отчаянной борьбы окажутся напрасными. Завтра на всем Лагаше не останется ни одного неразрушенного города.

Теремон немного успокоился.

— Почему вы так считаете? Я все еще не понимаю, отчего я должен сойти с ума только потому, что на небе нет солнца. Но даже если бы это случилось со мной и со всеми, то каким образом от этого пострадали бы города? Мы будем их взрывать, что ли?

Но Ширин рассердился и вовсе не был склонен шутить.

— Находясь во Тьме, чего бы вы жаждали больше всего? Чего бы требовали ваши инстинкты? Света, черт вас побери, света!

— Ну?

— А как бы вы добыли свет?

— Не знаю, — признался Теремон.

— Каков единственный способ получить свет, если не считать солнца?

— Откуда мне знать? Они стояли лицом к лицу.

— Вы бы что-нибудь сожгли, уважаемый! — сказал Ширин. — Вы когда-нибудь видели, как горит лес? Вы когда-нибудь отправлялись в далекие прогулки и варили обед на костре? А ведь горящее дерево дает не только жар. Оно дает свет, и люди знают это. А когда темно, им нужен свет, и они ищут его.

— И для этого жгут дерево?

— И для этого жгут все, что попадает под руку. Им нужен свет. Им надо что-то сжечь, и, если нет дерева, они жгут что попало. Свет во что бы то ни стало… и все населенные центры погибнут в пламени!

Они смотрели друг на друга так, словно все дело было в том, чтобы доказать, чья воля сильнее, а затем Теремон молча опустил глаза. Он дышал хрипло, прерывисто и вряд ли слышал, как за закрытой дверью, ведущей в соседнюю комнату, раздался шум голосов.

— По-моему, это голос Йимота, — сказал Ширин, стараясь говорить спокойно. — Наверно, они с Фаро вернулись. Пойдемте узнаем, что их задержало.

— Хорошо, — пробормотал Теремон. Он глубоко вздохнул и как будто очнулся.

Напряжение рассеялось.

В соседней комнате было очень шумно. Ученые сгрудились возле двух молодых людей, которые снимали верхнюю одежду и одновременно пытались отвечать на град вопросов, сыпавшийся на них.

Атон протолкался к ним и сердито спросил:

— Вы понимаете, что осталось меньше получаса? Где вы были?

Фаро 24 сел и потер руки. Его щеки покраснели от холода.

— Йимот и я только что закончили небольшой сумасшедший эксперимент, который мы предприняли на свой страх и риск. Мы пытались создать устройство, имитирующее появление Тьмы и Звезд, чтобы заранее иметь представление, как все это выглядит.

Эти слова вызвали оживление вокруг, а во взгляде Атона вдруг появился интерес.

— Вы об этом раньше ничего не говорили. Ну и что вы сделали?

— Мы с Йимотом обдумывали это уже давно, — сказал Фаро, — и готовили эксперимент, однако ничего не получилось…

— Но что же произошло? На этот раз ответил Йимот:

— Мы заперлись там и дали своим глазам возможность привыкнуть к темноте. Это совершенно ужасное ощущение — в полной Тьме кажется, будто на тебя валятся стены и потолок. Но мы преодолели это чувство и привели в действие механизм. Заслонки отодвинулись, и по всему потолку засверкали пятнышки света…

— Ну?

— Ну… и ничего. Вот что самое обидное. Ничего не произошло. Это была просто крыша с дырками, и только так мы ее и воспринимали. Мы проделывали опыт снова и снова… потому мы и задержались… но никакого эффекта не получилось.

Потрясенные услышанным, все молча повернулись к Ширину, который слушал с открытым ртом, словно окаменев.

Первым заговорил Теремон.

— Ширин, вы понимаете, какой удар это наносит вашей теории? — облегченно улыбаясь, сказал он.

Но Ширин нетерпеливо поднял руку.

— Нет, погодите. Дайте подумать. — Он щелкнул пальцами, поднял голову, и в его глазах уже не было выражения неуверенности или удивления. — Конечно…

Но он не договорил. Откуда-то сверху донесся звон разбитого стекла, и Бини, пробормотав: «Что за черт?» — бросился вверх по лестнице.

Остальные последовали за ним.

Дальнейшее произошло очень быстро. Оказавшись в куполе, Бини с ужасом увидел разбитые фотографические пластинки и склонившегося над ними человека; в бешенстве бросившись на незваного гостя, он мертвой хваткой вцепился ему в горло. Они покатились по полу, но тут в купол вбежали остальные сотрудники обсерватории, и незнакомец оказался буквально погребенным под десятками навалившихся на него разъяренных людей.

Последним в купол поднялся запыхавшийся Атон.

— Отпустите его! — сказал он.

Все неохотно подались назад, и незнакомца поставили на ноги. Он хрипло дышал, лоб у него был в синяках, а одежда порвана. Его рыжеватая бородка была тщательно завита по обычаю хранителей Культа.

Бини схватил его за шиворот и с ожесточением потряс.

— Что ты задумал, мерзавец? Эти пластинки…

— Я пришел сюда не ради них, — холодно сказал хранитель Культа. — Это была случайность.

Бини увидел, куда направлен его злобный взгляд, и зарычал:

— Понятно. Тебя интересовали сами фотоаппараты. Твое счастье, что ты уронил пластинки. Если бы ты коснулся «Моментальной Берты» или какой-нибудь другой камеры, ты бы у меня умер медленной смертью. Ну а теперь…

Он занес кулак, но Атон схватил его за рукав.

— Прекратите! Отпустите его! — приказал он. Молодой инженер заколебался и нехотя опустил руку.

Атон оттолкнул его и стал перед незваным гостем.

— Вас ведь зовут Латимер?

Хранитель Культа слегка поклонился и показал символ на своем бедре.

— Я Латимер 25, помощник третьего класса его святости Сора 5.

Седые брови Атона поползли вверх.

— И вы были здесь с его святостью, когда он посетил меня наделю назад?

Латимер поклонился во второй раз.

— Так чего же вы хотите?

— Того, что вы мне не дадите добровольно.

— Наверно, вас послал Сор 5… Или это ваша собственная инициатива?

— На этот вопрос я отвечать не буду.

— Мы должны ждать еще посетителей?

— И на этот вопрос я не отвечу.

Атон посмотрел на свои часы и нахмурился.

— Что вашему господину понадобилось от меня? Свои обязательства я выполнил.

Латимер едва заметно улыбнулся, но ничего не ответил.

— Я просил его, — сердито продолжал Атон, — сообщить мне сведения, которыми располагает только Культ, и эти сведения я получил. За это спасибо. В свою очередь, я обещал доказать, что догма Культа в существе своем истинна.

— Доказывать это нет нужды, — гордо возразил Латимер. — Книга откровений содержит все необходимые доказательства.

— Да. Для горстки верующих. Не делайте вид, что вы меня не понимаете. Я предложил обосновать ваши верования научно. И я это сделал!

Глаза хранителя Культа злобно сузились.

— Да, вы сделали это… но с лисьим лукавством, ибо ваши объяснения, якобы подтверждая наши верования, в то же время устранили всякую необходимость в них. Вы превратили Тьму и Звезды в явления природы, и они лишились своего подлинного значения. Это кощунство!

— В таком случае это не моя вина. Существуют объективные факты. И мне остается только констатировать их.

— Ваши «факты» — заблуждение и обман. Атон сердито топнул ногой.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю! — последовал ответ, исполненный слепой веры.

Ректор побагровел, и Бини что-то настойчиво зашептал ему на ухо. Но Атон жестом потребовал, чтобы он замолчал.

— И чего же хочет от нас Сор 5? Наверно, он все еще думает, что, пытаясь уговорить мир принять меры против угрозы безумия, мы мешаем спасению бесчисленных душ. Если это так важно для него, то пусть знает, что нам это не удалось.

— Сама попытка уже принесла достаточный вред, и вашему нечестивому стремлению получить сведения с помощью этих дьявольских приборов необходимо воспрепятствовать. Мы выполняем волю Звезд, и я жалею только о том, что из-за собственной неуклюжести не успел разбить ваши проклятые приборы.

— Это вам дало бы очень мало, — возразил Атон. — Все собранные нами данные, кроме тех, которые мы получим сегодня путем непосредственного наблюдения, уже надежно спрятаны, и уничтожить их невозможно. — Он угрюмо улыбнулся. — Но это не меняет того факта, что вы проникли сюда как взломщик, как преступник. — Он обернулся к людям, стоявшим позади. — Вызовите кто-нибудь полицию из Capo.

— Черт возьми, Атон! — поморщившись, воскликнул Ширин. — Что с вами? У нас нет на это времени. — Он торопливо протолкался вперед. — Его я беру на себя.

Атон высокомерно посмотрел на психолога.

— Сейчас не время для ваших выходок, Ширин. Будьте так добры, не вмешивайтесь в мои распоряжения. Вы здесь совершенно посторонний человек, не забывайте.

Ширин выразительно скривил губы.

— С какой стати пытаться вызвать полицию сейчас, когда до затмения Беты остались считанные минуты, а этот молодой человек готов дать честное слово, что он не уйдет отсюда и будет вести себя тихо.

— Я не дам никакого слова, — немедленно заявил Латимер. — Делайте что хотите, но я откровенно предупреждаю вас, что, как только у меня появится возможность, я сделаю то, ради чего я здесь. Если вы рассчитываете на мое честное слово, то лучше зовите полицию.

— Вы решительный малый, — дружелюбно улыбаясь, сказал Ширин. — Ладно, я вам кое-что разъясню. Видите молодого человека у окна? Он очень силен и умеет работать кулаками, а кроме того, он тут посторонний. Когда начнется затмение, ему нечего будет делать, кроме как присматривать за вами. К тому же я и сам… хоть я и толстоват для драки, но помочь ему сумею.

— Ну и что? — холодно вопросил Латимер.

— Выслушайте меня, и все узнаете, — ответил Ширин. — Как только начнется затмение, мы с Теремоном посадим вас в чуланчик без окон и с дверью, снабженной хорошим замком. И вы будете сидеть там, пока все не кончится.

— А потом, — тяжело дыша, сказал Латимер, — меня некому будет выпустить. Я не хуже вас знаю, что значит появление Звезд… я знаю это куда лучше вас! Все вы потеряете рассудок, и меня никто не освободит. Вы предлагаете мне смерть от удушья или голодную смерть. Чего еще можно ждать от ученых? Но слова своего я не дам. Это дело принципа, и говорить об этом я больше не намерен.

Атон, по-видимому, смутился. В его блеклых глазах была тревога.

— И в самом деле, Ширин, запирать его… Ширин замахал на него руками.

— Погодите! Я вовсе не думаю, что дело может зайти так далеко. Латимер попробовал — довольно ловко — обмануть нас, но я психолог не только потому, что мне нравится звучание этого слова. — Он улыбнулся хранителю Культа. — Неужели вы думаете, что я способен прибегнуть к столь примитивной угрозе, как голодная смерть? Дорогой Латимер, если я запру вас в чулане, то вы не увидите Тьмы, не увидите Звезд. Самого поверхностного знакомства с догмами Культа достаточно, чтобы понять, что, спрятав вас, когда появятся Звезды, мы лишим вашу душу бессмертия. Так вот, я считаю вас порядочным человеком. Я поверю вам, если вы дадите честное слово не предпринимать никаких попыток мешать нам.

На виске Латимера задергалась жилка, и он, как-то весь сжавшись, хрипло сказал:

— Даю! — И затем добавил: — Но меня утешает то, что все вы будете прокляты за ваши сегодняшние дела.

Он резко повернулся и зашагал к высокому табурету у двери.

Ширин кивнул журналисту и сказал:

— Сядьте рядом с ним, Теремон… так, формальности ради. Эй, Теремон!

Но журналист не двигался с места. Он побелел как полотно.

— Посмотрите.

Палец его, показывающий на небо, дрожал, а голос звучал сипло и надтреснуто.

Они поглядели в направлении вытянутого пальца и ахнули. Несколько секунд все не дыша смотрели на небо.

Край Беты исчез!

Клочок наползавшей на солнце черноты был шириной всего, пожалуй, с ноготь, но смотревшим на него людям он казался тенью Рока. Все стояли неподвижно лишь какое-то мгновение, потом началась суматоха. Она прекратилась еще быстрее и сменилась четкой лихорадочной работой: каждый занялся своим делом. В этот критический момент было не до личных чувств. Теперь это были ученые, поглощенные своей работой. Даже Атон уже не замечал, что происходит вокруг.

— Затмение началось, по-видимому, минут пятнадцать назад, — деловито сказал Ширин. — Немного рановато, но достаточно точно, если принять во внимание приблизительность расчетов.

Он поглядел вокруг, подошел на цыпочках к Теремону, который по-прежнему смотрел в окно, и легонько потянул его за рукав.

— Атон разъярен, — шептал он. — Держитесь от него подальше. Он проглядел начало из-за возни с Латимером. И если вы подвернетесь ему под руку, он велит выбросить вас в окно.

Теремон кивнул и сел. Ширин посмотрел на него с удивлением.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Вы дрожите.

— А? — Теремон облизал пересохшие губы и попытался улыбнуться. — Я действительно чувствую себя не очень хорошо.

Психолог прищурил глаза.

— Немножко струсили?

— Нет! — с негодованием крикнул Теремон. — Дайте мне прийти в себя. В глубине души я так и не верил в этот вздор… до последней минуты. Дайте мне время свыкнуться с этой мыслью. Вы же подготавливались больше двух месяцев.

— Вы правы, — задумчиво сказал Ширин. — Послушайте! У вас есть время добраться туда. У них все равно освободилось одно место, поскольку я ушел. В конце концов, здесь вы не нужны, зато там можете очень пригодиться…

Теремон устало посмотрел на Ширина.

— Вы думаете, у меня дрожат коленки? Так слушайте же, вы! Я газетчик, и мне поручено написать статью. И я напишу ее.

Психолог едва заметно улыбнулся.

— Я вас понимаю. Профессиональная черта, не так ли?

— Можно называть это и так. Но я отдал бы сейчас правую руку за бутылку спиртного, пусть даже она будет наполовину меньше той, что вы вылакали. Никогда еще так не хотелось выпить…

Он внезапно умолк, так как Ширин подтолкнул его локтем.

— Вы слышите? Послушайте!

Теремон посмотрел туда, куда ему показал Ширин, и увидел хранителя Культа, который, забыв обо всем на свете, стоял лицом к окну и в экстазе что-то бормотал.

— Что он говорит? — прошептал журналист.

— Он цитирует Книгу откровений, пятую главу, — ответил Ширин и добавил сердито: — Молчите и слушайте!

«И случилось так, что солнце Бета в те дни все дольше и дольше оставалось в небе совсем одно, а потом пришло время, когда только оно, маленькое и холодное, светило над Лагашем.

И собирались люди на площадях и дорогах, и дивились люди тому, что видели, ибо дух их был омрачен. Сердца их были смущены, а речи бессвязны, и души людей ожидали пришествия Звезд.

И в городе Тригоне в самый последний день вышел Вендрет 2, и сказал он людям Тригона: «Внемлите, грешники! Вы презираете пути праведные, но пришла пора расплаты. Уже грядет Пещера, дабы поглотить Лагаш и все, что на нем!»

Он еще не сказал слов своих, а Пещера Тьмы уже заслонила край Беты и скрыла его от Лагаша. Громко кричали люди, когда исчезал свет, и велик был страх, овладевший их душами.

И случилось так, что Тьма Пещеры пала на Лагаш, и не было света на всем Лагаше. И люди стали как слепые, и никто не видел соседа, хотя и чувствовал его дыхание на лице своем.

И в этот миг души отделились от людей, а их покинутые тела стали как звери, да, как звери лесные; и с криками рыскали они по темным улицам городов Лагаша.

А со Звезд пал Небесный Огонь, и где он коснулся Лагаша, там обращались в пепел города его, и ни от человека, ни от дел его не осталось ничего.

И в час тот…»

Что-то изменилось в голосе Латимера. Он продолжал неотрывно смотреть в окно и все же почувствовал, с каким вниманием его слушают Ширин и Теремон. Легко, не переводя дыхания, он изменил тембр голоса, и его речь стала более напевной.

Теремон даже вздрогнул от удивления. Слова казались почти знакомыми. Однако акцент неуловимо изменился, сместились ударения — ничего больше, но понять Латимера было уже нельзя.

— Он перешел на язык какого-то древнего цикла, — хитро улыбнувшись, сказал Ширин, — может быть, на язык их легендарного второго цикла. Именно на этом языке, как вы знаете, была первоначально написана Книга откровений.

— Это все равно, с меня достаточно. — Теремон отодвинул свой стул и пригладил волосы пальцами, которые уже не дрожали. — Теперь я чувствую себя гораздо лучше.

— Неужели? — немного удивленно спросил Ширин.

— Несомненно. Хотя несколько минут назад и перепугался. Все эти ваши рассказы о тяготении, а потом начало затмения чуть было совсем не выбили меня из колеи. Но это… — Он презрительно ткнул пальцем в сторону рыжебородого хранителя Культа. — Это я слышал еще от няньки. Я всю жизнь посмеивался над этими сказками. Пугаться их я не собираюсь и теперь. — Он глубоко вздохнул и добавил с нервной усмешкой: — Но чтобы опять не потерять присутствия духа, я лучше отвернусь от окна.

— Прекрасно, — сказал Ширин. — Только лучше говорите потише. Атон только что оторвался от своего прибора и бросил на вас убийственный взгляд.

— Я забыл про старика, — с гримасой сказал Теремон.

Он осторожно переставил стул, сел спиной к окну и, с отвращением посмотрев через плечо, добавил:

— Мне пришло в голову, что очень многие должны быть невосприимчивы к этому звездному безумию.

Психолог ответил не сразу. Бета уже прошла зенит, и кроваво-красное квадратное пятно, повторявшее на полу очертания окна, переползло теперь на колени Ширина. Он задумчиво поглядел на этот тусклый багрянец, потом нагнулся и взглянул на само солнце.

Чернота уже поглотила треть Беты. Ширин содрогнулся, и, когда он снова выпрямился, его румяные щеки заметно побледнели. Со смущенной улыбкой он тоже сел спиной к окну.

— Сейчас в Capo, наверно, не менее двух миллионов людей возвращаются в лоно Культа, который переживает теперь свое великое возрождение, — заметил Ширин. — Культу предстоит целый час небывалого расцвета, — добавил он иронически. — Думаю, что его хранители извлекают из этого срока все возможное. Простите, вы сейчас что-то сказали?

— Вот что: каким образом хранители Культа умудрились передавать Книгу откровений из цикла в цикл и каким образом она была вообще написана? Значит, существует какой-то иммунитет, — если все сходят с ума, то кто же все-таки писал эту книгу?

Ширин грустно посмотрел на Теремона.

— Ну, молодой человек, очевидцев, которые могли бы ответить на этот вопрос, не существует, но мы довольно точно представляем себе, что происходило. Видите ли, имеется три группы людей — они пострадают по сравнению с другими не так сильно. Во-первых, это те немногие, которые вообще не увидят Звезд; к ним относятся слепые и те, кто напьется до потери сознания в начале затмения и протрезвится, когда все уже кончится. Этих мы считать не будем, так как, в сущности, они не очевидцы. Затем дети до шести лет, для которых весь мир еще слишком нов и неведом, чтобы они испугались Звезд и Тьмы. Они просто познакомятся с еще одним явлением и без того удивительного мира. Согласны?

Теремон неуверенно кивнул:

— Пожалуй.

— И наконец, тугодумы, слишком тупые, чтобы лишиться своего неразвитого рассудка… например, старые, замученные работой крестьяне. Ну, у детей остаются только отрывочные воспоминания, и вкупе с путаной, бессвязной болтовней полусумасшедших тупиц они-то и легли в основу Книги откровений. Естественно, первый вариант книги был основан на свидетельствах людей, меньше всего годившихся в историки, то есть детей и полуидиотов; но потом ее, наверно, тщательно редактировали и исправляли в течение многих циклов.

— Вы думаете, — сказал Теремон, — они пронесли книгу через циклы тем же способом, которым мы собираемся передать следующему циклу секрет тяготения?

Ширин пожал плечами.

— Возможно. Не все ли равно, как они это делают. Как-то умудряются. Я хочу только сказать, что эта книга полна всяческих искажений, хотя в основу ее и легли действительные факты. Например, вы помните эксперимент Фаро и Йимота с дырками в крыше, который не удался?..

— Да.

— А вы знаете, почему он не…

Он замолчал и в тревоге поднялся со стула: к ним подошел Атон. На его лице застыл ужас.

— Что случилось? — почти крикнул Ширин. Атон взял Ширина под локоть и отвел в сторону. Психолог чувствовал, как дрожат пальцы Атона.

— Говорите тише! — хрипло прошептал Атон. — Я только что получил известие из Убежища.

— У них что-нибудь неладно? — испуганно спросил Ширин.

— Не у них, — сказал Атон, сделав ударение на местоимении. — Они только что заперлись и выйдут наружу лишь послезавтра. Им ничто не грозит. Но город, Ширин… В городе кровавый хаос. Вы не представляете себе…

Он говорил с трудом.

— Ну? — нетерпеливо перебил его Ширин. — Ну и что? Будет еще хуже. Почему вы так дрожите? — И, подозрительно посмотрев на Атона, он добавил: — Как вы себя чувствуете?

При этом намеке в глазах Атона мелькнул гнев, но тут же вновь сменился мучительной тревогой.

— Вы не понимаете, хранители Культа не дремлют. Они призывают людей напасть на обсерваторию, обещая им немедленное отпущение грехов, обещая спасение души, обещая все, что угодно. Что нам делать, Ширин?

Ширин опустил голову и отсутствующим взглядом долго смотрел на носки своих башмаков. Задумчиво постучав пальцем по подбородку, он наконец поднял глаза и сказал решительно:

— Что делать? А что вообще можно сделать? Ничего! Наши знают об этом?

— Конечно, нет!

— Хорошо. И не говорите им. Сколько времени осталось до полного затмения?

— Меньше часа.

— Нам остается только рискнуть. Чтобы организовать действительно опасную толпу, понадобится время, и сюда они не скоро придут. До города добрых миль пять…

Он посмотрел в окно на поля, спускавшиеся по склонам холмов к белым домам пригорода, на столицу, которая в тусклых лучах Беты казалась туманным пятном на горизонте.

— Понадобится время, — повторил он, не оборачиваясь. — Продолжайте работать и молитесь, чтобы полное затмение опередило толпу.

Теперь Бета была разрезана пополам, и выгнутая граница черноты вторгалась на вторую, еще светлую половину. Словно гигантское веко наискосок смыкалось над источником вселенского света.

Психолог уже не слышал приглушенных звуков кипевшей вокруг работы и ощущал только мертвую тишину, опустившуюся на поля за окном. Даже насекомые испуганно замолчали, и все вокруг потускнело.

Над ухом Ширина раздался чей-то голос. Он вздрогнул.

— Что-нибудь случилось? — спросил Теремон.

— Что? Нет. Садитесь. Мы мешаем работать.

Они вернулись в свой угол, но психолог некоторое время молчал. Он пальцем оттянул воротник и повертел головой, но легче от этого не стало. Вдруг он взглянул на Теремона.

— А вам не трудно дышать?

Журналист широко открыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов.

— Нет. А что?

— Наверно, я слишком долго смотрел в окно. И на меня подействовал полумрак. Затруднение дыхания — один из первых симптомов приступа клаустрофобии.

Теремон сделал еще один глубокий вдох.

— Ну, на меня он еще не подействовал. Смотрите, кто-то идет.

Между ними и окном, заслоняя тусклый свет, встал Бини, и Ширин испуганно взглянул на него.

— А, Бини!

Астроном переступил с ноги на ногу и слабо улыбнулся:

— Вы не будете возражать, если я немного посижу тут с вами. Мои камеры подготовлены, и до полного затмения мне делать нечего.

Он замолчал и посмотрел на Латимера, который минут за пятнадцать перед тем достал из рукава маленькую книгу в кожаном переплете и углубился в чтение.

— Этот мерзавец вел себя тихо?

Ширин кивнул. Расправив плечи и напряженно хмурясь, он заставлял себя ровно дышать.

— Бини, а вам не трудно дышать? — спросил он.

Бини, в свою очередь, глубоко вздохнул.

— Мне не кажется, что здесь душно.

— У меня начинается клаустрофобия, — виновато объяснил Ширин.

— А-а-а! Со мной дело обстоит по-другому. У меня такое ощущение, будто что-то случилось с глазами. Все кажется таким неясным и расплывчатым… И холодно.

— Да, сейчас действительно холодно. Уж это-то не иллюзия, — поморщившись, сказал Теремон. — У меня так замерзли ноги, будто их только что доставили сюда в вагоне-холодильнике.

— Нам необходимо, — вмешался Ширин, — говорить о чем-нибудь постороннем. Я же объяснил вам, Теремон, почему эксперимент Фаро с дырками в крыше окончился неудачно…

— Вы только начали, — откликнулся Теремон. Обняв руками колено, он уперся в него подбородком.

— Ну так вот: они слишком уж буквально толковали Книгу откровений. Вероятно, вовсе не следует считать Звезды физическим феноменом. Дело в том, что полная Тьма, возможно, заставляет мозг, так сказать, творить свет. Наверно, Звезды и есть эта иллюзия света.

— Другими словами, — добавил Теремон. — Звезды, по вашему мнению, результат безумия, а не его причина? Зачем же тогда Бини фотографировать небо?

— Хотя бы для того, чтобы доказать, что Звезды — это иллюзия. Или чтобы доказать обратное — я ведь ничего не утверждаю наверное. Или, наконец…

Но его перебил Бини, подвинувший свой стул поближе.

— Я рад, что вы заговорили об этом, — оживленно сказал он, сощурив глаза и подняв вверх палец. — Я думал об этих Звездах и пришел к довольно любопытным выводам. Конечно, все это построено на песке, но кое-что интересное, как мне кажется, в этом есть… Хотите послушать?

Бини, видимо, тут же пожалел о сказанном, но Ширин, откинувшись на спинку стула, попросил:

— Говорите. Я слушаю.

— Так вот: предположим, что во Вселенной есть другие солнца, — смущенно произнес Бини. — То есть такие солнца, которые находятся слишком далеко от нас и потому почти не видны. Наверно, вам кажется, что я начитался научной фантастики…

— Почему же? Но разве подобная возможность не опровергается тем фактом, что по закону тяготения об их существовании должно было бы свидетельствовать их притяжение?

— Оно не скажется, если эти солнца достаточно далеко, — ответил Бини, — хотя бы на расстоянии четырех световых лет от нас или еще дальше. Мы не можем заметить такие возмущения, потому что они слишком малы. Предположим, что на таком расстоянии от нас имеется много солнц… десяток или даже два… Теремон переливчато присвистнул.

— Какую статью можно было бы соорудить из этого для воскресного приложения! Два десятка солнц во Вселенной на расстоянии восьми световых лет друг от друга. Конфетка! Таким образом, наша Вселенная превращается в пылинку! Читатели будут в восторге.

— Это ведь только предположение, — улыбнулся Бини, — а вывод из него такой: во время затмения эти два десятка солнц стали бы видимы, исчез бы солнечный свет, в блеске которого они тонут. Поскольку они очень далеко, то будут казаться маленькими, как камешки. Конечно, хранители Культа говорят о миллионах Звезд, но это явное преувеличение. Миллион Звезд просто не уместится во Вселенной — они касались бы друг друга!

Ширин слушал Бини со все возрастающим интересом.

— В этом что-то есть, Бини. Преувеличение… именно это и случается. Наш мозг, как вы, очевидно, знаете, не способен сразу осознать точное число предметов, если их больше пяти; для большего числа у нас существует понятие «много». А десяток таким же образом превращается в миллион. Чертовски интересная мысль!

— Мне пришло в голову еще одно любопытное соображение, — продолжал Бини. — Вы когда-нибудь задумывались над тем, как упростилась бы проблема тяготения, если бы мы имели дело с относительно несложной системой? Представьте себе Вселенную, в которой у планеты только одно солнце. Планета обращалась бы по правильной эллиптической орбите, и точная природа силы тяготения была бы очевидной и без доказательств. Астрономы такого мира открыли бы тяготение, пожалуй, даже прежде, чем изобрели бы телескоп. Оказалось бы достаточным простое наблюдение невооруженным глазом.

— Но была бы такая система динамически стабильна? — усомнился Ширин.

— Конечно! Это так называемый «случай двух тел». Математически это исследовано, но меня интересует философская сторона вопроса.

— Как приятно оперировать такими изящными абстракциями, — признал Ширин, — вроде идеального газа или абсолютного нуля.

— Разумеется, — продолжал Бини, — беда в том, что жизнь на такой планете была бы невозможна. Она не получала бы достаточно тепла и света, и, если бы она вращалась, на ней была бы полная тьма половину каждых суток, так что жизнь, первым условием существования которой является свет, не могла бы там развиваться.

— Атон принес светильники, — перебил его Ширин, вскочив так резко, что стул упал.

Бини осекся. Обернувшись, он улыбнулся с таким облегчением, что рот его растянулся до ушей.

В руках Атона был десяток стержней длиной с фут и толщиной с дюйм. Он свирепо взглянул поверх стержней на собравшихся сотрудников обсерватории.

— Немедленно возвращайтесь на свои места! Ширин, идите сюда, помогите мне!

Ширин подбежал к старику, и в полной тишине они принялись вставлять стержни в самодельные металлические держатели, висевшие на стенах.

С таким видом, словно он приступал к свершению главного таинства какого-нибудь священного ритуала, Ширин чиркнул большой неуклюжей спичкой и, когда она, брызгая искрами, загорелась, передал ее Атону, который поднес пламя к верхнему концу одного из стержней.

Пламя сначала тщетно лизало конец стержня, но затем неожиданная желтая вспышка ярко осветила сосредоточенное лицо Атона. Он отвел спичку в сторону, и в комнате раздался такой восторженный вопль, что зазвенели стекла.

Над стержнем поднимался шестидюймовый колеблющийся язычок пламени! Один за другим были зажжены остальные стержни, и шесть огней залили желтым светом даже дальние углы комнаты.

Свет был тусклый, уступающий даже лучам потемневшего солнца. Пламя металось, рождая пьяные, раскачивающиеся тени. Факелы отчаянно чадили, и в комнате пахло, словно на кухне в неудачный для хозяйки день. Но они давали желтый свет.

Желтый свет показался особенно приятным после того, как в небе уже четыре часа тускнела угрюмая Бета. Даже Латимер оторвался от книги и с удивлением смотрел на светильник.

Ширин грел руки у ближайшего огонька, не обращая внимания на то, что кожу уже покрыл сероватый слой копоти.

— Прелестно! Прелестно! Никогда не думал, что желтый цвет так красив, — бормотал он в восторге.

Но Теремон глядел на факелы с подозрением. Морщясь от едкой вони, он спросил:

— Что это за штуки?

— Дерево, — коротко ответил Ширин.

— Ну нет. Они же не горят. Обуглился только конец, а пламя продолжает вырываться из ничего.

— В этом-то вся и прелесть. Это очень эффективный механизм для получения искусственного света. Мы изготовили их несколько сотен, но большая часть, конечно, отнесена в Убежище. — Тут Ширин повернулся и вытер платком почерневшие руки. — Принцип такой: берется губчатая сердцевина тростника, высушивается и пропитывается животным жиром. Потом она зажигается, и жир понемногу горит. Эти факелы будут гореть безостановочно почти полчаса. Остроумно, не правда ли? Это изобретение одного из молодых ученых Сароского университета.

Вскоре оживление в куполе угасло. Латимер поставил свой стул прямо под факелом и, шевеля губами, продолжал монотонно читать молитвы, обращенные к Звездам. Бини опять отошел к своим камерам, а Теремон воспользовался возможностью пополнить свои заметки для статьи, которую он собрался на другой день написать для «Хроники». Последние два часа он занимался этим аккуратно, старательно и, как он хорошо понимал, бесцельно.

Однако (это, видимо, заметил и Ширин, поглядывавший на него с усмешкой) это занятие помогло ему не думать о том, что небосвод постепенно приобретает отвратительный красновато-лиловатый оттенок свежеочищенной свеклы, и таким образом оправдывало себя.

Воздух, казалось, стал плотнее. Сумрак, как осязаемая материя, вползал в комнату, и танцующий круг желтого цвета все резче выделялся среди сгущающейся мглы. Пахло дымом, потрескивали факелы; кто-то осторожно, на цыпочках обошел стол, за которым работали; время от времени кто-нибудь сдержанно вздыхал, стараясь сохранять спокойствие в мире, уходящем в тень.

Первым услышал шум Теремон. Он даже не услышал, а смутно почувствовал какие-то звуки, которых никто не заметил бы, если бы в куполе не стояла мертвая тишина.

Журналист выпрямился и спрятал записную книжку. Затаив дыхание, он прислушался, а потом, пробравшись между солароскопом и одной из камер Бини, нехотя подошел к окну.

Тишину расколол его внезапный крик:

— Ширин!

Все бросили работу. В одну секунду психолог очутился рядом с журналистом. Затем к ним подошел Атон. Даже Йимот 70, который примостился на маленьком сиденье высоко в воздухе, возле окуляра громадного солароскопа, опустил голову и поглядел вниз.

От Беты остался только тлеющий осколок, бросавший последний отчаянный взгляд на Лагаш. Горизонт на востоке, где находился город, был поглощен Тьмой, а дорога от Capo к обсерватории стала тускло-красной полоской, по обе стороны которой тянулись рощицы. Отдельных деревьев уже нельзя было различить, они слились в сплошную темную массу.

Но именно дорога приковала к себе внимание всех, потому что на ней грозно кипела другая темная масса.

— Сумасшедшие из города! Они уже близко! — крикнул прерывающимся голосом Атон.

— Сколько осталось до полного затмения? — спросил Ширин.

— Пятнадцать минут, но… но они будут здесь через пять.

— Неважно. Проследите, чтобы все продолжали работать. Мы их не пустим. У этого здания стены как у крепости. Атон, на всякий случай не спускайте глаз с нашего незваного гостя. Теремон, идите со мной.

Теремон выбежал из комнаты вслед за Ширином. Лестница крутой спиралью уходила вниз, в сырой и жуткий сумрак.

Не задерживаясь ни на секунду, они по инерции успели еще спуститься ступенек на сто, но тусклый дрожащий желтый свет, падающий на двери купола, исчез, и со всех сторон сомкнулась густая зловещая тень.

Ширин остановился и схватился пухлой рукой за грудь. Глаза его выкатились, а голос напоминал сухой кашель:

— Я не могу… дышать… ступайте вниз… один. Заприте все двери…

Теремон спустился на несколько ступенек и обернулся.

— Погодите! Вы можете продержаться минуту? — крикнул он.

Он и сам задыхался. Воздух набирался в легкие очень медленно и был густ, словно патока, а при мысли, что надо одному спуститься в таинственную Тьму, он ощутил панический страх.

Значит, все-таки темнота внушала ужас и ему.

— Стойте здесь, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

Перескакивая через ступеньки, он помчался наверх. У него бешено колотилось сердце — и не только от физических усилий. Он ворвался в купол и выхватил из подставки факел. Факел вонял, дым слепил глаза, но Теремон, радостно сжимая его в руке, уже мчался вниз по лестнице.

Когда Теремон склонился над Ширином, тот открыл глаза и застонал. Теремон сильно встряхнул его.

— Ну возьмите себя в руки! У нас есть свет!

Он поднял факел как можно выше и, поддерживая спотыкающегося психолога под локоть, направился вниз, стараясь держаться в середине спасительного кружка света.

В кабинет на первом этаже еще проникал тусклый свет с улицы, и Теремону стало легче.

— Держите, — грубо сказал он и сунул факел Ширину. — Слышите их?

Они прислушались. До них донеслись бессвязные хриплые вопли.

Ширин был прав: обсерватория напоминала крепость.

Воздвигнутое в прошлом веке, когда безобразный неогавотский стиль достиг наивысшего расцвета, здание ее отличалось не красотой, а прочностью и солидностью постройки.

Окна были защищены железными решетками из толстых прутьев, глубоко утопленных в бетонную облицовку. Каменные стены были такой толщины, что их не могло бы сокрушить даже землетрясение, а парадная дверь представляла собой массивную дубовую доску, обитую железом. Теремон задвинул засовы.

В другом конце коридора тихо ругался Ширин. Он показал на дверь черного хода, замок которой был аккуратно выломан.

— Вот таким образом Латимер проник сюда, — сказал он.

— Ну так не стойте столбом! — нетерпеливо крикнул Теремон. — Помогите мне тащить мебель… И уберите факел от моих глаз. Этот дым меня задушит.

Говоря это, журналист с грохотом волок к двери тяжелый стол: за две минуты он соорудил баррикаду, которой не хватало красоты и симметрии, что, однако, с избытком компенсировалось ее массивностью.

Откуда-то издалека донесся глухой стук кулаков по парадной двери, слышались вопли, но все это было как в полусне.

Толпой, которая бросилась сюда из Capo, руководили только стремление разрушить обсерваторию, чтобы обрести обещанное Культом спасение души, и безумный страх, лишивший ее рассудка. Не было времени подумать о машинах, оружии, руководстве и даже организации. Люди бросились к обсерватории пешком и пытались разбить дверь голыми руками.

Когда они достигли обсерватории, Бета сократилась до последней рубиново-красной капли пламени, слабо мерцавшей над человечеством, которому оставался только всеобъемлющий страх…

— Вернемся в купол! — простонал Теремон. В куполе только один Йимот продолжал сидеть на своем месте, у солароскопа. Все остальные сгрудились у фотоаппаратов. Хриплым, напряженным голосом Бини давал последние указания:

— Пусть каждый уяснит себе… Я снимаю Бету в момент наступления полного затмения и меняю пластинку. Каждому из вас поручается одна камера. Вы все знаете время выдержки…

Остальные шепотом подтвердили это.

Бини провел ладонью по глазам.

— Факелы еще горят? Хотя… я и сам вижу. Он крепко прижался к спинке стула.

— Запомните, не… не старайтесь получить хорошие снимки. Не тратьте времени, пытаясь снять одновременно две звезды. Одной достаточно. И… если кто-нибудь почувствует, что с ним началось это, пусть немедленно отойдет от камеры.

— Отведите меня к Атону. Я не вижу его, — шепнул Теремону Ширин.

Журналист откликнулся не сразу. Он уже видел не людей, а только их расплывчатые, смутные тени: желтые пятна факелов над головой почти не давали света.

Ширин вытянул вперед руку и сказал:

— Атон!

Он неуверенно шагнул вперед.

— Атон!

Теремон взял его за локоть.

— Погодите, я отведу вас.

Кое-как ему удалось пересечь комнату. Он зажмурил глаза, отказываясь видеть Тьму, отказываясь верить, что им овладевает смятение. Никто не услышал их шагов, не обратил на них никакого внимания. Ширин наткнулся на стену.

— Атон!

Психолог почувствовал, как его коснулись дрожащие руки, и услышал шепот:

— Это вы, Ширин?

— Атон! — сказал Ширин, стараясь дышать ровно. — Не бойтесь толпы. Она сюда не ворвется.

Латимер, хранитель Культа, встал — его лицо искажала гримаса отчаяния. Он дал слово, и нарушить его значило подвергнуть свою душу смертельной опасности. Но ведь слово вырвали у него силой, он не давал его добровольно. Вскоре появятся Звезды; он не может стоять в стороне и позволить… И все же… слово было дано.

Шатаясь из стороны в сторону, он бросился вперед. Перед ним не было ничего, кроме теней; даже сам пол под ногами, казалось, перестал быть материальным. А затем кто-то набросился на него, повалил и вцепился ему в горло.

Латимер согнул ногу и изо всех сил ударил противника коленом.

— Пустите меня, или я убью вас! Теремон вскрикнул, затем, превозмогая волны мучительной боли, пробормотал:

— Ах ты подлая крыса!

Его сознание, казалось, воспринимало все сразу. Он услышал, как Бини прохрипел: «Есть! К камерам все!» — и тут же каким-то образом осознал, что последний луч солнечного света истончился и исчез.

Одновременно он услышал, как перехватило дыхание у Бини, как странно вскрикнул Ширин, как оборвался чей-то истерический смешок… и как снаружи наступила тишина, странная мертвая тишина.

Теремон почувствовал, что разжимает руки, но и тело Латимера вдруг обмякло и расслабилось. Заглянув в глаза хранителя Культа, он увидел в них остекленевшую пустоту, в которой отражались желтые кружочки факелов. Он увидел, что на губах Латимера пузырится пена, услышал тихое звериное повизгивание. Оцепенев от страха, он медленно приподнялся на одной руке и посмотрел на леденящую кровь черноту в окне.

За окном сияли Звезды!

И не каких-нибудь жалких три тысячи шестьсот слабеньких звезд, видных невооруженным глазом с Земли[25]. Лагаш находился в центре гигантского звездного роя. Тридцать тысяч могучих солнц сияли с потрясающим душу великолепием, еще более холодным и устрашающим в своем жутком равнодушии, чем жестокий ветер, пронизывавший холодный, уродливо сумрачный мир.

Теремон, шатаясь, вскочил на ноги; горло его сдавило так, что невозможно было дышать; от невыносимого ужаса все мускулы тела свело судорогой. Он терял рассудок и знал это, а последние проблески сознания еще мучительно сопротивлялись, тщетно пытаясь противостоять волнам черного ужаса. Было очень страшно сходить с ума и знать, что сходишь с ума… знать, что через какую-то минуту твое тело будет по-прежнему живым, но ты сам, настоящий ты, исчезнешь навсегда, погрузишься в черную пучину безумия. Ибо это был Мрак… Мрак, Холод и Смерть. Светлые стены Вселенной рухнули, и их страшные черные обломки падали, чтобы раздавить и уничтожить его.

Теремон споткнулся о какого-то человека, ползущего на четвереньках, и едва не упал. Прижимая руки к сведенному судорогой горлу, Теремон заковылял к пламени факелов, заслонившему от его безумных глаз весь остальной мир.

— Свет! — закричал Теремон.

Где-то, как испуганный ребенок, захлебывался плачем Атон.

— Звезды… все Звезды… и мы ничего не знали. Мы совсем ничего не знали. Мы думали, шесть звезд — это Вселенная… Звезды и Тьма во веки веков, и стены рушатся, а мы не знали, что мы не могли знать, и все…

Кто-то попытался схватить факел — он упал и погас. И сразу же страшное великолепие равнодушных Звезд совсем надвинулось на людей.

А за окном на горизонте, там, где был город Capo, поднималось, становясь все ярче, багровое зарево, но это не был свет восходящего солнца.

Снова пришла долгая ночь.

Перевел с английского Д. Жуков

Клиффорд Саймак

Поколение, достигшее цели

Тишина царила много поколений. Потом тишина кончилась. Рано утром раздался Грохот. Разбуженные люди прислушивались к Грохоту, затаившись в своих постелях. Они знали, что когда-нибудь он раздастся. И что этот Грохот будет началом Конца.

Проснулись и Джон Хофф, и Мери Хофф, его жена. Их было только двое в каюте: они еще не получили разрешения иметь ребенка. Чтобы иметь ребенка, нужно было, чтобы для него освободилось место; нужно было, чтобы умер старый Джошуа, и, зная это, они ждали его смерти.

Чувствуя свою вину перед ним, они все же про себя молились, чтобы он поскорее умер, и тогда они смогут иметь ребенка.

Грохот прокатился по всему Кораблю. Потом кровать, в которой, затаив дыхание, лежали Джон и Мери, поднялась с пола и привалилась к стене, прижав их к гудящему металлу. Вся остальная мебель — стол, стулья, шкаф — обрушилась на ту же стену и там осталась, как будто стена стала полом, а пол — стеной. Священная Картина свесилась с потолка, который только что тоже был стеной, повисла, раскачиваясь, в воздухе и рухнула вниз.

В этот момент Грохот прекратился и снова наступила тишина. Но уже не та тишина, что раньше: хотя нельзя было явственно различить звуки, но если не слухом, то чутьем можно было уловить, как нарастает мощь машин, вновь пробудившихся к жизни после долгого сна.

Джон Хофф наполовину выполз из-под кровати, уперся руками, приподнял ее спиной и дал выползти жене. Под ногами у них была теперь стена, которая стала полом, а на ней — обломки мебели. Это была не только их мебель: ею пользовались до них многие поколения.

Ибо здесь ничто не пропадало, ничто не выбрасывалось. Таков был закон, один из многих законов: здесь никто не имел права расточать, не имел права выбрасывать. Все, что было, использовалось до последней возможности. Здесь ели необходимое количество пищи — не больше и не меньше; пили необходимое количество воды — не больше и не меньше; одним и тем же воздухом дышали снова и снова. Все отбросы шли в конвертор, где превращались во что-нибудь полезное. Даже покойников — и тех использовали. А за многие поколения, прошедшие с Начала Начал, покойников было немало. Через некоторое время станет покойником и Джошуа. Он отдаст свое тело конвертору на пользу товарищам, сполна вернет все, что взял от общества, заплатит свой последний долг — и даст право Джону и Мери иметь ребенка.

«А нам нужно иметь ребенка, — думал Джон, стоя среди обломков. — Нам нужно иметь ребенка, которого я научу Чтению и которому передам Письмо».

О Чтении тоже был закон. Читать воспрещалось, потому что Чтение было злом. Это зло существовало еще с Начала Начал. Но давным-давно, во времена Великого Пробуждения, люди уничтожили его, как и многое другое, и решили, что оно не должно существовать.

Зло он должен передать своему сыну. Так завещал его давно умерший отец, которому он поклялся и теперь должен сдержать клятву. И еще одно завещал ему отец — беспокойное ощущение того, что закон неправ.

Хотя законы всегда были правы. Ибо все они имели какой-то смысл, какое-то основание. Имел смысл и Корабль, и те, кто населял его, и их образ жизни.

Впрочем, если на то пошло, может быть, ему и не придется никому передавать Письмо. Он сам может оказаться тем, кто должен его вскрыть, потому что на конверте написано:

«ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ».

«А это, возможно, и есть крайняя необходимость, — сказал себе Джон Хофф. — И Грохот, нарушивший тишину, и стена, ставшая полом, и пол, ставший стеной».

Из других кают доносились голоса: испуганные крики, вопли ужаса, тонкий плач детей.

— Джон, — сказала Мери, — это был Грохот. Теперь скоро Конец.

— Не знаю, — ответил Джон. — Поживем — увидим. Мы ведь не знаем, что такое Конец.

— Говорят… — начала Мери, и Джон подумал, что так было всегда.

Говорят, говорят, говорят…

Все только говорилось: никто ничего не читал, не писал…

И он снова услышал слова, давным-давно сказанные отцом:

— Мозг и память ненадежны; память может перепутать или забыть. Но написанное слово вечно и неизменно. Оно не забывает и не меняет своего значения. На него можно положиться.

— Говорят, — продолжала Мери, — что Конец наступит вскоре после Грохота. Звезды перестанут кружиться и остановятся в черном небе, и это будет верный признак того, что Конец близок[26].

«Конец чего? — подумал Джон. — Нас? Или Корабля? Или самих звезд? А может быть, Конец всего — и Корабля, и звезд, и великой тьмы, в которой кружат звезды?»

Он содрогнулся, когда представил себе Конец Корабля или людей, — не столько из-за них самих, сколько из-за того, что тогда придет конец и замечательному, так хорошо придуманному, такому размеренному порядку, в котором они жили. Просто удивительно: ведь людям всегда всего хватало, и никогда не было ничего лишнего.

Ни воды, ни воздуха, ни самих людей, потому что никто не мог иметь ребенка, прежде чем кто-нибудь не умрет и не освободит для него место.

В коридоре послышались торопливые шаги, возбужденные голоса, и кто-то забарабанил в дверь, крича:

— Джон! Джон! Звезды остановились!

— Я так и знала, — воскликнула Мери. — Я же говорила, Джон. Все так, как было предсказано.

Кто-то стучал в дверь.

И дверь была там, где она должна была быть, там, где ей полагалось быть, чтобы через нее можно было выйти прямо в коридор, вместо того чтобы подниматься по лестнице, теперь бесцельно висящей на стене, которая раньше была полом.

«Почему я не подумал об этом раньше? — спросил он себя. — Почему я не видел, что это глупо: подниматься к двери, которая открывается в потолке? А может быть, — подумал он, — так и должно было быть всегда? Может быть, то, что было до сих пор, было неправильно? Но, значит, и законы могли быть неправильными…»

— Иду, Джо, — сказал Джон.

Он шагнул к двери, открыл ее и увидел: то, что раньше было стеной коридора, стало полом; двери выходили туда прямо из кают, и взад и вперед по коридору бегали люди. И он подумал: теперь можно снять лестницы, раз они не нужны. Можно спустить их в конвертор, и у нас будет такой запас, какого еще никогда не было.

Джо схватил его за руку и сказал:

— Пойдем.

Они пошли в наблюдательную рубку. Звезды стояли на месте. Все было так, как предсказано. Звезды стояли неподвижно. Это пугало, потому что теперь было видно, что звезды — не просто кружащиеся огни, которые движутся на фоне гладкого черного занавеса. Теперь было видно, что они висят в пустоте; от этого захватывало дух и начинало сосать под ложечкой. Хотелось крепче схватиться за поручни, чтобы удержаться в равновесии на краю головокружительной бездны.

В этот день не было игр, не было прогулок, не было шумного веселья в зале для развлечений. Везде собирались кучки возбужденных, напуганных людей. Люди молились в церкви, где висела самая большая Священная Картина, изображавшая Дерево, и Цветы, и Реку, и Дом вдалеке, и Небо с Облаками, и Ветер, которого не было видно, но который чувствовался. Люди убирали и приводили в порядок на ночь каюты, вешали на место Священные Картины — самое дорогое достояние каждой семьи, снимали лестницы.

Мери Хофф вытащила Священную Картину из кучи обломков на полу, Джон, стоя на стуле, прилаживал ее к стене, которая раньше была полом, и размышлял, как это получилось, что каждая Священная Картина немного отличается от других. Это впервые пришло ему в голову.

На Священной Картине Хоффов тоже было Дерево, и еще были Овцы под Деревом, и Изгородь, и Ручей, а в углу — несколько крохотных Цветов. Ну и, конечно, Трава, уходившая вдаль до самого Неба.

Когда Джон повесил Картину, а Мери ушла в соседнюю каюту посудачить с другими перепуганными женщинами, он пошел по коридору, стараясь, чтобы его походка казалась беззаботной, чтобы никто не заметил, что он спешит.

А он спешил: неожиданная для него самого необычная торопливость, как сильная рука, толкала его вперед.

Он старательно притворялся, будто ничего не делает, просто убивает время. И это было легко, потому что он только это и делал всю жизнь и никто ничего другого не делал. За исключением тех — счастливцев или неудачников, — у кого была работа, переданная по наследству: уход за скотом, за птицей или за гидропонными оранжереями.

«Но большинство из них, — думал Джон, медленно шагая вперед, — всю жизнь только и делало, что искусно убивало время. Как он с Джо — их бесконечные шахматы с аккуратной записью каждого хода и каждой партии. Многие часы они проводили, анализируя свою игру по этим записям, тщательно комментируя каждый решающий ход. А почему бы и нет? — спросил он себя. — Почему не записывать и не комментировать партии? Что еще делать? Что еще?»

В коридоре уже никого не было и стало темнее, потому что здесь только кое-где горели лампочки. В течение многих лет лампочки из коридоров переставляли в каюты, и теперь их здесь почти не осталось.

Он прошел к наблюдательной рубке, нырнул в нее и притаился, внимательно оглядывая коридор. Он ждал — а вдруг кто-нибудь будет следить за ним, — хотя и знал, что никого не будет; но все-таки вдруг кто-то появится, — рисковать он не мог.

Однако позади никого не было, и он пошел дальше, к сломанному эскалатору, который вел на центральные этажи. И здесь тоже кое-что изменилось. Раньше, поднимаясь с этажа на этаж, он все время терял вес, двигаться становилось все легче, он скорее плыл, чем шел к центру Корабля. На этот раз потери веса не было, плыть не удавалось. Он тащился, преодолевая один неподвижный эскалатор за другим, пока не миновал все шестнадцать этажей.

Теперь он шел в темноте, потому что здесь все лампочки были вывернуты или перегорели за эти долгие годы. Он поднимался на ощупь, держась за перила. Наконец он добрался до нужного этажа. Это была аптека; у одной из стен стоял шкаф для медикаментов. Он отыскал нужный ящик, открыл его, сунул туда руку и вытащил три вещи, которые, как он знал, были там: Письмо, Книгу и лампочку. Он провел рукой по стене, вставил в патрон лампочку: в крохотной комнате зажегся свет и осветил пыль, покрывавшую пол, умывальник с тазом и пустые шкафы с открытыми дверцами.

Он повернул Письмо к свету и прочел слова, напечатанные на конверте прописными буквами:

«ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ».

Некоторое время он стоял в раздумье. «Раздался Грохот, звезды остановились. Да, это и есть тот случай, — подумал он, — случай крайней необходимости. Ведь было предсказано: когда раздастся Грохот и звезды остановятся, значит, близок Конец. А когда близок Конец, это и есть крайний случай».

Он держал Письмо в руке, он колебался. Если он вскроет его, все будет кончено. Больше не будет передаваться от отца к сыну ни Письмо, ни Чтение. Вот она — минута, ради которой Письмо прошло через руки многих поколений.

Он медленно перевернул Письмо и провел ногтем по запечатанному краю. Высохший воск треснул, и конверт открылся.

Он вынул Письмо, развернул его на столике под лампочкой и стал читать, шевеля губами и шепотом произнося слова, как человек, с трудом отыскивающий их значение в древнем словаре.

«Моему далекому потомку.

Тебе уже сказали — и ты, наверное, веришь, что Корабль — это жизнь, что началом его был Миф, а концом будет Легенда, что это и есть единственная реальность, в которой не нужно искать ни смысла, ни цели.

Я не стану пытаться рассказывать тебе о смысле и назначении Корабля, потому что это бесполезно: хотя мои слова и будут правдивыми, но сами по себе они бессильны против извращения истины, которое к тому времени, когда ты это прочтешь, может уже превратиться в религию.

Но у Корабля есть какая-то цель, хотя уже сейчас, когда я это пишу, цель эта потеряна, а по мере того как Корабль будет двигаться своим путем, она окажется не только потерянной, но и похороненной под грузом всевозможных разъяснений.

Когда ты будешь это читать, существование Корабля и людей в нем будет объяснено, но эти объяснения не будут основаны на знании.

Чтобы Корабль выполнил свое назначение, нужны знания. И эти знания могут быть получены. Я, который буду уже мертв, чье тело превратится в давно съеденное растение, в давно сношенный кусок ткани, в молекулу кислорода, в щепотку удобрения, — я сохранил эти знания для тебя. На втором листке Письма ты найдешь указания, как их приобрести.

Я завещаю тебе овладеть этими знаниями и использовать их, чтобы жизнь и мысль людей, отправивших Корабль, и тех, кто управлял им и кто сейчас живет в его стенах, не пропали зря, чтобы мечта человека не умерла где-то среди далеких звезд.

К тому времени, когда ты это прочтешь, ты будешь знать еще лучше меня: ничто не должно пропасть, ничто не должно быть истрачено зря, все запасы нужно беречь и хранить на случай будущей нужды. А если Корабль не выполнит своего назначения, не достигнет цели, то это будет огромное, невообразимое расточительство. Это будет означать, что зря потрачены тысячи жизней, пропали впустую знания и надежды.

Ты не узнаешь моего имени, потому что к тому времени, когда ты это прочтешь, оно исчезнет вместе с рукой, что сейчас держит перо. Но мои слова будут жить, а в них — мои знания и мой завет.

Твой предок».

Подписи Джон разобрать не смог. Он уронил Письмо на пыльный столик. Слова Письма, как молот, оглушили его.

Корабль, началом которого был Миф, а концом будет Легенда. Но Письмо говорило, что это ложь. Была цель, было назначение.

Назначение… Что это такое? Книга, вспомнил он. Книга скажет, что такое назначение.

Дрожащими руками он вытащил из ящика Книгу, открыл ее на букве «н» и неверным пальцем провел по столбцам: «Наземный… Назидание… Назначать… Назначение».

«Назначение (сущ.) — место, куда что-л. посылается, направляется; предполагаемая цель путешествия».

Значит, Корабль имеет назначение. Корабль куда-то направляется. Придет день, когда он достигнет цели. И конечно, это и будет Конец.

Корабль куда-то направляется. Но как? Неужели он движется?

Джон недоверчиво покачал головой. Этому невозможно поверить. Ведь движется не Корабль, а звезды. Должно быть какое-то другое объяснение, подумал он.

Он поднял второй листок Письма и прочел его, но понял плохо: он устал, и в голове у него все путалось. Он положил Письмо, Книгу и лампочку обратно в ящик.

Потом закрыл ящик и выбежал из комнаты.

На нижнем этаже не заметили его отсутствия, и он ходил среди людей, стараясь снова стать одним из них, спрятать свою неожиданную наготу под покровом доброго товарищества. Но таким, как они, он уже не был.

И все это было результатом знания — ужасного знания того, что Корабль имеет цель и назначение, что он откуда-то вылетел и куда-то направляется и, когда он туда придет, это будет Конец, но не людей, не Корабля, а просто путешествия.

Он вышел в зал и остановился в дверях. Джо играл в шахматы с Питом, и Джон внезапно загорелся гневом при мысли, что Джо играет с кем-то еще, потому что Джо уже много-много лет играл только с ним. Но гнев быстро остыл, Джон посмотрел на фигурки и в первый раз увидел их по-настоящему — увидел, что это просто разные кусочки дерева и что им нет места в его новом мире Письма и цели.

Джордж сидел один и играл в солитер. Кое-кто играл в покер на металлические кружочки, которые все звали деньгами, хотя почему именно деньгами — никто сказать не мог. Говорили, что это просто их название, как Корабль было название Корабля, а звезды назывались звездами. Луиза и Ирма сидели в углу и слушали старую, почти совсем заигранную пластинку. Резкий, сдавленный женский голос пел на весь зал:

Мой любимый к звездам уплыл,

Он не скоро вернется назад…

Джон вошел, и Джордж поднял глаза от доски:

— Мы тебя искали.

— Я ходил гулять, — ответил Джон. — Далеко, на центральные этажи. Там все наоборот. Теперь они вверху, а не внутри. Всю дорогу приходится подниматься.

— Звезды весь день не двигались, — заметил Джордж.

Джо повернулся к нему и сказал:

— Они больше не будут двигаться. Так сказано. Это — начало Конца.

— А что такое Конец? — спросил Джон.

— Не знаю, — ответил Джо и вернулся к игре.

Конец, подумал Джон. И никто из них не знает, что такое Конец, так же как они не знают, что такое Корабль, или деньги, или звезды.

— Сегодня мы собираемся, — сказал Джордж.

Джон кивнул. Он так и думал, что все соберутся. Соберутся, чтобы почувствовать облегчение, и уют, и безопасность. Будут снова рассказывать Миф и молиться перед Картиной. «А я? — спросил он себя. — А я?»

Он резко повернулся и вышел в коридор. Лучше бы не было никакого Письма и никакой Книги, потому что тогда он был бы одним из них, а не одиночкой, мучительно думающим, где же правда — в Мифе или в Письме?

Он разыскал свою каюту и вошел. Мэри лежала на кровати, подложив под голову подушки; тускло светила лампа.

— Наконец-то, — произнесла она.

— Я прогуливался, — сказал Джон.

— Ты прогулял обед, — заметила Мери. — Вот он.

Он увидел обед на столе, придвинул стул и сел.

— Спасибо. Мери зевнула.

— День был утомительный, — сказала она. — Все так возбуждены. Сегодня собираемся.

На обед были протеиновые дрожжи, шпинат с горохом, толстый кусок хлеба и миска супа с грибами и травами. И бутылочка воды, строго отмеренной. Наклонившись над миской, он хлебал суп.

— Ты совсем не волнуешься, дорогой. Не так, как все.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Вдруг он подумал: «А что если ей рассказать?» Но тут же отогнал эту мысль, боясь, что желание поделиться с кем-нибудь в конце концов заставит его рассказать ей все. «Нужно следить за собой», — подумал он. Если он расскажет, то это будет объявлено ересью, отрицанием Мифа и Легенды. И тогда она, как и другие, отшатнется от него и он увидит в ее глазах отвращение.

Сам он — дело другое: почти всю жизнь он прожил на грани ереси, с того самого дня, как отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга уже была ересью.

— Я думаю, — сказал он, и она спросила:

— О чем тут думать?

И конечно, это была правда. Думать было не о чем. Все объяснено, все в порядке. Миф говорил о Начале Начал и о Начале Конца. И думать не о чем, абсолютно не о чем.

Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а снаружи остался хаос. Только внутри Корабля был и порядок, и закон, вернее, много законов: не расточай, не возжелай, и все остальное. Когда-нибудь настанет Конец, но каков будет этот Конец, остается тайной, хотя есть еще надежда, потому что на Корабле есть Священные Картины и они — символ этой надежды. Ведь на Картинах запечатлены символические образы иных мест, где царит порядок (наверное, это тоже Корабли, только еще большего размера), и все эти символические образы снабжены названиями, Дерево, Ручей, Небо, Облака и все остальное, чего никогда не видишь, но чувствуешь, например Ветер и Солнечный Свет.

Начало Начал было давным-давно, так много поколений назад, что рассказы и легенды о могущественных людях тех далеких эпох вытеснены из памяти другими людьми, чьи тени все чаще смутно рисовались где-то позади.

— Я сначала испугалась, — сказала Мери, — но теперь больше не боюсь. Все идет так, как было предсказано, и мы ничего не можем сделать. Мы только знаем, что все это — к лучшему.

Джон продолжал есть, прислушиваясь к шагам и голосам в коридоре. Теперь эти шаги уже не были такими поспешными, а в голосах не звучал ужас. «Немного же им понадобилось, — думал он, — чтобы привыкнуть. Их Корабль перевернулся вверх ногами — и все же это к лучшему».

А вдруг в конце концов правы они, а Письмо лжет?

С какой радостью он подошел бы к двери, окликнул бы кого-нибудь из проходивших мимо и поговорил бы об этом! Но на всем Корабле не было никого, с кем бы он мог поговорить. Даже с Мери. Разве что с Джошуа.

Он продолжал есть, думая о том, как Джошуа возится со своими растениями в гидропонных оранжереях. Еще мальчишкой он ходил туда вместе с другими ребятами: Джо, и Джорджем, и Хербом, и всеми остальными. Джошуа был тогда человеком средних лет, у него всегда была в запасе интересная история или умный совет, а то и тайно сорванный помидор или редиска для голодного мальчишки. Джон помнил, что Джошуа всегда говорил мягким, добрым голосом и глаза у него были честные, а его чуть грубоватое дружелюбие внушало симпатию.

Джон подумал, что уже давно не видел Джошуа. Может быть, потому, что чувствовал себя виноватым перед ним…

Но Джошуа мог понять и простить вину.

Однажды он понял. Они с Джо как-то прокрались в оранжерею за помидорами, а Джошуа поймал их и долго говорил с ними. Они с Джо дружили еще с пеленок. Они всегда были вместе. Если случалась какая-нибудь шалость, они обязательно были в нее замешаны.

Может быть, Джо… Джон покачал головой. Только не Джо. Пусть он его лучший друг, пусть они друзья детства и остались друзьями, когда поженились, пусть они больше двадцати лет играют друг с другом в шахматы — все-таки Джо не такой человек, которому можно это рассказать.

— Ты все еще думаешь, дорогой? — спросила Мери.

— Кончил, — ответил Джон. — Теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.

Она поведала ему, что сказала Луиза, и что сказала Джейн, и какие глупости говорила Молли. И какие ходили странные слухи, и как все боялись, и как понемногу успокоились, когда вспомнили, что все к лучшему.

— Наша Вера, — сказала она, — большое утешение в такое время.

— Да, — ответил Джон, — действительно большое утешение.

Она встала с кровати.

— Пойду к Луизе. Ты остаешься здесь? Она нагнулась и поцеловала его.

— Я погуляю до собрания, — сказал Джон. Он кончил есть, медленно выпил воду, смакуя каждую каплю, и вышел.

Он направился к оранжереям. Джошуа был там. Он немного постарел, немного поседел, чуть больше хромал, но вокруг его глаз были те же добрые морщины, а на лице — та же неспешная улыбка. И встретил он Джона той же старой шуткой:

— Опять пришел помидоры воровать?

— На этот раз нет.

— Ты тогда был с другим парнем.

— Его звали Джо.

— Да, теперь я вспомнил. Я иногда забываю. Старею и начинаю забывать. — Он спокойно улыбнулся. — Немного мне теперь осталось. Вам с Мери не придется долго ждать.

— Сейчас это не так уж важно, — сказал Джон.

— А я боялся, что ты ко мне теперь уже не придешь.

— Но таков закон, — сказал Джон. — Ни я, ни вы, ни Мери тут ни при чем. Закон прав. Мы не можем его изменить.

Джошуа дотронулся до руки Джона:

— Посмотри на мои новые помидоры. Лучшие из всех, что я выращивал. Уже совсем поспели.

Он сорвал один, самый спелый и красный, и протянул Джону. Джон взял его в руки и почувствовал гладкую, теплую кожицу и под ней — переливающийся сок.

— Они вкуснее всего прямо с куста. Попробуй.

Джон поднес помидор ко рту, вонзил в него зубы и проглотил сочную мякоть.

— Ты что-то хотел мне сказать, парень? Джон помотал головой.

— Ты так и не был у меня с тех пор, как узнал, — сказал Джошуа. — Это потому, что ты считал себя виноватым: ведь я должен умереть, чтобы вы могли иметь ребенка. Да, это тяжело — и для вас тяжелее, чем для меня. И ты бы не пришел, если бы не произошло что-то важное.

Джон не ответил.

— А сегодня ты вспомнил, что можешь поговорить со мной. Ты часто приходил поговорить со мной, потому что помнил самый первый наш разговор, когда ты был еще мальчишкой.

— Я тогда нарушил закон, — сказал Джон. — Я пришел воровать помидоры. И вы поймали нас с Джо.

— А я нарушил закон сейчас, — ответил Джошуа, — когда дал тебе этот помидор. Это не мой помидор и не твой. Я не должен был его давать, а ты не должен был его брать. Но я нарушил закон потому, что закон основан на разуме, а от одного помидора разум не пострадает. Каждый закон должен иметь разумный смысл, иначе он не нужен. Если смысла нет, то закон неправ.

— Но нарушать закон нельзя.

— Послушай, — сказал Джошуа. — Помнишь сегодняшнее утро?

— Конечно.

— Посмотри на эти рельсы — вон они идут по стене.

Джон посмотрел и увидел рельсы.

— Эта стена до сегодняшнего утра была полом.

— А как же стеллажи? Ведь они…

— Вот именно. Так я и подумал. Это первое, о чем я подумал, когда меня выбросило из постели. Мои стеллажи! Мои чудные стеллажи, которые висят там на стене, прикрепленные к полу! Ведь вода выльется из них, и растения вывалятся, и все химикаты пропадут зря! Но так не случилось.

Он протянул руку и ткнул Джона пальцем в грудь.

— Так не случилось, и не из-за какого-нибудь определенного закона, а по разумной причине. Посмотри под ноги, на пол.

Джон посмотрел на пол и увидел там рельсы — продолжение тех, что шли по стене.

— Стеллажи прикреплены к этим рельсам, — продолжал Джошуа. — А внутри у них — ролики. И когда пол стал стеной, стеллажи скатились по рельсам на стену, ставшую полом, и все было в порядке. Пролилось чуть-чуть воды, и пострадало несколько растений, но очень мало.

— Так было задумано, — сказал Джон. — Корабль…

— Чтобы закон был прав, — продолжал Джошуа, — он должен иметь разумное основание. Здесь было основание и был закон. Но закон — это только напоминание, что не нужно идти против разума. Если бы было только основание, мы бы могли его забыть, или отрицать, или сказать, что оно устарело. Но закон имеет власть, и мы подчиняемся закону там, где могли бы не подчиниться разуму. Закон говорил, что рельсы на стене — то есть на бывшей стене — нужно чистить и смазывать. Иногда я думал: зачем это? И казалось, что этот закон не нужен. Но это был закон, и мы слепо ему подчинялись. А когда раздался Грохот, рельсы были начищены и смазаны, и стеллажи скатились по ним. Им ничто не помешало, а могло бы помешать, если бы мы не следовали закону. Потому что, следуя закону, мы следовали разуму, а главное — разум, а не закон.

— Вы хотите мне этим что-то доказать, — сказал Джон.

— Я хочу тебе доказать, что мы должны слепо следовать закону до тех пор, пока не узнаем его основание. А когда узнаем — если узнаем когда-нибудь — его основание и цель, тогда мы должны решить, насколько они правильны. И если они окажутся плохими, мы так и должны смело сказать. Потому что если плоха цель, то плох и закон: ведь закон — это всего-навсего правило, помогающее достигнуть какой-нибудь цели.

— Цели?

— Конечно, цели. Должна же быть какая-то цель. Такая хорошо придуманная вещь, как Корабль, должна иметь цель.

— Сам Корабль? Вы думаете, Корабль имеет цель? Но говорят…

— Я знаю, что говорят. «Все, что ни случится, — к лучшему». — Он покачал головой. — Цель должна быть даже у Корабля. Когда-то давно, наверное, эта цель была простой и ясной. Но мы забыли ее. Должны быть какие-то факты, знания…

— Знания были в книгах, — сказал Джон. — Но книги сожгли.

— Кое-что в них было неверно, — сказал старик. — Или казалось неверным. Но мы не можем судить, что верно, а что неверно, если у нас нет фактов, а я сомневаюсь, чтобы такие факты были. Там были другие причины, другие обстоятельства. Я одинокий человек. У меня есть работа, и заходят сюда редко. Меня не отвлекают сплетни, которыми полон Корабль. И я думаю. Я много передумал. Я думал о нас и о Корабле. И о законах, и о цели всего этого. Я размышлял о том, почему растут растения и почему для этого нужны вода и удобрения. Я думал, зачем мы должны включать свет на столько-то часов — разве в лампах есть что-то такое, что нужно растению? Но если не включать их, растение погибает. Значит, растениям необходимы не только вода и удобрения, но и лампы. Я думал, почему помидоры всегда растут на одних кустах, а огурцы — на других. На огуречной плети никогда не вырастет помидор, и этому должна быть какая-то причина. Даже для такого простого дела, как выращивание помидоров, нужно знать массу фактов. А мы их не знаем. Мы лишены знания. Я думал: почему загораются лампы, когда повернешь выключатель? И что происходит в нашем теле с пищей? Как твое тело использует помидор, который ты только что съел? Почему нужно есть, чтобы жить? Зачем нужно спать? Как мы учимся говорить?

— Я никогда обо всем этом не думал, — сказал Джон.

— А ты вообще никогда не думал, — ответил Джошуа. — Во всяком случае, почти никогда.

— Никто не думает, — сказал Джон.

— В том-то и беда, — сказал старик. — Никто никогда не думает. Все просто убивают время. Никто не ищет причин. Никто ни о чем даже не задумывается. Что бы ни случилось — все к лучшему, и этого с них хватает.

— Я только что начал думать, — сказал Джон.

— Ты что-то хотел у меня спросить, — сказал старик. — Зачем-то ты все же ко мне пришел.

— Теперь это неважно, — ответил Джон. — Вы мне уже ответили.

Он пошел обратно между стеллажами, ощущая аромат тянущихся вверх растений, слыша журчание воды в насосах. Он шел длинными коридорами, где в окнах наблюдательных рубок светились неподвижные звезды.

Основание, говорил Джошуа. Есть и основание, и цель. Так говорилось в Письме — основание и цель. И, кроме правды, есть еще неправда, и чтобы их различить, нужно кое-что знать.

Он расправил плечи и зашагал вперед.

Когда он подошел к церкви, собрание давно уже было в разгаре; он тихо скользнул в дверь, нашел Мери и встал рядом с ней. Она взяла его под руку и улыбнулась.

— Ты опоздал, — прошептала она.

— Виноват, — отвечал он шепотом. Они стояли рядом, взявшись за руки, глядя, как мерцают две большие свечи по бокам огромной Священной Картины.

Джон подумал, что раньше она никогда не была так хорошо видна; он знал, что свечи зажигают только по случаю важных событий.

Он узнал людей, сидевших под Картиной, — своего друга Джо, Грега и Фрэнка. И он был горд тем, что Джо, его друг, был одним из тех троих, кто сидел под Картиной, потому что для этого нужно было быть набожным и примерным.

