Юн Айвиде Линдквист

Звездочка

Имена всех персонажей вымышлены

ПРОЛОГ

Открытая сцена у ресторана «Суллиден» в парке Скансен. Двадцать шестое июня две тысячи седьмого года. На часах без десяти восемь. Ведущий телевизионного музыкального шоу «Споем вместе» разогревает публику всеми любимым шлягером «Давай сбежим за город».

Когда смолкают последние аккорды, ассистент оператора просит родителей, которые посадили детей на плечи, спустить своих чад на землю, чтобы операторский кран не задел их, когда начнется съемка.

Небо светится синевой, а солнце зависло над горизонтом и слепит глаза. Молодежь, столпившуюся у ограждений, просят сделать несколько шагов назад, чтобы предотвратить давку. Через пять минут начнется прямой эфир музыкального шоу номер один в Швеции, и никто не должен пострадать.

Повседневные заботы отодвинуты на второй план, пока публика пребывает в этом оазисе спокойствия, на охрану которого брошены все мыслимые ресурсы. Здесь не место трагедиям.

Нельзя даже мысли допустить о том, что по окончании трансляции кто-нибудь будет вопить от ужаса и боли, а по земле и скамейкам разольется кровь, что на сцене и возле нее будут лежать трупы. Здесь не место для хаоса. Слишком много собралось народу. Атмосфера должна оставаться полной спокойствия и уюта.

Оркестр заиграл «Стокгольм в моем сердце», и весь зал дружно подпевает. Зрители подняли вверх руки и размахивают ими в такт. Многие снимают действие на камеры мобильных телефонов. Здесь царит удивительное ощущение единства. Еще пятнадцать минут, и все разлетится на осколки. Согласно тщательно продуманному плану.

А пока давайте споем вместе с ними. Ведь прежде чем мы вернемся сюда, нам предстоит неблизкий путь. Лишь после того, как путешествие смягчит наши сердца и мы будем готовы допустить мысль о невообразимом, мы с вами снова окажемся здесь.

Ну, смелей! Все вместе!

Стокгольм в моем сердце,

Позволь мне воспеть тебя.

ДЕВОЧКА С ЗОЛОТЫМИ КУДРЯМИ

Мама говорит, что я начала танцевать раньше,

чем научилась ходить.

Она говорит, что я начала петь раньше,

чем научилась говорить.

ABBA. «Thank You for the Music»

1

Осенью девяносто второго поговаривали, что леса будто взорвались от невероятного количества грибов. В конце лета погода стояла жаркая, и высокая влажность вкупе с теплом сделали свое дело, послужив детонатором для бесчисленных лисичек и ежовиков.

Старенький «вольво» Леннарта Сёдерстрёма свернул на лесную дорогу. На заднем сиденье, помимо большой корзины, валялась пара пластиковых пакетов. Авось пригодятся.

Из динамиков лился громогласный бас Кристера Шёгрена, солиста группы «Викинги»: «Хочу я подарить тебе десять тысяч роз…»

Леннарт с ухмылкой вторил припеву, пытаясь сымитировать манерное вибрато Шёгрена. Выходило недурно, практически не хуже оригинала. Вообще, Леннарт был даже посильнее Шёгрена в вокальном плане, но что толку? Сколько раз удача ускользала у него из-под носа, преподнося тот самый единственный шанс кому-то другому! А ему лишь оставалось глядеть вслед счастливчикам, поднимающимся на музыкальный олимп.

Как бы то ни было, а уж грибов-то набрать ему никто не помешает. Целую корзину лисичек — настоящего лесного золота! Дома он их слегка отварит, а потом набьет ими морозилку, чтобы хватило до следующего года, когда будут выкидывать рождественскую елку. Каждый божий вечер бутерброд с лисичками и стаканчик пива! Грибов в лесу должно быть навалом, ведь сначала несколько дней шли дожди, а накануне ярко светило солнце.

Леннарт знал тут каждый поворот. Зажмурившись от предвкушения и сжав покрепче руль, он продолжал напевать: «Оха-а-апку красных ро-о-оз…»

Открыв глаза, он вдруг увидел впереди на дороге что-то большое и черное. На мгновение блеск металла ослепил его, и Леннарт едва успел свернуть в сторону, как мимо промчался автомобиль. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он попытался разглядеть номер, но машина неслась со скоростью километров восемьдесят в час, не меньше, и за нею поднялось плотное облако пыли. Однако Леннарт был почти уверен, что это «БМВ», черный «БМВ» с тонированными стеклами.

Проехав еще метров триста до места, где он обычно оставлял машину, Леннарт заглушил двигатель и шумно выдохнул.

«Что за черт?»

В здешних краях редко встретишь автомобиль марки «БМВ», а уж если он мчится по лесной дороге с бешеной скоростью, так это вообще нечто из ряда вон выходящее. Леннарт заметно оживился. Когда на него неслась та жуткая махина, сердце сжалось, будто в ожидании смертельного удара, но потом оно снова заняло привычный объем и обрело прежний ритм. Настоящее маленькое приключение!

Жаль, он не сможет заявить на нарушителя в полицию, с досадой подумал Леннарт. Грибы подождали бы, а он вернулся бы домой, позвонил в участок и с чувством выполненного долга сообщил все детали внезапной встречи на лесной дороге, где ограничение скорости составляет тридцать километров в час. Но без регистрационного номера автомобиля нарушителя ценность его свидетельских показаний мала.

К тому моменту, как Леннарт вылез из машины, захватив корзину и пакеты, оживление утихло, уступив место другому чувству: его снова подмяли под себя. Черный «БМВ» обставил его. Ладно бы какой-нибудь потрепанный «сааб», так ведь нет, очередной баловень судьбы промчался мимо, оставив пыль на его лобовом стекле и вынудив съехать на обочину. История повторяется.

Хлопнув дверцей, Леннарт с поникшей головой побрел в лес. В тени деревьев на влажной от дождя земле хорошо были видны свежие следы от колес. Углубления и вывороченная вокруг глина свидетельствовали о том, что кто-то газанул со всей силы. Нетрудно догадаться: тот самый «БМВ». Леннарт разглядывал широкий след, словно тот мог предоставить ему доказательства или предложить еще один пункт обвинения. Нет, напрасные усилия. Не придумав ничего лучше, Леннарт взял и плюнул на след.

«Да успокойся уже!»

Леннарт сделал несколько шагов вглубь леса и остановился, вдохнув запах нагретой солнцем хвои, влажного мха и еле ощутимый аромат грибов. Он не взялся бы определить сорт или местоположение грибов, но этот легкий оттенок, дополняющий привычный запах леса, явственно говорил: слухи не преувеличены, грибов здесь полно. Леннарт пробежался взглядом по земле, пытаясь заприметить элемент, который бы выделялся необычным цветом или формой. Он был хорошим грибником, мог издали высмотреть лисичку, затаившуюся среди травы или под веточкой. Стоило чему-нибудь желтому, того самого нужного оттенка, мелькнуть на земле, и Леннарт пикировал, словно ястреб.

Однако сегодня первым на глаза попался шампиньон. В десяти метрах от Леннарта из земли торчал небольшой белый комок. Удивительно, раньше ему не доводилось находить тут шампиньоны, ведь почва для них самая неподходящая.

Подойдя ближе, Леннарт убедился, что действительно ошибся: перед ним не гриб, а краешек полиэтиленового пакета. Он со вздохом подумал о негодяях, которым недосуг доехать до станции по переработке отходов и которые устраивают помойку прямо в лесу. Однажды он сам наблюдал, как из окна автомобиля кто-то выкинул микроволновку. Тогда Леннарт тщательно записал номер машины и подал письменную жалобу.

Он уже собрался было углубиться в лес, чтобы пройти по давно примеченным грибным местам, как вдруг пакет пошевелился. Леннарт замер. Пакет снова пошевелился. Можно было бы объяснить все ветром, да только день выдался совершенно безветренный.

«Не нравится мне все это!»

Пакет снова ожил и зашуршал. Ноги Леннарта будто налились свинцом. Вот он стоит тут один-одинешенек, а вокруг только лес, безмолвный и равнодушный. Леннарт сглотнул слюну и шагнул в сторону пакета. Тот затих.

«Брось! Отправляйся домой!»

Ему совсем не хотелось увидеть старого пса, которого усыпили, но не до конца, или десяток котят, которым разбили голову, но тоже не до конца. Он бы ни за что не смог притронуться к ним.

Вовсе не чувство ответственности или сострадания заставило Леннарта наклониться к пакету. Им овладело самое обыкновенное человеческое (или бесчеловечное) чувство — любопытство. Он должен был узнать, что в пакете, иначе мучился бы, уехав отсюда, пока не решился бы вернуться и все-таки заглянуть в него.

Леннарт ухватился за краешек пакета и тут же отпрянул, прикрыв рот рукой. Там было что-то живое, и оно ответило на прикосновение Леннарта сокращением мышц. Пакет был слегка присыпан свежей землей.

«Да это ж могила! Маленькая могила».

В голове у Леннарта выстроилась цепочка ассоциаций, и внезапно он понял, что именно сжала его рука — другую руку. Чью-то очень маленькую ручку. Леннарт опустился на колени и стал раскапывать пакет. Тот, кто забросал его землей, делал это в спешке и явно без подручных средств, поэтому Леннарту удалось быстро раскидать всю землю, после чего он вытащил пакет из ямы.

Ручки были связаны узлом, и Леннарту пришлось проделать дырку, чтобы пустить внутрь воздух — впустить жизнь. В проделанном отверстии показалась синеватая кожа. Худенькая ножка, впалая грудь. Девочка! Ей всего несколько дней или недель от роду. Ребенок не шевелился. Тоненькие губки плотно сжаты, будто она бросала вызов враждебному миру. Когда пакет дернулся, это были ее предсмертные судороги, не иначе. Приложив ухо к груди ребенка, Леннарт услышал едва ощутимое сердцебиение. Тогда он зажал нос девочки указательным и большим пальцем, глубоко вдохнув, набрал воздуху и прижался ртом к ее крошечному ротику, для чего ему пришлось свернуть губы трубочкой. Запаса воздуха хватило, чтобы наполнить малюсенькие легкие. Воздух вышел обратно пузырясь, а грудная клетка так и осталась неподвижной.

Леннарт снова сделал глубокий вдох, и на этот раз сработало. Тельце ребенка содрогнулось, на губах проступила белая пена, и воздух прорезал пронзительный крик, вновь запустив отсчет времени.

Девочка кричала, не закрывая рта, но ее плач не был похож ни на один плач ребенка, какой Леннарту доводилось слышать прежде. В нем не было надрыва и жалобы. Хрупкое тельце исторгало непрерывный звук удивительной силы и чистоты. У Леннарта был идеальный слух, и он без всякого камертона мог определить, что девочка поет ноту ми. Чистейшее ми, от которого дрожала листва и птицы взлетали с ветвей.

2

Девочка лежала на пассажирском сиденье, завернутая в ярко-красный свитер Леннарта. Сам он сидел, положив руки на руль и уставившись на ребенка. Им владело спокойствие, тело будто очистилось от всего лишнего, и наступила полная ясность.

Однажды, в конце семидесятых, Леннарт попробовал кокаин. Ребята из модной тогда рок-группы угощали, и он согласился. Всего лишь одну дорожку, и с тех пор он больше никогда не прикасался к наркотику, потому что испытанные им ощущения были прекрасны. Слишком прекрасны.

Человек всегда испытывает боль или неудобство. Если не на физическом уровне, то на ментальном. Абсолютно всегда. А кокаин убирает эту невидимую занозу. Тело становится бархатным сосудом, внутри которого лишь кристально чистые мысли. Туман рассеивается, и жизнь предстает в удивительном свете. Один раз ощутив подобное, Леннарт быстро смекнул, что вся его жизнь легко может превратиться в погоню за повторным удовольствием, и тут же завязал.

Теперь он сидел, сложив руки на руле, а в теле происходило нечто подобное, только без всякого химического воздействия. Полная безмятежность. Лес вокруг горит красками осени, а некое сверхсущество затаило дыхание и ждет его решения. Леннарт медленно потянулся к ключу зажигания. «Рука! У меня есть ладонь и пять пальцев, и я могу шевелить ими как захочу! Не чудо ли?» Он завел автомобиль и выехал на ту же дорогу, по которой добирался сюда.

На шоссе его все обгоняли, но он все равно ехал очень медленно, прижимаясь к обочине, ведь у него не было детского кресла и девочка просто лежала на сиденье. Ему казалось, что он везет сосуд, до краев наполненный драгоценной жидкостью. Ребенок был настолько хрупким, что любое резкое движение могло оборвать тоненькую ниточку, связывающую его с миром живых.

Через десять минут взмокший от пота Леннарт подъехал к дому, заглушил мотор и огляделся по сторонам. Никого не видно. Он схватил ребенка в охапку и трусцой побежал к крыльцу. Дверь, как водится, заперта. Он постучал два раза, подождал и снова постучал два раза.

Холодный ветерок пробежал по его влажной спине, и Леннарт еще крепче прижал к себе ребенка. Несколько секунд спустя послышались осторожные шаги, на него посмотрели через дверной глазок, и лишь потом Лайла открыла дверь. Ее фигура массивной тормозной колодкой заняла весь проем.

— Вернулся? Так рано! А что там у тебя за…

Леннарт протиснулся в прихожую и сразу прошел в кухню. Дверь за ним захлопнулась, и из-за спины послышался окрик Лайлы:

— Не ходи в обуви! Ты с ума сошел, ты же не снял ботинки, Леннарт!

Он стоял посреди кухни, не зная, что делать дальше, ведь первоочередная задача — добраться до дому — была выполнена. Оказавшись в безопасности, Леннарт растерялся. Он собрался было положить ребенка на стол, но передумал и снова прижал девочку к себе, продолжая вертеться на одном месте.

Лайла влетела в кухню, раскрасневшись:

— Снимай обувь, когда заходишь в дом! Я что, зря убиралась?

— Заткнись!

Жена закрыла рот и отступила на полшага. Леннарт перестал сжимать сверток и отогнул немного свитер, чтобы Лайла увидела лобик и прядь светлых волос. Теперь ее рот снова открылся. От изумления.

— Я нашел в лесу ребенка. Новорожденного, — пояснил Леннарт, приподняв и снова опустив сверток.

Во рту у Лайлы пересохло и язык прилип к нёбу, поэтому, когда она наконец нашла слова и начала говорить, послышался легкий щелчок.

— Что ты сделал? — прошептала она.

— Ничего я не сделал. Я нашел ее в лесу, она лежала в яме.

— В яме?

Леннарт вкратце пересказал всю историю. Лайла слушала, замерев на месте и сцепив ладони на животе. Лишь голова двигалась из стороны в сторону. Добравшись до момента, когда он делал искусственное дыхание ребенку, Леннарт прервал рассказ:

— Прекрати трясти головой! Ужасно раздражает.

Голова Лайлы остановилась посреди движения. Женщина нерешительно подалась вперед и с плохо скрываемым ужасом взглянула на ребенка. Глаза и рот девочки были плотно закрыты. Лайла потерла щеки ладонями:

— И что ты думаешь делать?

3

Ассортимент детских вещей заметно расширился, с тех пор как Джерри был маленьким. Одних рожков — масса разновидностей: с одной дырочкой, с двумя, с дырочкой поменьше или побольше, с бутылочками разного размера. Леннарт схватил наобум три штуки и бросил в тележку.

То же самое с подгузниками. В свое время они с Лайлой использовали обычные пеленки, которые надо было стирать, но таких больше не продавали в супермаркете. Леннарт стоял перед длинной полкой разноцветных упаковок, словно буддист перед Стеной Плача. Он понятия не имел, как тут ориентироваться.

Леннарт уже собрался было поступить с подгузниками так же, как с рожками, как вдруг заметил, что они различаются по размеру и по возрастам. Для новорожденных имелось всего два вида, и Леннарт выбрал марку подороже. Слава богу, смесь для кормления была всего одна, и тележка пополнилась еще двумя коробками.

Что еще нужно? Он не знал.

Соска? У Джерри была соска, и вон каким мальчик вырос. Нет, пока обойдемся без соски. Взгляд Леннарта остановился на жирафе, точнее, на неваляшке, верхняя часть которой представляла собой шею и голову жирафа. Ее Леннарт тоже положил в тележку.

Берешь — опускаешь, берешь — опускаешь. Каждое движение казалось ему абсурдным. Вокруг детские игрушки. Вещи для ребенка — вечно орущего, размахивающего ручками и ножками маленького существа, в которое запихиваешь еду с одной стороны и получаешь какашки с другой. Для ребенка, найденного в лесу…

Сверхъестественное умиротворение снова сошло на Леннарта. Руки безвольно повисли, а взгляд отыскал на потолке магазина зеркальный купол, где отражались маленькие человечки, снующие между полками. Он смотрел на них, будто Господь с небес, и ему хотелось протянуть к ним ладонь и известить о всепрощении. Он больше не держит на них обиды за вред, что они причинили ему.

«Я прощаю вас. Вы мне симпатичны. Я действительно вас люблю».

— Прошу прощения!

На мгновение Леннарту показалось, что кто-то и вправду услышал его мысли, но затем он вернулся к реальности и увидел полную женщину с мешками под глазами. Она пыталась протиснуться к полке с детским питанием.

Леннарт ухватился за ручку тележки и посмотрел по сторонам. Два пожилых господина поодаль разглядывали его. Неизвестно, сколько времени он провел в своем мечтательном оцепенении. Вряд ли дольше нескольких секунд, но и этого достаточно, чтобы на тебя начали пялиться.

Криво ухмыльнувшись, Леннарт покатил тележку в сторону касс. Ладони вспотели, и ему вдруг показалось, что у него странная походка. В висках стучало, а взгляды сторонних наблюдателей — явных или выдуманных — жгли спину. Они шептались, обсуждая содержимое его тележки и подозревая его во всевозможных злодеяниях.

«Нужно успокоиться. Возьми себя в руки!»

У Леннарта была фирменная уловка, припасенная на такой случай: он представлял, что он — Кристер Шёгрен. Золотые диски, участие в телевизионных шоу, гастроли по Германии и все остальное. Неудивительно, что народ глазеет, ведь он — известный певец!

Леннарт распрямил спину и покатил тележку гораздо уверенней. Перед самой кассой он был уже всецело поглощен фантазией: вот подходит Кристер, очереди, конечно же, нет, он выкладывает на ленту покупки и улыбается кассирше, обнажая очаровательную щелочку между верхними зубами.

Расплатившись купюрой в пятьсот крон и получив сдачу, Леннарт сложил покупки в два пакета и твердыми шагами направился сквозь толчею к выходу. Лишь закинув пакеты на заднее сиденье, забравшись в машину и захлопнув дверцу, он сбросил маску, стал самим собой и снова начал презирать Кристера.

Лайла сидела за обеденным столом и держала на руках девочку, завернутую в старое одеяльце Джерри. Когда Леннарт поставил пакеты на пол, жена подняла голову и посмотрела на него с выражением, от которого у него свело живот: рот широко раскрыт, брови высоко подняты. Беспомощность и удивление. Раньше это еще работало, но сейчас — точно нет.

— В чем дело? — спросил Леннарт, отведя взгляд. Он рылся в пакетах в поисках сухой смеси.

— Она не издала ни звука, — ответила Лайла. — Ни единого звука за все это время.

— В смысле? — Леннарт налил в кастрюльку двести миллилитров воды и поставил ее на плиту.

— В прямом. Она ведь должна проголодаться или… ну я не знаю. Она хоть как-то должна реагировать, заплакать наконец. Леннарт отложил мерную ложку и наклонился над ребенком. У девочки было все то же сосредоточенное выражение лица, будто она усиленно прислушивалась к чему-то. Леннарт потеребил плоский носик, и губы ребенка недовольно изогнулись.

— Зачем ты это сделал? — спросила Лайла.

Леннарт уже снова стоял у плиты. Он высыпал смесь в кастрюльку и начал помешивать.

— Ты решил, что она умерла? — продолжала Лайла, повысив голос.

— Я ничего не решил.

— Ты решил, что я сижу тут с мертвым ребенком и ничего не понимаю, да? Ну скажи!

Леннарт еще несколько раз помешал молоко и попробовал температуру пальцем. Затем снял кастрюльку с плиты и достал наугад один из рожков.

— Знаешь, ты не перестаешь меня удивлять, — не унималась тем временем Лайла. — Считаешь, тебе одному известно, как надо? Так вот что я тебе скажу: все те годы, пока Джерри был маленьким, а ты только…

Налив молоко и закрутив плотно бутылочку, Леннарт подошел к жене и дал ей пощечину:

— Заткнись! Ни слова о Джерри.

Он взял у жены ребенка и уселся на табурет по другую сторону стола. Прикрываясь одеяльцем, Леннарт скрестил пальцы, надеясь, что рожок подойдет. Сейчас ему меньше всего хотелось ошибиться.

Девочка обхватила губами соску и начала жадно пить молоко. Леннарт покосился на Лайлу — та не заметила его успеха. Она сидела, потирая щеку, а слезы струились по лицу, скатываясь в морщинки у основания шеи. Затем она встала и поковыляла в спальню, захлопнув за собой дверь.

Девочка ела так же бесшумно, как делала и все остальное. Лишь тихий звук, когда она вдыхала носиком воздух, не отрывая рта от рожка, нарушал тишину. Молока становилось все меньше. Леннарт услышал шуршание обертки из фольги в спальне. Пусть делает что хочет. Ему забот хватает.

Причмокнув, девочка выпустила рожок изо рта и открыла глазки. По спине у Леннарта побежали мурашки. На него смотрели огромные для такого маленького личика глаза чистейшего голубого цвета. Несколько секунд, пока зрачки девочки были расширены, ему казалось, что он глядит в пропасть, но веки снова закрылись, а Леннарт все сидел и не мог пошевелиться. Она посмотрела на него. Она впервые его увидела.

4

Когда Лайла вышла из спальни, ребенок лежал на столе на полотенце, а Леннарт вертел в руках подгузник, пытаясь сообразить, как его приспособить. Лайла оттолкнула мужа, выхватив у него подгузник, и сказала, что все сделает сама.

От нее пахнет какао и мятой, отметил про себя Леннарт. Заведя руки за спину, он отошел от стола и стал наблюдать, как Лайла возится с застежками на липучках. Левая щека у нее до сих пор горела, и на ней виднелись соленые следы высохших слез.

Когда-то Лайла была аппетитной штучкой, бойкой девчонкой, метившей занять сверкающий трон, на котором в те годы восседала, распевая песни на тирольский манер, Малышка Бабс. Один музыкальный критик даже в шутку назвал Лайлу Маленькой Малышкой Бабс. Но потом они с Леннартом объединились, и карьера Лайлы стала развиваться в несколько ином ключе. И что Лайла представляла собой теперь? Девяносто семь килограммов весу да больные ноги. В ней еще можно было увидеть ту самую аппетитную штучку, но для этого нужно было вглядеться как следует.

Справившись с подгузником, Лайла завернула девочку в одеяльце с голубыми мишками. Затем она взяла еще одно полотенце и устроила в корзине для пикника импровизированную постель, куда и уложила спящего ребенка. Леннарт наблюдал за ее действиями, держа руки за спиной. Он остался доволен женой, все прошло как надо.

Покачивая корзину в руке, будто люльку, Лайла взглянула на мужа впервые с того момента, как вышла из спальни:

— Что теперь?

— Ты о чем?

— Что мы будем с ней делать? Куда отвезем?

Леннарт отобрал у жены корзину, отнес ее в гостиную и опустил в кресло. Наклонившись над девочкой, он указательным пальцем погладил ее по щеке.

— Ты ведь это несерьезно, да? — послышался сзади голос жены.

— Что именно?

— Нам нельзя просто взять и оставить ее, ты ведь понимаешь!

Обернувшись, Леннарт протянул к жене руку. Лайла инстинктивно отпрянула, но он развернул ладонь кверху, приглашая ее вложить свою ладонь в его. Лайла медлила, будто опасаясь, что его рука в любую секунду может превратиться в змею. Наконец она положила ладонь сверху. Леннарт повел жену за собой в кухню, усадил за стол и налил ей чашку кофе.

Лайла настороженно наблюдала за его действиями. Леннарт меж тем налил кофе и себе, а потом уселся напротив.

— Я вовсе не злюсь, — начал он. — Даже наоборот.

Кивнув, Лайла поднесла чашку к губам. Леннарт заметил, что на зубах остались следы шоколада, но промолчал. Щеки жены как-то неприятно задрожали, когда она сделала глоток горячего кофе. Он снова промолчал.

— Любимая… — произнес он вместо очередной придирки.

— Да? — Глаза жены сузились.

— Я не успел рассказать до конца. О том, что случилось в лесу, когда я нашел ее.

— Ну так расскажи. Любимый, — попросила Лайла, сложив руки на столе.

— Девочка пела, — продолжил Леннарт, проигнорировав иронию в голосе жены. — Когда я откопал ее, она запела.

— Да она весь день молчит.

— Послушай меня. Я не рассчитываю на твое понимание, ведь со слухом у тебя так себе… — сказал он и тут же поднял руку, чтобы предупредить возражения Лайлы. Если его жена чем и гордилась, так это своими вокальными способностями. — То есть слух у тебя хороший, но не такой, как у меня. Голос у тебя лучше моего, и в ноты ты попадаешь с первого раза и так далее. Довольна? Хорошо, но речь сейчас о другом. Речь о слухе. Лайла не стала перебивать мужа. Пусть его комплимент был оформлен не идеально, но сойдет и так. Главное, он признает ее талант.

— У меня абсолютный слух, ты ведь знаешь, — продолжал Леннарт. — Когда я вынул девочку из пакета, она запела. Сначала ноту ми, потом до, потом ля. Причем это был не детский плач, при котором могло показаться, что она кричит по нотам. Девочка выдавала чистый тон. Ее ноты были безупречны. Если б я измерил частоту ее ля, то получил бы те самые идеальные четыреста сорок герц[1].

— Что ты хочешь сказать?

— Я просто пытаюсь объяснить тебе, что никогда не слышал ничего подобного. Ничего лишнего, никаких обертонов, понимаешь? Она пела, будто ангел. Мне кажется, я до сих пор слышу эти божественные звуки.

— К чему ты клонишь, Леннарт?

— Я не могу расстаться с ней. Об этом не может быть и речи.

5

Кофе был выпит, девочка мирно спала в гостиной, а Лайла металась по кухне, размахивая большой деревянной ложкой, будто пыталась зачерпнуть себе еще аргументов. Леннарт сидел, положив голову на руки и погрузившись в собственные мысли.

— Мы не сможем о ней позаботиться, — доказывала Лайла. — Ну объясни мне как? При нашей-то жизни! И в любом случае у меня нет никакого желания начинать все сначала: бессонные ночи, отсутствие свободы. Мы же только что… — Ложка остановилась в воздухе, покачиваясь, словно в раздумьях. Лайле не хотелось произносить это вслух, но такой аргумент не мог оставить мужа равнодушным, и она продолжила фразу: — Мы же только что выпроводили Джерри. А ты предлагаешь опять ввязаться в ту же историю? И потом, Леннарт, уж прости меня, но у нас никаких шансов! Нас не сделают опекунами. Во-первых, мы слишком старые, во-вторых…

— Лайла…

— Они наверняка поднимут документы по делу Джерри и не преминут поинтересоваться…

Леннарт с силой хлопнул ладонью по столу. Ложка замерла, а вместе с ней и поток доводов.

— Никакого опекунства, — четко выговорил Леннарт. — Мы оставим ее у нас и никому об этом не скажем. Почему? Как раз по тем причинам, которые ты сейчас столь красноречиво перечислила.

Ложка упала на пол, слегка подскочив от удара. Лайла смотрела то на мужа, то на ложку, валявшуюся на полу между ними. Леннарт и не думал нагибаться за ней, тогда Лайла неуклюже опустилась на корточки и положила ложку к себе на колени, будто того самого ребенка, о котором шел спор.

— Ты выжил из ума, Леннарт, — прошептала она. — Ты окончательно выжил из ума!

— Тебе видней, — пожал он плечами. — Привыкай.

Слова застряли у Лайлы в горле. Она открывала и закрывала рот, болтая ложкой в воздухе, будто прогоняя невидимых демонов. Наконец она собралась с мыслями, но тут в дверь постучали.

Резко подскочив, Леннарт оттолкнул жену и бросился в гостиную. Ему не составило труда узнать этот стук: Джерри опять «проходил мимо». Леннарт схватил корзину со спящей девочкой, подошел к жене и, грозно потрясая пальцем у нее перед носом, приказал:

— Ни слова! Слышишь? Держи рот на замке!

Жена кивнула, безмолвно глядя на него широко распахнутыми глазами. Леннарт сгреб в охапку детские вещи, забросил их в кладовку и побежал к лестнице, ведущей в подвал. Закрывая за собой дверь, он слышал, как Лайла, прихрамывая, бредет по коридору. Он осторожно спускался по ступенькам, крепко держа корзину. Лишь бы малышка не проснулась! Оказавшись в подвале, Леннарт прошел мимо бойлерной и прачечной и открыл дверь в гостевую комнату. Раньше комната принадлежала Джерри.

Повеяло холодом и сыростью. Гостей они не принимали, и единственным человеком, который после отъезда сына сюда входил, был он сам. Леннарт изредка проветривал комнату, но от одеял и обивки все равно исходил легкий запах плесени.

Поставив корзину на пол, он включил батарею. В трубах зажурчала вода. Леннарт сидел, приложив ладонь к батарее, пока не почувствовал, что она начинает нагреваться. Значит, продувать не придется. Но он на всякий случай укрыл ребенка еще одним одеялом.

Оцепенение на детском личике напугало Леннарта. «Она просто глубоко уснула», — убедил он себя и удержался от того, чтобы дотронуться до ее щеки.

«Спи, мое сокровище, спи!»

Оставлять Лайлу наедине с сыном нельзя. Стоит Джерри задать неожиданный вопрос, и она тут же выдаст их секрет, поэтому придется оставить ребенка и подняться наверх. Леннарт прикрыл дверь в гостевую комнату, молясь о том, чтобы девочка не проснулась и не начала плакать. Точнее, петь. Звуки, которые она издает, проникнут сквозь любые стены.

Джерри сидел за кухонным столом и поглощал бутерброды. Лайла примостилась напротив: ее руки на столе, пальцы плотно переплетены. Увидев отца, Джерри отдал честь и отчеканил:

— Приветствую, командир!

Леннарт молча прикрыл дверцу холодильника, небрежно оставленную открытой. Бoльшая часть содержимого холодильника теперь лежала на столе, чтобы Джерри было из чего выбрать.

— А чего с мамашей такое? — Джерри кивнул в сторону матери, жуя бутерброд с паштетом, сыром и маринованным огурчиком. — Она вон вся на нервах.

Леннарт не удостоил сына ответом, и тот начал слизывать с пальцев маринад, оставшийся от огурцов. Его пальцы выглядели толстыми и неуклюжими, а ведь когда-то они легко порхали по грифу гитары.

— Мы немного заняты, — объяснил Леннарт, не поднимая глаз на сына.

— Интересно чем, — ухмыльнулся Джерри и начал намазывать паштетом очередной кусок хлеба. — У вас и дел-то никаких нет.

На столе валялся тюбик с тресковой икрой «Каллес». Джерри выдавил пасту себе на хлеб, нажав прямо на середину тюбика. Леннарт демонстративно взял тюбик и стал выдавливать пасту с самого конца, постепенно заворачивая хвостик тюбика. Он почувствовал, что виски начинают пульсировать от подступающей головной боли.

Быстро проглотив бутерброд, Джерри откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и оглядел кухню:

— Немного заняты, говоришь?

— Ты за деньгами явился? — сразу перешел к делу Леннарт, достав бумажник.

Джерри скорчил гримасу, будто такая мысль никогда раньше не приходила ему в голову, и пристально взглянул на мать.

— А что у тебя со щекой? Это он тебя ударил? — поинтересовался Джерри, склонив голову набок.

Лайла покачала головой, но в ее жесте было настолько мало уверенности, что она с тем же успехом могла бы ответить «да». Джерри кивнул и почесал небритый подбородок. Леннарт так и стоял, протянув сыну раскрытый бумажник. Между пульсирующими висками будто проскочил разряд, наполнив голову резкой болью.