Они только что прочли о Начале Начал, и Джо встал и повел рассказ про Конец.

— Мы движемся к Концу. Мы увидим знаки, которые будут предвещать Конец, но о самом Конце никто не может знать, ибо он скрыт…[27]

Джон почувствовал, как Мери пожала ему руку, и ответил тем же. В этом пожатии он почувствовал утешение, которое дает жена, и Вера, и ощущение Братства всех людей.

Когда он ел обед, оставленный для него Мери, она сказала, что Вера — большое утешение. И это была правда. Вера была утешением. Она говорила, что все хорошо, что все — к лучшему. Что даже Конец — тоже к лучшему.

«А им нужно утешение, — подумал он. — Больше всего на свете им нужно утешение. Они так одиноки, особенно теперь, когда звезды остановились и сквозь окна видна пустота, которая их окружает. Они еще более одиноки, потому что не знают цели, не знают ничего, хотя и утешаются знанием того, что все — к лучшему».

— …Раздастся Грохот, и звезды прекратят свое движение и повиснут, одинокие и яркие, в глубине тьмы, той предвечной тьмы, что охватывает все, кроме людей в Корабле…

«Вот оно, — подумал Джон. — Вот оговорка, которая их утешает. Сознание того, что только они одни укрыты и защищены от предвечной ночи. А впрочем, откуда взялось это сознание? Из какого источника? Из какого откровения?» И он выругал себя за эти мысли, которые не должны приходить в голову во время собрания в церкви.

«Я как Джошуа, — сказал он себе. — Я сомневаюсь во всем. Размышляю о таких вещах, которые всю жизнь принимал на веру, которые принимали на веру все поколения».

Он поднял голову и посмотрел на Священную Картину — на Дерево, и на Цветы, и на Реку, и на Дом вдалеке, и на Небо с Облаками; Ветра не было видно на Картине, но он чувствовался.

Это было красиво. На Картине он видел такие цвета, каких нигде не видел, кроме как на Священных Картинах. «Где же такое место? — подумал он. — А может быть, это только символ, только воплощение всего лучшего, что заключено в людях, только изображение мечты всех запертых в Корабле?

Запертых в Корабле! — Он даже задохнулся от такой мысли. — Запертых? Они ведь не заперты, а защищены, укрыты от всяких бед, от всего, что таится во тьме предвечной ночи». Он склонил голову в молитве, сокрушаясь и раскаиваясь. Как это только могло прийти ему в голову!

Он почувствовал руку Мери в своей и подумал о ребенке, которого они смогут иметь, когда умрет Джошуа. Он подумал о шахматах, в которые всегда играл с Джо. О долгих, темных ночах, когда рядом с ним была Мери.

Он подумал о своем отце, и снова слова давно умершего застучали у него в голове. И он вспомнил о Письме, в котором говорилось о знаниях, о назначении, о цели.

«Что же мне делать? — спросил он себя. — По какой дороге идти? Что означает Конец?»

Считая двери, он нашел нужную и вошел. В комнате лежал толстый слой пыли, но лампочка еще горела. В противоположной стене была дверь, о которой говорилось в Письме: дверь с циферблатом посередине. «Сейф», — было сказано в Письме.

Он подошел к двери, оставляя следы в пыли, и встал перед ней на колени. Стер рукавом пыль и увидел цифры. Он положил Письмо на пол и взялся за стрелку. «Поверни стрелку сначала на 6, потом на 13, обратно на 8, потом на 22 и, наконец, на 3». Он аккуратно все выполнил и, повернув ручку, услышал слабый щелчок открывающегося замка.

Он взялся за ручку и потянул. Дверь медленно открылась: она оказалась очень тяжелой. Войдя внутрь, он включил свет. Все было так, как говорило Письмо. Там стояла кровать, рядом с ней — машина, а в углу — большой стальной ящик.

Воздух был спертый, но не пыльный: комната не было присоединена к системе кондиционирования воздуха, которая в течение веков разнесла пыль по всем другим комнатам.

Стоя там в одиночестве, при ярком свете лампы, освещавшей кровать, и машину, и стальной ящик, он почувствовал ужас, леденящий ужас, от которого вздрогнул, хотя и старался стоять прямо и уверенно, — остаток страха, унаследованного от многих поколений, закосневших в невежестве и безразличии.

Знания боялись, потому что это было зло. Много лет назад так решили те, кто решал за людей, и они придумали закон против Чтения и сожгли книги.

А Письмо говорило, что знания необходимы.

И Джошуа, стоя у стеллажа с помидорами, среди других стеллажей с тянущимися вверх растениями, сказал, что должно быть основание и что знания раскроют его.

Но их было только двое, Письмо и Джошуа, против всех остальных, против решения, принятого много поколений назад.

«Нет, — возразил он сам себе, — не только двое, а еще и мой отец, и его отец, и отец его отца, и все отцы перед ним, которые передавали один другому Письмо, Книгу и искусство Чтения». И он знал, что он сам, если бы имел ребенка, передал бы ему Письмо и Книгу и научил бы его читать. Он представил себе эту картину: они вдвоем, притаившись в каком-нибудь углу, при тусклом свете лампы разбираются в том, как из букв складываются слова, нарушая закон, продолжая еретическую цепь, что протянулась через многие поколения.

И вот, наконец, результат: кровать, машина и большой стальной ящик. Вот, наконец, то, к чему все это привело.

Он осторожно подошел к кровати, как будто там могла быть ловушка. Он пощупал ее — это была обычная кровать.

Повернувшись к машине, он внимательно осмотрел ее, проверил все контакты, как было сказано в Письме, отыскал шлем, нашел выключатели. Обнаружив два отошедших контакта, он поджал их. Наконец после некоторого колебания включил первый тумблер, как было сказано в инструкции, и загорелась красная лампочка.

Итак, он готов.

Он сел на кровать, взял шлем и плотно надел его на голову. Потом лег, протянул руку, включил второй тумблер — и услышал колыбельную.

Колыбельная песня зазвучала у него в голове. Он почувствовал легкое покачивание и подступающую дремоту. Джон Хофф уснул.

Он проснулся и ощутил в себе знания.

Он медленно озирался, с трудом узнавая комнату, стену без Священной Картины, незнакомую машину, незнакомую толстую дверь, шлем на своей голове.

Он снял шлем и, держа его в руке, наконец-то понял, что это такое. Понемногу, с трудом он вспомнил все: как нашел комнату, как открыл ее, как проверил машину и лег на кровать в шлеме.

Он знал, где он и почему он здесь. И многое другое. Знал то, чего не знал раньше. И то, что он теперь знал, напугало его.

Он уронил шлем на колени и сел, вцепившись в края кровати.

Космос! Пустота. Огромная пустота с рассеянными в ней сверкающими солнцами, которые назывались звездами. И через эту пустоту, сквозь расстоянья, такие безмерно великие, что их нельзя было мерить милями, а только световыми годами, неслась вещь, которая называлась корабль — не Корабль с большой буквы, а просто корабль, один из многих.

Корабль с планеты Земля — не с самого солнца, не со звезды, а с одной из многих планет, кружившихся вокруг звезды.

«Не может быть, — сказал он себе. — Этого просто не может быть. Ведь Корабль не двигается. Не может быть космоса. Не может быть пустоты. Мы не можем быть крохотной точкой, странствующей пылинкой, затерянной в огромной пустоте, почти невидимой рядом со звездами, сверкающими в окнах.

Потому что если это так, то мы ничего не значим. Мы просто случайный факт во Вселенной. Меньше, чем случайный факт. Меньше, чем ничто.

Шальная капелька странствующей жизни, затерянная среди бесчисленных звезд».

Он спустил ноги с кровати и сел, уставившись на машину.

«Знания хранятся там, — подумал он. — Так было сказано в Письме — знания, записанные на мотках пленки, которые вбиваются, внушаются, внедряются в мозг спящего человека».

И это только начало, только первый урок. Это только первые крупицы старых, мертвых знаний, собранных давным-давно, знаний, хранящихся на черный день, спрятанных от людей. И эти знания — его. Они здесь, на пленке, в шлеме. Они принадлежат ему — бери и пользуйся. А для чего? Ведь знания были бы ненужными, если бы не имели цели.

И истинны ли они? Вот в чем вопрос. Истинны ли эти знания? А как узнать истину? Как распознать ложь?

Конечно, узнать нельзя. Пока нельзя. Знания проверяются другими знаниями. А он знает пока еще очень мало. Больше, чем кто бы то ни было на Корабле за долгие годы, но все же так мало. Ведь он знает, что где-то должно быть объяснение звезд, и планет, кружащихся вокруг звезд, и пространства, в котором находятся звезды, и Корабля, который несется среди этих звезд.

Письмо говорило о цели и назначении, и он должен это узнать — цель и назначение.

Он положил шлем на место, вышел из комнаты, запер за собой дверь и зашагал чуть более уверенно, но все же чувствуя за собой гнетущую вину. Потому что теперь он нарушил не только дух, но и букву закона — и нарушил во имя цели, которая, как он подозревал, уничтожит закон.

Он спустился по длинным эскалаторам на нижний этаж. В зале он нашел Джо, сидевшего перед доской с расставленными фигурами.

— Где ты был? — спросил Джо. — Я тебя ждал.

— Так, гулял, — ответил Джон.

— Ты уже три дня «так гуляешь», — сказал Джо и насмешливо посмотрел на него. — Помнишь, какие штуки мы в детстве выкидывали? Воровали и все такое…

— Помню, Джо.

— У тебя всегда перед этим бывал такой чудной вид. И сейчас у тебя тот же чудной вид.

— Я ничего не собираюсь выкидывать, — сказал Джон. — Я ничего не ворую.

— Мы много лет были друзьями, — сказал Джо. — У тебя есть что-то на душе.

Джон посмотрел на него и попытался увидеть мальчишку, с которым они когда-то играли. Но мальчишки не было. Был человек, который во время собраний сидел под Картиной, который читал про Конец, — набожный, примерный.

Он покачал головой:

— Нет, Джо, ничего.

— Я только хотел помочь.

«Но если бы он узнал, — подумал Джон, — он бы не захотел помочь. Он посмотрел бы на меня с ужасом, донес бы на меня в церкви, первый закричал бы о ереси. Ведь это и есть ересь, сомнений быть не может. Это значит отрицать Миф, отнять у людей спокойствие незнания, опровергнуть веру в то, что все к лучшему: это значит, что они больше не должны сидеть сложа руки и полагаться на Корабль».

— Давай сыграем, — решительно сказал он.

— Значит, так, Джон? — спросил Джо.

— Да, так.

— Ну, твой ход.

Джон сделал ход ферзевой пешкой. Джо уставился на него.

— Ты же всегда ходишь королевской.

— Я передумал. Мне кажется, что такой дебют лучше.

— Как хочешь, — сказал Джо.

Они сыграли, и Джо без труда выиграл.

Целые дни Джон проводил на кровати со шлемом на голове: убаюканный колыбельной, он пробуждался с новыми знаниями. Наконец он узнал все.

Он узнал о Земле и о том, как земляне построили Корабль и послали его к звездам, и понял то стремление к звездам, которое заставило людей построить такой Корабль.

Он узнал, как подбирали и готовили экипаж, узнал о тщательном подборе предков будущих колонистов и о биологических исследованиях, которые определили их спаривание, с тем чтобы сороковое поколение, которому предстояло достигнуть звезд, было отважной расой, готовой встретить все трудности.

Он узнал и об обучении, о книгах, которые должны были сохранить знания, и получил некоторое представление о психологической стороне всего проекта.

Но что-то оказалось неладно. И не с Кораблем, а с людьми.

Книги спустили в конвертор. Земля была забыта, и появился Миф. Знания были утеряны и заменены Легендой. На протяжении сорока поколений план оставался потерянным, цель — забытой, и люди всю жизнь жили в твердой уверенности, что они — это все, что Корабль — Начало и Конец, что Корабль и люди на нем созданы каким-то божественным вмешательством и что вся их упорядоченная жизнь направляется хорошо разработанным божественным планом, по которому все идет к лучшему.

Они играли в шахматы, в карты, слушали старую музыку, никогда не задаваясь вопросом, кто изобрел карты и шахматы, кто написал музыку. Они подолгу сплетничали, рассказывали старые анекдоты и сказки, переданные предыдущими поколениями, и убивали так не просто часы, но целые жизни. У них не было истории, они ни о чем не задумывались и не заглядывали в будущее, так как знали: что бы ни произошло, все — к лучшему.

Из года в год они не знали ничего, кроме Корабля. Еще при жизни первого поколения Земля стала туманным воспоминанием, оставшимся далеко позади, и не только во времени и пространстве, но и в памяти. В них не было преданности Земле, которая не давала бы им о ней забыть. В них не было и преданности Кораблю, потому что Корабль в ней не нуждался.

Корабль был для них матерью, которая давала им приют. Корабль кормил их, укрывал и оберегал от опасности.

Им некуда было идти, нечего делать, не о чем думать. И они приспособились к этому.

«Младенцы, — подумал Джон. — Младенцы, прижимающиеся к матери. Младенцы, бормочущие старые детские стишки. И некоторые стишки правдивее, чем они думают».

Было сказано, что когда раздастся Грохот и звезды остановятся в своем движении, то это значит, что скоро придет Конец.

И это правда. Звезды двигались потому, что Корабль вращался вокруг продольной оси, создавая искусственную силу тяжести. Но когда Корабль приблизится к месту назначения, он должен будет автоматически прекратить вращение и перейти в нормальный полет, а сила тяжести тогда будет создаваться гравитаторами. Корабль уже падал вниз, к той звезде, к той солнечной системе, к которой он направлялся. Падал на нее, если — Джон Хофф при этой мысли весь покрылся холодным потом — если он уже не промахнулся.

Потому что люди могли измениться, но Корабль не мог. Он не приспосабливался. Он все помнил даже тогда, когда его пассажиры обо всем забыли. Верный записанным на пленку указаниям, которые были заданы больше тысячи лет назад, он держался своего курса, сохранил свою цель, не потерял из виду точку, куда был направлен, и сейчас приближался к ней.

Автоматическое управление — но не полностью.

Корабль мог выйти на орбиту вокруг планеты без помощи человеческого мозга, без помощи человеческих рук. Целую тысячу лет он обходился без человека, но в последний момент человек понадобится ему, чтобы достигнуть цели.

«И я, — сказал себе Джон Хофф, — я и есть этот человек».

Один человек. Но сможет ли один человек это сделать?

Он подумал о других людях. О Джо, и Хербе, и Джордже, и обо всех остальных — и среди них не было такого, на кого он мог бы положиться, к кому он мог бы пойти и рассказать о том, что сделал.

Он держал в голове весь Корабль. Он знал, как Корабль устроен и как управляется. Но может быть, этого мало. Может быть, нужно более близкое знакомство и тренировка. Может быть, человек должен сжиться с Кораблем, чтобы им управлять. А у него нет на это времени.

Он стоял рядом с машиной, которая дала ему знания. Теперь вся пленка была прокручена и цель машины достигнута, так же как цель Письма, так же как будет достигнута цель человечества и Корабля, если голова Джона будет ясной, а рука — твердой. И если его знаний хватит.

В углу еще стоял ящик. Он откроет его — и это будет все. Тогда будет сделано все, что для него могли сделать, а остальное будет зависеть от него самого.

Он медленно встал на колени перед ящиком и открыл крышку. Там были свернутые листы бумаги, много листов, а под ними — книги, десятки книг, и в одном из углов — стеклянная капсула, заключавшая в себе какой-то механизм. Он знал, что это не что иное, как пистолет, хотя еще никогда не видел пистолета. Он поднял капсулу, и под ней был конверт с надписью «КЛЮЧИ». Он разорвал конверт. Там было два ключа. На одном было написано «РУБКА УПРАВЛЕНИЯ», на другом — «МАШИННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ».

Он сунул ключи в карман и взялся за капсулу.

Быстрым движением он разломал ее пополам. Раздался слабый хлопок: в капсулу ворвался воздух. В руках Джона был пистолет.

Он был не тяжелый, но достаточно увесистый, чтобы почувствовать его власть. Он показался Джону сильным, мрачным и жестким. Джон взял его за рукоятку, поднял, прицелился и ощутил прилив древней недоброй силы — силы человека, который может убивать. Ему стало стыдно.

Он положил пистолет назад в ящик и вынул один из свернутых листов. Осторожно разворачивая его, он услышал слабое протестующее потрескивание. Это был какой-то чертеж, и Джон склонился над ним, пытаясь понять, что бы это могло быть, пытаясь разобрать слова, написанные печатными буквами вдоль линий.

Он так ничего и не понял и положил чертеж, и тот сразу же свернулся в трубку, как живой.

Он взял другой чертеж, развернул его. Это был план одной из секций Корабля. Еще и еще один — это тоже были секции Корабля, с коридорами и эскалаторами, рубками и каютами.

Наконец он нашел чертеж, который изображал весь Корабль в разрезе, со всеми каютами и гидропонными оранжереями. В переднем его конце была рубка управления, в заднем — машинное отделение.

Он дал чертежу свернуться и взял другой. Это было машинное отделение. Он изучил его, наморщив лоб, пытаясь сообразить, что там изображено, и хотя о назначении некоторых устройств он догадывался, но были и такие, которых он вообще не понимал. Джон нашел там конвертор и удивился, как он мог быть в запертом помещении, — ведь все эти годы им пользовались. Но потом он увидел, что конвертор имел два выхода: один в самом машинном отделении, а другой — за гидропонными оранжереями.

Он отпустил чертеж, и тот свернулся в трубку, так же как и остальные. Он продолжал сидеть на корточках около ящика, чуть покачиваясь взад и вперед и глядя на чертежи, и думал: «Если мне были нужны еще доказательства, то вот они».

Планы и чертежи Корабля. Планы, созданные и вычерченные людьми. Мечты о звездах, воплощенные в листах бумаги. Никакого божественного вмешательства. Никакого Мифа. Просто обычное человеческое планирование.

Он подумал о Священных Картинах: «А что они такое? Может быть, они тоже ложь, как и Миф? Жаль, если это так. Потому что они были таким утешением. И Вера была. Она тоже была утешением».

Сидя на корточках над свитками чертежей в этой маленькой комнате с машиной, кроватью и ящиком, он съежился и обхватил себя руками, чувствуя почти жалость к себе.

Как бы он хотел, чтобы ничего не начиналось! Чтобы не было Письма. Чтобы он по-прежнему был невеждой, уверенным в своей безопасности. Чтобы он по-прежнему продолжал играть с Джо в шахматы.

Из двери раздался голос Джо:

— Так вот где ты прячешься!

Он увидел ноги Джо, прочно стоящие на полу, поднял глаза и увидел его лицо, на котором застыла полуулыбка.

— Книги! — сказал Джо.

Это слово было неприличным. И Джо произнес его как неприличное слово. Как будто человека поймали за каким-то грязным делом, уличили в постыдных мыслях.

— Джо… — начал Джон.

— Ты не хотел мне сказать, — прервал его Джо. — Ты не хотел моей помощи. Еще бы!

— Джо, послушай…

— Прятался и читал книги!

— Послушай, Джо! Все ложь. Корабль сделали такие же люди, как мы. Он куда-то направляется. Я знаю теперь, что такое Конец…

Удивление и ужас исчезли с лица Джо. Теперь это было суровое лицо. Лицо судьи. Оно возвышалось над Джоном, и в нем не было пощады. В нем не было даже жалости.

— Джо!

Джо резко повернулся и бросился к двери.

— Джо! Постой, Джо! Но он ушел.

Джон услышал звук его шагов по коридору, к эскалатору, который приведет его на жилые этажи.

Он побежал, чтобы созвать толпу. Послать ее по всему Кораблю охотиться за Джоном Хоффом. И когда они поймают Джона Хоффа…

Когда они поймают Джона Хоффа, это будет настоящий Конец. Тот самый неизвестный Конец, о котором говорят в церкви. Потому что тогда уже не будет никого — никого, кто знал бы цель, основание и назначение.

И тогда получится, что тысячи людей умерли зря. Получится, что труд, и гений, и мечты тех, кто построил Корабль, пропали впустую.

Это было бы огромное расточительство. А расточать — преступление. Нельзя расточать.

Нельзя выбрасывать. И не только пищу и воду, но и человеческие жизни и мечты.

Рука Джона потянулась к ящику и схватила пистолет. Его пальцы сжали рукоятку, а ярость все росла в нем, ярость отчаяния, последней надежды, моментальная, слепая ярость человека, у которого намеренно отнимают жизнь.

Впрочем, это не только его жизнь, а жизнь всех других: Мери, и Херба, и Луизы, и Джошуа.

Он бросился бежать, выскочил в дверь и поскользнулся, поворачивая направо по коридору. Он помчался к эскалатору. В темноте неожиданно наткнулся на ступеньки и подумал: как хорошо, что он много раз бывал здесь, нащупывая дорогу в темноте. Теперь он чувствовал себя как дома, и в этом было его преимущество перед Джо.

Он пронесся по лестницам, чуть не упав, свернул в коридор, нашел следующий пролет — и услышал впереди торопливые, неуверенные шаги того, за кем гнался.

Он знал, что в следующем коридоре только одна тусклая лампочка в самом конце. Если бы поспеть вовремя…

Он катился вниз по лестнице, держась одной рукой за перила, едва касаясь ногами ступеней.

Пригнувшись, он наконец влетел в коридор и там, впереди, при тусклом свете лампочки увидел бегущую темную фигуру. Он поднял пистолет и нажал кнопку; пистолет дернулся у него в руке, и коридор осветила яркая вспышка.

Свет на секунду ослепил его. Он сидел на полу скорчившись, и в голове у него билась мысль: «Я убил Джо, своего друга».

Но это не был Джо. Это не был мальчишка, с которым он вырос. Это не был человек, сидевший напротив него по ту сторону шахматной доски. Это не был Джо — его друг. Это был кто-то другой — человек с лицом судьи, человек, побежавший созвать толпу, человек, который обрекал всех на неведомый Конец.

Джон чувствовал, что поступил правильно, но все же дрожал.

Минутное ослепление прошло, и он увидел на полу темную массу.

Его руки тряслись, он сидел неподвижно и ощущал тошноту и слабость во всем теле.

Не расточай! Не выбрасывай! Эти неписаные законы были известны всем. Но были и такие законы, о которых даже никогда не упоминалось, потому что в этом не было необходимости. Не говорили, что нельзя украсть чужую жену, что нельзя лжесвидетельствовать, что нельзя убивать[28], потому что эти преступления исчезли задолго до того, как Корабль оторвался от Земли.

Это были законы благопристойности, законы хорошего поведения. И он нарушил один из них. Он убил человека. Убил своего друга.

«Правда, — сказал он себе, — он не был мне другом. Он был врагом — врагом всем нам».

Джон Хофф выпрямился и напряг все тело, чтобы остановить дрожь. Он сунул пистолет за пояс и на негнущихся ногах пошел по коридору к темной массе, лежащей на полу.

В полумраке это было легче, потому что он плохо видел, что там лежит. Тело лежало ничком, и лица не было видно. Было бы хуже, если лицо было обращено вверх, к нему.

Он стоял и думал. Вот-вот люди хватятся Джо и начнут его искать. А найти его они не должны. Не должны узнать, что произошло. Само понятие убийства давно исчезло, и оно не должно возродиться. Потому что если убил один — неважно, почему и зачем, — то могут найтись и другие, которые будут убивать. Если согрешил один, его грех должен быть скрыт, потому что один грех приведет к другому греху, а когда они достигнут нового мира, новой планеты (если они ее достигнут), им понадобится вся внутренняя сила, вся сила товарищества, на какую они способны.

Он не мог спрятать тело, потому что не было такого места, где бы его не нашли. И не мог опустить его в конвертор, потому что для этого нужно было пройти через гидропонные оранжереи.

Впрочем, нет, зачем? Ведь есть другой путь к конвертору — через машинное отделение.

Он похлопал себя по карману. Ключи были там. Он наклонился, дотронулся до еще теплого тела и отступил к металлической стене. Его опять затошнило, и в голове непрестанно билось сознание своей вины.

Но он подумал о своем старом отце с суровым лицом, и о том давно умершем человеке, который написал Письмо, и обо всех других, кто передавал его, совершая преступление ради истины, ради знания и спасения.

Сколько мужества, подвигов и дерзаний, сколько одиноких ночей, проведенных в мучительных раздумьях! Нельзя, чтобы все это пошло насмарку из-за нерешительности или сознания вины.

Он оторвался от стены, поднял тело Джо и взвалил его на плечи. Оно безжизненно повисло. Раздалось бульканье. И что-то теплое и мокрое потекло по его спине.

Он стиснул зубы, чтобы не стучали, и, пошатываясь, побрел по мертвым эскалаторам, по темным коридорам к машинному отделению.

Наконец он добрался до двери и положил свою ношу на пол, чтобы достать ключи. Он нашел нужный ключ, повернул его в замке, налег на дверь, и она медленно отворилась. В лицо ему пахнул порыв теплого воздуха. Ярко горели огни, и раздавалось жужжание и повизгивание вращающегося металла.

Он поднял Джо, внес его, запер дверь и встал, разглядывая огромные машины. Одна из них вертелась, и он узнал ее: гироскоп-стабилизатор тихо жужжал, подвешенный на шарнирах.

Сколько времени понадобится ему, чтобы понять все эти массивные, сложные машины? Насколько люди отстали от знаний тысячелетней давности?

А ноша давила ему на плечи, и он слышал, как на пол падают редкие, теплые, липкие капли.

Ликуя и содрогаясь от ужаса, он возвращался в прошлое. Назад, сквозь тысячу лет, к знанию, которое могло создавать такие машины. Даже еще дальше — к неуравновешенности чувств, которая могла заставить людей убивать друг друга.

«Я должен от него избавиться, — с горечью подумал Джон Хофф. — Но это невозможно. Даже когда он исчезнет, станет чем-то совсем другим, когда вещества, из которых он состоит, превратятся во что-то еще, — даже тогда я не смогу от него избавиться. Никогда!»

Джон нашел люк конвертора, уперся ногами в пол. Люк заело. Джон дернул посильнее, и он открылся. Перед ним зияло жерло, достаточно большое, чтобы бросить туда человеческое тело. Из глубины слышался рев механизмов, и ему показалось, что он уловил адский отблеск бушующего огня. Он осторожно дал телу соскользнуть с плеча, подтолкнул его в последний раз, закрыл люк и всей тяжестью навалился на педаль. Дело было сделано.

Он отшатнулся от конвертора и вытер лоб. Наконец-то он избавился от своей ноши. Но тяжелое бремя все равно осталось с ним. И осталось навсегда, подумал он. Навсегда.

Он услышал шаги, но не обернулся. Он знал, чьи это шаги — призрачные шаги, которые будут преследовать его всю жизнь, шаги угрызений совести в его душе.

Послышался голос:

— Что ты сделал, парень?

— Я убил человека. Я убил своего друга. И он обернулся, потому что ни шаги, ни голос не принадлежали привидению. Говорил Джошуа:

— Было ли у тебя основание?

— Да. Основание и цель.

— Тебе нужен друг, — сказал Джошуа. — Тебе нужен друг, мой мальчик.

Джон кивнул.

— Я узнал цель Корабля. И назначение. Он застал меня. Он хотел донести. Я… я…

— Ты убил его.

— Я подумал: одна жизнь или все? И я взял только одну жизнь. Он бы взял все.

Они долго стояли, глядя друг на друга. Старик сказал:

— Это неправильно — взять жизнь. Неправильно, недостойно.

Коренастый и спокойный, он стоял на фоне машин, но в нем было что-то живое, какая-то движущая сила, как и в машинах.

— Так же неправильно обрекать людей на судьбу, для которой они не предназначались. Неправильно забывать цель из-за незнания и невежества, — ответил Джон.

— Цель Корабля? А это хорошая цель?

— Не знаю, — ответил Джон. — Я не уверен. Но это по крайней мере цель. А цель, какая бы она ни была, лучше, чем отсутствие цели.

Джон поднял голову и отбросил назад волосы, прилипшие ко лбу.

— Ладно, — сказал он. — Я иду с тобой. Я взял одну жизнь и больше не возьму.

Джошуа медленно, мягко произнес:

— Нет, парень. Это я иду с тобой.

Даже из наблюдательной рубки было неприятно видеть бесконечную пустоту, в которой сверкали звезды, как вечные крохотные сигнальные огоньки. Но видеть это из рубки управления, большое стеклянное окно которой открывалось прямо в пасть пространства, было еще хуже. Внизу не видно было дна, вверху — границы. То чудилось, что вон к этой звезде можно протянуть руку и сорвать ее, то она казалась такой далекой, что от одной мысли об этом начинала кружиться голова.

Звезды были далеко. Все, кроме одной. А эта одна сверкала ярким солнцем совсем рядом слева.

Джон Хофф взглянул на Джошуа. На лице старика застыло выражение недоверия, страха, почти ужаса.

«А ведь я знал, — подумал Джон. — Я знал, как это может выглядеть. Я имел какое-то представление. А он не имел никакого».

Он отвел глаза от окна, увидел ряды приборов и почувствовал, что сердце его упало и руки одеревенели.

Уже некогда сживаться с Кораблем. Некогда узнать его поближе. Все, что нужно сделать, он должен сделать, только следуя своему разуму и отрывочным знаниям, которые получил от машины его мозг, неподготовленный и нетренированный.

— Что мы должны делать? — прошептал Джошуа. — Парень, что нам делать?

И Джон Хофф тоже подумал: «А что мы должны делать?»

Он медленно поднялся по ступенькам к креслу, на спинке которого было написано: «Пилот». Медленно забрался в кресло, и ему показалось, что он сидит на краю пропасти, откуда в любой момент может соскользнуть вниз, в пустоту.

Осторожно опустив руки на подлокотники кресла и вцепившись в них, он попробовал сориентироваться, свыкнуться с мыслью, что сидит на месте пилота, а перед ним — ручки и кнопки, которые он может поворачивать или нажимать, чтобы посылать сигналы работающим машинам.

— Звезда, — сказал Джошуа. — Вот эта большая, налево, которая горит…

— Все звезды горят.

— Нет, вот эта — большая…

— Это та звезда, к которой мы стремились тысячу лет, — ответил Джон. И он надеялся, что не ошибся. Как он хотел бы быть в этом уверенным!

И тут он почувствовал страшную тревогу. Что-то было неладно. И очень неладно.

Джон попытался думать, но мешал космос, слишком он был близко. Он был слишком огромен и пуст, и думать было бесполезно. Нельзя перехитрить космос. Нельзя с ним бороться. Космос слишком велик и жесток. Космосу все равно. В нем нет милосердия. Ему все равно, что станется с Кораблем и с людьми на нем.

Единственными, кому было не все равно, были те люди на Земле, что запустили Корабль, и — некоторое время — те, кто управлял им в начале пути. А теперь — только он да старик. Только им не все равно.

— Она больше других, — сказал Джошуа. — Мы ближе к ней.

Вот в чем дело! Вот что вызвало эту необъяснимую тревогу. Звезда слишком близко — она не должна быть так близко!

Он с трудом оторвал взгляд от пустоты за окном, посмотрел на пульт управления. И увидел только бессмысленную массу ручек и рычагов, вереницы кнопок, циферблатов…

Он смотрел на пульт и понемногу начинал в нем разбираться. Пробуждались знания, которые вдолбила в него машина. Он смотрел на показания стрелок и уже кое-что понимал. Он нашел несколько ручек, о которых должен был что-то знать. В его мозгу в бешеной пляске закружилась математика, о которой он никогда не имел представления.

«Бесполезно, — сказал он себе. — Это была хорошая идея, но она не сработала. Машина не может обучить человека. Она не может обучить человека. Она не может вбить в него достаточно знаний, чтобы управлять Кораблем».

— Я не сумею это сделать, Джошуа, — простонал он. — Это невозможно.

Где планеты? Как их найти? И когда он их найдет (если найдет), что делать тогда? Корабль падал на солнце.

Джон не знал, где искать планеты. И Корабль двигался слишком быстро — намного быстрее, чем нужно. Джон вспотел. Пот выступил каплями на лбу, потек по лицу, по телу.

— Спокойнее, парень. Спокойнее.

Он попробовал успокоиться, но не смог. Он протянул руку и открыл маленький ящичек под пультом. Там была бумага и карандаши. Он взял лист бумаги и карандаш и набросал главные показания приборов: абсолютную скорость, ускорение, расстояние до звезды, угол падения на нее.

Были еще и другие показания, но эти — самые главные, с ними нужно считаться.

В его мозгу пробудилась мысль, которую много раз внушала ему машина. «Управлять Кораблем — это значит не направлять его в какую-то точку, а знать, где он будет в любой данный момент в ближайшем будущем».

Он принялся за вычисления. Математика с трудом проникала в его сознание. Он сделал расчет, набросал график и на два деления перевел рычаг управления, надеясь, что сделал правильно.

— Разбираешься? — спросил Джошуа. Джон покачал головой.

— Посмотрим. Узнаем через час.

Немного увеличить скорость, чтобы избежать падения на солнце. Проскочить мимо солнца, потом повернуть обратно под действием его притяжения — сделать широкую петлю в пространстве и снова вернуться к солнцу. Вот как это делается; по крайней мере, он надеялся, что именно так. Об этом рассказывала ему машина.

Он сидел весь обмякший, думая об этой удивительной машине, размышляя, насколько можно доверять бегущей пленке и шлему на голове.

— Мы долго здесь пробудем, — сказал Джошуа.

Джон кивнул.

— Да, пожалуй. Это займет много времени.

— Тогда, — сказал старик, — я пойду и раздобуду чего-нибудь поесть.

Он пошел к двери, потом остановился.

— А Мери? — спросил он. Джон покачал головой.

— Пока не надо. Оставим их в покое. Если у нас ничего не выйдет…

— У нас все выйдет. Джон резко оборвал его.

— Если у нас ничего не выйдет, лучше, чтобы они ничего не знали.

— Пожалуй, ты прав, — сказал старик. — Я пойду принесу поесть.

Два часа спустя Джон уже знал, что Корабль не упадет на солнце. Он пройдет близко — слишком близко, всего в нескольких миллионах километров, но скорость его будет такова, что он проскочит мимо и снова вылетит в пространство, притягиваемый солнцем, рвущийся прочь от этого притяжения, теряя скорость в этой борьбе.

Траектория его полета изменится под действием солнца, и он будет лететь по орбите — по очень опасной орбите, потому что если оставить ее неизменной, то при следующем обороте Корабль все-таки упадет на солнце. Пока Корабль не повернет обратно к солнцу, Джон должен добиться контроля над ним, но самое главное — он выиграл время. Он был уверен: если бы он не прибавил скорость на два деления, то Корабль или врезался бы в солнце сразу, или начал бы вращаться вокруг него по все более суживающейся орбите, вырвать с которой его не смогла бы даже фантастическая сила могучих машин.

У него было время, он кое-что знал, и Джошуа пошел за едой. Времени было немного, и он должен использовать его. Надо разбудить знания, притаившиеся где-то в его мозгу, внедренные туда, и надо употребить их для той цели, для которой они предназначались.

Теперь он был спокойнее и чуть увереннее в себе. Думая о своей неловкости, он удивлялся, как это люди, запустившие Корабль с Земли, и те, кто управлял им до того, как пришло Невежество, сумели так точно направить его. Наверное, это случайность, потому что невозможно так пустить снаряд в маленькую мишень, чтобы он летел тысячу лет и попал в нее. Или возможно?

«Автоматика… Автоматика…» — звенело у него в голове одно-единственное слово. Корабль был автоматическим. Он сам летел, сам производил ремонт, сам обслуживал себя, сам двигался к цели. Мозг и рука человека должны были только сказать ему, что делать. «Сделай это», — говорили мозг и рука, и Корабль делал. Только это и было нужно — отдать приказ.

Весь секрет и был в том, как же отдать приказ Кораблю? Что ему приказать и как это сделать? Вот что его беспокоило.

Он слез с кресла и обошел рубку. Все покрывал тонкий слой пыли, но когда Джон протер металл рукавом, он заблестел так же ярко, как и в день постройки Корабля.

Он нашел всякие вещи, некоторые знакомые, а некоторые незнакомые. Но самое главное — он нашел телескоп и после нескольких неудачных попыток вспомнил, как с ним обращаться. Теперь он знал, как искать планеты — если это нужная звезда и у нее есть планеты.

Прошло три часа. Джошуа не возвращался. Слишком долго, чтобы достать еды. Джон зашагал по комнате, борясь со страхом. Наверное, со стариком что-то случилось.

Он вернулся к телескопу и начал разыскивать планеты. Сначала это было нелегко, но понемногу, привыкая к обращению с телескопом, он начал припоминать все новые и новые данные.

Он отыскал одну планету и услышал стук. Он оторвался от телескопа и шагнул к двери.

Коридор был полон людей. Все они кричали на него, кричали с ненавистью, и в этом реве были гнев и осуждение. Он сделал шаг назад.

Впереди были Херб и Джордж, а за ними остальные — мужчины и женщины. Он поискал глазами Мери, но не нашел.

Толпа рвалась вперед. На их лицах были злоба и отвращение, и Джон почувствовал, как его окутала исходившая от них волна страха.

Его рука опустилась к поясу, нащупала рукоятку пистолета и вытащила его. Он направил пистолет вниз и нажал кнопку. Только один раз. Вспышка осветила дверь, и толпа отшатнулась. Дверь почернела, запахло горелой краской. Джон Хофф спокойно проговорил:

— Это пистолет. Из него я могу вас убить. Я вас убью, если вы будете вмешиваться. Уйдите. Вернитесь туда, откуда вы пришли.

Херб сделал шаг вперед и остановился.

— Это ты вмешиваешься, а не мы. Он сделал еще шаг.

Джон поднял пистолет и направил на него.

— Я уже убил человека. И убью еще.

Как легко, подумал он, говорить об убийстве, о смерти. И как легко сделать это теперь, когда я уже один раз убил.

— Джо пропал, — сказал Херб. — Мы ищем его.

— Можете больше не искать.

— Но Джо был твоим другом.

— И ты тоже. Но цель выше дружбы. Ты или со мной, или против меня. Середины нет.

— Мы отлучим тебя от церкви.

— Неужели отлучите меня от церкви? — насмешливо повторил Джон.

— Мы сошлем тебя в центр Корабля.

— Мы всю нашу жизнь были ссыльными, — ответил Джон. — На протяжении многих поколений. Мы даже не знали этого. Я говорю вам — мы этого не знали. И, не зная этого, мы придумали красивую сказку. Мы убедили себя в том, что это правда, и жили ею. А когда я прихожу и доказываю вам, что это всего только красивая сказка, выдуманная потому, что мы должны были иметь сказку — должны были! — вы готовы отлучить меня от церкви и сослать. Это не выход, Херб. Это не выход.

Он похлопал рукой по пистолету.

— Вот выход, — сказал он.

— Джон, ты сумасшедший.

— А ты дурак, — сказал Джон.

Сначала он испугался, потом рассердился. А теперь он чувствовал только презрение к этим людям, столпившимся в коридоре и выкрикивающим пустые угрозы.

— Что вы сделали с Джошуа? — спросил он.

— Мы связали его, — ответил Херб.

— Вернитесь и развяжите. И пришлите мне еды.

Они заколебались. Он сделал угрожающее движение пистолетом.

— Идите! Они побежали.

Он захлопнул дверь и вернулся к телескопу.

Он нашел шесть планет, из них две имели атмосферу — вторая и пятая. Он посмотрел на часы: прошло много времени. Джошуа еще не появлялся. В дверь не стучали. Не было ни пищи, ни воды. Он снова уселся в кресло пилота.

Звезда находилась далеко позади. Скорость уменьшилась, но была еще слишком велика. Он подвинул рычаг назад и следил за тем, как ползет назад стрелка указателя скорости. Теперь это было безопасно — по крайней мере, он надеялся, что безопасно. Корабль уже отдалился от звезды на 54 миллиона километров, и можно было уменьшить скорость.

Он снова уставился на пульт управления, и все было уже яснее, понятнее, он знал о нем немного больше. В конце концов, это не так уж трудно. И будет не так трудно. Главное — есть время. Много времени. Нужно будет еще думать и рассчитывать, но для этого есть время.

Разглядывая пульт, он нашел то, чего не заметил раньше, — вычислительную машину. Так вот как отдавали приказы Кораблю! Вот чего ему не хватало, вот над чем он бился — как отдавать приказы Кораблю! А это делалось так. Нужно просто отдать приказ этому маленькому мозгу.

Его продолжало преследовать слово «автоматика». Он нашел кнопку с надписью «телескоп», и еще — с надписью «орбита», и еще — «приземление».

«Наконец-то, — подумал он. — После всех волнений и страха это оказалось так просто». Именно таким эти люди там, на Земле, и должны были сделать Корабль. Простым. Невероятно простым. Таким простым, что каждый дурак может посадить Корабль. Каждый, кто ткнет пальцем кнопку. Ведь они, наверное, догадывались, что может произойти на Корабле через несколько поколений. Они знали, что Земля будет забыта и что люди создадут новую культуру, приспособленную к условиям в Корабле.

Догадывались — или планировали? Может быть, культура Корабля была частью общего плана? Разве могли бы люди жить тысячу лет на Корабле, если бы знали его цель и назначение?

Конечно, не могли бы. Они чувствовали бы себя ограбленными и обманутыми. Они сошли бы с ума от мысли, что они всего только переносчики жизни, что их жизни и жизни многих поколений будут просто зачеркнуты, чтобы их потомки могли прибыть на далекую планету.

Был только один способ бороться с этим — забвение. К нему и прибегли, и это было к лучшему.

После смены нескольких поколений люди проводили свои маленькие жизни в условиях доморощенной культуры, и этого им было достаточно. Тысячи лет как будто и не было, потому что никто не знал про тысячу лет.

И все это время Корабль ввинчивался в пространство, направляясь к цели, прямо и точно.

Джон Хофф подошел к телескопу, поймал в фокус пятую планету, включил радары, которые держали бы ее в поле зрения. Потом он вернулся к вычислительной машине и нажал кнопку с надписью «телескоп» и другую, с надписью «орбита».

Потом он сел ждать. Делать было больше нечего.

На пятой планете жизни не было.

Анализатор рассказал все. Атмосфера состояла в основном из метана, сила тяжести была в тридцать раз больше земной, давление под кипящими метановыми облаками близко к тысяче атмосфер. Были и другие факторы, но достаточно было и любого из этих трех.

Джон Хофф вывел Корабль с орбиты и направил его к солнцу. Снова сев за телескоп, он поймал в фокус вторую планету, включил вычислительную машину и опять уселся ждать.

Еще один шанс — и кончено. Потому что из всех планет атмосфера была только на двух. Или вторая планета, или ничего.

А если и вторая планета окажется мертвой, что тогда?

На это был только один ответ. Другого не могло быть. Повернуть Корабль еще к какой-нибудь звезде, прибавить скорость и надеяться — надеяться, что еще через несколько поколений люди найдут планету, на которой смогут жить.

У него начались голодные спазмы. В здешней системе водяного охлаждения еще оставалось несколько стаканов жидкости, но их он выпил уже два дня назад.

Джошуа так и не вернулся. Люди не появлялись. Дважды он открывал дверь и выходил в коридор, готовый сделать вылазку за пищей и водой, но каждый раз, подумав, возвращался. Нельзя было рисковать — рисковать тем, что его увидят, поймают и не пустят обратно в рубку.

Но скоро ему придется рискнуть, придется сделать вылазку. Еще через день он будет слишком слаб, чтобы это сделать. А до второй планеты лететь еще долго.

Придет время, когда у него не будет выбора. Он не выдержит. Если он не добудет воды и пищи, он превратится в никчемное, еле ползающее существо, и вся его сила иссякнет к тому времени, когда они достигнут планеты.

Он еще раз осмотрел пульт управления. Как будто все в порядке. Корабль еще набирал скорость. Сигнальная лампочка вычислительной машины горела синим светом, и машина тихо пощелкивала, как бы говоря: «Все в порядке. Все в порядке».

Потом он перешел от пульта в тот угол, где спал. Он лег и свернулся клубком, пытаясь сжать желудок, чтобы тот его не мучил. Он закрыл глаза и попробовал заснуть.

Лежа на металле, он слышал, как далеко позади работают машины, слышал их мощное пение, наполнявшее весь Корабль. Ему вспомнилось, как он думал, что нужно сжиться с Кораблем, чтобы управлять им. Оказалось, что это не так, хотя он уже понимал, как можно сжиться с Кораблем, как Корабль может стать частью человека.

Он задремал, проснулся, снова задремал — и тут вдруг услышал чей-то крик и отчаянный стук в дверь.

Он сразу вскочил, бросился к двери, вытянув вперед руку с ключом, рванул дверь, отпер — и в рубку, споткнувшись на пороге, упала Мери. В одной руке у нее был бачок, в другой — мешок. А по коридору к двери бежала толпа, размахивая палками и дико крича.

Джон втащил Мери внутрь, захлопнул дверь и запер ее. Он слышал, как бегущие тела ударились в дверь и как в нее заколотили палками и заорали.

Джон нагнулся над женой.

— Мери, — сказал он. Горло у него перехватило, он задыхался. — Мери.

— Я должна была прийти, — сказала она, плача. — Должна была, что бы ты там ни сделал.

— То, что я сделал, — к лучшему, — ответил он. — Это была часть плана, Мери. Я убежден в этом. Часть общего плана. Люди там, на Земле, все предусмотрели. И я как раз оказался тем, кто…

— Ты еретик, — сказала она. — Ты уничтожил нашу Веру. — Из-за тебя все перегрызлись. Ты…

— Я знаю правду. Я знаю цель Корабля. Она подняла руки, охватила его лицо, нагнула и прижала к себе.

— Мне все равно, — сказала она. — Все равно. Теперь. Раньше я боялась. Я была сердита на тебя, Джон. Мне было стыдно за тебя. Я чуть не умерла со стыда. Но когда они убили Джошуа…

— Что такое?!

— Убили Джошуа. Они забили его до смерти. И не его одного. Были и другие. Они хотели идти помогать тебе. Их было очень мало. Их тоже убили. На Корабле — сплошные убийства. Ненависть, подозрения. И всякие нехорошие слухи. Никогда еще так не было, пока ты не отнял у них Веру.

«Культура разбилась вдребезги, — подумал он. — За какие-то часы. А Вера исчезла за долю секунды. Сумасшествие, убийства… Конечно, так оно и должно было быть».

— Они боятся, — сказал он. — Они больше не чувствуют себя в безопасности.

— Я пыталась прийти раньше, — сказала Мери. — Я знала, что ты голоден, и боялась, что тут нет воды. Но мне пришлось ждать, пока за мной перестанут следить.

Он крепко прижал ее к себе. В глазах у него все расплылось и потеряло очертания.

— Вот еда, — сказала она. — И питье. Я притащила все, что могла.

— Жена моя, — сказал он. — Моя дорогая жена…

— Вот еда, Джон. Почему ты не ешь? Он встал и помог ей подняться.

— Сейчас, — сказал он. — Сейчас буду есть. Я хочу тебе сначала кое-что показать. Я хочу показать тебе Истину.

Он поднялся с ней по ступенькам.

— Смотри. Вот куда мы летим. Вот где мы летим. Что бы мы себе ни говорили, вот она — Истина.

Вторая планета была как ожившая Священная Картина. Там были и Ручьи, и Деревья, и Трава, и Цветы, Небо и Облака, Ветер и Солнечный Свет.

Мери и Джон стояли у кресла пилота и смотрели в окно.

Анализатор после недолгого журчанья выплюнул свой доклад.

«Для людей безопасно» — было напечатано на листке бумаги. К этому было прибавлено множество данных о составе атмосферы, о количестве бактерий, об ультрафиолетовом облучении и разных других вещах. Но этого было уже достаточно. «Для людей безопасно».

Джон протянул руку к центральному переключателю на пульте.

— Вот оно, — сказал он. — Тысяча лет кончилась.

Он повернул выключатель, и все стрелки прыгнули на нуль. Песня машин умолкла, и на Корабле наступила тишина, как тогда, когда звезды еще вращались, а стены были полом.

И тогда они услышали плач — человеческий плач, похожий на звериный вой.

— Они боятся, — сказала Мери. — Они смертельно испуганы. Они не уйдут с Корабля.

«Она нрава», — подумал он. Это не приходило ему в голову — что они не уйдут с Корабля.

Они были привязаны к Кораблю на протяжении многих поколений. Они искали в нем крова и защиты. Для них огромность внешнего мира, бесконечное небо, отсутствие всяких пределов будут ужасны.

Но как-то нужно их выгнать с Корабля — именно выгнать и запереть Корабль, чтобы они не ворвались обратно. Потому что Корабль означал невежество и убежище для трусов; это была скорлупа, из которой они уже выросли; это было материнское лоно — выйдя из него, человечество должно было обрести второе рождение.

Мери спросила:

— Что они сделают с нами? Я об этом еще не думала. Мы не сможем от них спрятаться.

— Ничего, — ответил Джон. — Ничего они нам не сделают. По крайней мере пока у меня есть вот эта штука.

Он похлопал по пистолету, заткнутому за пояс.

— Но, Джон, эти убийства…

— Убийств не будет. Они испугаются, и страх заставит их сделать то, что нужно. Потом, может быть, не очень скоро, они придут в себя, и тогда страха больше не будет. Но чтобы начать, нужно… — он вспомнил, наконец, слово, которое внушила ему удивительная машина, — нужно руководство. Вот что им надо — чтобы кто-нибудь руководил ими, говорил им, что делать, объединил их.

«Я надеялся, что все кончилось, — подумал он с горечью, — а ничего еще не кончилось. Посадить Корабль, оказывается, недостаточно. Нужно продолжать. И что бы я ни сделал, Конца так и не будет, пока я жив».

Нужно будет устраиваться и учиться заново. Тот ящик больше чем наполовину набит книгами. Наверное, самыми главными. Книгами, которые понадобятся, чтобы начать.

И где-то должны быть инструкции. Указания, оставленные вместе с книгами, чтобы он их прочел и выполнил.

«Инструкция. Выполнить после посадки». Так будет написано на конверте, или что-нибудь в этом роде. Он вскроет конверт, и там будут сложенные листки бумаги.

Так же, как и в том, первом Письме.

Еще одно Письмо? Ну конечно, должно быть еще одно Письмо.

— Все это было предусмотрено на Земле, — сказал он. — Каждый шаг был предусмотрен. Они предусмотрели состояние невежества — единственно возможное для того, чтобы люди перенесли полет. Они предусмотрели ересь, которая сохранит знания. Они сделали Корабль таким простым, что любой может им управлять — любой. Они смотрели в будущее и предвидели все, что должно случиться. Их планы в любой момент опережали события.

Он поглядел в окно, на широкие просторы новой Земли, на Деревья, Траву, Небо.

— И я не удивлюсь, если они придумали, как выгнать нас из Корабля.

Вдруг пробудился громкоговоритель и загремел на весь Корабль.

— Слушайте все! — сказал он, чуть потрескивая, как старая пластинка. — Слушайте все! Вы должны покинуть Корабль в течение двенадцати часов. Когда этот срок истечет, будет выпущен ядовитый газ.

Джон взял Мери за руку.

— Я был прав. Они предусмотрели все до конца. Они опять на один шаг впереди нас.

Они стояли вдвоем, думая о тех людях, которые так хорошо все предусмотрели, которые заглянули в такое далекое будущее, догадались обо всех трудностях и придумали, как их преодолеть.

— Ну, идем, — сказал Джон.

— Джон…

— Да?

— А теперь мы можем иметь детей?

— Да, — ответил Джон. — Мы теперь можем иметь детей. Каждый, кто хочет. На Корабле нас было так много. На этой планете нас будет так мало…

— Место есть, — сказала Мери. — Много места.

Он отпер дверь рубки. Они пошли по темным коридорам.

Громкоговоритель заговорил снова: «Слушайте все! Слушайте все! Вы должны покинуть Корабль…»

Мери прижалась к Джону, и он почувствовал, как она дрожит.

— Джон, мы сейчас выйдем? Мы выйдем?

Испугалась, Конечно, испугалась. И он испугался. Страх многих поколений нельзя стряхнуть сразу, даже при свете Истины.

— Постой, — сказал он. — Я должен кое-что найти.

Наступает время, когда они должны покинуть Корабль, выйти на пугающий простор планеты — обнаженные, испуганные, лишенные безопасности, которая их окружала.

Но когда наступит этот миг, он будет знать, что делать.

Он наверняка будет знать, что делать.

Потому что если люди с Земли все так хорошо предусмотрели, то они не могли упустить самого важного и не оставить где-нибудь Письмо с указаниями, как жить дальше.

Перевел с английского А. Иорданский

Джон Уиндем

Колесо

Старик сидел на стуле, прислонившись к побеленной стене. Это был его стул. Он аккуратно обил его заячьими шкурками. Слишком уж невелико было расстояние между его собственной шкурой и костями. Никто другой на ферме не осмелился бы сесть на стул старика. Длинные полоски кожи, из которых он собирался сплести кнут, по-прежнему свисали у него между пальцами, но стул был таким удобным, что руки старика опустились и он начал мерно кивать головой в старческой дреме.

Двор был совершенно пуст. Лишь несколько кур копались в пыли, скорее из любопытства, чем в надежде что-либо отыскать, однако звуки, доносившиеся отовсюду, свидетельствовали о том, что здесь есть люди, которые не могут позволить себе соснуть после обеда. Из-за дома слышались звонкие удары пустого ведра о воду, скрип ворота, когда ведро вытягивали из колодца, и снова удар о воду. В сарайчике в конце двора что-то толкли в ступе, и мерные, монотонные звуки совсем убаюкали старика. Его голова склонялась все ниже.

Вдруг из-за невысокой стены, окружавшей двор, послышался какой-то новый, медленно приближавшийся звук. Странный грохот и дребезжание, чередовавшееся с пронзительным скрипом. Старик по-прежнему дремал, но уже через мгновение он открыл глаза и удивленно посмотрел на калитку, пытаясь определить, откуда доносятся эти звуки. Над стеной показалась голова мальчика. Глаза его восторженно сияли, он не окликнул деда, а поспешил к калитке и вошел во двор. Он гордо катил перед собой ящик на четырех деревянных колесах.

Старик испуганно вскочил со стула. Он замахал обеими руками, как бы выталкивая мальчика со двора. Мальчик остановился. Выражение ликующей радости на его лице сменилось удивлением, и он молча уставился на старика, который так грубо прогонял его. И пока мальчик стоял в нерешительности, старик, по-прежнему прогоняя его одной рукой, приложил палец другой руки к губам и медленно пошел к калитке. Мальчик неохотно повернул назад. Но было слишком поздно. Стук в сарайчике прекратился, и на пороге появилась немолодая женщина. Рот у нее раскрылся в беззвучном крике, глаза выпучились, нижняя челюсть вяло отвисла. Она перекрестилась и лишь затем закричала.

Крик ее расколол мирную послеобеденную тишину. Ведро в последний раз упало в колодец, из-за угла дома появилась молодая женщина с широко раскрытыми удивленными глазами. Она закрыла рот тыльной стороной ладони и тоже перекрестилась. Из дверей конюшни выбежал парень и замер на месте. Еще одна молодая женщина выскочила из дому и остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Маленькая девочка, которая выбежала вслед за ней, в безотчетном испуге зарылась лицом в ее юбку.

Мальчик застыл под их взглядами. Удивление в его глазах сменилось страхом. Он переводил взгляд с одного испуганного лица на другое до тех пор, пока не встретился глазами со стариком, и это немного ободрило его. Он глотнул и заговорил со слезами в голосе:

— Дедушка, почему они все так на меня смотрят?

Слова мальчика, казалось, разрядили напряжение и вернули к жизни немолодую женщину. Она схватила вилы, прислоненные к стене сарайчика, нацелила их в ребенка, быстро прошла к калитке, чтобы отрезать ему путь, и резко приказала:

— Иди в сарай! Быстрее!

— Мама!.. — испугался мальчик.

— Я тебе больше не мама! — услышал он в ответ.

В выражении ее возбужденного лица мальчик почувствовал ненависть. Он заплакал.

— Иди, иди! — повторила она безжалостно. — Иди в сарай!

Насмерть перепуганный мальчик попятился было от нее, но вдруг резко повернулся и вбежал в сарай. Женщина закрыла за ним дверь и задвинула засов. Она обвела глазами окружающих, словно бросая им вызов, приглашая высказаться, но все молчали. Парень скрылся в спасительном сумраке конюшни, обе молодые женщины как сквозь землю провалились, прихватив маленькую девочку с собой. Женщина осталась с глазу на глаз со стариком, который молча рассматривал ящик, стоявший на колесах.

Вдруг женщина закрыла лицо руками, у нее вырвался приглушенный стон и слезы потекли между пальцами. Старик повернул к ней лицо, лишенное всякого выражения. Женщина немного успокоилась.

— Никак не могу поверить, чтобы мой маленький Дэйви мог такое сделать, — сказала она.

— Если бы ты не кричала, никто бы не узнал, — ответил старик.

Когда до женщины дошли его слова, лицо ее снова приобрело суровое выражение.

— Это ты его научил? — спросила она подозрительно.

Старик покачал головой.

— Я старик, но я еще не выжил из ума. И я люблю Дэйви, — добавил он.

— Ты вредный, — возразила женщина. — Зачем ты это сказал?

— Но это правда.

— Во мне еще остался страх божий. Я не потерплю дьявола в своем доме, в каком бы виде он ни явился. А когда я вижу его, я знаю свой долг.

Старик вздохнул, собираясь ответить, но передумал. Он только покачал головою, повернулся и побрел к своему стулу. Казалось, что этот разговор еще больше его состарил.

В дверь легонько постучали, послышалось предостерегающее «ш-ш-ш!», и Дэйви увидел на мгновение клочок ночного неба. Потом дверь снова закрылась.

— Ты ужинал? — спросил голос.

— Нет, дедушка, никто не приходил. Старик хмыкнул:

— Еще бы. После того, как ты всех их так напугал. Держи. Это курица.

Дэйви протянул руку и нащупал сверток. Пока он расправлялся с куриной ножкой, старик искал в темноте, на что бы сесть. Наконец он уселся с глубоким вздохом.

— Плохо дело, малыш. Они послали за священником. Он завтра придет.

— Дедушка, ну скажи хоть ты, что я такого сделал?

— Дэйви! — укоризненно протянул старик.

— Честное слово, я не виноват.

— Ладно. Послушай, Дэйви. Каждое воскресенье ты ходишь в церковь. Как ты молишься?

Мальчик начал бормотать молитву.

— Вот это, — прервал его дед. — Последняя строчка.

— «Сохрани нас от колеса»? — удивленно повторил мальчик. — Дедушка, а что такое колесо? Я знаю, что это что-то очень плохое, потому что, когда я спрашивал, все говорили, что это мерзость и об этом нельзя говорить. Но никто мне не сказал, что это такое.

Старик помолчал, прежде чем ответить.

— Вот этот ящик, который ты сюда притащил… Кто научил тебя прицепить к нему эти штуки?

— Никто, дедушка, я сам. Просто я подумал, что так будет легче его тащить. И так действительно легче.

— Дэйви, штуки, которые ты приделал по бокам ящика, это колеса.

Когда из темноты наконец раздался голос мальчика, в нем звучало недоверие:

— Эти круглые деревяшки? Ну какие же это колеса?! Просто круглые деревяшки, и все. А колесо — это что-то страшное, опасное, его все боятся.

— И все-таки это колеса. — Старик задумался. — Дэйви, я расскажу тебе, что будет завтра. Утром священник приедет посмотреть на твой ящик. Он так и будет стоять здесь, потому что никто не осмелится до него дотронуться. Священник окропит его святой водой и прочтет молитву, чтобы прогнать дьявола. Затем они унесут твой ящик и сожгут его в поле. Они будут стоять вокруг и распевать гимны, пока он не сгорит.

Потом они вернутся за тобой и уведут тебя в деревню. Они будут спрашивать тебя, как выглядел дьявол, когда он к тебе пришел, и что он тебе пообещал за то, что ты возьмешь у него колесо.

— Но я не видел никакого дьявола!

— Это неважно. Если они решат, что ты его видел, то рано или поздно ты признаешься, что видел, и расскажешь, как он выглядел. У них есть свои способы… Но ты должен притвориться, что ничего не понимаешь. Ты должен говорить, что нашел этот ящик таким, как он есть, что ты не знал, что это, и решил, что он пригодится на дрова. Вот что ты должен им говорить. Стой на своем, что бы они с тобою ни делали, тогда, может быть, ты спасешься.

— Но, дедушка, что же такого плохого в колесе? Хоть убей, не понимаю.

Старик снова помолчал, еще дольше, чем в первый раз.

— Это длинная история, — начал он. — Все случилось много, много лет назад. Говорят, что тогда все были добрыми, счастливыми и так далее. Но однажды дьявол пришел к одному человеку и сказал, что он может дать ему что-то такое, от чего тот станет сильнее ста человек, будет бегать быстрее ветра и летать выше птиц. «Это здорово, — решил человек, — но что за это попросишь?» Дьявол сказал, что ему ничего не нужно. И он дал этому человеку колесо.

Время шло, и этот человек, играя с колесом, понял, что с его помощью можно сделать другие колеса, а потом еще другие, а потом сделать все то, что пообещал дьявол, и еще многое другое.

— А что, колесо может летать? — спросил мальчик.

— Да. Колесо может сделать все, что угодно. И оно начало убивать людей разными способами. Люди стали соединять друг с другом все больше и больше колес, так, как их научил дьявол, и они убедились, что колеса могут делать еще больше разных штук и убивать еще больше людей. И они уже не могли отказаться от колеса, потому что тогда они бы умерли с голоду. А старому дьяволу только этого и нужно было. Из-за этого колеса они все попали к нему в когти. И во всем мире не осталось ни одной вещи, которая бы не зависела от колеса, и мир становился все хуже и хуже, и старый дьявол хохотал, глядя на то, что натворили его колеса. А потом все стало совсем плохо. Я не знаю, как именно это произошло. Но мир стал таким ужасным, что немногим удалось уцелеть. Осталась только горстка людей, как после потопа.

— И все из-за колеса?

— Во всяком случае, не будь колеса, этого бы не произошло. Но те, что уцелели, понемногу приспособились. Они начали строить хибарки, сеять хлеб. Прошло немного времени, и дьявол встретил другого человека и снова начал болтать о своем колесе. Но на этот раз ему попался старый, мудрый, богобоязненный человек, и он сказал дьяволу: «Сгинь, нечистая сила! Убирайся в преисподнюю!» Потом этот человек начал ходить повсюду и всех предостерегать против дьявола и его колеса. И все испугались.

Но старого дьявола трудно победить. У него хватает всяких хитростей. Время от времени какому-нибудь человеку приходит в голову сделать что-нибудь похожее на колесо. Пусть это будет вал, или винт, или что-нибудь в этом роде, но этот человек пойдет дальше, если его не остановить сразу. А иногда дьяволу удается соблазнить какого-нибудь человека сделать колесо. Тогда приходят священники, сжигают колесо и забирают этого человека с собою. И чтобы он больше не делал колес и не подавал плохого примера другим, они его тоже сжигают[29].

— Они его тоже сжигают?

— Да. Поэтому ты должен говорить, что нашел этот ящик, и упорно стоять на своем.

— Может быть, если я дам честное слово, что больше не буду…

— Это не поможет, Дэйви. Они все боятся колеса, а когда люди испуганы, они становятся злыми и жестокими. Нет, ты должен говорить, что нашел ящик.

Мальчик задумался.

— А как же мама? Ведь она все знает. Я вчера взял у нее этот ящик. Это плохо?

Старик снова хмыкнул:

— Да. Очень плохо. Вообще-то женщины не слишком пугливы, но, когда они вправду боятся, они боятся куда сильнее, чем мужчины.

В темноте сарая наступило долгое молчание. Когда старик снова заговорил, у него был очень спокойный, ласковый голос:

— Дэйви, малыш, я хочу тебе что-то рассказать. Но обещай, что ты никому ни слова не скажешь, по крайней мере до тех пор, пока не станешь таким же стариком, как я.

— Хорошо, дедушка, раз ты так говоришь…

— Я рассказываю это тебе потому, что ты сам придумал колесо. И такие мальчики будут всегда. Должны быть. Потому что нельзя убить мысль. Ее можно спрятать, но она все равно прорвется. Я хочу, чтобы ты понял раз и навсегда: колесо — это еще не зло. Что бы тебе ни говорили перепуганные люди — не верь им. Ни одно изобретение не может быть само по себе плохим или хорошим. Таким его делают люди. Запомни это, малыш. Когда-нибудь они снова начнут пользоваться колесом. Я не надеюсь дожить до этого, но ты, наверное, доживешь. Это будет. И когда это случится, не будь среди перепуганных. Будь среди тех, кто научит их использовать колесо лучше, чем те люди, которые от него погибли. Нет, колесо — не зло. Единственное зло — это страх. Не забывай этого.

Старик двинулся сквозь тьму, гулко ступая по земляному полу.

— Мне пора. Где ты, малыш? — Он на ощупь нашел плечо Дэйви и положил ладонь ему на голову. — Благослови тебя господь, Дэйви, — сказал старик. — И не думай о завтрашнем дне. Все будет в порядке. Ты мне веришь?

— Верю, дедушка.

— Ну вот и хорошо. Ложись спать. Там в углу осталось немного сена.

Мальчик снова увидел клочок ночного неба. Шаги старика замерли во дворе, и опять наступила тишина.

Утром, когда прибыл священник, он увидел кучку бледных, испуганных людей, толпившихся вокруг старика и удивленно глядевших на его работу. Старик, держа в одной руке молоток, а в другой гвозди, неторопливо возился с тележкой Дэйви.

Священник остолбенел.

— Прекрати это! — закричал он. — Во имя господа прекрати!

Старик повернулся к нему. В его глазах светилась старческая хитрость.

— Вчера я свалял дурака, — сказал он. — Я приделал только четыре колеса. Но сегодня я умнее. Сейчас я приделаю еще два, и она поедет вдвое быстрее.

…Они сожгли ящик точно так, как предсказал старик, а его увели с собою. В полдень мальчик, о котором все позабыли, с трудом оторвал глаза от поднявшегося за селом столба дыма и спрятал лицо в ладонях.

— Я запомню, дедушка, — сказал он. — Я запомню. Единственное зло — это страх. Я…

Слезы не дали ему кончить.

Перевел с английского Л. Киселев

Хюберт Лампо

Рождение бога

1. Встреча старых друзей

Меня зовут Марк Бронкхорст. Я преподаю историю. Доцент. Закоренелый холостяк. И вовсе не склонен к авантюрам. Хотя, с другой стороны, что за жизнь без приключений? Почему именно мне была доверена эта тайна, не знаю, ведь такая ноша не по плечу даже людям с более твердым характером. Как бы то ни было, непреодолимая сила побуждает меня доверить рассказ бумаге. Преданный гласности, он не может не найти живого отклика. И если только его не сочтут праздной выдумкой, он доставит мне немало хлопот. Но приступим к делу.

Сомневаюсь, чтобы отец Кристиан дотянул до пасхи. Боюсь, что не ошибаюсь. И, как мне кажется, он сам молча разделяет мои опасения, хотя о своей близкой смерти ничего не говорит. Присущее ему чувство юмора, очевидно, не может примириться с романтическим представлением о тайнах, которые уносят с собой в гроб. Он же сделал свой выбор. И даже неумолимо надвигающаяся тень смерти не в силах заставить его отступиться. Я дал слово сохранить его тайну.

— Нет, дорогой Марк, не клянись, — отвечал он. — Ведь должен же я кому-то довериться. Даже аббату на исповеди я рассказал не все.

Я его понимаю. Психический перелом произошел в нем под влиянием панического страха перед оглаской, страха, граничившего с отчаянием. Скрывшись в монастыре траппистов[30], он смог сохранить свою страшную тайну, так как устав ордена предусматривал полное молчание.

— Представляешь себе, — сказал он с усталой улыбкой, — нашу прессу, столь падкую до сенсаций! Газеты и журналы не дали бы мне умереть спокойно. Мои соотечественники наверняка не отказались бы от такой лакомой добычи. Жадной толпой они примчались бы сюда из-за океана, до зубов вооруженные теле- и кинокамерами, магнитофонами, фотоаппаратами. А я не из тех, кто согласен быть орудием чуда. С меня довольно и того, что двадцать веков назад кучка оголтелых провозгласила пророком какого-то нищего и это на многие века изменило лицо мира. Роль пророка, желающего вновь изменить мир, мне не по силам, но когда я уйду из жизни, ты волен сделать так, как сочтешь нужным.

Не знаю, как я поступлю, когда моего друга не станет. Пока я поместил тетрадь с записью его рассказа в сейф Торгово-промышленного банка. Иногда спрашиваю себя, уж не сон ли все это, долгий, мучительный сон? Но, увы… напечатанное на плотной глянцевой бумаге, лежит передо мной письмо, с которого все началось. Вот его содержание.

Вестерхаут. 12 февраля 1963.

Многоуважаемый господин Бронкхорст! Уверен, что мое письмо удивит Вас, но надеюсь, Вы меня простите за беспокойство. Речь идет об одном очень важном деле, которое невозможно изложить в письме. Поэтому я вынужден просить Вас о встрече. Строго конфиденциальные моменты, к которым причастны посторонние лица, заставляют меня просить Вас приехать ко мне в аббатство Вестерхаут. Поверьте, мне в высшей степени неприятно, что я не могу изложить на бумаге причины, которые побудили меня обратиться к Вам. Смею заверить, что Ваше посещение весьма необходимо, в чем Вы сами сможете убедиться. Могу ли в заключение выразить надежду, что мое обращение Вы сохраните в тайне?

Уважающий Вас X, аббат Вестерхаута.

Едва я успел назвать себя, как брат-привратник наградил меня доброжелательной улыбкой. Через лабиринт коридоров с готическими сводами он молча проводил меня в покои аббата. Коренастый старик приветливо встретил меня и крепко пожал руку.

— От всей души приветствую вас, менеер Бронкхорст, — сказал он. Мне понравилось, что в его голосе отсутствовали маслянистые нотки.

— Польщен встречей, — ответил я, смущенный тем, что не знаю, как титуловать своего собеседника.

— Откровенно говоря, я не был уверен, что вы благосклонно отнесетесь к моему приглашению. Я надеялся пробудить хотя бы любопытство. И, пожалуйста, не обижайтесь, если тон моего письма показался вам несколько повелительным.

— Об обиде не может быть и речи. А вот любопытство мое действительно оказалось задето.

— Имя отца Кристиана вам ничего не говорит? — спросил он меня.

Профессиональные интересы сводили меня с несколькими духовными особами, причастными к историческим исследованиям. Но отца Кристиана между ними не было.

— Нет, этого имени я никогда не слышал, — сказал я. — В университете, правда, среди моих сокурсников было несколько священнослужителей, но…

— Нет, среди них искать не стоит…

— Тогда, боюсь, я не смогу быть вам полезен, — пробормотал я. Мне и в самом деле было жаль, что пришлось разочаровать этого приветливого старца.

— Не иначе, вам все это кажется странным, менеер Бронкхорст, — улыбнулся аббат. — А может, вы усматриваете здесь что-то от методов инквизиции? Но такая уж у меня привычка — не торопиться и соблюдать во всем осторожность.

Дело в том, что для брата Кристиана ваш приезд необычайно важен.

Напрасно я напрягал свою память, стараясь вспомнить, числятся ли в рядах ордена траппистов, помимо пивоваров, и пионеры науки.

— Уверены ли вы, что не произошло ошибки? — спросил я. — Память подводит меня не слишком часто, но…

— Не беспокойтесь, менеер Бронкхорст. Я навел необходимые справки. Но ближе к делу. Две недели назад брат Кристиан попросил меня выслушать его исповедь. Он был так взволнован, что я тут же принял его. То, что он мне поведал, было столь ошеломляющим, что я счел своим долгом посоветовать ему как можно скорее обменяться своими мыслями с мирянином.

— Я все никак не уловлю, о чем речь, — ответил я смущенно.

— Самое лучшее, если вы сами с ним побеседуете, — проникновенным голосом заключил аббат.

Он проводил меня в монастырский сад, содержавшийся в образцовом порядке, где прекрасно подготовленные цветочные клумбы ждали прихода весны. Молча указав на аскетическую фигуру в орденском одеянии, он дружелюбно сжал мне локоть и, заговорщицки подмигнув, удалился.