Вдруг Джерри рывком привстал со стула, наклонившись в сторону отца, который машинально отпрянул. Не успел он опомниться, как бумажник перекочевал в руки сына.

Напевая себе под нос, Джерри залез в отделение для банкнот и с ловкостью, какая была свойственна его пальцам в детстве, выудил три купюры по сто крон.

— Жизнь нынче недешевая, — сказал он, бросив бумажник отцу. Затем подошел к матери и погладил ее по волосам. — Надо бы поосторожней, отец, это ведь моя мамулечка, а не кто-то там. Рука Джерри осталась лежать у матери на плече. Лайла крепко сжала ее своей ладонью, будто поверила в этот прилив нежности. Любое прикосновение сына — на вес золота, и не важно, чем оно вызвано. Леннарт смотрел на них с отвращением. Почему эти вечно преисполненные жалостью к себе чудовища стали его семьей? Как случилось, что он посадил на себя два жирных пятна, от которых теперь никак не мог отделаться?

Джерри убрал руку с плеча матери и шагнул к Леннарту. Тот инстинктивно отступил назад. Пусть в этой махине весом чуть более центнера преобладает жир, а не мышцы, сын все равно значительно сильнее. И потом, он способен на все. Абсолютно на все.

— Сынок, — жалобно протянула Лайла тоном матери, которая стоит рядом с непослушным отпрыском, не решаясь поднять на него руку, и упрашивает: «Не мучь лягушек, им же больно!»

На удивление Джерри послушно остановился:

— Да, мамуля?

— Ты все неправильно понял.

— Тогда объясни, в чем дело! — потребовал он, обернувшись к матери.

Лайла перевела взгляд на мужа. Леннарт сердито мотнул головой. Лайла была в растерянности, оказавшись между молотом и наковальней. Загнанная в угол, она решила прибегнуть к своей привычной уловке.

— У меня все ужасно болит, — промямлила она, уставившись в столешницу.

Пусть сама Лайла и не рассчитывала на такой эффект, но все произошло, как Леннарт и надеялся. Джерри устало покачал головой. Выслушивать очередную порцию нытья о больных ногах, рези в затылке и обо всех существующих побочных эффектах от лекарств, которые она даже не принимает, он не собирался. Шаркая, Джерри направился в прихожую, по пути чуть задев голову жирафа — неваляшку спрятать забыли. У Леннарта на мгновение остановилось сердце, но сын ничего не заметил и вышел из кухни. Он наклонился натянуть мотоциклетные ботинки, а Леннарт выскочил в прихожую, чтобы заслонить спиной слегка покачивающуюся неваляшку.

— Ого! Ты проводить меня решил? Какая честь! — ухмыльнулся Джерри, взглянув на отца.

— До свидания, Джерри.

— До скорых встреч, папаша!

Дверь шумно хлопнула. Выждав секунд десять, Леннарт быстро пересек прихожую и запер дверь на замок. С улицы послышался рев мотоцикла, который стал постепенно отдаляться. Леннарт потер виски, почесал глаза и перевел дыхание.

Когда он снова вошел в кухню, Лайла сидела в той же позе. Сгорбившись, она расправляла невидимые складки на блузке, словно девчушка, которую вогнали в краску. Заблудившийся солнечный луч проник в комнату и заиграл на ее волосах, тут же засверкавших золотом. Леннарт, сам того не ожидая, вдруг проникся нежностью к жене. Увидел, как она одинока. Как они оба одиноки.

Он молча сел напротив Лайлы, взяв ее ладонь в свою. Тишина. Дом отдыхает после нашествия Джерри — настоящего стихийного бедствия. А ведь раньше все было иначе. И закончиться могло совсем по-другому. Леннарт позволил воспоминаниям овладеть им ненадолго.

— О чем ты задумался? — спросила Лайла, выпрямившись.

— Да так… Понимаешь, у нас появился шанс.

— Какой?

— Не знаю. Шанс на… другую жизнь.

Лайла отняла руку и стала теребить пуговицу на блузке.

— Леннарт, что бы ты ни говорил, мы не можем оставить ребенка себе. Я позвоню в социальную службу и попрошу у них совета. Посмотрим, что они скажут.

Опершись головой на ладони, Леннарт произнес спокойным голосом:

— Только подними трубку, и я тебя убью.

— Это мы уже слышали, — парировала Лайла, поджав губы.

— Верно. Я не шутил тогда, не шучу и сейчас. Если бы ты тогда не послушалась меня и продолжила… я бы сделал с тобой то же самое, что собираюсь сделать сейчас, стоит тебе подойти к телефону или проболтаться кому-нибудь. Тогда я спущусь в подвал за топором, потом вернусь сюда и раскрою тебе череп. А дальше будь что будет.

Леннарт отчеканивал каждое слово, будто золотую монету. Его угрозы не были пустыми, спокойно сознавал он, почувствовав ясность в голове и готовность действовать. Боль в висках исчезла как по мановению волшебной палочки. Вызов брошен, все сказано, и добавить больше нечего. Теперь, хочется надеяться, жизнь повернет на новый виток.

6

«Леннарт и Лайла». Нет, им не суждено было прославиться. Сейчас если кто-нибудь их и вспомнит, то только благодаря шлягеру «Летний дождь», который они записали в шестьдесят девятом. Песня так и не поднялась выше пятого места в шведском хит-параде. Теперь ее найдешь разве что в очередной «Золотой коллекции», из тех, что продаются по цене пятьдесят крон за диск.

В шестьдесят пятом они стали парой, а потом объединились и как исполнители. С названием группы решили не оригинальничать. Им удалось написать еще несколько неплохих песен, которые неделями толкались бок о бок с другими неудачниками где-то в самом низу чартов, но настоящего прорыва так и не случилось.

В семьдесят втором они сменили импресарио. Новый администратор был на двадцать лет моложе прежнего. Первым делом он посоветовал им отказаться от названия «Леннарт и Лайла». Сказал, что это неуклюжее подражание кому-нибудь вроде Айка и Тины Тёрнер, не говоря уже о просто нелепом нагромождении имен, как у поп-группы «Дейв Ди, Доузи, Бики, Мик энд Тич». Нет, настало время для звучных и хлестких имен. Поэтому отныне их дуэт будет называться «Другие». Леннарту нравилась отсылка к чему-то необыкновенному, неземному, а Лайла осталась недовольна. Ей казалось, что название дурацкое, с претензией, будто бы они играют совсем другого рода музыку. Они же все-таки не британская группа The Who и не собираются разбивать свои акустические гитары о сцену.

Однако имя закрепилось, и Леннарт радовался новому старту. Он написал несколько песен, в которых ему удалось найти новое звучание: нечто между танцевальными шлягерами из шведского хит-парада и брит-попом на манер артистов в английской передаче «Самые популярные». А что может быть лучше нового названия, когда меняешь направление творчества? Леннарт, не задумываясь, сбросил с себя старое имя, будто вышедшую из моды рубашку, и с воодушевлением принялся за дебютный альбом.

Альбом был готов к весне семьдесят третьего. Когда Леннарт взял в руки первый экземпляр пластинки, гордость переполняла его: впервые в жизни он выпустил альбом, где каждая песня вышла из-под его пера.

«Скажи мне» стала их первым синглом. Этакая смесь простеньких аккордов танцевального шлягера с добавлением саксофона, минорных партий в стиле «Битлз» и проигрыша на манер народных песен. Одним словом, настоящий хит, если не сказать больше. В ней каждый мог найти что-нибудь себе по вкусу.

В начале мая их сингл впервые вышел в эфир на радио одновременно с тремя другими претендентами на место новичка в шведском хит-параде. Леннар даже всплакнул. Лишь услышав песню по радио, он окончательно понял, насколько она хороша.

На следующей неделе им предстояло спеть на концерте в Эскильстуне. Организаторы настояли, чтобы они выступили под старым именем, ведь публика хорошо знала «Леннарта и Лайлу», а не «Других». Леннарт не возражал: пусть это будет прощальное выступление в старом образе, а с понедельника они заиграют по-другому.

Оставив семилетнего Джерри с родителями Лайлы, они отправились в Эскильстуну. Ничего грандиозного не планировалось: из выступающих только они, затем «Тропикос» — соперники по хит-параду, и местные таланты — группа под названием «Берт-Йёран».

Им уже доводилось играть вместе с «Тропикос», они были знакомы с Роландом, солистом, и другими ребятами из группы. Леннарт получил свою порцию дружеских похлопываний по плечу и одобрительных возгласов — парни тоже не пропустили выпуск шведского хит-парада на этой неделе. Он, в свою очередь, похвалил их новую песню, мало чем отличавшуюся от прежних. Ему стоило труда скрыть презрение: музыку и тексты им писал приглашенный автор.

В тот вечер все шло как по маслу. Завершающим номером концерта стало выступление «Леннарта и Лайлы» (тут им удалось обставить «Тропикос»), и они не подкачали. Лайла превзошла себя, — вероятно, ее подстегивала мысль, что это их лебединая песня. Ведь отныне их ждут новые хиты, внушил ей Леннарт. Когда Лайла спела последние ноты «Летнего дождя», публика прослезилась и аплодисменты были громче обычного. Леннарт всерьез задумался, не закончить ли словами: «Мы теперь называемся „Другие“, слушайте нашу новую песню в воскресном хит-параде!» — но потом понял, что нельзя разочаровывать людей, когда тебя так хорошо принимают. Он не стал вклиниваться и портить Лайле ее лебединую песню.

После концерта он пошел пропустить стаканчик и разговорился с гитаристом из группы «Берт-Йёран», музыкальные амбиции которого тоже рвались за пределы навязываемых шведским хит-парадом стандартов. Парень восхищался тем, как Леннарту удалось сочетать незатейливую танцевальную мелодию с «континентальными секвенциями», как он выразился. Они подняли тост за новое слово в музыке.

Настала очередь Леннарта угостить товарища по цеху, и тут он понял, что где-то забыл свой бумажник. Оставив гитариста у стойки, он побежал в гримерку, улыбаясь себе под нос. Все-таки насколько приятней получить признание у профессионала. И потом, этот парень недурно играет, почему бы не пригласить его…

Когда Леннарт распахнул дверь в гримерку, его жизнь приняла иной оборот. Сначала он увидел лицо Лайлы — она лежала животом на столе, плотно прижав широко расставленные пальцы к столешнице. Сзади нее — Роланд, штаны болтаются на щиколотках, лицо поднято к потолку и искривлено судорогой. Леннарт застал их в кульминационный момент. Увидев мужа, Лайла дернулась вперед, будто в стремлении закрыть дверь, а Роланд застонал и ухватился за член, внезапно оказавшийся на виду. Сдержать эякуляцию он не сумел, и сперма брызнула в сторону, угодив на зеркало. Леннарт смотрел, как вязкая жидкость стекает вниз на банку с автозагаром, которая, судя по всему, принадлежала Роланду.

Затем Леннарт перевел взгляд на жену. Ее пальцы с ногтями ярко-красного цвета распластались по столу, а ко лбу прилипла прядь волос. Он взглянул на Роланда. Тот выглядел усталым. Казалось, он мечтает о том, чтобы повалиться на постель и заснуть. В ладони он сжимал еще не успевший обмякнуть член, который по размерам явно превосходил достоинство Леннарта. Сильно превосходил.

Когда Леннарт вышел, хлопнув дверью, перед глазами у него маячил этот огромный член. Он преследовал его вдоль по коридору, через парковку, до самой машины. Леннарт включил дворники, чтобы они смахнули назойливую картинку, но член силой проник внутрь. Он был таким большим.

Раньше Леннарту не доводилось видеть чужое хозяйство в состоянии эрекции, поэтому он считал, что природа его не обделила. Теперь стало ясно, как сильно он заблуждался. Леннарт попытался представить, каково это, когда в тебя засовывают этакую… оглоблю. Скорей всего, отвратительно. Хотя лицо Лайлы в ту секунду, когда маска ужаса еще не успела сменить гримасу удовольствия, говорило об обратном. Такого выражения он у нее еще никогда не видел. Да и куда ему, с его-то сморчком.

«Дворники» ходили по стеклу с неприятным скрипом, и Леннарт выключил их. Другая картинка возникла у него перед глазами: лицо Лайлы, такое красивое, такое желанное и такое омерзительное в экстазе. Леннарту хотелось завести мотор и уехать далеко-далеко, залечь в канаве в обнимку с бутылкой виски и умереть. Но он продолжал сидеть в машине, обхватив себя руками, раскачиваясь взад-вперед и тихонько поскуливая. Десять минут спустя пришла Лайла и села рядом на пассажирское сиденье. Волосы расчесаны и уложены как ни в чем не бывало. Леннарт продолжал раскачиваться, но больше уже не скулил. Помолчав немного, она сказала:

— Ударил бы меня, что ли. Всхлипнув, Леннарт покачал головой.

— Ну пожалуйста, — просила она, положив руку ему на колено. — Врежь мне разок, я разрешаю.

Стоял вечер среды, люди неторопливо расходились по домам. Веселая компания, пересекавшая парковку, заметила в машине Лайлу и помахала ей. Она помахала в ответ. Леннарт взглянул на ладонь Лайлы, лежавшую у него на колене, и смахнул ее.

— Это у тебя не в первый раз, да?

— С Роландом или вообще?

Будто кусочек льда откололся где-то у основания горла и, покатившись вниз, разлетелся на осколки по всему желудку. Каким тоном она это сказала!

— Вообще.

Лайла сложила руки на коленях и молча смотрела вслед одинокой женщине, которая пошатываясь шла через парковку на высоких каблуках.

— Значит, не будешь меня бить, да? — подытожила она со вздохом.

Леннарт повернул ключ зажигания.

Следующие три дня были невыносимы. Разговаривать друг с другом они не могли, оставалось чем-нибудь занять себя. Леннарт возился в саду, а Лайла уходила на пробежки. Джерри путался под ногами у родителей и, пытаясь поднять им настроение, рассказывал принесенные из школы истории, но в ответ получал лишь печальные ухмылки.

Лайла занималась бегом, чтобы держать себя в форме. «Для тебя и для публики», как она ему однажды сказала. Наутро после концерта Леннарт стоял в саду и покрывал лаком деревянный стол, когда жена вышла на пробежку. С кистью в руке, он проследил за ней взглядом. Спортивный костюм голубого цвета слишком плотно облегал ее фигуру. Длинные светлые волосы Лайла убрала в конский хвост, который подпрыгивал у нее на спине, следуя быстрому темпу ее шагов.

«Так вот оно что!» — осенило Леннарта. Это не просто пробежка, это повод для так называемого тайного свидания. Где-нибудь неподалеку в кустах ее поджидает мужик. Минут через пять они встретятся и начнут спариваться не хуже кроликов. А может, ей просто нравится бежать по дороге, ловя на себе взгляды встречных мужчин. Или и то и другое. Сначала она притягивает их взгляды, а потом забегает к ним домой, чтобы потрахаться. И так один за другим, один за другим.

Капли лака разлетались в стороны — столь яростно Леннарт водил кистью по столешнице. Туда-сюда, туда-сюда. Похабные сценки с Лайлой в главной роли плясали у него перед глазами, в груди защемило — не вздохнуть. Он сходит с ума. Недаром говорят, что от ревности можно лишиться рассудка. Леннарт и вправду чувствовал: его сознание затуманено и он вот-вот очутится в темной комнате, полной тишины и забвения, где забьется в самый дальний угол. А там на полу стоит маленькая заводная шкатулка, которая играет мелодию «Старое доброе время». Он будет сидеть там и крутить рычажок, пока не уснет навеки.

Леннарт разделался со столом и принялся за стулья. Когда он закончил, вернулась Лайла, вся красная и вспотевшая. Интересно, сколько жеребцов она сегодня успела оседлать? Лайла наклонилась, чтобы заняться растяжкой, и он украдкой стал высматривать на ее одежде влажные или уже засохшие пятна. Он бы, конечно, их нашел, если бы захотел, но предпочел отвернуться, чтобы изучить крыльцо, которое наполовину сгнило. Леннарт решил построить новое.

И вот наступило воскресенье. В одиннадцать часов должны были транслировать шведский хит-парад.