Незнакомец, поглощенный чтением молитвенника, казалось, не замечал ничего вокруг. Красная галька дорожки поскрипывала под моими подошвами. Я смущенно кашлянул. Монах рассеянно поднял голову. Некоторое время он молча смотрел на меня, как бы возвращаясь с высот на землю, и вдруг просиял улыбкой.

— Хелло, Марк, — сказал он бодро, — рад тебя видеть, дружище.

В нашем крепком рукопожатии выразилась вся полнота мужской нежности.

— Джимми, Джимми О'Хара, — бормотал я. — Джимми О'Хара — цел и невредим. Возможно ли это?

— Бог, видимо, этого пожелал, — засмеялся он, его немного близорукие глаза подернулись слезой.

— Так ты стал…

— Теперь я отец Кристиан.

Я, словно посетитель картинной галереи, сделал несколько шагов назад, чтобы лучше рассмотреть его.

— Да, — хрипло пробормотал я. — Ты — отец Кристиан. Но ты — и Джимми О'Хара. Теперь я начинаю понимать, почему выбор аббата пал на меня. Но нет, на самом деле я ничего не понимаю…

— Тебе что, кажется такой странной наша встреча?

— Но ведь минуло семнадцать лет!

— Ты, конечно, растерялся от неожиданности. Но давай сядем, тебе это, как вижу, совершенно необходимо.

Ноги мои действительно подкашивались, колени были как резиновые. Он дружески взял меня под руку и усадил рядом с собой. Этот товарищеский жест подействовал на меня успокаивающе. Перед моим мысленным взором пронеслись кадры в стиле ретро. Антверпен. Осень 1944 года. Бегут разгромленные нацисты. Пришли англичане и канадцы со своими сигаретами и жвачкой. Потом американцы. Воинская часть, в которой я как резервист замещал отозванного коллегу, расквартирована в женском лицее. Мой первый разговор с майором О'Хара. Моложавый, костлявый верзила — и такая обаятельная улыбка! Обветренное, загорелое лицо, волосы ежиком. Ему были поручены поиски спрятанных немцами перед бегством награбленных произведений искусства. Он был археологом. Но на войне в таких тонкостях не разбираются. Итак, во время арденнского наступления и после него он в своем неизменном джипе с лихостью ковбоя объезжал славные своей историей фландрские городки.

О'Хара инстинктивно угадал, что сейчас творится в моей душе.

— Не думай, — сказал он, — что я забыл, как в полдень под Новый год мы с тобой сидели за кружкой пива, которое привозили из ближнего траппистского монастыря.

— Да-да, — подхватил я. — И нам подавали две официантки с весьма откровенным декольте, которые презирали нас за полнейшее наше невнимание к их особам.

— Подожди, Джимми, именно тогда ты мне, кажется, сказал, что, хотя происходишь из католической ирландской семьи, сам неверующий. Ради бога, не обижайся на меня. Ведь и девушки у тебя тоже были. Как все это свести воедино?

— Нормально, старина. А не припомнишь ли ты наш тогдашний разговор?

— Нет. Стыдно признаться, но я помню только метавшие молнии глаза девчонок, которые, очевидно, принимали нас за кромешных олухов.

— Ты мне тогда сказал, Марк, что не веришь в бога и что тебя это порой огорчает, что на тебя иногда находит тоска по средневековой мистике, воплощенной в монастырях и церквах твоей страны…

— Ну вот теперь, когда ты мне напомнил… Я не понимал, как можно быть католиком в стране, которая никогда не знала нашего европейского религиозного средневековья.

— То-то и оно. Все, что ты мне тогда говорил, я осознал гораздо позднее. В Германии через мои руки прошли сотни средневековых примитивов, романских и готических скульптур, рукописных фолиантов… Может, это и послужило началом…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что в твоем преображении есть доля моей вины, что…

— Что поэтому я ушел от мира? Да нет же. Свое решение я принял лет десять спустя. Хотя вполне возможно, что возвращение к религии предков произошло не без влияния старой Европы. После принятия послушничества у траппистов в Небраске я попросил отослать меня сюда, в Вестерхаут.

— И давно ты здесь?

— Около пяти лет.

— Почему же ты не уведомил меня?

— Это противоречит уставу.

Все еще не придя в себя от удивления, я внимательно разглядывал его. В этом монахе в грубошерстной рясе, казалось, не было и следа от прежнего красавца офицера, любившего блеснуть выправкой и щегольским мундиром. Но меня не оставляло чувство, что тут что-то неладно. Я сказал:

— Я в этих вещах мало разбираюсь, Джимми. А потому никак не могу понять… Чтобы такой человек, как ты, очутился на другом конце света, погребенным в тиши монастыря?! Что ты мог натворить, чтобы так далеко зайти?

Мне стало неловко от своего вопроса, и я с облегчением услышал его ответ. Говорил он спокойно, без малейшего волнения.

— Я обратился к тому, чем собирался заняться еще до войны. Отец мой, имея кое-какие связи в правительстве, внес за меня солидную сумму, благодаря чему я смог осуществить свою юношескую мечту — отправиться на раскопки древней доколумбовой цивилизации в Гватемале…

Мы замолчали и некоторое время следили за февральским солнцем, которое с невероятной быстротой садилось за сосновым лесом. Я поежился от холода и поднял воротник пальто. Джимми О'Хара — я все еще не мог называть его отцом Кристианом — предложил мне пройти в библиотеку. Там было очень тепло. Книги в старинных переплетах действовали на меня успокаивающе, что не могло не отразиться на задушевности нашей беседы. Там я и услышал рассказ, который попытаюсь передать как можно более точно.

2. Экспедиция

Приблизительно за месяц до Пирл-Харбора я получил степень доктора археологии. В своей диссертации я резко критиковал методы, применявшиеся тогда при изучении древних цивилизаций Центральной и Южной Америки. Через неделю после объявления войны меня призвали в действующую армию. Я стал летчиком и летал пилотом на бомбардировщике. За несколько дней до высадки в Нормандии мой самолет был обстрелян и загорелся. Однако, к собственному удивлению, мне удалось дотянуть до нашей базы в Кенте и посадить свой ящик. Нервное потрясение дало основание врачебной комиссии больше не допускать меня до полетов. Но по выздоровлении меня не демобилизовали, а послали руководить спецгруппой по розыску награбленных и запрятанных немцами произведений искусства. В конце 1945 года, уволившись из армии, я занялся научно-педагогической работой в одном из американских университетов. Мне даже сулили в самом ближайшем будущем профессуру на факультете археологии. Наконец-то я мог пополнить свои знания, опубликовал тезисы докторской диссертации, правда, кое-кто из моих коллег советовал мне этого не делать.

— А почему? — заинтересовался я.

— Да это целая история. В определенных научных кругах меня, если хочешь знать, считали шутником и авантюристом.

— На каком основании?

— В известной мере это понятно… Дело в том, что даже в наше время археологические исследования в Мексике и Южной Америке еще пребывают в пеленках.

— Я рад, Джимми, что наши взгляды сходятся! — оживленно перебил его я. — Я всегда считал, что мы в долгу перед девятнадцатым веком.

— Полностью с тобой согласен, Марк… Археология достигла высот в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. А потом экспедиции Стефенса и Казервуда[31] пролили свет на древние цивилизации индейцев. У археологов от этих открытий голова пошла кругом. Но установить какие-либо ассоциативные связи они не смогли. Ни одного камня, подобного Розеттскому[32], ни одной глиняной таблички, ничего похожего на Гомера или даже Гильгамеша[33]. Вместо этого появляются всякие бредовые гипотезы.

— Вот-вот… Воображаемый мост, перекинутый к Евроафриканскому континенту, все вновь и вновь всплывающие фантазии насчет разных атлантид…

— В конце концов Эдуард Зелер[34] решил схватить быка за рога. С присущей ему типично немецкой методикой, которую отличают научная строгость и жесткость, он вознес свою теорию на столь неприступную высоту, что все решили, будто она непогрешима.

— Короче говоря, он стал для Америки своим Шлиманом[35].

— Что ты говоришь, Марк! Это чистейший вздор. Но я тебя понимаю. Мы теперь воспринимаем Шлимана не без доли иронии. Но какое, в сущности, имеет значение, что первую попавшуюся ему на глаза гробницу в Микенах он принял за погребение Агамемнона и что его Троя вовсе не Троя Гомера?

— Ты прав. Он потряс мир. Такого рода ошибка дилетанта больше содействует прогрессу археологии, чем книжная ученость и университетская схоластика всех его предшественников, — с воодушевлением подхватил я.

— Да, тут что-то есть. Америка не обрела своего Шлимана. Зелер был, конечно, человеком недюжинным, но лишенным дара воображения, а именно это и отличает гения от посредственности. Он был одержим фактами и только фактами, но из-за леса не видел деревьев. Ну так вот, я в своих тезисах исходил из того, что археология, занимающаяся доколумбовой Америкой, полностью обанкротилась. Она оказалась не в состоянии даже проложить мост к собственной истории. Разве были предприняты сколько-нибудь серьезные исследования по поводу происхождения бога Кецалькоатля[36], которого древние изображали как белого человека, приплывшего с запада на таинственном корабле[37]? И потом еще эта бредовая путаница с хронологией. Культуру Юкатана[38] и Тиауанако[39] отнесли к одному периоду — от тысячного года до позорного похода Кортеса.

— Да это просто чепуха.

— Вот именно. Мой голос был гласом вопиющего в пустыне. И в отличие от ученого из «Затерянного мира» Конан Дойля, который в подкрепление фактам продемонстрировал авторитетным специалистам выращенного из яйца живого птеродактиля, я не располагал своим «птеродактилем». Так что два года я топтался на месте, пока в 1949 году у меня не появилась надежда.

— Господи, уж не в виде ли метода радиоуглеродного датирования?

— Его самого. Как-то раз утром, раскрыв свежий номер журнала, я увидел статью Либби о его методе и тут же вылетел в Чикаго. Столь молниеносная реакция расположила ученого, и он пообещал мне всякий присланный ему образец органики сопоставлять по времени с другими находками. Для меня настал решающий момент… Конечно, наша экспедиция представляла собой довольно жалкое зрелище. Помимо меня, в ней приняли участие моя ассистентка Мэри Кроуфорд, геолог Спрингфилд, врач Джонсон, давно сменивший стетоскоп на лопату археолога, и еще два студента Херберт Коле и Доналд Паркинсон.

Нам повезло. Военных переворотов в это время в Гватемале не было, и правительство предоставило в наше распоряжение четыре джипа, что значительно облегчило нашу поездку в отдаленную местность, лишенную приличных дорог. Из соображений безопасности мы умолчали о наших ультракоротковолновых передатчиках, с помощью которых рассчитывали поддерживать связь с чикагской лабораторией, чтобы по мере надобности вызывать вертолеты для перевозки проб на радиоуглеродный анализ. Кстати, те же вертолеты должны были привозить нам свежие овощи.

— Да, это звучит как приключенческий роман!

— Сознаюсь, некоторое соблюдение секретности нам было необходимо. Дело в том, что мы обещали гватемальскому министру просвещения все наши находки передать в распоряжение его правительства. По совести говоря, история с вертолетами не вписывалась в это соглашение… Но не будем отвлекаться. Тикаль[40] уже не был для археологов белым пятном. Но все же все прежние раскопки не доказали существования того огромного доисторического государства, которое, как я предполагал, некогда занимало территорию вдоль границы пампасов и девственных лесов. Как бы то ни было, но мы нашли райский уголок и с энтузиазмом первооткрывателей разбили здесь свой лагерь. Ближайшая к нам деревня находилась в нескольких часах ходьбы, что, впрочем, никак не служило препятствием для любознательных туземцев. Они были не из трусливого десятка, видимо, уже не раз имели дело с разного рода экспедициями, выносили на продажу по смехотворно низким ценам свои красивые ручные поделки, а в случае необходимости становились нашими надежными и усердными помощниками.

Во время отдыха, сидя перед палатками, мы любовались восхитительной панорамой — уходящая вдаль горная цепь с ее переходами от яркой зелени до прозрачной голубизны напоминала горные ландшафты Иоахима Патинира[41]. Позади нас простирался девственный лес. Почти недоступный для человека, он предоставлял убежище только зверью, которое практически никогда не появлялось на плоскогорье. Наша группа состояла из любителей поговорить, так что мы отнюдь не страдали от гнетущей тишины. Доналд Паркинсон проделывал чудеса с нашей коротковолновой аппаратурой. Он соорудил антенну, походившую на мощный астрономический детектор, так что мы по вечерам могли слушать передачи Эн-би-си, размышляя над тем, какие эмоции испытывают наши помощники-индейцы при звуках бетховенской музыки. Мы рыли землю как одержимые, позволяя себе прерываться лишь в полуденные часы, когда зной был особенно невыносим. Наше первое существенное открытие было детской игрушкой по сравнению с тем, что нас ожидало впереди. Неподалеку от расположенной среди скал площадки, которая должна была служить местом для посадки вертолета, возвышался холм метров сорока высотой. Этот холм не давал покоя Спрингфилду. «С геологической точки зрения, — утверждал он, — это совершеннейший нонсенс». Коле и Паркинсон немедля вырыли несколько глубоких ям, взяли пробы грунта, и уже к вечеру мы знали, что нанесенный ветром мелкий песок да густая тропическая растительность, маскировавшая уступы холма, не позволили нам сразу распознать ступенчатую пирамиду. Мэри Кроуфорд без особых усилий обмерила это сооружение и набросала его эскиз. Доктор Джонсон, взобравшись на его вершину, сделал оттуда несколько снимков ближайших окрестностей. До поздней ночи сидели мы, возбужденно ожидая результатов. И были вознаграждены: то, чего нельзя было заметить невооруженным глазом, обнаружила эмульсия — на снимках были отчетливо видны следы каких-то вытянутых в длину сооружений, покрытых не слишком толстым слоем земли. Это не могло не вселить в наши сердца надежду и отвагу. На следующий день мы с удвоенной энергией принялись за работу.

Сделанные Джонсоном снимки, конечно, еще не давали объяснения продолговатым выпуклым линиям. Но я не сомневался, что руины, открытые нашими предшественниками, составляют едва ли не ничтожную часть существовавшего некогда громадного поселения. Я приказал прокопать по диагонали не слишком широкую траншею в юго-восточном направлении и попросил наших друзей-индейцев прислать на помощь еще человек пятнадцать.

Снимки, сделанные доктором, не ввели нас в заблуждение. К тому же они прямо-таки воспламенили наших добровольных помощников. Не прошло и двух дней, как я узнал, что служит источником их воодушевления. Оказалось, среди пришедших индейцев находился деревенский учитель Бернал дель Энсико, который даже закрыл на время школу, чтобы присоединиться к нам. Искусно играя на чувствах односельчан, он внушал им, что они прямые потомки великого народа майя, а мы, ученые из цивилизованной страны, прибыли специально за тем, чтобы весь мир мог узнать о блеске и пышности жизни их предков. Так благодаря его красноречию раскопки продвигались такими темпами, о которых никто из нас и не помышлял.

Счастливая звезда не подвела меня, когда я указал, в каком направлении следует вести раскопки. Мы начали с места, оказавшегося границей древнего поселения. На небольшой глубине мы натолкнулись на толстые стены крепости. Поблизости от них почти под прямым углом открылись мощные руины домов и храмов, проступили широкие, прекрасно вымощенные плитами дороги, которые, вероятно, вели к пирамидам. Зачем? Это мне пока еще было неясно. На берегу, где земля круто обрывалась к воде, мы обнаружили то, что, на наш взгляд, увенчало эти увлекательные поиски, — роскошный дворец. К нашей великой радости, время пощадило его купол.

Перед моей палаткой быстро росла груда предметов древней культуры. Мэри Кроуфорд помогала мне приводить в порядок найденные нами дивные керамические изделия, которые мы отнесли к особо ценным находкам. Однажды вечером мы сидели возле палатки Мэри, слушая приправленного хрипами помех Моцарта. При свете керосиновой лампы Мэри трудилась над цилиндрическим кувшином для жертвоприношений, украшенным изображением бога, скорее всего Кецалькоатля, стараясь восстановить первозданный блеск сосуда.

— Нет, Джимми, — грустно сказала она, — не могу я примириться с тем, что эти бесценные сокровища попадут в руки этих подонков из военной хунты, которые их непременно прикарманят.

— Давши слово, держись, — сказал я без особого энтузиазма и стал выбивать из трубки золу. — А впрочем… Завтра прилетит вертолет…

— Чем больше я об этом думаю, тем яснее мне становится их дальнейшая судьба, — процедила она сквозь зубы. — Получив наши сокровища, министр не преминет перепутать служебный адрес с домашним. Потом мой бесценный папочка позвонит ему как-нибудь вечерком домой и спросит, на какую сумму выписывать чек. Тут уж господин министр сам решит, продавать ли раритеты от своего имени или от имени вверенного ему министерства.

(Мэри не ошиблась, и только благодаря ее усилиям любитель виски и бейсбола, умеющий из одного цента делать десять, передал все наши находки в дар музею Миннеаполиса в знак нежной любви достопочтенного мистера Сэмюэля Эфраима Кроуфорда, всесильного президента компании «Кроуфорд электроник сапплайс», к своему родному городу.)

Когда прилетел вертолет, через две минуты после приземления я уже мог сообщить своим товарищам, что, согласно данным радиоуглеродных исследований, город Тикаль достиг своего наивысшего расцвета где-то в те времена, когда царь Ирод[42] издал приказ об истреблении младенцев[43]. Когда я прикинул, сколько веков этому могло предшествовать, у меня круги поплыли перед глазами.

Все последующие дни мы вели себя словно безумные. По ночам нервное возбуждение не давало мне уснуть, к тому же снаружи доносились голоса Берта и Дона, которые до первых петухов болтали у догорающего костра в компании с нашим добрейшим умницей Берналом дель Энсико. Они, видно, искали веские аргументы, чтобы не выглядеть в моих глазах недоучками, и когда, наконец, пришли ко мне со своим планом, им и в голову не могло прийти, что я уже давно думаю над тем же.

— Послушайте, Джимми, — начал Коле, — значит, результаты радиоуглеродного анализа полностью подтвердили перспективность дальнейших раскопок.

Я равнодушно пожал плечами, лишь легкой ухмылкой дав им понять о своей солидарности с ними в этом вопросе.

— Что правда, то правда, — согласился я как мог равнодушнее.

— Вот об этом-то мы и хотели с вами поговорить, — подхватил Паркинсон. — Эта идея пришла нам в голову довольно неожиданно, но Мери тоже находит, что…

— Да вы дипломат, Дон. Привлечь для подкрепления даму — прекрасный стратегический ход, — засмеялся я. — А теперь выкладывайте, что у вас на уме.

Разговор наш свелся к следующему. До сего времени считалось ересью сравнивать доколумбовы пирамиды с египетскими, проводить между ними какие-либо аналогии. Если кто-нибудь осмеливался заявить, что сходство между ними покоится не на чистой случайности, апологеты Зелера тут же пригвождали его к позорному столбу. Но было бы верхом научной безнравственности предать все, что мы узнали, забвению. Ведь радиоуглеродный метод подвел конечную черту под целой эпохой школярских разглагольствований. Разве легенда о белом боге Кецалькоатле, приплывшем на своем диковинном корабле с востока, менее достойна уважения, чем фантастическая подоплека других верований? И разве не настало время отнестись всерьез к древнеегипетскому сказанию о таинственной стране My, лежавшей на другом конце земли[44]?..

— Кто знал, что американские пирамиды имеют столь древнее происхождение? Пока это не подтвердили радиоуглеродные анализы, с уверенностью трудно было что-либо утверждать, — заметил Паркинсон.

— К тому же, — вмешался Коле, — здесь в окрестностях много холмов, на вершинах которых могли быть устроены святилища.

Вряд ли тогда нашелся бы хоть один ученый, который не счел бы эти рассуждения чистейшим бредом. И я старался вдолбить в голову двух упрямцев, что мы пришли сюда как научная экспедиция, а не как авантюристы из романов Райдера Хаггарда. Однако должен признаться, что я с детства увлекался Хаггардом и именно ему обязан интересом к археологии, зачастую я даже ловил себя на том, что всерьез принимаю его фантасмагорию.

На следующий день я все же остановил работы на опытном участке, решив бросить силы на пирамиду Коле и Паркинсона, как мы с этого времени стали фамильярно называть облюбованный ими холм.

3. Открытие

И трех дней не прошло, как меня охватило такое нервное волнение, что я не находил себе места. Когда в полдень я уходил в свою палатку, чтобы прилечь и попытаться хоть немного соснуть, сон бежал от меня. Моя романтическая натура, увы, побудила меня прислушаться к доводам студентов, пойти на поводу их безумной идеи. Отдавшись на миг мальчишескому удальству, я позволил себе заразиться верой этих парнишек. Что теперь делать? Я решил, что завтра приостановлю раскопки у подножия ступенчатой пирамиды, которые, по счастью, еще могли войти в общий объем земляных работ.

Успокоив таким образом свою совесть, я наконец задремал. Внезапно меня разбудил хриплый голос Энсико, донесшийся как бы издалека.

— Доктор! — задыхался он от волнения. — Вы должны немедленно пойти со мной…

Я сразу же сообразил, что в дело замешаны наши диоскуры Коле и Паркинсон. Злой как черт шел я вслед за учителем, обжигаемый безжалостным солнцем. До пирамиды еще оставалось с полкилометра, но оба студента уже рьяно махали мне издали своими сомбреро, обычным головным убором местных жителей. Я не задал Энсико ни одного вопроса, но он заговорил сам.

— Я думаю, доктор, что это очень важно. В самом подножии скрывается какой-то выступ, украшенный скульптурными фигурами. Мистер Коле уверен, что это своего рода портал.

— Чепуха, — оборвал я его. — На сто миллионов ни одного шанса, что в этой чертовой пирамиде скрывается что-нибудь, кроме песка и камней.

Я так и кипел от злости, пока мы шли под раскаленным небом. Но вся злость сразу же улетучилась, как только я увидел выражение растерянности и настороженности в глазах моих помощников. Не успели они произнести и слово, как я уже решил плюнуть на все предубеждения моих высокомерных коллег. Между тем Коле и Паркинсон молча смотрели на меня. На мой вопрос они ответили легким кивком. Мне стало ясно, что отныне я становлюсь действующим лицом какого-то приключенческого романа викторианской эпохи. Все остальное меня перестало волновать.

Примерно треть восточного основания была очищена. Мое внимание привлекла монументальная лестница, которая когда-то вела наверх в разрушенное святилище. Спрыгнув в глубокую выемку, я не мог сдержать громкого возгласа удивления. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что каменная резьба содержит не только декоративные элементы, но и надписи. Выпуклый карниз обрамлял четырехугольную нишу, достаточно глубокую, чтобы в ней поместились два здоровенных стража, задняя стена была покрыта надписями на языке майя.

— Вот это да, — заорал я, возвращаясь к солдатскому жаргону, и так здорово хлопнул ребят по плечу, что они даже съежились. — Великолепная работа. Поздравляю вас… Пусть Бернал позовет Мэри сделать замеры, а доктор Джонсон сфотографирует все это и снимет на кинопленку. Как только жара спадет, примемся за дело…

Лишь наступление темноты заставило нас прекратить работы. Мы успели окончательно раскрыть тайну портала. Позднее, сидя при свете луны возле моей палатки, мы не могли наговориться. Придя немного в себя, я пытался холодно взвесить возникавшие гипотезы.

— Обнаруженные нами у подножия пирамиды руины вовсе не означают, что мы имеем дело с надгробным памятником, — старался я сохранить деловой тон.

Спрингфилд тут же понял мое намерение и из чисто геологических соображений стал уговаривать нас не возлагать на наше открытие неоправданно больших надежд.

— Прежде всего необходимо провести глубокий шурф, — заключил он.

— Ничего вы этим не докажете, — возразил Коле. — Ведь чем важнее была тайна, тем тщательнее маскировался вход в святилище.

— Не сердитесь на меня, ребята, — вмешалась Мэри. — Тут много всякой чертовщины. Но самое главное то, что в любом случае мы имеем дело с твердым намерением всеми силами препятствовать проникновению профанов в этот тайник.

Сам я не хотел подливать масла в огонь. Но и мое молчание не смогло надолго удержать Коле, Паркинсона и даже обычно молчаливого Джонсона. В общем счете полет необузданной фантазии моих товарищей меня даже несколько увлек. Полусерьезно-полушутя рассуждали они о потомках Ноя, об их затерянных племенах, о посреднической роли таких материков, как Атлантида, или же приводили заимствованные из научной фантастики гипотезы о заселении в доисторические времена Южной Америки космическими посланцами с Венеры, которые ее колонизовали и дали ей цивилизацию. Все это не опрокидывало того несомненного факта, что мы находились перед археологической загадкой, решение которой должно было привести нас к раскрытию тайны древнеамериканской пирамиды.

С рассветом мы вновь принялись за работу. Несколько часов возились с верхними плитами, но так и не смогли сдвинуть их с места. Наконец, Коле пришло на ум подсунуть под карниз лапчатый лом, и, к нашему великому изумлению, этот весивший тонны ключевой камень стал медленно опускаться в землю, где для него многие века назад древние архитекторы предусмотрели специальное углубление. Темное пространство распахнуло перед нами свою зияющую пропасть, обдав нас неземным холодом. По щиколотку в затхлой жиже шаг за шагом пробирались мы по круто спускавшемуся вниз неширокому проходу, который местами был таким узким, что приходилось протискиваться боком. До нас уже не доносились голоса оставшихся наверху товарищей, как проход вдруг расширился. При свете карманного фонаря я разглядел лестницу, которая вела в устрашающую глубину. Хотя ее ступени были покрыты плесенью, спуск не требовал особых мер предосторожности. Я насчитал двести ступеней, преодолев которые мы очутились в небольшом кубической формы помещении, напоминавшем заброшенный водоем средневекового замка. Стекавшие со стен капли влаги поглощались расщелинами в полу. Отчаяние еще не успело овладеть нами, как мы убедились, что задняя стена, которую мы было приняли за скалу, на самом деле представляет собой огромный монолит. Не говоря ни слова, Спрингфилд стал разбивать киркой кладку из мелких камней, обрамлявших блок по сторонам. Когда камни осыпались, монолит, очевидно вращаясь вокруг невидимой оси, к нашей великой радости, стал медленно поворачиваться. Подняв кверху фонари, мы осветили представившуюся нашим взорам пещеру. Сердце мое громко стучало. Неразговорчивый Спрингфилд лишь удивленно присвистнул сквозь зубы, а доктор Джонсон, закряхтев, как обычно, стал подыскивать наиболее подходящее к случаю ругательство.

Первое впечатление было таким, будто мы вдруг очутились на пороге какого-то иного мира, оказавшись во власти двух чуждых друг другу сил, или полей, каждое из которых принадлежало другому измерению, прямо-таки как в научно-фантастическом романе.

Вначале нам показалось, что это естественная пещера сталактитового происхождения.

— Нет, — услышал я шепот Спрингфилда, — хоть это и сталактиты, но грот искусственный.

И он, конечно, был прав. При всей громадности помещения причудливые известняковые отложения не могли скрыть от нас его рукотворности — грот был выстроен человеком и вместе со сводчатым потолком составлял единое архитектурное целое. В свете наших фонарей он удивительно напоминал боковой неф обыкновенной деревенской церкви.

— Голову отдаю на отсечение, что это усыпальница, — сказал Спрингфилд и двинулся дальше, прокладывая себе путь через сталактиты в том направлении, где анфиладой открывались нашим глазам все новые и новые помещения.

Мы шли за ним по пятам. Вдруг, напрягшись, он застыл на месте с протянутым в руке фонарем. Мы бросились вперед. Хотя мы уже и повидали достаточно неожиданностей, я не мог не спросить себя: во сне я или наяву? Перед нами был гигантский саркофаг из черного гранита. Затаив дыхание, стояли мы вокруг и медленно водили фонарями по украшавшей его невыразимо прекрасной тончайшей работы резьбе, по тесно переплетающимся иероглифам, среди которых чаще всего появлялся символ бога Кецалькоатля — Пернатого Змея.

4. Чудо

Каждый раз, когда я мысленно снова и снова представляю себе все, что тогда произошло, я не перестаю удивляться, в каком ошеломляющем темпе развивались тогда события… В тот же день мы возвратились сюда уже со всеми остальными членами экспедиции, причем по моей инициативе к нам присоединился и Бернал дель Энсико. Вечером по старой привычке мы держали «военный» совет, который еще никогда не был так необходим, как теперь. Мы бились над вопросом, как поднять крышку гроба, не нанося ущерба саркофагу огромной археологической и художественной ценности. Казалось, студенты не придавали большого значения нашим, впрочем бесплодным, рассуждениям. Но утром, когда мы всей гурьбой направились к гробнице, Коле и Паркинсон каждый несли по автомобильному домкрату. На сей раз мы вооружились мощными бензиновыми фонарями, канатами, балками, а доктор Джонсон тащил две камеры со вспышкой, узкопленочный аппарат и портативный магнитофон.

Только теперь, Марк, я понимаю, что это были последние действительно спокойные и беззаботные часы моей жизни…

После немалых усилий дело продвинулось настолько, что мы стали осторожно поднимать домкратами гигантскую крышку. В гробнице стоял ледяной холод, но все мое тело было покрыто испариной. Коле и Паркинсон не ошиблись и на сей раз. Сантиметр за сантиметром крышка саркофага поднималась кверху, пока не соскользнула по канатам на заранее подложенные балки. Мы заорали, завизжали, как одержимые. И вдруг наступила мертвая тишина — мы направили наши фонари в глубь саркофага. В первый момент нам показалось, что там причудливо составленная, переливающаяся мозаика из золота и драгоценных камней. Но очень скоро мы поняли, что это саван. Под ним оказался хорошо сохранившийся скелет мужчины атлетического сложения. Череп был покрыт чешуйками яшмы, а в глазницах сверкали черные алмазы. На самом скелете не было никаких украшений, зато они лежали вокруг: коралловые бусы, браслеты, серьги перемежались с миниатюрными фигурками летучих мышей, пернатых змеев и людей. Кое-где ткань савана сохранилась, и я подумал, что эти уцелевшие кусочки помогут заткнуть глотку даже самым отъявленным скептикам. Но вместе с тем, как ни странно, меня не покидало ощущение какой-то родственности между мной и этим мертвым вождем, останки которого, я понимал это, принадлежат весьма отдаленной исторической эпохе. Джонсон пробормотал сиплым голосом, что без антрополога нам тут не обойтись, но во всех случаях это важнейшее археологическое открытие с того времени, как Говард Картер[45] переступил порог гробницы Тутанхамона. Остальные с воодушевлением согласились с ним, да я и сам знал, что это правда.

И все же, пока мои помощники суетились вокруг, радостно поздравляя и хлопая по плечу друг друга, мой взгляд был неотрывно прикован к скромному предмету цилиндрической формы: он был сделан из белого металла и лежал в ногах скелета среди щедрых россыпей золота и драгоценных камней. Я не спускал с него глаз все время, пока Джонсон несколько часов подряд фотографировал и снимал на кинопленку гробницу и ее содержимое, категорически настаивая на том (мне это тогда казалось святотатством), чтобы как можно скорее опустошить саркофаг: воздух настолько насыщен влагой, утверждал он, что находки могут мгновенно подвергнуться порче. Вслед за этим Мери, преисполненная глубочайшего уважения к святыням древности, записала на магнитофонную ленту все наши соображения по поводу необходимости научного анализа и реконструкции нашей находки. Я в своем выступлении ни слова не сказал о металлическом цилиндре, остальные, видимо, его просто не заметили или не придали ему никакого значения. Но мне было так неловко, будто я выставил в игре крапленую карту.

Разумеется, каждый из нас в этот день дошел до крайнего физического и нервного переутомления. Я тоже боялся, что не смогу все это выдержать. Поэтому за ужином, затянувшемся далеко за полночь, принял слоновую дозу успокоительных таблеток. В результате я все еще продолжал бодрствовать, когда весь лагерь уже погрузился в сон…

А теперь, мой друг, начинается самая невероятная часть моего повествования. Ради нее мне пришлось сделать такое обширное вступление. Прошу вас — выслушайте меня молча и не задавайте мне сразу вопросов. Знайте, что, за исключением аббата, вы первый, кому я после стольких лет молчания вверяю эту страшную тайну…

Цилиндрический ларец, я и теперь его так называю, стоял перед моей походной кроватью. Опустившись на колени, я стал пристально его осматривать. Полированная поверхность цилиндра с пугающей завершенностью ярко сверкала при свете лампы. Пот выступил у меня на лбу. Я уже был совершенно уверен в том, что этот предмет изготовлен с помощью наисовременнейшей техники из сплава, близкого к хромистой стали наивысшего качества. Напрасно пытался я убедить себя в том, что это какое-то наваждение и что неприлично даже говорить о таких вещах, но ведь я мог ощущать и даже определить примерный вес моего сокровища. Ларец имел около фута в длину, был с ладонь в диаметре и весил фунтов восемь. Единственное, что меня несколько смущало, никак не укладываясь в представление о современном изделии, — это выгравированное в углу ларца изображение Пернатого Змея — Кецалькоатля, бога древних индейцев. И хотя это было невероятное сочетание, я ни минуты не сомневался, что цилиндрический предмет современного происхождения и древняя гравировка составляют одно легендарное целое. Понимая вопиющую абсурдность этого, я считал, что иного толкования здесь быть не может. Полукруглая крышка ящичка не поднималась, несмотря на все мои усилия. Тогда я выбрал самый большой гаечный ключ и, не заботясь о том, что могу повредить стальной предмет, попробовал повернуть ее. Крышка поддалась и стала поворачиваться. Мое сердце заколотилось с бешеной силой. И если я еще как-то мог сомневаться в современном происхождении ларца, то теперь при виде великолепной металлической резьбы все мои сомнения исчезли. Никаких других доказательств мне не требовалось…

Просунув внутрь цилиндра средний и указательный пальцы, я нащупал хрустящую бумагу. С помощью небольших щипцов мне удалось вытащить ее. Это оказался свернутый в трубочку листок прекрасной бумаги. Отпечатанный на портативной машинке текст хорошо сохранился. Привожу его дословно.

«Вот уже двадцать лет как я отказываюсь повиноваться внутреннему голосу, побуждающему меня вставить в мой старенький «Ремингтон» остатки бумаги, чтобы записать рассказ о своих невероятных приключениях. По правде говоря, у меня нет никаких надежд, что со временем его кто-нибудь прочтет. Но в то же время силы мои с некоторых пор стали мне изменять, и я уже не в состоянии под разными предлогами сопротивляться своим тайным желаниям. Смерти я не боюсь, хотя и знаю, что она не принесет мне избавления. Возможно, я должен рассматривать себя как человека совершенно исключительной судьбы, оказавшегося причастным к тайнам мира, в котором заблуждения являются источником безмятежного покоя. Не получив религиозного воспитания, я все же верю, что после того, как закроются здесь мои глаза, я непременно должен буду возродиться вновь, но не сейчас, а через головокружительную долгую смену веков. Возродиться таким, каким я был. И никакой мистики, ничего сверхъестественного в этом нет. Коль скоро мне выпало заглянуть в тайны мироздания, стать их соучастником, было бы неразумно не усмотреть в этом реальной закономерности. Неизбежно ли повторение Великой Катастрофы, как я со временем стал это называть, я пока не знаю, хотя все двадцать лет иступленно, до умопомрачения об этом думаю. Возможно, я напрасно тешу себя мыслью, что в одеждах Вселенной образовалась складка, которая со временем разгладится. Надежда поддерживает жизнь, даже если смерть уже занесла над жертвой свой меч…

Как меня зовут, не имеет значения. Скажу только, что я родился младшим сыном фермера в штате Кентукки 1 апреля — похоже на неуместную шутку — 1965 года. В Филадельфийском университете изучал электронику и физику. В 1990 году получил диплом инженера, а через год, защитив диссертацию, — степень доктора. Своими работами я привлек внимание министерства обороны, и мне предложили солидное место в лаборатории на мысе Кеннеди.

Еще до того, как я закончил университет, ученые пришли к выводу, что будущее межпланетных сообщений и других космических полетов в гораздо большей степени зависит от данных многомерной математики с вытекающими из нее философскими идеями, чем от самых усовершенствованных достижений «баллистики», как мы их тогда иронически называли.

Короче говоря, в центре внимания оказалась пресловутая формула уроженца Америки физика Майкла Ко-Минг-Вея. Согласно его гипотезе, в основе которой лежит эйнштейновская теория растяжения времени, для любого тела можно рассчитать некую траекторию его движения в пространстве, способную вызвать трансформацию того, что он назвал «полем хронополяризации».

Таким образом, прежней методике познания Вселенной был нанесен сокрушительный удар. Человечество пришло к убеждению, что до сих пор ошибочно находилось во власти картезианского комплекса, не принимая во внимание всех аспектов теории относительности Эйнштейна. Проще сказать: настало время, когда сделалось очевидным, что между скрупулезной разработкой космического полета в звездную бесконечность и составлением графика движения пассажирского поезда существует громадная разница. Как это ни невероятно, но блестящие гипотезы Эйнштейна десятилетиями отчасти сознательно, отчасти случайно оставались в тени и рассматривались как фантастические заблуждения гениального физика…

В течение пяти лет я работал в чине полковника над космическим проектом высшей степени секретности… На мой взгляд, широкие круги нашей общественности к тому времени тихо примирились с мыслью о том, что табачные плантации, пластиковые города или урановые залежи на Марсе или Венере, равно как и аптеки и бензоколонки по пути туда на Луне, пока еще не вышли из области фантазии. Мы же в то время лихорадочно работали над тем, что я назвал бы первой ступенью в подлинно грандиозной задаче, которую предстояло решить человечеству. Необходимо было коренным образом пересмотреть все соотношения, все расчеты, ибо то, чем мы занимались, оставляло далеко за собой все предыдущие эксперименты. И в самом деле, нам не на что было опираться в прошлых изысканиях. Новая математика и не менее новые воззрения легли в основу теории, которую мы держали в строгой тайне. Нашей задачей было исследование таинственного туманного пятна в созвездии Рака, которое, согласно концепции англичанина Фреда Хойла[46], одного из крупнейших астрономов предыдущего поколения, является демаркационной линией между материей и антиматерией.

Я добровольно присоединился к экипажу космического корабля, специально сконструированного для этого полета, и немало был удивлен, узнав, что мне отведена роль командира…

Уже много дней, как я не прикасался к моему старенькому «Ремингтону». Здоровье мое пошатнулось и с каждым днем ухудшается. Мне придется сократить свой рассказ, опустив второстепенные детали, без которых можно обойтись…

После того как четырехмерная ракета типа «Атлантис» вынесла нас за пределы земного притяжения и все указывало на то, что самочувствие членов экипажа вполне удовлетворительно, мы включили электронную аппаратуру и получили с Земли команду значительно увеличить скорость. И вдруг что-то произошло. Мы ведь двигались вперед с помощью совершенно новых средств. Я вовсе не собираюсь делать секрета из того, что эти средства не имеют ничего общего ни с заимствованной от четырехмерной ракеты движущей силой, ни с каким-либо видом двигателя в общеупотребительном значении этого слова. Движение было обусловлено теми возможностями, которые предоставили силы, открытые хронофизикой Ко-Минг-Вея. Пусть то, что тогда было в секрете, в секрете и останется, я имею в виду далекое будущее. Смею ли я вдаваться в подробности нашего полета? Если бы я даже это сделал, мне все равно пришлось бы уничтожить свою рукопись.

И все же я не могу умолчать о том, что мы развили скорость, почти равную скорости света. Эта подробность, конечно, не раскрывает технические тайны, а вся научно-фантастическая беллетристика предшествующих десятилетий и эмоционально, и интеллектуально подготавливала к этому событию.

Но вот произошла катастрофа… Двадцать лет после этого я ломал себе голову над тем, как это могло случиться. Годами я старался использовать каждую свободную минуту для вычислений, которые были заранее обречены, поскольку я не располагал теперь электронно-вычислительной машиной. И все же по поводу катастрофы у меня сложилось определенное мнение. Майкл Ко-Минг-Вей думал, что открытая им плоскость хронополяризации разрешит все сомнения относительно скорости и времени. Никто тогда не принимал всерьез, что после уже вычеркнутых, казалось, последних знаков вопроса могут возникнуть новые. Впрочем, Ко-Минг-Вей был единственным, кто мог довести свои расчеты до окончательных выводов… Короче говоря, подобно тому как пятьдесят лет назад первые примитивные реактивные самолеты взрывали звуковой барьер, что в то время рассматривалось как нечто почти невероятное, так и теперь мы в определенный момент (собственно о «моментах» не могло быть и речи, но объяснить это без математических формул невозможно) пробились через так называемую вершину дельта уравнения Ко-Минг-Вея.

Как это ни невероятно, но нас сбил с толку в первую очередь выход из строя почти единственного на нашем корабле механизма старинного происхождения, и это при том, что мы обладали точнейшей аппаратурой, по сравнению с которой прежняя атомная станция кажется не более чем игрушкой.

В паническом страхе глядел наш радист на свои карманные часы — большой белый циферблат с великолепными римскими цифрами и головкой для завода над ним. Над этим подарком деда мы нередко подтрунивали. Чтобы доказать превосходные изоляционные свойства своей луковицы, радист повесил часы на магнитную стенку, на которой они висели как чуждый современности, но одновременно внушавший уважение анахронизм. Некоторое время они шли с перебоями, но мы это связывали с недостаточной антимагнитной защитой. Однако то, что мы увидели потом, потрясло нас настолько, что мы на какое-то время даже забыли о своем трагическом положении: с размеренной регулярностью, но в то же время так быстро, что это сразу же бросалось в глаза, стрелки стали вращаться в обратном направлении! Как это ни парадоксально, но, хотя этот феномен мог быть в тысячу раз точнее зарегистрирован бортовыми инструментами, обратный ход старинной луковицы стал последней каплей, переполнившей чашу наших опасений. Нас снабдили четкими инструкциями, согласно которым в случае возникновения непредвиденных осложнений, не согласующихся с теорией и вытекающей из нее практикой, мы должны тут же возвратиться на Землю. Приняв все необходимые меры предосторожности, мы нажали на соответствующие кнопки. Убедились в том, что включили обратный ход. В поведении хронометрических инструментов не наступило никаких перемен, а часы радиста, хотя и неверно, но все так же весело крутились в обратную сторону.

Шли дни, и мы продолжали пребывать в состоянии полной растерянности. Когда же наконец в поле зрения наших телескопов появилась Земля, контрольная аппаратура стояла на положении «нормально». Нам только казалось странным упрямое молчание всех каналов радиосвязи. Радист был совершенно убежден, что на корабле все в порядке, а не откликаются радиостанции всех четырех частей света. И даже когда стали смутно различимы контуры континентов, в эфире продолжала царить зловещая тишина. Между тем появилась возможность с помощью специального электронного приспособления вычислить нашу траекторию и установить тормозной механизм таким образом, чтобы автоматически опуститься в Карибском море к юго-западу от осиной талии Американского континента. До меня донеслись безбожные ругательства моего коллеги, стоявшего у телескопа, — его возмущало, что треклятый Панамский канал как бы начисто исчез с карты Земли. Я тогда не придал его словам большого значения, ибо напряженно ожидал, когда включатся тормозные ракеты.

Едва мы приводнились, как страшный толчок потряс наш корабль. Через толстенные, раскаленные снаружи добела стены капсулы было слышно, как кипит вода. Струя пара высотой не менее километра взметнулась к небу. Корабль медленно поднимался кверху в кромешной водной тьме.

Я уцелел каким-то чудом. И мне стоило огромного труда взять себя в руки. Электропитание вышло из строя. Наконец, сквозь стекла иллюминаторов брызнули солнечные лучи. Я увидел бездыханные тела моих спутников — кровь шла у них из носа и ушей…

Все мои попытки установить связь с какой-нибудь радиостанцией с помощью коротковолнового передатчика оставались безуспешными. Мне пришлось подключить гидравлические прессы, чтобы открыть люк с верхней стороны моего вращающегося отсека. Я так и ахнул от удивления, когда увидел, что нахожусь всего лишь в километре от окаймленного высокими пальмами песчаного берега, на котором теснились тысячи пестро одетых людей. За ними на фоне нежно-голубого неба и смарагдовой зелени я мог без труда рассмотреть город. Его терракотовые, белоснежные, серые, словно из обсидиана, дворцы и храмы…

…Морской ветер резко подталкивал капсулу к берегу. Я уже находился метрах в двухстах от суши, но все еще не слышал ни звука. Со всех сторон к берегу стекались люди в пышных и ярких одеждах, украшенных золотом и сверкающими камнями, в головных уборах из пестрых перьев…

Мне вдруг вспомнилось одно письмо, которое уже лет сорок хранилось в архиве нашей лаборатории. Даже я долгое время не имел к нему доступа, и только накануне отлета мне показали его фотокопию. Письмо пришло в адрес лаборатории от одного монаха-трапписта из какого-то европейского монастыря. Монах этот, обладавший, по его словам, даром предвидения, с неслыханным фанатизмом убеждал отступиться от дерзкого познания миров за пределами нашей Вселенной. Тогда я принял это письмо за последний психологический тест и не придал ему никакого значения. Теперь я понял его смысл… Но это «теперь» уже не было моим временем, моей эпохой. Я вступил в мир, тысячелетиями принадлежавший прошлому, прошлому человечества.

Наверное, никогда человек не испытывал того чувства одиночества, которое охватило меня. Потерпевший крушение на корабле, который налетел на коралловый риф, изнемогая от голода и жажды вдали от морского пути, все еще сохраняет крупицу надежды, веры в свою счастливую звезду и пристально вглядывается в горизонт, не появится ли там парус или дымок. Мне же не на что было надеяться, не было той былинки, уцепившись за которую, я смог бы возвратиться в свою прежнюю жизнь…

Тысячи глаз неотрывно следили за мной. Голова у меня кружилась, словно во хмелю. И все же я смело выплыл из неглубокой воды и пошел прямо на ожидавшую меня толпу. Моя жизнь могла быть в любой момент прервана отравленной стрелой, бумерангом или просто острым камнем. Но мои опасения были напрасными. Я почувствовал, что мой переливающийся всеми цветами радуги комбинезон оказывает магическое действие на туземцев, охраняет от всякого нападения.

Когда я добрался до берега, толпа расступилась передо мной и опустилась на колени. Было невыносимо жарко, раскаленный воздух шевелил верхушки пальм. Я сорвал с головы шлем и швырнул его на песок в груду засохших морских звезд. И тогда по берегу прокатился легкий стон. Медленно нарастая, он перешел в ликующие возгласы, своим плавным ритмом напоминавшие григорианские песнопения. Из коленопреклоненной толпы выделился мужчина в великолепном уборе из перьев и длинном лиловом одеянии. Извиваясь в танце, он стал выкрикивать повторяемое тысячами голосов слово, которое отныне стало моим именем: «Кецалькоатль, Небесный Пернатый Змей».

5. Очень короткий эпилог

О'Хара кончил свой рассказ. Несколько секунд молчания показались мне вечностью. Потом он поднял глаза. И я увидел в них страх загнанного зверя, ожидающего неминуемой смерти. В тот вечер я больше не задавал ему вопросов. Позднее он поведал мне о том, что с ним произошло в дальнейшем. О том сострадании, которое вызвали в нем записки человека из будущего, заблудившегося во времени. О том, как кстати пришло письмо, отзывавшее его в Штаты. О своем решении укрыться в монастыре.

— Для меня это было единственным выходом, — просто сказал он.

Я согласно кивнул и положил руку ему на плечо. Надо было расставаться. Когда двери монастыря закрылись за мной, я почувствовал себя ужасно одиноким, словно тот незнакомый мне человек, который, пройдя через множество спиралей времени, шел по залитому солнцем песчаному берегу в звенящую тишину неизвестности навстречу своей одинокой судьбе.

Перевела с фламандского И. Волевич

Примо Леви

Трудный выбор

От призрачного голубоватого света комната казалась еще просторнее. Матово-белые стены уходили в слепящую вышину, туда, где гладкие белые пилястры поддерживали едва различимый свод.

Сильвестро в белоснежном халате сидел на высоком табурете у чертежного стола в центре комнаты. Он выглядел очень молодо, совсем юношей. Все его внимание было сосредоточено на сложной схеме: длинные темно-коричневые линии радиально расходились из одной точки в левом нижнем углу желтоватого ватмана и красиво сходились вверху. На полях довольно неразборчиво, очевидно, впопыхах, были нацарапаны какие-то условные знаки и фразы.

Сильвестро работал напряженно, но часто прерывался — то ли для обдумывания запутанной проблемы, то ли просто для отдыха. Где-то тихонько прозвенел звонок, но Сильвестро его не слышал и продолжал чертить. Секунду спустя звонок повторился. Сильвестро на миг поднял голову, но тут же вновь склонился над чертежом. Звонок не унимался. Тогда Сильвестро отложил циркуль в сторону, поднялся с табурета и направился к дверям. Он пересек длинный коридор и вошел в маленькую гостиную с таким низким потолком, что до него можно было дотронуться рукой. В гостиной его ожидали трое: широкоплечий молодой человек, красивая блондинка средних лет и худой седовласый мужчина.

На какое-то мгновение Сильвестро в нерешительности застыл на пороге, затем довольно сухо произнес:

— Прошу вас, садитесь.

Он сел. Трое незнакомцев последовали его примеру. Досадуя, что неожиданный визит помешал его работе, Сильвестро все так же сухо поинтересовался:

— Что вам угодно?

В этот момент взгляд его упал на стоявший на столе чемоданчик, и, не скрывая разочарования, он протянул:

— А, понятно.

Молодой человек без всяких предисловий открыл чемодан.

— Нет, вы ошиблись, — сказал он. — Во избежание недоразумений должен вас сразу же предупредить — мы не страховые агенты и не коммивояжеры. Мы ничего не намерены вам продавать, точнее — никаких товаров.

— Так, значит, вы те самые люди, которые…

— Вот именно.

— Что же вы можете мне предложить?

— Землю, — с улыбкой ответил молодой человек. — Мы специалисты по Земле — небезызвестной вам третьей планете Солнечной системы. И, с вашего позволения, постараемся доказать, что это совсем неплохое место.

Он заметил искру сомнения во взгляде Сильвестро и тут же спросил:

— Вы удивлены? Не ждали подобного предложения?

— Признаться, ждал. Правда, за последние годы распространились всевозможные слухи… Несколько профессоров, моих коллег, исчезли внезапно и при весьма таинственных обстоятельствах. Но я… Видите ли, говоря откровенно, в глубине души я к этому еще не готов. Сами знаете, как бывает, когда не устанавливают точного срока: тянешь, откладываешь окончательное решение со дня на день.

Молодой человек кивнул.

— Да, обычно так и бывает. Но вы не беспокойтесь. Это в порядке вещей. Очень трудно найти кандидата, который сразу бы твердо ответил «да» или «нет». Впрочем, подобная нерешительность вполне оправдана — нелегко составить ясное представление о том, что тебе предстоит, сидя в кабинете и не ознакомившись с нужными материалами, не поговорив с людьми.

Для этого мы и пришли. Если вы согласитесь уделить нам несколько минут… Нет, нет, мы не отнимем у вас много времени. У нас самих все расписано по часам, хотя мы и вынуждены это скрывать. Иначе кто же захочет иметь с нами дело?

Он порылся в чемоданчике и вынул пачку рельефных изображений Земли — снимки, сделанные с космических кораблей. Протягивая фотографии Сильвестро одну за другой, он заговорил профессиональным тоном, чуть назидательно:

— Взгляните на эти фотографии. Как я уже говорил, мы специализируемся по Земле и в первую очередь интересуемся человеком. Сейчас Земля — обжитая планета с умеренным климатом. Максимальные перепады температур не превышают 120 градусов, атмосферное давление фактически постоянно. В земных сутках 24 часа, в году 365 дней. Очень красивый спутник, именуемый Луной, освещает Землю по ночам. Он гораздо меньше Солнца, но ориентирован таким образом, что внешне его диаметр кажется равным диаметру Солнца. Благодаря этому на Земле периодически происходят затмения, которые высоко ценятся любителями прекрасного. Наконец, на Земле есть океаны соленой воды, они были спроектированы с большим размахом. Вот, посмотрите. Сейчас я вам покажу океан в движении.

На фотографии был изображен уходящий к горизонту огромный песчаный пляж. На него, осыпая берег пенными брызгами, накатывались волны.

— Увы, фотография не в состоянии передать всей красоты этого незабываемого зрелища, — сказал молодой человек. — Некоторые из наших клиентов, люди уже в летах, часами стоят на берегу и любуются волнами, которые из века в век стремятся куда-то, такие одинаковые и вместе с тем такие непохожие. Ради одного этого стоит совершить длительное путешествие. Жаль, что у вас мало свободного времени, иначе бы… Да, забыл сказать, что земная ось слегка наклонена.

Он вытащил видеокарту Земли и нажал кнопку. Земля начала медленно вращаться.

— С помощью этой несложной уловки на Земле достигается разнообразие климатических условий. Атмосфера планеты совершенно уникальна для всей галактики, и, право же, создать ее было нелегко. Представьте себе только, в атмосфере содержится около 20 процентов кислорода, этого неиссякаемого источника энергии! Разумеется, на Земле есть также и углерод, водород, метан. Но я знаю планеты, где метана полным-полно. Только какой от него прок без кислорода?.. Впрочем, я, кажется, немного увлекся и невольно проявил неуважение к своим конкурентам. Безусловно, и другие планеты имеют свои достоинства.

Он вынул визитную карточку и протянул ее Сильвестро.

— Разрешите представиться. Меня зовут Джусти, а это мои ассистенты: синьора Биокки и синьор Ростаньо. Синьора Биокки ознакомит вас с взаимоотношениями людей на Земле, а наш коллега Ростаньо ответит на вопросы исторического и философского характера.

Синьора Биокки улыбнулась и слегка наклонила голову, синьор Ростаньо встал и вежливо поклонился.

— Очень приятно, — сказал Сильвестро. — Я в вашем распоряжении. Но я предупреждаю, я не беру на себя заранее никаких обязательств. Мне бы не хотелось, чтобы…

— О, не беспокойтесь! — воскликнул Джусти. — Этот разговор ровно ни к чему вас не обязывает. Более того, мы со своей стороны обещаем не оказывать на вас никакого морального давления. За вами остается полная свобода выбора. Мы постараемся лишь как можно полнее и объективнее изложить все интересующие вас сведения. Однако должен предупредить: второго визита не будет. Кандидатов великое множество, а нас, служащих, которые призваны вдохнуть душу в их тела, очень мало. Увы, нам приходится сталкиваться с немалыми трудностями. Разумеется, в случае успеха мы получаем большое моральное удовлетворение, но далеко не все добиваются успеха. Словом, наш рабочий день уплотнен до предела, и, за редчайшими исключениями, мы просто не в состоянии дважды встречаться с одним и тем же кандидатом. Поэтому рекомендую вам самостоятельно посмотреть и оценить весь материал, а уж затем принять решение. Независимо от его исхода мы расстанемся добрыми друзьями. А теперь позвольте перейти к сути дела.

Он вынул из чемодана новую пачку фотографий и протянул ее Сильвестро со словами:

— Это наши образчики, в них главная наша сила. Здесь собраны новейшие и абсолютно достоверные данные. Мы обновляем материалы каждые шесть месяцев.

Сильвестро с любопытством уткнулся в фотографии. По большей части снимки были цветные. На них были изображены молодые, ослепительно красивые женщины и атлетически сложенные мужчины с чуть фатоватой улыбкой на лицах.

— Это все мужчины? — спросил Сильвестро.

— Нет, мужчины и женщины, — ответил Джусти. — Вот юная полинезийка… А это сенегальский охотник… Перед вами банковская служащая из Лос-Анджелеса, а это австралийский боксер. Хотите посмотреть его на ринге в момент поединка? Какая реакция, какая сила! Он похож на пантеру, не правда ли?.. Это юная мать-индеанка.

Очевидно, юная мать-индеанка попала в образчики по ошибке. Вид у нее был малопривлекательный. Высохшая от голода, она кормила грудью истощенного младенца со вздувшимся животом и тонюсенькими ножками. Джусти быстро спрятал фотографию в чемодан, прежде чем Сильвестро успел задать вопрос, и протянул фотографию светловолосой и пышнотелой датской студентки. Сильвестро долго и внимательно ее разглядывал, потом спросил:

— Они что, рождаются такими? Ну, такими крепкими, полными?

В разговор, привычно улыбаясь, вступила синьора Биокки:

— Нет, они рождаются маленькими и, по-моему, более привлекательными.

Она обратилась к Джусти:

— Будьте добры, найдите фотограммы роста.

Порывшись в ворохе фотографий, Джусти вытащил снимок обнаженного молодого человека с непомерно развитой мускулатурой. Он стоял, широко расставив ноги и вскинув над головой руки, и тупо улыбался. Внезапно, не меняя позы, а лишь уменьшившись в размерах, юноша превратился в подростка, затем в мальчика, малыша, младенца. С лица его по-прежнему не сходила тупая улыбка.

Синьора Биокки мягко попросила:

— А нельзя ли показать в обратном порядке и чуть медленнее?

Следующие друг за другом фотографии отобразили метаморфозу превращения крепкого, розового младенца в могучего атлета. Он приветствовал Сильвестро, потрясая сжатыми над головой руками.

— Ну вот, — сказала синьора Биокки, — вам, вероятно, все стало понятно? Это один и тот же человек, но разного возраста: месяц, год, шесть, четырнадцать, восемнадцать и двадцать пять лет.

— Любопытно, — произнес Сильвестро. — Надо думать, женщины проходят тот же цикл?

— Конечно, — ответила синьора Биокки. — Хотите посмотреть?

— Нет, не беспокойтесь, мне все ясно. Ну а что потом? Человек продолжает расти бесконечно?

— Нет, на определенной стадии рост прекращается. Но происходят другие изменения, которые трудно передать на фотографии. А затем наступает известный физический упадок…

Как бы в подтверждение ее слов двадцатипятилетний атлет на фотографии превратился сначала в пожилого лысого мужчину, затем в обрюзгшего бледного человека преклонного возраста и наконец в морщинистого немощного старца.

Синьора Биокки поспешно сунула фотографию в чемодан и невозмутимо продолжала:

— …который, однако, вполне компенсируется богатым жизненным опытом и нередко большим душевным спокойствием. Но самое интересное — это акт рождения. — Она обратилась к Джусти: — Есть у вас сцена родов?

— Нет, синьора Биокки, — сухо ответил тот. — Вы же отлично знаете, что нам запрещено показывать момент зачатия и родов. Собственно, в этом нет ничего противоестественного, — продолжал Джусти, обращаясь к Сильвестро, — но речь идет о явлении, столь необычном для лиц, не рожденных женщиной, скажем для вас, что оно может привести их в некоторое замешательство. Прошу прощения, но такова инструкция.

— Впрочем, мы могли бы показать несколько супружеских пар, — задумчиво произнесла синьора Биокки.

— Разумеется, — тут же отозвался Джусти, — это в наших силах. Как вам известно, самец и самка, в нашем случае мужчина и женщина, дополняют друг друга не только морфологически. Поэтому супружество, или на худой конец просто жизнь вдвоем, — основная предпосылка душевного равновесия. Можете убедиться в этом сами. Взгляните на эту супружескую пару… или на этих молодоженов в лодке… Это Лидо, прекрасное курортное местечко, я отдыхала там в прошлом году. Но ехать туда одному глупо и даже нелепо. А вот еще двое — молодой конголезец и конголезка. Не правда ли, они хороши собой и стройны? А на этом снимке изображены пожилые супруги…

Синьора Биокки вторила Джусти своим теплым, чуть хриплым голосом:

— Поверьте нам на слово: самое интересное и приятное приключение на Земле — это поиски партнера другого пола, человека, с которым можно было бы прожить вместе если не всю жизнь, то хотя бы несколько лет. Мы по собственному опыту знаем, что супружеская жизнь приносит людям огромное счастье. Если вам суждено будет родиться женщиной, ни за что не отказывайтесь от радости материнства. Кормление малыша — вы видите его на этом снимке — создает такую глубокую внутреннюю связь с ребенком и мужем, которую невозможно передать словами… Это надо испытать самому.

— А вы… вы это испытали? — спросил Сильвестро.

— Конечно! Нам не выдают диплома до тех пор, пока мы не предъявим полный земной послужной список.

В разговор снова вступил Джусти:

— Но и родиться мальчишкой тоже совсем неплохо. Собственно, преимущества и недостатки распределены между полами весьма гармонично.

Он вынул из кармана пачку сигарет и угостил всех. Затем откинулся на спинку стула и спросил:

— А не сделать ли нам небольшой перерыв? Но, видимо, его переполняла неудержимая жажда деятельности. Он тут же вскочил и стал рыться в чемоданчике. Вынув оттуда несколько предметов, он разложил их на столе перед Сильвестро.

— Это уже не образчики, а частная коллекция, которую я собирал по собственной инициативе. Я всегда ношу ее с собой. По-моему, эти предметы способны многое сказать кандидату, помогут ему зримо представить себе, что его ожидает на Земле. Вот перед вами шариковая ручка, стоит она всего пятьдесят лир, а позволяет без всяких усилий написать сто тысяч слов. А это нейлоновые чулки. Ну а это… это человеческий череп. Посмотрите, какой он мощный и в то же время небольшой по размеру. А это пластиковый митральный клапан, настоящее чудо техники, не правда ли? Крошечный, как игрушка, и необыкновенно надежный. Или возьмите стиральный порошок: позволяет за считанные минуты выстирать горы белья.

— Простите, — перебил его Сильвестро, — нельзя ли еще раз взглянуть на фотографии, которые вы показывали последними? Да, да, на молодого конголезца и конголезку. Так, значит, у людей бывает разный цвет кожи. А я-то думал, они все одинаковые.

И тут в разговор вступил наконец синьор Ростаньо, до сих пор сидевший молча.

— Собственно, так оно и есть, — сказал он. — Различия весьма незначительные и не имеют ровно никакого биологического значения. У нас нет при себе фотографий смешанных супружеских пар. Но таких браков заключается очень много, и по большей части они оказываются весьма удачными. В сущности, вся разница только в пигментации. Черная кожа лучше защищает тело от ультрафиолетовых лучей, и потому она присуща людям, живущим в тропиках. На Земле есть также люди с желтой кожей.

— Понял! — воскликнул Сильвестро. — Значит, несмотря на разницу, они взаимозаменяемы. Ну, скажем, как два винта с одинаковой нарезкой?

Синьор Ростаньо и синьора Биокки в замешательстве посмотрели на Джусти. После небольшой паузы Джусти заговорил, но в голосе его не чувствовалось прежнего энтузиазма:

— Не в наших правилах расписывать все в розовых красках. Нет, на Земле не все протекает гладко. Есть еще некоторые трудности, хотя и не слишком серьезные. Проблема взаимоотношений людей с разным цветом кожи, увы, тоже пока существует. Мы не сомневаемся, что в дальнейшем произойдет полное смешение рас, и тогда все трудности отпадут сами собой. А пока кое-где еще бывают столкновения, и иной раз весьма неприятные. Видите ли, на Земле еще не все запрограммировано, могут произойти самые непредвиденные случайности. Но это вопрос времени. Через два-три века о расовых столкновениях никто и не вспомнит.

— Но ведь мне предстоит родиться в самое ближайшее время, не так ли?

Джусти собрался было ответить, но его опередил синьор Ростаньо:

— Если вы пожелаете, то хоть завтра. Для этого вам потребуется лишь подписать договор. Мы не бюрократы и не любим волокиты.

— Я хотел бы еще немного подумать. Ваши доводы не вполне меня убедили. Мне не нравится, что из-за того, что люди рождаются с разным цветом кожи, происходят беды.

Ростаньо натянуто улыбнулся:

— Отлично вас понимаю, но отнюдь не разделяю ваших опасений. В любом деле есть элементы риска. В данном же случае риск невелик.

Однако Сильвестро, очевидно, очень волновала эта проблема. Быть может, он не впервые о ней слышал. Как бы то ни было, он вежливо, но решительно выразил желание посмотреть еще несколько фотографий.

— Пожалуйста, — ответил Джусти. — Здесь вы найдете все, что вас интересует. Мы поступили бы нечестно, если бы не показали всех материалов. Вот, на выбор: демонстрация пацифистов, занятия в школе — смотрите, здесь дети и белых, и черных… А это экипаж торгового корабля. Как вы легко можете убедиться, белые и негры работают вместе.

Пока Джусти разглагольствовал, Сильвестро незаметно придвинулся к чемодану и, улучив момент, завладел фотографией, на которой было запечатлено столкновение между неграми и полицией. На переднем плане верзила-полицейский целился из пистолета в юношу-негра.

— А что это такое?

— Послушайте, — с явным раздражением ответил Джусти, — вы ведете себя некорректно. Поймите, у нас свои задачи и планы. Мы в равной мере заинтересованы в объективной информации и успехе предприятия. В этом чемодане находится и секретная документация, предназначенная совсем для других целей. Не сочтите это бестактным, но вынужден вам напомнить, что материал отбираем мы… Впрочем, раз уж так случилось, могу только повторить: мы вовсе не собираемся продавать иллюзии. Да, на Земле еще случаются кровавые столкновения — либо из-за территориальных споров, либо по соображениям престижа, а иной раз просто в силу агрессивности определенных группировок людей. Но такие случаи становятся все более редкими.

Между тем Сильвестро не отводил взгляда от другой фотографии: на ней был виден помост, виселица, человек в белом капюшоне и повешенный негр.

Джусти поспешно сказал:

— Подобных историй уже давно не было, хотя в принципе они происходят.

Сильвестро внимательно рассматривал фотографию. Наконец, ткнув пальцем в изображенный на ней черный предмет, он спросил:

— А что это такое?

— Пистолет, — неохотно ответил Джусти. — Он, между прочим, стреляет. Ну как, теперь вы удовлетворены?

На какой-то миг изображение ожило, задвигалось: полицейский выстрелил, негр покачнулся и побежал, оставляя на мостовой кровавый след. И снова перед ними неподвижная фотография.

— Что с ним стало? — с тревогой спросил Сильвестро.

— Кого вы имеете в виду?

— Негра, в которого стреляли.

— Боже праведный, откуда мне знать! Не могу же я помнить на память все эпизоды. И потом, вы сами видели: он исчез за кадром.

— Он… он, верно, умер?

Джусти с мрачным видом забрал у Сильвестро фотографию и молча сунул ее в чемодан. Ответил синьор Ростаньо:

— Пожалуй, вы излишне впечатлительны. Кроме того, не следует судить о положении по отдельным мелким эпизодам. Такое бывает, к счастью, не каждый день. А признайтесь, общее впечатление проще составить на типичных ситуациях. Минутку…

Он порылся в чемодане и протянул Сильвестро три цветные фотографии. На первой была изображена группа молодых поющих крестьянок, возвращавшихся с работы. Вторая запечатлела крутой склон и мчащихся лыжников с горящими факелами в руках.

На третьем снимке, который особенно заинтересовал Сильвестро, был изображен читальный зал библиотеки и склонившиеся над книгами люди.

— Постойте, не убирайте его! Я хотел бы посмотреть еще раз. Это почти как у нас здесь. Они ведь что-то изучают?

— Кажется, — ответил Джусти.

— Что именно?

— Не знаю, но можно посмотреть.

Фотография ожила, и при внимательном рассмотрении можно было разглядеть, какие книги лежат на столах. И хотя в этом не было необходимости, Джусти счел своим долгом пояснить:

— Студент справа изучает архитектуру. Его соседка готовится к экзамену по теоретической физике. А вон тот… Я не очень хорошо вижу… Ага, он изучает философию, вернее, историю философии.

— Интересно, что с ними стало после?..

— После чего?

— После окончания учебы. А может, они продолжают учиться?

— Право, не знаю. Я вам уже говорил, что нам трудно запомнить сюжеты всех имеющихся у нас фотографий. Не могу же я с места в карьер объяснить, что было с каждым прежде и что будет потом!

Но, несмотря на всю свою вежливость, Сильвестро оказался упрямым. Он твердо повторил:

— Нельзя ли оживить эту фотографию?

— Если вы так настаиваете… — нехотя согласился Джусти.

На какое-то мгновение изображение расплылось, по нему побежали точки и разноцветные полосы, но вскоре отчетливо выступила фигура бывшего студента-философа: он сидел за окошком почтового отделения.

— Тот же человек год спустя, — сказал Джусти. — Он же два года спустя.

Бывший студент по-прежнему сидел за окошком почтового отделения.

Новая смена разноцветных полос и точек.

— Десять лет спустя, — бесстрастно произнес Джусти.

Лицо бывшего философа украсили очки, но место его работы не изменилось. Спустя тридцать лет он, уже совсем седой, все так же сидел за окошком.

— Судя по всему, он совершенно лишен инициативы, — сказал Джусти. — Но должен признаться, дорогой Сильвестро, вы слишком недоверчивы. Не многого бы мы добились, окажись остальные кандидаты такими же, как вы.

Однако вопреки логике в голосе его прозвучало восхищение.

— Поймите, не так-то просто принять решение, я хочу четко уяснить себе положение дел на Земле, — ответил Сильвестро. — Не обессудьте, но меня интересует дальнейшая судьба и этого человека.

И он показал на фотографию другого читателя библиотеки.

— Что ж, посмотрим, — сказал Джусти. — Вот он два года спустя.

Уже знакомый по фотографии мужчина, сидя в удобном кресле, читал какую-то книгу.

— Он же четыре, простите, пять лет спустя.

Внешне мало изменившийся мужчина за обеденным столом. Напротив него — молодая женщина, рядом с ней — малыш с чайной ложкой в руке.

— Приятная семья, не правда ли? — с удовольствием заметил Джусти. — Посмотрим на главу семейства семь лет спустя.

Но, очевидно, произошла какая-то неувязка, и перед Сильвестро один за другим замелькали кадры из жизни интересующего его человека.

Вот, одетый в военную форму, он прощается с плачущей женой и садится в военный транспортный самолет.

Белые купола раскрывающихся парашютов…

Герой, сжимая в руке автомат, приземляется и укрывается в засаде за огромным камнем.

Вот он лежит, и из груди его сочится темно-красная кровь.

Маленький холмик, и на нем грубый деревянный крест…

— Но ведь это… война? — помолчав, спросил Сильвестро.

Растерянный Джусти не нашелся, что ответить. На выручку ему поспешил прийти синьор Ростаньо:

— Да, это война. Но мне хотелось бы предостеречь вас от скоропалительных выводов. Прежде всего, отнюдь не доказано, что война неминуема и что ни одна страна не в состоянии ее избежать. За последние двадцать пять лет произошло всего несколько мелких локальных войн. Поэтому кадры, которые вы видели, имеют, если можно так выразиться, ретроспективное значение. Я бы даже сказал, что сейчас начался второй золотой век. К тому же война не всем приносит зло. Многие наши клиенты не только не пострадали в последней войне, но и изрядно заработали на ней…

Джусти закашлялся. Но синьор Ростаньо не понял намека.

— …и стали знаменитыми, уважаемыми людьми.

— Словом, — вмешался Джусти, — не следует воспринимать войну как непоправимую трагедию. Каких-то пятьдесят миллионов погибших из многомиллиардного населения Земли… Поймите, в жизни есть лицевая и оборотная стороны, в ней слились воедино победы и поражения, радости и неудачи.

Здесь, на вашей планете, все события приобретают космические масштабы. Но на Земле вы станете личностью, индивидуумом, который живет только своим умом. Вы будете единственным в своем роде, не похожим на других.

Мне трудно судить, у кого больше прав — у рожденного или нерожденного. Но я по собственному опыту знаю, что тот, кто получил в дар жизнь, не в состоянии от нее отказаться. За редчайшим исключением, все, кто рожден, цепляются за жизнь с упорством, поражающим даже нас, призванных ее рекламировать. Это ли не лучший довод в пользу жизни?! Смотрите!

И Джусти показал Сильвестро фотографию измученного, оборванного мужчины, который киркой пробивал себе путь в обвалившемся забое.

— Этот человек был ранен, обвал отрезал его от внешнего мира. Он ослаб от голода, жажды, пребывания в кромешной тьме. Он мог бы спокойно принять смерть, для него она была бы всего лишь переходом из одной тьмы в другую. Он даже не знал, где спасительный выход. Но он рыл и рыл, двенадцать дней подряд, пока не выбрался на поверхность…

А теперь я хочу привести вам другой, менее драматический, но более распространенный пример.

Джусти протянул Сильвестро четыре снимка. На первом был изображен мужчина, сидящий в захламленном темном помещении. Его рабочий стол был завален бланками. Второй снимок запечатлел того же мужчину в домашней обстановке. Он читал, прислонив газету к бутылке вина, а в глубине комнаты жена, повернувшись к нему спиной, разговаривала по телефону. На третьей фотографии Сильвестро увидел его отправляющимся на работу пешком, в то время как его сын ехал на мотоцикле. На четвертом все тот же человек со скучающим видом сидел у телевизора.

— Человек, которого вы только что видели, — продолжал Джусти, — ведет такую монотонную жизнь уже на протяжении сорока лет. Работа вызывает у него только бесконечную скуку, жена его презирает и, судя по всему, любит другого, сыновья выросли и смотрят на него как на пустое место. И все-таки он терпит, сопротивляется и долго еще будет сопротивляться. Каждый день он будет ждать «завтра», каждый день таинственный голос будет шептать ему, что завтра в его жизни произойдет что-то прекрасное и необыкновенное… Положите, пожалуйста, эти фотографии в чемодан. — обратился Джусти к синьору Ростаньо, — и оставьте нас вдвоем на несколько минут. Я хотел бы поговорить с синьором Сильвестро с глазу на глаз.

Когда они остались одни, Джусти доверительно сказал:

— Вы, верно, уже поняли, что в жизни землян немало несуразностей и пороков. Допущено слишком много ошибок. Долгое время люди делали вид, будто ничего не произошло. Но теперь все тайное стало явным и ждать больше нельзя. Необходимы решительные меры, а для этого нам нужны такие люди, как вы. Вы удивлены? Я не сказал вам об этом сразу, так как хотел сначала кое в чем удостовериться. Но теперь я могу вам открыться — мы пришли сюда не случайно. Нас заранее информировали о вас, Сильвестро.

— Обо мне?

— Да. Нам нужны вдумчивые, смелые и подготовленные помощники. Вот почему мы так упорно вас уговариваем.

— Значит… мое рождение будет отнюдь не случайным и моя судьба предопределена заранее? Она как бы уже занесена в Книгу бытия?

— Я бы не сказал, что в книге вашей судьбы уже заполнены все страницы. Мы верим в свободное волеизъявление, во всяком случае, стараемся вести себя так, будто верим. Поэтому судьба наших кандидатов во многом зависит от их действий. Но мы можем предложить вам превосходные варианты, предоставить изначальные преимущества. Взгляните на этот снимок. Это вы. Мы наделили вас крепким, стройным телом и создадим соответствующую обстановку для плодотворной работы. А это тоже вы, но уже там, где закладываются основы милосердия и правосудия. Вы сможете утолить боль и продлить людям жизнь. Со временем именно вы, ученые, станете подлинными властелинами мира.

Сильвестро внимательно посмотрел на своего собеседника.

— Теперь, когда мы остались одни, — продолжал Джусти, — я могу, вернее, обязан показать вам секретный материал, с которым вы так жаждали ознакомиться.

И он широко раскрыл чемодан. Фотографии не нуждались в комментариях. Их не нужно было оживлять. Они говорили сами за себя.

Многоствольное орудие, ведущее беглый огонь… Разрушенные здания… Горы сожженных трупов за колючей проволокой… Жалкая хижина и умирающий от голода ребенок на земляном полу… Поросшие сорняком поля и вырубленные леса…

Фотографий было больше сотни, но Джусти отодвинул их на край стола и сказал:

— Видите, сколько предстоит сделать, чтобы жизнь на Земле стала лучше. Но вас эти горести и беды не коснутся. Вам не придется с детства терпеть зло, ваша задача — одолеть его. Вместе с человеческим обликом вы получите и оружие, необходимое для борьбы со злом, оружие мощное и одновременно хрупкое — разум, смелость, терпение, жалость. Вы родитесь не таким, как остальные люди. Перед вами сразу откроются все двери. Вы будете одним из наших и продолжите дело, начатое уже давно. Вы не умрете. Когда истечет срок вашей земной жизни, вы, как и я и мои друзья, станете вербовщиком и будете искать тех, кто может и должен бороться со злом.

Джусти умолк, как бы давая Сильвестро возможность осмыслить сказанное, а затем закончил:

— Вот и все. Желаю удачи. Подумайте и дайте мне ответ.

Он сгреб фотографии и положил их в чемодан.

Сильвестро молчал так долго, что Джусти едва не крикнул ему: «Да отвечайте же поскорее!»

После томительной паузы Сильвестро заговорил:

— Я принимаю ваше предложение. Но я хотел бы родиться по воле случая, как и все остальные, без изначальных преимуществ и поблажек. Иначе всю жизнь я буду чувствовать себя ловким пройдохой. Вы меня понимаете, не правда ли? Вы же сами сказали, что каждый человек — кузнец своего счастья. Так лучше самому ковать судьбу. Я предпочитаю сам создавать себя, лишь тогда мой путь будет единственно правильным. И лишь тогда тернистый путь человечества станет и моим путем.

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Сандрос Андрелли

Прототип

РПК-115-А был очень возбужден; его фронтальные телепроекторы искрились, а все звукоуловители стремительно вращались с глухим шумом. Смазочное масло на стыках деталей и в кольцах подшипников нагрелось до ста десяти градусов, и не трудно было заметить, что микротранзисторы раскалились докрасна.

— Это высшее достижение нашей цивилизации! — воскликнул он, стремительно повернувшись на своих трех ногах из сверхлегкой стали. Он вскинул руки и радостно щелкнул многочисленными пальцами-челноками. (Увы, большинство позитронных образцов серии РПК приобрели скверную привычку, а РПК-115-А вообще отличался несдержанностью.)

Почтенные старцы настроили свои радиолокаторы, и те постепенно стали разогреваться. Несмотря на периодическую замену всех металлических деталей, образ мышления их дряхлого криотронного мозга остался таким же, каким был три тысячи лет назад. Поэтому только по прошествии определенного времени, когда их мозг достаточно прогревался, они были в состоянии уловить новые идеи. Наконец уважаемый ЧБР-002-Ф нажал верхним пальцем-челноком фонокнопку и сказал:

— Если я правильно понял путаные и поспешные доводы РПК-115-А, Совету старейшин придется потерять драгоценное время на осмотр новой, совершенно бесполезной модели робота-слуги самого низшего класса…

— Низшего класса, но с очень высоким коэффициентом полезного действия! — воскликнул РПК-115-А, подбежав к столу Совета старейшин и размахивая всеми десятью руками. — Речь идет о новой модели, которую мы создали после длительных опытов и стендовых испытаний, — продолжал он громовым голосом. — Эти опыты дали совершенно невероятные результаты. Я могу сообщить…

— Если я правильно понял ваш предварительный отчет, — прервал его уважаемый КАД-283-У, — речь идет, — тут он сделал эффектную паузу, призванную подчеркнуть всю чудовищность этого факта, — о новом неметаллическом роботе!

— Но, уважаемые господа, — сказал РПК-115-А, и его совершенный стереофонический репродуктор даже запнулся от нетерпения, — прекрасно знают, что запасы металлов на нашей планете иссякают. — Будь РПК-115-А соответствующим образом запрограммирован, он от негодования затопал бы ногами. — Если мы хотим спасти ее от гибели, необходимо отыскать иные материалы. И потом, повторяю, речь идет о роботах низшего класса!

— Завет, высеченный на Лучевой горе, гласит: «Запретить создание разумных существ не из металла». Так сказано в нервом параграфе, — вмешался уважаемый ЧБР-002-Ф. — Недаром же наши предки высекли эти слова на вольфрамовой пластине!

— Ну что ж, — парировал РПК-115-А. — Если мы вовремя не примем мер, нам придется бросить в плавильную печь и вольфрамовую пластину. — И поспешно добавил, испугавшись, что электроцепи почтенных старцев не выдержат чудовищного напряжения: — Вот почему модель нового робота-слуги выполнена исключительно из высокополимерных молекул аминокислот, а внутренние опоры — из дешевого известняка. Заслуживает также внимания тот факт, что смазка производится обыкновенной водой. А как вы все знаете, воды на нашей планете предостаточно… Робот снабжен комплексом саморегенерирующих клеток и автоматически вырабатывает энергию, усваивая простейшие земные бактерии.

— Все это кажется мне совершенно невероятным, — мрачно проскрежетал КАД-283-У (приближался срок замены его металлического корпуса). — Подобного рода робот вообще не сможет выполнять какую-либо работу. Он будет даже не в состоянии понять самые несложные инструкции.

— О нет, вы ошибаетесь! — воскликнул РПК-115-А. — Мы оснастили этого робота-слугу превосходными телепроекторами. Больше того, нами предусмотрены совершенная система терморегуляции и оригинальный механизм внутреннего химического контроля посредством локализованных ганглиев. Робот имеет также двойной фильтр для удаления продуктов отхода. Кроме того, в робот вмонтированы большой пористый измеритель поступления кислорода, дробильный аппарат и прибор поглощения горючего. На самом верху корпуса, как и у роботов-слуг класса ЦУ-В, нам удалось установить общий координатор из фосфорилатного пластика, воспринимающий слабые электрические импульсы.

— Циркуляция воды! — воскликнул РПР-007-0, который сошел с потока чуть позже РПК-115-А и потому испытывал неприязнь ко всем образцам этой серии. (К тому же силикатная смазочная система позволяла ему работать в плавильном цехе при температуре свыше четырехсот градусов, и он считал себя особым, высшим существом.) — Ничего более нелепого я в жизни не слыхал! Вода — смертоносный яд, это знает каждый. Новые слуги будут для всех нас источником беспрестанной опасности.

— Неправда! — закричал РПК-115-А, впившись своими проекторами прямо в проекторы РПР-007-О и непрерывно искрясь от ярости. — Прежде всего у фосфорилатной цепи робота-слуги имеется блокирующее устройство с гипнодеутическим замыканием. Оно постоянно внушает роботу мысль об абсолютном превосходстве металлических существ, которым нужно беспрекословно повиноваться. Мало того, мы позаботились оснастить нового робота специальным насосом, устраняющим воду и продукты отхода в жидком виде. Надеюсь, теперь у вас не осталось никаких сомнений, что новые роботы будут безопасными и преданными слугами, органически не способными причинить нам даже малейший вред.

Однако и это еще не самое главное! — продолжал РПК-115-А, снова подскочив к столу Совета старейшин. — Наш робот имеет всего две руки, необычайно крепкие и снабженные гибкими пальцами, могущими выполнять самые разнообразные работы. Робот очень быстро передвигается на своих двух ногах, закрепленных на двух опорах весьма несложной конструкции. Словом, новый робот-слуга конструктивно крайне прост и одновременно очень полезен и весьма практичен. И все-таки основное его достоинство даже не в этом. — Тут РПК-115-А сделал театральную паузу.

— А в чем же? — весь дрожа от нетерпения, воскликнул уважаемый КАД-283-У.

— Так вот, — торжествующим тоном продолжал РПК-115-А, — больше нам не придется искать новые вещества и полезные ископаемые, никаких поточных и монтажных линий! Новый робот-слуга благодаря оригинальной структуре, придуманной мною в содружестве с моим уважаемым коллегой и другом РПК-114-М, способен к самовоспроизводству.

По залу пронесся гул восхищения. Почтенные члены Совета старейшин обменялись изумленными взглядами. ХРН-5 заскрежетал зубами из сплава железа и марганца, а Р-777 радостно вскинул вверх двадцать гибких молибденовых рук. Одним словом, все, от мала до велика, были поражены и заинтригованы.

— Продемонстрируйте же нам его наконец! — сказал уважаемый ЧБР-002-Ф.

И если бы он не был покрыт слоем никелево-палладиевого сплава, все присутствующие заметили бы, как заискрились от ужаса его криотроны.

РПК-115-А величественным жестом дал знак своим помощникам внести таинственный продолговатый предмет, завернутый в тонкий алюминиевый лист. РПК вытащили предмет на авансцену и поставили его вертикально на пол, после чего поспешно удалились.

РПК-115-А подошел к тюку и рывком сорвал алюминиевую обертку. Перед изумленными телепроекторами членов Совета старейшин предстал прототип нового робота-слуги высотой в метр шестьдесят сантиметров. Внешняя поверхность робота была выполнена из розоватого пластика, как, впрочем, и его телепроекторы. Но через секунду розоватая оболочка приоткрылась, и все увидели, что телепроекторы у нового робота — голубые. Направив их на членов Совета старейшин, он открыл свою фонощель и трубным голосом возвестил:

— К вашим услугам, почтенные. Я — первый экземпляр новой серии авто-динамо-аминокислотных машин.

Он на миг умолк, затем уголки его фонощели странно искривились, и он негромко добавил:

— Меня зовут Адам.

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Серджо Туроне

Необычный ангел

Больше всего его печалило отношение коллег. Они словно воздвигли перед ним стену. Стену, сложенную из уважения и одновременно антипатии. Добрый день, добрый вечер да еще несколько дежурных фраз, без которых невозможно работать в одной и той же канцелярии. А их взгляды недвусмысленно говорили: «Нам наплевать, что в прошлом ты занимал важные посты, здесь все равны».

Но ангел Епифаний ничего другого и не желал. А вот коллеги, угнетаемые комплексом неполноценности, упрямо относились к нему совсем иначе, чем друг к другу. Первое время Епифаний попытался завязать со всеми дружеские отношения, но вскоре убедился в тщете своих усилий. И за ним прочно утвердилась слава гордеца. Он делал вид, будто это его не трогает, но втайне очень переживал. Дабы не ухудшить окончательно своего положения и желая убедить коллег, что он вовсе не карьерист и не собирается кого-либо обскакать, Епифаний преднамеренно не проявлял служебного рвения. Впрочем, если тебя в наказание перевели из ангела-хранителя[47] в ангела-кладовщика, о карьере даже думать смешно. В результате коллеги пришли к выводу, что ангел Епифаний увиливает от работы. Но он предпочитал слыть бездельником, чем гнусным карьеристом. Поэтому был неприятно удивлен, когда вице-архангел, ревизор складов, подошел к нему и громко сказал:

— У меня есть для тебя одно деликатное поручение.

Вице-архангел обратился именно к нему, Епифанию, по той простой причине, что ему нравилось приказывать тому, кто совсем недавно был одним из самых уважаемых ангелов-хранителей. Однако коллеги наверняка решат, что он ловко плел интриги в надежде раньше срока добиться повышения по службе. О господи, как нелегко жить в раю!

— Епифаний, тебе надо проверить все книги, имеющиеся на складах, и отобрать произведения писателей-юмористов, — объявил вице-архангел.

— Юмористов? Но я не думаю, что…

— Коль скоро на складах их не окажется, тебе придется поискать в других местах, если понадобится, даже на Земле.

На Земле. Его коллеги хранили абсолютное молчание, но при слове «Земля» они вскинули глаза и обменялись многозначительными взглядами.

Епифаний легко угадал их мысли. Они, бедняги, работали на складах с самого начала вечности, и путешествие на какую-нибудь планету было их тайной мечтой. Было бы просто чудом, если бы одному из них выпала столь великая удача! И вот, когда вдруг представилась такая возможность, на Землю посылают именно его, ангела Епифания. А ведь он и так провел на ней тысячи лет и, конечно, не жаждал вернуться туда в роли старьевщика.

Но, увы, выбора не было. Епифаний не питал на этот счет никаких иллюзий — он прекрасно знал, что на райском складе юмористических книг быть не могло. Смеху, порождаемому столкновением двух противостоящих реальностей, вход в рай был закрыт. Смех — явление, присущее только человечеству, и он является типичным доказательством несовершенства человеческой натуры. В раю, этом царстве абсолюта, не может произойти столкновения двух противостоящих реальностей, ибо в нем господствует единственная и безраздельная истина. Это так же просто и неопровержимо, как дважды два — четыре. Поэтому в раю днем с огнем не сыскать книги писателя-юмориста. Но приказы свыше не обсуждаются, сколь бы нелепыми они ни были.

Епифаний спустился на нижнее облако и стал рыться в пыльных шкафах, пребывая в отвратительном настроении. Ведь этим вечером ему не удастся предстать Хосефе во сне. А эти вечерние «свидания» стали для него единственной усладой.

Листая каталог на букву А, он вспомнил каштановые волосы и черные глаза Хосефы. Эта тоненькая девушка из Барселоны была последним живым существом, порученным его заботам, когда он еще служил ангелом-хранителем. Как и тысячи других мужчин и женщин, она пользовалась его покровительством с самого дня рождения. Девочкой она, помнится, не блистала красотой — все ее лицо было усыпано веснушками. Но лет в шестнадцать Хосефа внезапно расцвела. Епифаний до сих пор не забыл, какой страх и растерянность охватили его в тот день, когда он понял, что влюбился в девушку. Влюбился до безумия. Такого не случалось с незапамятных времен. Ни один ангел-хранитель не влюблялся в девушку. Любовь для ангелов — страшное зло, отступление от незыблемых канонов[48], ведь они бесполы и неподвластны чувству любви. Между тем — одному богу известно, как это могло произойти, — Епифаний, уважаемый ангел-хранитель, влюбился в Хосефу. Но влюбленный ангел-хранитель — это бессмыслица, неопровержимое доказательство явного нарушения установлений. Епифаний понимал это. И он понял также, что его долг — попросить себе замену.

Однако правила крайне суровы, они не позволяют заменять ангела-хранителя. Епифанию пришлось повторить свою просьбу. Его поведение было истолковано как непослушание, тем более что он не сумел объяснить причины своего необычного прошения. Да, но что, собственно, он мог объяснить? Что спустя тысячелетия он внезапно испытал чувство любви, почувствовал себя отнюдь не бесполым существом? В подобных вещах нелегко признаться даже самому себе.

Епифаний поставил на место том каталога на букву А и снял с полки другой — на букву Б, подняв целое облако пыли. Бессмысленная работа была ему не по душе. Она не требовала сосредоточенности, и Епифаний беспрестанно отвлекался.

Ему припомнился неприятный эпизод, когда его дело разбирал третейский суд архангелов. Ему было сообщено, что, если он не разъяснит причин, побудивших его отказаться от миссии ангела-хранителя сеньориты Хосефы Альварец, его ждет изгнание из рая. Однако он упрямо стоял на своем. Он готов был на любые муки, лишь бы не оказаться в неестественном и двусмысленном положении. Учитывая прежние заслуги Епифания, его оставили в раю, но перевели на самую низкую ангельскую должность.

Епифаний отложил и второй том каталога; разумеется, он не нашел ни одного названия юмористического произведения. Он невольно задал себе вопрос, зачем начальству понадобились такого рода книги, но тут же усилием воли подавил любопытство. Отныне он всего лишь жалкая пешка и должен вести себя соответственно. Он стал поспешно перелистывать следующие тома.

Когда он добрался до буквы Т, то обнаружил, что потратил меньше времени, чем было положено. Значит, если он закончит работу намного раньше срока, то, возможно, успеет явиться Хосефе во сне. Эти встречи стали для него единственной целью жизни. Лишь они вознаграждали его за полнейшую изоляцию, в которой он очутился.

Ангел Епифаний захлопнул последний том. Обычно, прежде чем явиться девушке во сне, он приводил себя в порядок — причесывал волосы и надевал самые лучшие крылья. На сей раз ему не хватило времени. Увы, он предстанет перед Хосефой в своем старом наряде, да еще запорошенном пылью. На миг он сосредоточился, произнес магическую формулу и очутился в комнате девушки. Хосефа и во сне сохраняла грацию и гармоничность, ее темные волосы разметались по подушке.

С той минуты как он отказался от своих обязанностей, Хосефа была поручена заботам другого ангела-хранителя, но Епифаний знал, что бояться ему нечего. Согласно установлениям, ангелы-хранители должны были проверять сны своих подопечных. Однако, по старой традиции, никто этого не делал. Имеет же право и ангел-хранитель отдохнуть хоть в ночные часы!

На следующее утро Епифаний явился в канцелярию вице-архангела, старшего ревизора, чтобы доложить ему о безрезультатности своих поисков. Само собой разумеется, вице-архангел велел ему отправиться на Землю.

— Ты должен купить двадцать восемь миллионов юмористических произведений известных авторов.

Ангел Епифаний еще не научился молча подчиняться любым приказаниям. Невероятная цифра заставила его подскочить.

— Двадцать восемь миллионов? — повторил он, решив, что не расслышал слов вице-архангела. Чтобы купить такое фантастическое количество книг, ему придется пробыть на Земле не меньше двух недель. Значит, целых пятнадцать дней он не сможет видеться с Хосефой. Ведь пока ангел выполняет официальную миссию, никакое тайное заклинание не поможет ему явиться кому-либо во сне.

— Двадцать восемь миллионов, — подтвердил вице-архангел.

Задай ему подобный вопрос любой другой ангел-кладовщик, он бы не преминул добавить: «Постарайся с первого раза понять, что тебе говорят». Но к ангелу Епифанию он испытывал чувство некоторого почтения. И вообще появление в его отделе бывшего ангела-хранителя придало больший вес подвластному ему учреждению. Поэтому он даже доверительно поведал Епифанию:

— Книги — лишь составная часть обширной программы новшеств. Я не должен был тебе этого говорить, но похоже, что высшие власти хотят предоставить блаженным право на смех.

— Смех в раю? Это же противоречит понятию абсолюта! — не удержался Епифаний.

И в тот же миг сообразил, что допустил оплошность. Вице-архангел не любил углубляться в философские дебри; он нахмурился и сухо сказал:

— Не нам обсуждать приказы вышестоящей власти, — и дал понять, что разговор окончен.

Э, нет, слишком просто в любом случае прикрываться приказом. Епифаний решил разузнать все до конца. Он отправился в центральное управление и попросил аудиенции у старшего серафима[49]. Собственно, ему нечего было терять — в худшем случае серафим откажется его принять, и тогда он обратится к кому-либо другому. В какие-нибудь несколько минут он превратился в прежнего энергичного ангела-хранителя.

Неужели власти отважились на столь ответственный шаг? Ему лично было совершенно все равно, позволят ли блаженным смеяться или нет. Но он хочет знать, с какой целью все это делается.

Старший серафим, разумеется, был занят. Его принял помощник старшего серафима, очень деловой и любезный чиновник. Он ничуть не удивился, что Епифанию известно, для чего потребовалось закупить романы писателей-юмористов.

— Видите ли, — сразу же приступил он к объяснениям, — последние опросы показали, что популярность рая среди людей резко упала. Более того, даже блаженные не ценят в полной мере своего счастья. Будем говорить откровенно — им в раю скучновато. Прежде для их полного блаженства достаточно было звуков арф, но теперь нужно придумать нечто совсем иное. Конкуренция очень сильна, и если мы хотим победить, необходимо шагать в ногу со временем, воздействовать прежде всего на фантазию. Мы начнем с раздачи юмористических книг и организуем большие представления, словом, постараемся всячески скрасить блаженным пребывание в раю.

— Все это не вызывает сомнений, — ответил Епифаний, — но мне кажется, что недостаточно просто раздать юмористические книги. Одно это не пробудит у блаженных способности смеяться. К тому же вам прекрасно известно, что смех противоречит понятию абсолюта. А на этом принципе основано…

— Конечно, — прервал его помощник серафима, — мы это учитывали. Нам ли не знать, что в царстве небесном господствует абсолют? Но почему бы не влить в души блаженных малую дозу относительности, ну, скажем, два процента. Мы сохраним девяносто восемь процентов абсолюта, и одновременно блаженные обретут способность к смеху. Мои доводы убедили вас?

— Простите, — возразил неугомонный Епифаний, — но абсолют — это абсолют, не так ли?

— Э, перестаньте, — вежливо упрекнул его чиновник. — Нельзя так жонглировать словами. — И, внезапно протянув ему руку, ледяным тоном произнес: — Счастливого пути.

Епифаний вышел от помощника серафима, негодуя на самого себя. С какой стати ему вздумалось лезть не в свое дело? Откровенно говоря, его мало беспокоили будущее рая или незыблемость понятия абсолюта. Его действиями руководила любовь к логике. Он ненавидел любые приблизительные выводы и решения. Как можно совместить абсолют с относительностью? Впрочем, им виднее.

«Но теперь и вправду жди чудес», — не удержался от злорадной мысли бывший ангел-хранитель.

На следующий день он отправился на Землю, полный самых радужных надежд. За ночь он до мельчайших подробностей обдумал хитроумный план. Все свои дела он выполнит за неделю, а вторую неделю проведет в Барселоне, родном городе Хосефы. Важных чиновников рая он убедит, что Испания, и особенно Барселона, стала главным центром книжной торговли. А пока что он одну за другой облетал столицы крупных государств. Издатели и книготорговцы из кожи лезли вон, стараясь его ублаготворить. Ведь он заказывал совершенно невероятное количество книг.

У Епифания зародилось даже подозрение, не вступил ли кто из чиновников небесной канцелярии в сговор с издателями, задумав изрядно нажиться на операции «Юмор». Однако конкретных доказательств у него не было, и он предпочел не доискиваться правды.

И вот, наконец, он в Барселоне. Неделя, проведенная в этом городе, принесла ему и радости, и муки.

Ангелам категорически запрещено принимать человеческое обличье, за исключением тех случаев, когда это диктуется целями их секретной миссии. Поэтому Епифаний мог наблюдать за Хосефой, лишь оставаясь невидимым. Девушка посещала лекции в университете, и ее всегда окружали однокашники. Для Епифания это было причиной невероятных мучений. Почти все студенты были, как видно, бунтарями; время от времени они собирались на митинги и выкрикивали какие-то непонятные лозунги. Каждый раз полиция немедля пускала в ход дубинки и разгоняла демонстрантов. Новый ангел-хранитель Хосефы был явный глупец и бездельник — он преспокойно позволял ей быть в самой гуще схваток с полицией. А ведь девушке вполне могли дубинкой проломить голову.

Как-то Епифаний с чердака наблюдал за сходкой студентов. Он не столько следил за их речами (а они все говорили о политике), сколько не спускал глаз с обожаемой Хосефы. Она тоже произнесла взволнованную речь, и ей дружно аплодировали. Когда она вернулась на свое место, к ней подошел худой, темнокожий студент. Епифаний придвинулся поближе.

— Бесполезно настаивать, — говорила Хосефа, — ты мне нравишься, но я в тебя не влюблена.

— Ты влюбилась в другого?

— Может быть, и так.

Больше она ничего не сказала, но и это «может быть» звучало для ангела приятнее райской музыки.

Он вернулся в рай преисполненный самых нелепых грез.

За удачную покупку книг он удостоился всеобщих похвал. Старший серафим поблагодарил его за хорошую работу.

Все книги были занесены ангелами-кладовщиками в каталог, а затем центральное управление приказало раздать блаженным творения знаменитых юмористов Марка Твена, Джерома К. Джерома, Вудхауза и других.

Как и следовало ожидать, никто из них не смеялся — ведь в раю царила атмосфера абсолюта. Но все было предусмотрено заранее. Напротив центрального управления была смонтирована установка для распространения духа относительности. Так как установка была весьма сложной и даже единственной в своем роде, приводить распылитель в действие могли исключительно старший серафим и служащие его канцелярии.

Была организована простая, но весьма впечатляющая церемония. Святой Петр потянул за шнур, и мгновенно упало белое покрывало, которым был задрапирован огромный фонтан. Вдоль фонтана стояли двадцать блаженных с книгами писателей-юмористов в руках. Все они были погружены в чтение. И тут в действие вступил распылитель относительности. Вначале ровным счетом ничего не произошло. Потом на лице блаженного, который читал «Гаргантюа и Пантагрюэля», дрогнул мускул и судорожно колыхнулся живот. Другой блаженный, державший в руках томик Альфонса Доде, издал странный гортанный звук — так некогда смеялся человек, еще не научившийся смеяться. Спустя несколько секунд вся группа подопытных чтецов уже буквально задыхалась от смеха. Первым рухнул низенький блаженный, который читал Стерна. Внезапно он утратил ореол и белую тунику, принял вид и форму человека и с оглушительным хохотом полетел к Земле. За ним устремились второй и третий блаженные. Облака-подпорки стали расползаться. Всех присутствующих охватила паника. Кто-то понял, что происходит, и у него достало присутствия духа крикнуть:

— Отключите распылитель!

И тут ангела Епифания осенило. Прежде чем техники канцелярии старшего серафима догадались выключить распылитель, Епифаний бросился под струю относительности. Его обдало фонтаном брызг. Он почувствовал, что обретает весомость и форму человека, и стремительно полетел к Земле.

«Только бы упасть неподалеку от Барселоны», — подумал он. Мимо проплывали облака. Он камнем падал вниз и был счастлив.

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Серджо Туроне

Автомобилеизм

Дорогой Дзандено!

Рад сообщить Вам, что экспедиция проходит вполне успешно и через несколько месяцев на основании собранных материалов я смогу представить Вам обещанную рукопись. Пять недель мы вели раскопки среди руин древнего города, но самое важное открытие было сделано только сегодня утром. Под слоем земли мы нашли ржавый металлический прямоугольник. Исследовав его радиоскопическим методом, я обнаружил таинственные знаки. Попытаюсь с наивозможной точностью воспроизвести их, ибо, вероятно, Вам это будет любопытно. Вот что мне удалось прочесть: «МИ 672562». Почти наверняка это иероглифы, и я очень надеюсь вскоре их расшифровать. Подумать только, в этих таинственных знаках сокрыты тайны тысячелетий! С неизменной симпатией

профессор Тавель

Дорогой профессор!

Благодарю Вас за добрые вести. Я уверен в успехе Вашей книги. Мне понятна вся сложность и деликатность Ваших исследований, но было бы очень хорошо, если бы книга могла выйти к празднику Дифференциала. Тогда появилась бы возможность выпустить роскошно иллюстрированное подарочное издание, которое неизменно пользуется спросом у покупателей. Могу ли я на это рассчитывать?

С живейшей симпатией

Ваш будущий издатель Дзандено

Мой дорогой издатель!

К празднику Дифференциала я, очевидно, не успею. Но наверняка закончу к празднику Дискового тормоза. Надеюсь, что и в этом случае спрос на книгу будет весьма большим. Мой труд подвигается вперед. Находка металлического прямоугольника подтвердила мою гипотезу, и теперь мне остается лишь убедительно ее обосновать. Первая глава уже готова. Мне лично она показалась любопытной.

С уважением

Ваш Тавель

Дорогой Тавель!

Согласен на предложенный Вами срок. Главное, чтобы работа шла спокойно, без спешки. Итак, я жду Вашу книгу к празднику Дискового тормоза. И вот еще что. Мне бы очень хотелось прочесть первую главу. Могу я получить ее в ближайшие дни?

Заранее благодарю.

С дружеским приветом Дзандено

Дорогой Дзандено!

Столь великодушному и терпеливому издателю просто нельзя отказать в маленькой любезности. Посылаю Вам первую главу книги. Учтите, что это не окончательный вариант и, очевидно, я внесу в него некоторые изменения.

Глава первая

В древние времена, уходящие в глубины истории, произошла катастрофа, которая изменила судьбу Вселенной и всего человечества.

Попробуем мысленно воссоздать себе картину того, что случилось тогда в одном из больших городов в часы пик. Как всегда, лавина автомашин буквально затопила узкие улицы. По имеющимся у нас отрывочным данным, вначале водители машин решили, что это обычный затор, который продлится не больше трех часов. Но вскоре от светофора к светофору пробежала весть о том, что и на пристанционной площади образовалась гигантская пробка. И тут некоторые автомобилисты поддались панике. Ведь еще ни разу не случалось, чтобы все движение было парализовано одновременно в центре и в районе станции. Имеются сведения, что кто-то крикнул, будто и улицы, прилегающие к старому рынку, забиты автомашинами. Одна малолитражка в пароксизме страха попыталась проскочить по тротуару, но наехала на фонарь и беспомощно замерла.

Отдельные, наиболее ловкие водители постарались мгновенно развернуться, чтобы любой ценой попасть в район парка, откуда, по неподтвержденным сведениям, еще можно было выбраться на окраину города. Не исключено, что эти сведения были точными, но когда тысячи машин устремились к последнему «острову спасения», там тоже возникла пробка. Все произошло столь быстро, что никто не успел подать сигнал тревоги. С шоссе в город вливались новые машины, лишь усиливая растерянность и хаос. Машины сталкивались, сплющивались в лепешку, и тогда многие водители сочли за лучшее бросить их и дальше идти пешком. Те, кто с нечеловеческим упорством пытался проехать вперед, продвигались за час на два-три метра. В конце концов, словно вода в замерзшем озере, которая постепенно превращается в массивные глыбы льда, бесчисленные машины застыли на всех улицах города.

Немедленно был созван муниципальный совет, но лишь нескольким асессорам удалось прибыть на заседание, ибо по многим улицам невозможно было не только проехать, но даже пройти. Глава муниципалитета своей властью приказал ввести в действие все имеющиеся в городе подъемные краны. Он позвонил в соседние города, срочно прося о помощи.

Но и это не дало никакого эффекта.

Довольно скоро выяснилось, что в других городах наблюдается точно такая же картина. Произошла национальная катастрофа, и всех кранов страны не хватило бы, чтобы убрать тысячи и тысячи каркасов мертвых машин.

Возникает вопрос: как же человечество сумело уцелеть и дожить до наших дней? Мы располагаем лишь разрозненными документами, которые не позволяют в полной мере ответить на этот нелегкий вопрос. Одно несомненно: города были покинуты, и человечество пережило длительный период инволюции[50] и эволюции.

Биологические законы учат, что люди рано или поздно приспосабливаются к изменившимся условиям жизни.

Значительно труднее установить, когда именно возник и утвердился культ автомобиля, который в короткое время распространился по всему миру. Мне представляется весьма правдоподобной следующая гипотеза. Вероятно, в жаркий летний полдень один из моторов погребенных под землей машин разогрелся и застучал. Этот непонятный гул показался землянам грозным предостережением небес.

Но это одна из гипотез, и все они будут подробно проанализированы мною. Пока же мы можем лишь утверждать, что в древние времена автомобиль, прежде чем стать предметом культа, был для человека полезным рабочим инструментом.

Дорогой профессор!

Великолепно. Я прочел первую главу не отрываясь. Встречаются, конечно, слишком резкие фразы, но я не сомневаюсь, что Вы кое-что смягчите, дабы не задевать чувства верующих. Мы живем в обществе, где Автомобилеизм пустил глубокие корни. А вы сами знаете, как легко заслужить обвинение в неуважении к религии. С наилучшими пожеланиями

Дзандено, издатель

Дорогой Дзандено!

Мне непонятны Ваши опасения. Бесспорно, выдвинутая мною гипотеза отрицает священное происхождение Автомобиля. Но ведь подлинный исследователь не может не делать различия между наукой и верой. Я глубоко уважаю Автомобилеизм и не собираюсь вступать в полемику с церковными властями. Обещаю Вам даже, что смягчу слишком резкие выражения. Но я — профессор Истории Автомобиля, и мой труд не должен искажать историческую правду. Вы сами, дорогой Дзандено, впоследствии убедитесь, что не было никаких оснований для беспокойства. В начале бензинября я Вам пришлю всю рукопись. Таким образом, книга может выйти уже к празднику Дифференциала.

Ну как, Вы довольны?

С неизменным уважением

Тавель

Главе издательства

Глубокоуважаемому синьору Дзандено!

Доводим до Вашего сведения, что книга «История и культ Автомобиля», опубликованная Вашим издательством, подрывает основы Автомобилеизма. Поэтому мы приняли решение подать на Вас в суд за клевету, в соответствии со статьей восьмой автокодекса. С надлежащим почтением

Ассоциация по защите Переднего Бампера

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Серджо Туроне

Рекламная кампания

Вместе с ключом от номера портье вручил ему конверт. — Вам письмо, — сказал он. Фауст вскрыл конверт, заранее зная, о чем идет речь: очередная просьба поторопиться. Он небрежно сунул письмо в карман и прошел в свой номер. Неужели они не понимают, что серьезно работать можно лишь в спокойной обстановке? Он и сам знает, что время не ждет, но некоторые задания нельзя выполнить в короткий срок. Действуешь впустую месяц-другой, а потом, когда начинаешь думать, что уже все потеряно, вдруг приходит успех. И остается только пожинать плоды тщательной подготовки.

В первый момент, поднимаясь по лестнице, Фауст решил было послать отчет, который хотя бы на время успокоил начальство. Но он тут же отказался от своего намерения — на сегодня он мог составить отчет лишь в самых общих выражениях, что взволновало бы начальство еще сильнее. Он пересек коридор, обитый розовым бархатом, и вошел в номер.

Было еще довольно рано, и спать ему не хотелось. Он сел за письменный стол и открыл регистрационную тетрадь. Да, положение не из приятных. Из двенадцати первоначальных кандидатов, отобранных со всей тщательностью в рекламных агентствах Нью-Йорка, осталось всего три. Первые девять зондажей дали поистине катастрофические результаты. Пять человек были забракованы из-за явной непригодности еще до того, как он смог перейти к сути дела. Четверо других в конце беседы реагировали на его предложение самым отрицательным образом. Один из них, когда они сидели за столиком, начал кричать на весь ресторан и обозвал его, Фауста, шутом. Второй пригрозил вызвать полицию, а третий вообще упал в обморок. Что, если встреча с тремя последними кандидатами даст такие же результаты? Тогда придется ехать в другой город и начинать все сначала. Но его заверили, что в сфере рекламы ни один город не в состоянии конкурировать с Нью-Йорком. Если уж он здесь не сумеет найти подходящего кандидата, то насколько труднее будет это сделать, скажем, в Чикаго, Париже или Лондоне!

«Впрочем, глупо сдаваться заранее», — подумал он и решил, что самое лучшее сейчас — лечь спать. Фауст знал, что выспаться как следует ему не удастся. Он не привык к ночному шуму гигантского города. С улицы сквозь щели в жалюзи проникал свет автомобильных фар. Лучи света вычерчивали на потолке причудливые узоры, отчего Фаусту было как-то не по себе. К тому же завтрашний день обещал быть весьма трудным — ему предстояла встреча с тремя последними кандидатами.

Наконец он заснул и проспал тяжелым беспокойным сном до тех пор, пока не зазвонил телефон. Фауст поспешно оделся и спустился в бар. Попивая кофе, он перелистывал записную книжку.

Итак, первая встреча в 9.30 в помещении «Моррис компани» с господином Юджином Моррисом-младшим. В свое время Юджин Моррис унаследовал от отца скромное рекламное агентство, а теперь оно стало по значимости третьим в Соединенных Штатах.

Зал ожиданий был довольно стандартным: на стенах — рекламные плакаты и медали фирм. Немного погодя курьер провел Фауста в служебный кабинет шефа. Моррис, худой, лысый, был одет весьма скромно для президента столь крупного и влиятельного рекламного агентства. Однако Фауст с радостью отметил, что ему несвойственна механическая, заученная вежливость, присущая большинству американских бизнесменов. Он улыбался дружелюбно и открыто.

Фауст начал разговор как обычно: вынул заранее заполненный чек на миллион долларов и положил его на стол перед Юджином Моррисом.

— К сожалению, в данный момент я лишен возможности сообщить вам название фирмы, интересы которой я представляю. Поэтому прошу вас принять этот аванс как доказательство нашей абсолютной платежеспособности, — сказал он. — А теперь, господин Моррис, позвольте задать вам несколько вопросов.

В ответ Моррис улыбнулся обаятельной улыбкой.

— К вашим услугам.

— Ваше агентство специализируется на рекламе какой-либо особой продукции или же вы рекламируете самые различные товары?

— Любые товары.

— А не согласились бы вы разрекламировать нечто такое, что публика отвергает из давних, укоренившихся предубеждений?

— С удовольствием, — ответил Моррис. — Сложные случаи — наша гордость. Вы помните историю с порошковым молоком Бебелуйа?

Фауст, понятно, не помнил, но сказал, что да, конечно, такое забыть нельзя.

— Это молоко, — продолжал Моррис, — вызвало смерть семидесяти пяти младенцев. Разразился грандиознейший скандал. И тогда фирма обратилась к нам. Мы выждали год, а потом развернули по всей стране мощную рекламную кампанию. «Бебелуйа гигантом сделает меня». Вы, разумеется, не забыли плакат, на котором изображен младенец, держащий на руках мать?

Фауст кивнул головой.

— Так вот, теперь молока Бебелуйа продают больше, чем до скандала.

— Все это так, — сказал Фауст, — но продукт, который мы хотим разрекламировать, осужден общественным мнением в силу древних предрассудков. Собственно, это даже не продукт…

— Никакой предрассудок не устоит перед техникой оккультного убеждения.

— Тем более, — заметил Фауст, — что в нашем случае речь идет о рекламе вещи объективно вполне приемлемой.

— Это не имеет значения. Я, знаете ли, закоренелый скептик.

— Простите, как вы сказали? Моррис удивленно взглянул на него.

— Закоренелый скептик.

— В таком случае извините за беспокойство, но мы вынуждены отказаться от ваших услуг.

Моррис развел руками и возвратил чек.

О, круг смыкается — осталось всего двое.

Фауст вызвал такси и дал шоферу адрес фирмы «Фултон энд Фултон». Оставалось больше часа до встречи с Макдональдом — генеральным директором фирмы, но Фауст уже знал по опыту, что в Нью-Йорке чем раньше выедешь, тем лучше. Больше всего его поражали светофоры; он испытывал восторг и одновременно растерянность при мысли, что миллионы людей с совершенно различными вкусами, желаниями, характерами одинаково покорно подчиняются ритму красного и зеленого цвета.

Резиденция фирмы «Фултон энд Фултон» — высоченный небоскреб из стекла и мрамора — мало чем отличалась от служебных зданий аналогичного типа. В ней царил тот же дух деловитости и оптимизма.

Вначале разговор с господином Макдональдом складывался вполне благоприятно. Старый шотландец не выразил удивления даже тогда, когда Фауст упомянул о том, что, если они придут к соглашению, фирме «Фултон энд Фултон» предстоит развернуть рекламную кампанию во всем мире. Правда, ему с трудом удавалось скрыть свое любопытство, но Фауст не торопился раскрыть все карты. Прежде чем сделать конкретное предложение, он хотел установить с генеральным директором дружеский контакт.

Было обеденное время, и Фауст пригласил его в лучший ресторан города. К их столику тут же подошел метрдотель и протянул им меню. Ресторан славился изысканными кушаньями, но Макдональд заказал вареную рыбу в белом соусе.

— Как вижу, в еде вы очень скромны, — заметил Фауст.

— Отнюдь нет. Но сегодня пятница. А я очень религиозен.

Обед протекал вяло. Фауст не знал, как ему сказать Макдональду, что разговор потерял для него всякий интерес. В конце концов он принял решение быть откровенным: «Религиозность не входит в число достоинств, которые требуются от наших будущих сотрудников».

На морщинистом лице старого шотландца отразилось явное разочарование, и Фаусту это было неприятно. Оба они испытывали неловкость и, не сговариваясь, поспешили встать из-за стола.

Оставался всего один. Фаусту захотелось немедленно в последний раз испытать судьбу, и он решил отправиться в «Турризи энд Ломбардо компани», не дожидаясь условленного часа встречи.

Внешне небоскреб рекламного агентства выглядел весьма стандартно, но стоило Фаусту войти внутрь, как он убедился, что атмосфера здесь иная. Несколько носильщиков перетаскивали письменный стол, другие были заняты разборкой большого книжного шкафа. В коридоре шумела и волновалась группа служащих. Фауст подошел к ним.

— Где я могу видеть господина Джона Турризи? — спросил он.

— Сегодня вам едва ли удастся с ним поговорить, — с иронией ответил один из служащих.

— Господина Ломбардо тоже нет?

— Есть-то они оба… — промычал другой.

— Вон они. Тот, что помоложе — Турризи, — сказала пожилая женщина.

Из комнаты в глубине коридора вышли двое мужчин и направились к выходу. Яростно жестикулируя, они о чем-то спорили. Фауст догнал их почти у самого выхода. Один из владельцев фирмы что-то доказывал, а другой слушал его с легкой усмешкой. Подойдя поближе, Фауст стал невольным свидетелем спора — Джо Ломбардо говорил так громко, что его невозможно было не услышать.

— Ерунда, дорогой мой, говорю тебе, ерунда! В нашем деле нельзя быть слишком щепетильным. Контракт был выгодным или невыгодным?

— Я не желаю иметь дело с мафией, — отвечал Джон Турризи.

— Послушайте-ка этого ангелочка! К нам обращается вторая по влиянию после католической церкви организация, просит нас развернуть мощную рекламную кампанию с целью упрочить ее репутацию, а мистер Турризи, видите ли, брезгует. Между тем еще вчера ты в принципе не возражал. Разве не ты мгновенно придумал гениальную рекламу: «Мафия — это правосудие на дому»? А что случилось за ночь?

— Просто я передумал.

— Но ты же отлично знаешь, — продолжал Джо Ломбардо, — что значит поссориться с мафией. Она и дня не стала ждать. Налоговые инспекторы уже пожаловали к нам в гости.

Они вышли из здания и остановились на тротуаре, не прекращая спора. Фауст не знал, как поступить. При сложившейся ситуации, вероятно, бессмысленно даже приставать к Турризи с вопросами.

В этот момент на противоположной стороне улицы показался человек с автоматом.

— Первое предупреждение, Турризи, — крикнул он и дал очередь по зданию фирмы.

В нескольких метрах от них стоял полицейский. Фауст в испуге подскочил к нему.

— Вы что, не видели?

Полицейский неторопливо повернул голову и отчеканил:

— Нет, не видел.

Фауст посмотрел на двух компаньонов. Джон Турризи улыбнулся ему печально и чуть насмешливо.

— Ты плохо кончишь, милейший, с твоими благородными помыслами! — воскликнул Джо Ломбардо. — Абсолютный кретин!

И он в ярости удалился.

Фауст подошел к Джону Турризи.

— Религиозные сомнения?

— Нет, просто моральные принципы!

— Я не прочь выпить. Не составите ли мне компанию? Заодно поговорим об одном деле, которое может вас заинтересовать.

Они гуляли и беседовали о всякой всячине до самого вечера. Лишь когда они уселись на высоченных табуретках в фешенебельном баре, Фауст заговорил конкретно о своем предложении.

— По-моему, мистер Турризи, вы — самый подходящий человек для того, чтобы организовать одну рекламную кампанию. Но прежде чем перейти к сути дела, должен вас предупредить, что это может вызвать неприятные последствия. Некоторое время назад мы хотели поручить это дело одному крупному рекламному агентству, но вынуждены были отказаться — иначе оно потеряло бы всех своих клиентов.

Джон меланхолически улыбнулся.

— Мне почти нечего терять.

— Вы готовы выехать сегодня же? — с живостью спросил Фауст.

Он ждал, что его собеседник, как и все другие, поинтересуется: «Куда, зачем?»

Но тот в ответ лишь молча кивнул головой.

Тем лучше — на месте будет куда легче убедить Турризи принять его предложение. Фауст подумал, что на сей раз он, пожалуй, не ошибся в выборе.

— Идемте, — сказал он своему новому знакомому.

Он подвел Джона Турризи к лифту, открыл дверцу, и они вошли в кабину. Фауст не нажал никакой кнопки, но лифт стал медленно опускаться вниз. Только теперь Джон Турризи выказал некоторое удивление, однако и тут не задал ни единого вопроса. Лифт набирал скорость. Минуту спустя он неожиданно плавно остановился. Фауст открыл дверцу.

— Прошу вас, — с улыбкой сказал он.

Они вышли на залитый солнцем пляж. На песке загорало несколько купальщиков, другие плавали в спокойном бирюзовом море. Кругом царила удивительная тишина, воздух был чист и прозрачен.

— Ни разу не бывал в этих местах, — сказал Джон Турризи.

— Это четвертый ров второго круга[51], — объяснил Фауст. Но, сообразив, что Турризи не понял, добавил: — Мы с вами в аду.

— Я представлял его себе совсем иначе, — бросил Джон.

— Охотно верю. Но не думайте, что весь ад таков. Некоторые рвы сохранили свои традиционные признаки. Идемте, я вам покажу.

Он взял Турризи за руку и повел вдоль берега по горячему песку. Они подошли к высокой скале.

— Здесь должен быть вход в третий круг, — объяснил он.

За второй скалой они увидели извилистую дорожку; сюда не проникали лучи солнца, и дальше они двигались уже в полутьме. Скала заканчивалась сводом, который вел в пещеру. Они спустились вниз, и тут их взорам предстала ужасающая картина: языки адского пламени, каменные зубцы, вопли грешников, сатанинский хохот дьяволов. Мимо них с озабоченным видом прошествовал молодой дьявол. Он крикнул Фаусту:

— Жизнь прекрасна, когда есть стоящее дело, не правда ли, милейший?

— Э, да тебе и на отдыхе неплохо живется, любезнейший, — в тон ему ответил Фауст.

— Если вы сумеете хоть несколько секунд вытерпеть эту проклятую жару, — обратился он к Турризи, — то давайте выйдем через лестницу. Я хотел бы показать вам первый ров четвертого круга.

Они поднялись по лестнице и вскоре очутились на травянистом склоне. Здесь не слышно было адского шума, а воздух был таким же живительным и ароматным, как в горах. Они миновали холм, и перед ними возникла горная цепь, освещенная ярким солнцем. Несколько человек, сидя в траве или в тени пиний, мирно беседовали. Вдали паслось стадо, и слышался мелодичный перезвон колокольцев.

— Тех, кто предпочитает озера, — пояснил Фауст, — мы разместили в пятом рве седьмого круга. Там к их услугам парусники, водные лыжи, пневматические шлюпки. Во всех обновленных рвах вы найдете разнообразнейшие виды развлечений: спектакли, балеты, танцы, можете заказать в библиотеке любую книгу. Мы изрядно потрудились, но поверьте, это было необходимо.

Они сели в густую траву. Джон сунул в рот стебелек мака.

— Очевидно, вас интересует, зачем мы все здесь перестроили? Попробую вкратце объяснить, — сказал Фауст. — Когда по целому ряду причин загробный мир разделился на рай и ад, владыки обоих царств постановили, что наверх попадут праведники, а вниз — грешники. Не так ли?

Джон Турризи кивнул.

— Несколько веков, — продолжал Фауст, — все шло как нельзя лучше. Но затем начались споры о критериях оценки. По мнению владык рая, праведниками следовало считать тех, кто соблюдал определенные установления, а все же остальные относились к грешникам. Часто к нам в ад посылали людей, которых мы объективно считали хорошими и потому не знали, куда поместить. Не стану вам описывать всех недоразумений, приведу лишь один пример: многих грешников беспрестанно перебрасывали из одного рва в другой, а ответственный за данный ров не хотел их принимать. Все наши попытки заявить протест успеха не имели — владыки рая продолжали руководствоваться критериями, принятыми раз и навсегда.

В этот момент старик, прогуливавшийся по тропинке с книгой в руках, приветливо поздоровался с Фаустом. Тот привстал и любезно ответил:

— Добрый день, господин Вольтер. Затем шепнул Джону Турризи:

— Вот он, скажем, был великим человеком, абсолютно честным и неподкупным. Но, кажется, он нарушил какие-то догматы… и его прислали к нам, в ад. Не могли же мы поместить его в ров пыток.

Турризи начал кое-что понимать.

— Конечно, для закоренелых грешников, — продолжал Фауст, — мы ничего не в состоянии сделать. Это не в нашей власти, но честным, порядочным людям, которые часто попадают к нам, мы можем кое-чем помочь. Лет двести назад мы начали пересматривать положение отдельных грешников и произвели соответствующий отбор. Одновременно мы приступили к грандиозным строительным работам. Многочисленные пещеры были разрушены, а на их месте были возведены шале и оборудованы чудесные пляжи.

— И вы хотите их разрекламировать? — сказал Джон Турризи.

— Совершенно верно, нас огорчает, что на Земле еще не знают об этих новшествах.

Джон на секунду задумался.

— Это будет нелегким делом.

Фауст решил еще сильнее его заинтересовать.

— Вы получите соответствующее вознаграждение: миллион долларов сразу, не считая оплаты текущих расходов, а после смерти — вечный отдых на одном из наших курортов.

Он вынул из кармана заполненный чек и испытующе посмотрел на Джона Турризи. Потом ловко сунул ему чек в боковой карман пиджака.

— Итак, вы согласны?

— Да, но, поверьте, не ради денег.

Фауст в порыве радости обнял его. Затем проводил Джона к тому же лифту.

И Джон снова очутился в баре. У него было такое чувство, словно он только что очнулся от солнечного удара. Но чек в боковом кармане неопровержимо свидетельствовал о том, что случившееся не было сном. «Прежде всего необходимо собраться с мыслями, разработать план действий».

Он вышел из бара и направился в свое агентство. Привычный шум на улицах производил на него сейчас угнетающее впечатление. И этим людям, лихорадочно спешащим куда-то, он должен рекламировать ад, такой далекий для них и абстрактный?! Им овладело уныние. По силам ли ему такая задача?

Он в задумчивости подошел к зданию агентства и, подняв глаза, увидел на фасаде следы автоматной очереди. Ему показалось невероятным, что с того момента прошел всего день. Быть может, идея возникла у него, когда он смотрел на выбоины в мраморе, оставленные пулями. Как бы то ни было, он решил действовать без промедления. Впоследствии власти ада заподозрили неладное, но им так и не удалось собрать реальных доказательств.

Джон отправился в полицейское управление, где написал официальное донесение на неизвестных лиц, совершивших днем ранее вооруженное нападение на здание рекламного агентства «Турризи энд Ломбардо компани». Не забыл он сообщить и о своих подозрениях относительно мафии.

Выйдя из полицейского управления, он сел в сквере на скамейку. Выстрел из люиары[52] не заставил себя долго ждать. Сраженный пулей в сердце, Джон еще успел подумать, что скоро он окунется в бирюзовое море и уплывет вдаль. А потом будет сидеть на горячем песке, любуясь прекрасным до невероятности пляжем.

Перевел с итальянского Л. Вершинин

Уинстон П. Сэндерс

Договор

История о том, как Асмодей[53] наперекор всей современной скептической науке пришел к выводу, что некоторые старинные легенды — чистая правда, и о том, как он разыскивал нужную книгу, и как это ему, наконец, удалось, — сама по себе интересна. Но не об этом сейчас речь.

Немало времени прошло, прежде чем он раздобыл все необходимые ингредиенты, а главное — собрался с духом. Наконец пробил урочный час, и он позвонил своей секретарше. Та впорхнула в кабинет.

— Да, сэр?

— У меня крайне важное дело, — сказал Асмодей. — Я хочу, чтобы меня ни по каким вопросам никто не беспокоил, пока я сам не разрешу. Вам ясно?

Он был горд тем, что сохранял спокойствие, и даже сам себе немного удивлялся.

— Да, сэр, — кивнула секретарша. — Что'ы никто не 'ешал. Если только не 'озвонит Его Адское 'еличест'о[54].

У нее были прекрасные клыки, но они несколько портили ее дикцию; тем не менее мечтой ее жизни была, конечно, сценическая карьера.

— Вот именно, — саркастически сказал Асмодей. — Или если не начнется Армагеддон[55]. Теперь идите и никого сюда не пускайте.

Секретарша распростерлась перед ним ниц и упорхнула. Асмодей выскользнул из-за обсидианового стола и запер за ней дверь. Подойдя к окну, он посмотрел, не пролетает ли кто мимо. Впрочем, это было маловероятно: как Уполномоченный по Производству Серы и Зловония он занимал третий этаж административного небоскреба, а летать так низко мало кому разрешалось. Глазам его предстала лишь привычная пустынная равнина, кое-где озаренная пламенем. Он был необычайно взвинчен, и когда, перекрывая шум, где-то раздался истошный вопль, Асмодей навострил уши.

— Ля-бемоль, — кивнул он и сделал повелительный жест. Окно закрылось.

Не теряя времени, чтобы, чего доброго, не испугаться, он выдвинул ящик стола и достал оттуда старинный полуистлевший фолиант в переплете из драконовой кожи. Раскрыв его, он еще раз просмотрел нужные места, потом приготовил все, что могло понадобиться, и приступил к работе.

Первый этап процедуры был неприятен, но терпим: нужно было задом наперед прочитать молитву. Дальнейшее было ужасно, но, к счастью, после совершения нужных действий Асмодей пришел в такое ошеломленное состояние, что все остальное проделал почти механически. Лишь когда он начертил мелом на трехмерном полу поверхность Мёбиуса, он отчасти пришел в себя и уже надменно провозгласил:

— Приди! Приди! Приди!

Беззвучно вспыхнуло ослепительное пламя, и когда Асмодей вновь обрел способность видеть, внутри магического чертежа стоял человек.

Асмодей отшатнулся. Он знал, что заклинание должно подействовать, но когда это произошло на самом деле… Он почувствовал, что весь дрожит, закурил сигару, глубоко затянулся и только тогда смог взглянуть на того, кого вызвал.

Асмодей считал себя довольно красивым дьяволом. Но даже по его понятиям человек выглядел не таким уж омерзительным. Он был примерно такой же величины, тоже с двумя руками и двумя ногами, только без рогов, крыльев и хвоста. Рубашка его не отличалась свежестью, но на бедняка он похож не был. Экземпляр попался пожилой, худой и лысый, и кожа его напоминала старый пергамент. Что же в нем было такого ужасного? Вглядевшись получше, Асмодей понял: глаза. За толстыми стеклами очков светилось что-то необычное. А еще глубже скрывалась душа…

Асмодей с трудом поборол вечно глодавшую его зависть.

Человек некоторое время повертелся, пытаясь сойти с поверхности Мёбиуса, но это ему не удалось. (Книга предостерегала, что если вызванный человек вырвется на свободу прежде, чем будет заключен договор, последствия будут ужасны.) Скоро человек успокоился и встал, скрестив руки на груди, сжав губы и вглядываясь в окружающую тьму, прорезаемую вспышками пламени. Заметив Асмодея, он кивнул головой.

— Никогда не верил в эту чепуху, — сухо усмехнувшись, сказал он. — Но это не сон. Слишком много подробностей. Кроме того, стоит мне понять, что я сплю и вижу сон, как я просыпаюсь. Придется здравому смыслу отступить перед фактами. Они действительно имеют форму тарелочек?

— Кто? — разинул рот Асмодей.

— Ваши космические корабли.

— Космические корабли? — Чтобы понять, о чем идет речь, Асмодей начал припоминать все человеческие языки всех времен. — А, понимаю. Нет, это не космический корабль.

— Да? Что же это такое? А, вспомнил. Прыжок через гиперпространство — так, кажется, это называется в современной фантастике? — И, не давая Асмодею вставить слово, он продолжал:

— Я прекрасно знаю, что с математической точки зрения это абсурд. Но, во всяком случае, у вас, по-видимому, есть какой-то способ перенести меня на вашу планету?

— На мою планету? У меня нет никакой планеты, — ответил еще более озадаченный Асмодей. — Я хочу сказать… Ну, в общем, я появился еще в те времена, когда все только начиналось, когда еще не было планет, под одной из которых можно было бы родиться. Даже знаков Зодиака не было.

— Минуточку! — взъерошился человек, насколько может взъерошиться существо, совершенно лишенное волос. — Может быть, в технологическом отношении наша цивилизация и отстала от вашей, но почему вы такого низкого мнения о нашем разуме? Мы установили, что Вселенная возникла не менее пяти миллиардов лет назад.

— Верно. Точнее, 8 753 271 413, — нехотя кивнул Асмодей.

— Что? Ну вот. И вы нагло утверждаете, что таков же и ваш возраст? Но ведь даже если учесть только мнемонические трудности, такое предположение…

— Эй-эй! — перебил его Асмодей. — Подождите немного, милорд, гражданин — как вы там сейчас себя называете?

— Можете называть меня просто «мистер». Мистер Хобарт Клипп. Ни один нормальный доктор наук не позволяет называть себя доктором. Иначе каждый идиот, с которым его знакомят, начинает тут же перечислять свои болезни.

— Мистер Клипп. — Асмодей почувствовал, как к нему возвращается обычная учтивость. — Рад с вами познакомиться. Меня зовут Асмодей. То есть так меня зовут в обществе. Ведь не думаете же вы, что я раскрою вам свое подлинное имя, — этак вы еще попросите, чтобы я вам и Четвероевангелие растолковал! Ха-ха-ха! — Он взмахнул рукой с сигарой. — Позвольте объяснить вам ситуацию. Я — тот, кого вы называете падшим ангелом, демоном, дьяволом…

Хобарт Клипп выпрямился и поднял костлявый кулак.

— Я не позволю вам, сэр, смеяться надо мной! Я не суеверный варвар — я уже много лет агностик и республиканец!

— Так я и думал, — сказал Асмодей. — Я не мог вызвать случайного человека. Для этого должно быть достигнуто определенное психодуховное состояние. Нас посетили во плоти очень немногие смертные. Вот, например, Данте — но и он был с сопровождающим[56]. А вообще, насколько я знаю, лишь немногим мудрейшим из наших ученых удавалось вызывать людей. Это было очень давно, и их секреты утеряны. Теперь все считают это легендой. Наши ученые не умерли — дьяволы не умирают, и это тоже, знаете ли, кара. — Клуб дыма от сигары Асмодея образовал в воздухе фигуру соблазнительных очертаний. — Но падших ангелов сильнее всего влекло к познанию, и поэтому они наказаны потерей памяти. Они забыли все свои магические обряды. В наши дни все помешались на науке — всякая там радиация, промывание мозгов, бихевиоризм[57] и так далее. Мне пришлось в одиночку возродить обратный метод Фауста.

Клипп слушал с возрастающим изумлением.

— Вы что, хотите сказать, что это… м-м-м… преисподняя? — с трудом выговорил он.

— Пожалуйста, поймите меня правильно. Я смог вызвать вас благодаря особым свойствам вашего характера. Но это не значит, что вы — погибшая душа или таковой станете. Просто у вас соответствующий… хм… склад ума.

— Это клевета! — решительно произнес Клипп. — Я мирный астроном, старый холостяк, люблю кошек и всегда голосовал за кандидата своей партии. Я признаю, что терпеть не могу детей и собак, но ни тех, ни других никогда не обижал. Да, я принимал участие в научных дискуссиях, и иногда там доходило до личностей, но по сравнению с обычными распрями между соседями это было совершенно безобидно!

— О, конечно, — сказал Асмодей. — Это свойство характера — ваша отчужденность от мира. Вы живете только этой своей — как вы ее назвали? — астрологией…

— Сэр! — заорал Хобарт Клипп так, что задрожали стены. Последовала гневная отповедь, от которой демон съежился и зажал уши. Когда пыль осела, Асмодей продолжал:

— Как я уже сказал (да-да, приношу свои извинения, я просто оговорился!), ваша главная страсть — это, очевидно, неистощимая научная любознательность. Вы не чувствуете особой привязанности ни к одному смертному, ни к самому человечеству, ни к нашему… м-м-м… скажем, уважаемому противнику. Ни к нам, конечно. Вы лишены духовных корней. Именно благодаря этому я и смог вас вызвать.

— Я полагаю, что вы говорите правду, — задумчиво сказал Клипп. — Не могу себе представить, чтобы пришелец с иной планеты вздумал морочить мне голову такой ерундой. Больше того, я замечаю, что некоторые законы природы здесь не действуют. В любой сколько-нибудь логичной Вселенной вы не смогли бы летать на этих нелепых крыльях.

Асмодей, отличавшийся адским тщеславием, с трудом удержался от резкого ответа.

— Но скажите мне, — продолжал Клипп, — как возможно бессмертие? Ведь даже для того, чтобы зафиксировать накопленные вами знания хотя бы за тысячелетие, понадобились бы все до единой молекулы ваших нервных клеток. Я уж не говорю про обработку такой массы информации…

— Духовное существование не подчиняется физическим законам, — сердито ответил Асмодей. — Я вообще не материален.

— Ах, вот что? Понятно. Тогда, конечно, вы можете существовать в любой материальной среде, путешествовать с любой скоростью и так далее? — продолжал Клипп с возрастающим интересом.

— Да, конечно. Но позвольте…

— И Вселенная в самом деле была сотворена в определенный момент?

— Конечно. Я же вам говорил. Но… У Клиппа заблестели глаза:

— О, если бы это слышал Хойл[58]!

— Давайте перейдем к делу, — прервал его Асмодей. — Я не могу беседовать с вами десятилетиями. Вот мое предложение. Вы — материальное существо в нематериальном мире, поэтому здесь вы можете проникать сквозь препятствия, не бояться насилия, передвигаться с любой скоростью, точно так же, как я на Земле. Когда я вас отпущу, вы очутитесь в мире смертных не только в той же самой точке, но и в тот же самый момент.

— Вот и хорошо, — сказал Клипп. — Признаться, это меня несколько беспокоило. Я как раз экспонировал пластинку в обсерватории. Интереснейшее исследование, а мне дают всего одну ночь в неделю! Ведь если я получу нужные данные, моя теория переменных звезд типа Вольфа-Райе…[59] Кстати, как вам нравится эта идея? При внутризвездных температурах обычно невозможные перемещения…

— Замолчите и слушайте меня! — взревел Асмодей. — Кто кого вызвал, в конце концов? Вы должны выполнить мое поручение. За это я вам помогу. Я сделаю вас самым богатым человеком на свете.

— Ах, вот что, — Клипп присел на корточки. — Наконец-то мы добрались до дела.

Он потер подбородок рукой, испещренной старческими желтыми пятнами.

— Богатство? Нет, ради бога, не надо! Я могу лучше использовать свое время, чем сидеть в скучном кабинете и иметь дело со скучными чиновниками налогового ведомства. И куда мне тратить то, что останется после них? Боже мой, нет!

Асмодей содрогнулся.

— Выражайтесь осторожнее, — сказал он. — Ну я мог бы сделать вас снова молодым — знаете, вино, женщины, песни…

— А вы представляете себе, как нудны даже самые интеллигентные женщины? — проворчал Клипп. — Я ведь однажды чуть не женился. Это было в двадцать шестом году. Она была из Гарварда и сделала довольно приличную работу о затменных двойных звездах. Но когда она начала болтать о платье, которое видела в витрине… Алкоголем я себя дурманить не люблю, а что касается песен, то мое пение значительно уступает записям из моей обширной фонотеки.

— А бессмертие?

— Я уже отметил, что физическое бессмертие более чем бесполезно. А бессмертием духовным, если верить вам, я, к моему удивлению, уже обладаю.

Асмодей почесал между рогов.

— Так чего же вы хотите?

— Я должен подумать. А вы чего хотите? Асмодей весь напрягся. Пора!

— Печать Соломона! — выдохнул он.

— Чего-чего?

— Она была доставлена с Земли тысячу лет назад. Я не буду вам описывать все трудности, с которыми это было связано, и не буду говорить, чем это кончилось. В конце концов было решено ее спрятать. Сам Владыка ада поместил ее в Огненный Источник. Там она и лежит до сих пор. Про нее уже почти забыли — к Источнику не может приблизиться ни один демон, там самое горячее пламя во всем аду.

— Но я…

— Вы смертный, и этот огонь не принесет вам физического вреда. Правда, вы испытаете душевные муки. Я думаю, лучше всего вам будет разбежаться, нырнуть в огонь, а потом по инерции вы пронесетесь дальше. Вы увидите алтарь, а на нем — печать. Хватайте ее и бегите вон. Вот и все, только не забудьте приспособить к ней ручку, чтобы я мог ее держать.

Клипп погрузился в раздумье.

— Я все еще не знаю, чего бы попросить взамен.

— Я согласен на любые условия, — величественно произнес Асмодей, извлек из стола пергамент и занес над ним перо.

— Хм… — Клипп стал мерить шагами пространство внутри магического круга. В кабинете стало очень тихо. Асмодея даже в пот бросило. С такими существами нелегко иметь дело. Книга предостерегала, что смертные хитры и коварны.

Наконец, Клипп остановился и щелкнул сухими старческими пальцами.

— Вот именно, — прошептал он. — Это как раз то, что нужно.

Он повернулся к Асмодею. Глаза его лихорадочно сверкали, но голос оставался таким же скрипучим.

— Ладно. Я сделаю то, о чем вы просите. Но когда я буду на смертном одре, вы явитесь ко мне и исполните то, о чем попрошу я.

— Имейте в виду, что если вы будете осуждены на вечные муки, я вас не смогу вызволить, — предупредил Асмодей. — Впрочем, когда вы прибудете сюда, я вас устрою как-нибудь получше… подыщу вам тепленькое местечко…

— Не думаю, чтобы мне грозили вечные муки, — ответил Клипп. — До сих пор моя жизнь была безупречна, а менять свои привычки я не собираюсь.

— Ну что ж… Ладно. — Асмодей расхохотался про себя. — Когда будете умирать, я явлюсь, чтобы уплатить свой долг. Все, что будет в моих силах.

Он начал писать.

— Еще одно, — сказал Клипп. — Вы можете достать для меня коробочку седуксена?

— Чего? — Асмодей заморгал и воззрился на него. — А, этого успокаивающего средства? Да, это не трудно: ведь его продают только по рецепту, значит, тут есть возможность нарушить закон. Но я же говорил, что здесь вам ничто не может причинить физического вреда и даже нервного расстройства…

— Коробку седуксена, и довольно разговоров! Асмодей извлек из воздуха коробку с таблетками и протянул ее Клиппу, стараясь не пересечь магических линий. Потом он дописал контракт и передал его Клиппу. Тот прочел, кивнул и отдал пергамент.

— Вашу подпись, пожалуйста, — сказал он.

Асмодей ткнул себя когтем в запястье и расписался гноем из вены. Клипп взял контракт, сложил и сунул в задний карман брюк.

— Хорошо, — сказал он. — Как мне попасть к этому источнику?

Асмодей уничтожил магический круг. Клипп, разминая ноги, прошелся по кабинету. В книге говорилось, что теперь, когда соглашение подписано, всякая опасность миновала и человек не сможет совершить крестное знамение, даже если захочет. И все-таки Асмодей попятился и поспешно сказал:

— Я доставлю вас прямо к Источнику. Он похож на лавовый поток с огромным костром, горящим в центре. Помните, что по контракту вы обязаны достать для меня кольцо с печатью, какие бы страдания при этом ни испытывали. Когда оно будет у вас, позовите меня, и я верну вас.

— Очень хорошо. — Клипп расправил тощие плечи. — Приступим к делу немедленно.

Асмодей облизал пересохшие губы. Наступал самый опасный момент. Что если кто-нибудь заметит?.. Но кто осмелится приблизиться к белому пламени? Асмодей взмахнул хвостом, и человек исчез.

Весь дрожа, Асмодей сел за стол. Нелегкое попалось существо! Он достал бутылку огненной воды, как следует приложился к ней и с удовольствием подумал, что Клипп вернется еще не скоро. Пока он, стеная от страха и тоски, которые навеет на него Источник, найдет кольцо и выберется наружу… — Асмодей! Демон вздрогнул.

— Кто это?

— Асмодей!!! Проклятье, вы что, оглохли? Извлеките меня из этой чертовой дыры! Живо! Меня ждут дела, в отличие от вас!

Хвост Асмодея судорожно дернулся, и в кабинете появился Клипп.

— Ну! — рявкнул он. — Можно было бы и побыстрее!

— А кольцо? — выдавил из себя Асмодей. — Неужели?..

— А, вот оно.

Клипп швырнул на стол Печать Соломона. Асмодей взвизгнул и взлетел на шкаф.

— Осторожно! — завопил он. — Она духоактивна!

Клипп взглянул на железное кольцо с вделанным в него кроваво-красным камнем, на котором была выгравирована печать, и широко зевнул.

— Давайте покончим с этим, — сказал он. — Вы что-то говорили про ручку?

— Все приготовлено, — засуетился на шкафу Асмодей. — В нижнем левом ящике.

Клипп достал черный жезл с небольшим зажимом на одном конце и рукоятью, как у шпаги, — на другом и сонно кивнул головой.

— Ага, ясно… Значит, это кольцо сюда… а эта чашка защищает руку… Ага!

Он снова широко зевнул, едва не разодрав рот.

— Придется мне выпить целый кофейник, иначе не смогу работать.

Он вложил кольцо в зажим, и Асмодей спустился со шкафа.

— Как вам это удалось? — спросил демон. — Я думал, это займет много дней или даже недель…

— Вы же сказали, что это пламя причиняет только душевные муки, — пожал плечами Клипп. — Я наелся седуксена и не спеша прошел сквозь огонь, ничего не чувствуя, если не считать небольшой депрессии. Вот ваша драгоценная печать. — И он швырнул ее через всю комнату.