Леннарт проснулся в радостном предвкушении — приятная смена настроения после терзаний последних дней, когда демоны чуть не разорвали его душу на части. Вылезая из постели, он почувствовал старое доброе волнение, какое возникает перед выходом на сцену. Наступил тот день, когда весь мир узнает о «Других»! Сегодня они должны были сидеть с Лайлой у радиоприемника с самого утра и, держась за руки, ждать начала эфира. Но раз теперь это невозможно, он лучше начнет сносить старое крыльцо.

Леннарт орудовал ломом-гвоздодером, вытаскивая гвозди и разбирая крыльцо, до без пяти одиннадцать, когда во двор вышла Лайла с радиоприемником и присела за садовый стол рядом с крыльцом.

Если не считать прошедшей в гробовой тишине поездки домой из Эскильстуны, впервые после ссоры они оказались так близко друг от друга. Джерри пригласили к однокласснику на день рождения, так что некому было сглаживать неловкие моменты. Леннарт продолжал работу, а Лайла просто сидела, сложив руки на коленях, наблюдая за ним. Наконец послышалась знакомая заставка. Капля пота скатилась у Леннарта по спине.

— Ну что, скрестим пальцы? — предложила Лайла.

— М-да, — проворчал в ответ Леннарт и снова набросился на гвозди.

Некоторые из них настолько проржавели, что шляпки отрывались, стоило Леннарту подцепить их гвоздодером.

— Ты написал отличную песню, — сказала Лайла. — Я тебе, наверное, не говорила, но она просто супер.

— Ага, — буркнул Леннарт.

Как бы зол он ни был, похвала жены все равно грела душу. Он пока не знал, что станет с их браком, но сейчас они сидят бок о бок и с нетерпением ждут, когда зазвучит их песня, а это что-то да значит.

Сначала представили претендентов на место в хит-параде на следующей неделе, а затем начался отсчет: десятое, девятое, восьмое, седьмое, шестое место. Лассе Бергхаген, «Хутенэнни сингерз» и так далее. Старая гвардия, оскомину набили. Но вот ведущий произнес: «А на пятом месте единственные новички в нашем хит-параде на этой неделе…» Сердце бешено заколотилось. Леннарт задержал дыхание. На ветвях смолкли птицы, пчелы прервали деловитый полет от цветка к цветку. — …Приветствуйте «Тропикос» с их хитом «Лето без тебя»! Послышались безликие аккорды, с которых могла бы начаться любая другая песня.

— Вот ведь обидно! — воскликнула Лайла, но Леннарт ее не услышал.

Он уставился на прогнившую деревяшку, чувствуя, как его внутренности разлагаются и отмирают. А чей-то голос пел откуда-то издалека, будто из космоса:

Что мне море, что мне летний зной,

Когда этим летом ты не будешь со мной?

Роланд. Голос Роланда. Пятое место заняли «Тропикос». Теперь они — многообещающие новички. Наверняка поднимутся и выше. А что «Другие»? Ничего, все мечты о новом старте можно послать к черту. Эта мысль медленно оседала в голове у Леннарта.

«Без тебя, это лето без тебя…»

Мир просто не готов принять его новаторские идеи. Остается лишь смириться с этим. Удивительное спокойствие овладело им. Леннарт взглянул на жену. Лайла слушала песню с прикрытыми веками, на губах играла легкая улыбка.

«Она слышит голос Роланда и думает о его огромном члене». Лайла открыла глаза, но было поздно. Он все видел. Рука Леннарта дернулась, и лом, описав в воздухе дугу, угодил ей прямо по коленной чашечке. Лайла выдохнула и открыла рот, чтобы закричать.

Все произошло само собой, Леннарт не контролировал свои действия. Потом он нашел бы себе тысячу оправданий, если б на этом и остановился. Но когда Лайла вскрикнула от боли и испуга, Леннарт снова занес над ней лом. На этот раз намеренно. Теперь он точно знал, куда целиться.

Леннарт с силой ударил плоским концом лома по тому же колену. Что-то хрустнуло. Лайла побелела, а по ее голени потекла струйка крови. Она попыталась встать со стула, но вместо этого сползла на землю, упав к ногам мужа. Протягивая к нему руки, она шептала: «Не надо! Пожалуйста, не надо!»

Леннарт взглянул на ее колено: под кожей собралось много крови, а снаружи текла всего лишь тоненькая струйка. Он прокрутил лом в руке и нанес еще один удар. Острой стороной.

Вот теперь результат достигнут. Будто взорвался воздушный шарик, наполненный водой. Кожа на колене лопнула, и кровь хлынула на траву, забрызгав штанину Леннарта, садовый стол и разрушенное крыльцо.

На свое счастье, Лайла потеряла сознание. Если бы она продолжила кричать, Леннарт принялся бы за второе колено. Потому что вдруг понял, чего хотел добиться: больше никаких пробежек. Ей больше не надо держать себя в форме ни для него, ни для публики, ни для мужиков в кустах.

Следовало бы раздробить ей и второе колено, чтобы уж наверняка. Но, взглянув на бледное лицо жены, на коленную чашечку, которая теперь представляла собой месиво из осколков костей, хрящей и сгустков крови, Леннарт решил, что и этого будет довольно.

Со временем оказалось, что он совершенно прав.

7

Гостевая комната успела прогреться, но воздух еще был сыроват, поэтому небольшое окошко под потолком — вровень с газоном снаружи — все запотело. Девочка лежала в корзинке, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами. Леннарт отогнул одеяло и взял ее на руки, но ребенок продолжал все так же безучастно смотреть перед собой, никак не отреагировав на прикосновение.

Тогда Леннарт взял жирафа и поводил игрушкой у лица девочки. Она проследила глазами за неваляшкой, а потом снова устремила взгляд в пустоту. Нет, вроде не слепая. Леннарт громко щелкнул пальцами прямо у нее над ухом. Маленький лобик на мгновение наморщился. И со слухом все в порядке. Но почему она будто отрешилась от всего?

Что же с тобой произошло, малышка?

Леннарт догадывался, что ребенок старше, чем он предположил с самого начала. Ей месяца два, а за такой срок можно всякого натерпеться и научиться хитростям, которые помогут тебе выжить. Вероятно, малышка решила, что безопасней всего быть незаметной. Не кричать, не требовать — ничего.

Очевидно, стратегия не сработала, ведь ее отвезли в лес, где бы она и осталась навсегда, если бы не Леннарт. Нежно прижимая к себе девочку, он заглянул в ее бездонные глаза и стал разговаривать с нею:

— Малышка, теперь ты в безопасности, тебе больше нечего бояться. Уж я о тебе позабочусь. Когда ты запела, мне показалось, что еще есть надежда. Для тебя… и даже для меня. Я много дурного в жизни сделал, о многом жалею. Как бы мне хотелось все изменить! Меня и сейчас хорошим человеком не назовешь. Что поделать? Привычка. Спой мне, девочка! Спой, как ты пела в лесу!

Откашлявшись, Леннарт взял ноту ля. Звуковая волна отразилась от голых цементных стен подвала и вернулась к нему. Нет, ля неидеальное. Сложно нарисовать картинку, возникшую перед глазами, если ты не художник. Вот и с голосом так же: ты слышишь безупречную ноту, но не можешь ее воспроизвести, если тебе не дано. Справедливости ради стоит заметить, что его нота ля не так уж далека от эталонного.

Девочка приоткрыла ротик, и Леннарт направил звук прямо на нее, не отрывая взгляда от ее глаз. Дрожь побежала по крошечному тельцу. Она вся будто завибрировала. Комната наполнилась новым звучанием. Лишь когда Леннарту перестало хватать дыхания и его голос начал стихать, он понял, что случилось. Девочка подхватила его ля, но взяла ноту на целую октаву ниже. Немыслимо для маленького ребенка! Что-то зловещее было в этом звуке. Она издавала чистейший звук, да к тому же в регистре, не доступном ни одному ребенку.

Когда Леннарт замолчал, малышка тоже закрыла рот, и вибрация прекратилась. С навернувшимися на глаза слезами он прижал ее к себе, расцеловал и прошептал:

— А я уж было подумал, что мне все это почудилось. Но теперь сомнений не осталось… Проголодалась, малышка?

Он держал ребенка перед собой, разглядывая маленькое личико. Ни требования, ни желания. Глядя на хрупкое тельце девочки, он не переставал удивляться, как ей удалось издать столь низкий звук, да еще без обертонов. Леннарт вспомнил о кошках, которые урчат, используя свое тело как резонатор. Но ни одна кошка не сможет взять такую чистую ноту.

«Ты — чудо. Ты дарована мне свыше».

Убедившись, что менять подгузник еще рано, Леннарт снова положил девочку в корзину, укутав одеяльцем, а затем направился в кладовку, чтобы вытащить старую детскую кроватку Джерри.

8

Первые несколько дней, после того как Леннарт вернулся домой с ребенком, Лайла все ждала, что вот-вот зазвонит телефон или в дверь постучат и на пороге появится человек в униформе, ее уведут на допрос, а потом она окажется в камере, причем надолго.

Через неделю тревога стала исчезать. Лайла все еще вздрагивала при каждом звонке, но начала привыкать к мысли, что за ребенком никто не придет.

Леннарт почти все время проводил в подвале. Лайла была рада, что мужу теперь некогда придираться к ней, но она постоянно думала о том, что происходит там, в детской. Мужа словно подменили, раньше он не отличался сильной любовью к детям.

Несмотря на боль в колене, напичканном металлом, который заменил поврежденные части, Лайла то и дело спускалась в подвал проведать малышку. Леннарт не прогонял жену, но каждое его движение будто говорило: «Ты нам мешаешь».

Он не разрешал ей разговаривать. Стоило Лайле присесть на стул и открыть рот, как он тут же прижимал палец к губам. Он не даст ей «разболтать» еще одного ребенка, вот как объяснял это Леннарт.

Пару раз, приоткрыв дверь в подвал, Лайла слышала пение и каждый раз замирала в изумлении. Леннарт разучивал гаммы с малышкой. Тенор мужа переплетался с детским голоском, звонким и чистым, будто ключевая вода. Никогда раньше ей не приходилось слышать ничего подобного. И все же. Это ребенок, маленький ребенок! Не пристало держать малютку в подвале и развлекать одними лишь музыкальными гаммами.

Леннарт все еще писал песни на заказ, и иногда его приглашали участвовать в записи на студии. Десять дней спустя, после того как в их доме появился ребенок, Леннарта пригласили в Стокгольм. Обычно он с удовольствием ездил на запись в студию, каждый раз ненадолго возвращаясь в тот мир, который когда-то должен был стать его домом. Но теперь он боялся оставить малышку.

— Езжай, я присмотрю за ней, — успокаивала его Лайла.

— Не сомневаюсь, ты-то присмотришь!

Леннарт в волнении ходил по кухне, сжимая в руках кожаную куртку. В ней он обычно ходил на важные мероприятия. Куртка служила ему доспехами: защита и доказательство силы одновременно.

— О чем ты?

— Будешь болтать. Болтать не закрывая рта, уж я-то тебя знаю!

— Нет, я обещаю.

— А что ты будешь делать?

Лайла взяла у мужа куртку и помогла ему надеть ее.

— Покормлю, поменяю подгузник, проверю, что у нее все хорошо.

Когда Леннарт уехал, Лайла выждала минут двадцать, слоняясь по дому и перекладывая вещи с места на место. Она хотела убедиться, что он ничего не забыл и уже точно не вернется. Наконец она решилась спуститься в подвал.

Девочка лежала в старой детской кроватке Джерри, разглядывая разноцветных пластиковых зверюшек, подвешенных в изголовье. Вид у нее был болезненный. Она показалась Лайле бледной и исхудавшей. Ребенок должен дрыгать ручками и ножками, иметь здоровый румянец, радоваться жизни!

— Бедняжка, невесело тебе у нас, да? — сокрушалась Лайла. Взяв малышку на руки, она похромала к кладовке. Там на нижней полке хранилась коробка с детской зимней одеждой, откуда она вытащила самый первый комбинезончик Джерри. С подступившими к горлу слезами она стала одевать девочку: сначала комбинезон, потом шапочка, закрывающая уши.

— Вот так, бедняжка. Теперь ты у нас красивая.

Всхлипывая, Лайла пошла к лестнице, ведущей из подвала прямо во двор. Маленький сверток в руках пробуждал столько воспоминаний. Пусть Леннарт говорит что угодно, но она правда любила их сына. Ей нравилось заботитьcя о ком-то, кто не выжил бы без нее. Не самое достойное основание для того, чтобы заводить детей, но она старалась быть хорошей матерью.

Отперев дверь, Лайла вышла на улицу и вдохнула прохладный осенний воздух. Личико девочки наморщилось, когда она открыла ротик, будто пытаясь попробовать свежий воздух на вкус. Лайле показалось, что малышка стала дышать глубже. Лайла начала осторожно подниматься по лестнице, озираясь по сторонам.

«Успокойся, Лайла! Остаток разума потеряла?»

Их дом находился на отшибе, но даже если бы кто-то из соседей и увидел ребенка или услышал его крик, что с того? Они девочку не крали, и ее все равно никто не разыскивает. Лайла проверяла: в газетах ни слова. И раз уж Лайла Сёдерстрём гуляет по своему участку с ребенком на руках, значит тому есть объяснение. Так все и подумают, а не побегут к телефону звонить в полицию.

Поднявшись наверх, Лайла пошла в самый дальний уголок участка к беседке, спрятавшейся в кустах сирени. Осень стояла теплая, и листья еще даже не начали сворачиваться, так что Лайлу с малышкой укрывали пышные заросли кустов сирени. Наконец она могла расслабиться.

Посидев немного, Лайла прогулялась с ребенком на руках по участку, избегая открытых мест. Она показала девочке грядки, кусты крыжовника и яблони — ветви гнулись под тяжестью созревших плодов. Взгляд малышки оживился, и чем дольше они гуляли, тем ярче становился румянец у нее на щеках.

Стал накрапывать дождь, и они вернулись в дом. Лайла развела смесь и уселась в кресло, уложив малышку на колени. Девочка пососала рожок всего пару минут, а потом сразу уснула. Лайла ходила по дому, наслаждаясь этим забытым ощущением: маленький теплый комочек у тебя на руках. Вдруг раздался звонок. Лайла инстинктивно крепче прижала ребенка к себе. Она взглянула на телефонный аппарат. Он не смотрел на нее, ведь он не мог ее видеть. Она ослабила объятия, и телефон зазвонил вновь.

Лайла поспешила в подвал, в то время как кто-то настойчиво пытался до нее дозвониться. Лишь когда она уложила ребенка в кроватку, подоткнула одеяло и поставила рядом жирафа, телефон стих. Она села рядышком и наблюдала за девочкой сквозь перекладины кроватки. Даже во сне выражение лица у ребенка было сосредоточенное и настороженное. Как бы Лайле хотелось, чтоб оно исчезло с этого милого личика!

«Спи, моя звездочка!»

Телефон снова зазвонил. Семь сигналов. Наконец она добралась до кухни и сняла трубку.

— Где тебя носит, черт побери? — сердито спросил Леннарт.

— Я была в подвале.

— Там телефон тоже слышно, разве нет?

— Я кормила ребенка.

Леннарт замолчал. Ей удалось дать правильный ответ. Когда он снова заговорил, голос звучал гораздо мягче:

— Она хорошо поела?

— Да, все до последней капли.

— И потом уснула?

— Да, сразу же.

Лайла присела на стул, прикрыв глаза. Самый обычный разговор. Мужчина и женщина говорят о ребенке. Она почувствовала необычайную легкость в теле, будто благодаря короткой прогулке килограммов двадцать сбросила.

— Так у вас все в порядке? — уточнил Леннарт.

— Да, все хорошо.

Судя по звуку открывающейся двери, кто-то вошел в комнату к Леннарту. Его тон сразу изменился:

— Понятно, ну ладно. Я тут еще задержусь, у нас не все гладко идет.

— Ничего страшного, — сказала Лайла, улыбаясь. — Можешь не торопиться.

9

Осень у Леннарта выдалась занятая. Как минимум раз в неделю его вызывали в Стокгольм, дома тоже приходилось много времени просиживать за синтезатором. Одна звукозаписывающая компания наняла его поработать над новым альбомом Лиззи Кангер. Девчонка раскрутилась после участия в отборочном конкурсе перед Евровидением, но ее дебютный альбом раскритиковали в пух и прах.

Леннарт просто взял и написал для нее новые песни, оставив пару аккордов из того барахла, которое ему поручили переработать. Да и это он сделал лишь для того, чтобы автор песен не начал протестовать, ведь Леннарт полностью перепахал его поле. Взявшись за эту работу, Леннарт прекрасно понимал, во что ввязался. На первой же встрече с компанией звукозаписи его заставили прослушать кошмарную песню, о существовании которой не знал разве что глухой. После того как прозвучал припев с очень посредственными стихами, заказчик выключил проигрыватель и сказал Леннарту: «Нам нужно нечто в этом роде, понятно?»

Леннарт кивнул, выдавив из себя улыбку, а перед его мысленным взором простерлась пустыня, посреди которой лежит скелет и, протягивая к нему руки, молит о помощи.

Малышка стала его спасением. Он всегда с нетерпением ждал тех моментов, когда сможет отвлечься от постылой работы и провести время с ней. Леннарт с благоговением слушал кристально чистый голосок девочки, понимая, что в его жизнь шло нечто сверхъестественное и это важнее его тщетных попыток написать хит, важнее его существования в целом.

Она — воплощение музыки. Она — сама музыка.

Леннарт всегда считал, что любой имеет музыкальные способности. Они дарованы нам с момента рождения. Но с малых лет нас пичкают всякой безвкусицей, и мы начинаем думать, что это и есть музыка. Поэтому, услышав по-настоящему красивую мелодию, мы пожимаем плечами и переключаем канал, не в силах распознать прекрасное.

Малышка была живым доказательством его теории. Ни один грудной ребенок на земле не был способен выпустить наружу заключенную в нем еще не испорченную музыку, а девочка могла. Поэтому Леннарт верил: судьба не случайно свела их вместе.

Лайла тоже повеселела с тех пор, как малышка появилась в доме, с облегчением отметил Леннарт. Иногда она даже напевала что-нибудь себе под нос. Сплошь избитые шлягеры, конечно, но все равно приятно было слушать ее красивый голос, пока он сидел за синтезатором и пытался, добавив неожиданный минорный аккорд, приукрасить очередную никчемную песню, состоящую из банальных трезвучий. Все равно что свинью во фрак одевать.

Однако в каждой бочке меда найдется своя ложка дегтя.

Однажды вечером Леннарт только вышел из бойлерной, где подкинул в огонь пару колобашек, и собирался пойти укладывать малышку, как вдруг услышал странные звуки. Остановившись у приоткрытой двери в детскую, он прислушался. Девочка тихонько напевала мелодию, которая показалась Леннарту ужасно знакомой, но он не мог разобрать, что это, пока у него в голове не возникла строчка из песни. Не может быть! Он не верил своим ушам. Да она же поет «Strangers in the Night»![2] Леннарт распахнул дверь и вошел в детскую. Малышка тут же замолчала.

Он взял девочку на руки и заглянул в ее бездонные глаза. Казалось, ее взгляд всегда блуждает где-то, не желая останавливаться на нем. Все ясно. Лайла научила ее своей любимой песне. Это «Тысячу и одну ночь» в исполнении Лассе Лённдаля — слащавая версия хита Синатры «Незнакомцы в ночи».

«Вот оно как выходит, да?»

Маленький ребенок вообще не в состоянии запомнить и воспроизвести какую-либо мелодию. Но об этом Леннарт даже не подумал. Девочка столько раз выходила за грани возможного, что он перестал удивляться ее выдающимся способностям.

«Вот оно как выходит, да?»

Дрянная музыка словно дерьмо: что ни делай, какие преграды ни строй, а она найдет щель, чтобы просочиться. Не успеешь глазом моргнуть, как она заполонит собой все.

Леннарт уложил малышку на ковер, и она начала бить маленьким кулачком по разноцветным кубикам, которые оставила там для нее Лайла. Он откашлялся и запел тихим голосом «Песнь Вермланда». Малышка продолжала разбрасывать вокруг себя кубики, пока они все не откатились так далеко, что ей уже было до них не дотянуться. На пение Леннарта она не обратила никакого внимания.

10

Зима выдалась теплая, и до самого конца декабря Лайла выходила с малышкой на прогулку, пользуясь моментами, когда муж уезжал в Стокгольм. В январе похолодало, а затем повалил снег, и прогулки прекратились. Лайлу не страшили морозы — она боялась оставить на снегу следы.

Леннарт строго-настрого запретил жене разговаривать с малышкой, петь, да и просто шуметь, когда она поблизости. Он хотел, чтобы девочка росла в полной тишине. Исключение составляли лишь музыкальные упражнения. Осознав, в чем заключается его замысел, Лайла решила, что ее муж окончательно сошел с ума, но не стала ему перечить. Пусть поступает, как ему угодно, а она постарается дать девочке настолько нормальное воспитание, насколько сможет.

Как-то вечером Лайла сидела в детской и наблюдала за девочкой. Та играла, если это можно было назвать игрой. Она уже научилась сидеть, и ей нравилось поднимать кубик и бросать его. Снова поднимать и бросать.

Лайла попыталась отвлечь ее с помощью мягкой игрушки, которую достала из кладовки. Она присела рядом и, тряся перед ребенком маленьким игрушечным лисом, заговорила:

— Кто это у нас тут такой? Кем это так вкусно пахнет?

Малышка не обратила на лиса никакого внимания, хотя он тыкался мягким носом в ее бок. Она как ни в чем не бывало снова схватила кубик, подняла ручку и разжала пальцы, внимательно следя взглядом за кубиком, который упал на ковер и покатился в сторону от нее. Затем она просто сидела и ждала, пока Лайла не достанет для нее укатившийся кубик. Как только он снова очутился рядом с ней, игра продолжилась.

Улучив момент, когда Леннарт заперся у себя в кабинете, собираясь поработать, Лайла позвонила в детский медицинский центр в Нортелье:

— Здравствуйте, я бы хотела узнать кое-что. Мой ребенок…

Ей скоро полгодика, и меня волнует ее поведение.

— Какой ее точный возраст?

— Пять месяцев, — ответила Лайла, запнувшись. — Пять месяцев и три недели. И вы знаете… Я пытаюсь играть с ней, а она не обращает на меня никакого внимания. Даже не смотрит на меня, но ее не оторвать от кубиков. Она любит поднимать их и бросать. Больше ничего и не делает, только играет с кубиками. Это нормально?

— Вы говорите, она не реагирует на вас, верно? Если вы дотрагиваетесь до нее и пытаетесь обратить ее внимание на себя, что происходит в таком случае?

— Ничего. Мне кажется… Не знаю, как сказать, но мне кажется, ее интересуют только мертвые вещи. Неодушевленные предметы, понимаете?

— Мне сложно судить о ребенке только с ваших слов, но я бы однозначно рекомендовала вам приехать с дочкой к нам, и мы ее осмотрим. Вы уже бывали у нас?

— Нет, не у вас.

— Понятно, тогда какой медицинский центр вы посещаете?

— В Шёвде, — выпалила Лайла первое, что пришло в голову.

— Хорошо, тогда давайте я запишу ее данные, и мы посмотрим, смогу ли я…

Лайла резко бросила трубку, будто та обожгла ей руку. Спустя полминуты она решилась поднять трубку и положить на место, меж тем мысленно повторяя разговор с врачом. Что-то было не так. Это слово, которое врач употребила, — «однозначно».

«Я бы однозначно рекомендовала вам приехать».

Значит, ее тревога обоснованна. Врач не зря так сказала. Наверняка проблема серьезная, просто они не вдаются в детали по телефону, чтобы не напугать взволнованных родителей.

Дождавшись, когда Леннарт выйдет из кабинета, Лайла попыталась обсудить с ним здоровье малышки. Разумеется, она побоялась признаться, что звонила врачу, а ее собственные опасения имели в глазах мужа мало веса. Он согласился, что девочка на удивление спокойная, но разве не стоит этому порадоваться?

— Или ты хочешь, чтоб было как с Джерри? Вставать по пять-шесть раз за ночь и бежать успокаивать орущего ребенка?

«Будто бы ты вставал к нему, а не я», — подумала про себя Лайла, а вслух произнесла:

— Я просто хотела бы, чтоб ее осмотрел специалист. Леннарт сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

Еще немного, и она переступит грань. Сцепив руки, будто сдерживаясь, чтобы не пустить их в ход, Леннарт сказал:

— Повторяю в последний раз, Лайла. Если хоть один человек узнает, что девочка у нас, нам придется ее отдать. Так что никаких осмотров, мы не можем этого допустить. И к тому же… Предположим, с ней не все в порядке, и что, по-твоему, сделают врачи? Дадут волшебную таблетку? А может, просто упекут ее в лечебницу? Чего ты вообще добиваешься?

Последняя фраза, хоть и звучала как вопрос, на самом деле означала: «Ты просто выжила из ума!» Леннарт опустил руки, а потом снова сложил их на груди. Лайла промолчала.

Возможно, он прав. Действительно, чего она добивается? Чтобы девочку осмотрел врач? Чтобы ей назначили лекарства? Задумавшись, Лайла поняла, что хочет одного: пусть ребенка посмотрит специалист и скажет, что с ней все в порядке. А если нет, то пусть поставит диагноз. Тогда Лайла будет знать, что ничего сделать нельзя. Пусть так, но лучше она будет знать.

Прошло еще две недели, и Леннарт отправился в Стокгольм. Запись альбома была на финальной стадии, и в студии требовалось его присутствие. Снег успел растаять, но температура в последние дни снова опустилась ниже нуля, и земля в саду покрылась коркой льда. Теперь следов не останется, а малышке необходим свежий воздух.

Каждый раз, когда Лайла одевала девочку для прогулки, становился для нее настоящим праздником. Только в эти моменты, возясь с застежками на комбинезоне или поправляя шапочку, она ощущала настоящую близость с ребенком — чувство, которого она обычно была лишена. Натягивая на маленькую ножку носочек, аккуратно расправляя ткань на каждом пальчике, она ловила себя на мысли, что любит малышку.

Не то чтобы Лайла была безразлична к ребенку в другие дни, но именно в процессе одевания между ними возникала взаимность, которая чаще всего отсутствовала. Обычно девочка не отвечала на ее нежность. Она разве что могла потрогать пальчиками лицо Лайлы, но даже это она делала со свойственной ей сосредоточенностью, будто изучая, как оно работает. Одевая малышку, Лайла обращалась с ней как с вещью, которая требует очень бережного отношения.

Лайла подхватила девочку и вынесла ее на улицу, где поставила на нижнюю ступеньку. Держа ее за вытянутые над головой ручки и каждый раз приподнимая, она помогала ей подниматься по лестнице.

Земля была покрыта льдом, кое-где лежал смерзшийся снег. Лайла повела девочку к беседке, окруженной голыми ветвями сирени.

— Смотри, Малышка, это — снег.

Они с Леннартом так и не придумали ребенку имени. Раз крестить ее не придется, да и в газетах ничего о ней не значится, то и решение об имени может подождать. Лайла слышала, что муж тоже называет девочку Малышкой, когда обращается к ней. Так тому и быть.

Они посидели немного в беседке. Лайла показывала Малышке веточки и сухие листочки. Потом она решила пройтись немного по саду. Девочка с трудом ковыляла по скользкому льду, поддерживаемая Лайлой, которой тоже приходилось нелегко — от холода колено совсем отказывалось работать. Поэтому они обе передвигались очень медленно.

До дома оставалось метров двадцать, не больше, когда Лайла услышала рев мотора, который тут же узнала. Мотоцикл Джерри. Схватив ребенка в охапку, она засеменила к лестнице в подвал, но через пару шагов резкая боль пронзила колено, и она, поскользнувшись, повалилась на лед ничком. Падая, Лайла успела повернуться так, чтобы приземлиться на бок и не придавить девочку. При этом она ударилась головой, и в глазах потемнело, а руки разжались сами собой.

Как в тумане Лайла слышала приближающийся рев мотора. Вот он стих, щелкнула подножка мотоцикла, заскрипели шаги. Глаза постепенно снова стали различать свет: вот комок снега у самого носа, вот лед, а вон там голубая шапочка Малышки. Вдруг прямо перед глазами возникли мотоциклетные ботинки Джерри.

— Мам, что за дела? И откуда тут ребенок?

11

Сидя за рулем по дороге домой, Леннарт с удивлением отметил, что впервые за долгое время доволен тем, как прошел его рабочий день в Стокгольме. На этот раз все сложилось как нельзя лучше.

Запись нового альбома уже подходила к концу, когда звукозаписывающая компания решила привлечь нового продюсера. Увидев неуклюже ввалившегося в студию паренька в желтых солнцезащитных очках, Леннарт подумал, что все пропало, теперь уже наверняка. Однако, к его изумлению, молодой продюсер похвалил работу Леннарта, сказав, что это современная версия «мотаунского звучания»[3] и ему нравится «прикольный винтажный налет». Паренек включил в трек-лист две дорожки, ранее отвергнутые, и теперь выходило, что Леннарт значился автором целых трех песен на диске. Более того, одну из них запланировали выпустить в качестве первого сингла.

Увидев рядом с домом мотоцикл сына, Леннарт даже не поморщился — его окутывало покрывало благодушия. Он — признанный композитор. К чему обращать внимание на мелкие жизненные неурядицы?

Они с Лайлой поженились двадцать пять лет тому назад, а в этот дом въехали почти сразу после свадьбы. Заперев за с бой дверь и наклонившись развязать шнурки, Леннарт сразу почуял неладное. Будто воздух в доме стал другим, но почему — он еще не знал.

Причина открылась, как только он вошел в кухню и увидел жену, сидящую за столом, а рядом с ней Джерри, который держал на коленях Малышку. Леннарт замер на пороге. Покрывало благодушия моментально слетело с его плеч. Лайла бросила умоляющий взгляд на мужа, а Джерри, делая вид, будто не заметил отца, взял девочку под мышки и поднял ее над головой:

«Опля, полетели-полетели!»

— Осторожней! Это тебе не игрушка! — вырвалось у Леннарта.

«Так, что она успела ему выболтать?»

— Поди сюда, Лайла. — Леннарт поманил жену жестом и повернулся, чтобы пойти в кабинет, где мог бы расспросить ее обо всем с глазу на глаз.

Она не сдвинулась с места.

— Не дуркуй, папаша, — услышал он от сына, когда снова шагнул в кухню. — Присядь-ка!

Леннарт подошел к сыну и протянул руки, чтобы забрать ребенка, но Джерри не выпускал девочку.

— Садись, я сказал.

— Отдай мне ее!

— Нет. Сядь!

Леннарт не мог поверить в происходящее. Неужели Джерри взял девочку в заложницы?

— Это же моя сестренка, черт побери, ну или вроде того, — произнес Джерри, прижавшись щекой к ее личику. — Разве я не могу поиграть с ней?

Леннарт сидел на самом краешке стула, в любую минуту готовый броситься на помощь Малышке, если сын что-нибудь выкинет. Леннарт давным-давно осознал, что не имеет ни малейшего представления о том, что творится у Джерри в голове. Поэтому он опасался сына, как любой человек опасается чего-то непонятного и непредсказуемого.

Девочка казалась такой хрупкой в огромных ручищах Джерри. Стоит ему лишь немного надавить, и она треснет, как скорлупка от яйца. Леннарт не мог вынести этого зрелища и решил поговорить с Джерри на единственном, по его мнению, понятном сыну языке:

— Я дам тебе пятьсот крон, если ты вернешь мне ребенка.

Джерри уставился в пол, будто обдумывая предложение отца, а потом произнес:

— Ты думаешь, я ей больно сделаю или что? За кого ты вообще меня принимаешь?

Неверная тактика. Не стоило предлагать ему денег. Если Джерри поймет, какую ценность представляет Малышка, станет только хуже. Поэтому Леннарт взял со стола газету и увлеченно принялся читать о последних бомбежках в Ираке. Он старался не поднимать глаз и не смотреть на девочку.

— А она у нас молчунья, — озвучил свои наблюдения Джерри пару минут спустя. — Не пищит, не плачет.