Асмодей с необыкновенным проворством поймал черный жезл. И тут, когда рукоятка оказалась у него в руке, а на другом ее конце сияла Печать Соломона, он взвыл от восторга.

— Эй вы, успокойтесь! — сказал Клипп.

— Вот он, Знак! — орал Асмодей. — Вот он, Всемогущий! Тот, которому повинуются гиганты и духи, многокрылые и многоглазые, чье повиновение потрясало небеса, когда Соломон был царем[60]! Ну берегись, Молох[61]! Погоди, негативист несчастный! Ты у меня попляшешь…

Клипп поймал кончик бившегося из стороны в сторону хвоста и изо всех сил дернул.

— Если бы вы могли на секунду прервать это представление, я попросил бы вас вернуть меня в обсерваторию. Ваше общество не доставляет мне ни интеллектуального, ни эстетического наслаждения.

Асмодей, обладавший, как и все демоны, быстрой реакцией, взял себя в руки.

— О, конечно, — сказал он. — Спасибо за услугу.

— Не стоит благодарности. Надеюсь, вы уплатите свой долг вовремя.

— Все, что будет в моих силах, — поклонился Асмодей и, увидев, как жадно загорелись глаза человека, с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Он произнес магические слова, снова вспыхнуло пламя, и Хобарт Клипп исчез.

Целый час Асмодей предавался счастливому созерцанию Печати Соломона. Власть, думал он, само Первичное Могущество, или по крайней мере его подобие, таилось в этих перекрещенных треугольниках. Теперь пусть соберутся все адские силы, пусть начнутся крики, и грызня, и интриги! Тогда-то Асмодей и выступит вперед, подняв над ними волшебный жезл. Да сам Владыка… Но Асмодей отбросил эту мысль. Пока, во всяком случае. Достаточно того, что перед ним будет пресмыкаться все адово племя. Хотя, когда на Земле дела пойдут так, как наметил он, останутся еще некоторые внутриадские проблемы… Ну, ладно.

Теперь нужно спрятать Печать. Если кто-нибудь ее найдет, если кто-нибудь раньше времени хотя бы заподозрит, что она в его руках, от ангелов отбоя не будет… Асмодей содрогнулся. По его мановению открылось окно, и сильные взмахи крыльев понесли его во тьму.

Путь к Огненному Источнику был долог и труден. Жаль, что он не может просто перенестись туда. Но для этого нужно быть смертным, а кто захочет жить в постоянном страхе искупления? Хватит и того, что он может передвигаться с любой скоростью в материальном пространственно-временном континууме.

Несколько раз у Асмодея сердце замирало в груди от ужаса, но ему удалось достигнуть равнины незамеченным. Огонь причинял ему муки даже на расстоянии, но тут уж было не до мук. Важно, что он давал достаточно света и можно было найти камень, который Асмодей приготовил заранее. Откатив камень, он положил в ямку Печать вместе с рукояткой. Несколько мгновений он порхал над ними, предвкушая будущее торжество, а потом завалил ямку камнем и полетел прочь.

Теперь можно было не беспокоиться. К Огненному Источнику не приближался никто, даже сам Люцифер[62]. А если бы кто-нибудь и приблизился, ему бы и в голову не пришло, что Печать уже не лежит в пламени. Огненный Источник был надежным местом для ее вечного хранения. Вернее, был бы надежным, если бы не ангельское хитроумие Асмодея.

Возвращаясь к себе в кабинет, он оглашал окрестности хохотом.

Влетев в окно, он отпер дверь, уселся за стол и позвонил секретарше. Та впорхнула в комнату.

— 'ы кончили, сэр?

— Да, записывайте, я буду диктовать письмо.

— Здесь че'-то 'ахнет, — пожаловалась она.

— Да? Хм… — Асмодей принюхался. В воздухе ощущался явственный запах кислорода. — Это я… экспериментировал с новой высокопроизводительной системой.

— 'олее 'учительной?

— Что? А, вы хотите сказать, более мучительной? Да, конечно.

Асмодей не мог удержаться, чтобы немного не похвастать. Он зажег новую сигару и развалился в кресле. Кончик его хвоста, выпущенного наружу сквозь отверстие в сиденье, подергивался из стороны в сторону.

— Я заново изучил проблему мучений, — сказал он. — Там обнаружились некоторые интересные подходы.

— Да? — вздохнула секретарша. Она собиралась сегодня уйти с работы пораньше: вечером предстояла репетиция Мирских Сует. А теперь, конечно, она опоздает, потому что босс будет распространяться о своем новом увлечении.

— Да, — продолжал Асмодей. — Вспомните, например, старый метод Фауста. Вы знаете, что это такое? Смертный вызывает демона — или, если смертный достаточно греховен, демон является сам. И смертный запродает свою душу за какую-нибудь услугу. Вы никогда не задумывались, что именно здесь самое мучительное? Почему человек всегда, неизбежно остается в дураках?

— Если только не найдет лазейку 'тексте дого'ора, — ядовито вставила секретарша.

— Ну конечно, — поморщился Асмодей. — Были и такие случаи. Отчасти потому метод и вышел из моды. Хотя я уверен — стоило бы применить современную технику, использовать символическую логику, чтобы сформулировать действительно исчерпывающий документ, и если бы только сторонники Молоха… Ну, ладно. Предположим, что обе стороны выполняют свои обязательства. Но ведь вы видите, что честной игры все равно не может быть? Любая услуга, которой может потребовать смертный, конечна. Богатство, власть, женщины, слава — все это как росинки теплым утром. Самая долгая жизнь — это определенное число лет. А муки, на которые человек обречен взамен, бесконечны! Они вечны! Понимаете теперь, сколь, мучительно для него будет понять — слишком поздно! — как его обманули?

— Да, сэр. 'ы что-то го'орили 'ро 'ись'о?

— А вот обратный метод Фауста — совершенно мифический, разумеется, — Асмодей усмехнулся. — Занятная легенда. Демон вызывает смертного и предлагает сам закабалиться в обмен за услугу, которую ему может оказать человек. Действительно, здесь положение смертного немного лучше. И все-таки в распоряжении демона — вся вечность. Смертный же по самой своей природе может получить лишь конечное удовольствие. Чтобы дать ему любое богатство, мне достаточно щелкнуть пальцами. Если он захочет, чтобы я стал его рабом на всю жизнь, это, конечно, менее приятно, но все же его жизнь по необходимости конечна, даже если он повелит мне ее продлить. Через тысячу лет он просто физиологически превратится в бездумную развалину. А я могу переноситься во времени так же, как и в пространстве, и между делом выполнять его пожелания, которые в сравнении с моими вечными делами — ничто. Бедный смертный!

Асмодей расхохотался и затопал копытами по полу.

— Да, сэр, — уныло произнесла секретарша. — Так как же насчет 'ись'а?

До выборов оставалось совсем мало времени — каких-нибудь десять лет. Политическая обстановка в аду накалилась. Асмодей трудился без устали: обрабатывал кандидатов, подкупал, грозил, уговаривал, клеветал, продавал. Несколько раз он — под большим секретом — даже взывал ко всему лучшему в натуре некоторых дьяволов. Они были потрясены такой беспринципностью. Что если бы об этом узнали противники Асмодея?

Если бы они узнали? Ха! Пусть! Они все равно подождали бы до выборов и только тогда выдвинули бы свои обвинения. А это и был бы идеальный момент, чтобы воспользоваться Печатью Соломона!

А потом побежденных и опозоренных сторонников Молоха нужно будет… да, для них, конечно, надо будет изобрести что-нибудь длительное и забавное. Может быть, даже посадить их в Источник… Асмодей так разошелся, что совсем забыл, для чего, согласно Катехизису, существует ад.

Он рассчитывал, что Хобарт Клипп скончается через несколько лет. Но старик был крепок и протянул целое десятилетие. Как раз накануне выборов Асмодей, сидя в одиночестве в своем кабинете, готовил речь — и в этот момент он услышал призыв.

— Что такое? — встрепенулся он. — Кто-то меня зовет?

— Асмодей! Проклятье, что это за качество обслуживания?

Сначала демон даже не мог вспомнить, кто это.

— А! Нет! Не сейчас!.. — простонал он наконец.

— Если вы, бездельник, не явитесь немедленно, я пожалуюсь на вас кому следует!

Асмодей тяжело вздохнул, расправил крылья и понесся к Земле. Выбора не было. Ну что ж, подумал он, придется ублажить несчастного старикашку. («Да-да, перестаньте орать, я лечу!») А потом можно будет вернуться в ту же точку вечности и продолжать приготовления. Правда, старый дурак может попросить что-нибудь такое, на что понадобится несколько лет. И эти несколько лет придется терпеть в ожидании триумфа!..

— Держитесь, Клипп! Вот и я. Спешил, как мог.

Комната была увешана великолепными фотографиями туманностей и галактик — как будто со всех сторон открывались огромные окна во Вселенную. Старик лежал в постели, рядом валялся выпавший из его рук астрономический журнал. Он стал еще больше похож на мумию. Его тощая грудь тяжело вздымалась. Но глаза, встретившие взгляд Асмодея, были все такими же голубыми и ехидными.

— А, наконец-то! — Это был уже не его голос. — Едва поспели. Я так и думал.

— Мне очень жаль, что вы больны, — начал Асмодей, пытаясь успокоить его и надеясь, что он пожелает чего-нибудь попроще. — А вы уверены, что время настало?

— О да. Этот кретин доктор хотел отправить меня в больницу. Но я не дался. Клянусь Галилеем, я не намерен умирать с кислородным шлангом, да чтобы за мной ухаживала какая-нибудь медсестра! Вот еще один приступ. Осталось несколько минут.

— Я вижу в соседней комнате сиделку. Не разбудить ли ее?

— Нет! Чтобы еще и она на меня пялилась? У нас с вами, молодой человек, осталось одно дельце!

Клипп на мгновение умолк от боли, а потом усмехнулся:

— Ха! Да, одно дельце! Асмодей поклонился:

— К вашим услугам, сэр. Я могу сделать вас здоровым. Скажем, двадцатилетнее тело, а?

— О-ох! — простонал Клипп. — Неужели вы и вправду думаете, что я так же глуп, как и вы? Я категорически настаиваю, чтобы вы в разговорах со мной ограничивались лишь самыми необходимыми высказываниями. Нет. Слушайте. Я жил ради науки. Я и умер из-за нее — упал на прошлой неделе с платформы пятидесятидюймового телескопа. Меня не очень привлекает перспектива вечно голосить «Осанна!». У меня совершенно нет слуха. С другой стороны, у меня нет оснований считать, что я осужден на муки ада…

— Вы правы, — неохотно признал Асмодей. Он помялся, взглянул на часы и прикинул, сколько это еще может продолжаться.

— Прекрасно. Единственное, чего я хочу, — это продолжать свои исследования. Теперь, когда я собираюсь… проклятье! Как бы это сказать? «Умереть» — как будто не то, раз у меня уже есть бессмертная душа, не связанная никакими физическими ограничениями. А от всяких елейных иносказаний, вроде «перейти в мир иной», меня с души воротит. В общем, когда я избавлюсь от этой смертной оболочки, я хочу, чтобы вы взяли мою душу, которая в противном случае, по-видимому, отправится сначала в Чистилище, а потом в Рай…

— Верно, — согласился Асмодей. Тело Хобарта Клиппа сотрясалось в агонии.

— Да… Так вот. Возьмите мою душу — вероятно, вы знаете, как это делается. Я хочу обследовать физическую Вселенную.

— Что?!

— Весь космос. — Клипп лихорадочно перебирал пальцами по одеялу. — Мне не нужно готовых знаний — я хочу все узнать сам. Мы можем начать с изучения внутреннего строения Земли. Тут есть несколько интересных проблем — знаете ли, структура ядра, земной магнетизм и все прочее. Потом Солнце. Я думаю, одних ядерных реакций в условиях Солнца мне хватит лет на тысячу. Не говоря уж о короне и пятнах. Потом планеты. Потом Альфа Центавра и ее планеты. И так далее, и тому подобное. Конечно, для решения космологических проблем нам придется перемещаться взад-вперед и во времени…

Глаза его горели так ярко, что Асмодей прикрыл лицо крылом.

— А метагалактика! Я, наверное, никогда не потеряю интереса к ее происхождению, структуре, эволюции, к ее… да, к ее судьбе!

— Но для этого потребуется сотня миллиардов лет! — вскричал Асмодей.

Клипп усмехнулся.

— Ах, вот как? К тому времени, вероятно, энтропия[63] выровняется, энергия звезд иссякнет, пространство расширится до максимального радиуса, произойдет коллапс, и все снова начнет расширяться. Начнется новый цикл.

— Да, — прорыдал Асмодей.

— Замечательно! — просиял Клипп. — Буквально вечная исследовательская тема, и никаких отчетов писать не надо!

— Но у меня дела!

— Очень жаль, — равнодушно сказал Клипп. — И запомните, что меня не интересуют ваши идиотские разговоры. Вы для меня — только средство передвижения. Теперь я дам сто очков вперед даже Кеплеру. Интересно, может быть, и он в свое время… О-о-о!

Асмодей услышал, как приближается Ангел смерти, вылетел из комнаты и с воплями и проклятьями стал кататься по земле, колотя по ней кулаками. Стояло раннее весеннее утро. Щебетали птицы, шелестели молодые листья, небо смеялось. Можно было даже сказать, что оно ухмылялось.

Вскоре сквозь стену бодро вышла душа Хобарта Клиппа, огляделась и потерла руки.

— Ух, — сказала она. — Наконец-то все кончилось. Малоприятное дело. Ну что ж, начнем?

Поревел с английского А. Иорданский

Роберт Шекли

Битва

Верховный главнокомандующий Феттерер стремительно вошел в оперативный зал и рявкнул: — Вольно!

Три его генерала послушно встали вольно.

— Лишнего времени у нас нет, — сказал Феттерер, взглянув на часы. — Повторим еще раз предварительный план сражения.

Он подошел к стене и развернул гигантскую карту Сахары.

— Согласно наиболее достоверной теологической информации, полученной нами, Сатана намерен вывести свои силы на поверхность вот в этом пункте. — Он ткнул в карту толстым пальцем. — В первой линии будут дьяволы, демоны, суккубы, инкубы[64] и все прочие того же класса. Правым флангом командует Велиал[65], левым — Вельзевул[66]. Его Сатанинское Величество возглавит центр.

— Попахивает средневековьем, — пробормотал генерал Делл.

Вошел адъютант генерала Феттерера. Его лицо светилось счастьем при мысли об Обещанном Свыше.

— Сэр, — сказал он, — там опять священнослужитель.

— Извольте стать смирно! — строго сказал Феттерер. — Нам еще предстоит сражаться и победить.

— Слушаю, сэр, — ответил адъютант и вытянулся. Радость на его лице поугасла.

— Священнослужитель, гм? — Верховный главнокомандующий Феттерер задумчиво пошевелил пальцами.

После Пришествия, после того, как стало известно, что грядет Последняя Битва[67], труженики на всемирной ниве религий стали сущим наказанием. Они перестали грызться между собой, что само по себе было похвально, но, кроме того, они пытались забрать в свои руки ведение войны.

— Гоните его, — сказал Феттерер. — Он же знает, что мы разрабатываем план Армагеддона[68].

— Слушаюсь, сэр, — сказал адъютант, отдал честь, четко повернулся и вышел, печатая шаг.

— Продолжим, — сказал верховный главнокомандующий Феттерер. — Во втором эшелоне Сатаны расположатся воскресшие грешники и различные стихийные силы зла. В роли его бомбардировочной авиации выступят падшие ангелы. Их встретят роботы-перехватчики Делла. Генерал Делл угрюмо улыбнулся.

— После установления контакта с противником автоматические танковые корпуса Мак-Фи двинутся на его центр, поддерживаемые роботопехотой генерала Онгина, — продолжал Феттерер. — Делл будет руководить водородной бомбардировкой тылов, которая должна быть проведена максимально массированно. Я по мере надобности буду в различных пунктах вводить в бой механизированную кавалерию.

Вернулся адъютант и вытянулся по стойке смирно.

— Сэр, — сказал он, — священнослужитель отказался уйти. Он заявляет, что должен непременно поговорить с вами.

Верховный главнокомандующий Феттерер хотел было сказать «нет», но заколебался. Он вспомнил, что это все-таки Последняя Битва и что труженики на ниве религий действительно имеют к ней некоторое отношение. И он решил уделить священнослужителю пять минут.

— Пригласите его войти, — сказал он. Священнослужитель был облачен в обычные пиджак и брюки, показывавшие, что он явился сюда не в качестве представителя какой-то конкретной религии. Его усталое лицо дышало решимостью.

— Генерал, — сказал он, — я пришел к вам как представитель всех тружеников на всемирной ниве религий — патеров, раввинов, мулл, пасторов и всех прочих. Мы просим вашего разрешения, генерал, принять участие в Битве Господней.

Верховный главнокомандующий Феттерер нервно забарабанил пальцами по бедру. Он предпочел бы остаться в хороших отношениях с этой братией. Что ни говори, но даже ему, верховному главнокомандующему, не повредит, если в нужный момент за него замолвят доброе слово…

— Поймите мое положение, — тоскливо сказал Феттерер. — Я — генерал, мне предстоит руководить битвой…

— Но это же Последняя Битва, — сказал священнослужитель. — В ней подобает участвовать людям.

— Но они в ней и участвуют, — ответил Феттерер. — Через своих представителей, военных.

Священнослужитель поглядел на него с сомнением. Феттерер продолжал:

— Вы же не хотите, чтобы эта битва была проиграна, не так ли? Чтобы победил Сатана?

— Разумеется, нет, — пробормотал священнослужитель.

— В таком случае мы не имеем права рисковать, — заявил Феттерер. — Все правительства согласились с этим, не правда ли? Да, конечно, было бы очень приятно ввести в Армагеддон массированные силы человечества. Весьма символично. Но могли бы мы в этом случае быть уверенными в победе?

Священнослужитель попытался что-то возразить, но Феттерер торопливо продолжал:

— Нам же неизвестна мощь сатанинских полчищ. Мы обязаны бросить в бой лучшее, что у нас есть. А это означает — автоматические армии, роботы-перехватчики, роботы-танки, водородные бомбы.

Священнослужитель выглядел очень расстроенным.

— Но в этом есть что-то недостойное, — сказал он. — Неужели вы не могли бы включить в свои планы людей?

Феттерер обдумал эту просьбу, но выполнить ее было невозможно. Детально разработанный план сражения был безупречен и обеспечивал верную победу. Введение хрупкого человеческого материала могло только все испортить. Никакая живая плоть не выдержала бы грохота этой атаки механизмов, высоких энергий, пронизывающих воздух, всепожирающей силы огня. Любой человек погиб бы еще в ста милях от поля сражения, так и не увидев врага.

— Боюсь, это невозможно, — сказал Феттерер.

— Многие, — сурово произнес священнослужитель, — считают, что было ошибкой поручить Последнюю Битву военным.

— Извините, — бодро возразил Феттерер, — это пораженческая болтовня. С вашего разрешения… — Он указал на дверь, и священнослужитель печально вышел.

— Ох, уж эти штатские! — вздохнул Феттерер. — Итак, господа, ваши войска готовы?

— Мы готовы сражаться за Него, — пылко произнес генерал Мак-Фи. — Я могу поручиться за каждого автоматического солдата под моим началом. Их металл сверкает, их реле обновлены, аккумуляторы полностью заряжены. Сэр, они буквально рвутся в бой.

Генерал Онгин вышел из задумчивости.

— Наземные войска готовы, сэр.

— Воздушные силы готовы, — сказал генерал Делл.

— Превосходно, — подвел итог генерал Феттерер. — Остальные приготовления закончены. Телевизионная передача для населения всего земного шара обеспечена. Никто, ни богатый, ни бедный, не будет лишен зрелища Последней Битвы.

— А после битвы… — начал генерал Онгин и умолк, поглядев на Феттерера.

Тот нахмурился. Ему не было известно, что должно произойти после битвы. Этим, видимо, займутся религиозные учреждения.

— Вероятно, будет устроен торжественный парад или еще что-нибудь в том же роде, — ответил он неопределенно.

— Вы имеете в виду, что мы будем представлены… Ему? — спросил генерал Делл.

— Точно не знаю, — ответил Феттерер, — но вероятно. Ведь все-таки… Вы понимаете, что я хочу сказать.

— Но как мы должны будем одеться? — растерянно спросил генерал Мак-Фи. — Какая в таких случаях предписана форма одежды?

— Что носят ангелы? — осведомился Феттерер у Онгина.

— Не знаю, — сказал Онгин.

— Белые одеяния? — предположил генерал Делл.

— Нет, — твердо ответил Феттерер. — Наденем парадную форму, но без орденов.

Генералы кивнули. Это отвечало случаю. И вот пришел срок.

В великолепном боевом облачении силы Ада двигались по пустыне. Верещали адские флейты, ухали пустотелые барабаны, посылая вперед призрачное воинство. Вздымая слепящие вихри песка, танки-автоматы генерала Мак-Фи ринулись на сатанинского врага. И тут же бомбардировщики-автоматы Делла с визгом пронеслись в вышине, обрушивая бомбы на легионы погибших душ. Феттерер мужественно бросил в бой свою механическую кавалерию. В этот хаос двинулась роботопехота Онгина, и металл сделал все, что способен сделать металл.

Орды адских сил врезались в строй, раздирая в клочья танки и роботов. Автоматические механизмы умирали, мужественно защищая клочок песка. Бомбардировщики Делла сыпались с небес под ударами падших ангелов, которых вел Мархозий, чьи драконьи крылья закручивали воздух в тайфуны.

Потрепанная шеренга роботов выдерживала натиск гигантских злых духов, которые крушили их, поражая ужасом сердца телезрителей во всем мире, не отводивших зачарованного взгляда от экранов. Роботы дрались, как мужчины, как герои, стремясь оттеснить силы зла.

Астарот выкрикнул приказ, и Бегемот тяжело двинулся в атаку. Велиал во главе клина дьяволов обрушился на заколебавшийся левый фланг генерала Феттерера. Металл визжал, электроны выли в агонии, не выдерживая подобного натиска.

В тысяче миль позади линии фронта генерал Феттерер вытер дрожащей рукой вспотевший лоб, но все так же спокойно и хладнокровно отдавал распоряжения, какие кнопки нажать и какие рукоятки повернуть. И великолепные армии не обманули его ожиданий. Смертельно поврежденные роботы вставали и продолжали сражаться. Разбитые, сокрушенные, разнесенные в клочья завывающими дьяволами, роботы все-таки удержали свою позицию. Тут в контратаку был брошен Пятый корпус ветеранов, и вражеский фронт был прорван.

В тысяче миль позади линии огня генералы руководили преследованием.

— Битва выиграна, — прошептал верховный главнокомандующий Феттерер, отрываясь от телевизионного экрана. — Поздравляю, господа.

Генералы устало улыбнулись.

Они посмотрели друг на друга и испустили радостный вопль. Армагеддон был выигран, и силы Сатаны побеждены.

Но на их телевизионных экранах что-то происходило.

— Как! Это же… это… — начал генерал Мак-Фи и умолк.

Ибо по полю брани между грудами исковерканного раздробленного металла шествовала Благодать.

Генералы молчали.

Благодать коснулась изуродованного робота.

И роботы зашевелились по всей дымящейся пустыне. Скрученные, обгорелые, оплавленные куски металла обновлялись.

И роботы поднялись с земли.

— Мак-Фи, — прошептал верховный главнокомандующий Феттерер. — Нажмите на что-нибудь — пусть они, что ли, на колени опустятся.

Генерал нажал, но дистанционное управление не работало.

А роботы уже воспарили к небесам. Их окружали ангелы господни, и роботы-танки, роботопехота, автоматические бомбардировщики возносились все выше и выше.

— Он берет их заживо в рай! — истерически воскликнул Онгин. — Он берет в рай роботов!

— Произошла ошибка, — сказал Феттерер. — Быстрее! Пошлите офицера связи… Нет, мы поедем сами.

Мгновенно был подан самолет, и они понеслись к полю битвы. Но было уже поздно: Армагеддон кончился, роботы исчезли, и Господь со своим воинством удалился восвояси.

Перевела с английского И. Гурова

Роберт Шекли

Ритуал

Акиенобоб вприпрыжку приблизился к хижине Старейшего Песнопевца и принялся отплясывать Танец Важного Сообщения, аккомпанируя себе ритмичным постукиванием хвоста по земле. В дверях тут же появился Старейший Песнопевец и принял позу напряженного внимания: руки сложены на груди, хвост обвит вокруг плеч.

— Прибыл корабль богов, — нараспев проговорил Акиенобоб, выплясывая приличествующий случаю танец.

— В самом деле? — откликнулся Старейший Песнопевец, одобрительно косясь на сложные па. Вот она, пристойная манера! Не то что расхлябанные, упрощенные движения, которые предписывает Альгонова ересь.

— Из божественного и неподдельного металла! — захлебнулся восторгом Акиенобоб.

— Хвала богам, — церемонно ответил Старейший Песнопевец, скрывая охватившее его возбуждение. Наконец-то! Боги возвратились! — Созови общину.

Акиенобоб отправился на сельскую площадь и исполнил там Танец Сборища. Тем временем Старейший Песнопевец воскурил щепотку священного благовония, оттер хвост песком и, очистясь таким образом от скверны, поспешил возглавить приветственные пляски.

Корабль богов — огромный цилиндр из почерневшего, изъязвленного металла — лежал в небольшой долине. Селяне, собравшись на почтительном расстоянии, выстроились в символическую фигуру «Общий Привет Всем Богам».

Корабль богов разверзся, и оттуда, шатаясь, с трудом выбрались два бога.

Старейший Песнопевец тотчас же признал их по облику. В Великую Книгу о богах, написанную почти пять тысячелетий назад, были занесены сведения о всевозможных разновидностях божеств. Там описывались боги большие и боги малые, боги крылатые и боги о копытах, боги однорукие, двурукие и трехрукие, боги с щупальцами, чешуйчатые боги и множество иных обличий, какие благоугодно принимать богам.

Каждую разновидность полагалось приветствовать по особому, специально ей предназначенному приветственному обряду, ибо так было начертано в Великой Книге о Богах.

Старейший Песнопевец тотчас же приметил, что перед ним двуногие, двурукие, бесхвостые боги. Он поспешно перестроил своих соплеменников в подобающую фигуру.

К нему вприпрыжку подошел Глат, прозванный Младшим Песнопевцем.

— С чего начнем? — учтиво прокашлял он. Старейший Песнопевец пронзил его укоризненным взглядом.

— С Танца Разрешения на Посадку, — ответил он, с достоинством произнося древние, утратившие смысл слова.

— Разве? — Глат почесал хвостом шею. Это был жест явного пренебрежения. — По заветам Альгоны — прежде всего пиршество.

Старейший Песнопевец отвернулся, жестом выразив несогласие. Покуда бразды правления у него в руках, он не пойдет ни на какие компромиссы с ересью Альгоны — учением, созданным всего каких-нибудь три тысчонки лет назад.

Младший Песнопевец Глат вернулся на свое место в строю танцоров. «Смехотворно, — думал он, — что вот такая консервативная развалина, как Старейший Песнопевец, устанавливает порядок танцев. Совершеннейшая нелепица — ведь было же доказано…»

А два бога пытались двигаться! Покачиваясь, балансировали они на тонких ногах. Один зашатался и упал ничком. Другой помог ему встать, после чего упал сам. Медленно, с усилием поднялся он на ноги.

Боги удивительно напоминали простых смертных.

— Они выразили в танце свое расположение! — воскликнул Старейший Песнопевец. — Приступайте же к Танцу Разрешения на Посадку.

Туземцы плясали, приседая, колотя хвостами о землю, кашлем и лаем выражали свое ликование. Затем в строгом соответствии с церемониалом богов водрузили на носилки из ветвей священного дерева и понесли на Священный Курган[69].

— Давайте обсудим все как следует, — предложил Глат, поравнявшись со Старейшим Песнопевцем. — Поскольку за тысячи лет это первый случай пришествия каких бы то ни было богов, то, несомненно, разумно было бы прибегнуть к обрядам Альгоны. Просто на всякий случай.

— Нет, — решительно отказался Старейший Песнопевец, энергично перебирая шестью ногами. — Все подобающие обряды приведены в древних книгах ритуалов.

— Я знаю, — настаивал Глат, — но ведь ничего страшного не случится…

— Никогда, — твердо заявил Старейший Песнопевец. — Для каждого бога есть свой Танец Разрешения на Посадку. Затем идет Танец Подтверждения Астродрома, Танец Таможенного Досмотра, Танец Разгрузки и Танец Медицинского Освидетельствования. — Старейший Песнопевец выговаривал таинственные древние названия отчетливо и внушительно, с благоговением. — Тогда и только тогда можно начинать пиршество.

На носилках, сделанных из ветвей, два бога стенали и вяло шевелили руками. Глат знал: боги исполняют Танец Подражания боли и мукам смертных, подтверждая свое родство с теми, кто им поклоняется.

Все было так, как и должно быть, — так, как начертано в Книге последнего пришествия. Тем не менее Глата поразило совершенство, с каким боги копируют чувства простых смертных. Глядя на них, можно было подумать, будто они и вправду умирают от голода и жажды.

Глат улыбнулся своим мыслям. Всем известно, что боги не ощущают ни голода, ни жажды.

— Поймите же, — обратился Глат к Старейшему Песнопевцу. — Для нас важно избежать той роковой ошибки, какую допустили наши пращуры в Дни космических полетов. Так ли я говорю?

— Разумеется, — ответил Старейший Песнопевец, почтительно склоняя голову перед ритуальным названием Золотого века. Пять тысячелетий назад их племя находилось на вершине богатства и благоденствия, и боги часто посещали его. Однако, как гласит легенда, в один прекрасный день кто-то допустил ошибку в ритуале и племя было предано Забвению. С тех пор посещения богов прекратились раз и навсегда.

— Если боги одобрят наши обряды, — сказал Старейший Песнопевец, — то снимут с нас Забвение. Тогда явятся и другие боги, как бывало в старину.

— Вот именно. А ведь Альгона был последним, кто воочию видел бога. Уж он-то, наверное, знает, что говорит, предписывая начинать с пиршества, а церемонии оставлять напоследок.

— Учение Альгоны — пагубная ересь, — возразил Старейший Песнопевец.

И Младший Песнопевец в сотый раз задумался, не пора ли сбросить маску лицемерия, не приказать ли общине без промедления приступить к Обряду Воды и к Пиршеству. Ведь многие были тайными приверженцами Альгоны.

Но нет, пока не время, ибо власть Старейшего Песнопевца все еще слишком сильна. Да и момент неподходящий. Надо подождать, думал Глат, нужно знамение самих богов.

А боги по-прежнему возлежали на носилках, радуя глаз верующих дивным Танцем-конвульсией — подражанием жажде и мукам простых смертных.

Богов усадили на вершине Священного Кургана, и Старейший Песнопевец самолично возглавил Танец Подтверждения Астродрома. В окрестные селения выслали гонцов с наказом созвать всех взрослых жителей на ритуальные пляски.

В самом селении женщины начали готовиться к Пиршеству. Некоторые из них пустились от радости в пляс, ибо разве не сказано в Писаниях, что вновь появятся боги, и тогда наступит конец Забвению, и к каждому придет богатство и благоденствие, как в Дни космических полетов?

На кургане один из богов простерся ниц. Другой с трудом принял сидячее положение и искусно подрагивающим пальцем указывал на свой рот.

— Это знак благоволения! — вскричал Старейший Песнопевец.

Глат кивнул, не прекращая пляски, в то время как по складкам его кожи струился пот. Старейший Песнопевец был одаренным толкователем. С этим нельзя не согласиться.

Но вот сидящий бог стиснул одной рукой горло, отчаянно жестикулируя другой.

— Быстрее! — прохрипел Старейший Песнопевец; он чутко ловил малейшее движение богов.

Теперь бог что-то кричал ужасающим, надтреснутым голосом. Он кричал, указывая себе на горло, и снова кричал, уподобляясь страждущему смертному.

Все шло в строгом соответствии с Танцем Богов, как он описан в Книге последнего пришествия.

Как раз в этот миг на площадь перед курганом ворвалась ватага молодежи из соседнего селения и сменила хозяев в танце. На время Младший Песнопевец мог выйти из круга. Переведя дух, он подошел к Старейшему Песнопевцу.

— Вы будете исполнять все танцы? — спросил он.

— Конечно. — Старейший Песнопевец не спускал глаз с плясунов, ибо на этот раз ошибки нельзя было допустить. Это последний случай обелить себя перед богами и вернуть себе добрую славу в их глазах.

— Пляски будут продолжаться ровно восемь дней, — непреклонно сказал Старейший Песнопевец. — Если произойдет хоть малейшая ошибка, начнем все сызнова.

— По словам Альгоны, прежде всего надо торопиться с Обрядом Воды, — возразил Глат, — а затем…

— Вернись в круг! — отрезал Старейший Песнопевец, жестом выразив крайнее возмущение. — Ты слышал, как боги кашляли в знак одобрения. Так и только так удастся нам снять древнее заклятие.

Младший Песнопевец отвернулся. Ах, если бы его воля! В древние времена, когда боги то и дело уходили и возвращались, обычай Старейшего Песнопевца был правильным обычаем. Глат вспомнил, как описывается приход корабля богов в Книге последнего пришествия:

Начался Обряд Разрешения на Посадку (в те дни это еще не называлось ни плясками, ни танцами).

Боги протанцевали Танец Страдания и Боли.

Затем был проделан Обряд Подтверждения Астродрома.

В ответ боги исполнили Танец Голода и Жажды — точь-в-точь так, как сейчас.

Затем последовали Обряды Таможенного Досмотра, Разгрузки и медицинского Освидетельствования. Все время, пока длились обряды, богам не давали ни еды, ни питья — таково было одно из предписаний ритуала.

Когда со всеми обрядами было покончено, один из богов по неведомой причине притворился мертвым. Другой отнес его обратно на небесный корабль, и боги покинули планету, чтобы больше никогда не возвратиться.

Вскоре после этого началось Забвение.

Однако не существует и двух древних писаний, толкующих причины Забвения одинаково. Некоторые утверждают, что богов оскорбило несовершенное исполнение какого-то танца. Другие, как Альгона, пишут, что надо начинать с пиршества и возлияний, а потом уже переходить к обрядам.

Альгону почитали далеко не все. В конце концов, ведь богам неведомы ни голод, ни жажда. С какой же стати пиршество должно предшествовать обрядам?

Глат свято верил в учение Альгоны и уповал, что в один прекрасный день выяснит истинную причину Забвения.

Внезапно танец прервался. Глат поспешил взглянуть, что же произошло.

Какой-то глупец оставил подле Священного Кургана простой кувшин с водой. Один из богов подполз к кувшину. Руки бога готовились схватить недостойный предмет.

Старейший Песнопевец чуть ли не вырвал из рук бога кувшин, поспешно унес его прочь, и все племя испустило вздох облегчения. Какое кощунство — оставить поблизости от бога обыкновенную, неочищенную, неосвященную воду, да еще в ничтожном сосуде без росписи. Да прикоснись к ней бог — и его праведный гнев испепелит все селение.

Бог разгневался. Он прокричал что-то, перстом указывая на оскорбительный сосуд. Затем указал на второго бога, который все еще был погружен в небесный экстаз и лежал лицом вниз. Он указал на свое горло, на пересохшие, растрескавшиеся губы и опять на кувшин с водой. Он сделал два неуверенных шага и упал. Бог заплакал.

— Живо! — крикнул Младший Песнопевец. — Начинайте Танец Взаимовыгодного Торгового Соглашения!

Только его находчивость и спасла положение. Танцующие подожгли священные ветки и, кружась волчком, принялись размахивать ими перед ликами богов. Боги раскашлялись и тяжело задышали в знак одобрения.

— Ну и хитер же ты на выдумку, — ворчливо признал Старейший Песнопевец. — И как только тебе пришел на ум этот танец?

— У него самое таинственное название, — объяснил Глат. — Я знал, что сейчас нужно действовать решительно.

— Что ж, молодец, — похвалил Старейший Песнопевец и вернулся к своим обязанностям в танце.

С довольной улыбкой Глат обвил хвостом талию. Вовремя поданная команда оказалась удачным ходом.

Теперь надо поразмыслить над тем, как бы получше выполнить обряды Альгоны.

Боги возлежали на земле, кашляя и ловя ртом воздух, словно умирающие. Младший Песнопевец решил подождать более удобного случая.

Весь день плясали Танец Взаимовыгодного Торгового Соглашения, и боги тоже принимали в нем участие. Поклониться им приходили жители отдаленных селений, и боги, задыхаясь, выражали свое милостивое расположение.

К концу танца один из богов чрезвычайно медленно поднялся на ноги. Он упал на колени, с преувеличенным пафосом подражая движениям смертного, который ослаб до предела.

— Он вещает, — прошептал Старейший Песнопевец, и все смолкли.

Бог простер руки. Старейший Песнопевец кивнул.

— Он сулит нам хороший урожай, — пояснил Старейший Песнопевец.

Бог стиснул кулаки, но тут же разжал их, охваченный приступом кашля.

— Он сочувствует нашей жажде и бедности, — наставительно произнес Старейший Песнопевец.

Бог снова указал себе на горло таким горестным жестом, что кое-кто из поселян разрыдался.

— Он желает, чтобы мы повторили танцы сначала, — разъяснил Старейший Песнопевец. — Давайте же, становитесь в первую позицию.

— Его жест означает вовсе не то, — дерзко заявил Глат, решив, что час настал.

Все воззрились на него, потрясенные, в гробовом молчании.

— Богу угоден Обряд Воды, — сказал Глат. По рядам танцующих пробежал вздох. Обряд Воды составлял часть еретического учения Альгоны, которое Старейший Песнопевец неустанно предавал анафеме. Впрочем, с другой стороны, Старейший Песнопевец уже в преклонных летах. Быть может, Глат, Младший Песнопевец…

— Не допущу! — взвизгнул Старейший Песнопевец. — Обряд Воды следует за пиршеством, которое начинается после всех плясок. Только таким путем избавимся мы от Забвения.

— Необходимо предложить богам воды! — прогремел Младший Песнопевец.

Оба взглянули на богов — не подадут ли те знамение, но боги молча следили за ними усталыми, налитыми кровью глазами.

Но вот один из богов кашлянул.

— Знамение! — вскричал Глат, прежде чем Старейший Песнопевец успел перетолковать этот кашель в свою пользу.

Старейший Песнопевец пытался спорить, но тщетно. Ведь поселяне слышали бога собственными ушами.

В очищенных от скверны, красиво расписанных кувшинах принесли воду, и плясуны встали в позы, подобающие обряду. Боги взирали на них, тихо переговариваясь на языке божием.

— Ну! — скомандовал Младший Песнопевец. На курган внесли кувшин с водой. Один из богов потянулся к кувшину. Другой оттолкнул его и сам схватился за кувшин.

По толпе прокатился взволнованный гул.

Первый бог слабо ударил второго и завладел водой. Второй отнял кувшин и поднес ко рту. Тогда первый сделал выпад, и кувшин с водой покатился по склону кургана.

— Я предостерегал тебя! — возопил Старейший Песнопевец. — Они отвергли воду, как и следовало ожидать. Убери ее скорее, пока мы еще не обречены на гибель!

Двое схватили кувшины и умчались с ними прочь. Боги взвыли, но тут же умолкли.

По приказу Старейшего Песнопевца тотчас начался Танец Таможенного Досмотра. Снова зажгли священные ветви и овевали ими богов, как веерами. Боги слабо прокашляли одобрение. Один попытался сползти с кургана, но упал ничком. Другой лежал недвижимо.

Так лежали боги долгое время, не подавая знамений.

Младший Песнопевец стоял в хвосте цепочки танцующих. Почему, вопрошал он себя снова и снова, почему отступились от него боги?

Неужели Альгона заблуждается?

Но ведь боги отвергли воду.

У Альгоны черным по белому написано, что единственный способ снять таинственное проклятие Забвения — это без промедления принести в дар богам еду и питье. Быть может, богам пришлось дожидаться слишком долго?

«Пути богов неисповедимы, — печально думал Глат. — Теперь случай упущен навеки. С тем же успехом можно было разделять веру Старейшего Песнопевца».

И он уныло поплелся в круг танцующих.

Старейший Песнопевец повелел начать пляски сначала и продолжать их четыре дня и четыре ночи. Потом, если богам будет угодно, в их славу будет устроено пиршество.

Боги не подавали знамений. Они лежали на священном кургане, распростершись во весь рост, и время от времени подергивали конечностями, изображая смертных, которых одолевает усталость, отчаянная жажда.

Это были очень могущественные боги. Иначе разве могли бы они столь искусно подражать смертным?

А к утру случилось следующее: невзирая даже на то, что Старейший Песнопевец отменил Танец Хорошей Погоды, облака на небе стали сгущаться. Громадные и черные, они заслонили утреннее солнце.

— Пройдет стороной, — предрек Старейший Песнопевец, отплясывая Танец Отречения от Дождя.

Однако тучи разверзлись, и полился дождь. Боги медленно зашевелились, оборотили лица к небу.

— Тащите доски! — кричал Старейший Песнопевец. — Принесите навес! Боги предадут дождь проклятию: ведь до окончания обрядов ни одна капля не смеет коснуться тел божьих!

Глат же, сообразив, что представился еще один благоприятный случай, возразил:

— Нет! Этот дождь наслали сами боги!

— Уведите юного еретика! — пронзительно взвизгнул Старейший Песнопевец. — Давайте сюда навес!

Плясуны оттащили Глата в сторонку и принялись сооружать над богами шатер, чтобы укрыть их от дождя. Старейший Песнопевец собственноручно покрывал шатер крышей, работая споро и благоговейно.

Под внезапно хлынувшим ливнем боги не шевелились — они лежали, широко раскрыв рты. Когда же они увидели, как Старейший Песнопевец возводит над ними крышу, то попытались встать.

Старейший Песнопевец торопился: он знал, что своим недостойным присутствием оскверняет заповедный курган.

Боги переглянулись. Один из них медленно встал на колени. Другой протянул ему обе руки и помог подняться на ноги.

Бог стоял, раскачиваясь, как пьяный, сжимая руку возлежащего бога. И вдруг обеими руками с яростью толкнул Старейшего Песнопевца в грудь.

Старейший Песнопевец потерял равновесие и закувыркался по Священному Кургану, нелепо дрыгая ногами в воздухе. Бог сорвал с навеса крышу и помог встать другому богу.

— Знамение! — вскричал Младший Песнопевец, вырываясь из удерживающих его рук. — Знамение!

Никто не мог этого отрицать. Теперь оба бога стояли, запрокинув головы, подставив рты под струи дождя.

— Начинайте пиршество! — рявкнул Глат. — Такова воля богов!

Плясуны колебались. Впасть в ересь Альгоны — это серьезный шаг, который стоило бы хорошенько обдумать.

Однако теперь, когда всем стал распоряжаться Младший Песнопевец, пришлось рискнуть.

Оказалось, что Альгона был прав. Боги выражали свое одобрение воистину по-божески: запихивали яства в рот огромными кусками — какое изумительное подражание смертным! — и поглощали напитки с таким усердием, будто и впрямь умирали от жажды.

Глат сожалел лишь о том, что не знает божьего языка, ибо больше всего на свете ему хотелось узнать, каковы же были истинные причины Забвения.

Перевела с английского Н. Евдокимова

Роберт Шекли

Планета по смете

— Стало быть, Орин, это она и есть, так? — спросил Модсли.

— Да, сэр, это она, — гордо улыбаясь, ответил Орин, стоявший слева от Модсли. — Как вы ее находите, сэр? Модсли медленно повернулся и окинул оценивающим взглядом луг, горы, солнце, реку и лес. По его лицу ничего нельзя было прочесть.

— А ты, Бруксайд, как ее находишь ты? — спросил он.

Бруксайд дрожащим голосом произнес:

— Мне кажется, сэр, что мы с Орином неплохо справились с этой работой. Право же, очень неплохо, если учесть, что это наш первый самостоятельный проект.

— И ты того же мнения, Орин? — поинтересовался Модсли.

— Конечно, сэр, — ответил Орин.

Модсли нагнулся и выдернул травинку. Понюхал ее и отбросил прочь. Он поковырял носком ботинка почву под ногами и какое-то время пристально разглядывал пламенеющее солнце. Потом он заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Я поражен, поражен до глубины души. Но самым неприятным образом. Я поручаю вам построить планету для одного из моих клиентов, а вы преподносите мне вот это! Вы и вправду считаете себя инженерами?

Оба ассистента точно язык проглотили. Они замерли, как мальчишки в ожидании розг.

— Инженеры! — продолжал Модсли, вложив в это слово чуть ли не пуд презрения. — «Творчески одаренные и рационально мыслящие ученые, которые способны выстроить планету в любое время в любом месте». Хоть одному из вас знакома эта фраза?

— Так написано в типовой брошюре, — сказал Орин.

— Правильно, — подтвердил Модсли. — А теперь скажите, можно ли вот это назвать образцом творческого и рационального подхода к инженерному искусству?

Оба молчали, как убитые. Наконец Бруксайд выпалил:

— О да, сэр, по-моему, можно, сэр! Мы во всех деталях изучили условия контракта. Заказ был на планету типа 34Вс4 с некоторыми поправками. Ее мы и выстроили. Перед нами, конечно, только небольшой ее уголок. Тем не менее…

— Тем не менее для меня этого достаточно, чтобы понять, что вы тут наворотили, и дать соответствующую оценку, — заявил Модсли. — Орин! Какой вы поставили отопительный прибор?

— Солнце типа 05, сэр, — ответил Орин. — Оно как нельзя лучше отвечает всем требованиям теплоснабжения.

— Надо думать! Но вы были обязаны помнить, что эта планета строилась по заранее утвержденной смете. Если мы не будем сводить расходы до минимума, нам не видать прибыли как своих ушей. А самая значительная статья расхода — это отопительный прибор.

— Мы это знаем, сэр, — сказал Бруксайд. — И нам до смерти не хотелось ставить солнце типа 05 в однопланетную систему. Но обусловленная степень обогрева и радиации…

— Выходит, я так ничего и не вбил в ваши головы?! — взорвался Модсли. — Этот тип звезды — чистое излишество. Эй, вы там… — он сделал знак рабочим. — Снимите ее.

Рабочие быстро притащили складную лестницу. Один из них укрепил ее вертикально, другой стал раскладывать; она удлинилась в десять раз, в сто раз, в миллион раз… Двое других рабочих помчались по лестнице вверх с той же скоростью, с какой она уходила в небо.

— Вы с ней поосторожнее! — крикнул им вслед Модсли. — И не забудьте надеть перчатки!

Об эту штуку можно обжечься!

Стоя на верхней перекладине лестницы, рабочие сняли с крючка звезду, свернули ее трубочкой и положили в обитую изнутри чем-то мягким коробку с надписью

«ЗВЕЗДА. ОБРАЩАТЬСЯ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ».

Когда крышка коробки закрылась, воцарилась тьма.

— Вы все ополоумели, что ли?! — вскричал Модсли. — Черт вас дери, да будет свет[70]!

И сам собою стал свет.

— Теперь порядок, — сказал Модсли. — Эту звезду типа 05 мы отправим обратно на склад. Для такой планеты сойдет звезда типа В13.

— Но, сэр, — взволнованно пролепетал Орин, — она ведь недостаточно горячая.

— Знаю, — сказал Модсли. — Вот тут-то вы и должны проявить свои творческие способности. Если установить звезду поближе к планете, тепла будет хоть отбавляй.

— Разумеется, сэр, — согласился Брук-сайд. — Однако если расстояние между звездой и планетой уменьшится, жесткое излучение светила не успеет рассеяться и не будет обезврежено. А такая интенсивная радиация может убить все будущее население этой планеты.

Медленно, отчеканивая каждое слово, Модсли произнес:

— Не хочешь ли ты сказать, что звезды типа В13 опасны?

— О нет, вы меня не так поняли, сэр, — возразил Бруксайд. — Я имел в виду, что они, как все во Вселенной, могут стать опасными, если при обращении с ними не соблюдать необходимых мер предосторожности.

— Это уже ближе к истине, — проворчал Модсли.

— А в данном случае, — продолжал Бруксайд, — необходимая мера предосторожности заключается в постоянном ношении защитных свинцовых скафандров, весом фунтов в пятьдесят каждый. Но это непрактично, если принять во внимание, что представители племени, которое заселит планету, весят в среднем восемь фунтов.

— Нас это не касается, — отмахнулся Модсли. — Не наше дело учить их жить. Я что, должен нести ответственность за их ушибы всякий раз, когда им вздумается споткнуться о какой-нибудь камень на выстроенной мною планете? К тому же им вовсе не обязательно носить свинцовые скафандры. За отдельную плату они могут купить у меня не предусмотренный сметой специальный экран, который блокирует жесткое излучение солнца.

Оба ассистента натянуто улыбнулись. Однако Орин осмелился робко возразить:

— Насколько мне известно, возможности этого племени в какой-то степени ограничены. Думаю, что Солнечный Экран им не по карману.

— Ну, если они не в состоянии приобрести его сейчас, разживутся им позже, — заметил Модсли. — И кстати сказать, жесткое излучение убивает не сразу. Даже при такой степени радиации продолжительность их жизни составит примерно 9,3 года, а разве это мало?

— Вы правы, сэр, — без особой радости согласились оба ассистента.

— Теперь дальше, — сказал Модсли. — Какой высоты вон те горы?

— Их средняя высота — шесть тысяч футов над уровнем моря, — сообщил Бруксайд.

— Выше, чем нужно, по крайней мере, на три тысячи футов, — буркнул Модсли. — Или вы думаете, что горы растут на деревьях? Лишнее срезать, а освободившиеся стройматериалы вернуть на склад.

Бруксайд достал блокнот и сделал пометку. А Модсли все расхаживал взад-вперед, присматриваясь ко всему и хмуря брови.

— Каков по расчетам предполагаемый срок жизни этих деревьев?

— Восемьсот лет, сэр. Это новая усовершенствованная модель яблоневого дуба. Они дают плоды, орехи, тень, освежающие напитки, три вида готовых к употреблению тканей; они представляют собой отличный строительный материал, предупреждают оползни и…

— Вы решили довести меня до банкротства?! — взревел Модсли. — Да дереву с лихвой хватит и двухсот лет! Выкачайте из них большую часть стимуляторов роста и развития и сдайте в аккумулятор жизненных сил!

— Но ведь тогда они не смогут выполнять все запроектированные функции, — возразил Орин.

— Так ограничьте их функции! Достаточно одной тени и орехов — мы не обязаны превратить эти проклятые деревья в какую-то сокровищницу! Далее — кто выпустил сюда вон тех коров?

— Я, сэр, — сказал Орин. — Мне пришло в голову, что они… ну вроде бы украсят это местечко.

— Болван, — сказал Модсли. — Строение украшают до того, как оно продано, а не после! Эта планета была продана без обстановки. Заложите коров в чан с протоплазмой.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Орин. — Виноваты, сэр. У вас есть еще какие-нибудь замечания?

— У меня их тысячи, — заявил Модсли. — Но я надеюсь, что вы сами найдете и исправите свои ошибки. Вот, пожалуйста, это что такое? — Он указал на Кэрмоди. — Статуя или еще что? Быть может, по вашему замыслу, ему положено спеть песню или прочесть стишки в честь прибытия будущих аборигенов?

Кэрмоди заговорил:

— Сэр, я не имею к этому месту никакого отношения. Меня направил сюда ваш друг по имени Мэликрон, и я надеюсь попасть отсюда домой, на свою родную планету…

Как видно, Модсли не расслышал слов Кэрмоди, потому что оба говорили одновременно — каждый свое.

— Кем бы он ни был, условиями контракта он не предусмотрен. А раз так, опустите его обратно в чан с протоплазмой вместе с коровами, — распорядился Модсли.

— Ой! — вскрикнул Кэрмоди, когда рабочие подняли его за руки. — Минуточку! — заверещал он. — Я не являюсь частью этой планеты! Меня прислал сюда Мэликрон! Да погодите же, выслушайте меня!

— На вашем месте я сгорел бы от стыда, — продолжал Модсли, пропуская мимо ушей вопли Кэрмоди. — Что это все-таки было, хотел бы я знать? Еще одна из твоих декоративных деталей интерьера, Орин?

— О нет, — запротестовал Орин. — Он появился здесь без моего ведома.

— Значит, это твоя работа, Бруксайд.

— Я его вижу первый раз в жизни, шеф.

— Хм-м, — промычал Модсли. — Оба вы недотепы, но лжи за вами не водилось. Эй! — крикнул он рабочим. — Тащите его сюда!

— Ладно, ладно, успокойтесь, — обратился он к Кэрмоди, на которого напала неудержимая трясучка. — Возьмите себя в руки — пока вы тут бьетесь в истерике, я теряю драгоценное время! Вам уже лучше? Прекрасно. Теперь потрудитесь вразумительно объяснить, с какой целью вы вторглись в мои владения и почему мне нельзя обратить вас в протоплазму?

— Понятно, — проговорил Модсли, когда Кэрмоди рассказал о своих приключениях. — Занятная история, хотя сдается мне, что вы ее слишком драматизировали. Однако сами вы — непреложный факт, и вы ищете планету под названием… Земля, так?

— Совершенно верно, сэр, — сказал Кэрмоди.

— Земля, — задумчиво повторил Модсли, почесав затылок. — Вам удивительно повезло — кажется, я помню эту планету.

— Неужели, мистер Модсли?

— Да, я убежден, что не ошибаюсь, — уверенно сказал Модсли. — Это маленькая зеленая планета, которая поддерживает существование племени подобных вам мономорфных гуманоидов. Прав я или нет?

— Правы на все сто! — воскликнул Кэрмоди.

— У меня хорошая память на такие вещи, — заметил Модсли. — Что же касается этой Земли, то, между прочим, ее выстроил я.

— В самом деле, сэр? — спросил Кэрмоди.

— Да. Я отчетливо помню это, потому что, строя ее, я изобрел науку. Быть может, вас позабавит мой рассказ. — Он повернулся к своим ассистентам. — А вас он должен кое-чему научить.

Никто не собирался помешать ему рассказать эту историю. Поэтому Кэрмоди и младшие инженеры застыли в позах внимательных слушателей, и Модсли начал.

Рассказ о сотворении Земли

— Тогда я еще был мелким подрядчиком. Строил планетки в разных концах Вселенной, и редко когда подворачивался заказ на карликовую звезду. Получить работу было не так-то просто, да и заказчики всегда крутили носом, ко всему придирались и подолгу тянули с платежами. В те времена угодить заказчикам было ой как трудно: они придирались к каждой мелочи. Переделайте это, переделайте то; почему вода течет с холма вниз; слишком большая сила тяготения; нагретый воздух поднимается, когда он должен опускаться. И тому подобные бредни.

В тот период я был довольно наивен. В каждом случае я подробно объяснял, какими эстетическими и деловыми соображениями руководствовался. Вскоре на объяснения стало уходить больше времени, чем на саму работу. Эта болтовня меня буквально засосала. Я понимал, что необходимо как-то положить этому конец, но ничего не мог придумать.

Однако спустя какое-то время — непосредственно перед тем, как я приступил к строительству Земли, — в моем сознании начала оформляться идея совершенно нового принципа взаимоотношений с заказчиками. Я вдруг поймал себя на том, что бормочу под нос такую фразу: «Форма вытекает из функции». Мне понравилось, как она звучит. Но потом я спросил себя: «А почему форма вытекает из функции?» И ответил на это так: «Форма вытекает из функции потому, что это непреложный закон природы и одна из основных аксиом прикладной науки». На слух мне это словосочетание тоже понравилось, хоть в нем и не было особого смысла.

Но смысл тут ровно ничего не значил. Важно было то, что я сделал открытие. Совершенно случайно я открыл основной принцип искусства рекламы и умения подать товар лицом. Я изобрел новую остроумную систему взаимоотношений с заказчиками, сулившую огромные возможности. А именно: доктрину научного детерминизма. Впервые я испытал эту систему, когда выстроил Землю, — вот почему эта планета навсегда врезалась мне в память.

Однажды ко мне явился высокий бородатый старик с пронизывающим взглядом и заказал планету. (Так началась история вашей планеты, Кэрмоди.) Ну, с работой я управился быстро — кажется, дней за шесть — и думал, что на этом все закончится. То была очередная ординарная планета, которая строилась по заранее утвержденной смете, и, признаюсь, кое в чем я подхалтурил. Но вы бы послушали, как разнылся новый владелец — можно было подумать, что я украл у него последнюю корку хлеба.

«Почему так много бурь и ураганов?» — допытывался он. «Это входит в систему циркуляции воздуха», — объяснил я ему.

На самом же деле я просто забыл поставить противоперегрузочный клапан.

«Три четверти поверхности планеты покрыты водой! — не унимался он. — А я ведь ясно указал, что соотношение суши и воды должно быть четыре к одному!» — «У нас не было возможности выполнить это условие!» — отрезал я.

Я потерял бумажку с его дурацкими указаниями — больше мне делать нечего, как вникать в детали этих нелепых проектов мелких планет!

«А те жалкие клочки суши, которые мне достались, вы почти сплошь покрыли пустынями, болотами, джунглями и горами». — «Это живописно», — заметил я. «Плевать я хотел на живописность! — загремел этот тип. — О конечно, один океан, дюжина озер, две реки, один-два горных хребта — это прелестно. Украшает планету, благотворно действует на психику жителей. А вы мне что подсунули? Какие-то ошметки!» — «На то есть причина», — сказал я.

Между нами говоря, мы не получили бы никакой прибыли, если б не поставили на планете реставрированные горы, не использовали две пустыни, которые я по дешевке приобрел на свалке у межпланетного старьевщика Урии, и не заполнили пустоты реками и океанами. Но ему я это объяснять не собирался.

«Причина! — взвизгнул он. — А что я скажу своему народу? Я ведь поселю на этой планете целую расу, а то даже две или три. И это будут люди, созданные по моему образу и подобию, а ни для кого не секрет, что люди привередливы — точь-в-точь как я сам. Так, спрашивается, что я им скажу?»

Я-то знал, на что он мог бы сослаться, но мне не хотелось затевать с ним свару, поэтому я сделал вид, будто размышляю над этой проблемой. И, представьте себе, я действительно призадумался. И меня осенила великолепная идея, перед которой померкли все остальные.

«Вам нужно внушить будущим аборигенам одну простую истину, — произнес я. — Скажите им, что, с точки зрения науки, если что-то существует, значит, оно должно существовать». — «Как, как?» — встрепенулся он. «Это детерминизм, — пояснил я, тут же с ходу придумав это название. — Суть его довольно проста, хотя некоторые нюансы доступны лишь избранным. Начнем с того, что форма вытекает из функции; отсюда один только факт существования вашей планеты говорит за то, что она не может быть иной, чем она есть. Далее — мы исходим из того, что наука неизменна; следовательно, все, что подвержено изменениям, не есть наука. И наконец, последнее: все подчиняется определенным законам. В этих законах, правда, не всегда разберешься, но можете не сомневаться, что они существуют. Поэтому вместо того, чтобы спрашивать: «Почему вот это, а не то?», — каждый должен интересоваться только тем, «как то или это функционирует».

Ну и вопросы он мне потом задавал — только держись; сообразительный был старик. Только ни черта не смыслил в технике — его специальностью была этика, мораль, религия и тому подобные нематериальные фигли-мигли. Вполне естественно, что ему не удалось толково обосновать свои возражения. А как большой любитель всяких абстракций, он то и дело возвращался к одному: «Существующее — это то, что должно существовать. Хм-м, очень занимательная формула и не без некоторого налета стоицизма. Я включу кое-какие из этих откровений в те уроки, которые собираюсь преподать своему народу… Но ответьте мне на такой вопрос: как согласовать этот фатализм науки со свободой воли, которой я хочу наделить людей?»

Вот тут старый хитрец чуть было не поймал меня. Я улыбнулся и кашлянул, чтобы выиграть время, после чего воскликнул: «Так ведь ответ совершенно ясен!»

Это всегда выручает, когда тебя припрут к стенке.

— «Вполне возможно, — сказал он. — Но мне он неизвестен». «Послушайте, — сказал я, — а разве эта самая свобода воли, которую вы намерены дать своему народу, не является разновидностью фатализма?» — «Пожалуй, ее можно было бы отнести к этой категории. Но различие…» — «И кроме того, — поспешно перебил я его, — с каких это пор свобода воли и фатализм несовместимы?» — «На мой взгляд, они, безусловно, несовместимы», — заявил он. «Только потому, что вы не понимаете сущности науки, — отрезал я, ловко проделав под самым его крючковатым носом старый фокус с переменой темы. — Видите ли, мой дорогой сэр, один из основных законов науки заключается в том, что всему сопутствует случайность. А случайность, как вы, несомненно, знаете, — это математический эквивалент свободы воли». — «Ваши идеи весьма противоречивы», — заметил он. «Так и должно быть, — сказал я. — Наличие противоречий — тоже один из основных законов Вселенной. Противоречия порождают борьбу, отсутствие которой привело бы ко всеобщей энтропии. Поэтому не было бы ни одной планеты и ни одной вселенной, если бы в каждом предмете, в каждом явлении не крылись, казалось бы, непримиримые противоречия». «Казалось бы?» — быстро переспросил он. «Вот именно, — ответил я. — Дело в том, что противоречиями, которые мы условно можем определить как присущую всем предметам совокупность парных противоположностей, вопрос далеко не исчерпывается. Например, возьмем какую-нибудь одну изолированную тенденцию. Что получится, если ее развить до конца?» — «Понятия не имею, — признался старик. — Недостаточная теоретическая подготовка к такого рода дискуссиям…» — «Получится то, — прервал я его, — что эта тенденция превратится в свою противоположность». — «В самом деле?» — изумился он.

Эти спецы по религии неподражаемы, когда пытаются разобраться в научных проблемах.

«Да, — сказал я. — У меня в лаборатории имеются доказательства. Впрочем, их демонстрация несколько утомительна…» «Нет-нет, я верю вам на слово, — сказал старик. — К тому же мы ведь заключили с вами соглашение».

Он всегда вместо слова «контракт» употреблял слово «соглашение». Оно значило то же самое, но было благозвучнее.

«Парные противоположности, — задумчиво проговорил он. — Детерминизм. Предметы, которые превращаются в свою противоположность. Боюсь, что все это довольно сложно». — «Но зато как эстетично, — заметил я. — Однако я не развил до конца тему о превращении крайностей в свою противоположность». — «Охотно выслушаю вас», — сказал он. «Благодарю. Итак, мы остановились на энтропии, суть которой в том, что все предметы постоянно пребывают в движении, если только этому не препятствует какое-нибудь воздействие извне. (А иногда, насколько я могу судить по собственному опыту, даже при наличии такого внешнего воздействия.) Но это движение предмета направлено в сторону превращения его в его противоположность. А если подобное происходит с одним предметом, значит, то же самое происходит со всеми остальными, ибо наука последовательна. Теперь вам ясна картина? Все эти противоположности только и делают, что, словно взбесившись, превращаются в собственные противоположности. На более высоком уровне этим занимаются противоположности, уже объединенные в группы. Чем выше уровень, тем все сложнее. Пока понятно?» — «Вроде бы да», — ответил он.

«Чудненько. А теперь, разумеется, возникает вопрос, все ли на этом кончается? Я имею в виду, вся ли программа исчерпывается этой эквилибристикой противоположностей, выворачивающихся наизнанку и с изнанки обратно на лицо? В том-то и изюминка, что нет! Нет, сэр, эти противоположности, которые кувыркаются, как дрессированные тюлени, — только внешнее проявление того, что происходит в действительности. Потому что… — Тут я сделал паузу и низким трубным голосом произнес: — Потому что за всеми столкновениями и неупорядоченностью мира, доступного чувственному восприятию, стоит высший разум. Этот разум, сэр, проникает сквозь иллюзорность реальных предметов в более глубокие процессы Вселенной, которые пребывают в состоянии неописуемо прекрасной и величественной гармонии». — «Каким образом предмет может быть одновременно и реальным и иллюзорным?» — метнул он в меня вопрос. «Увы, не мне знать, как на это ответить, — сказал я. — Я ведь всего-навсего скромный труженик науки, и мой удел — наблюдать и действовать в соответствии с тем, что вижу. Однако можно предположить, что это объясняется какой-нибудь причиной этического порядка».

Старик глубоко задумался, и, судя по его виду, он не на шутку сцепился с самим собой. Ясно, что ему, как любому другому на его месте, ничего не стоило усечь логические ошибки, из-за которых мои доводы сильно смахивали на решето. Но, поскольку он был большим интеллектуалом, его пленили эти противоречия, и он испытывал неодолимую потребность включить их в свою философскую систему. Что же касается моих теорий в целом, его здравый смысл восставал против подобных хитросплетений, а изощренный ум склонялся к тому, что хотя законы природы и впрямь могут казаться столь сложными, однако не исключено, что в основе этого лежит какой-нибудь простой, изящный и единый для всего сущего принцип. А если не единый принцип, то хотя бы солидная, внушительная мораль. И наконец, я поймал его на удочку словом «этика». Дело в том, что этот старый джентльмен дьявольски поднаторел в этике, был прямо-таки перенасыщен этикой; вы попали бы в точку, назвав его «мистер Этика». А тут я невольно натолкнул его на мысль о том, что вся наша окаянная Вселенная представляет собой бесконечные ряды проповедей и их опровержений, законов и беззакония, но это всего лишь внешнее проявление самой изысканной и рафинированной этической гармонии.

«Это куда серьезнее и глубже, чем я думал, — немного погодя произнес он. — Я собирался преподать людям одну только этику и направить их мышление не на изучение сущности и структуры материи, а на разрешение таких основных моральных проблем, как цель и нормы человеческого бытия. Мне хотелось, чтобы они занялись исследованием самых сокровенных глубин радости, страха, горя, надежды, отчаяния, а не изучали звезды и дождевые капли, создавая на основе своих открытий грандиозные и непрактичные гипотезы. Я догадывался о сложности законов Вселенной, но счел излишним уделить этому внимание. Теперь вы меня наставили на ум». — «Погодите, — всполошился я. — В мои намерения не входило взвалить на ваши плечи такую заботу. Просто я решил, что не мешает растолковать вам…» Старик улыбнулся.

«Взвалив на мои плечи эту заботу, — произнес он, — вы избавили меня от забот посерьезнее. Я сотворю людей по своему образу и подобию[71], но созданный мною мир не должен быть населен мелкими вариантами моей собственной личности. Я высоко ценю свободу воли. И люди получат ее — на славу себе и себе на горе. Они с жадностью схватят эту сверкающую бесполезную игрушку, которую вы именуете наукой, и негласно вознесут ее на пьедестал божества. Их зачаруют противоречия предметного мира и абстракции космогонии; они будут стремиться познать это и забудут о необходимости познать свои собственные души. Ваши доводы убедили меня, и я благодарен вам за предостережение».

Не скрою, что к этому времени мне стало как-то не по себе. Поймите, ведь он не имел никакого веса в обществе, никаких влиятельных знакомств, однако держался величественно и с большим достоинством. У меня возникло ощущение, будто он может мне хорошо насолить — несколькими словами, какой-нибудь фразой, которая отравленной стрелой вонзится мне в мозг и застрянет в нем навсегда. И по правде говоря, я немного струхнул.

Не иначе, как этот старик прочел мои мысли, потому что он вдруг проговорил: «Успокойтесь. Я безоговорочно принимаю планету, которую вы для меня выстроили; она меня полностью устраивает именно в таком виде. Что касается ее дефектов, которые тоже являются делом ваших рук, то я принимаю их даже не без некоторой благодарности и плачу за них особо». — «Но чем? — спросил я. — Чем вы заплатите за мои ошибки?» — «Тем, что не стану с вами из-за них пререкаться, — ответил он. — И тем, что сейчас покину вас и займусь своими делами и делами моего народа».

С этими словами старый джентльмен удалился.

Ну, мне было над чем поразмыслить. Я мог бы выложить ему кучу полноценных доводов, но как-то так вышло, что последнее слово осталось за стариком. Я понял, что он хотел этим сказать: свои обязательства по контракту он выполнил и поставил на этом точку. Уходя, он не промолвил ни слова, адресованного мне лично. По его мнению, это было своего рода наказанием.

Но это выглядело так только с его стороны. Что до меня, то я мог прекрасно обойтись без его высказываний. Я, конечно, был бы не прочь их выслушать и какое-то время разыскивал его. Но он избегал встречи со мной.

Впрочем, все это не стоит и выеденного яйца. Я сорвал неплохой куш на строительстве той планеты, а если не совсем точно выполнил некоторые условия контракта, нельзя ведь сказать, что я его нарушил. Такова жизнь: хочешь получить прибыль — надейся только на собственную сообразительность. И не слишком переживай за последствия.

Но я постарался извлечь из этой истории хороший урок на будущее. Теперь, мальчики, слушайте меня внимательно. В науке полным-полно всяких правил, ибо, изобретая ее, я так задумал. А почему, спрашивается, я изобрел ее именно такой? Да потому, что эти правила — великое подспорье для ловкого дельца, такое же, как обилие законов для адвоката. Правила, доктрины, аксиомы, законы и принципы науки существуют для того, чтобы помочь вам, а не чинить препятствия. Для того, чтобы вам было чем обосновать свои деяния. Значительная часть их более или менее соответствует истинному положению вещей, и это упрощает их применение.

Но зарубите себе на носу, что назначение этих законов — помочь вам объяснить заказчикам, что вы создаете, — но только после того, как вы это создали. Получив заказ, выполняйте его, как найдете нужным; потом подгоните законы к результату своей работы, но ни в коем случае не наоборот.

И еще запомните: эти законы являются словесным барьером, который ограждает вас от тех, кто задает вопросы. Но они не должны стать преградой для вас. Если вы что-нибудь почерпнули из моего рассказа, вам теперь понятно, что невозможно объяснить, почему мы что-то создаем так, а что-то эдак. Мы просто создаем — и все, иногда удачно, иногда нет, раз на раз не приходится.

И никогда даже самим себе не пытайтесь объяснить, почему случается одно, а не другое. Не донимайте никого вопросами и расстаньтесь с иллюзией, что такое объяснение существует. Вы меня поняли?

Оба ассистента усиленно закивали головами. Вид у них был просветленный, как у людей, только что принявших новую веру. Кэрмоди готов был биться об заклад, что оба добросовестных молодых человека твердо запомнили каждое слово своего шефа и постепенно возведут его наставление… в закон.

Перевела с английского С. Васильева

Пьер Буль

Когда не вышло у змея

1

Это неслыханное событие произошло на одной из планет звездной системы, далеко отстоящей от нашего Солнца. Случилось это в те времена, когда планета только покрылась зелеными лугами, таящими семена в своих недрах, и деревьями, ветви которых сгибались под тяжестью сочных плодов. Молодые леса были полны зверей и птиц разных пород. Всевозможные рыбы сновали в морских водах, недавно отделившихся от хляби небесной.

В лесной чаще, где следы былого хаоса еще проступали в виде спутавшихся лиан, несколько дней назад возник огромный сад симметричной планировки. Все в этом саду — и благоухающие цветы, и заросли кустарника со свежей листвой многочисленных оттенков — неоспоримо свидетельствует о тонком художественном вкусе Создателя.

Молодая женщина совершенной красоты прогуливается в этом уголке наслаждений. Она нага, но не догадывается об этом.

Женщина движется медленно, шаги ее слегка неуверенны, ноздри трепещут, втягивая растворенные в воздухе ароматы. Она идет по дорожке из гладкой блестящей гальки, такой же нежной, как мягкий песок. Дойдя до поворота, она оборачивается и задерживает взгляд на человеке, лежащем неподалеку на траве. Она улыбается, глядя на своего спутника, растянувшегося под тенистым деревом. Она не перестает улыбаться. Любое проявление жизни в этом саду озаряет ее лицо. Но мужчина ничего не видит, он спит с такой же, как у нее, блаженной улыбкой, повернувшись лицом к небу. Он тоже наг и тоже не знает об этом.

Женщина мгновенье колеблется. Ей хочется разбудить его, чтобы вместе совершить задуманную прогулку, но она не решается и молча продолжает свой путь. Если ей всегда доставляет удовольствие идти рядом с ним по дорожкам сада, если его присутствие, касание его бедра, ощущение мускулистой руки, обнимающей талию, погружают ее в сладостное блаженство, то теперь она уже начинает наслаждаться и очарованием одиночества в этом саду, где все для нее в диковинку. Сейчас она полнее чувствует негу, исходящую от каждого цветка, каждого растения, каждой былинки.