— Джерри, чего тебе надо? — спросил Леннарт, аккуратно свернув газету и положив сцепленные ладони поверх нее.

— Да ничего. — Джерри встал из-за стола, не выпуская из рук ребенка. — И долго вы собирались это продолжать?

Он протянул было девочку Леннарту, но, когда тот двинулся навстречу, развернулся и отдал Малышку Лайле.

Леннарт почувствовал, что у него чешутся кулаки, но сдержался и уточнил:

— О чем ты?

— Держать ее тут в тайне от всех… Рано или поздно кто-нибудь обязательно узнает, пойдут слухи…

— А откуда ты про нее узнал? — спросил Леннарт как можно более равнодушным тоном и покосился на Лайлу.

Она поджала губы.

— Случайно заглянул через окно в подвал, — объяснил Джерри, пожав плечами. — Смотрю, ребенок в кроватке. Да, кстати, я тут кое о чем подумал…

Леннарт пропустил мимо ушей последние слова сына. «Случайно заглянул»? Почему его вообще туда понесло? И разве через окошко можно что-то разглядеть?

Джерри помахал ладонью у отца перед глазами:

— Алло! Ты меня слышишь?

— Нет, что такое?

— Компьютер. Мне нужен компьютер.

— Зачем?

— Ну, ты вечно ноешь, что у меня нет интересов. Вот, мое новое хобби. Хочу себе «Макинтош».

Пусть он выпустил из рук девочку, но ситуация продолжала походить на захват заложников.

— Сколько? Сколько такой стоит?

— Я хочу модель «Классик», за нее штук десять надо выложить, не меньше.

— А мне какая выгода?

Джерри фыркнул и хлопнул отца по плечу:

— Знаешь, что мне в тебе нравится, папаша? Ты не любишь ходить вокруг да около. Сразу к делу! Молодец! — Он почесал в затылке и, подумав, добавил: — Один год или полгода. Вроде того.

— А потом?

— А потом посмотрим.

Леннарт спрятал лицо в ладонях, облокотившись о стол. Бывало, сын донимал его настолько, что он желал ему смерти. Вот и сейчас тоже. Но разве одно желание что-то изменит?

— Неужели плохо, если у мальчика появится хобби? — послышался голос Лайлы.

— Замолчи! — выдавил из себя Леннарт, вцепившись ногтями в кожу головы, а потом посмотрел на Джерри и уточнил: — Заказать с доставкой домой, верно?

— Было бы здорово! Спасибо.

— Не за что, — прошипел, стиснув зубы, Леннарт.

Когда Джерри засобирался домой, Лайла, с опущенными в пол глазами, отдала мужу ребенка, затем подошла к сыну и, не поднимая головы, тихим голосом попросила:

— Можно я поеду с тобой?

Озадаченно нахмурив брови, Джерри переводил взгляд с матери на отца. Наконец он смекнул, в чем дело.

— Мне плевать, что вы тут устроили. Можете продолжать, но давайте договоримся, — произнес он и повернулся к Леннарту: — Если ты маму хоть пальцем тронешь, не видать тебе девчонки как своих ушей, понял?

Леннарта трясло — каждая мышца его тела сжалась, словно тугой канат.

— Усек, папаша? — повторил Джерри, сделав шаг в сторону отца. — Отстань от мамы! Увижу хоть один синяк, и все, прости-прощай! Ладненько?

Леннарт через силу кивнул. Девочка беспокойно заворочалась у него на руках. Уходя, Джерри потрепал ребенка по щеке, приговаривая «опля». Лайла не вышла его проводить.

12

Джерри назвали в честь Джерри Ли Льюиса[4].

Под руководством отца он начал играть на гитаре в пять лет и к семи годам уже освоил базовые аккорды и незамысловатые ритмы. Какое-то время Леннарт надеялся, что мальчик пойдет по стопам своего великого тезки — в музыкальном плане, конечно. Громких скандалов, сопровождавших жизнь Льюиса, хотелось бы избежать.

Леннарт прекрасно понимал, что его сын далеко не юный Вольфганг, да и он сам не Леопольд Моцарт, но при должной тренировке мальчик мог стать очень неплохим музыкантом. Такое будущее абсолютно устраивало Леннарта.

А потом пришло то страшное воскресенье и все перечеркнуло.

Лайла соврала, что неудачно упала на камень с острыми краями, и даже под давлением социальной службы не выдала мужа. Она пролежала в больнице десять дней, и ей сделали несколько операций.

Когда она вернулась домой, атмосфера в их семье изменилась. Раз и навсегда. Вместо того чтобы преисполниться чувством вины, Леннарт свалил все на Лайлу и стал относиться к ней с презрением, будто она недочеловек. Он начал избивать жену. Не слишком часто и не слишком сильно. Только когда считал, что она ведет себя неподобающе, выходит за рамки дозволенного. Лайле оставалось выбрать: сбежать или подчиниться. Годы шли, а она так ни на что и не решилась, поэтому выбор был сделан за нее. День за днем Леннарт лепил из нее такое существо, какое было угодно видеть ему самому. Недочеловека.

Джерри упорно продолжал играть на гитаре, хотя больших успехов теперь не делал. Царящий в доме холод повлиял и на него — он будто тоже окоченел: исхудал, замкнулся в себе. Его начали дразнить в школе. Не слишком часто и не слишком грубо, но довольно для того, чтобы он научился всегда оставаться в рамках, которые определили для него мучители.

Мальчику едва исполнилось двенадцать, когда он открыл для себя Дэвида Боуи, а точнее, его пластинку «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and The Spiders from Mars»[5], которую чуть не заслушал до дыр. Сингл «Star Man»[6] Джерри ставил столько раз, что игла действительно проделала дырку в виниле.

Нельзя сказать, что он понимал каждое слово в этой песне, но ему удалось уловить общее настроение. Джерри тоже хотелось верить: где-то там наверху нас ждет некто, кто сможет все исправить. Не Бог, а космический пришелец, обладающий сверхъестественными способностями.

Одноклассники взрослели и, подогреваемые играющими гормонами, все больше и больше издевались над Джерри. Они соревновались в том, кто удачней опозорит его перед девчонками. В ответ парень еще сильней замкнулся в себе и сосредоточился на своем главном секрете: он умеет играть на гитаре.

Теперь его любимой песней стала композиция «Space Oddity»[7]. Джерри не только понимал все слова, но и полностью отождествлял себя с майором Томом, который обрывает связь с Землей и устремляется в открытый космос.

Все могло выйти иначе. Страшно представить, насколько важную роль играют в нашей жизни незначительные на первый взгляд случайности. Если бы Леннарт не оставил в гримерке бумажник, если бы «Тропикос» не были конкурентами по хит-параду… Что-то подобное произошло и с Джерри.

Узнав, что Джерри хорошо играет на гитаре, учительница уговорила его выступить на классном часе в пятницу. Джерри и так назубок знал каждый аккорд «Странного случая в космосе», но с понедельника начал так усердно готовиться к выступлению, что к вечеру кончики пальцев немели.

В четверг вечером Джерри устроил генеральный прогон с родителями в качестве зрителей. Они не были поклонниками Дэвида Боуи, но, когда прозвучал последний аккорд, в изумлении уставились на сына, открыв рот и прослезившись. Вот уж не ожидали! Для Леннарта с Лайлой этот момент стал одним из лучших за последние годы.

Джерри проворочался в постели всю ночь. Воображение рисовало ему прекрасные картины: это выступление станет его звездным часом, прямо как в кино. Он умел слышать себя со стороны и точно знал: его исполнение безупречно. Вероятно, лучше, чем у самого Боуи. Одноклассникам придется это признать.

Настало время классного часа. Джерри вынул гитару из чехла, нисколько не волнуясь. Сейчас он им покажет. Сейчас они узнают, что он тоже кое-чего стоит. Вряд ли они перестанут дразнить его, но теперь он будет помнить, что они знают.

Усевшись у доски с гитарой в обнимку, Джерри оглядел класс. Сомнение на лицах, презрительные усмешки. Он взял первый аккорд и, идеально попав в ноты, запел: «Центр управления полетами — майору Тому…»

Вдруг затрещал динамик школьного радио. Джерри перестал играть, когда раздался голос директора:

— Добрый день, с вами говорит директор. Через пять минут состоится второй заход Ингемара Стенмарка в слаломе. Я разрешаю тем, кто хочет, пойти в конференц-зал, где мы включили телевизор, и поболеть за Швецию. После этого все свободны.

Скрип и скрежет двадцати двух стульев, выдвигающихся в унисон. Топот ног — все побежали в конференц-зал, чтобы не пропустить момент, когда герой нации одержит очередную победу. Полминуты — и в классе не осталось никого, кроме Джерри и учительницы.

— Жаль, что так вышло, Джерри, — вздохнула она. — Давай в следующий раз. Сыграешь через неделю, хорошо?

Он кивнул и остался сидеть, а она убежала болеть за шведского горнолыжника. Джерри не заплакал, не закричал, не поджег здание школы. Он медленно поднялся, упаковал гитару в чехол и сдался.

Если бы соревнования по слалому проходили в другой день, если бы заход Стенмарка был на пять минут позже, если бы у директора было дурное настроение…

Все могло выйти иначе.

Джерри не стал выступать через неделю. И еще неделю спустя тоже не стал. Он перегорел. Он чувствовал, что потерял тот единственный шанс. А Стенмарк, кстати, пришел первым. Как обычно.

Оставшиеся годы в средней школе Джерри провел в чистилище, которое уготовано для всех, кого дразнят, но не слишком сильно. Над ним издевались недостаточно жестко, чтобы он взял и отказался ходить в школу. Но и в покое не оставляли, чтобы он мог наконец вздохнуть спокойно. Поэтому Джерри терпел. Он бросил занятия музыкой, начал читать комиксы о супергероях, слушать глэм-рок и клеить модельки самолетов. Леннарт пытался заставить его вернуться к гитаре, но Джерри наотрез отказался. На это у него силы воли хватило. Гитару он затолкал под диван, где она отныне и пылилась.

Первые признаки появились в конце девятого класса. Его тело начало меняться. Всего лишь за несколько месяцев он раздобрел на несколько сантиметров и продолжал толстеть. После окончания средней школы Джерри еще больше раздался в ширину, будто его тело, освободившееся от гнета, теперь ничего не сдерживало.

В стремлении прокормить растущее как на дрожжах тело Джерри стал постоянным посетителем пиццерии в центре Нортелье. Там он познакомился с Роем и Элвисом. Они были на два года старше, а имена, как ни удивительно, тоже получили в честь музыкальных легенд. Вероятно, поэтому они приняли Джерри как своего. Элвис, Рой и Джерри — настоящая банда. Осенью Джерри пошел в гимназию, выбрав техническую специализацию. Бывших одноклассников тут не было, и он мог начать все сначала. Мощный парень со взглядом исподлобья — такого злить не хотелось.

В октябре Рой с Элвисом втянули его в свое дело. А занимались они не чем иным, как дачными кражами. Ездили на мопедах по округе, выискивали одиноко стоящие дома со слабыми замками и выносили все ценное. Чаще всего — садовую и бытовую технику, которую Рой сбывал с рук за гроши посреднику в Стокгольме.

Иногда удавалось разжиться алкоголем, и Джерри не отказывался от участия в пьянке после успешного налета. У Роя была собственная дача с телевизором и видеомагнитофоном. Там они и распивали добытый алкоголь и смотрели фильмы:

«Я плюю на ваши могилы», «Убийца с электродрелью», «Маньяк» и остальное в том же духе. Поначалу Джерри становилось дурно от необычайно жестоких сцен, но постепенно он привык.

Джерри не страдал психическим расстройством. Ему вовсе не хотелось взять и учинить что-нибудь подобное, поэтому поборники запрета или ограничения сцен насилия в кино казались ему форменными идиотами. Но Джерри готов был признать: в этих фильмах отлично схвачена суть. Привыкнув к жестоким сценам, он спокойно наблюдал, как Кожаное Лицо вешает девушку на крюк для мяса в «Техасской резне бензопилой». Все правильно. В жизни все так и происходит.

Если девятый класс Джерри окончил с весьма посредственными оценками и с трудом перешел на техническую линию гимназии, то сейчас учеба давалась ему лучше. Как ни странно, все благодаря его новым увлечениям, если их можно было так назвать. Сделать уроки он успевал редко, зато мог сконцентрироваться на учебе в школе, ведь ему больше не нужно было жить с оглядкой.

Первый учебный год в гимназии Джерри окончил с оценками, каких родители от него не ждали. Леннарт с Лайлой подарили ему компьютер за успехи в школе. Первые недели каникул Джерри провел дома за монитором. Счастливый конец, казалось бы.

Все могло выйти иначе.

В начале июля Джерри встретился в пиццерии со старыми приятелями. Элвис с восторгом поделился новостью: знакомый знакомого привез из Амстердама брикет гашиша и дал ему немного на пробу.

В жизни ведь нужно все попробовать, верно? Вечером друзья устроились под деревом в парке, неумело свернули косяк и раскурили его. А потом еще один.

Джерри ужасно понравилось. Он слышал, что от гашиша появляется тяжесть в теле и вялость, но он, наоборот, необычайно взбодрился. Двигаться стало труднее, что правда, то правда, но мысли!.. В голове наступила такая ясность. Он словно прозрел. Обнявшись, приятели побрели в ту часть парка, где вечерами собирались парочки. Они были непобедимы! Три мушкетера!

Вся история рок-музыки в одном флаконе!

На полянке горел костер, вокруг которого собралась молодежь. Кто-то тихо бренчал на гитаре, и тут ввалились они — легенды рока! Всем пришлось подвинуться, чтобы уступить им место. Рой перехватил ходившую по кругу бутылку и поделился с товарищами.

Джерри не отрываясь глядел на гитару. Давно забытые чувства начали просыпаться в нем. Перебирая кончиками пальцев в воздухе, он вспомнил, каковы на ощупь гриф и струны. Гитара будто звала его, желая подчиниться его пальцам и издать звуки, которых еще никому не удалось извлечь из нее.

Чей-то знакомый голос произнес его имя. Джерри с трудом вырвался из гипнотического притяжения гитары, повернулся в сторону говорящего и переспросил, в чем дело.

В паре метров от него сидел Матс по прозвищу Пикапер — его он получил еще в седьмом классе, когда начал кататься по городу на красивеньком мопеде с седлом, обтянутым тканью под леопарда, и снимать девчонок. Он был одним из школьных мучителей Джерри. Как-то раз Матс помочился на него в душе.

— Я спрашиваю, на гитарке побренчать хочешь, жирдяй? Все случилось мгновенно. Если до этого момента все происходило как в замедленной киносъемке, то сейчас кто-то будто нажал на клавишу быстрой перемотки. Никто глазом моргнуть не успел, как Джерри выхватил из костра пылающую головешку и, подскочив к Матсу, огрел его по голове что есть силы.

Матс с воплем повалился на спину, а Джерри стоял над ним и смотрел на тлеющую заостренную головешку. Затем он взглянул на Матса, катающегося из стороны в сторону с лицом, зажатым в ладонях. И тут Джерри все понял. На самом деле Матс — вампир. Да, вампир, ни больше ни меньше.

Оставалось довести дело до конца. Ухватившись за головешку обеими руками, он замахнулся и вонзил ее в грудь Матсу. Посыпались искры, и послышалось шипение. Когда Рой с Элвисом оттащили Джерри в сторону, он увидел, как Матс кашляет кровью. Настоящий вампир! Теперь, возможно, бывший.

Событие, занявшее секунд пятнадцать, определило судьбу Джерри на долгие годы. Задействованы были все: полиция, адвокаты, социальные службы, детские психологи. Матс выжил. Он потерял глаз, у него были сломаны несколько ребер и травмированы легкие.

Будто у Джерри в голове случился какой-то заскок, пока он был одурманен гашишем, и так и не прошел. Идеи, возникшие во время прозрения, в результате которого он попытался избавить мир от отвратительного кровопийцы, так и засели у него в мозгу, укоренившись там даже после того, как пришло отрезвление.

Он увидел правдивую сторону мира.