Она выходит к реке, пересекающей сад, идет по песчаному берегу и останавливается там, где река, вырываясь за пределы сада, делится на четыре рукава. Женщина поднимается на холм, чтобы взглянуть на пенящиеся воды, которые исчезают в бесконечности лесов. Она улыбается, чувствуя в своих глазах отблески водяных струй.

Она долго стоит так, будто замечтавшись, затем возвращается и вскоре выходит на другую дорогу, которая петляет, прежде чем вывести к тому кустарнику, где они со спутником устроили себе пристанище. Женщине хочется продлить минуты одиночества. Может быть, она смутно ощущает, что это усилит радость встречи.

Тропинка обрывается в центре сада, где растут фруктовые деревья. Этот уголок был задуман и выполнен с тем же художественным совершенством, которое невольно ласкает глаз. На нежно-зеленой лужайке с ровной, словно подстриженной, травой выстроились ряды деревьев различных пород. Они склоняются под тяжестью ярко расцвеченных плодов, делающих темную листву похожей на звездное небо. Это буйство красок продлится до тех пор, пока сочные плоды, изливающие все ароматы молодой планеты, не превратятся в изысканное лакомство, которым невозможно пресытиться.

Планировка фруктового сада тоже строго продумана. Создатель проявил здесь пристрастие к геометрии. Лужайка, несмотря на большие размеры, образует правильный эллипс. Деревья, густо растущие вдоль окружности, все редеют по мере того, как продвигаешься к центру большой оси, и, таким образом, середина остается назасаженной[72]. Там отдельно от других стоят только два дерева, выше всех остальных, но с более пышной листвой и еще более яркими плодами.

Эти два дерева расположены симметрично по обеим сторонам большой оси, и каждое находится в одном из фокусов эллипса. Самый же центр обозначен чудесным неиссякающим фонтаном. Струя его бьет почти до небес и падает, разбиваясь мельчайшими брызгами, которые долетают не только до фруктовых деревьев, но и до границ сада, орошая всю его поверхность.

На опушке леса женщина снова останавливается. Она смотрит вверх на игру бесчисленных струй, переливающихся всеми цветами радуги.

Она подставляет грудь нежной росе и снова улыбается, а затем входит во фруктовый сад по одной из тропинок, змеящихся меж деревьев.

Ветви низко нависают над землей. Все было задумано творцом с таким расчетом, чтобы мужчина и женщина не прилагали ни малейших усилий. Самые зрелые плоды можно достать рукой, но женщина на них даже не смотрит, все дальше углубляясь во фруктовый сад. Наконец женщина останавливается в центре эллипса, неподалеку от чудесного фонтана, под одним из двух отдельно стоящих деревьев, не похожих на все остальные. Лучи солнца ласкают их золотистые плоды. Женщине достаточно встать на цыпочки, чтобы дотянуться до нижних ветвей, и это движение, не требуя ни малейшего напряжения сил, доставляет ей особое удовольствие.

Она срывает плод, гладит нежный бархат кожицы и вгрызается в сочную мякоть.

— Женщина!

Женщина выглядит удивленной и сначала смотрит на небо. Кроме голоса ее спутника, в этом саду ей знаком лишь один голос, и обычно он раздается сверху.

— Женщина, я здесь. Посмотри на землю! Она повинуется и сквозь радужное сияние фонтана замечает Змея, свернувшегося в кольцо у подножия противоположного дерева. Она проходит через арку волшебной радуги, наклоняется к Змею и улыбается ему.

— Что тебе от меня нужно?

Она не слишком удивилась тому, что Змей разговаривает. Ничто не способно было поразить ее в этом краю, где за несколько дней произошло столько чудес.

— Почему ты не хочешь отведать плодов с этого дерева? Они самые вкусные.

Женщина отвечает:

— Мы вкушаем любые фрукты, кроме плодов, растущих на древе познания добра и зла. Бог запретил нам их пробовать, и мы умрем, если ослушаемся[73].

Змей возражает ей лениво и монотонно, повторяя раз и навсегда затверженный урок:

— Нет, не умрете. Но знает бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши и вы будете как боги, знающие добро и зло[74].

Змей извивался, готовый уползти, не особенно интересуясь дальнейшим ходом событий, который слишком хорошо изучил. Но женщина указывает на другое дерево, от которого только что отошла, и изрекает такие удивительные слова:

— Я каждый день вкушаю плоды других деревьев, чаще вот с этого, с древа жизни, и ничто не заставит меня отведать плоды с древа познания добра и зла.

Змей замирает, удивленный такой речью. Он озадачен.

— Должно быть, я не расслышал… — начинает он. Но поведение женщины не дает повода усомниться в непоколебимости ее решения. Змей долго не может прийти в себя и обрести дар речи. Он уже сыграл эту роль на трех миллиардах планет, созданных во Вселенной, но такой ответ слышит впервые.

Сбитый с толку, униженный и разъяренный, он делает, однако, попытку скрыть волнение и начинает свои увещевания нежным и коварным голосом, присущим ему одному:

— Уверяю тебя, ты ошибаешься. Посмотри на этот румяный плод. Разве может быть что-нибудь приятнее на вид и нежнее на вкус? Но, впрочем, это и в сравнение не идет с тем удивительным счастьем, какое ты испытаешь, вкусив плод. Ни на земле, ни на небе нет ничего более сочного. Один кусочек, и ты утонешь в море наслаждения. Ты мне не веришь? Взгляни на меня…

Змей срывает плод, разом проглатывает его и начинает извиваться по земле, пытаясь судорогами своего змеиного тела выразить всю полноту охватившего его блаженства. Женщина продолжает улыбаться, но в ее взгляде проскальзывает безразличие.

— Ты забавный, — произносит она. — Но ты не сможешь меня уговорить, потому что, не попробовав плода, я ничего не узнаю о добре, а значит, и о том, что ты называешь счастьем, удовольствием и наслаждением.

Тогда Змей, взбешенный таким ответом, не может сдержать своей ярости:

— Если ты не вкусишь плод, я тебя укушу и причиню тебе зло.

— Зло? Но я ведь не знаю, что это такое, потому что не отведала запретного плода. Твои слова бессмысленны. Нет, ты меня не уговоришь.

— Ты умрешь! — вопит доведенный до отчаяния Змей.

— Нет, не умру, — упрямо возражает женщина, — потому что я вкушала плоды с древа жизни и обрела бессмертие. А вот ты съел запретный плод и теперь умрешь.

И, схватив тонкую палку, женщина одним ударом рассекает Змея на две части.

Она с любопытством наблюдает за его конвульсиями, пока их не прекращает смерть. Затем она снова улыбается.

— Видишь, я была права, — говорит она и быстро идет прочь от проклятого древа, стараясь не дотрагиваться до него, как ей повелел господь.

Женщина продолжает прогулку, не задумываясь над случившимся. Она вышла из фруктового сада, все убыстряя шаги. Смутное желание увидеть своего спутника подгоняло ее. Она прошла сквозь кустарник, покрытый алыми цветами без шипов. Не останавливаясь, сорвала цветок, посмотрела на него, затем, почувствовав, что по саду тянет легким ветерком, оторвала тонкие лепестки и бросила их в воздух, с любопытством наблюдая, как их закружило по ветру. В эту минуту бабочка огненного цвета, попорхав над ее головой, опустилась на руку. Она схватила бабочку, мгновение рассматривала ее, а затем оторвала одно за другим крылышки и бросила их в воздух так же, как лепестки цветка. Оставаясь в неведении относительно добра и зла, она по-прежнему улыбалась, глядя, как изуродованное насекомое трепещет в ее пальцах.

Выйдя из чащи, она заметила под деревом волка с ягненком в пасти, которого он собирался загрызть. Женщина приблизилась, с улыбкой взглянула в сверкающие жестокостью глаза дикого зверя и почти затуманенные, жалобные глаза жертвы. Волк, испуганный ее появлением, разжал зубы, и полуживой ягненок сделал последнюю попытку улизнуть. Женщина поймала его и вложила в пасть палача, а тот, успокоившись, тут же перегрыз ему горло. Женщина лениво трепала волка за шею, прерываясь только затем, чтобы не менее невинно погладить нежную и еще теплую шерстку ягненка. Она действовала без злого умысла, все больше погружаясь в неведение относительно добра и зла.

Она присоединилась к мужчине и, вспомнив, рассказала ему эпизод со Змеем. Он молча выслушал ее и с важностью похвалил. Пока они радовались, что женщина устояла перед соблазном и не ослушалась божественного приказа, ветерок, гулявший по саду, усилился, и они услышали голос Господа:

— Мужчина, женщина, где вы[75]?

— Мы здесь, — ответили они вместе. — Мы здесь, перед тобой. Мы услыхали твой голос и спешим на зов, готовые тебе повиноваться.

Господь Бог ненадолго замолчал, сбитый с толку, как и Змей, но это было действительно так — мужчина и женщина стояли перед ним, не думая прятаться, все еще нагие и не подозревающие о своей наготе. Когда он снова заговорил, в его голосе проскользнуло разочарование:

— Значит, вы не вкусили плода, который я запретил вам пробовать?

— Нет, Господь, — ответила женщина со своей вечной улыбкой. — Я съела плод с древа жизни, как ты разрешил, но, несмотря на все уговоры Змея, даже не прикоснулась к плоду с древа познания добра и зла. Я поняла правильность твоего повеления, Господь, потому что Змей, проглотив запретный плод, тотчас же умер.

— Змей умер? — прошептал голос со странной интонацией.

— Это я убила его в наказание, — сказала женщина. — Я была орудием твоего праведного гнева. Да, я всегда буду послушна твоим наставлениям, останусь в неведении относительно добра и зла и буду бессмертной, вкушая плоды с древа жизни.

— И я буду так поступать, Господь, — сказал мужчина, не произнесший до сих пор ни слова. — Тогда мы оба обретем бессмертие, как ты нам обещал.

— Да, в самом деле, я это обещал, — еле слышно прошептал голос.

Вечерний ветер улегся. Мужчина и женщина снова были вдвоем в своей невинной наготе.

Господь удалился. Противоречивые мысли, вселявшие смутное беспокойство, привели его в смятение. Необычное поведение женщины застало его врасплох, а ее упрямое нежелание согрешить казалось аномалией, способной поколебать незыблемость Вселенной.

В дурном настроении Господь появился в центре фруктового сада, где зрелище бездыханного Змея, лежащего под деревом, подтвердило истинность слов женщины.

Змей умер, но обитавший в змеином теле дух зла был вечен. В ту самую минуту, когда возник Господь, этот дух, обессиленный потерей прежней материальной оболочки, изливал свой гнев и унижение в недостойных сетованиях, сопровождаемых слезами ярости.

— Будь проклята женщина этой планеты! Будь проклята сама планета! — стонал Дьявол. — Будь проклята эта самоуверенная тварь, отказавшаяся согрешить! Будь проклято это чудовищное создание, которое высмеяло все законы логики! Я предлагал запретный плод женщинам на трех миллиардах планет и до сего дня ни разу не потерпел неудачи! Ни одна женщина не устояла перед искушениями Змея. И надо же такому случиться, чтобы именно эта все испортила! О несчастный день! День моего позора! Скоро она станет матерью, а я — посмешищем для ее детей и внуков, которые заселят эту безлюдную планету!

Раздосадованный причитаниями Дьявола и его беспредельным эгоцентризмом, Господь Бог облекся плотью и прервал его:

— Если бы все сводилось к этому, было бы не так уж плохо… Ты думаешь только о себе, хотя играешь второстепенную роль… Поэтому вполне можешь утешиться проклятиями, которые ни к чему не ведут. Дело обстоит куда сложнее. Настоящая катастрофа в том, что я-то не могу ее проклясть, ведь она только исполняет мою волю.

— Да, это верно, — заметил Дьявол, немного успокоившись. — Что же дальше?

— Мое положение куда хуже твоего. Я настолько выбит из колеи, что еще плохо представляю все возможные последствия такого упрямого послушания, но чувствую, что они могут быть весьма серьезными. Этого достаточно, чтобы обратиться за советом к великому Ординатору. Только он может все предвидеть. Да, нужно поговорить с Омегой. Идем вместе, ты мне, наверное, еще понадобишься.

2

Господь застал небожителей в необычном лихорадочном возбуждении. Все, что было создано всевышним, не вызывало особого интереса с тех пор, как стало привычным, и чтобы найти пример подобного волнения, нужно было вернуться к тем незапамятным временам, когда из ничего возникла первая во Вселенной земля. Новость о праведном отказе женщины разнеслась по небесам со скоростью молнии, сначала повергая в сомнение небесные умы, а затем, когда сомнений больше не оставалось, вызывая удивление и восхищение, словно пред ними было непостижимое чудо. Во всех уголках небосвода гремели трубы, победоносно возвещая о неслыханном происшествии.

— Она устояла перед Змеем! — трубили серафимы.

— Она не поддалась соблазну и не вкусила запретного плода! Она не согрешила! О чудо! Чудо! Чудо! — восклицали тысячи херувимов, трепеща крыльями и наполняя рай порывами энтузиазма.

— Чудо! — повторяли хором легионы ангелочков. — Она не согрешила! Они не укрылись от очей всевышнего! Они наги и не догадываются об этом! Чудо! Осанна! Аллилуйя!

Появление Господа не умерило их пыл, и он предстал перед великим Ординатором в сопровождении поющего и шелестящего кортежа. Когда Ординатора ввели в курс дела (только он один ни о чем не знал, поскольку не понимал языка толпы), Омега помрачнел.

— Господь, прикажи сначала замолчать твоим божьим пташкам! — сказал он. — Они ничего не смыслят в ситуации, которая, можешь мне поверить, вовсе не заслуживает подобного ликования.

Как только воцарилась тишина, Ординатор принялся отстаивать свои прежние прогнозы. Ему показалось, что Господь хочет свалить на него вину за эту неожиданность.

— Господь, когда ты изложил мне главные направления своего плана, природу этих созданий — мужчин и женщин, в которых ты собирался вдохнуть жизнь, и рассказал о том испытании, которому ты хотел их подвергнуть, я произвел расчеты с обычной для меня точностью и получил известный тебе результат: вероятность неудачи ничтожно мала, приблизительно одна на два или три миллиарда проб. Эти цифры тебя успокоили.

Уверенность в успехе нескольких опытов, таким образом, была почти абсолютной. Но ты сделал гораздо больше опытов, чем предполагал. Ведь эта женщина, подвергаемая подобному испытанию, — трехмиллиардная. На сей раз неудача была возможна и не противоречила математическим выкладкам. Добавлю, что повторение неудачи через короткий промежуток времени маловероятно.

— По крайней мере, я на это надеюсь… — буркнул Господь. — Одной неудачи такого рода вполне достаточно.

— Ты прав, — сказал Ординатор. — Этот случай ставит нас в крайне затруднительное положение. Оно серьезнее, чем ты предполагаешь, ибо ты не знаешь всех противоречий… Признаюсь, я тоже их еще не знаю, и прежде, чем предсказывать будущее, давай ссуммируем и проанализируем все исходные данные. По-видимому, ты, как заведено, сказал этим созданиям: «Ешьте любые фрукты из сада, особенно плоды с древа жизни, и вы будете бессмертны. Но не прикасайтесь к древу познания добра и зла, иначе вы погибнете»[76]. Не так ли?

— Да, я так и сказал, — подтвердил Господь.

— И вопреки ожиданиям мужчина и женщина сделали именно так, как ты им повелел?

— Совершенно верно. Но виновата женщина, я же не мог предвидеть…

— Очень важный момент, — прервал его Ординатор. — Ты уверен, что никто не принуждал ее? Что она действовала по собственной воле, отвергая искусителя?

— Можешь не сомневаться! — с жаром воскликнул Господь. — Проблема свободного выбора — непоколебимый столп веры. Она вызывала глубокие исследования и яростные споры как на небесах, так и на всех созданных мной землях. Вывод везде был одинаков, и теперь он неоспорим: женщина абсолютно свободна в выборе — грешить ей или не грешить. Та, которая, на наше несчастье, выбрала последнее, была так же свободна в своем поступке, как и все остальные.

— Все начинает проясняться, — заметил Омега. — Если люди будут упорствовать в своем послушании, то, во-первых, они не узнают, что есть добро и что зло, а во-вторых, будут бессмертными.

— И это неизбежно! Я не могу изменить своего приказания.

— Так будет с их детьми и детьми их детей. Ведь ты же сказал им: плодитесь и размножайтесь! С их дисциплинированностью, да еще при условии, что ей не придется рожать в муках, можно биться об заклад, что они изыщут способ размножаться быстро и без греха.

— Если тебе все ясно, каков же вывод? — спросил Господь нетерпеливо.

— Мне еще нужно сделать кое-какие выкладки. Но могу уже предсказать, что по воле случая они дойдут и до того, что в других мирах и на небесах расценивается как преступление. И это произойдет из-за их неведения и непорочности, ты же никак не сможешь их наказать.

— Они уже начали, — прервал Дьявол. — Женщина прикончила Змея!

— Это еще пустяки! Она также помогла волку совершить убийство.

— Я же говорю, все будет зависеть от случая, и можно будет ждать от них куда более страшных проступков. Уже сейчас я вижу… — Он сделал паузу, чтобы произвести быстрый анализ, затем продолжил: — Я вижу убийства, братоубийства, отцеубийства…

— Прости, прости, — прервал его Дьявол. — Это невозможно.

— То есть как?

— Они же бессмертны!

— В самом деле, — смущенно произнес Ординатор после минутного молчания. — Я исходил в своем анализе лишь из первого условия — их непорочности, но бессмертие усложняет задачу. Во всяком случае, я отчетливо вижу бессмысленные разрушения, гибель животного и растительного мира, не говоря уже о грабежах, насилиях, кровосмесительстве и других безумствах. Тем более что у тебя, Господь, не будет даже предлога помешать им или умерить их пыл… Вот мой предварительный вывод: такое положение не может продолжаться. Необходимо что-то предпринять, чтобы его изменить. А для этого сначала женщина, а затем и мужчина должны постичь, что есть добро и что зло, иначе говоря, отведать запретного плода. Следовательно, Дьявол должен сделать еще одну попытку искусить женщину.

— Почему именно я? — запротестовал Дьявол.

— А кто, как не ты? Даже с первого взгляда ясно, что ты достаточно искушен, чтобы ввести кого угодно в соблазн.

— Омега прав! — одобрил Господь.

— Ну ладно, попробую еще разок, — согласился Дьявол. — Думаете, приятно быть одураченным?

— Кроме того, я считаю, — добавил Ординатор, — что тебе стоит принять другое обличье. Пресмыкающиеся не настолько привлекательны, чтобы совратить человеческое существо. Даже удивительно, как это тебе так легко удавалось раньше? Должно быть, предыдущие женщины были изначально предрасположены к грехопадению. А эта — словно из другого теста. Придется тебе пошевелить мозгами!

— Да будет так! — заключил Господь. — И пусть тебе сопутствует удача! Теперь Омега убедил меня: грех должен быть совершен!

3

Дьявол так и поступил. Поразмыслив над полученными советами, он решил предстать пред женщиной в образе павлина с дивным оперением. Ничто не могло сравниться с великолепием его убора, с кротостью его глаз, окаймленных золотом, когда он появился у подножия запретного древа, куда пришла женщина через несколько дней после убийства Змея.

Дьявол измыслил еще более тонкую хитрость, чтобы ввести ее в искушение. Притворившись раненым, он принялся тихо стонать и капли крови алыми пятнами блестели на его искалеченной шее, смешиваясь с яркими красками его оперения. Жалобный крик вырвался из его трепещущего горла и привлек внимание женщины. Когда она подошла, павлин заговорил голосом, способным растрогать даже камень:

— Женщина, не можешь ли ты помочь мне? Острая ветвь рассекла мне шею. Взгляни, я умираю!

— Чем же я могу тебе помочь?

— Я прошу тебя об очень простой услуге, которая не составит никакого труда: сорви один из этих плодов, надкуси кожуру и" капни соком на рану. Я сам не могу этого сделать. Плоды этого дерева обладают магической силой, исцеляющей все недуги. Многие звери испробовали ее на себе и были спасены.

Не кто иной, как Омега придумал такую хитрость. На небесах разгорелся спор, и после длительных колебаний Господь наконец признал план удовлетворительным, допуская, что если даже женщина не проглотит ни капли сока и выплюнет всю мякоть, то уже самый факт, что она надкусила запретный плод, можно будет считать достаточным и рассматривать как неповиновение, то есть как совершенный грех.

Но все оказалось тщетным перед упорством женщины и ее стремлением сохранить свою непорочность.

— Ты ошибаешься, — ответила она павлину. — Раненые животные не могли быть исцелены этим плодом. Напротив, он приносит смерть! Ты спутал это дерево с другим, что по ту сторону фонтана. Оно-то как раз и несет жизнь. Я смажу твою рану целебным соком, и ты не умрешь.

Она так и сделала, несмотря на протесты павлина, и едва лишь смазала ему шею, как произошло чудо исцеления — кровь перестала течь, рана мгновенно затянулась. Прежде чем удалиться в лесную чащу изливать свою досаду и злобу, Дьявол должен был поблагодарить женщину, дабы не раскрылся обман, — ничего другого не оставалось.

— Ты видишь, я была права, — сказала женщина, глядя, как он улетает.

Дьявол придумывал еще и другие хитрости, представая поочередно в облике самых изящных животных, населяющих земную твердь, и дошел до того, что обращался то в дерево, то в цветок и даже в ручей. Разрушая все его замыслы, женщина продолжала упорствовать. И тогда Дьявол вынужден был, наконец, признать, что бессилен искусить ее, и решился объявить о своем поражении. Посрамленный, как никогда прежде, униженный, корчась от ярости, он снова предстал перед всевышним.

— Ну, как дела? — спросил тот с тревогой.

— Я испробовал все средства, — ответил Дьявол. — Эта женщина особой породы. Оба они избегнут проклятья и пребудут в вечной благодати.

— Тебе кажется, что…

— Да, они все еще нагие, останутся нагими и даже не заподозрят этого.

— Но это невозможно! — в гневе вскричал Господь. — Омега показал нам последствия…

— Мрачные, безысходные, — подтвердил Ординатор. — А сегодня я могу добавить новые, еще более пессимистические прогнозы.

— Каковы бы они ни были, — сказал Дьявол, — а я уже дошел до предела, испробовав все козни, все хитрости и любые уловки, какие только мог придумать. На большее я не способен. Пускай теперь пробуют другие — те, кто считает себя хитрее Дьявола!

Ординатор погрузился в раздумья под нервным взглядом всевышнего. Наконец он заговорил, как всегда, спокойно и веско:

— Дьявол, безусловно, прав. На данной планете все его усилия оказались тщетны. Тут незачем упорствовать.

— Что же теперь делать?

— Нужно испробовать другой метод. Я об этом подумаю, но прежде отошли Дьявола, он больше нам не понадобится, ему незачем слушать наш разговор.

Господь так и сделал. Когда Дьявол удалился, Омега продолжал рассуждения:

— Я обдумываю только что полученные данные, которые я почерпнул из последних слов Дьявола: пускай теперь пробуют другие, те, кто считает себя хитрее Дьявола.

Он снова умолк, устремив свой глубокий, многозначительный взгляд на Господа. Угадав его мысли, тот подскочил от возмущения:

— Если я тебя правильно понял, ты подразумеваешь, что это должен сделать я сам?

— А кто еще хитрее Дьявола?

— Ты даже не допускаешь, что, в конце концов, я могу снять запрет, изменить приказание?

— Нет, об этом не может быть и речи, — возразил Ординатор. — Я могу привести множество доводов. А главное — если ты отменишь свое приказание, то не останется даже возможности согрешить, и наше положение не улучшится. Я считаю, что ты должен действовать, не притворяясь, как Дьявол, но с большей тонкостью, чтобы все же ввести эту женщину в грех. Если ты серьезно поразмыслишь, как только что сделал я сам, то увидишь — свобода выбора остается неизменной. А ведь это главное!

— Ты твердо уверен?

— Я пришел к заключению путем тщательных расчетов.

Господь долго раздумывал, но Омега его окончательно не убедил.

— А если попробуешь ты? — внезапно спросил он. — Как бы то ни было, ведь и ты — часть меня самого.

— Я допускал такую возможность, — ответил Ординатор. — В некоторых областях я действительно хитрее Дьявола, но не способен принимать решения.

— Но ты лучше всех рассуждаешь, и тебе не придется ничего решать самому. Я даю точные указания: нужно заставить ее съесть запретный плод. Может быть, ее убедит логика, раз уж искушение бессильно?

— Ну что ж, попробую, — согласился Ординатор. — У меня есть веские аргументы, но, если все дело в логике и убеждении, думаю, лучше было бы взяться за мужчину, а не за женщину.

— Я не ограничиваю твоей инициативы, — заключил Господь. — Если мужчина поддастся соблазну, женщина наверняка согрешит вслед за ним. А для меня главное — результат.

И вот Главный Ординатор Омега направился в сад этой непокорной планеты. Обратившись в белого голубя, он спустился на нижнюю ветвь дерева с запретными плодами и дождался момента, когда мужчина, оставив спутницу любоваться своим отражением в ручье, совершал прогулку в одиночестве. Так он очутился в центре фруктового сада и сразу же был введен в курс дела.

Мужчина удивился не больше, чем женщина, когда услышал, что голубь заговорил.

— Почему ты не пробуешь эти плоды? — без обиняков спросил Ординатор. — Они лучшие в саду.

— Мне запретил Господь Бог, — ответил мужчина.

— А почему ты слушаешься Бога? Мужчина заколебался. Такой вопрос ни разу не приходил ему в голову. Наконец он неуверенно ответил:

— Не знаю, просто слушаюсь — и все.

— Я хочу помочь тебе и кое-что объяснить. Может быть, ты подчиняешься его приказаниям, потому что послушание — добро?

— Да, верно.

— А непослушание — зло.

— Конечно, — согласился мужчина с облегчением.

— А откуда ты можешь знать, что есть добро и что зло? — возразил Ординатор, торжествуя. — Раз ты не отведал запретного плода, то ты не можешь этого знать. Не так ли?

Это был провокационный вопрос. Но ответ мужчины показал, что он не сражен логикой.

— Господь Бог все знает сам, — сказал он.

— Значит, он пробовал запретный плод? — парировал Ординатор, не давая передышки.

— Безусловно.

— А ведь он не умер! Значит, можно вкусить плод и остаться в живых? Выходит, он обманул тебя?

Они долго еще продолжали спорить подобным образом, но диалектика Ординатора не смогла сломить упорства мужчины.

— Ты утомляешь меня, — сказал он в заключение. — Я не привык размышлять, я только подчиняюсь.

4

— Они одинаково упрямы в своей непорочности, — заявил Ординатор Господу, вернувшись на небеса. — Он так же противится логике, как она — соблазну. И я вслед за Дьяволом потерпел неудачу. Теперь твой черед!

— Ни за что! — запротестовал Господь. — Я убежден, что не смогу сыграть подобную роль.

— Послушай, — серьезно сказал Ординатор. — Я тоже много размышлял, вооруженный более точными сведениями, чем при первом анализе, и теперь заявляю со всей ответственностью: наше положение еще хуже, чем можно было вообразить. Оно не просто трагично, оно вообще неприемлемо с точки зрения логики. Я исходил в расчетах только из неведения, что есть добро и зло, одно это заставляет насторожиться, но… — В этот момент появился крылатый посол и прервал речь Омеги. Он принес свежие новости и был сильно взволнован.

— Господь, — сказал он, низко поклонившись, — ситуация становится катастрофической. Они безумствуют, их последняя выходка могла плохо кончиться — они подожгли рай!

— Подожгли?

— К счастью, мы вовремя подоспели. Удалось спасти уцелевшее и потушить пожар. Но в любую минуту они могут снова начать играть с огнем.

— Как это произошло? — воскликнул Господь. — Ведь они не умеют добывать огонь. Еще должно смениться много поколений, прежде чем…

— Могу пояснить! — вмешался Ординатор. — Эти люди не добывают свой хлеб насущный потом и кровью. Благодаря тебе они живут беззаботно, не зная никаких хлопот. Им неведом тяжкий труд, любое усилие для них — удовольствие. Я предвижу, что эти люди будут прогрессировать куда быстрее их предшественников. И особенно в области всевозможных открытий. Они очень скоро во всем разберутся и в недалеком будущем овладеют всеми науками, кроме, увы, науки познания добра и зла, которая останется им неведома. Результат? Сегодня — огонь, ты видел, как они им распорядились. Завтра, возможно, — атомная энергия, которая полностью уничтожит нашу планету с ее флорой, фауной и всем, что необходимо для жизни. Таким образом, с одной стороны, ты не сможешь на них гневаться за эти выходки, с другой — тебе придется оберегать от них все блага, дарующие легкое, безбедное существование, которое ты им посулил. Догадываешься, какой я хочу сделать вывод? Вы со своими легионами небожителей должны будете превратиться в бдительных стражей, быть все время начеку, чтобы избежать катастроф, которые породит их непорочность. Но и это еще пустяки.

— Пустяки?

— Да, я хочу продолжить свою мысль. Не забудь еще одно условие, основное, которого я лишь слегка коснулся при последнем анализе.

— Какое же это условие?

— Они бессмертны!

— Действительно, — простонал Господь. — Я им это обещал.

— Ты чувствуешь все противоречия, обусловленные их бессмертием? Они бессмертны, бессмертны будут их дети и дети их детей. А что дальше? Катастрофы, которые я предрекал, не должны их коснуться. Ни столкновения, ни разрушительные войны, ни, наконец, голод, эпидемии, ни любые болезни. Вместе с вечной жизнью ты обещал им счастье. Они начнут размножаться с невообразимой быстротой. Я видел сон, рассказать тебе?

— Тебе случается видеть сны?

— Мои сны — всего лишь продолжение расчетов, но в сфере подсознания. Исходные данные были следующими: бессмертная чета еще в начальной стадии развития и твой неосторожный приказ: плодитесь и размножайтесь[77]! Ты слышал историю пшеничных зерен и шахматной доски[78]?

— Но остановимся на этой чете, прошу тебя, — сказал Господь раздраженно. — Избавь меня от снов и расчетов и изложи свои выводы.

— Пусть будет так! Мой вывод таков: население твоей планеты через несколько сотен лет будет настолько многочисленным, что придется использовать каждый клочок земли, чтобы обеспечить им пропитание. Каждый сантиметр почвы будет возделан, а это потребует значительных усилий, для них невозможных, раз ты их освободил от труда. Но это не все. Через какие-нибудь тысячи лет — согласись, что это немного, — планету заселят миллиарды непорочных созданий. Таким образом, мы дошли до абсурда, потому что даже при условии, что будет обработана каждая пядь земли и осушены моря, на твоей планете нечем будет их кормить. Загляни еще дальше, в будущее, и ты поймешь — именно это я и видел во сне, — они будут вынуждены вечно оставаться в вертикальном положении, не имея больше возможности ни сидеть, ни лежать, тесно прижатые один к другому, как трава на густом лугу. Не останется места ни единому животному, ни единому растению, но они не станут уничтожать друг друга, не почувствуют себя несчастными и голодными в этих сверхъестественных условиях на планете, лишенной свободного пространства. Напомню еще раз — ведь ты обещал им вечную жизнь и блаженство.

— До чего же запутанная ситуация, — прошептал Господь.

— И невозможная с точки зрения логики, как я тебе говорил. Но и это не все.

— Ничего хуже быть уже не может.

— Нет, может. Мой сон углубился во времени. Ситуация, описанная мною, невозможна, я это доказал. Надеюсь, что этого не произойдет и будут приняты меры, чтобы избежать подобного.

— А кто примет эти меры?

— Они. С твоей же помощью они будут прогрессировать, не забывай, быстрее других, и открытие источника энергии поможет им осуществить то, что называется покорением пространства. Это будет для них совершенно необходимо. Тогда произойдет расселение, ряд последовательных расселений бессмертных праведников на все обитаемые планеты, то есть заселение планет Вселенной. И каждый раз это будет приносить временное облегчение. А теперь представь себе, что произойдет на захваченных землях, обитатели которых — простые смертные, в свое время совершившие грехопадение…

— Понимаю, они погибнут, — прошептал Господь.

— Непременно. Число праведников на чужих землях будет бесконечно возрастать, и наступит день, когда им не хватит пищи. Коренные жители погибнут, ведь даже для тех, кто обладает смертоносным оружием, не будет никакой защиты. Впрочем, тебе придется не только смириться с подобными действиями, но даже одобрить их для того, чтобы обеспечить благоденствие бессмертным праведникам.

— Да, но с другой стороны, — заметил Господь, поразмыслив, — это приемлемо с точки зрения божьего суда. Грешники будут наказаны, а праведникам будет воздано…

— Не спорю, это вполне соответствует и моим логическим заключениям. Разве что, когда бессмертные праведники, поселившиеся где только можно, уничтожат остальных созданных тобою людей, наступит время, когда в мире больше не останется грешников. А непорочные создания будут все размножаться и заполнят земли Вселенной так же неумолимо, как проказа точит плоть. И вот к чему я клоню: ты снова встанешь перед неразрешимой проблемой, которую я тебе достаточно убедительно обрисовал. И в космическом масштабе эта проблема будет еще более неразрешимой, если вообще существует какая-то шкала неразрешимости.

— И все из-за того, — вскричал удрученный Господь, — что эта скотина отказывается съесть яблоко!

— Ты все сказал сам, мне нечего добавить.

Значит, единственный возможный выход — заставить ее поддаться соблазну. Мы снова и снова к этому возвращаемся. Сотни раз пытался Дьявол, я тоже потерпел неудачу. А теперь настаиваю, чтобы вмешался именно ты!

— Но повторяю: я не смогу выступить в роли соблазнителя…

— Тогда примени силу. Повторяю: необходимо, чтобы она согрешила. Разве ты не всемогущий? Ну прикажи двум дюжим архангелам схватить упрямицу, силой разжать ее ослиные челюсти и заставить проглотить кусок яблока. По-моему, это не так уж трудно.

— Не трудно, но бессмысленно. Ты впервые допустил грубую ошибку, забыв о необходимости свободного выбора.

— Действительно, — заметил Ординатор смущенно. — Свобода выбора необходима, ты прав — силу тут применять нельзя.

— Нет, мы никогда не выпутаемся из этой истории! — застонал Господь.

Великий Ординатор на минуту замолчал, погрузившись в бездны силлогизмов, и изрек следующее:

— Действовать сам ты не можешь, да это и нежелательно. И все же я вижу одну последнюю возможность, как мне кажется, лучшую из всех.

— Какую же?

— Когда я отправился в фруктовый сад соблазнять мужчину, разве не действовал ты сам, пусть даже косвенным образом? Однако же ты не возражал. А ведь мы еще не до конца использовали твою способность существовать одновременно в трех лицах.

— Ты имеешь в виду…

— Я думаю, — медленно произнес Омега, понизив голос. — Я думаю о Второй Ипостаси.

Бог-Отец и Омега долго в молчании глядели друг на друга. Первый, казалось, был возмущен этим предложением, но Ординатор продолжал настаивать, не давая ему времени возразить:

— После окончательного анализа со всеми исходными данными и логика и интуиция подсказывают мне, что только Бог-Сын достаточно подготовлен, чтобы вывести нас из тупика.

— Но это невозможно! — взорвался Бог-Отец. — Ты бредишь. Сын абсолютно не способен сыграть эту роль. Прежде всего, он ни за что не согласится…

Тогда голос, который уже довольно давно не раздавался на небе, произнес:

— Отец, ты позволишь мне выразить мои чувства?

5

То была Вторая Ипостась божья — Бог-Сын. До сих пор он стоял в стороне от споров, но теперь вмешался в разговор своим тихим голосом, в котором чувствовалась властность и даже проскальзывало некоторое нетерпение.

— Говори! — разрешил Господь. — В конце концов в подобной ситуации ты тоже имеешь право голоса.

— Отец мой, мне кажется, что я не только имею право голоса, но что именно меня этот вопрос касается самым непосредственным образом. Ведь, если на этой планете не свершится первородный грех, я окажусь в таком же критическом положении, как и ты.

— Он прав, — одобрил Ординатор. — Нет греха — нет и искупления, нет искупления — нет и искупителя…

— Для меня не окажется места на планете. Будет невозможно родиться, любить, страдать, терпеть муки, возвести на престол еще одного к тем трем миллиардам пап, которых я произвел в мире. В самом деле, Отец мой, эта непорочная планета не узнает даже всех тайн моей религии, а значит, люди там будут язычниками, которые, как предсказал Омега, когда-нибудь расселятся по Вселенной и будут в ней владычествовать. Мы не просто допустим это, но даже вынуждены будем им помогать, то есть поощрять победу неверующих над христианами, их уничтожение и полное исчезновение в мире истинной веры. В отличие от вас я нахожу, что такие действия неприемлемы для божьего суда.

— Он безоговорочно прав, — промолвил Ординатор. — Эти данные ускользнули от моего внимания. Да, проблема невероятно сложна.

— И все из-за того, Отец мой, что эта женщина не желает надкусить запретный плод. Это недопустимо, я полностью присоединяюсь к мнению Омеги — нужно сделать так, чтобы она согрешила. Я готов, в свою очередь, попытаться искусить ее.

— Ты уверен, что достаточно к этому подготовлен? — спросил Отец, помолчав.

Сын улыбнулся и обратился к Ординатору:

— Не мне похваляться своими скромными заслугами, но объясни Отцу, почему ты вспомнил обо мне, почему ты считаешь, что у меня есть шансы добиться успеха там, где не удалось остальным?

— На это у меня много доводов, — ответил Омега. — Во-первых, его стихия — критические ситуации. Он доказал это почти в таких же безвыходных положениях, как наше. Проклятья сейчас нас больше не смущают. Благодаря ему стало привычным делом после всех многочисленных опытов предотвращать их ужасные последствия. Но вспомни, как мы растерялись в первый раз. Он спас положение и на земле, и на небе.

После минутной паузы Господь согласился с этим доводом. Омега продолжал:

— Во-вторых, он приобрел в общении с людьми такое знание человеческой натуры, которым не обладает ни один из нас. А сегодня это качество ему пригодится, несмотря на необычность создавшейся ситуации. Ничто человеческое ему не чуждо[79]. Он знает…

— В-третьих, я добавлю, — вмешался Сын, — у меня не только глубокое знание людей, но и некоторый опыт. Ведь я искупал все человеческие грехи не менее трех миллиардов раз… Мы говорим о грехах, не правда ли?

— Это разные вещи, — буркнул Отец.

— Достаточно дать волю воображению, — ответил сын, улыбаясь. — Должен признаться, что и Дьявол, и ты, Омега, проявили редкую наивность в ваших неумелых перевоплощениях. Змей, домашняя птица, голубь, еще какие-то животные, более или менее привлекательные… Что за странные соблазнители! Ну а речи, которые вы вели! Да это был просто детский лепет.

— Я уверен, ты вполне можешь на него положиться, — изрек Ординатор. — Видишь, у него уже выработан план.

Однако Господь все еще колебался: разум подсказывал ему разные возражения.

— А ты не подвергаешь себя опасности?

— Отец мой, — ответил Сын, — что может случиться со мной страшнее тех мук, которые я уже испытал три миллиарда раз на других планетах?

— Пусть будет по-твоему! — решил Господь. — Иди и спаси нас снова!

Однажды вечером, гуляя по фруктовому саду, женщина вдруг увидела юношу сверхъестественной красоты, который стоял под деревом познания добра и зла. Заметив его, она вздрогнула впервые в жизни. Женщина встречала много необычного в этом саду, но ничто не производило на нее столь ошеломляющего впечатления, как этот юноша. Она привыкла считать себя и своего спутника единственными людьми в раю, и внезапное появление третьего человеческого существа поразило ее, как чудо.

Юноша молча созерцал ее. Женщина тоже внимательно его оглядела. Он был божественно сложен, с глазами цвета фиалок, с белокурыми локонами, которые слегка шевелил ветер, создавая подобие ореола. Женщина почувствовала странное волнение, когда обнаружила, что мягкость его черт резко контрастирует с грубостью ее собственного лица и лица ее спутника.

Юноша улыбнулся ей. Она неловко попыталась ответить на эту улыбку. Он сделал ей знак приблизиться. Женщина почувствовала, как ее охватила дрожь, и ей показалось, что она не в состоянии сделать и шага, так ослабли ее колени. Но все же она смогла подойти и остановилась в двух шагах от него. Юноша медленно поднял руку, и женщина залюбовалась игрой мускулов, а он тем временем сорвал с дерева один из лучших плодов, разделил его пополам и, не переставая улыбаться, протянул ей половину.

— Ешь! — приказал он.

Он говорил мягко, но в его голосе чувствовалась скрытая сила. А сам голос звучал настолько мелодично, что даже райские птицы перестали петь и все замерло в блаженном молчании. Женщина поняла, что не сможет долго противиться его чарам, но все же попыталась.

— Господь Бог сказал мне, что это грех, — пролепетала она.

— Пусть тот, кто сам без греха, первый бросит в тебя камень[80], — просто возразил он.

— Значит, я согрешу?

— Я тоже грешен.

И, не переставая с улыбкой глядеть на нее, он сразу же проглотил половину плода. Женщина смотрела на него блестящими от любопытства глазами.

— Ты съел. Теперь ты умрешь?

— Умру, но воскресну.

— А я… я согрешу и умру?

— Ты умрешь, но благодаря мне тоже воскреснешь. Я искуплю твой грех позднее.

— В таком случае… — сказала женщина и проглотила другую половину плода, вытерла тыльной стороной ладони жирный сок с губ и улыбнулась.

— Ты был прав, — произнесла она.

Таким образом, на непокорной планете восстановился порядок, и все пошло точно по плану. Когда женщина вкусила запретного плода, мужчина тоже больше не сопротивлялся искушению. Оба познали, что есть добро и что зло, их глаза открылись, они увидели, что оба нагие, и прикрылись фиговыми листками[81]. А потом, как положено, их изгнали из рая добывать хлеб насущный в поте лица своего[82]. Затем они совершили примерно столько же безумств и преступлений, сколько произошло бы, будь они непорочными, как и предсказывал Ординатор. Но это уже не имело космических последствий, потому что они стали смертными и подвергались божьему суду. А Господь Бог всегда мог вмешаться, если разгул страстей грозил нарушить вселенскую гармонию.

Что же касается Сына, то после успешно выполненной миссии он вернулся на небеса занять место справа от Господа, чтобы легионы небожителей восславили его победу. Невиданные празднества ознаменовали торжество Бога-Сына. Серафимы и херувимы пели гимны, приветствуя грехопадение так же пылко, как прежде они превозносили добродетель. К этому примешивалось восхищение триумфом Сына и вечной мудростью Отца.

К концу празднеств, когда громогласные звуки труб и хора начали стихать, Ординатор заметил, что лицо Спасителя излучало необычное сияние. Он осведомился о причине.

— Я весьма удовлетворен счастливым разрешением столь деликатного вопроса. В то же время я испытываю глубокое возбуждение от резкой перемены в своих привычках. Но, признаюсь тебе, такая смена впечатлений была необходима мне после всех перенесенных невзгод.

— Это поручение было тебе в тягость? — спросил Ординатор.

— Никоим образом. Ты ведь предсказал: чтобы добиться успеха, нужно хорошо понимать эти создания и любить их. Чтобы их понимать, нужно стать им подобным, а это мне привычно. Что же касается любви к ним, то это же сущность моего Второго Лика. Никто на небесах не способен проявить ее лучше, чем я. По правде говоря, когда придет день искупления грехов, совершенных этими людьми, думаю, мне это будет даже приятно.

— Выходит, — заметил Ординатор, — любое из божественных творений может обернуться благом, даже аномалии, хотя на первый взгляд они показывают преимущества ада перед раем.

— Что верно, то верно, — согласился Сын. — Все деяния Господа обращаются благом, и правы те, кто превозносит славу и мудрость его!

Чело Сына затуманилось, когда он спросил Ординатора:

— Ты, умеющий вычислить вероятность любых событий, скажи, случай с этой планетой нужно рассматривать как исключение или же существует вероятность, что подобное может еще повториться?

Великий Ординатор Омега погрузился в сон, произвел подсознательные вычисления и сделал вывод в то время, как Сын в волнении смотрел на него.

— Такое происшествие — большая редкость, — сказал он, — это аномалия, вероятность которой среди нескольких миллиардов будущих опытов чрезвычайно мала. И все же теоретически существует возможность двух или трех повторений.

Чело Сына просветлело, и странная улыбка, последний отблеск его недавнего человеческого обличья, озарила его божественное лицо.

Перевела с французского М. Тайманова

Пьер Буль

Чудо

Аббат Монтуар был ревностным священником, ученым-теологом и проповедником, красноречие которого, принимая богатые и разнообразные формы, трогало сердца простых людей и наводило на глубокие размышления просвещенные умы.

Он много времени посвятил изучению естественных и философских наук. Он интересовался всевозможными исследованиями и знал все последние достижения человеческого разума. Он извлекал из них неожиданные и поразительные доводы, верность и оригинальность которых привлекали внимание избранного круга ученых. Некоторые неверующие знаменитости были даже пленены логикой его мысли и регулярно посещали проповеди. Тонкость его рассуждений не вредила ему в глазах простых людей, так как он умел изложить учение в форме, доступной их пониманию; когда его критический ум анализировал наиболее сложные современные теории, доказывая, что все они ведут к укреплению истинной религии, он обращался к верующей массе; он вызывал в памяти этих людей простые, иногда наивные образы и передавал им пламя своей веры словом доходчивым и волнующим.

Он пользовался всеобщим уважением, и церковные власти видели в нем будущее светило. Несмотря на проявляемую к нему благосклонность, он всегда держался просто, вел скромное существование, и, пока его не призвали на пост, более соответствующий его заслугам, он совершал богослужения в маленькой церкви, где его проповеди привлекали многочисленных слушателей.

В этот день аббат поднялся на кафедру, моля господа даровать ему красноречие, которое трогает души. Появившись на помосте, он несколько мгновений собирался с мыслями, затем осенил себя крестом и начал проповедь.

— Братья мои, — сказал он, — сегодня я хочу рассказать вам о чуде, этом удивительном и необычайном проявлении бесконечного могущества господа, который благоволит иногда открыть перед нашим грубым сознанием свое присутствие в материальном мире.

Я покажу вам в связи с этим ложность взгляда, распространенного в прошлом веке и пропагандируемого некоторыми еще сегодня, хотя он был отвергнут всеми истинными учеными: я хочу рассказать о так называемом конфликте между религией и наукой, между верой и разумом. Никогда еще не было более глубокого заблуждения, чем это противопоставление одного другому.

Мы, верующие, чувствуем реальность и даже необходимость чуда. Я говорю «реальность», так как было бы нелепо ставить под сомнение бесчисленные свидетельства о чудесах, исходящие из различнейших источников, — как самые ученые толкования, так и самые наивные заявления. Я осмеливаюсь добавить «необходимость», так как мы не можем представить себе, чтобы бог в своем милосердии не являл бы нам иногда знак, доступный нашему пониманию, преодолевая этим пропасть, разделяющую его совершенство от нашей недостойности.

Но я хочу, братья мои, обратиться сегодня к тем, кто не вполне постиг божью благодать и чей разум требует доводов. Ну что ж! Даже наиболее требовательным из них наука, никогда не находящаяся в противоречии с религией, дает сегодня исключительные основания верить в чудо и бросает ослепительный свет на его глубокий смысл.

Он сделал паузу, опустив взгляд на ближайшие к кафедре ряды. Он увидел там доктора Фэвра, видного ученого, одного из своих товарищей по колледжу. Аббат Монтуар сохранил с ним дружеские отношения, несмотря на то что доктор был неверующим и не скрывал этого. Они часто вели долгие споры, после которых доктор, уважавший всякие убеждения, отдавал должное мудрости и проницательности священника, не расставаясь, однако, со своим скептицизмом…

Доктор Фэвр пришел, как он это иногда делал, послушать своего друга. Он внимательно слушал. Их взгляды встретились, и аббат Монтуар продолжал, возвысив голос:

— Великие естественные законы! Братья мои, мы знали эпоху, когда люди в своей гордыне думали, что они абсолютно и окончательно возвели в закон некоторые явления, которые поражают наше несовершенное сознание, и хотели видеть в этих механических правилах крайнее выражение всякой реальности. Послушайте, что в прошлом веке сказал Лаплас: «Разум, который в какой-то определенный момент познал бы все силы, движущие природой, и взаимоположение существ, составляющих ее, — если бы даже он был достаточно широк, чтобы подвергнуть эти данные анализу, — охватил бы в единой формуле закон развития как самых крупных тел Вселенной, так и мельчайших атомов; ничто не осталось бы неясным для него, и Будущее предстало бы, как и Прошедшее, перед его взором».

Вольнодумцы отказывались тогда признать возможность хоть одного исключения из того строгого порядка, который они начинали познавать. Они упивались их новым открытием: «природу» и эти законы, которые должны были бы раскрыть им божественное величие, они считали подвластными самим себе. Тот, кто еще признавал бога, оскорблял его, ограничивая его могущество.

Братья мои, надо было вернуться к смирению, как более соответствующему нашему положению. Наука наиболее материалистическая, та, что обращается все время к фактам и опыту, вынуждена признать сегодня свое бессилие: она не может все понять и все объяснить. Я хочу вам прочесть сейчас отрывок из книги, написанной одним из наших великих физиков: «Рамки, столь жесткие, столь прочные на вид, которые держали науку в течение пятидесяти лет, оказались слишком узкими, чтобы охватить все явления… нужно отказаться, и возможно навсегда, от выдумывания скрытых пружин, которые якобы управляют Вселенной… Эти воображаемые механизмы, в сущности несколько ребяческие, все разбиты…»

Вы видите, мы очень далеки от детерминизма Лапласа! Но вернемся к чуду, коим мы занимаемся сегодня. Современная наука была вынуждена признать возможность исключений из законов, считавшихся незыблемыми. Тот, кто глубоко проник в сущность бытия, больше не осмеливается утверждать, что такая-то причина при таких-то обстоятельствах непременно произведет определенный эффект. Они говорят теперь только об очень больших вероятностях. Они заметили, заглянув поглубже, что эти законы по своей сути нисколько не противоречат чудесным проявлениям. Они признали, что нет ничего ни в самом существе воды, ни в законах, управляющих ее молекулами, что мешало бы ее превращению в другую жидкость или препятствовало бы убыванию морских приливов. Явления такого рода хоть и очень невероятны, но возможны.

Поймите же меня, братья. Эта невероятность огромна. Она головокружительна. Я совсем не хочу ее преуменьшать. Наоборот, я столько же настаиваю на «возможности», доказывающей предвидение и мудрость бога, сколько и на «чрезвычайно исключительном» характере подобных явлений, который заставляет сиять его величие, когда он их вызывает. Несомненно, наш создатель хотел подчинить природу гармоническим законам, и какое-либо отклонение от их ритма требует — мы это чувствуем и знаем — стечения столь необычайных обстоятельств, что оно не может произойти без внешней воли и толчка. Наши математики доказали, что материя, предоставленная одним только силам случайности, имела бы вероятность испытать подобное отклонение лишь на такой период, продолжительность которого нас пугает, будучи вне всяких пропорций, предусмотренных для нашей Вселенной. Это исключение, соответствующее, однако, сверхчеловеческим масштабам, бог оставил для себя, чтобы иногда демонстрировать его. Это чудо…

Священник продолжал развивать эту тему, которая, он знал, способна заинтересовать людей определенного склада ума, в особенности его друга, доктора Фэвра, не спускавшего с него глаз. Он закончил эту первую часть своей проповеди, напомнив о тайне жизни и призвав верующих подумать о ее характере неизменного чуда.

— Как не верить в чудо, братья мои, когда мы имеем перед собой живые существа, это яркое проявление божественного всемогущества! Любая из их клеточек представляет удивительное чудо, величественное сооружение, каждый камень которого цементирован одним из этих необычайных отклонений от законов материи и случайности…

Затем он построил речь так, чтобы она была понятна простому народу, напомнил несколько самых прославленных чудес и закончил проповедь, превознося добродетели избранников, отмеченных богом для свершения чудес.

— Преклонимся, братья мои, пред его мудростью и высочайшим беспристрастием. Он не придает значения мирским различиям. Самое высокое качество души, в его глазах, — это вера. В молитве он ценит лишь ее искренность. Она может тронуть его, будь то молитва ученого апостола или смиренной крестьянки.

Счастливы те, чья вера не может стать сильнее от доказательств, так как бог даровал им способность интуитивного познания! Счастливы просто верующие! Они знают, еще до того, как поняли, что господь все может, так как он бог. И часто одного из них он наделяет частицей своей власти для свершения чуда. Да будет так.

Аббат Монтуар сошел с кафедры, сопровождаемый шепотом покоренной аудитории. После службы доктор Фэвр пришел к нему в ризницу и поздравил с проповедью.

— Я убедил тебя? — спросил священник.

— Я думаю, тебе это удалось бы, если бы меня можно было убедить словами. Увы! Я никогда еще не видел чуда.

Несколько дней спустя в церкви, после полудня, священник слушал исповеди многочисленных кающихся, жаждавших получить отпущение грехов. Он кончил поздно, произнес короткую молитву и после того, как ушли последние верующие, направился в ризницу.

— Господин аббат!

Он остановился и увидел возле прохода в ризницу женщину, на вид простого звания. Все это время она ожидала его, не в силах победить свою робость, пока не увидела, что он уходит.

— Господин аббат! Умоляю вас!

Тронутый этим патетическим тоном, он подошел к ней. Женщина дрожащей рукой протянула ему письмо и едва слышно произнесла:

— Это вам, господин аббат, от доктора Фэвра.

— От доктора Фэвра?

Она была так взволнована, что не могла ответить ни слова. Опустив глаза, она нервно перебирала концы своей шали. Аббат Монтуар заговорил с ней голосом, полным доброты:

— Я не могу читать здесь. В церкви слишком темно. Пойдемте со мной.

Он хотел пропустить ее вперед. Она запротестовала и сделала какой-то жест. Тогда он заметил, что она была не одна. В полутьме вырисовывался чей-то силуэт.

— Это мой сын, — тихо сказала она.

— Пройдите вдвоем, — сказал заинтересовавшийся священник.

Она направилась к сыну, который стоял неподвижно, словно врос в стену. Он не сделал ни одного движения, пока она не взяла его за руку. Аббат Монтуар увидел, что тот ходит на ощупь, с палкой. Он помог им войти в ризницу и, ни о чем не спрашивая, подошел к свету, чтобы прочитать письмо.

«Мой дорогой друг!

Не думай, что в моей просьбе есть хоть малейшее желание бросить тебе вызов. Ты меня знаешь достаточно, чтобы быть уверенным, что я серьезно отношусь к серьезным вещам, и одному лишь богу известно, серьезно ли то, о чем я хочу тебе сказать! Я сделал все возможное, чтобы отговорить тетушку Курталь пойти к тебе. Кончилось тем, что я, наконец, уступил ее просьбам и дал ей это рекомендательное письмо. Она уже много лет ведет хозяйство в нашей семье и заслуживает, чтобы ей помогли в ее несчастье.

Она хочет во что бы то ни стало привести к тебе своего сына Жана, двадцатичетырехлетнего парня, ослепшего на фронте. Моя наука не в силах ничего сделать для него: он неизлечим. Его мать знает тебя давно. Она ходит на все твои проповеди.

Послушав последнюю, она вообразила, что ты можешь вылечить ее сына, и хочет попросить тебя умолить бога совершить чудо. Я едва осмеливаюсь передать тебе ее просьбу. Не осуждай меня и сделай все возможное, чтобы она вняла доводам рассудка, не приходя в отчаяние; что касается меня, то я отказался от этого. Нет ни малейшей вероятности излечения. Кроме того, ранение повлияло на его рассудок. Это лишенный разума бедняга, который живет только благодаря любви и заботе своей матери. Я еще раз прошу, извини меня».

Аббат Монтуар был растерян и недоумевал. Умоляющий взгляд женщины тревожно вопрошал его. Слепой, стоявший одеревенело и неподвижно, казалось, ничего не чувствовал. Так как священник в нерешительности молчал, женщина бросилась к его ногам:

— Умоляю вас, господин аббат. Я знаю, что не должна просить вас об этом, но лишь вы один можете что-то сделать для него. Доктор говорит, что это невозможно, но врачи часто ошибаются. Я знаю: бог вас услышит. У меня не было больше надежды, но после того, как я послушала, что вы говорили о чуде и как хорошо рассказали, что бог все может, надежда вернулась ко мне. Я словно свет увидела. Я почувствовала, что господь может вылечить моего сына и что вы один способны как следует попросить его об этом. Раньше мне говорили, что он творит чудеса, но никто еще не дал мне понять это, кроме вас. Господин аббат, простите мне мою смелость, но нужно, чтобы вы вместо меня обратились к господу с молитвой, ведь я не умею; нужно, чтобы вы попросили его вернуть зрение моему сыну!..

— О бедная женщина, — проговорил взволнованный священник.

Он не знал, что сказать. Он был потрясен этой трогательной верой. Он пробормотал жалкие слова утешения:

— Дочь моя, это страшное несчастье для вашего сына и для вас. Господь послал вам тяжелое испытание. Но кто знает, не хранит ли он самые большие благодеяния для того, кого так жестоко поразил? Я обещаю вам молиться за вашего сына, но — увы! — я не обладаю чудодейственной силой. Я всего лишь простой смертный, как и вы…

— Я на коленях умоляю вас, господин аббат. Я уверена, что, если вы по-настоящему захотите, бог услышит вас. Мне сказали, что вы обратили в веру многих неверующих ученых, потому что вы знаете слова, которые трогают душу. Я чувствую, что вы можете сделать чудо. Те, кто вылечивал калек, не знали сначала, что это в их власти: вы это сами сказали, господин аббат.

Он заставил ее встать. Он не знал, что ей ответить. Обычно так легко находивший слова, священник упрекал теперь себя за недостаток доводов. Он мучительно вопрошал свой разум.

«В самом деле, — думал он, — божьи избранники не подозревали о своем даре до тех пор, пока он не открывался в них. Имею ли я право не попытаться?.. Но как можно так думать! Я говорю вздор… И такой безнадежный случай! Фэвр утверждает, что нет никакой надежды на выздоровление… С другой стороны, как можно оттолкнуть ее просьбу? Как могу я, ничего не попытавшись, обескуражить эту веру, столь наивную и возвышенную, я, призывавший верить в бесконечное милосердие? Она обвинит меня в лицемерии и навсегда отвернется от религии и ее служителей».

Наконец он принял решение.

— Дочь моя, — сказал он, — я буду молить господа смилостивиться над несчастьем вашего сына, но при одном условии. Я не могу скрывать от вас, что чудо — явление чрезвычайно редкое. Вероятность его свершения ничтожна…

Его речь еще носила отпечаток той изощренности и тонкости языка, какой отличалась его проповедь. Он клял себя за то, что не мог найти в этот момент более простых слов.

— Бог допустил, чтобы ваш сын ослеп. Как во всех его действиях, здесь есть причина, которой нам не постичь. Я попрошу его вернуть ему зрение, но вы должны обещать мне, что, если он не внемлет моей мольбе — а это, увы, вполне вероятно ввиду моей недостойности, — вы должны обещать мне не предаваться отчаянию и не таить в сердце никакой обиды. Пути господа неисповедимы, и не нам, смертным, судить его.

Женщина поблагодарила его и пообещала. Ей было ясно одно — он согласился, и она стала настаивать с внезапной страстностью:

— Сейчас же, господин аббат, нужно молиться сейчас же. И в церкви, у подножия алтаря. Я уверена, что так будет лучше.

Она преобразилась. Вера придала ей такую властность, перед которой священник чувствовал себя беспомощным. Она подавляла его; он согласился и тут же раскаялся, охваченный стыдом, словно принимал участие в какой-то преступной комедии. Но женщина уже взяла сына за руку и тащила его. Тот подчинялся как автомат.

Она заставила его опуститься на колени перед алтарем, отошла на несколько шагов и стала неподвижно, молитвенно сложив руки. Аббат Монтуар почувствовал, как его душа разрывается от горечи сострадания и сомнений.

«Несчастная! — думал он. — Какой жестокий обман, какое ужасное разочарование ожидают ее! Бог мне судья! Он один скажет, грех ли я совершаю или благодеяние».

Он тоже стал на колени, закрыл лицо руками, попросил еще раз господа простить его за эту дерзость и начал тихо молиться:

— Ты, кому ни одно существо не безразлично. Ты, для которого нет ничего невозможного. Ты, который можешь воскресить мертвого и лишить жизни живого, смилуйся над несчастным. Я едва осмеливаюсь просить тебя на коленях: вылечи этого калеку. Я знаю, что недостоин просить об этой милости, но молю тебя, если ты хочешь, прояви всемогущество и милосердие.

Он долго стоял на коленях, но его губы без конца повторяли одни и те же слова. Слепой, находившийся рядом, не сделал ни одного движения. Позади женщина не спускала с них мучительно-тревожного взгляда. Наконец священник скорбно, с тяжелым чувством поднялся. Женщина не двигалась. Она ожидала от него чего-то еще.

— Нужно, — сказала она, дрожа, — чтобы вы дотронулись до его век и громко что-нибудь сказали, обращаясь к нему, как это делал Христос.

Аббат Монтуар почувствовал, что слабеет. Волна отчаяния захлестнула его: он проклинал себя за то, что должен был еще раз уступить ей. Он не мог уже отступать. У него больше не было для этого ни сил, ни мужества. Он изопьет эту чашу до дна. Он доведет свою молитву до святотатства. Еще раз обвинив себя в крайней самонадеянности, он возложил руки на неподвижные веки.

— Господь, я прошу тебя как о необычайной милости: вылечи этого несчастного.

И он громко сказал слепому:

— Прозри!

Его душу терзали угрызения совести. Его скорбь превзошла человеческую. Он отвернулся, чтобы скрыть рыдания.

И тут внезапно в глазах калеки вспыхнул огонь. Пламя жизни преобразило вдруг его одеревенелое лицо. Он поднес к нему руки, затем опустил их, громко крикнув:

— Свет!

Потом он медленно направился к свечам, которые слабо освещали внутренность церкви.

Если бы молния поразила аббата Монтуара, он не был бы в столь глубоком оцепенении. Он стоял окаменев, не в состоянии ни говорить, ни дышать, ни чувствовать. Женщина, мертвенно-бледная, дрожала, держась за стол причастия. Она издала стон, когда сын повернулся и зашагал к ней. Вместе со зрением к нему вернулся и рассудок. У нее хватило, наконец, сил протянуть к нему руки, и они обнялись, рыдая.

— Я это знала, — бормотала она, — я знала, что бог вас услышит, господин аббат, будьте благословенны среди самых великих святых!.. Какое счастье! Я поставлю свечи… Я буду ходить на все мессы, я совершу паломничество… Ты видишь, Жан, ты видишь! Благодари, о, благодари же господина аббата, которому ты обязан этим чудом! Как сможем мы доказать нашу признательность?.. Вот все деньги для ваших бедных. Я дам вам еще…

От радости она словно потеряла голову. Аббат Монтуар еле слышно произнес:

— Это не меня надо благодарить, а Его. Лишь Он все может.

— Господи! Неблагодарная, я еще не стала перед Ним на колени!

Она пала ниц у алтаря, касаясь лбом пола.

— Да, на колени, — снова проговорил священник с отсутствующим видом.

Казалось, он не вполне пришел в себя. Он созерцал ее, распростертую на полу, так, словно не имел никакого отношения к происходящему.

— На колени, — повторил он без всякой интонации.

Затем, придя в себя:

— Мы тоже, сын мой, станем на колени и возблагодарим господа за эту необычайную милость.

Они оставались на холодном мраморе в течение долгих минут. Мать и сын страстно молились. Священник пытался отогнать одолевавшие его противоречивые чувства, чтобы оставалось место лишь для чувства благодарности. Ему было мучительно трудно сосредоточиться даже для простой благодарственной молитвы. Наконец он встал. Женщина последовала его примеру. Ее сын смотрел вокруг, ослепленный светом. Мать, казалось, немного успокоилась. Они молчали минуту, затем аббат Монтуар спросил с тревогой:

— А вы уверены, что до этого он не видел?

— Уверена ли я! Я достаточно много плакала и проклинала наше несчастье. Я сходила с ума от него! Я не сказала вам, господин аббат, но я была готова обратиться к дьяволу. Я ходила к знахарям. Я не могу передать вам, чего я только не испробовала… Какой же глупой я была, что не доверилась Ему, Ему, который может все, как вы это говорили на кафедре, господин аббат!

— Да, все, абсолютно все, как я говорил это на кафедре, — повторил он машинально. — Но скажите мне точно: что говорил доктор Фэвр?

— Теперь я могу вам признаться. У него не было никакой надежды. Он дал мне это понять не сразу, потому что он добрый человек. Я не помню его объяснений. Он говорил про сожженные ткани, про… о! все это кончено теперь. Он будет очень удивлен, когда увидит моего сына. Это вы оказались правы, господин аббат, вы, а не врачи. Я еще помню ваши слова. Вы говорили, ученые не могут сегодня больше утверждать, что чудо невозможно.

— Да, — повторил аббат тем же отсутствующим голосом, — это я оказался прав.

Она неотступно, с изумлением, к которому внезапно присоединилось беспокойство, следила за живым теперь взглядом сына.

— Ты хорошо видишь, Жан? Как раньше? Скажи, что ты видишь?

— Да, — с неожиданной горячностью воскликнул священник, словно внезапно проснувшись, — расскажи нам, что ты видишь, расскажи, что ты чувствуешь! Скажи мне, что ты чувствовал, когда я положил руки на твои веки, в самый момент свершения чуда.

— Я вижу свет, — молвил молодой человек, — как раньше. Я почувствовал какой-то толчок, и у меня было ощущение, будто я проснулся после долгого сна. Я не могу объяснить лучше. До этого все было черно, и внутри и снаружи. А это было как поток света у меня перед глазами и во мне.

— Боже мой, я считаю это чудом, — пробормотал священник, снова впавший в задумчивость. — Добрая женщина, вам нужно скорее отправиться к доктору Фэвру, чтобы он обследовал вашего сына.

— Мы пойдем к нему сейчас же, господин аббат.

«Я тоже пойду к нему, — подумал священник. — Я должен знать его откровенное мнение. Он выскажет его мне. Это объективный ученый и хороший советчик. Он скажет мне, как нужно расценивать столь необычайное событие».

Аббат Монтуар не знал, что еще сказать. Он испытывал головокружение и желал ухода своих посетителей, признательность которых смущала его. Им овладело властное желание обдумать происшедшее.

Наконец мать и сын ушли. Оставшись один, в тишине, у подножия алтаря, он попытался сосредоточиться. Он не мог преодолеть душевной тревоги, которая, он чувствовал, росла в нем и мешала его молитве. Он вскоре вышел из церкви, погруженный в мысли, инстинктивно, почти с отвращением отстранившись от калеки, который сидел на своем месте около входа и с мольбой протягивал к нему руку.

Аббат Монтуар провел лихорадочную и беспокойную ночь, перебирая в уме все подробности события. К утру, не найдя облегчения, он решил прежде всего пойти рассказать о своей тревоге настоятелю.

Архиепископ принял его, как только он пришел, с явно выраженной благожелательностью.

— Мы были восхищены, — сказал он, — узнав, что ваша последняя проповедь вызвала достойный примера отзвук не только среди верующих, но и среди людей, которые обычно мало интересуются нашими усилиями. Я рад передать вам мои искренние поздравления.

— Ваше высокопреосвященство, не смотрите на меня как на проповедника, явившегося слушать похвалы своим малым заслугам. Я пришел, чтобы смиренно поведать вам о сверхъестественном событии, которое произошло вчера вечером в моей церкви, и рассказать о той глубокой тревоге, в которую оно меня повергло!

— Сверхъестественное событие, сын мой? — спросил архиепископ, поднимая на него глаза.

— По крайней мере все, кажется, говорит об этом, монсеньер. Оно меня настолько потрясло, что я больше не знаю точно, как его расценивать. И я не осмеливаюсь это делать из опасения совершить грех гордыни или недостатка веры.

Он казался жертвой искреннего волнения. Архиепископ смотрел на него с любопытством.

— Сын мой, — сказал он, — самые мудрые умы терпят иногда временные поражения. Поведайте мне причину вашего волнения, и с божьей помощью мы найдем средство против него.

— Вот, ваше высокопреосвященство: несколько дней назад я, как вы уже знаете, читал проповедь о чуде как одной из статей нашей веры. Я старался, как мог, убедить неверующих и колеблющихся. Вчера после исповеди ко мне подошла женщина со слепым сыном. Она стала умолять меня испросить у господа чуда — исцелить ее сына. Я не решался. Я видел в этом зло, кощунственное искушение господа. Но в конце концов против своего желания я согласился — из жалости. При виде ее слез я осмелился даже возложить руки на глаза калеки. И тут же раскаялся в этом, как в грехе гордыни. О ваше высокопреосвященство! Лишь только я прикоснулся пальцами к его векам, произошло чудо. Слепой увидел свет! Он видит. Его мать и он преисполнены благодарности, а я… я не знаю, что думать. Я пришел просить у вас совета.

Архиепископ смотрел на него с возраставшим удивлением и долго думал, прежде чем заговорить.

— Сын мой, — сказал он наконец, — если бы мне рассказал об этом кто-нибудь другой, а не вы, чья осторожность и скромность мне известны, не скрою, у меня было бы большое сомнение. Вы знаете, что знаки такого рода редки; это и придает им столь великую ценность. Церковь требует самых серьезных доказательств и обилия проверенных свидетельств, прежде чем дать оценку такому событию. Разумеется, господь может вызвать сверхъестественное явление. Нужно лишь знать, когда он это хочет и не будет ли искушением его просить оказать знак своей милости в каком-то частном случае.

— Монсеньер, это как раз то, о чем я говорил себе перед тем, как обратиться к нему с молитвой…

— Кроме того, — продолжал прелат, — и мне нечего прибавить по этому поводу такому ученому, как вы, — случаи заблуждений бесчисленны. Иногда самые мощные умы оказываются в плену видимости.

— То же самое я твержу себе со вчерашнего дня, монсеньер. Но эту женщину ко мне направил мой друг, доктор Фэвр, один из самых знаменитых врачей нашего времени. Он категорически заявил, что больной не может быть вылечен… Да и как сомневаться, если чудо произошло рядом со мной, под моими руками, без чьего-либо вмешательства?!

— Я повторяю, сын мой, — властным голосом снова заговорил архиепископ. — Чудо — это явление поистине исключительное. В этом вопросе мы, служители церкви, обязаны проявлять беспощадный критический подход, быть может, более, чем другие. Не забывайте, что враги религии, и ваши и мои, всегда подстерегают нас в наших возможных заблуждениях, чтобы использовать их против нас. Их приемы многочисленны. Прежде всего следует иметь в виду обман…

— Это было моей первой мыслью, — признался священник, — но она показалась мне невероятной в данном случае.

— Тогда отклоним ее. Остаются другие. Крупный ученый, сказали вы, осудил несчастного на вечную слепоту? Вы сами знаете, что наука не непогрешима. Вполне возможно, даже вероятно, — и это самое разумное мнение, какое я мог бы высказать, — что он ошибся в диагнозе, приняв временное заболевание за неизлечимый недуг. Разве анналы науки не являют нам многочисленные примеры подобных заблуждений? В этом случае не было бы необходимости призывать чрезвычайное вмешательство нашего всемогущего господа, вмешательство, которое мне кажется просто невероятным… Не нужно думать, сын мой, — добавил он снисходительно, — что обилия добродетелей и талантов, как у вас, достаточно для того, чтобы вызвать этот столь редкий божеский знак, то чудо, которое является одним из дивных проявлений божества и одной из наиболее прочных статей нашего учения.

— Не думаете ли вы, ваше высокопреосвященство, что было бы грехом гордыни поверить в чудо в данном случае?

Он спросил об этом с какой-то странной интонацией, так, словно утвердительный ответ облегчил бы его душу. Архиепископ, казалось, был недоволен и снова задумался.

— Я не могу еще высказать окончательного мнения, сын мой, и, говоря со всей откровенностью, я опасаюсь это делать. Но вы должны успокоиться. Я чувствую, что вы искренни, а кажущаяся видимость вводила в заблуждение более мудрых людей, чем вы. Даже сами святые иногда бывали в плену галлюцинаций!.. Я полагаю, что нам нужно подождать других свидетельств, кроме вашего и этих двух простых душ, прежде чем предположить — и с какой осторожностью! — возможность прямого вмешательства. Подумайте только, сын мой! От прикосновения ваших рук, в вашей церкви!

— Да, — как эхо повторил священник. — От прикосновения моих рук, в моей церкви, в наши дни. Именно об этом я и думаю со вчерашнего дня.

— А этот несчастный? Вы мне сказали, что он был не в полном разуме. Не был ли он сам жертвой какой-нибудь галлюцинации? Какого-нибудь приступа безумия?

— Он видит, — сказал аббат Монтуар, — и к нему вернулся рассудок. Сегодня утром я получил от него большое, письмо, в котором он говорит о своем счастье и заверяет в своей вечной признательности.

— Как бы там ни было, я вам советую еще раз спокойно и хладнокровно подумать, — заговорил архиепископ после некоторого молчания. — И конечно, подождите заключения доктора Фэвра. Когда он снова осмотрит этого молодого человека, вполне возможно, он сам признает, что ошибся в диагнозе. Идите с миром. Я буду молить господа снова даровать вам покой.

Возвратившись от архиепископа, аббат Монтуар подверг строгому анализу свои мысли. Событие уже несколько отошло назад, и он стал сомневаться в своих собственных чувствах. Рассудительные слова архиепископа его немного успокоили. Ему удалось убедить себя, что он был введен в заблуждение кажущейся видимостью чуда, и словно почувствовал от этого облегчение. Он решил, не откладывая, пойти к доктору Фэвру.

«В конце концов, — думал он, ожидая у двери своего друга, — в основе всего этого лежат физические и материальные причины. Необходимо их тщательно изучить, прежде чем прийти к окончательному заключению».

Едва завидев сутану аббата в зале ожидания, доктор Фэвр бросился к нему, заставил пройти вперед мимо других посетителей и, бормоча какие-то слова извинения, ввел в свой кабинет. Он казался крайне возбужденным. Он не дал своему другу времени объясниться.

— Я ждал тебя с нетерпением! Ты пришел, я полагаю, по поводу Жана Курталя? Его мать вчера вечером привела его ко мне. Это самый поразительный случай, какой я имел возможность видеть за всю мою практику, и я еще не пришел в себя от потрясения, которое испытал. Выслушай меня! Ты, конечно, знаешь, что наука часто ошибается. Я не являюсь одним из ее фанатичных ревнителей. У меня бывали заблуждения, и я каждый раз их признавал. Во многих случаях все, что мы, медики, можем сказать, — это «может быть» или «вероятно».

Доктор помолчал, затем снова начал с некоторой торжественностью:

— Однако в данном случае не было, поверь мне, ни малейшей возможности заблуждения. По выходе Жана Курталя из больницы, где все врачи считали его неизлечимым, я лично занялся им, так как его мать, я говорил тебе, служит в моей семье в течение многих лет и ее отчаяние тронуло меня. Он был обследован мной и некоторыми моими коллегами, самыми крупными специалистами. Никогда ни один случай не был проанализирован с такой добросовестной тщательностью, и все мы пришли к единому мнению: он не мог видеть. Причина была абсолютно материальной. Я не хочу входить сейчас в долгие объяснения — я оставляю их для доклада, который собираюсь представить в академию, — он не мог видеть, говорю я тебе! Я сообщил о происшедшем двум моим коллегам. Они тоже взволнованы. Как врачи, мы можем заявить лишь следующее: этому выздоровлению не может быть дано никакого научного объяснения. Я оставляю тебе, священнику, делать выводы. Но этот случай, невозможный в моем понимании, обязывает меня признать сверхъестественное вмешательство и заявить: это чудо…

— О! Чудо! — невольно воскликнул аббат Монтуар.

Он не мог сдержать протеста. В нем еще жили слова архиепископа и возражения его собственного разума. Доктор, который, казалось, все более и более приходил в волнение, не слушал его и с жаром продолжал:

— Это чудо! Ни один здравомыслящий человек не станет отрицать этого! Ты можешь рассчитывать на меня, если тебе понадобится представить самые убедительные доказательства[83]. После события, столь изумительного, я не могу признать ни одну причину, кроме того, кому ты служишь, и другого орудия, кроме могущества веры, которое привлекло его внимание к обездоленному существу.

— Могущества веры, — машинально повторил священник.

— У меня есть много что сказать тебе. Этот чудесный знак был для меня откровением. Я должен признаться, что поистине переродился и испытываю необходимость пересмотреть большинство моих взглядов. До сих пор я был тем, кого принято называть человеком свободных взглядов, не атеистом, но скептиком. Никакие доводы не казались мне достаточно убедительными, и я не верил в возможность найти истину в метафизическом мире. Я испытываю необходимость произнести публичное покаяние. Я так взволнован сегодня, что не могу выразить ясно свои мысли; я должен в ближайшее время привести их в порядок. Если ты позволишь, я приду к тебе через несколько дней, и мы подробно поговорим.

Священник смотрел на него с изумлением, не в силах удержаться от чувства зависти. Он пробормотал слова благодарности. Он смутно понимал, что в этом превращении надо было видеть новое божественное вмешательство, но, будучи во власти мучительного сомнения, не мог воздавать господу хвалу, как это следовало бы делать.

Он отправился домой пешком. По дороге он неустанно снова переживал сцену, не дававшую ему покоя. Он призывал на помощь все средства религии, своего опыта и знаний, пытаясь прийти к такому заключению, которое бы удовлетворило его сердце и ум. Занятия науками приучили его анализировать свои мысли. Еще раз он пересмотрел мельчайшие детали чудесного события и подверг критике все его обстоятельства, снова вспомнив с беспощадной ясностью все сомнения, которые его осквернили.

«Женщина меня умоляла. Я уступил, но с отвращением, из жалости к ней и по собственной слабости. В тот момент, когда я протянул руки и произнес твое святое имя, господь, я просил тебя простить меня за святотатство. Я не могу скрыть от тебя этого. У меня не было веры. Я не верил. Ни секунды я не думал, что ты можешь внять моей мольбе!..

Лицо юноши застыло, как во время молитвы, глаза его были мертвы. Ни малейшего проблеска разума не было в его лице. И вдруг под моими пальцами его веки начали трепетать. И в тот момент, когда я почувствовал, как этот взгляд рождался в ответ на призыв моей неверной молитвы, даже в тот момент я не мог в это поверить. Я, который проповедовал, чтобы убедить скептиков, который пробуждал наиболее глубокие доводы сердца и разума, чтобы зажечь веру в твое бесконечное могущество, я — даже в твоем присутствии — сомневался. И сейчас еще я умоляю тебя: заставь меня почувствовать это чудо, которое не вызвало во мне никакого отзвука».

Аббат Монтуар украдкой вышел из церкви, он был узнан толпой калек, поджидавших его, чтобы броситься к нему, умоляя призвать на них милосердие божие.

Три месяца прошло со времени исцеления слепого. Среди населения разнесся слух, что священник делает чудеса. Каждый вечер, какие бы предосторожности аббат Монтуар ни предпринимал, чтобы пройти незамеченным, его неотступно преследовали десятки калек, ожидавших его выхода часами. С каждым днем эта пытка становилась все более мучительной.

Сегодня волнение, испытываемое им при виде всякого молящего калеки, показалось ему невыносимым. Они хватались за его сутану и не отпускали его. Они не довольствовались словами утешения, с которыми он обращался к ним. Их не удовлетворяло обещание молиться за них. Каждый требовал, чтобы священник взял его за руку и привел к подножию алтаря, где проявила себя всемогущая сила. Каждый требовал, чтобы он возложил руки на его страждущее тело, призывая провидение смилостивиться над его несчастьем и сделать его здоровым.

Аббат Монтуар попытался уйти от них: как сможет он, не будучи безбожником, совершить церемонию, которая все время казалась ему преступной пародией? Как осмелится он еще раз подражать священным жестам Христа и самых великих среди божьих избранников? Ему казалось, что границы, отделяющие суеверие от истинной веры, стираются. Разве дерзнет он повторить десять, двадцать раз те религиозные обряды, которые наполняли его ужасом и были осуждены вышестоящей духовной властью?

Архиепископ дал ему понять, что на эти демонстрации смотрят не совсем благосклонно. После заключений доктора Фэвра, подтвержденных его учеными коллегами, после доклада, представленного в академию, в котором все медики доказывали сверхъестественность излечения, скептицизм прелата слегка покачнулся. Он сообщил о необычайном событии в Рим, где, встреченное сначала с недоверием, оно теперь тщательно изучалось. В ожидании папского решения архиепископ держался очень сдержанно.

Аббат Монтуар поднял голову и попытался уйти. Причитания стали более настойчивыми. Яд сомнения проник еще глубже в его душу.

А если все же бог действительно выбрал его, его, недостойного, чтобы заставить сиять свое величие? Если это было настоящее, подлинное чудо? Как в таком случае отказаться воспроизвести снова ради этих простых и доверчивых душ тот жест и те слова, которые вызвали однажды божественное вмешательство? Уклониться от этого будет самой жалкой неблагодарностью. Не явится ли это отрицанием высшей милости? Не будет ли именно это грехом?

Он сдался и уступил еще раз мольбам слишком невыносимым. Он схватил одного из несчастных, который ходил на костылях. Он притащил его в церковь, бросил к подножию алтаря и возложил руки, произнося горделивые слова. Ничего не последовало за этим. Со времени чуда со слепым сверхъестественная сила больше не выказывала себя. Священник стоял, охваченный стыдом, растерянный, держа руки на больной ноге калеки. Уже другие толкались, чтобы занять его место. Аббат Монтуар совершил обряд над всеми, пропуская их одного за другим.

Чудо, которое он ранее сотворил, не отпускало его от себя и обязывало нести этот крест до конца. На каждую рану, на каждое уродство он возлагал свои руки, как когда-то делал Христос и отцы церкви. Он возненавидел это место у подножия алтаря. При каждом повторении он должен был делать сверхчеловеческие усилия, чтобы не проклинать наивное, безумное доверие этих существ, не упрекать их, как в нелепом самомнении, в этой слепой вере, которая причиняла ему невыносимые муки, не извиняться с притворным доброжелательством за то, что чудо — это исключительная милость, не кричать о своем стыде, когда в момент возложения рук он замечал в их глазах пламя бессмысленной надежды, отсылать их с утешениями, когда после предвиденной им неудачи он замечал, как на лицах появлялось выражение отчаяния и злобы.

Ему удалось сдержать до конца свое возмущение. Более двадцати раз он повторил бесполезный жест и произнес напрасные слова. Одна женщина подошла последней. На вид она не страдала никакой болезнью. Она робко приблизилась и после тысячи недомолвок попросила его умолить бога, чтобы он позволил ей стать матерью. Выставление напоказ подобного недомогания заставило его вскочить и бежать из храма, едва сдерживая слезы ярости и отчаяния.

Он дошел до своего жилища, проходя по темным улицам, с опущенной головой, опасаясь быть узнанным, что уже случалось не раз, так как энтузиазм его поклонников начинал превращать его в знаменитую личность.

Дома он принялся, как делал это каждый вечер, за изучение доклада доктора Фэвра. Доктор сам принес его в тот день, когда пришел объявить о своем решении стать приверженцем церкви и просить советов у друга, в котором он видел теперь своего духовного наставника.

Аббат Монтуар не почувствовал никакой радости от этого блестящего превращения. Он жадно погрузился тогда в чтение доклада. Он заставил дать тысячу объяснений, не довольствуясь пониманием общего смысла и стремясь постичь точное значение каждого термина. Это его не удовлетворило. Так велико было его мучительное желание внести ясность в душу, так велика была его жажда понимания, что он тайком купил учебники медицины и специальные труды, посвященные органам зрения. Чем дальше он продвигался в своих новых познаниях, чем больше деятельность этих органов становилась ему известной, тем решительнее его разум должен был признать, что научное объяснение излечения невозможно, и тем больше он упорствовал в страстном исследовании, не осмеливаясь признаться себе, что им руководила надежда найти такое объяснение.

В этот вечер разум продиктовал ему научный, неизбежный в его неоспоримой очевидности вывод.

— Нельзя в этом сомневаться, — сказал он громко. — Это чудо. Я должен в это верить. Нужно, чтобы я в это верил.

Он закрыл книги и принялся размышлять, обхватив голову руками, заставляя себя славить господа словами, соответствующими безмерности оказанной им милости. Но вскоре он не мог продолжать молитву. Несмотря на все усилия, он искал еще другие объяснения естественного порядка, еще более невероятные, еще более бессмысленные. Его ум был занят теперь теми необычайными сочетаниями атомов, которые современная наука признает теоретически возможными, математика объясняет, но самопроизвольная реализация которых требует столь невероятного случая, что она практически невозможна в нашей Вселенной.

Он повторил себе доводы своей собственной проповеди. Проявлением лишь сверхъестественной воли можно объяснить подобный невероятный случай, приравниваемый человеком к чуду. Это говорил он. Сейчас с подобными заявлениями выступили крупные научные авторитеты. Однако исключение было всегда теоретически возможно! Он чувствовал, что его разум теряется в статистических цифрах и законах. Невольно он пытался вспомнить тот чрезвычайно небольшой процент, которым один ученый оценивал вероятность неожиданного синтеза самой простой из клеток.

У него закружилась голова, когда он подумал о миллиарде различных клеток, входящих в зрительный аппарат. Он понял, наконец, смехотворность этой последней надежды. Из всех предположений подобная случайность была самым невероятным. Все области науки фатально приводили к признанию божественного чуда. На кафедре он говорил о так называемом конфликте между религиозным учением и разумом.

Здесь учение и разум были в согласии. С какой бы стороны он ни брался за решение вопроса, он неизбежно приходил к божественной воле. Аббат Монтуар провел рукой по лбу, мокрому от пота, и закончил в трудом тягостную благодарственную молитву. Когда он, так и не обретя душевного спокойствия, собрался лечь спать, ему принесли письмо от архиепископа, приглашавшего его к себе на следующее утро.

Едва он вошел в покои архиепископа, как заметил перемену в отношении к себе окружающих прелата. Во время прежних визитов он видел недоверие, близкое к враждебности, которое странно контрастировало со слепым доверием, оказываемым ему простым народом, и до боли его огорчало. Сегодня же первый викарий бросился ему навстречу, едва объявили о его приходе, и выказал радушие, в котором чувствовалось уважение.

— Я знаю, у его высокопреосвященства есть приятные новости для вас, — сказал он. — Он хочет вам объявить их лично. Поверьте, я очень рад.

Он не успел продолжить, так как архиепископ уже попросил ввести аббата Монтуара.

Прелат встал ему навстречу, и, когда аббат нижайше преклонил колена, его преосвященство поднял его. Он устремил на него взор, полный восхищения, к которому примешивалось вопрошающее любопытство. Он долго молчал. Казалось, он обдумывал проблему чрезвычайной важности, не в силах решиться задать главный вопрос. Наконец он заговорил, тоже с оттенком почтительности:

— Сын мой, у меня есть замечательная новость для вас. Я знаю, она наполнит вас счастьем, и рад, что первый говорю вам о ней.

Я получил большое письмо из Рима по поводу исцеления Жана Курталя. Ваши заслуги и добродетели рассматриваются в нем с исключительной благосклонностью. Чудесный случай был тщательно исследован высшими авторитетами в вопросах веры[84]. Каждое из обстоятельств было тщательно взвешено, в то время как заключения врачей стали предметом долгого и терпеливого изучения. Вывод нашего святого отца: в этом исцелении налицо все признаки божественного чуда. Он еще не высказался официально — вы знаете, как церковь должна быть осторожна в подобных случаях, — но, судя по тону письма и указаниям, которые оно содержит, вполне вероятно, что он вскоре это сделает. Он поручил мне сказать вам, что взор господа устремлен на вас…

Возрадуемся же, сын мой. Это огромная милость, которую оказал вам господь. Она, несомненно, заслужена необычайными достоинствами, и ее слава отразится на всех нас, слугах господа.

— Ваше высокопреосвященство… — сказал священник, опустив голову.

Далекий от того, чтобы испытывать огромную радость, он был подавлен, словно это блестящее утверждение, идущее от высшей духовной власти, нанесло ему последний удар.

— Ваше высокопреосвященство, я должен признаться… В тот момент, когда я призывал святое имя, у меня не было веры. Я не признавал возможность его вмешательства!

Архиепископ долго смотрел на него, не выказывая удивления. Он молча размышлял, затем заговорил тоном отеческой власти:

— Пути господа неисповедимы, сын мой. Я буду так же искренен, как и вы. Когда вы объявили мне о происшедшем, я не поверил. Я тоже согрешил недостатком веры. И чтобы еще больше открыть вам мое сердце, скажу, что, будь я на вашем месте, я испытывал бы те же сомнения и колебания. Бог выбрал этот случай, чтобы дать нам обоим урок, показав на одном из чудеснейших примеров силу наивной веры простой женщины и ничтожество нашего звания. Поблагодарим же его вдвойне за милосердие и за это обнаружение себя, подтвержденное нашим святым отцом, открывшим нам глаза, нам, которые сами были слепы.

Священник с минуту стоял молча, в нерешительности, затем бросился, плача, к ногам архиепископа.

— Но я… я сам еще не убежден, ваше высокопреосвященство! Я все еще сомневаюсь. Увидев своими глазами, дотронувшись своими руками, я не поверил по-настоящему в его присутствие! Когда наука дала мне неопровержимые доказательства, я не поверил науке! Я изучал сам, один. Я дошел до изнурения, пытаясь найти ошибку в рассуждениях и выводах. Не сумев обнаружить ее, я стал сомневаться в своем собственном суждении! Я отрицал ценность ума! И сегодня, ваше высокопреосвященство… О! Какой демон живет в моей душе? Что я за существо? Что я за священник, более жалкий, чем самый жалкий из безбожников!.. Сегодня, когда мне дано высочайшее подтверждение, когда это чудо возведено в ранг догмы самим представителем Христа, — в это чудо, которое сам я вызвал, которое сам я пережил, я, слуга господа, я, недостойный, я не могу в него поверить!

Перевела с французского Е. Ксенофонтова

Курт Сиодмак

Целебная сила греха

Этот нимб Арт Браун впервые увидел в римской гостинице «Квиринале» в восемь часов утра. Он как раз брился в крохотной ванной, прилегавшей к спальне. Его жена Энни еще спала. Так уж, видимо, заведено в природе: мужчинам, которые вскакивают ни свет ни заря, непременно достаются жены, любящие всласть поспать.

От жаркого солнца ванная нагрелась. В зеркале Арт видел не только два купола церкви Санта-Тринита-дель-Монте, но и этот нимб, дюймов двенадцать в диаметре и с полдюйма в ширину. От него исходило золотистое сияние. Арт было подумал, что это солнечные блики, отраженные от какой-то блестящей поверхности, однако никаких таких поверхностей в ванной комнате с ее поблекшим мрамором, тусклым кафелем и старыми изношенными половицами не оказалось.

Это жуткое свечение колыхалось в четырех дюймах над его головой, но Арт, не испытывая ни малейшей тревоги, спокойненько добрился. Из окна ему был виден целый лес дымовых труб самых причудливых очертаний, крошечные садики на крышах с чахлой растительностью и громадные косые скаты стеклянных крыш, ослепительно сверкавшие на солнце. Откуда-то оттуда, наверное, и отражался этот лучезарный венец, примостившийся над Артом в воздухе.

Арт пододвинулся поближе к зеркалу. К его удивлению, светящееся кольцо не осталось на месте, а тоже двинулось вместе с ним. Когда же Арт слегка запрокинул голову, оно тоже переместилось параллельно его макушке. По виду оно очень напоминало золотой нимб, какие можно увидеть на статуях святых, они обычно крепятся к голове железными прутьями. Арт взмахнул рукой, как бы отгоняя эту мишуру, но рука лишь прошла сквозь кольцо, и все.

Весь затрепетав, но сохраняя внешнее спокойствие, Арт прошел в спальню — надо спросить жену, есть на нем нимб или нет.

Энн накрыла голову подушкой на гусином пуху, заглушая таким образом шум, доносившийся с виа Бокка-ди-Леоне и виа Кондотти и сравнимый разве что с ревом мощного водопада.

— Энни! — Арт слегка потянул ее за палец ноги; ведь когда касаешься спящего в самой отдаленной от сердца точке тела, это его не пугает. Нечто вроде физического будильника.

— Который час? — Энн подобрала ногу.

— По-моему, у меня появился нимб, — заявил Арт. Ему было видно, как ободок света у него над головой отражается в высоком зеркале на дверце платяного шкафа.

— У тебя что? — спросила Энн — ей очень не хотелось вставать.

— Какой-то светлый ободок вокруг головы, — сказал Арт. — Нимб.

— А чего ты хотел — столько таскаться по этим церквам, — не открывая глаз, ответила Энн. — Я спросила, который час?

— И не исчезает, — пожаловался Арт, ударяясь в панику. — У меня в самом деле нимб или мне только кажется?

Энн со вздохом стащила подушку с головы и, разомкнув веки, принялась разглядывать трещины на потолке.

— Не ты ли мне обещал, что в этой поездке я буду спать, сколько захочу? Хоть раз в жизни! Но нет!

Арт к месту прирос, разглядывая в зеркале отражение нимба. Паника захлестывала его, как вода в половодье.

— Что это за штуковина у тебя над головой? — Энн вдруг окончательно проснулась. — Нимб, что ли?

— Ты его, значит, тоже видишь? — Арту показалось, что чьи-то холодные пальцы железной хваткой сомкнулись у него на горле.

— Вижу. А ну-ка, сядь. Я его сейчас поймаю. — Энн соскочила с кровати, схватила подушку и опустила ее на голову мужа, после чего принялась шарить под подушкой, пытаясь нащупать это светлое колечко, но вытащить ничего не вытащила. Арт с тревогой следил за ее действиями в зеркале.

— Господи боже мой! — взвыл он. — Я же не святой!

— То, что у тебя на голове, к святости не имеет никакого отношения, — сказала Энн. — Ты, наверное, подцепил эту штуковину в какой-нибудь церкви. Почем нам знать, каких они там поразвели микробов!

— Нет, ты подумай, разве я могу вернуться с этим нимбом домой? — вопросил Арт, выдавая все свои страхи.

— Мы же американские граждане, разве нет?

— Разумеется, — отвечал Арт. — Но мне-то что с того?

— Что полагается делать американцу, когда он в чужой стране попадает в беду? Обратиться за помощью к своему консулу.

— А американский консул снимет с него нимб! — съязвил Арт, давая выход своему отчаянию.

— Консулу, вероятно, не впервой сталкиваться с проблемами вроде твоей. Мы приехали сюда с дорогой душой, оставляем здесь самые настоящие американские доллары, и мы просто не потерпим от этих итальяшек подобного отношения.

— Я уверен, избавить меня от него мог бы папа.

— В таком случае, — решительно заявила Энн, — консулу придется обратиться к папе. Тебе ведь не больно, правда?

— Да нет, — отвечал Арт. — Свет-то холодный. Интересно, а не отмоется ли он под душем?

— Ты попробуй, а я тем временем оденусь, — сказала Энн, натягивая свое белое платье, в котором казалась чуть ли не девушкой.

После водяных струй нимб засиял пуще прежнего.

— Как же я в таком виде появлюсь на людях! — крикнул Арт из ванной и, как побитая собака, вернулся к Энн.

— Надень шляпу, — предложила жена, — и не снимай.

Вокруг ободка шляпы тоже появилось бледное свечение, но его можно было разглядеть, только когда знаешь, куда смотреть и что именно искать.

Уличный шум окутал Арта, будто одеяло, в римском воздухе плясали волны жара. Арт чувствовал себя как меченый. С простудой или любой другой «приличной» болезнью его недуг не имел ничего общего, в нем было что-то неведомое, и, как и все неведомое, он внушал ужас. Арт на мгновение приподнял шляпу.

— На солнце его видно? — спросил он.

Именно в этот миг из отеля «Квиринале» вышел со своей супругой Флоренс Бен Шварц. Арт тут же опустил шляпу.

— Могу поклясться, — воскликнула Флоренс, — что видела нимб над вашей головой. И Бен видел!

Бен Шварц попытался заглянуть под шляпу Арта, но тот отступил в сторонку, чтобы Бен не дотянулся до него.

— Да я и сам Энн об этом же толкую, я теперь вроде ангела! — Арту удалось засмеяться.

— У вас вокруг головы было светлое кольцо, — сказал Бен. — Уж мне ли не распознать электрическое сияние!

Арт как сумасшедший замахал руками, подзывая такси, которое тут же остановилось. Он юркнул в машину, Энн — за ним.

— Американское консульство! — крикнул Арт, и такси тронулось, оставив озадаченных Бена и Флоренс ни с чем.

Гарри Макуильямс, вице-консул, смерил взглядом двух американских туристов, сидевших напротив него в просторной приемной, и сразу же понял, с кем имеет дело: средние американцы, жена еще хорошенькая, а муж — зануда, даже шляпу не снял. Надо держаться с ними с холодной учтивостью и поскорее спровадить.

— Вам, наверное, неудобно? — дипломатично спросил вице-консул, едва заметным жестом указывая на шляпу Арта.

— Еще как! — согласился Арт. — Но я вынужден оставаться в шляпе.

Макуильямс оторопел. Может, человек болен и прикрывает шляпой свою заразу? Положив палец на кнопку селектора, чтобы в случае надобности позвать на помощь, вице-консул осведомился:

— А почему, позвольте спросить?

Арт неторопливо стащил шляпу с головы.

— Что это?! — вопросил Макуильямс, вконец перепугавшийся при виде сверкающего над головой Арта кольца.

— Это уж вы мне скажите, — отвечал Арт. Макуильямс, как зачарованный, встал и подошел поближе, чтобы полюбоваться этой загадочной иллюминацией.

— Как вы это делаете?

— Да ничего я не делаю, — отозвался Арт. — Он появился у меня, и все.

— Похоже на нимб.

— Нимб и есть, — отвечал Арт. Его подозрение, что данное любопытное явление вице-консулу совершенно незнакомо, подтвердилось.

Макуильямс попытался было потрогать нимб, но тот не обладал никакой материальной основой.

— Прелесть! — воскликнул Макуильямс.

— Вам хорошо это говорить, а каково мне! — возразил Арт, теряя самообладание.

— О небо, и как же это произошло?

— Небо тут ни при чем, я подцепил его в Риме! — Отчаяние Арта сменялось гневом. — Мы американские граждане. Нам нужна помощь. Ваша обязанность подсказать нам, что делать.

— Такого у нас еще не бывало, — сказал Макуильямс, а про себя подумал: «Человек с нимбом! Возможно, Государственный департамент пожелает послать его в составе миссии мира в Россию или в Китай?»

— Энн считает, что я подцепил его в одной из местных церквей.

— Похоже на то, — подтвердила Энн. — У всех этих статуй святых нимбы. Вот один из них, наверное, и прицепился к Арту.

Почувствовав, как тает важность собственной персоны, Макуильямс быстро нажал кнопку селектора:

— Хелен, попросите доктора Коллини немедленно зайти ко мне в кабинет. — Он повернулся к посетителям: — Доктор Коллини — наш врач, проживающий при консульстве. Ваша проблема, по-моему, имеет отношение к медицине. Он итальянец и наверняка знает, как поступать с нимбами.

— Мне нужно поскорее избавиться от этой штуки, — сказал Арт. — В воскресенье мы улетаем. Она хуже кори — может, даже заразная.

Вице-консул живо отодвинулся со стулом к стене и натянуто засмеялся.

— Будем надеяться, что нет. Представьте себе сотрудников консульства, щеголяющих в нимбах!

Вошел доктор Коллини — ни дать ни взять итальянский актер.

— Мистер Браун из Нью-Йорка, — представил Арта Макуильямс. — Он только что обнаружил у себя нимб. Вернуться домой в таком виде он, разумеется, не может. Вам знакомы подобные случаи?

Краска сошла с лица доктора Коллини.

— Ч…чудо! — пробормотал он, заикаясь.

— Ах, оставьте! — взорвался Арт. — В чудеса я не верю, я не католик. Это какой-то вирус, микроб, который я подхватил в этом городе. Там, откуда я прибыл, вы никогда не увидите человека с нимбом над головой.

Охваченный благоговейным трепетом, доктор Коллини даже не слушал его.

— Самое настоящее чудо! Я счастлив, что лицезрею его! Счастлив! — Шагнув к Арту, он простер длинную руку с тонкими пальцами. — Проблема эта не медицинского порядка, синьор.

— А я что говорил, — осторожно заметил Арт. — Но вы можете представить себе, как я появлюсь с нимбом на Бродвее?

Макуильямс тут же нарисовал эту занятную картину:

— Да никто в вас даже вглядываться не станет! Мало ли чудаков шатается по Бродвею? И никто не обращает на них внимания.

— Мы предъявим иск правительству Италии, — заявила Энн. — Как теперь, с нимбом, Арт вернется на работу в «Эдисон компани»?

— «Эдисон компани», — теряя всякую надежду, повторил Макуильямс. — Она могла бы использовать вашего мужа для рекламы выпускаемой ею продукции. Ведь эта штуковина, похоже, электрического происхождения.

Доктор Коллини уже оправился от потрясения и вновь обрел способность трезво мыслить.

— Я нашел ключ к разгадке этой проблемы. Если нимб у синьора — божественное проявление, он наверняка исчезнет, стоит только синьору сделать что-нибудь плохое.

— Плохое? — подозрительно спросила Энн. — Что вы хотите этим сказать?

— Ну, согрешить, — пояснил доктор Коллини. — Впасть в один из семи смертных грехов.

— Я и названий-то их не знаю, — признался Арт.

— Алчность, леность, вожделение, гордыня, зависть, чревоугодие и гнев. Какой-нибудь да поможет.

Совет доктора показался Арту не лишенным смысла.

Вернувшись в свой номер в «Квиринале», Арт дождался темноты — ночью грешить куда легче, чем днем. Когда они легли на широкую кровать, Арт протянул руку к Энн.

— Не трогай меня! — завопила она. — Только не с нимбом! Ты что, спятил? — Она опустила ноги на пол, чтобы Арт не дотянулся до нее. Нимб двинулся за нею, озарив призрачным светом лицо Арта.

— Но это же грех! Согрешу, он, глядишь, и отстанет.

— Не смей использовать меня в этих грязных целях, Арт Браун! Да и не грех это — спать с собственной женой.

— Ну что ж, не хочешь помогать — согрешу и без тебя. Пойду к проститутке! — решительно заявил Арт.

— Не посмеешь! — Энн быстро шмыгнула под одеяло.

— Почему? Бен Шварц сказал мне, что это удовольствие стоит всего десять тысяч лир, что нам вполне по карману.

— Это тебе Бен Шварц сказал? — Энн включила свет и свирепо, как на кобру, уставилась на мужа.

— Он интересовался.

— Меня это страшно шокирует, — заявила Энн. — Если уж тебе непременно надо согрешить, то почему бы не начать с какого-нибудь маленького грешка?

— И что же ты предлагаешь?

— Все грехи равноценны.

— Гордыня. Зависть. Вожделение. Леность. Чревоугодие. И гнев! — отбарабанил Арт шесть из семи смертных грехов. — Господи боже мой, вот уже десять лет ты носишься со мной как курица с яйцом! Диву даюсь, как это я еще дышу без твоего разрешения! Я давно не младенец и могу сам за себя решать!

Он вскочил с постели и, стащив с себя пижаму, сунул ноги в брюки.

— Ну и куда же ты надумал отправиться? — холодно спросила Энн, глядя, как Арт шарит руками в поисках носков.

Намеренно впадая в гнев, чтобы согрешить, Арт довел себя до белого каления.

— Пойду найду кого-нибудь, кто даст мне то, чего я не могу получить от тебя! Ты хочешь мне помешать?

— Арт Браун! Я не потерплю такого тона! — вскричала Энн, шокированная демонстрацией подобной жестокости.

— Ну что ж, попробуй остановить меня! — Арт никак не мог натянуть пуловер. Энн со вздохом встала и, вытащив его левую руку из одного рукава, направила ее в другой.

— Вот так, — с материнской терпеливостью сказала она и, сняв с вешалки пиджак мужа, протянула ему. Он вырвал пиджак у нее из рук и нахлобучил шляпу.

— Хочешь ко мне подольститься? Ничего не выйдет. Вернусь я без этого нимба, так и знай.

— Взял бы пальто, — предложила Энн. — На улице довольно холодно. Зачем мне муж, у которого из носа течет?

Арт опустился на кровать.

— Бесполезно, — с жалким видом признался он. — Гнев на меня не действует.

— Ты такой славный, что просто не сможешь стать подлецом, даже если захочешь. — Осторожно, стараясь не задеть нимб, она погладила его по волосам.

— Я думал, что разыграю все как по нотам, — со вздохом сказал Арт. — Так с какого греха начнем?

— С чревоугодия. Сходим в какой-нибудь шикарный ресторан.

— Но это нам обойдется гораздо дороже, чем проститутка.

— А я ничего не буду есть, — заявила Энн. — И не думай, что впадаешь в чревоугодие, когда ешь спагетти в какой-нибудь дешевой закусочной!

Ресторан «Тре Скалини» рекомендовал Арту Бен Шварц. Там была терраса, и Арт мог сидеть на солнышке, не снимая шляпы. Ресторан находился на пьяцца Навоне, красивой площади с фонтаном из четырех фигур, изображавших речные божества. Арт заглянул в меню.

— А не предпочтут ли синьор и синьора столик в тени? — предложил официант, говоривший по-английски, как говорят итальянцы в Нью-Йорке. — Очень уж жаркое солнце.

— Потому-то я и прилетел в Италию, — отпарировал Арт, натягивая шляпу пониже. — Принесите мне «феттучине алла миланезе». Готов спорить, это лапша в мясном соусе.

— Верно, — согласился официант, — но как приготовлено!

— Ну что ж. Ну а потом… — и Арт назвал еще несколько лакомых блюд.

— Синьора разделит заказанное с синьором?

— Я?! — отозвалась Энн, у нее уже слюнки текли. — У меня легкое несварение, ничего в рот не лезет.

— Perfetto[85]! — сказал официант, скрывая удивление: ведь заказа Арта вполне хватило бы на семью из четырех человек. — Тогда, если синьора позволит, могу предложить от несварения «паччикончино кон фунги».

— Ничего не надо! — резче, чем хотела, сказала Энн. Разговоры о еде отнюдь не поднимали ее настроения.

— Вино? — Официант привык к женщинам, стремившимся похудеть и готовым ради этого на все.

— Давайте и вино. — Нимб вконец лишил Арта аппетита, но если напиться, может, и аппетит появится.

— Сколько же все это стоит? — спросила Энн, когда официант ушел. — Обед обойдется нам в целое состояние!

— А я что говорил? Гораздо дешевле было бы…

— Я не желаю обсуждать этот вопрос! — отрезала Энн. Она уже ненавидела и Арта, и Рим, и ресторан «Тре Скалини», и муки голода.

Официант подал первое блюдо и вино.

— А если чревоугодие не сработает? — спросил Арт, чувствуя, как оливковое масло проходит по горлу в пищевод.

— После таких затрат? — мрачно сказала Энн. — Должно сработать.

— Я мог бы попытать счастья и с завистью, — сказал Арт, блуждая глазами по обнаженным дамским плечам.

— А я ничуть не завидую тому, что ты обжираешься, — сказала Энн, уже не в силах бороться с разыгравшимся аппетитом.

— Да я не о тебе. — Арт так и пожирал взглядом одну молодую женщину с темными кокетливыми глазками. — Просто подумал, а нельзя ли немного сэкономить.

— Тут я с тобой, — с надеждой сказала Энн.

— Зависть — смертный грех, правда? Если я кому-нибудь позавидую — скажем, вон тому кинорежиссеру, — разве я не согрешу?

— Поменьше пей и выражайся яснее, — сказала Энн, глядя, как Арт наполняет свой бокал. — Откуда ты знаешь, что он кинорежиссер?

— Это наверняка Феллини, Висконти или Антониони. Он может выбирать самых красивых женщин. Ты только посмотри вон на тех трех! Небесные создания!

— Перестань на них таращиться, это неприлично, — сказала Энн, испытав укол ревности.

— Представляешь — три сразу!

— Ты мне противен!

— Я прямо лопаюсь от зависти, — признался Арт.

— А я подумываю о разводе. — Энн отодвинулась вместе со стулом, будто собиралась немедленно отправиться к адвокату по бракоразводным делам.

— Я лишь пытаюсь разжечь в себе зависть, — горестно сознался Арт и повернулся к очередному блюду. — Съешь кусочек цыпленка, а? Меня уже воротит от одного его вида.

— Ты заказывал, ты и ешь! — приказала Энн, хотя тонкий аромат цыпленка с травами причинял ей танталовы муки.

— С меня довольно! — Арт швырнул салфетку на стол, встал, прошел в зал, который был пуст, если не считать одной парочки в темном углу, и открыл дверь с нарисованным на ней силуэтом мужчины. Там никого не было. Отпустив ремень на пару дырок, чтобы страдальцу-желудку было свободнее, Арт снял шляпу и осмотрел себя в зеркале над умывальником.

Нимб светился у него над головой в полную силу. Обжорство ничего не дало. Арт в отчаянии замахал над головой руками и принялся подпрыгивать в безумном танце. Потом вдруг раздался шум спускаемой воды, и не успел еще Арт снова напялить шляпу, как из кабинки вышел Бен Шварц.

— Будь я проклят, — вымолвил он наконец.

— А я уже проклят, — отвечал Арт. — Только не спрашивайте, откуда он у меня взялся.

— Уму непостижимо, — сказал Бен, подступая поближе к ореолу.

— Скажите что-нибудь посвежее. — Арт обрадовался, что нашел человека, которому можно рассказать о своем горе.

— Электричество тут ни при чем, но почему же тогда эта хреновина светится? Наверное, какая-то эманация из мозга.

— Диагноз мне не нужен, мне нужно лекарство, — сказал Арт. — Я уже перепробовал несколько смертных грехов, все без толку.

— Какие именно? — спросил Бен, не в силах оторвать глаз от слабого свечения вокруг шляпы Арта.

— Попробовал впасть в гнев — наорал на бедняжку Энн; попытался предаться чревоугодию — меня тошнит; увидел того парня с красотками — решил ему позавидовать. И все ради того только, чтобы избавиться от этой хреновины. Однако ничего не помогает. Итак, что же остается? Леность? Но я ленив от природы. Гордыня? А с чем ее едят?

— Беда в том, что вы неискренни в своем грехопадении. Естественно, ничего не выйдет! Надо грешить со смаком, чтобы получить от греха настоящее удовольствие.

— И что же вы предлагаете?

— Заведите себе даму, измените жене.

— Мы с Энн уже толковали об этом. Она этого не переживет, все глаза выплачет.

— А-а, ерунда, ну поплачет чуток. Позвольте мне помочь вам.

— В самом деле? — спросил Арт. Надежда захлестнула его, как захлестывает больного какая-нибудь мания.

— У меня есть адреса.

— Я никогда не обманывал Энн. Никогда.

— Тогда вы в идеальном положении.

— Но как мне убедить Энн? — спросил Арт, чувствуя, что в такой ситуации ему одному не управиться.

— А так прямо и скажите! От этого грех еще грешнее станет, — присоветовал Бен. — Я зайду за вами в семь и отвезу в «Интернэшнл хаус». Там говорят по-английски!

— Нет, право, мне как-то даже противно, — сказал Арт, сидя в большой ванне.

— Ради нашего же блага, дорогой, — храбро ответила Энн, хотя в ее голосе слышались слезы, и протянула Арту полотенце.

— Обещаю все время думать о тебе. Ровно в семь в дверь постучал Бен.

— Жертва готова? — спросил он.

— Я прямо как дура, — сдавленным от невыплаканных слез голосом сказала Энн.

— А я — как дурак, — поспешил добавить Арт, хотя само это предприятие уже не вызывало у него чувства омерзения. Он попытался было обнять Энн, но та оттолкнула его, убежала в ванную и заперла дверь.

— Ну это ты уж слишком, — крикнул Арт. — Какое же у меня будет настроение после твоих глупых выходок?

Зато Бен, подмигнув Арту, потащил его из комнаты. Стоял приятный теплый вечер. Дневной смог улегся, вышли звезды.

Дом на виа Граццини оказался старинным аристократическим особняком. Дверь открыла девушка в черном платье и белом переднике. Холл был приятно обставлен старинной мебелью, в громадной мраморной вазе — свежие цветы. Из холла было видно несколько дверей, наверх шла лестница.

— Мадам сейчас вас примет, — сказала хорошенькая служанка и взяла у Бена шляпу. Памятуя о нимбе, Арт свою даже не снял. Служанка провела их в комнату, освещенную хрустальными канделябрами. На окнах висели тяжелые портьеры, стулья и кушетка были обтянуты шелком.

— Заведение, видать, не из дешевых, — заметил Арт. Он почувствовал какую-то тяжесть в груди, как будто сидел в кабинете врача в ожидании операции.

Вошла мадам, сорока с лишним лет, приятно полная. Платье с низким вырезом, кожа на груди залита пышным румянцем.

— Добрый вечер, синьоры, — сказала она с улыбкой, от которой все тревоги Арта тут же рассеялись, и взглянула на его шляпу.

— Я не люблю снимать шляпу, — поспешно объяснил Арт.

— Никаких объяснений, синьоры. Сюда как-то пришел клиент в рыцарских доспехах, и я не задала ему ни одного вопроса. В нашем доме правило: каждый делает, что хочет.

Вошла служанка с бутылкой шампанского и тремя бокалами.

— Сколько? — настороженно спросил Арт — он был наслышан о том, что в таких заведениях с людей сдирают целые состояния.

— Это за счет заведения, — ласково ответила мадам. — Сейчас я по очереди позову девочек, они вам представятся. Поговорите с ними, они прекрасные собеседницы. Потом я вернусь, и вы скажете, кого выбрали.

Она наполнила бокалы, произнесла тост за гостей и ушла.

В комнату вошла пышнотелая девушка и сделала книксен.

— Меня зовут Исолина, — представилась она. — Я из Сицилии. Вы в нашем городе в гостях?

— Туристы, — ответил Бен.

— Не забудьте бросить монетку в фонтан Треви, тогда вы наверняка снова вернетесь в Рим. И пожалуйста, попросите Исолину.

Она снова сделала книксен и ушла. Появилась другая девушка, длинная и худая.

— Меня зовут Серафина. Я из Милана. Вы в Риме в гостях?

— Туристы, — ответил Бен.

— Не забудьте бросить монетку в фонтан Треви, тогда вы наверняка снова вернетесь в Рим. И пожалуйста, попросите Серафину.

После ее ухода Бен наполнил бокалы.

— Кожа да кости, — заметил он. — Я писывал и на лучшей бумаге.

Вошла молоденькая смуглянка с голубыми тенями под глазами.

— Меня зову Фатима. Я из Марокко. Вы в Риме в гостях?

— Туристы, — ответил Бен.

— Не забудьте бросить монетку в фонтан Треви, тогда вы наверняка снова вернетесь в Рим. И пожалуйста, попросите Фатиму.

После ее ухода вернулась мадам.

— Приношу свои извинения, — поднимая бокал, сказала она. — Почти все мои девушки сейчас заняты. Но надеюсь, вы сделали выбор?

— Они… так молоды… — промямлил Арт, охваченный вдруг какой-то непреодолимой робостью.

— Молодость — это состояние, в которое время вносит свои поправки, — философски заметила мадам. — Если же вам по вкусу более зрелые женщины, могу сообщить, что и я доступна.

— Вы мне льстите, — пробормотал Арт. Мадам тут же завладела инициативой.

— Это вы мне льстите — ведь вы предпочли меня всем этим молоденьким девчонкам. — Она встала, и Арт машинально вскочил на ноги. Мягкие руки обвились вокруг него, и он ощутил себя Лаокооном, статую которого видел в Ватикане[86].

— А чем я могу быть полезна вам? — Мадам улыбнулась Бену, не отпуская Арта. — Может, кликнуть Серафину?

— Для меня?! — воскликнул тот, и Арт сразу понял, что его приятель тоже трус. — Мне неплохо и с этой бутылкой, право.

— Ну что ж. А почувствуете себя одиноко, позвоните в колокольчик, — сказала мадам.

Мадам повела Арта наверх мимо таинственных закрытых дверей. Его пугала тишина. Мадам распахнула дверь в комнату, почти целиком занятую огромной кроватью, на стенах зеркала, красная лампа отбрасывает рассеянный свет. Арт юркнул в кресло у стены, натянув шляпу пониже.

— Женатые мужчины нередко тушуются, — заметила мадам.

— Откуда вы знаете, что я женат? — удивился Арт.

— По маленькой вмятинке на вашем безымянном пальце! Вы сняли обручальное кольцо и спрятали его, как делают все порядочные мужья. Мои посетители — люди большей частью женатые, но ведь мужчину не удержишь в клетке, как пташку.

— Не в этом дело, — возразил Арт, снова надевая обручальное кольцо.

— Тогда, может, причина вашей робости у вас под шляпой? — поинтересовалась мадам. — Вы плешивы? Лично мне лысые мужчины кажутся весьма привлекательными.

Резким движением руки она сорвала с Арта шляпу. Нимб засиял, как неоновая реклама.

— Святой! — взвизгнула мадам, проворно бухнувшись на колени и прикрывая подушкой бюст.

— Встаньте, — сказал Арт, пришедший в ужас при столь неожиданной реакции мадам. — Вы даже не дали мне объяснить.

— Святое пришествие! — Мадам, выпучив глаза, неотрывно смотрела на сияние. — Посланник божий! В моем доме! С нимбом!

— Я хочу от него отделаться! — Арт в отчаянии схватил ее за покатые плечи: сейчас или никогда.

Но мадам стала отбиваться с неожиданной силой.

— Святой! Это искушение! Искушение! Не надо! Никогда больше не согрешу, клянусь! — Она поползла прочь от своего искусителя.

— Но только так я могу избавиться от нимба!

— Искушение! Посланец с небес. Обещаю навсегда прикрыть свое заведение! — Мадам в ужасе распахнула дверь.

Арт увидел с десяток обращенных к нему лиц. Встревоженные воплями мадам, девушки и их клиенты высыпали из комнат кто в чем был.

— Постригусь в монахини и стану замаливать свои грехи!

Арт никак не мог отыскать шляпу. Сбитый с толку, он с трудом протолкался мимо коленопреклоненных тел. В глазах у него потемнело.

— Девочки! — доносились до него причитания мадам. — Никогда больше не грешите! Никогда!

— Бен! Бен Шварц! — крикнул он, стрелой спускаясь по лестнице к выходу. Перед взором промелькнула перепуганная физиономия Бена. Какая-то девушка вцепилась в ногу Арта, он отдернул ногу, и сразу же в ушах заходили эхом дикие вопли.

Выбежав на улицу, он что было духу пустился по виа Граццини. Сердце у него чуть не выскочило из грудной клетки, и он остановился у небольшого фонтана. Ноги подкосились, и Арт повалился на бордюр, окаймлявший маленький бассейн. Он ускользнул от обезумевшей толпы, которая вполне могла разделаться с ним, но бегать по городу с нимбом тоже никуда не годится. Как жаль, что у него нет шляпы!

Вдруг на темной дорожке, оканчивающейся у фонтана, Арт увидел какую-то фигуру. Он слишком устал, и бежать у него уже не было сил. Да и куда бежать-то? Куда бы он ни пошел, он обречен таскать с собой свое проклятие.

Это оказался Бен Шварц. Без единого слова Бен уселся рядом.

— Человече, — сказал он наконец, — по-моему, вы пробежали милю за четыре минуты. Мировой рекорд!

— Что мне делать? — прошептал Арт. Он так запыхался, что было больно дышать. — Ну как мне от него избавиться?

— За деревьями мы не видим леса, — сказал Бен. — Зачем вообще избавляться от нимба, если на нем можно сделать пару миллионов долларов?

— Один из нас, должно быть, спятил. Кажется, вы.

— Я бизнесмен. Представьте себе большущий балаган, в котором сидите вы и две тысячи зрителей, заплативших по два доллара за право посмотреть на самого настоящего святого. Сеанс — двадцать минут. Восемь тысяч долларов в час! Шестьдесят тысяч в день! А еще можно давать вас напрокат религиозным общинам или выставлять напоказ в церквах всего мира! Неужели вы не понимаете, что таскаете на голове не просто нимб, а миллионы хрустящих долларовых бумажек?

— Тогда мне бы пришлось бросить работу в «Эдисон компани».

— Это за миллион-то? — спросил Бен. — Да мы посадим вас на золотой трон, а за вашей спиной поставим красивых девушек, одетых под ангелов!

— Согласен, эта штука и впрямь может принести целое состояние, — признал Арт.

— Поскольку идею подбросил я, — вкрадчиво заговорил Бен, — мне тоже полагается доля.

— Двадцать процентов, — предложил Арт.

— Тридцать три, и все заботы о постановке дела и рекламе я беру на себя. Вам нужен менеджер.

— Тридцать три процента?! — возразил Арт. — Это же триста тридцать три тысячи долларов с каждого миллиона! Нет, не могу!

— Арт! — воскликнул потрясенный Бен.

— Не больше двадцати семи с половиной! И не пытайтесь оказать на меня давление — это мое последнее слово!

— Арт, нимб исчез! — в тревоге сказал Бен. — И следа не осталось!

Арт посмотрел вверх, туда, где обычно виднелось бледное сияние, но увидел лишь звезды.

— Какой ужас! — ахнул он. — Как раз когда мы только собирались разбогатеть!

— Как же это, а? — спросил Бен. — Наверное, исчерпал запас энергии.

— Нет. — До Арта вдруг дошло. — Я совершил смертный грех. Алчность! Я и впрямь жаждал этих денег. Во все же другие грехи впадал без истинного убеждения.

— Вы все загубили своей жадностью! Надо было держать себя в руках!

— Зато мне теперь гораздо лучше. — Арт с облегчением вздохнул полной грудью. — То-то Энн обрадуется!

Когда Арт вошел в свой номер в гостинице, Энн лежала в постели с мутными от горьких слез глазами.

— Всё! — гордо объявил Арт и покрасовался перед женой. — Я-таки избавился от него! Ну и дельце вышло!

— Ты впал в грех прелюбодеяния, — отвечала Энн, у которой было время, чтобы все обдумать, — и это у тебя называется «дельце»?

— Да, но оно не помогло! — сказал Арт.

— Я уверена, ты буквально упивался каждым мгновением. — Горечь Энн сменялась вскипавшей в ней яростью, слез уже не было.

— Не бойся, до этого не дошло, — возразил Арт, не зная даже, как бы ее убедить. Он попытался обнять ее. — Ты что, не веришь мне?

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнула Энн и попятилась к ванной, которая уже один раз послужила ей убежищем.

— Шварц предложил нажиться на нимбе, — в гневе сказал Арт, — и мне понравилась эта идея. Вот когда я согрешил по-настоящему, впав в алчность. И нимба как не бывало!

— Складно у тебя получается, — прошипела Энн. — Лучше б уж он у тебя остался, этот нимб!

— Я тоже так считаю, — ответил Арт, думая о миллионах.

От слез у Энн совсем пропал голос, и она заперлась в ванной.

— Открой! — Арт постучал в дверь.

— Оставь меня в покое, видеть тебя не желаю! — вскричала Энн.

— Мы уже десять лет женаты, а ты мне по-прежнему не доверяешь, — сказал Арт исполненным искренней горечи голосом и юркнул в постель, еще хранившую тепло жены. Услышав, что дверь ванной открылась, он быстро закрыл глаза.

— Арт, — позвала Энн, — я же знаю, что ты не спишь. — Не дождавшись ответа, она забралась под одеяло и прильнула к мужу. — Арт, я все обдумала. Худо ли это, хорошо ли, но я — твоя жена. Что бы там ни случилось сегодня, я все равно тебя люблю. Я тебя прощаю, и ты, пожалуйста, тоже меня прости.

Арт тут же сел на постели и заключил жену в объятия. Он хотел поцеловать ее, но, подавшись к ней, так и застыл на месте. Потрясенный, он указал на зеркало.

Там отражался нимб, золотой ободок которого парил над головой Энн.

Перевел с английского В. Постников

Артур Кларк

Звезда

До Ватикана три тысячи световых лет. Некогда я полагал, что космос над верой не властен; точно так же я полагал, что небеса олицетворяют великолепие творений господних. Теперь я ближе познакомился с этим олицетворением, и моя вера, увы, поколебалась. Смотрю на распятие, висящее на переборке над ЭСМ-VI, и впервые в жизни спрашиваю себя: уж не пустой ли это символ?

Пока что я никому не говорил, но истины скрывать нельзя. Факты налицо, запечатлены на несчетных милях магнитоленты и тысячах фотографий, которые мы доставим на Землю. Другие ученые не хуже меня сумеют их прочесть, и я не такой человек, чтобы пойти на подделки, вроде тех, которые снискали дурную славу моему ордену еще в древности.

Настроение экипажа и без того подавленное; как-то мои спутники воспримут этот заключительный иронический аккорд?.. Среди них мало верующих, и все-таки они не ухватятся с радостью за это новое оружие в войне против меня, скрытой, добродушной, но достаточно серьезной войне, которая продолжалась на всем нашем пути от Земли. Их потешало, что Главный астрофизик — иезуит, а доктор Чендлер вообще никак не мог свыкнуться с этой мыслью (почему врачи такие отъявленные безбожники?). Нередко он приходил ко мне в обсервационный отсек, где свет всегда приглушен и звезды сияют в полную силу. Стоя в полумраке, Чендлер устремлял взгляд в большой овальный иллюминатор, за которым медленно кружилось небо, — нам не удалось устранить остаточного вращения, и мы давно махнули на это рукой.

— Что ж, патер, — начинал он, — вот она, Вселенная, нет ей ни конца, ни края, и возможно, что-то ее сотворило. Но как вы можете верить, будто этому чему-то есть дело до нас и до нашего маленького мирка, — вот тут я вас не понимаю.

И разгорался спор, а вокруг нас, за идеально прозрачным пластиком иллюминатора, беззвучно описывали нескончаемые дуги туманности и звезды…

Должно быть, больше всего экипаж забавляла кажущаяся противоречивость моего положения. Тщетно я ссылался на свои статьи — три в «Астрофизическом журнале», пять в «Ежемесячных записках Королевского астрономического общества». Я напоминал, что мой орден давно прославился своими научными изысканиями и пусть нас осталось немного, но наш вклад в астрономию и геофизику, начиная с восемнадцатого века, достаточно велик.

Так неужели мое сообщение о туманности Феникс положит конец нашей тысячелетней истории? Боюсь, не только ей…

Не знаю, кто дал туманности такое имя; мне оно кажется совсем неудачным. Если в нем заложено пророчество — это пророчество может сбыться лишь через много миллиардов лет. Да и само слово «туманность» неточно: ведь речь идет о несравненно меньшем объекте, чем громадные облака материи неродившихся звезд, разбросанные вдоль Млечного Пути. Скажу больше, в масштабах космоса туманность Феникс — малютка, тонкая газовая оболочка вокруг одинокой звезды. А вернее — того, что осталось от звезды…

Портрет Лойолы (гравюра Рубенса), висящий над графиками данных спектрофотометра, точно смеется надо мной. А как бы ты, святой отец, распорядился знанием, обретенным мной здесь, вдали от маленького мира, который был всей известной тебе Вселенной? Смогла бы твоя вера, в отличие от моей, устоять против такого удара?

Ты смотришь вдаль, святой отец, но я покрыл расстояния, каких ты не мог себе представить, когда тысячу лет назад учредил наш орден. Впервые разведочный корабль ушел так далеко от Земли к рубежам изведанной Вселенной. Целью нашей экспедиции была туманность Феникс. Мы достигли ее и теперь возвращаемся домой с грузом знаний. Как снять этот груз со своих плеч? Но я тщетно взываю к тебе через века и световые годы, разделяющие нас.

На книге, которую ты держишь, четко выделяются слова: АД МАЙОРЕМ ДЕИ ГЛОРИАМ. К вящей славе божией… Нет, я больше не могу верить этому девизу. Верил бы ты, если бы видел то, что нашли мы?

Разумеется, мы знали, что представляет собой туманность Феникс. Только в нашей галактике ежегодно взрывается больше ста звезд. Несколько часов или дней они сияют тысячекратно усиленным блеском, затем меркнут, погибая. Обычные новые звезды, заурядная космическая катастрофа. С начала моей работы в Лунной обсерватории я собрал спектрограммы и кривые свечения десятков таких звезд.

Но трижды или четырежды в тысячелетие происходит нечто такое, перед чем новая бледнеет, кажется пустячком.

Когда звезда превращается в сверхновую, она какое-то время превосходит яркость все солнца галактики, вместе взятые. Китайские астрономы наблюдали это явление в 1054 году, не зная, что наблюдают. Пятью веками позже, в 1572 году, в созвездии Кассиопеи вспыхнула столь яркая сверхновая, что ее было видно с Земли днем. За протекшую с тех пор тысячу лет замечено еще три сверхновых.

Нам поручили побывать там, где произошла такая катастрофа, определить предшествовавшие ей явления и, если можно, выяснить их причину. Корабль медленно пронизывал концентрические оболочки газа, который был выброшен шесть тысяч лет назад и все еще продолжал расширяться. Огромные температуры, яркое фиолетовое свечение отличали эти оболочки, но газ был слишком разрежен, чтобы причинить нам какой-либо вред. Когда взорвалась звезда, поверхностные слои отбросило с такой скоростью, что они улетели за пределы ее гравитационного поля. Теперь они образовали «скорлупу», в которой уместилась бы тысяча наших солнечных систем, а в центре пылало крохотное поразительное образование — Белый Карлик, размерами меньше Земли, но весящий в миллион раз больше ее.

Светящийся газ окружал нас со всех сторон, потеснив густой мрак межзвездного пространства. Мы очутились в сердце космической бомбы, которая взорвалась тысячи лет назад и раскаленные осколки которой все еще неслись во все стороны. Огромный размах взрыва, а также то обстоятельство, что осколки заполнили сферу поперечником в миллиарды миль, не позволяли простым глазом уловить движение. Понадобились бы десятилетия, чтобы без приборов заметить, как движутся клубы и вихри взбаламученного газа, но мы хорошо представляли себе этот яростный поток.

Выверив, уточнив свой курс, мы вот уже несколько часов размеренно скользили по направлению к маленькой лютой звезде. Когда-то она была солнцем вроде нашего, но затем в какие-то часы расточила энергию, которой хватило бы на миллионы лет свечения. И вот стала сморщенным скрягой, который промотал богатство в юности, а теперь трясется над крохами, пытаясь хоть что-то сберечь.

Никто из нас не рассчитывал всерьез, что мы найдем планеты. Если они и существовали до взрыва, катаклизм должен был обратить их в облака дара, затерявшиеся в исполинской массе светила. Тем не менее мы провели обязательную при подходе к любому неизвестному солнцу разведку и неожиданно обнаружили вращающийся на огромном расстоянии вокруг звезды маленький мир. Так сказать, Плутон этой погибшей солнечной системы, бегущий вдоль границ ночи. Планета была слишком удалена от своего солнца, чтобы на ней когда-либо могла развиваться жизнь, но это удаленность спасла ее от страшной участи, постигшей собратьев.

Неистовое пламя запекло скалы окалиной и выжгло сгусток замерзших газов, который покрывал планету до бедствия. Мы сели, и мы нашли Склеп.

Его создатели позаботились о том, чтобы его непременно нашли. От монолита, отмечавшего вход, остался только оплавленный пень, но уже первые телефотоснимки сказали нам, что это след деятельности разума. Чуть погодя мы отметили обширное поле радиактивности, источник которой был скрыт в скале. Даже если бы пилон над Склепом был начисто срезан, все равно сохранился бы взывающий к звездам неколебимый, вечный маяк. Наш корабль устремился к огромному «яблочку», словно стрела к мишени.

Когда воздвигали пилон, он, наверное, был около мили высотой; теперь он напоминал оплывшую свечу. У нас не было подходящих орудий, и мы неделю пробивались сквозь переплавленный камень. Мы астрономы, а не археологи, не умеем импровизировать. Забыта была начальная цель экспедиции; одинокий памятник, ценой такого труда воздвигнутый на предельном расстоянии от обреченного солнца, мог означать лишь одно. Цивилизация, которая знала, что гибель ее близка, сделала последнюю заявку на бессмертие.

Понадобятся десятилетия, чтобы изучить все сокровища, найденные нами в Склепе. Очевидно, Солнце послало первые предупреждения за много лет до конечного взрыва, и все, что они пожелали сохранить, все плоды своего гения они заранее доставили на эту отдаленную планету, надеясь, что другое племя найдет хранилище и они не канут бесследно в Лету. Поступили бы мы так же на их месте — или были бы слишком поглощены своей бедой, чтобы думать о будущем, которого уже не увидеть и не разделить?

Если бы у них в запасе оказалось еще время! Они свободно сообщались с планетами своей системы, но не научились пересекать межзвездные пучины, а до ближайшей солнечной системы было сто световых лет. Впрочем, овладей они высшими скоростями, все равно лишь несколько миллионов могли рассчитывать на спасение. Выть может, лучше, что вышло именно так.

Даже если бы не это поразительное сходство с человеком, о чем говорят их скульптуры, нельзя не восхищаться ими и не сокрушаться, что их постигла такая участь. Они оставили тысячи видеозаписей и аппараты для просмотра, а также подробные разъяснения в картинках, позволяющие без труда освоить их письменность. Мы изучили многие записи, и впервые за шесть тысяч лет ожили картины чудесной, богатейшей цивилизации, которая во многом явно превосходила нашу. Быть может, они показали нам только самое лучшее — и кто же их упрекнет? Так или иначе, мир их был прекрасен, города великолепнее любого из наших. Мы видели их за работой и игрой, через столетия слышали певучую речь. Одна картина до сих пор стоит у меня перед глазами: на берегу, на странном голубом песке играют, плещутся в волнах дети — как играют дети у нас на Земле. Причудливые деревья, крона — веером, окаймляют берег, и на мелководье никого не беспокоя, бродят очень крупные животные.

А на горизонте погружается в море солнце, еще теплое, ласковое, животворное, солнце, которое вскоре вероломно испепелит безмятежное счастье.

Не будь мы столь далеко от дома и столь чувствительны к одиночеству, мы, возможно, не были бы так сильно потрясены. Многие из нас видели в других мирах развалины иных цивилизаций, но никогда это зрелище не волновало до такой степени. Эта трагедия был особенной. Одно дело, когда род склоняется к закату и гибнет, как это бывало с народами и культурами на Земле. Но подвергаться полному уничтожению в пору великолепного расцвета, исчезнуть вовсе — где же тут божья милость?

Мои коллеги задавали мне этот вопрос, я пытался ответить, как мог. Быть может, отец Лойола, вы преуспели бы лучше меня, но в «Экзерсициа спиритуалиа»[87] я не нашел ничего, что могло бы мне помочь. Это не был греховный народ. Не знаю, каким богам они поклонялись, признавали ли вообще богов, но я смотрел на них через ушедшие столетия, и в лучах их сжавшегося солнца перед моим взглядом вновь оживало то прекрасное, на сохранение чего были обращены их последние силы. Они многому могли бы научить нас — зачем же было их уничтожать?

Я знаю, что ответят мои коллеги на Земле. Вселенная — скажут они — не подчинена разумной цели и порядку, каждый год в нашей галактике взрываются сотни солнц, и где-то в пучинах космоса в этот самый миг гибнет чья-то цивилизация. Творил ли род добро или зло за время своего существования, это не повлияет на его судьбу: божественного правосудия нет, потому что нет бога.

А между тем ничего из виденного нами не доказывает этого. Говорящий так руководствуется чувствами, не рассудком. Бог не обязан оправдывать перед человеком свои деяния. Он создал Вселенную и может по своему усмотрению ее уничтожить. Было бы дерзостью, даже богохульством с нашей стороны говорить, как он должен и как не должен поступать.

Тяжко видеть, как целые миры и народы гибнут в пещи огненной, но я и это мог бы понять. Однако есть предел, за которым начинает колебаться даже самая глубокая вера, и, глядя на лежащие передо мной расчеты, я чувствую, что достиг этого предела.

Пока мы не исследовали туманность на месте, нельзя было сказать, когда произошел взрыв. Теперь, обработав астрономические данные и сведения, извлеченные из скал уцелевшей планеты, я могу с большой точностью датировать катастрофу. Я знаю, в каком году свет исполинского аутодафе достиг нашей Земли. Знаю, сколь ярко эта сверхновая, что мерцает за кормой набирающего скорость корабля, некогда пылала на земном небе. Знаю, что на рассвете она ярким маяком сияла над восточным горизонтом.

Не может быть никакого сомнения; древняя загадка наконец решена. И все же, о всевышний, в твоем распоряжении было столько звезд! Так нужно ли было именно этот народ предавать огню лишь затем, чтобы символ его бренности сиял над Вифлеемом?[88]

Перевел с английского Л. Жданов

Артур Кларк

Девять миллиардов имен

— Заказ необычный. — Доктор Вагнер старался говорить с надлежащим степенством. — Насколько я понимаю, мы первое предприятие, к которому обращаются с просьбой поставить автоматическую счетную машину для тибетского монастыря. Не сочтите меня любопытным, но очень уж трудно представить себе, зачем вашему… э… учреждению нужна такая машина. Вы не можете объяснить, что вы собираетесь с ней делать?

— Охотно, — ответил лама, поправляя складки шелкового халата и не спеша убирая логарифмическую линейку, с помощью которой производил финансовые расчеты. — Ваша электронная машина «Модель пять» выполняет любую математическую операцию над числами, вплоть до десятизначных. Но для решения нашей задачи нужны не цифры, а буквы. Вы переделаете выходные цепи, как мы вас просим, и машина будет печатать слова, а не числа.

— Мне не совсем ясно…

— Речь идет о проблеме, над которой мы трудимся уже три столетия, со дня основания нашего монастыря. Человеку вашего образа мыслей трудно это понять, но я надеюсь, вы без предвзятости выслушаете меня.

— Разумеется.

— В сущности, это очень просто. Мы составляем список, который включит в себя все возможные имена бога.

— Простите…

— У нас есть основания полагать, — продолжал лама невозмутимо, — что все эти имена можно записать с применением всего лишь девяти букв изобретенной нами азбуки.

— И вы триста лет занимаетесь этим?

— Да. По нашим расчетам, потребуется около пятнадцати тысяч лет, чтобы выполнить эту задачу.

— О! — Доктор Вагнер был явно поражен. — Теперь я понимаю, для чего вам счетная машина. Но в чем, собственно, смысл всей этой затеи?

Лама на мгновение замялся. «Уж не оскорбил ли я его?» — спросил себя Вагнер. Во всяком случае, когда гость заговорил, ничто в его голосе не выдавало недовольства.

— Назовите это культом, если хотите, но речь идет о важной составной части нашего вероисповедания. Употребляемые нами имена Высшего Существа — Бог, Иегова, Аллах и так далее — всего-навсего придуманные человеком ярлыки. Тут возникает довольно сложная философская проблема, не стоит ее сейчас обсуждать, но среди всех возможных комбинаций букв кроются, так сказать, действительные имена бога. Вот мы и пытаемся выявить их, систематически переставляя буквы.

— Понимаю. Вы начали с комбинации ААААААА… и будете продолжать, пока не дойдете до ЯЯЯЯЯЯЯ…

— Вот именно. С той разницей, что мы пользуемся азбукой, которую изобрели сами. Заменить литеры в пишущем устройстве, разумеется, проще всего. Гораздо сложнее создать схему, которая позволит исключить заведомо нелепые комбинации. Например, ни одна буква не должна повторяться более трех раз подряд.

— Трех? Вы, конечно, хотели сказать — двух.

— Нет, именно трех. Боюсь, что объяснение займет слишком много времени, даже если бы вы знали наш язык.

— Не сомневаюсь, — поспешил согласиться Вагнер. — Продолжайте.

— К счастью, вашу автоматическую счетную машину очень легко приспособить для нашей задачи. Нужно лишь правильно составить программу, а машина сама проверит все сочетания и отпечатает итог. За сто дней будет выполнена работа, на которую у нас ушло бы пятнадцать тысяч лет.

Далеко внизу лежали улицы Манхеттена, но доктор Вагнер вряд ли слышал невнятный гул городского транспорта. Мысленно он перенесся в другой мир, мир настоящих гор, а не тех, что нагромождены рукой человека. Там, уединившись в заоблачной выси, эти монахи из поколения в поколение терпеливо трудятся, составляя списки лишенных всякого смысла слов. Есть ли предел людскому безрассудству? Но нельзя показывать, что ты думаешь. Клиент всегда прав.

— Несомненно, — сказал доктор, — мы можем переделать «Модель пять», чтобы она печатала нужные вам списки. Меня заботит другое — установка и эксплуатация машины. В наши дни добраться до Тибета не так-то просто.

— Положитесь на нас. Части не слишком велики, их можно перебросить самолетом. Вы только доставьте их в Индию, дальше мы сделаем все сами.

— И вы хотите нанять двух инженеров нашей фирмы?

— Да, на три месяца, пока не будет завершена программа.

— Я уверен, что они выдержат срок. — Доктор Вагнер записал что-то на блокноте. — Остается выяснить еще два вопроса…

Прежде чем он договорил, лама протянул ему узкую полоску бумаги.

— Вот документ, удостоверяющий состояние моего счета в Азиатском банке.

— Благодарю. Как будто… да, все в порядке. Второй вопрос несколько элементарен, я даже не знаю, как сказать… Но вы не представляете себе, сколь часто люди упускают из виду самые элементарные вещи. Итак, какой у вас источник электроэнергии?

— Дизельный генератор мощностью пятьдесят киловатт, напряжение сто десять вольт. Он установлен пять лет назад и вполне надежен. Благодаря ему жизнь у нас в монастыре стала гораздо приятнее. Но вообще-то его поставили, чтобы снабжать энергией моторы, которые вращают молитвенные колеса.

— Ну, конечно, — подхватил доктор Вагнер. — Как я не догадался!

С балкона открывался захватывающий вид, но со временем ко всему привыкаешь. Семисотметровая пропасть, на дне которой распластались шахматные клеточки возделанных участков, уже не пугала Джорджа Хенли. Положив локти на сглаженные ветром камни парапета, он угрюмо созерцал далекие горы, название которых ни разу не попытался узнать.

«Вот ведь влип! — сказал себе Джордж. — Более дурацкую затею трудно придумать!» Уже которую неделю «Модель пять» выдает километры бумаги, испещренные тарабарщиной. Терпеливо, неутомимо машина переставляет буквы, проверяет все сочетания и, исчерпав возможности одной группы, переходит к следующей. По мере того как печатающее устройство выбрасывает готовые листы, монахи тщательно собирают их и склеивают в толстые книги.

Слава богу, еще неделя, и все будет закончено. Какие такие расчеты убедили монахов, что нет надобности исследовать комбинации из десяти, двадцати, ста букв, Джордж не знал. И без того по ночам преследовали кошмары: будто в планах монахов произошли перемены и верховный лама объявил, что программа продлевается до 2060 года… А что, они способны на это!

Громко хлопнула тяжелая деревянная дверь, и рядом с Джорджем появился Чак. Как обычно, он курил одну из своих сигар, которые помогли ему завоевать расположение монахов. Ламы явно ничего не имели против всех малых и большинства великих радостей жизни. Пусть они одержимые, но ханжами их не назовешь. Частенько наведываются вниз, в деревню…

— Послушай, Джордж, — взволнованно заговорил Чак. — Неприятные новости!

— Что такое? Машина капризничает? Большей неприятности Джордж не мог себе представить. Если начнет барахлить машина, это может — о ужас! — задержать их отъезд. Сейчас даже телевизионная реклама казалась ему голубой мечтой. Все-таки что-то родное…

— Нет, совсем не то. — Чак сел на парапет; удивительный поступок, если учесть, что он всегда боялся обрыва. — Я только что выяснил, чего ради они все это затеяли.

— Не понимаю. Разве нам это не известно?

— Известно, какую задачу поставили себе монахи. Но мы не знали, для чего. Это такой бред…

— Расскажи что-нибудь поновее, — простонал Джордж.

— Старик верховный только что разоткровенничался со мной. Ты знаешь его привычку — каждый вечер заходит посмотреть, как машина выдает листы. Ну вот сегодня он явно был взволнован — если его вообще можно представить себе взволнованным. Когда я объяснил ему, что идет последний цикл, он спросил меня на своем ломаном английском языке, задумывался ли я когда-нибудь, чего именно они добиваются. Конечно, говорю. Он мне и рассказал.