На терапевтических сеансах с семейным психологом Лайла рассказала правду о том, что случилось с ее коленом. Психолог посчитал, что это важный, способствующий лечению шаг вперед. А Джерри даже не удивился. Для него история матери стала еще одним доказательством: в мире царит зло, люди жестоки, и не стоит пытаться им противостоять.

Когда расследование и беседы с психологами подошли к концу, Джерри пропустил столько уроков, что нагнать бы уже не смог. Да и желания особого не было. Пока он отсутствовал, Элвис сдал на права, и это открыло новые возможности для их банды.

Теперь, когда он официально был признан трудным подростком, больше не было смысла стремиться к нормальной жизни. Вместе с Роем и Элвисом они ограбили три больших загородных дома и совершили несколько набегов на бензоколонки, после чего их поймали, и Джерри отправили на год в колонию для малолетних. Там он лишь укрепился в своем новом видении мира.

Выйдя на свободу, приятели принялись за старое. Как-то раз в одном из домов, который, по их расчетам, должен был пустовать, они наткнулись на хозяина, который принялся кричать. Парни сбили старика с ног и пинали, пока он не заткнулся. Джерри немного помучился угрызениями совести, но потом это прошло. Он ожесточился.

Однажды, стоя у зеркала и бреясь, Джерри внимательно разглядывал свое отражение. Прислушавшись к себе, он понял, что переступил серьезную грань: теперь, если потребуется, он может убить человека и не поморщится. Определенно, успех.

Предки по-прежнему пытались промывать ему мозги, но он не обращал внимания. Они хотели, чтобы он съехал, но Джерри нравилось возвращаться в свой угол, когда ему угодно. Нытье родителей он пропускал мимо ушей.

В тот год, когда Джерри исполнилось двадцать лет, Элвис устроил гонки по Нортелье. Под кайфом. На пригорке у порта он потерял управление, и его «шевроле» съехал в воду. Выбраться Элвис не успел.

После его смерти все изменилось. Из Роя и Джерри будто выпустили воздух. В память о друге они взломали парочку домов, задумали даже ограбить почту, но до дела так и не дошло. Стало неинтересно. Они виделись все реже и реже. Джерри теперь больше времени проводил дома и был вынужден слушать жалобы родителей. Когда они при содействии социальной службы организовали ему отдельную квартиру, он послушно переехал.

У Джерри еще оставалось припрятано немного из награбленного. Он все продал и на вырученные деньги купил себе мотоцикл. Иногда он подрабатывал то тут, то там, но ни на одном месте не задерживался дольше двух недель. Зато ему удалось собрать внушительную коллекцию кассет с ужастиками.

Вот так все складывалось и, наверное, иначе выйти не могло.

13

Весной — спустя полгода после того, как Леннарт нашел девочку, — Лайле поступило неожиданное предложение. Одной малоизвестной группе потребовалась солистка для записи диско-хита. Сначала Лайла решила, что они шутят. В определенном смысле это и была шутка. Группа решила записать кавер-версию британского хита команды KLF, а Лайле отвели роль Тэмми Уайнетт[8]. Ей предстояло спеть несколько куплетов в сопровождении тяжелого танцевального ритма.

Позже до Лайлы дошли слухи, что сотрудничество предлагали и Лилл-Бабс, и Сив Мальмквист, но они отказались. Наверняка продюсеры сначала прошлись по всем звездам, а потом уже были вынуждены обратиться к менее прославленной Лайле.

Она не заботилась об имидже и не боялась подпортить репутацию. И к тому же согласилась бы на все что угодно, лишь бы хоть на время вырваться из дому.

После случая с Джерри обстановка в доме стала еще напряженней. Леннарт практически перестал разговаривать с женой, однако руки не распускал. Ему было не вполне ясно, что значило «распрощаться с Малышкой», но угроза сына возымела действие. Джерри получил новый компьютер, а Лайлу оставили в покое.

Но при этом дом будто накрыло отсыревшим, пропахшим плесенью одеялом. Воздух в комнатах был застоявшийся и отдавал гнилью. Если бы к ним заглянул случайный гость, думалось Лайле, то он бы сразу почуял: здесь что-то не в порядке.

Однако единственным гостем был Джерри. Время от времени он заглядывал к родителям «проверить обстановку». Он брал на руки Малышку и качал ее на колене, приговаривая «опля». Леннарт глядел на сына, сжав кулаки, но терпеливо выжидал, пока тот не наиграется и он не сможет унести девочку в подвал. Лайла переживала затворничество Малышки как свое собственное. Иногда она не выдерживала и выходила в сад набрать в легкие свежего воздуха. Поэтому, когда ее пригласили в Стокгольм, она обрадовалась шансу вырваться на волю и снова побыть певицей, пусть и ненадолго.

Песня называлась «Подъемная сила равна нулю». Лайле растолковали, что текст — это пародия на тот бред, который пели KLF. Понятнее не стало, но она спела то, что ей дали.

Голос звучал хорошо, продюсеры остались довольны. Она бы не смогла объяснить, в чем именно участвовала, но главное, ей понравилось. К ней отнеслись по-человечески, уже одно это приятно.

В апреле у девочки прорезался первый зуб. В остальном ее развитие будто остановилось. Она не пыталась ползать или вставать на ножки, не реагировала на игру в прятки, не повторяла движений за взрослыми. Единственное, что она воспроизводила, — это ноты и мелодии.

Изредка Леннарт выносил ее в сад, но всегда по ночам. Изредка он разрешал Лайле погулять с Малышкой. Она, пользуясь случаем, разговаривала с ней не переставая во время прогулок, но в ответ так и не услышала ни звука.

В мае «Подъемная сила равна нулю» вышла в эфир. Поначалу никакой реакции, а потом все покатилось как снежный ком, набирая обороты. В июне песня угодила в международный хит-парад на шведском радио и заняла седьмое место. Лайле стали звонить и приглашать на интервью. Продюсеры строго проинструктировали ее, как следует отзываться о тексте песни. Она послушно повторяла заученные фразы.

Повышенное внимание к Лайле беспокоило Леннарта, но ему не пришлось долго волноваться. Через несколько недель шквал звонков стих. Однако о них вспомнили, и теперь им поступило несколько предложений выступить. Леннарт решил, что они примут одно из приглашений и посмотрят, как все пройдет. Выступать предстояло на августовском фестивале ретроавтомобилей в Нортелье — смеси семейного праздника и вечеринки знакомств.

— Как же мы оставим Малышку? — беспокоилась Лайла.

— Мы же будем недалеко, и всего на пару часов. Побудет одна, ничего страшного.

Однажды теплым июльским вечером, когда они сидели вдвоем в саду и пили кофе, Лайла — то ли от вскружившей голову популярности, то ли от свежего воздуха — осмелела настолько, что решилась задать мужу вопрос, который мучил ее уже несколько месяцев:

— Леннарт, а как ты себе это представляешь дальше?

— Что именно?

— Ты наверняка и сам думал об этом. Она растет, скоро начнет ходить, и что мы будем делать тогда?

Взгляд Леннарта заволокло. Он будто перенесся куда-то далеко, хотя на самом деле продолжал сидеть за столом, нервно теребя чашку.

— Она не будет ходить. Ей нельзя, может испортить голос.

— Нет, ну а в самом деле. Как мы поступим?

Леннарт сложил руки на груди и посмотрел на жену словно издалека:

— Не заставляй меня повторять еще раз. Заруби себе на носу: девочка останется тут, с нами. Мы ее никуда не отпустим. Ей придется приспособиться. Но это не причинит ей страданий, ведь она не будет знать другой жизни.

— Но зачем, Леннарт? Зачем все это?

Преувеличенно четким движением Леннарт поднес чашку к губам, отпил остывшего кофе и беззвучно поставил чашку обратно на поднос.

— Я отвечу тебе, но больше никогда не задавай мне таких вопросов. Ясно?

Лайла кивнула. Голос мужа звучал иначе, будто с ней говорил совсем другой человек. Кто-то слепленный из иного материала. И этот кто-то настолько подавлял ее, что она сидела, не двигаясь и не смея оторвать взгляда от губ Леннарта, пока он растолковывал ей:

— Малышка не такая, как все. И обычным ребенком ей не быть. Да и человеком обычным тоже. Она чиста, словно слеза. Стоит ей соприкоснуться с миром, и он замарает ее, я уверен. Мне удалось заглянуть к ней в душу. Вроде бы нехорошо держать ребенка взаперти, но мы действуем ей во благо, понимаешь? Она — чистый звук, а мир полон диссонанса. Она там погибнет. Сразу же.

— Значит, для нее так будет лучше?

Леннарт снова был тут, рядом с нею. Нерешительный, уязвимый. Заблудившееся в лесу дитя. Лайла уж и не помнила, когда в последний раз видела его таким. У нее закололо в груди.

— И для меня так лучше. Если она пропадет, я… покончу с собой. Она — последний шанс. Другого уже точно не будет. Они замолчали, хотя сомнения не перестали мучить Лайлу.

Прилетел воробей и начал клевать со стола крошки от печенья. Позже Лайла поймет, что этот момент был поворотным: именно тогда они приняли самое важное решение. В полной тишине, как обычно и происходит с важными решениями.

14

Леннарт с Лайлой умолчали о концерте, но Джерри все равно узнал — на глаза попалась афиша. Он, вообще-то, собирался пойти на фестиваль ретроавтомобилей, встретить старых знакомых, но теперь придумал кое-что поинтереснее.

Выступление было назначено на два часа. В половине второго Джерри оседлал мотоцикл и отправился к родителям домой. Он прикинул: не меньше получаса им понадобится на саундчек и еще столько же, чтобы все упаковать после концерта, а значит, пара часов наедине с Малышкой ему обеспечена. Шансы, что они все-таки взяли ее с собой, были ничтожно малы.

Входную дверь Джерри взломал без особого труда. Он бы ее и пластиковой карточкой открыл, но на всякий случай прихватил отвертку. Несколько секунд — и он ловко сдвинул язычок устаревшего замка. Не снимая ботинок, Джерри пересек прихожую и сразу спустился в подвал, покрикивая «опля».

Зайдя в свою бывшую детскую, Джерри оторопел: девочка стояла в кроватке, опершись о перила, и смотрела прямо на него. От ее пронизывающего взгляда у него аж мурашки по телу побежали. Да ну, глупости! Это обычный карапуз в красных ползунках, и вон памперс торчит. Нечего на ровном месте придумывать!

Джерри прекрасно понимал, какое значение имела девочка для Леннарта — в сто раз большее, чем он сам даже в лучшие моменты, как ни обидно это признавать. Но почему? Что такого особенного в малявке с демоническим взглядом?

Когда он вынул Малышку из кроватки, она безвольно обмякла в его ручищах, даже ножками не перебирала. Джерри осторожно потыкал ее в животик, приговаривая «опля». Ни улыбки, ни даже морщинки между бровями. Он нажал посильнее — снова ничего. Будто его в комнате вообще нет, будто он — пустое место.

«Царевна-несмеяна, значит, да? Ну смотри у меня, чертовка!»

Он положил девочку на диван и ущипнул ее за руку, хорошо так ущипнул, почувствовав, как ногти большого и указательного пальца соприкоснулись через нежную кожу ребенка. Не получив ожидаемой реакции, Джерри стал щипать ее за ножки. От таких щипков какой угодно семилетка давно бы завопил, а Малышка продолжала молча смотреть будто сквозь него, даже не пискнув. И тут Джерри разозлился. Кем она себя возомнила? Размахнувшись, он залепил ребенку оплеуху. Голова повернулась набок, и щечка заалела. Ни звука в ответ. Он аж вспотел и завелся еще больше.

Ну, допустим, эта сопля глухая, и немая тоже, но боль-то чувствовать она должна? Почему ни слезинки? Почему она даже не поморщилась? Джерри пришел в ярость оттого, что не мог добиться реакции от девочки. Нет, он вынудит ее заплакать!

Держа девочку перед собой на вытянутых руках, он отошел от дивана и пригрозил ей:

— Вот уроню тебя сейчас, мало не покажется! Слышишь? Сейчас ты у меня об пол треснешься! — проговорил он отчетливей, приблизив ее к себе.

Хватило бы ему духу выполнить задуманное, Джерри так и не узнал. Едва он успел закончить фразу, как Малышка змеиным движением выбросила вперед левую ручку и вцепилась пальчиками в его нижнюю губу так, что ноготки врезались в десну. А потом потянула на себя.

От боли у Джерри слезы брызнули из глаз. Собирался он действительно бросать ее на пол или нет, но теперь руки разжались сами собой, и Малышка на секунду повисла, ухватившись за его губу. Рот наполнился кровью.

Девочка плюхнулась на бетонный пол, мягко приземлившись на подгузник. Она лежала и смотрела на Джерри, пока он, поскуливая, зажимал окровавленный рот рукой.

Его взгляд упал на тумбочку, где стояла детская поилка в форме слоника — вместо ручек уши. Джерри схватил ее, открутил крышку и сплюнул кровь внутрь. Остававшееся в поилке молоко порозовело. Он посидел еще немного, сплевывая время от времени, пока кровь не перестала хлестать. Взяв салфетку, он скатал ее и засунул за губу, будто это пакетик со снюсом[9].

Малышка продолжала наблюдать за ним не отрываясь.

— Понятно, — сказал он, присев рядом с ней на корточки. — Теперь все с тобой понятно.

Джерри осторожно поднял ее, держа подальше от себя, и положил обратно в кроватку. На лице у девочки не дернулось ни мускула. О происшедшем свидетельствовали лишь остатки крови под ноготками.

Присев на диван, Джерри оперся локтями о колени и внимательно посмотрел на Малышку. Несмотря на боль в губе, он не удержался от широкой улыбки. Просияв, он ухватился за перила и затряс кроватку так, что девочку заболтало из стороны в сторону.

— Черт побери, сестренка! Ну ты даешь!

Ребенок все так же невозмутимо взирал на Джерри, но это его уже не беспокоило. У него есть сестра, да какая! Больная на голову, сомнений нет, но это и здорово! Уж она себя в обиду не даст. Сама неприступность!

За такую сестренку не грех и выпить. Джерри сходил наверх за бутылкой виски. Наполнив стакан до середины, он стукнул им по перекладине кроватки и произнес:

— Ну, за тебя!

Рану защипало, когда салфетка пропиталась алкоголем. Джерри поморщился и выплюнул бумажный комок на пол, промыв ссадину еще одним глотком виски. Задумчиво подперев подбородок ладонью, Джерри прищурился и сказал:

— А знаешь, как тебя зовут? Терез! Как Терез из группы Баадера-Майнхоф[10]. Звучит, а? Терез! — Теперь, когда он произнес имя вслух, ему оно еще больше понравилось. — Все, решено.

Джерри снова наполнил стакан, а Малышка сначала села в кроватке, а потом поднялась на ножки. Теперь она стояла точно так же, как когда Джерри вошел в комнату.

— В чем дело? Хочешь попробовать?

Он взял вафельное полотенце и обмакнул уголок в виски, а затем протянул кусочек пропитанной алкоголем ткани девочке. Терез и не думала открывать ротик.

— Ну давай, в старину так и делали. А ну-ка, ам!

Терез раскрыла рот, и Джерри быстро засунул в него краешек полотенца. Девочка легла, посасывая ткань и не отрывая взгляда от Джерри.

— За нас! — поднял стакан Джерри и опрокинул его одним глотком.

Минут через десять и еще одну порцию виски спустя у Джерри зачесались руки. Он огляделся, размышляя, что бы такое придумать. И тут ему пришло в голову заглянуть под диван, а там… Опустившись на колени, Джерри выудил из-под дивана футляр. Толстый слой пыли покоился на крышке, а замок уже начал ржаветь. Быстро совладав с замком, Джерри достал из чехла гитару и взвесил ее в руке.

«Надо же, такая маленькая!»

В его памяти гитара осталась громоздкой штуковиной, которую он с трудом мог обхватить, чтобы дотянуться пальцами до грифа. Теперь же она лежала у него в руках словно игрушка. Джерри взял ми-минор — гитара зазвучала фальшиво, и он начал крутить колки, настраивая первую струну. Что-то удивительное творилось с акустикой в подвале. Стоило ему взять ноту, как она отзывалась эхом, причем эхо звучало гораздо чище первоначального тона. Джерри ударил по струне и прижался ухом к корпусу гитары, чтобы понять, в чем дело. Абсолютным слухом, как отец, он не обладал, но мог поклясться, что слышит более чистый тон, вторящий основному.