— Давай, давай, как-нибудь переварю.

— Ты послушай: они верят, что, когда перепишут все имена бога, — а этих имен, по их подсчетам, что-то около девяти миллиардов, — осуществится божественное предначертание. Род человеческий завершит то, ради чего был сотворен, и можно будет поставить точку[89]. Мне вся эта идея кажется кощунственной.

— И чего же они ждут от нас? Что мы покончим жизнь самоубийством?

— В этом нет нужды. Как только список будет готов, бог сам вмешается и подведет черту. Амба!

— Понял: как только мы закончим нашу работу, наступит конец света.

Чак нервно усмехнулся.

— То же самое я сказал верховному. И знаешь, что было? Он поглядел на меня так, словно я сморозил величайшую глупость, и сказал: «Какие пустяки вас заботят».

Джордж призадумался.

— Ничего не скажешь, широкий взгляд на вещи, — произнес он наконец. — Но что мы-то можем тут поделать? Твое открытие ничего не меняет. Будто мы и без того не знали, что они помешанные.

— Верно, но неужели ты не понимаешь, чем это может кончиться? Мы выполним программу, а судный день не наступит. Они возьмут да нас обвинят. Машина-то наша. Нет, не нравится мне все это.

— Дошло, — медленно сказал Джордж. — Пожалуй, ты прав. Но ведь это не ново, такие вещи и раньше случались. Помню, в детстве у нас в Луизиане объявился свихнувшийся проповедник, твердил, что в следующее воскресенье наступит конец света. Сотни людей поверили ему, некоторые даже продали свои дома. А когда ничего не произошло, они не стали возмущаться, не думай. Просто решили, что он ошибся в своих расчетах, и продолжали веровать. Не удивлюсь, если некоторые из них до сих пор каждое воскресенье ждут конца света.

— Позволь напомнить: мы не в Луизиане. И нас двое, а этих лам несколько сот. Они славные люди, и жаль старика, если рухнет дело всей его жизни. Но все-таки я предпочел бы быть где-нибудь в другом месте.

— Я об этом давно мечтаю. Но мы ничего не можем поделать, пока не выполним контракт и за нами не прилетят.

— А что, — задумчиво произнес Чак, — если подстроить что-нибудь?

— Черта с два! Только хуже будет.

— Не торопись, послушай. При нынешнем темпе работы — двадцать часов в сутки — машина закончит все в четыре дня. Самолет прилетит через неделю. Значит, нужно только во время очередной наладки найти какую-нибудь деталь, требующую замены. Так, чтобы оттянуть программу денька на два, не больше. Исправим не торопясь. И если сумеем верно все рассчитать, мы будем на аэродроме в тот миг, когда машина выдаст последнее имя. Тогда уж им нас не перехватить.

— Не нравится мне твой замысел, — ответил Джордж. — Не было случая, чтобы я не довел до конца начатую работу. Не говоря уже о том, что они сразу заподозрят неладное. Нет уж, лучше дотяну до конца, будь что будет.

— Я и теперь не одобряю нашего побега, — сказал он семь дней спустя, когда они верхом на крепких горных лошадках ехали вниз по извилистой дороге. — И не подумай, что я удираю, потому что боюсь. Просто мне жаль этих бедняг, не хочется видеть их огорчения, когда они убедятся, что опростоволосились. Интересно, как верховный это примет?..

— Странно, — отозвался Чак, — когда я прощался с ним, мне показалось, что он нас раскусил и отнесся к этому совершенно спокойно. Все равно машина работает исправно, и задание скоро будет выполнено. А потом… впрочем, в его представлении никакого «потом» не будет.

Джордж повернулся в седле и поглядел вверх. С этого места в последний раз открывался вид на монастырь. Приземистые угловатые здания четко вырисовывались на фоне закатного неба; тут и там, точно иллюминаторы океанского лайнера, светились огни. Электрические, разумеется, питающиеся от того же источника, что «Модель пять». «Сколько еще продлится это сосуществование?» — спросил себя Джордж. Разочарованные монахи способны сгоряча разбить вдребезги вычислительную машину. Или они преспокойно начнут свои расчеты сначала?..

Он ясно представлял себе, что в этот миг происходит на горе. Верховный лама и его помощники сидят в своих шелковых халатах, изучая листки, которые рядовые монахи собирают в толстые книги. Никто не произносит ни слова. Единственный звук — нескончаемая дробь, как от вечного ливня: стучат по бумаге рычаги печатающего устройства. Сама «Модель пять» выполняет свои тысячу вычислений в секунду бесшумно. «Три месяца… — подумал Джордж. — Да тут кто угодно свихнется!»

— Вон он! — воскликнул Чак, показывая вниз, в долину. — Правда, хорош?

«Правда», — мысленно согласился Джордж. Старый, видавший виды самолет серебряным крестиком распластался в начале взлетной дорожки. Через два часа он понесет их навстречу свободе и разуму. Эту мысль хотелось смаковать, как рюмку хорошего ликера. Джордж упивался ею, покачиваясь в седле.

Гималайская ночь почти настигла их. К счастью, дорога хорошая, как и все местные дороги. И у них есть фонарики. Никакой опасности, только холод досаждает. В удивительно ясном небе приветливо сверкали знакомые звезды. «Во всяком случае, — подумал Джордж, — из-за погоды не застрянем». Единственное, что его еще тревожило.

Он запел, но вскоре смолк. Могучие, величавые горы с белыми шапками вершин не располагали к бурному проявлению чувств. Джордж посмотрел на часы.

— Еще час, и будем на аэродроме, — сообщил он через плечо Чаку. И добавил чуть погодя: — Интересно, как там машина — уже закончила? По времени — как раз.

Чак не ответил, и Джордж повернулся к нему.

Он с трудом различил лицо друга — обращенное к небу белое пятно.

— Смотри, — прошептал Чак, и Джордж обратил взгляд к небесам. (Все когда-нибудь происходит в последний раз.)

Высоко над ними тихо, без шума одна за другой гасли звезды[90].

Перевел с английского Л. Жданов

Роберт Силверберг

Добрые вести из Ватикана

Этого утра, когда робот-кардинал наконец будет избран папой, ждали все. Сомнений в исходе выборов не оставалось. Конклав очень долго колебался между яростными сторонниками кардинала Асквиги из Милана и кардинала Карциофо из Генуи, и вот теперь дело, похоже, сдвинулось — нашли компромиссное решение[91]. Все фракции согласились избрать робота. Сегодня утром я прочел в «Оссерваторе Романо», что даже ватиканский компьютер привлекали к обсуждению и он убедительно рекомендовал именно его кандидатуру. Полагаю, не следует удивляться приверженности машин друг другу. И не стоит огорчаться. Совсем не стоит.

— Каждая эпоха имеет того папу, которого заслуживает, — несколько мрачно заметил сегодня за завтраком епископ Фитцпатрик. — И для наших времен робот, конечно, самый подходящий папа. В какую-нибудь из грядущих эпох, возможно, появится необходимость, чтобы папой стал кит, автомобиль, кот или горный утес.

Ростом епископ Фитцпатрик более двух метров. Его лицо обычно сохраняет скорбное выражение, отчего трудно бывает определить, отражают ли его реплики экзистенциалистскую безысходность или безмятежное благорасположение. Много лет назад он был баскетбольной звездой и участвовал в соревнованиях на Приз Святого Креста. В Рим его привела работа над жизнеописанием Святого Марцелла Праведника.

За разворачивающейся драмой папских выборов мы следили, сидя за столиком уличного кафе в нескольких кварталах от площади Святого Петра. Для всех нас выборы оказались сюрпризом в добавление к программе римских каникул: ведь предыдущий папа пребывал в добром здравии, и никому не приходило в голову, что его преемника придется избирать уже этим летом.

Каждое утро мы приезжаем на такси из отеля, что поблизости от виа Венето, и занимаем места за «нашим» столиком. Отсюда хорошо виден дымоход Ватикана, из которого поднимается дым сжигаемых бюллетеней — черный, если папа все еще не избран, или белый, если заседание конклава завершилось успешно. Луиджи, хозяин кафе и старший официант, уже зная наши вкусы, сам приносит напитки, которым каждый из нас отдает предпочтение: белое вино для епископа Фитцпатрика, кампари с содовой для раввина Мюллера, кофе по-турецки для мисс Харшоу, лимонный сок для Кеннета и Беверли и перно со льдом для меня. Расплачиваемся мы по кругу, хотя Кеннет с начала нашего дежурства еще не платил ни разу. Вчера, когда пришла очередь мисс Харшоу, она выложила из сумочки все содержимое, и оказалось, что не хватает 350 лир; остались лишь стодолларовые туристские чеки. Все выразительно посмотрели на Кеннета, но тот продолжал невозмутимо потягивать свой сок. Тогда раввин Мюллер достал из кармана тяжелую серебряную монету в 500 лир и раздраженно хлопнул ей по столу. Все знают, что он весьма вспыльчив и горяч. Ему 28 лет, носит он модную клетчатую сутану и зеркальные очки и постоянно хвастает, что до сих пор не проводил традиционный обряд взросления для своих прихожан в округе Викомико, штат Мэриленд. Он считает обряд вульгарным и устаревшим, а прихожан, настаивающих на его проведении, неизменно отсылает в организацию странствующих священников, которая занимается подобными вещами на комиссионных началах. Кроме того, раввин Мюллер большой авторитет по части ангелов.

Наша компания отнюдь не единодушна в отношении кандидатуры робота на пост папы. Епископ Фитцпатрик, раввин Мюллер и я — за избрание, мисс Харшоу, Кеннет и Беверли — против. Любопытно, что оба служителя церкви — и преклонных лет, и молодой человек — поддерживают этот отход от традиций, тогда как трое других членов нашей группы, которые, казалось бы, придерживаются современных взглядов, наоборот, не одобряют.

Сам я не уверен, почему присоединился к сторонникам прогресса. Лет мне уже немало, и я веду довольно спокойный образ жизни. Деяния римской церкви тоже меня никогда особенно не волновали. Я не знаком с догмами католицизма и не слежу за новыми течениями церковной мысли. Тем не менее я надеялся на избрание робота с самого начала конклава.

Почему бы это? Потому ли, что образ создания из металла на троне святого Петра будоражит воображение, вызывая щекотливое чувство несообразности? И вообще, имеет ли моя приверженность эстетические основания? Не производная ли это от собственного малодушия? Может быть, я втайне надеюсь, что тем самым мы откупимся от роботов? Может, я говорю себе: «Дадим им папство, и на какое-то время они уймутся?» Впрочем, нет, я не могу думать о себе столь недостойно. Возможно, я за робота просто потому, что наделен обостренным чувством общественной необходимости.

— В случае избрания, — говорит раввин Мюллер, — он планирует немедленное достижение соглашения с далай-ламой о разделе компьютерного времени и совместном подключении к главному программисту греческой ортодоксальной церкви. Это для начала. Мне говорили, что он также намерен установить дружеские отношения с раввинатом, а это уже, без сомнения, нечто такое, чего все мы будем ждать с особым интересом.

— Я не сомневаюсь, что в ритуалах и практической деятельности иерархии будет много изменений, — заявляет епископ Фитцпатрик. — Например, когда ватиканский компьютер станет играть более важную роль в делах курии, можно ожидать, что повысится точность сбора информации. Если позволите, я проиллюстрирую…

— В высшей степени отвратительная идея, — перебивает его Кеннет, кричаще одетый молодой человек со светлой шевелюрой и воспаленными глазами.

Беверли доводится ему то ли женой, то ли сестрой. Большей частью она молчит. Кеннет шутовски крестится и бормочет:

— Во имя отца, и сына, и святого автомата…

Мисс Харшоу хихикает, но, встретив мой осуждающий взгляд, тут же замолкает.

Немного обиженно, но тем не менее делая вид, будто он не заметил, что его перебили, епископ Фитцпатрик продолжает:

— Если позволите, я проиллюстрирую вышесказанное свежими данными. Вчера около полудня в газете «Огги» я прочел, что, по словам представителей католической миссии в Югославии, за последние пять лет число прихожан выросло там с 19 381 403 до 23 501 062 человек. Однако по результатам государственной переписи, проведенной в прошлом году, общая численность населения этой страны составляет 23 575 194 человека. Всего 74 132 человека остается на все другие религиозные и атеистические организации. Зная о большом числе мусульман в этой стране, я заподозрил неточность в опубликованных статистических данных и обратился к компьютеру в соборе святого Петра, который сообщил, — епископ достает длинную распечатку и раскладывает ее почти через весь стол, — что при последнем подсчете верующих в Югославии, проведенном полтора года назад, численность наших рядов составила 14 206 198 человек. Следовательно, была сделана приписка в 9 294 864 человека. Что просто немыслимо. И преступно. Более того — греховно.

— Как он выглядит? — спрашивает мисс Харшоу. — Кто-нибудь себе представляет?

— Как и все остальные, — говорит Кеннет. — Блестящий металлический ящик с колесами внизу и глазами наверху.

— Вы же его не видели, — вмешивается епископ Фитцпатрик. — Не думаю, что вы вправе…

— Все они одинаковы, — перебивает Кеннет. — Достаточно увидеть одного, чтобы судить о всех. Блестящие ящики. Колеса. Глаза. И голос, доносящийся из живота, словно механическая отрыжка. А внутри одни колесики да шестеренки. — Кеннет поежился. — Я не могу этого принять! Давайте лучше еще выпьем, а?

— Если это вас интересует, то я видел его собственными глазами, — вступает в разговор раввин Мюллер.

— В самом деле?! — восклицает Беверли. Кеннет смотрит на нее сердито и раздраженно.

Приближается Луиджи с подносом напитков для всех, и я даю ему банкноту в 5000 лир. Раввин Мюллер снимает очки и дышит на сияющие зеркальные стекла. Глаза у него маленькие, водянистые и сильно косят.

— Кардинал, — говорит он, — был основным докладчиком на проходившем прошлой осенью в Бейруте всемирном конгрессе. Его доклад назывался «Кибернетический экуменизм для современного человека». Я присутствовал там и могу сказать, что его преосвященство высок, отличается изысканными манерами, обладает приятным голосом и мягкой улыбкой. В его поведении присутствует какая-то глубокая меланхоличность, чем он немного напоминает нашего друга епископа. Он отличается изяществом движений и остротой ума.

— Но ведь он на колесах? — настаивает Кеннет.

— На гусеницах, — отвечает раввин Мюллер, бросая на Кеннета испепеляющий взгляд, и снова надевает очки. — Гусеницы как у трактора. Но я не думаю, что в духовном отношении гусеницы чем-то ниже ног или, если уж на то пошло, колес. Будь я католиком, я был бы только горд, имея папой такого человека!

— Не человека, — вставляет мисс Харшоу, и в ее голосе, когда она обращается к раввину Мюллеру, появляются насмешливые нотки. — Робота. Вы забыли, что он не человек?

— Хорошо, я был бы горд иметь папой такого робота, — говорит раввин Мюллер, пожимая плечами, и поднимает свой бокал. — За нового папу!

— За нового папу! — восклицает епископ Фитцпатрик.

Из кафе выскакивает Луиджи, но Кеннет жестом отсылает его обратно.

— Подождите, — говорит он. — Выборы еще не закончились. Откуда такая уверенность?

— В утреннем выпуске «Оссерваторе Романо», — говорю я, — сообщается, что все будет решено сегодня. Кардинал Карциофо согласился снять свою кандидатуру и голосовать за кардинала-робота в обмен на более значительную долю компьютерного времени по новому расписанию, которое должно быть введено на заседании консистории в будущем году[92].

— Короче, сторговались, — комментирует Кеннет.

Епископ Фитцпатрик печально качает головой.

— Твои слова слишком категоричны, сын мой. Уже три недели мы живем без святого отца[93]. Он должен быть у нас — такова воля божья, и действия конклава, не способного выбрать между кандидатурами кардинала Карциофо и кардинала Асквиги, противоречат ей. Следовательно, раз возникла такая необходимость, нам должно действовать согласно реалиям сегодняшнего дня с тем, чтобы воля божья более не оставалась неисполненной. Затянувшиеся политические интриги конклава просто греховны. И кардинал Карциофо поступился своими личными амбициями отнюдь не для собственной выгоды, как ты пытаешься это представить.

Кеннет продолжает нападать на бедного кардинала Карциофо. Беверли время от времени аплодирует его резким выпадам. Мисс Харшоу несколько раз заявляет о своем нежелании оставаться в лоне церкви, которую возглавит машина. Мне этот спор неприятен, и я поворачиваю свое кресло так, чтобы лучше видеть Ватикан.

В эту минуту кардиналы заседают в Сикстинской капелле[94]. Как бы я хотел оказаться сейчас там! Какие чудесные таинства совершаются в полумраке этого великолепного зала! Каждый из князей церкви сидит на маленьком троне под лиловым балдахином[95]. На столах перед ними мерцают толстые восковые свечи. Через огромный зал церемониймейстеры торжественно несут серебряные чаши, в которых находятся чистые бюллетени. Чаши водружают на стол перед алтарем, и один за другим кардиналы подходят к столу, берут бюллетени и возвращаются на свои места. Теперь они начинают писать: «Я, кардинал……………, избираю в Высший Понтификат высокочтимого кардинала……………». Чье имя они вписывают? Карциофо? Асквиги? Или какого-нибудь никому неизвестного высохшего прелата из Мадрида или Гейдельберга, которого в отчаянье предложила антироботная фракция[96]? Или они вписывают его имя? Громко скрипят и царапают перья в часовне. Кардиналы заполняют бюллетени, скрепляют подписью, складывают, перегибая снова и снова, и опускают в большой золотой потир. Так они делали каждое утро и каждый полдень много дней подряд, но пока безуспешно.

— Два дня назад я прочла в «Геральд трибюн», — говорит мисс Харшоу, — что в аэропорту Де-Мойна ожидает новостей о выборах делегация из 250 молодых роботов-католиков штата Айова. У них наготове заказанный самолет. Если их кандидат побеждает, они собираются просить у его святейшества первую публичную аудиенцию.

— Без сомнения, — соглашается епископ Фитцпатрик, — эти выборы приведут в лоно церкви великое множество людей синтетического происхождения.

— И отвратят множество людей из плоти и крови! — пронзительно восклицает мисс Харшоу.

— Я в этом не уверен, — говорит епископ Фитцпатрик. — Безусловно, кое-кто из нас поначалу будет испытывать некоторую растерянность, боль потери. Но это пройдет. Присущие новому папе благодетели, о которых свидетельствовал и раввин Мюллер, возьмут свое. Я верю также, что повсеместно резко возрастет интерес к церкви у технически ориентированной молодежи. Весь мир получит мощный религиозный импульс.

— И можете вы себе представить, как 250 роботов с лязганьем вваливаются в собор Святого Петра? — не отступает мисс Харшоу.

Я разглядываю далекий Ватикан. Утреннее солнце сияет и слепит, но собравшиеся кардиналы, толстыми стенами отгороженные от мира, не могут насладиться его веселым блеском. Сейчас они все уже проголосовали. Вот поднимаются трое из них, избранные сегодня утром для подсчета голосов. Один поднимает потир и встряхивает, перемешивая бюллетени, потом ставит его на стол перед алтарем. Второй достает бюллетени и пересчитывает, подтверждая, что число их соответствует числу присутствующих кардиналов. Теперь бюллетени перекладывают на дароносицу, используемую во время мессы для освященного хлеба. Первый кардинал достает бюллетень, разворачивает и читает, потом передает второму, который тоже читает, и наконец бюллетень попадает в руки к третьему, который зачитывает имя вслух. Асквига? Карциофо? Кто-то еще? Он?

Раввин Мюллер разглагольствует об ангелах:

— …есть еще ангелы престола[97]. Их семьдесят, и все они отличаются главным образом своей стойкостью. Например, Орифиель, Офаниель, Забкиель, Иофиель, Амбриель, Тихагар, Бараель, Келамия, Пасхар, Боель и Раум. Правда, не все они сейчас на небесах: некоторые причислены к падшим ангелам и находятся в аду…

— За стойкость, видимо, — замечает Кеннет.

Наверняка они уже закончили подсчет бюллетеней. Огромная толпа собралась на площади Святого Петра. Солнце отражается в сотнях, если не в тысячах стальных черепов. Видимо, это самый необыкновенный день для роботов — жителей Рима. Но все же большинство на площади — создания из плоти и крови: старые женщины в черном, долговязые молодые воры-карманники, мальчишки с собаками, упитанные продавцы сосисок, поэты, философы, генералы, законодатели, туристы, рыбаки. Как прошел подсчет? Скоро узнаем. Если ни один из кандидатов не набрал большинства голосов, то прежде чем бросить бюллетени в камин, их смешают с мокрой соломой, и из дымохода появится черный дым. Если же папа избран, солома будет сухой, и пойдет белый дым[98].

Вся эта процедура созвучна моей душе. Она мне импонирует. Подобное удовлетворение я получаю от всякого совершенного творения искусства — будь то аккорды из «Тристана» или зубы лягушки в «Искушении святого Антония» Босха. С трепетом я жду исхода. Я уверен в результате, и уже чувствую, как неодолимое чувство восторга просыпается во мне. Но одновременно я еще испытываю и какое-то ностальгическое чувство по тем временам, когда папа был из плоти и крови. В завтрашних газетах не будет интервью с престарелой матерью его святейшества, живущей на Сицилии, или с его тщеславным младшим братом из Сан-Франциско. И повторится ли когда-нибудь еще эта великолепная церемония избрания? Понадобится ли когда-нибудь другой папа? Ведь того, которого мы скоро получим, в случае чего легко будет отремонтировать?

О! Белый дым! Настал момент откровения!

На балконе, что на фасаде собора Святого Петра, появляется какой-то человек. Он расстилает золототканую дорожку и исчезает. Она ослепительно сияет, напоминает мне застывший в холодном поцелуе отблеск луны на море в Кастелламаре. Или полуденное сияние, отражающееся в карибских водах у берегов Земли Святого Иоанна. На балконе появляется второй человек в одеждах из алой ткани и меха горностая.

— Кардинал-архидиакон, — шепчет епископ Фитцпатрик.

Люди начинают падать в обморок. Рядом со мной стоит Луиджи и слушает репортаж о происходящем по крохотному радиоприемнику.

— Все было подстроено заранее, — говорит Кеннет.

Раввин Мюллер шикает на него. Мисс Харшоу начинает всхлипывать. Беверли, непрерывно крестясь, тихо клянется в верности церкви. Великолепное мгновение. Думаю, что поистине самое впечатляющее и соответствующее времени событие, которое мне довелось пережить.

Усиленный динамиками голос кардинала-архидиакона провозглашает:

— Я объявляют вам великую радость. У нас есть папа!

По мере того как кардинал-архидиакон сообщает миру, что вновь избранный папа является именно тем кардиналом, той благородной и выдающейся личностью, чьего восхождения на святейший престол мы ждали так долго и с таким напряжением, на площади поднимается и растет ликование.

— Он, — продолжает кардинал-архидиакон, — принял имя[99]…

Конец фразы заглушает восторженный ропот толпы, и я поворачиваюсь к Луиджи.

— Кто? Какое имя?

— Систо Сеттимо, — отвечает Луиджи.

Да, вот он, папа Шестьдесят Седьмой, как мы должны его теперь называть. На балконе появляется небольшая фигурка в золотом одеянии и протягивает руки к собравшимся. Да! Солнце блестит на щеках папы, на его высоком лбу — и это блеск полированной стали! Луиджи уже на коленях. Я опускаюсь рядом с ним. Мисс Харшоу, Беверли, Кеннет, даже раввин — все становятся на колени, ибо, несомненно, произошло чудесное событие. Папа подходит к перилам. Сейчас он произнесет традиционное апостольское благословение городу и всему миру.

— Во имя господа, который сотворил небеса и землю, труды наши, — произносит он строго и включает реактивные левитаторы под мышками.

Даже с такого расстояния я замечаю два облачка дыма. Снова белый дым! Папа начинает подниматься в воздух.

— Да благословит вас всемогущий господь, отец, сын и святой дух! — провозглашает папа.

Величественны раскаты его голоса. Его тень уже падает на площадь. Он поднимается выше и выше, пока совсем не исчезает из виду. Кеннет толкает в бок Луиджи.

— Всем повторить то же самое, — говорит он и сует в пухлую руку хозяина кафе крупную купюру.

Епископ Фитцпатрик плачет. Раввин Мюллер обнимает мисс Харшоу. Я думаю, что новый папа начал свое правление на редкость удачно.

Перевел с английского А. Корженевский

Гораций Голд

Чего стоят крылья

— Но ты ведь обещал! — воскликнула Лиз Блэквелл. — Ты клялся всеми святыми, что попросишь ампутировать!

— Ампутировать? — в ужасе вскричал доктор Джонас. — В жизни не слышал ничего подобного!

— Но про человека с крыльями вы тоже в жизни никогда не слышали, — отпарировала она. — Гарвей, прошу тебя… Ты обещал!

— Это чтобы тебя успокоить, — ответил Гарвей Лидс. — Ты тогда так разволновалась, потому что все на меня смотрели…

Голый до пояса, в одних брюках и ботинках, развернув свои крылья во всем их великолепии, он походил на современный вариант Ники Самофракийской мужского пола.

— Лиз, если бы господь не хотел, чтобы я летал, он не наградил бы меня крыльями.

Доктор Джонас отложил складной метр и сказал:

— Длина крыльев — сто семьдесят пять сантиметров. Размах — три метра сорок. Если вычесть ваш прежний вес из нынешнего, крылья весят двадцать четыре килограмма. Они выросли из лопаток и являются естественным продолжением вашей костной, мускульной и кровеносной систем. Я никогда не видел у людей крыльев, но эти кажутся мне вполне надежными. Ампутировать их — все равно что отрезать совершенно здоровую ногу… С моей стороны это было бы непростительной профессиональной ошибкой, молодой человек!

— Но с ним так неловко теперь выходить на люди! — взмолилась Лиз. — И зачем только они выросли? Когда крылышки у него были как у ангелочка, это было божественно!

— Вы просили, чтобы я осмотрел, — продолжал врач, обращаясь к Гарвею, — и я сделал все, что мог, хотя, по совести, вам следовало бы обратиться к ветеринару. Рост крыльев, наверное, вас очень утомил. Пейте как можно больше молока, чтобы возместить потерю кальция. Спите подольше и ешьте всевозможные свежие овощи. Короче, я вам рекомендую то же самое, что посоветовал бы любой молодой матери.

Гарвей надел рубашку, а затем пиджак задом наперед, и Лиз помогла ему застегнуть пуговицы. В таком облачении он походил на священника, вернее, на ангела, — концы его крыльев мели пол.

— Надо будет присмотреться к древним статуям, — сказал он, — а то неизвестно, как мне теперь одеваться.

— Хорошая мысль, — одобрил доктор Джонас. — Точность деталей у древних скульпторов поистине удивительна! Наверное, они лепили с натуры. И если это так, то вы не уникальный случай, а просто анахронизм. Но каким образом они у вас выросли?

— Не знаю, — сказал Гарвей.

— Зато я знаю! — взорвалась Лиз. — Это потому, что он такой добродетельный. У него нет ни одного недостатка, а это уже само по себе невыносимо для нормальной девушки вроде меня. Все началось, когда он проверял счета, и вдруг обнаружил, что случайно не доплатил что-то около двух долларов налога. Он хотел их возместить, но ему сказали, что этот счет уже закрыт и чтобы он об этом больше не думал. Тогда он послал деньги по почте анонимно. И в тот же вечер я заметила у него вокруг головы какое-то сияние вроде венчика…

— Но ведь я должен был как-то вернуть эту сумму, — запротестовал Гарвей.

— Ну а крылья? — настаивал доктор Джонас.

— Вы поверите? Он до сих пор невинен! Настоящий девственник! В его-то годы! Я хотела убедиться, подойдем ли мы друг другу, но он ответил, что мы должны блюсти себя в чистоте до дня свадьбы. И вот тогда у тебя стали чесаться лопатки, Гарвей Лидс! А через несколько дней прорезались крылышки.

— Правда, я и сам позабыл, — скромно подтвердил Гарвей.

Наступило молчание. Затем доктор Джонас медленно проговорил:

— Это доказывает, что добродетель тоже имеет свои пределы, за которыми в организме возникают глубокие физиологические изменения. С пороком, видимо, то же самое… Доктор Джекил и мистер Хайд, очевидно, не плод воображения. Это волнующая тема для размышлений.

— Но как ему теперь быть с работой? — взмолилась Лиз. — С тех пор как у него появились крылья, он не может ходит в мастерскую.

— На пошивочном ателье свет клином не сошелся, — заявил Гарвей.

— Совершенно верно, — согласился врач. — Для крылатого человека наверняка найдется масса интересных дел.

— Не нужен ты мне со своими дурацкими крыльями! — отрезала Лиз.

Гарвей заметил, что перья его взъерошились… «Как у орла», — подумал он.

— Если вы так низко меня цените, уважаемая мисс Блэквелл, значит, вы не та единственная, предназначенная мне женщина.

Он хотел бы ответить ей более резко, но не знал, как это делается.

— В таком случае прощай! — сказала Лиз, с треском защелкнула сумочку и вышла.

Гарвей остался стоять посреди комнаты в полной растерянности.

— Наверное, и я должен был сказать «прощай», — наконец промямлил он. — Теперь мне надо придумать, как прокормиться с помощью этих крыльев.

— Желаю удачи! — сказал врач. — И держите меня в курсе всех изменений, которые могут с вами произойти.

* * *

Епископ с восхищением осмотрел Гарвея со всех сторон.

— Несомненно, крылья самые настоящие, с перьями и прочим. Как сказал ваш врач, просто удивительно, с каким искусством древние скульпторы воспроизводили крылатых… Поистине они должны были ваять с натуры! Это… потрясающе!

— Вот с одеждой трудно, — заметил Гарвей, надевая рубашку задом наперед.

— Решение проблемы — тога, сын мой, как на статуях. Это, разумеется, не слишком модно, однако не менее, чем человек с крыльями.

Епископ сел за стол и закурил сигару.

— А теперь расскажите, что привело вас ко мне.

— Но это же и так понятно! — Гарвей прислонился к стене: сесть в кресло он не мог — мешали крылья. — Я ведь ангел, не так ли?

— Я не могу быть судьей в таком сложном богословском вопросе, но внешнее сходство, бесспорно, есть. Я даже готов в принципе согласиться с теорией вашего врача о критической массе добра. Но что я могу сделать для вас практически, сын мой?

— Примите меня на должность ангела, — сказал Гарвей.

Епископ поперхнулся.

— А что вы будете делать? — спросил он, наконец прокашлявшись.

— Я не знаю, что делают ангелы. Это должна решить церковь, а не я.

Епископ склонился над столом.

— Сын мой, если церковь начнет заниматься всякими физическими аномалиями, у нас не останется времени ни на что другое. Вы, разумеется, являетесь исключением, но слишком старомодным, я бы сказал, средневековым.

— Но вы можете меня как-то приспособить, использовать?

— Повторяю, это вне моей компетенции, однако я не вижу, чем вы можете быть полезны церкви и, наоборот, чем церковь может быть полезной вам. Ныло время, когда церковь нуждалась в чудесах, но то было в средние века, в темную эпоху неграмотности и суеверий.

— А сейчас чудеса разве не нужны? — настаивал Гарвей.

— Сегодняшняя церковь — просвещенная церковь. Она так же далека от средневековья, как современные вычислительные машины от древних счетов с деревянными шариками. Церковь нуждается в дельцах, уверенных и хладнокровных, которые отличают вексель от акции, умеют изыскивать фонды… короче, умеют пользоваться всеми средствами массовой информации для распространения современной религии.

— Вы хотите сказать…

— …что в современной церкви просто нет места для средневековых пережитков вроде вас.

Гарвей помолчал. Затем сказал со вздохом:

— Если так, ничего не поделаешь. А мне казалось, что это хорошая мысль.

Епископ обогнул стол и отечески потрепал Гарвея по плечу.

— Вы что-нибудь придумаете, сын мой. Надо уметь извлекать пользу даже из неудач. Когда жизнь подсовывает вам лимон, превращайте его в лимонад! Именно так мы и делаем в лоне церкви.

— Благодарю вас, что приняли меня, — сказал Гарвей в смятении чувств. — И… прощайте!

— Прощай, сын мой, — не сморгнув ответил епископ деловито. — И да благословит тебя господь!

* * *

Сэм Крюбел закончил скептический осмотр крыльев Гарвея.

— Они и вправду настоящие. Ну так чего вы хотите?

— Работы, — ответил Гарвей. — Люди наверняка будут щедро платить, чтобы посмотреть на крылатого человека.

— В ярмарочных балаганах — возможно. Но у меня первоклассное агентство. Я не занимаюсь ярмарочными аттракционами.

— Но ведь есть еще телевидение. И ночные кабаре. И кино.

— Послушайте, — терпеливо начал Крюбел, — единственное, что у вас есть, — это крылья. Для номера этого недостаточно. Два-три представления, и все. Единственное место, где вы можете получить постоянную работу, — это ярмарочный балаган.

Гарвей задумался.

— Этого я не сообразил. Значит, мне нужен свой номер. Как мне его придумать?

Крюбел распахнул дверь в соседний обширный зал с гимнастическими кольцами и зеркалами на стенах.

— Вот, — сказал он, — здесь достаточно места для полета. Вы ведь летаете, не так ли?

— У меня нет опыта, — с сожалением пробормотал Гарвей. — В моей квартире слишком тесно, а на улице я стесняюсь…

— Здесь вам ничто не помешает. И смотреть на вас будем только мы трое.

— Как это трое? — удивился Гарвей.

Он оглядел зал и только сейчас увидел маленькую коренастую женщину, которая сидела рядом с таким же маленьким коренастым мужчиной на металлической скамье у стенки. Они ждали приема у Крюбела, но теперь с интересом уставились на Гарвея.

— Не смущайтесь, — подбодрил его Крюбел, — это всего лишь акробаты… Итак, летайте, летайте! — проговорил он нетерпеливо.

Гарвей снял пиджак, рубашку, отошел в дальний угол тренировочного зала. Он распростер свои великолепные крылья и начал разбег. Стараясь координировать движения крыльев и ног, он добежал почти до противоположной стены, прежде чем поднялся в воздух. Неловко развернувшись, чтобы не удариться о зеркала, он воспарил к потолку.

— Для начала не очень-то, — заметил Крюбел. — Что еще вы умеете?

— Право, не знаю…

— Может, мертвую петлю?

— О, знаете, у меня, кажется, боязнь высоты…

— Еще не легче! Если вам больше нечего показать, спускайтесь.

Гарвей сдвинул ноги для приземления. Скорость его была меньше пятнадцати километров в час, но он не рассчитал пробег и врезался в закрытую дверь. Сложив крылья, он вернулся к своей одежде, как побитый.

— Плачевное зрелище, — буркнул Крюбел и открыл дверь, о которую Гарвей расквасил нос. — Приходите ко мне, когда у вас действительно будет что показать.

— Что, например? — вскричал Гарвей. Крюбел замер, держась за ручку двери.

— Я продаю номера. Я их не изобретаю! Гарвей заметил, что акробаты одобрительно закивали.

— Хорошо, я подумаю дома над своими возможностями.

— В запасе у вас всегда есть ярмарка. Желаю вам всяческой удачи.

— Благодарю за прием, — сказал Гарвей.

— Не за что. — Крюбел прикрыл за собой дверь, но тотчас отворил ее, чтобы коротко бросить акробатам: — Сожалею, Ламбино, но для вас у меня ничего нет.

Они что-то вежливо пробормотали и вышли.

Гарвей надел задом наперед рубашку, пиджак, рассеянно дошел до лифта. Он и представить себе не мог, какой номер ему изобрести.

* * *

Когда Гарвей вставил ключ в скважину, кто-то тронул его за локоть. Он оглянулся. Мужчина и женщина, оба маленькие и коренастые, стояли рядом, бормоча вежливые слова.

— Мы шли за вами, — объяснил мистер Ламбино.

— Это было не трудно, — извинилась миссис Ламбино.

— Мы хотели бы поговорить насчет вашего номера.

— Вы очень любезны, — сказал Гарвей. — Входите.

Когда они сели, слегка смущенные, мистер Ламбино объяснил:

— Мы пошли следом за вами, потому что для нас вы целое состояние — миллион долларов!

— Я? — поразился Гарвей, прислоняясь к стене. — Каким образом? Вы хотите стать моим импресарио?

— К сожалению, нет. Мы — Великие Ламбино, лучшие из акробатов. Но у нас нет контракта.

— Мне очень жаль. Я в таком же положении.

— Кому интересны акробаты? Никому. Но труппа с крыльями…

— Труппа? — переспросил заинтригованный Гарвей.

— У вас нет номера. У вас не те габариты.

— Разумеется, для акробатики, — извинилась миссис Ламбино.

Мистер Ламбино пробурчал что-то вежливое.

— Конечно, для акробатики, не для женщин… — Он поклонился, не вставая со стула. — Вы упражняетесь каждый день?

— Нет, совсем нерегулярно, — признался Гарвей.

— Вот видите! — торжествующе воскликнул мистер Ламбино. — Мы с женой работаем каждый день с утра до вечера, чтобы быть в форме, и совершенствуем наш номер, и без того превосходный. Вы способны на это?

— Я попробую. Раз это необходимо…

— Вам придется тренироваться годами! И только тогда вы, может быть, сделаете свой номер. В то время как вместе с нами вы сможете дебютировать немедленно.

Гарвей нахмурился.

— Простите, но я вас не понимаю.

— Все очень просто. С крыльями мы заработаем кучу денег, и вы будете получать четверть, нет — половину наших доходов.

— Да, да, половину, — подтвердила миссис Ламбино.

— Но с чего мы начнем? — спросил Гарвей.

— Расскажите, где и кто пересадил вам крылья.

— Пересадил? — изумился Гарвей. — Они вовсе не пересаженные. Они просто выросли.

Великие Ламбино перестали вежливо ворковать.

— Мы говорим серьезно, — сказал мистер Ламбино. — Не шутите, прошу Вас.

— Но это серьезно! Они выросли сами! Мистер Ламбино выхватил пистолет.

— Сами?! Ну хватит. Если вы не откроете нам вашу тайну, мне придется прибегнуть вот к этому.

— Послушайте! — взорвался Гарвей. — От этих крыльев у меня одни неприятности. С точки зрения аэродинамики я нелепее, чем первый планер Лилиенталя. Из-за них я потерял работу. Из-за них я потерял любимую девушку. Из-за них я не могу сесть в кресло и сплю, стоя на подпругах, как больная лошадь. А люди, которые на меня глазеют! Крюбел прав. Я гожусь только для ярмарочного балагана, где показывают монстров. Черт бы побрал эти проклятые крылья!

Крылья упали на пол.

Гарвей смотрел на них вначале с ужасом, потом с облегчением.

— Видимо, иногда полезно разозлиться, — сказал он. — Давно бы мне потерять терпение… и еще кое-что, — добавил он мечтательно.

Быстро вытолкав обескураженную чету акробатов, он набрал знакомый номер телефона и с улыбкой до ушей заговорил:

— Алло, это ты, Лиз? Слушай, у меня есть для тебя новости…

Поревел с английского Ф. Мендельсон

Бертран Рассел

Кошмар богослова

Знаменитому богослову д-ру Таддеусу как-то приснилось, что он умер и отправился на небеса. Весь путь он проделал без всяких трудностей, так как богословские занятия научили его запросто ориентироваться в небе. Когда же наконец он прибыл к месту и стал стучаться в небесные ворота, то был удивлен подозрительностью, с которой его встретили.

— Прошу впустить меня, — обратился он к привратнику. — Я благонамеренный человек и всю свою жизнь посвятил трудам во славу божью.

— Человек? — удивленно переспросил привратник. — А что это такое? И потом, как может такое странное, я бы сказал, потешное существо, как вы, поддерживать чем-либо славу божью?

Д-р Таддеус был поражен.

— Вы не можете не знать о человеке, — настаивал он. — Вам должно быть известно, что человек — это высшее творение создателя.

— Мне очень не хочется обидеть вас, — сказал привратник, — но то, что вы говорите, совершенная новость для меня. И я сомневаюсь, слыхал ли кто-нибудь у нас здесь о таком существе. Однако, раз вы так настаиваете, я позову нашего библиотекаря, и вы можете справиться у него.

Появившийся вскоре библиотекарь оказался большим шаровидным существом, у которого было не менее тысячи глаз и один-единственный рот. Несколькими десятками глаз он уставился на знаменитого богослова.

— Что это? — спросил он у привратника.

— Да вот прибыл к нам и заявляет, — пояснил привратник, — что он из породы, которая называется человек, и живет в месте, называемом Земля. При этом у него какие-то странные представления. Он утверждает, будто создатель проявил особый интерес к их месту и к их породе. Я подумал, быть может, вы что-нибудь знаете об этом?

— Вы не могли бы объяснить мне, где находится то место, которое вы называете Землей? — весьма любезно обратился библиотекарь к богослову.

— О, — воскликнул д-р Таддеус, — это же часть Солнечной системы!

— А что такое Солнечная система? — спросил библиотекарь.

— Ох, — несколько смущенно сказал д-р Таддеус, — моя область — Священное писание, а то, о чем вы спрашиваете, относится к мирским наукам. Однако от моих друзей, сведущих в астрономии, я слышал, что Солнечная система — это часть Млечного Пути.

— А что такое Млечный Путь? — тут же спросил библиотекарь.

— Млечный Путь — это одна из галактик, которых, как мне говорили, насчитывается что-то около ста миллионов.

— Раз их так много, — сказал библиотекарь, — то странно, что вы могли предположить, чтобы я помнил об одной из них. Но я припоминаю, что само слово «галактика» мне приходилось слышать. Действительно, среди наших помощников библиотекарей есть один, который специально занимается галактиками. Надо послать за ним, и, может быть, он сумеет помочь нам.

После недолгого ожидания появился помощник библиотекаря, занимающийся галактиками. Это было существо в виде двенадцатигранника. Когда-то оно было светлым и блестящим, но пыль с книжных полок, постоянно оседавшая на нем, сделала его тусклым и мрачным. Библиотекарь подробно рассказал ему, что вот прибывший к ним д-р Таддеус, пытаясь объяснить свое происхождение, упоминает галактики, и в связи с этим хотелось бы надеяться, что надлежащая информация может быть получена от секции библиотеки, занимающейся этим вопросом.

— Все, что можно, будет сделано, — ответил помощник библиотекаря. — Однако прошу иметь в виду, что существует сто миллионов галактик и о каждой на полке стоит один том. Поэтому потребуется некоторое время, чтобы получить нужную справку. А какую именно галактику просит найти эта странная молекула?

— Она часть Млечного Пути, — заискивающе пояснил д-р Таддеус.

— Хорошо, — сказал помощник библиотекаря, — я постараюсь найти ее.

Через три недели помощник библиотекаря вернулся и сообщил, что только благодаря тому, что в их секции имеется исключительно полная, хорошо составленная картотека, они смогли наконец разыскать требующуюся галактику под номером ХО 321762.

— Все пять тысяч клерков секции галактик занимались этой работой, — добавил помощник библиотекаря и предложил: — Может быть, вы хотели бы переговорить с тем клерком, который отыскал эту галактику и специально занимался ею?

Послали за клерком, и вскоре к ним вышел восьмигранник, у которого на каждой грани было по одному глазу и всего лишь один небольшой рот. У него был смущенный вид, он щурился от непривычно яркого света, так как обычно всегда находился в мрачной полутьме своих книжных полок. Овладев собой, он обратился к д-ру Таддеусу:

— Что вы хотите знать об этой галактике? — довольно робко спросил он.

— Мне бы хотелось знать, что вам известно о Солнечной системе, — громко и самоуверенно заговорил д-р Таддеус. — Она как раз находится в той галактике, что вы нашли, и в ней небесные тела вращаются вокруг одной звезды, которая называется Солнце.

— Гм! — пробормотал клерк. — Было весьма трудно отыскать одну из миллионов галактик, но несравненно труднее найти какую-либо звезду в этой галактике. Я знаю, что в ней около трехсот миллиардов звезд, но как их различать одну от другой, я не знаю. Мне известно, однако, что по указанию нашей администрации были как-то составлены списки всех этих трехсот миллиардов звезд и они хранятся в подвалах. Если вы считаете, что стоит заняться поиском звезды, которая называется Солнцем, то для этого придется привлечь значительное количество сотрудников из других отделов.

В конце концов решили, что, поскольку вопрос уже возник, а прибывший д-р Таддеус находится в беспокойном состоянии и очень мучится, поиски звезды, которая называется Солнцем, следует предпринять.

Через несколько лет сильно утомленный, унылого вида четырехгранник явился к помощнику библиотекаря, ведающему секцией галактик.

— Мне удалось отыскать звезду, которая называется Солнцем, — сказал он. — Но я совершенно не могу понять, чем вызван такой особый интерес к ней. Она такая же, как и большинство других звезд в этой галактике. Среднего размера, со средней температурой и окружена небольшими телами, их называют «планеты». В результате исследования я обнаружил, что на некоторых планетах имеются микроорганизмы, и думаю, что вот это прибывшее к нам существо, толкнувшее нас на эти поиски, должно быть, одно из них.

В этом месте д-р Таддеус не выдержал и разразился горькими и негодующими сетованиями.

— Почему, ох, почему, — восклицал он, — создатель скрыл от нас, бедных обитателей Земли, что он создал без нашего ведома огромное множество других небес?! Всю свою долгую жизнь я усердно служил ему, веря, что он заметит мою службу и вознаградит меня вечным блаженством. А теперь оказывается, что он даже и не подозревал о моем существовании. И к тому же вы заявляете, что я какое-то бесконечно малое микроскопическое существо, обитающее на крошечной планете, вращающейся вокруг одной из незначительных звезд, которых только в нашей галактике насчитывается триста миллиардов. Нет, я не могу вынести этого и не могу больше восхвалять моего создателя.

— Очень хорошо, — сказал привратник. — В таком случае вам следует отправиться в другое место.

И тут знаменитый богослов проснулся.

— Власть дьявола над нашими сновидениями поистине ужасна, — в большом смущении пробормотал он.

Перевел с английского Г. Лев

Комментарии

ГАРРИ ГАРРИСОН

«Смертные муки пришельца». «Ремонтник»

Гарри Гаррисон — известный американский писатель-фантаст и издатель. Настоящее имя — Генри Максвелл Демпси. Родился в 1925 году в Стэмфорде (штат Коннектикут). Автор 30 фантастических романов и 6 сборников рассказов. На русский язык переведено больше 20 произведений писателя, в том числе романы «Нерукотворная планета» и «Фантастическая сага». Рассказ «Смертные муки пришельца» был напечатан в сб. «Экспедиция на Землю» (М., 1965), «Ремонтник» — в единственном в СССР авторском сборнике писателя «Тренировочный полет» (М., 1970) под названием «Мастер на все руки» и в сб. изд-ва «Молодая гвардия» «Паломничество на Землю» (М., 1981, 1985).

АЙЗЕК АЗИМОВ

«И Тьма пришла»

Айзек Азимов — один из самых видных американских фантастов. Ученый, популяризатор науки, издатель. Родился в 1920 году в Петровичах (ныне территория СССР), в 1923 году вместе с семьей переехал в США и принял американское гражданство (1928). Автор 25 фантастических романов и 19 сборников рассказов. На русском языке вышло более 70 его произведений, включая такие книги, как «Я, робот», «Сами боги», «Конец Вечности», «Обнаженное солнце», «Космические течения». Перу Айзека Азимова принадлежит и множество научно-популярных книг. Некоторые из них посвящены вопросам исследования Библии — «Земля Ханаана», «Путеводитель по Библии», «Животные в Библии» — или ее отдельных книг — «Бытия», «Чисел», «Исхода», «Руфи». Перевод одной такой книги Айзека Азимова «В начале: наука против бога в «Книге Бытия» фрагментами печатался в журнале «Наука и религия» в 1987–1989 годах. Рассказ «И Тьма пришла» был напечатан в авторских сборниках «Путь марсиан» (М., 1966) и «Избранное» (М., 1989) под названием «Приход ночи» и в сборнике изд-ва «Молодая гвардия» «Паломничество на Землю» (М., 1981, 1985).

КЛИФФОРД САЙМАК

«Поколение, достигшее цели»

Клиффорд Дональд Саймак (1904, Миллвил, Висконсин — 1988) — американский писатель-фантаст. Автор 25 фантастических романов и 10 сборников рассказов. На русский язык переведено около 60 произведений писателя, в том числе такие известные, как «Все живое», «Заповедник гоблинов», «Почти как люди», «Город», «Что может быть проще времени», «Кольцо вокруг Солнца», «Принцип оборотня». Рассказ «Поколение, достигшее цели» был напечатан в сб. «Прелесть» (М., 1967). Это первое произведение писателя, переведенное на русский язык.

ДЖОН УИНДЕМ

«Колесо»

Джон Уиндем (1903, Ноул, Уорвикшир — 1969) — известный английский фантаст. Настоящее имя — Джон Уиндем Паркс Лукас Бейнон Гаррис. Автор 10 фантастических романов и 9 сборников рассказов. На русский язык переведено около 15 произведений писателя и среди них романы «День триффидов», «Чокки», «Отклонение от нормы». Рассказ «Колесо» был напечатан в сб. «Библиотека современной фантастики», т. 25 (М., 1973). В этой же серии Джону Уиндему был отведен отдельный, 8-й том (1966).

ХЮБЕРТ ЛАМПО

«Рождение бога»

Хюберт Леон Лампо — бельгийский писатель. Родился в 1920 году в Антверпене. Автор нескольких романов, сборников рассказов и эссе. Переводил на фламандский язык произведения французской писательницы Франсуазы Саган.

В 1982 году издательством «Радуга» на русском языке была выпущена книга избранных произведений X. Лампо, в которую вошли два романа — «Каспер в преисподней» и «Принц Магонский» — и пять рассказов. Рассказ «Рождение бога» в русском переводе был напечатан в книге «Дорога воспоминаний» (М., 1981).

ПРИМО ЛЕВИ

«Трудный выбор»

Примо Леви — итальянский писатель, химик по образованию. Родился в 1919 году в Турине. Писал в основном реалистические произведения. В СССР переведено около 10 его рассказов. Рассказ «Трудный выбор» взят из сб. «Двое на озере Кумран» (М., 1972).

САНДРО САНДРЕЛЛИ

«Прототип»

Сандро Сандрелли — итальянский писатель-фантаст, журналист. Родился в 1926 году в Венеции. В СССР переведено пять рассказов писателя. Рассказ «Прототип» взят из сб. «Бандагал» (М., 1970).

СЕРДЖО ТУРОНЕ

«Необычный ангел». «Автомобилеизм». «Рекламная кампания»

Серджо Туроне — итальянский писатель и журналист. Родился в 1930 году. В фантастике известен сборником «Святофантастические рассказы», из которого взяты предлагаемые произведения. Рассказы «Необычный ангел» и «Рекламная кампания» были напечатаны в сб. «Бандагал» (М., 1970), а «Автомобилеизм» — в сб. «Скальпель Оккама» (М., 1985).

УИНСТОН П. СЭНДЕРС

«Договор»

Уинстон П. Сэндерс — псевдоним популярного американского фантаста Пола Андерсона. Родился в 1926 году в Бристоле (штат Пенсильвания). Автор 59 романов и 33 сборников рассказов. На русский язык переведено больше 10 произведений писателя. Рассказ «Договор» взят из сб. «Нежданно-негаданно» (М., 1973).

РОБЕРТ ШЕКЛИ

«Битва». «Ритуал». «Планета по смете»

Роберт Шекли — писатель-фантаст из США. Родился в 1928 году в Нью-Йорке. Автор девяти фантастических романов и 12 сборников рассказов. На русский язык переведено около 80 произведений писателя. В СССР выходили три книги избранных произведений Роберта Шекли. Рассказ «Битва» был напечатан в сб. «Шутник» (М., 1971), «Ритуал» — в сб. изд-ва «Мир» «Паломничество на Землю» (М., 1966), «Планета по смете» — в кн. «Библиотека современной фантастики», т. 25 (М., 1973).

ПЬЕР БУЛЬ

«Когда не вышло у змея». «Чудо»

Пьер Франсуа Мари Луи Буль — французский писатель. Родился в 1912 году в Авиньоне. Автор многих фантастических произведений. Писал также реалистическую прозу (например, роман «Мост через реку Квай», за который получил престижную литературную премию имени французского писателя Сент-Бева). На русский язык переведено около 15 его произведений, в том числе такие известные, как «Планета обезьян» и «Мост через реку Квай». Рассказ «Чудо» взят из авторского сб. «Библиотеки современной фантастики», т. 13 (М., 1967), а «Когда не вышло у змея» — из сб. «Библиотеки современной фантастики», т. 25 (М., 1973).

КУРТ СИОДМАК

«Целебная сила греха»

Курт Сиодмак — кинодраматург и писатель. Родился в 1902 году в Дрездене. В 1931 году переехал в Англию. С 1937 года живет в США. Автор шести фантастических романов и трех сборников рассказов. Рассказ «Целебная сила греха» на русском языке был напечатан в 1986 году «Литературной Россией» (№ 43).

АРТУР КЛАРК

«Звезда». «Девять миллиардов имен»

Артур Чарлз Кларк — видный английский писатель, ученый, популяризатор науки и издатель. Родился в 1917 году в Майнхеде (Сомерсетшир). Автор 19 фантастических романов и 10 сборников рассказов. На русский язык переведено около 60 произведений писателя, в числе которых «Космическая Одиссея 2001 года», «Свидание с Рамой», «Лунная пыль», «Большая глубина», «Фонтаны рая» и др. Рассказ «Звезда», получивший, кстати, в 1956 году одну из двух самых почетных американских премий по фантастике — премию «Хьюго», был напечатан в авторском сборнике «Лунная пыль» (М., 1965, 1966), а «Девять миллиардов имен» — в сб. «Библиотека современной фантастики», т. 6 (М., 1966).

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ

«Добрые вести из Ватикана»

Роберт Силверберг — известный американский фантаст и издатель. Родился в 1935 году в Нью-Йорке. Автор 59 фантастических романов и 23 сборников рассказов. На русском языке в различных издательствах выпущено больше 10 произведений писателя, в том числе повесть «Пришельцы с Земли» (сб. «Первые люди». — М., 1987). Кроме этого, в 1989 году в издательстве «Мир» вышел первый в СССР авторский сборник Роберта Силверберга «На дальних мирах», из которого и взят рассказ «Добрые вести из Ватикана», получивший, кстати, в 1971 году одну из двух высших американских премий по фантастике — премию «Небьюла».

ГОРАЦИЙ ГОЛД

«Чего стоят крылья»

Гораций Леонард Голд — американский издатель. Родился в 1914 году в Монреале. Через два года с семьей переехал в США. Автор одного сборника рассказов, три из которых переведены на русский язык. Рассказ «Чего стоят крылья» был напечатан в сб. «Библиотека современной фантастики», т. 21 (М., 1971).

БЕРТРАН РАССЕЛ

«Кошмар богослова»

Бертран Рассел (1872–1970) — крупный английский философ, логик, математик, публицист и общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1950). Автор фундаментальных трудов по математической логике («Основания математики», 1910–1913; в соавторстве с англо-американским математиком и философом А. Уайтхедом) и философии («История западной философии», 1948). Кроме «Истории западной философии» и «Познания человека» (М., 1957) на русском языке выходила книга избранных атеистических произведений Бертрана Рассела «Почему я не христианин» (М., 1987), из которой взят публикуемый рассказ.

* * *

Сведения об английских и американских фантастах даны по кн.: Twentieth-century science-fiction writers, St. James Press, London, England, 1986.

Примечания

1

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — Т. 20. — С. 328.

2

Крывелев И. А. Религиозная картина мира и ее богословская модернизация. — М., 1968.— С. 12. Заметим, что подобную точку зрения еще раньше выражал блестящий советский фольклорист В. Я. Пропп (1895–1970), рассматривая взаимоотношения сказки и мифа, — взять хотя бы подглавку «Сказка и смежные жанры» из введения к книге «Русская сказка» (Л., 1984).

3

Перевод составителя.

4

Библиотека современной фантастики. — М., 1967. — Т.Н. — С. 22.

5

Библиотека современной фантастики. — М., 1967. — Т.Н. — С. 26–27.

6

Библиотека современной фантастики. — М., 1967. — Т.Н. — С. 54.

7

Библиотека современной фантастики. — М., 1967. — Т.Н. — С. 99.

8

Иностр. лит. — 1988. — № 4. — С. 114.

9

Заметим, справедливости ради, что это утверждение писателя относится только к фэнтэзи — сказочной фантастике. Тем не менее, на наш взгляд, нет никаких причин не распространять его на жанр в целом.

10

Слова римского поэта Стация (I в. н. э.).

11

Сб. «Гости страны Фантазии». — М., 1968.

12

Библиотека современной фантастики. — М., 1967. — Т. П. — С. 258.

13

Библиотека современной фантастики. — М., 1967. — Т. 11.— С. 36–37.

14

Памятники литературы Древней Руси, XII век. — М., 1980. — С. 150.

15

Фрэзер Дж. Дж. Фольклор в Ветхом завете. — М., 1985. — С. 32.

16

Теодицея — религиозно-философское учение о боге как абсолютном добре.

17

Карма — согласно религиозным учениям Индостана, автоматически действующий мистический закон, в соответствии с которым судьба живого существа в его последующих перерождениях, перевоплощениях определяется совокупностью личных стремлений, намерений, поступков.

18

Сансара — перевоплощение души или личности в процессе перерождений, переходов живого существа из одной телесной оболочки в другую, которое происходит по закону кармы.

19

Точный вариант цитаты: «Кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал: перелом за перелом, око за око, зуб за зуб…» (Левит 24:19–20). Усеченный вариант — см. Евангелие от Матфея 5:38 (здесь и далее перевод Библии дается по Синодальному изданию).

20

Зенит — точка небесной сферы над головой наблюдателя.

21

Афелий — наиболее удаленная от солнца точка орбиты небесного тела при обращении последнего вокруг солнца.

22

Так же назывался шумерский город-государство, расцвет которого пришелся на вторую половину III тысячелетия до н. э. (ныне городище Телло в Иране). Раскопки Лагаша, начатые в 1877 году, впервые доказали существование в Двуречье шумерской культуры.

23

Аналогия с геоцентрической системой мира древнегреческого астронома Клавдия Птолемея (ок. 90 — ок. 160), пользовавшейся в средние века поддержкой католической церкви и окончательно опровергнутой только благодаря трудам немецкого ученого Иоганна Кеплера (1571–1630).

24

Подобным образом французским астрономом Урбеном Жаном Леверье (1811–1877) в 1846 году были вычислены орбита и положение Нептуна.

25

Ночью невооруженным глазом с Земли можно увидеть около 2,5 тысячи звезд яркостью до 6-й звездной величины (см. Советский Энциклопедический Словарь. — М., 1986. — С. 456).

26

Возможно, Грохот перед Концом — аналог «трубы громогласной» (Евангелие от Матфея 24:31) или «великого землетрясения» («Откровение Иоанна Богослова» 6:12). В обоих случаях перед «великим днем гнева» звезды «падают». Вообще небесные знамения занимают видное место в эсхатологии иудаистов и христиан. Так, пророк Иоиль предрекал «знамения на небе и на земле» (2:30) — «Солнце превратится во тьму, а луна в кровь» (2:31), а евангелист Лука — «знамения в солнце и луне и звездах» (21:25).

27

Ср. Евангелие от Матфея 24:36: «О дне же том и часе никто не знает». Сходные высказывания см. там же 24:42, 44; 25:13; Евангелие от Марка.

28

Полная аналогия с тремя из библейских «десяти заповедей» (Исход 20:2 —17) — соответственно стихи 13, 16 и 17.

29

Сожжение еретиков занимало заметное место в практике, например, католической инквизиции. Церковь оправдывала его словами Христа (Евангелие от Иоанна 15:6): «Кто не пребудет во мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают».

30

Трапписты — монашеский орден с очень строгим уставом, основанный в XVII веке.

31

Стефенс Джон Ллойд (1805–1852) — американский археолог. Во время двух экспедиций в труднодоступные районы Мексики и Центральной Америки (1839, 1841–1842), предпринятой вместе с английским рисовальщиком Фредериком Казервудом, открыл памятники древнеиндейской цивилизации и положил тем самым начало научному изучению истории и культуры майя.

32

Розеттский камень — базальтовая плита, найденная в Розетте (Египет) в 1799 году. Содержала параллельный текст на греческом и древнеегипетском языках. Расшифровка надписи французским египтологом Франсуа Шампольоном дала возможность читать древнеегипетские иероглифы.

33

Гильгамеш — шумерский и аккадский мифоэпический герой. Возможно, был реальной исторической личностью — пятым правителем I династии Урука (XXVII–XXVI вв. до н. э.). Известны также переводы аккадской поэмы о нем на другие языки — хеттский, хурритский и др.

34

Зелер Эдуард Георг (1849–1922) — немецкий исследователь истории и культуры индейцев Центральной Америки, археолог.

35

Шлиман Генрих (1822–1890) — немецкий археолог. Прославился тем, что высказал догадку о местонахождении древнегреческого города Трои в районе холма Гиссарлык в Малой Азии и провел там раскопки.

36

Кецалькоатль («Пернатый зеленый змей») — одно из трех главных божеств в мифологии индейцев Центральной Америки, правитель Тулы — столицы тольтеков (ныне Толлан в мексиканском штате Идальго). Известен в Гватемале под именем Кукумаца, а на Юкатане — как Кукулькан.

37

Согласно описаниям испанских хронистов и монахов, Кецалькоатль имел светлые волосы и кожу, а также необычайно высокий рост.

38

Юкатан — полуостров в Центральной Америке. Был центром расселения и культуры индейцев майя (с начала нашей эры вплоть до испанского завоевания).

39

Тиауанако — город в Боливии, именем которого названа культура древнего государства, занимавшего значительную часть территории нынешнего Перу, север Чили и высокогорные районы Боливии.

40

Тикаль — крупнейший центр древних майя (на территории современной Гватемалы).

41

Патинир Иоахим (ок. 1475–1524) — нидерландский живописец, один из родоначальников пейзажа.

42

Ирод I Великий (ок. 73 — 4 гг. до н. э.) — царь Иудеи с 40 года до н. э. Приписываемое ему «избиение младенцев» при известии о рождении Христа — явный анахронизм, ибо Ирод умер за 4 года до упоминаемых к Евангелиях событий.

43

По последним данным, Тикаль достиг расцвета в III–IX веках н. э.

44

Гипотеза о египетском происхождении «белого» Кецалькоатля не пользовалась у ученых популярностью. Чаще предполагалось, что он был монахом из Европы (X в. н. э.), норманном, ирландцем (VI в. н. э.), норвежцем (X–XI вв. н. э.), финикийцем (I тысячелетие до н. э.), шумером (III тысячелетие до н. э.) и даже Иисусом Христом после воскресения (так считают мормоны) или апостолом Фомой.

45

Картер Говард (1873–1939) — английский египтолог. Гробница Тутанхамона (правил ок. 1351–1342 гг. до н. э.) была обнаружена им в ноябре 1922 года. Подробнее об этом см. кн.: Говард Картер. Гробница Тутанхамона. — М., 1959.

46

Хойл Фред — известный английский астроном, преподаватель и писатель-фантаст. Родился в Бингли (Йоркшир) в 1915 году. Автор 18 научно-фантастических романов и сборника рассказов. В СССР переведены два его романа — «Андромеда» (написан в соавторстве с английским писателем Джоном Эллиотом) и «Черная Туча» — и один рассказ.

47

Согласно иудаистскому апокрифу «Книга Еноха» (II в. до н. э.) и сочинению Тертуллиана «О душе», к каждому человеку приставлен ангел-хранитель, сопровождающий его по жизни.

48

Это не совсем так. См.: Бытие 6:2–4.

49

Серафим — один из девяти ангельских ликов.

50

Инволюция — здесь: обратное развитие.

51

По Данте ад имеет девять кругов.

52

Люпара — охотничье ружье.

53

Асмодей — в иудаистских легендах существо демонической природы. Встречается в Книге Товита (3:7–8; 9).

54

В речи этого персонажа апострофом заменены все губные звуки: «в», «м», «п» и т. д.

55

В «месте, называемом по-еврейски Армагеддон» («Откровение Иоанна Богослова» 16:16), согласно христианским мифологическим представлениям, должна состояться битва с полчищами Гога, предшествующая наступлению царствия небесного. Происходит от древнееврейского «гар Мегиддо(н)» — «гора у города Мегиддо(н)» (на севере Палестины). В воззрениях адептов протестантской секты «Свидетелей Иеговы» Армагеддон — сама битва.

56

Имеется в виду воображаемое путешествие Данте Алигьери (1265–1321) по иному миру в сопровождении Вергилия, описанное им в «Божественной комедии».

57

Бихевиоризм — возникшее на рубеже XIX–XX веков ведущее направление в американской психологии. В основе его лежит понимание поведения человека и животных как совокупности двигательных реакций в ответ на воздействия внешней среды.

58

Хойл Фред — известный английский астроном, преподаватель и писатель-фантаст. Родился в Бингли (Йоркшир) в 1915 году. Автор 18 научно-фантастических романов и сборника рассказов. В СССР переведены два его романа — «Андромеда» (написан в соавторстве с английским писателем Джоном Эллиотом) и «Черная Туча» — и один рассказ.

59

Звезды Вольфа-Райе — молодые горячие звезды с широкими линиями излучения в спектре, большой массой, высокой светимостью и протяженной атмосферой.

60

Согласно некоторым апокрифическим сочинениям, Соломон отдал Асмодею свой магический перстень. С его помощью Асмодей превратился в крылатого исполина, забросил Соломона на огромное расстояние, сам принял его облик и сел на престол. Мотив посрамления гордыни Соломона часто встречается в фольклоре и литературе.

61

Молох — божество, которому поклонялись в древней Финикии, Карфагене и Палестине и приносили в жертву детей.

62

Люцифер — одно из имен Сатаны.

63

В физике энтропия — мера рассеяния энергии, величина, характеризующая тепловое состояние системы.

64

Позднему европейскому средневековью свойственны представления о суккубах и инкубах — бесах, соответственно имеющих обличье женщины и мужчины и предлагающих себя для блуда людям.

65

Велиал — в иудаистской и христианской мифологиях существо демонической природы, дух небытия, лжи и разрушения.

66

Вельзевул — в христианской мифологии демоническое существо. Подробнее — см. статью С. Аверинцева «Вельзевул» в энциклопедии «Мифы народов мира» (М., 1980. — Т. 1. — С. 229).

67

Последняя Битва — имеется в виду сражение бога с «народами Гога и Магога», которых сатана собирает после тысячелетнего заключения в бездне и освобождения («Откровение Иоанна Богослова» 20:7 — 10).

68

В «месте, называемом по-еврейски Армагеддон» («Откровение Иоанна Богослова» 16:16), согласно христианским мифологическим представлениям, должна состояться битва с полчищами Гога, предшествующая наступлению царствия небесного. Происходит от древнееврейского «гар Мегиддо(н)» — «гора у города Мегиддо(н)» (на севере Палестины). В воззрениях адептов протестантской секты «Свидетелей Иеговы» Армагеддон — сама битва.

69

В поклонении жителей планеты деревьям и кургану нет ничего удивительного — подобные же культы на Земле имели многовековую историю.

70

См.: Бытие 1:2.

71

См.: Бытие 1:26.

72

В Книге Бытия 2:9 — деревья растут «посреди рая».

73

См.: Бытие 3:2–3.

74

См.: Бытие 3:4–5 (в рассказе приведена точная цитата).

75

См.: Бытие 3:8.

76

См.: Бытие 2:16.

77

См.: Бытие 1:28.

78

Имеется в виду история о том, как мудрец в награду за то, что научил магараджу играть в шахматы, попросил у него столько зерна, сколько уместилось бы на шахматной доске, если бы на каждой последующей клетке было в два раза больше зерен, чем на предыдущей. Магараджа опрометчиво согласился, а между тем итог получился таким огромным, что столько зерна не было на всем земном шаре.

79

Переиначенная цитата из комедии римского ученого и писателя Теренция «Самоистязатель».

80

См.: Евангелие от Иоанна 8:7.

81

См.: Бытие 3:7.

82

См.: Бытие 3:19.

83

По просьбе служителей церкви врачи в католических странах «изучают случаи «чудесных» исцелений и выдают справки о том, что болезнь действительно неизлечима, а исцеление ее не может быть никак и никогда объяснено естественным образом». См.: Габинский Г. А. В поисках чуда. — М., 1979. — С. 18.

84

Изучением чудес в Ватикане занимается специальная Священная конгрегация по делам святых.

85

Превосходно! (ит.).

86

Речь идет о знаменитой скульптурной группе трех родосских ваятелей Агесандра, Афанодора и Полидора «Гибель Лаокоона и его сыновей» (ок. 50 г. до н. э.), упоминаемой еще римским писателем Плинием Старшим. Найдена в 1506 году на месте разрушенных терм императора Тита и сразу же помещена в Ватиканский дворец.

87

«Экзерсициа спиритуалиа» — сочинение основателя и главы ордена иезуитов Игнатия Лойолы, в котором им изложены основы системы духовного воспитания, направленной на подавление индивидуальной воли человека и превращение его в послушное орудие церкви.

88

Рассказ о звезде «на востоке», взошедшей в час рождения «Царя Иудейского» и остановившейся точно «над местом, где был младенец» Иисус, содержится в Евангелии от Матфея 2:1 — 12.

89

Ожидание прихода будды грядущего мирового порядка Майтреи — один из важнейших постулатов доктрины ламаизма. Существует даже праздник, посвященный ускорению прихода Майтреи. Он обитает в небе и ждет, когда длительность жизни людей достигнет 84 000 лет, чтобы вступить в их мир.

90

В некоторых религиях — признак наступления конца света. В частности, у иудаистов — «звезды небесные не дают от себя света» (Книга пророка Исайи 13:10); «И когда ты угаснешь, закрою небеса и звезды их помрачу, солнце закрою облаком, и луна не будет светить светом своим» (Книга пророка Иезекииля 32:7). Соответственно эти воззрения перешли в христианство.

91

Помещение, в котором происходят заседания конклава, должно быть замуровано, и участникам запрещается передавать наружу какие-либо сведения под страхом отлучения от церкви.

92

«Участникам конклава запрещается давать обещания, брать на себя обязательства, заключать союзы и какие-либо сделки… Все подобные сделки незаконны» (Григулевич И. Р. Папство. XX век. — М., 1981. — С. 42–43).

93

По существующим правилам, конклав созывается на десятый день после смерти папы. Начиная с девятого дня выборов его участников кормят только хлебом и водой.

94

С XV века по распоряжению папы римского Каликста III выборы главы католической церкви проходят в левом крыле Ватиканского апостолического дворца, где находится Сикстинская капелла.

95

После избрания папы все балдахины, кроме того, который находится над креслом нового папы, опускаются.

96

Раньше пап часто выбирали из числа самых престарелых кардиналов.

97

Ангелы престола возглавляют ангельскую иерархию, девятиразрядную у христиан и десятиразрядную у иудаистов.

98

Сухую солому хранят в специальных бутылях.

99

Начало традиции изменения имени вновь избранного папы было положено в средние века, когда однажды на папском престоле оказался епископ с неблагозвучным именем.

Content

Гаррисон Гарри и др Чего стоят крылья

Чего стоят крылья

От составителя

Гарри Гаррисон Смертные муки пришельца

Гарри Гаррисон Ремонтник

Айзек Азимов И тьма пришла

Клиффорд Саймак Поколение, достигшее цели

Джон Уиндем Колесо

Хюберт Лампо Рождение бога

1. Встреча старых друзей

2. Экспедиция

3. Открытие

4. Чудо

5. Очень короткий эпилог

Примо Леви Трудный выбор

Сандрос Андрелли Прототип

Серджо Туроне Необычный ангел

Серджо Туроне Автомобилеизм

Серджо Туроне Рекламная кампания

Уинстон П. Сэндерс Договор

Роберт Шекли Битва

Роберт Шекли Ритуал

Роберт Шекли Планета по смете

Пьер Буль Когда не вышло у змея

1

2

3

4

5

Пьер Буль Чудо

Курт Сиодмак Целебная сила греха

Артур Кларк Звезда

Артур Кларк Девять миллиардов имен

Роберт Силверберг Добрые вести из Ватикана

Гораций Голд Чего стоят крылья

Бертран Рассел Кошмар богослова

Комментарии

Примечания