«Наверное, гитара повредилась от влажности».

Джерри снова выпрямился, чтобы подкрутить колки, и тут заметил, что Терез стоит в кроватке. Он взял ноту ми. Теперь понятно, откуда чистый тон.

«Вот те на!»

Он решил попробовать настроить гитару, ориентируясь на ноту, которую пропела малышка. Разобравшись с первой струной, переключился на вторую, настроив и эту струну с помощью девочкиного голоска. Убедившись, что интервал вышел верный, Джерри, теперь полностью доверившись Терез, настроил оставшиеся струны. Будь у него под рукой тюнер, и то вряд ли бы вышло лучше или быстрее.

Джерри сделал глоток виски прямо из бутылки и, обняв гитару, взглянул на Терез. Девочка стояла в кроватке — отсутствующее выражение лица, и лишь щечка пылает алым цветом.

— Да ты у нас настоящее произведение искусства! А на это что скажешь? — спросил Джерри, взяв аккорд до-ми-соль.

Терез вторила музыке, и трудно было различить, где звучит гитара, а где — тоненький голосок девочки. Струны смолкли, а секунду спустя малышка тоже затихла. Отхлебнув из бутылки, Джерри кивнул сам себе и произнес:

— Ну что ж, поехали!

Отбив такт, он снова взял тот же аккорд и запел:

«Центр управления полетами — майору Тому, Центр управления полетами — майору Тому. Примите протеиновые таблетки и наденьте шлем.

Это центр управления полетами — майору Тому…»

Девочка подхватила мелодию и запела, выдавая чистые ноты. Когда аккорд сменялся, ей требовалось всего мгновение, чтобы подстроиться. Слава богу, а то он испугался бы до жути, если б выяснилось, что она в придачу ко всему еще и мелодию знает. Но она слышала ее в первый раз, и Джерри играл для малышки, пел вместе с нею. Спев «Странный случай в космосе», он продолжил следующей песней о майоре Томе — «Ashes to Ashes»[11]. Пусть узнает всю историю.

«Тебе лучше не связываться с майором Томом» — пелось в последней строке.

Пропев вместе с девочкой окончание песни на бис, Джерри будто очнулся от волшебного сна. Оглядел комнату и понял, что, если их застукают родители, поднимется шум.

Он поставил на место бутылку, спрятал провонявшее спиртом полотенце, собрал с полу обрывки салфетки и вылил содержимое поилки в раковину в прачечной. Когда он задвинул футляр с гитарой обратно под диван, комната выглядела точно так же, как до его прихода.

Терез стояла в кроватке и смотрела на него. Он наклонился к ее лицу и втянул ноздрями воздух — никакого запаха, даже обидно. Вот была бы родителям задачка: приезжают домой, а от грудного ребенка разит виски.

— Ладно, сестренка. До встречи!

Джерри пошел было к лестнице, но вернулся и забрал с собой гитару.

15

Концерт прошел не столь успешно, как ожидали организаторы, но и провалом тоже не закончился. Бoльшую часть публики составляли мужчины с весьма заметным брюшком и женщины с кричащим макияжем — все в категории «кому за…». Молодежи пришло совсем немного, они рассчитывали услышать хит «Подъемная сила равна нулю», но Лайле не разрешалось исполнять его в одиночку.

Леннарт подготовился к концерту как мог, но ни на что лучшее, чем истасканные шлягеры, их не хватило. Разумеется, живей всего публика отреагировала на «Летний дождь». Четверо подвыпивших мужиков в кожаных жилетках выстроились в ряд перед самой сценой и, положив руки на плечи друг другу, покачиваясь, подпевали припеву. Аплодисменты после старого хита были бурные, почти как на бис. Но только почти.

Несколько человек подошли поблагодарить за концерт, и один толстяк, живот которого торчал из-под футболки, будто плохо спрятанный пистолет, попросил Лайлу расписаться. Где? Да на животе, конечно! Идея пришлась зрителям по вкусу, и к Лайле выстроилась небольшая очередь. От живота к животу ее росчерк становился все размашистей, а Леннарт наблюдал за происходящим с натянутой улыбкой.

Затем к Леннарту подошел невзрачный тощий слушатель и от души похвалил первый и единственный альбом, выпущенный «Другими». Хоть один приятный момент за весь концерт! Нет, успешным их выступление не назвать, думали Лайла с Леннартом, упаковывая синтезатор, микрофоны и остальное оборудование, но все-таки публика их еще помнит. Не настолько, чтобы вернуться к карьере, но достаточно для того, чтобы пощекотать честолюбие.

Они выехали домой всего на полчаса позже, чем рассчитывали, но Леннарт гнал машину с такой скоростью, что, попадись им патрульная машина, он бы точно лишился прав. Въехав во двор, Леннарт сразу выскочил из машины и побежал к подвалу проверять, как Малышка.

Ребенок лежал неподвижно и смотрел в потолок. Леннарт замер в дверях, выжидая, пока девочка не моргнет. Но она не моргала. Тогда он бросился к кроватке и, просунув ладонь между перекладинами, схватил ее за ручку. Маленький носик наморщился. Вздохнув с облегчением, Леннарт прижался губами к крошечной ручке и вдруг заметил кровь под ногтями.

Он вынул Малышку из кроватки и стал менять подгузник, одновременно осматривая ее всю, чтобы понять, где она поранилась. Кроме синяков на бедрах, Леннарт ничего не нашел и решил: она прикусила язычок или у нее режется зубик.

Когда Леннарт поднялся наверх, зазвонил телефон. Опередив Лайлу, которая ковыляла из гостиной, Леннарт снял трубку.

— Привет, это Джерри.

— Здравствуй, — ответил Леннарт, мысленно прикидывая, зачем понадобился сыну, и готовясь к худшему. Пауза затянулась, и он уточнил: — Ты чего-то хотел?

— Да нет, я просто так звоню, проверить, дома ли вы. Ну, пока. — Джерри бросил трубку.

Леннарт так и остался стоять у телефона. Вид у него был крайне удивленный, и Лайла с тревогой спросила:

— Чего ему нужно?

— Звонил проверить, дома ли мы, — медленно покачав головой и вернув трубку на место, ответил Леннарт. — Это что-то новенькое.

16

Двое раскрашенных красной глиной индейцев распороли брюхо убитого и стали поедать внутренности, а Джерри затянулся сигаретой, полулежа на диване перед телевизором. Он раздраженно нажал кнопку «Пауза». Даже не хочется перематывать на тот момент, где аборигены пронзают крюками девушке грудь и подвешивают ее. Джерри нехотя поднялся, вынул из видеомагнитофона кассету с фильмом «Каннибалы» и поставил ее на место — среди собрания итальянских лент о людоедах.

Он вынул было с полки «Съеденных заживо», но вернул кассету на место. Поглядел на обложку «Ада каннибалов», затем на «Дикарей», но ни один из фильмов смотреть не захотелось. Каждый из них он уже видел раз десять, не меньше, а некоторые — особо любимые — раз двадцать. Джерри покосился на жемчужину своей коллекции — шедевр под названием «Ильза — волчица СС». Первые несколько раз этот фильм пробрал его аж до мурашек, но сейчас даже его не хотелось включать.

Внутри Джерри будто образовался вакуум. Достав из холодильника пиво, он открыл крышку об стол и одним залпом опустошил полбутылки. Не помогло.

Он вышел на балкон и снова закурил. Внизу стайка детей возвращалась с пляжа — загорелые, поджарые, веселые, они беззаботно набросили полотенца на голые плечи. Джерри со вздохом опустился на табурет. Глубоко затянувшись, он задумался. Вакуум? Нет, то ощущение ему хорошо знакомо: будто черная дыра появляется внутри тебя и начинает засасывать все подряд — еду, алкоголь, фильмы, адреналин, — пока не успокоится. Но сейчас все было по-другому. Внутри его образовался белый комок размером с бейсбольный мяч. Он катался по его телу и вызывал чувство беспокойства. Или даже страха.

Джерри бесцельно слонялся по квартире, пока его взгляд не упал на футляр с гитарой, который он оставил в прихожей. И зачем он только взял ее с собой? Еще не хватало воспоминаний о чертовом детстве! Наклонив голову, он смотрел на гитару, пока до него не донесся тоненький голосок. Чистый, словно хрусталь, голос Терез.

Вздрогнув, Джерри схватил футляр и понес в гостиную. Он достал гитару — ее растрясло на мотоцикле, придется снова настраивать. Без помощи сестренки ему понадобилось в четыре раза больше времени. Доведя инструмент до нужного состояния, Джерри взял доминантсептаккорд — просто решил проверить, помнят ли пальцы. Пальцы помнили.

Джерри взял еще несколько аккордов. Поначалу ему не давалось баррэ[12] — указательный палец отказывался работать как следует. Но потом все получилось. Тихонько раскачиваясь, Джерри без проблем сыграл гитарное соло из «I Shot the Sheriff?»[13] Эрика Клэптона, а потом и всю песню, напевая слова себе под нос. Время летело незаметно. Вдруг Джерри поймал себя на том, что сыграл незнакомую последовательность аккордов. Он взглянул на пальцы, которые порхали по гитарному грифу сами по себе, и повторил мелодию.

«Неплохо звучит, но что это за песня?»

Он повторил еще раз, теперь медленнее. Напоминает Боуи и The Doors, но уловить мелодию не получается. The Who? Нет, вряд ли. Сыграв незнакомый мотив еще несколько раз, Джерри окончательно убедился: это он его только что придумал.

На обратной стороне конверта, валявшегося на столе, Джерри записал последовательность аккордов: куплет, затем припев. Не хватало изящной связки. Напевая свою мелодию, Джерри перебрал несколько вариантов, пока не нашел нужный переход. Он немного изменил его перед последним припевом. Не идеально, конечно, но есть с чем поработать.

Откинувшись на спинку дивана, Джерри шумно выдохнул. За окном сгущались сумерки. Переводя взгляд с гитары на исписанный конверт и обратно, Джерри почесал в затылке и подумал: «А что сейчас вообще произошло?»

Три часа пролетели, как три минуты. На лбу собрались капли пота, а кончики пальцев на левой руке покраснели и распухли. Он их практически не чувствовал. Но Джерри знал, что скоро все пройдет. Поиграть пару-тройку дней, и кожа огрубеет.

17

Осенью им поступило еще несколько предложений выступить на концерте, но Леннарт отклонил их все без исключения, и Лайла не испытывала сожаления по этому поводу. В тот раз на фестивале ретроавтомобилей, стоя на сцене, она чувствовала себя старой и неуклюжей. Бесспорно, ей льстило внимание поклонников, но разъезжать по стране, расписываясь на животах у подвыпивших фанатов, не было ее заветной мечтой. Чего же ей хотелось? Была ли у нее вообще какая-нибудь мечта?

Новый альбом Лиззи Кангер неплохо продавался, и они могли беззаботно существовать на авторские гонорары Леннарта от этого и других его проектов. В принципе они могли вообще больше не работать — кредит за дом давно выплачен, потребности у них скромные — живи себе припеваючи, пока отведенный тебе срок не подойдет к концу.

Лайлу такой ход событий устраивал, да и Леннарт тоже смирился с судьбой, но появление девочки все изменило. Лайла не понимала, что за надежды ее муж связывал с необычным ребенком, но решила, как всегда, что проще не вмешиваться.

После успеха Лиззи Кангер к Леннарту стали обращаться другие музыканты, мечтавшие о новом витке карьеры и верившие, что он может этому поспособствовать. Возможно, у него в столе завалялась стоящая песня или хотя бы цепляющий припев?

Леннарт закрывался в домашней студии, наигрывая мотивы на синтезаторе, украшая их кричащими фразами так, чтобы любой, даже не имеющий слуха, прочувствовал потенциал демо-образцов, разосланных по разным звукозаписывающим компаниям.

Малышку перевели со смеси на детское питание. Теперь чаще всего ее кормлением занималась Лайла. Баночки с детским пюре уходили влет — аппетит у девочки был нешуточный. Но сколько бы она ни ела, она все равно оставалась пугающе худой для младенца, особенно учитывая, как мало она двигалась. Лайла завидовала ее обмену веществ.

Осенью девочка начала ходить, но по-прежнему от нее нельзя было добиться ни слова. Ковыляя по комнате, она лишь напевала себе под нос мелодии, которых Лайла раньше никогда не слышала. Иногда, сидя на диване и наблюдая за ребенком, она засыпала.

Как-то раз Малышка нашла огрызок веревки длиной сантиметров двадцать. На веревке было четыре узелка. Веревка стала любимой игрушкой, с которой Малышка теперь не расставалась, — она и жевала ее, и гладила, и прикладывала к лицу, она даже спала, зажав веревку в кулачке.

Шли недели, девочка ходила все уверенней. Вновь приобретенную способность она использовала не совсем обычным образом, отчего Лайле становилось не по себе, хотя она не смогла бы объяснить, что именно ее пугает. Девочка искала. Иначе и не назовешь.

Держа в руке огрызок веревки, Малышка ходила по комнате и заглядывала за шкаф, затем под кровать. Выдвигала и снова задвигала ящики комода. Вынимала мягкие игрушки из корзины, хотя раньше они ее вообще не интересовали, и осматривала пустую корзину. Потом возвращалась к ящикам комода, опять заглядывала под кровать, и так по кругу. При этом она постоянно что-нибудь напевала.

Больше ничем ребенок не занимался. Иногда Малышка садилась на пол, ласково поглаживая узелки на веревке, но уже через несколько минут снова вставала, чтобы продолжить поиски. Когда Лайла кормила ее с ложечки, девочка всегда смотрела куда-то в сторону, будто и в этот момент не прекращая искать. Лайла сидела на диване, наблюдая за тем, как ребенок передвигается по комнате, а внутри ее нарастал непонятный страх. Чем дольше она смотрела, тем сильнее крепла в ней уверенность: в комнате действительно что-то прячется, и девочка вот-вот это найдет. Чем именно окажется находка, Лайла не представляла и спрашивала себя, знает ли Малышка.

Зима с ее тусклым светом, моросящим дождем и скатывающимися по подвальному окну каплями подошла к концу, а Лайла бросила все попытки разговаривать с Малышкой. Запрет Леннарта выполнялся сам собой, потому что ребенок никак не реагировал на речь. Девочка беспрестанно что-то напевала и не думала останавливаться, когда с ней заговаривали. Лайла решила, что пытаться бесполезно, и потом, Малышка так красиво пела.

Лайла перестала закрывать дверь в детскую, но это мало что изменило. Подойдя к порогу, девочка останавливалась будто бы у невидимого барьера, который не позволял ей покинуть комнату.

С целью чем-нибудь занять себя Лайла снова принялась вязать. Однажды, когда она сидела на диване и вязала девочке новую шапочку, в комнате что-то явственно поменялось.

Опустив спицы, Лайла взглянула на Малышку. Та стояла вплотную к порогу и рассматривала пространство подвала. Затем она вытянула вперед руку, будто для того, чтобы проверить: туда тоже можно пойти. Девочка сделала шаг, потом другой, и остановилась — пятки касаются порога, голова поворачивается сначала в одну, потом в другую сторону. Лайла наблюдала за ребенком затаив дыхание.

Пение прекратилось на мгновение, будто девочка засомневалась, а потом запела снова, но мелодия была уже совсем другой — поменялась тональность. У Лайлы на глаза навернулись слезы. Сквозь них она увидела, как Малышка медленно ступила обратно — сначала одна нога, потом другая. Оказавшись внутри комнаты, она замолкла на секунду, а затем продолжила петь, но мелодия теперь была прежней. Как ни в чем не бывало девочка стала ходить по детской, продолжая свои непонятные поиски.

«О чем ты мечтаешь, Лайла? Есть ли у тебя мечта?»

Что-то важное произошло с ней в этот момент — будто часть ее вырвалась наружу, продравшись сквозь окутывающее ее оцепенение. Лайла попыталась заглянуть в образовавшуюся трещину, но ничего там не увидела.

Собрав в охапку вязанье, она поспешила вон из комнаты.

«Проедусь немного», — решила она. Будто бы каждый день сидела за рулем. На самом деле водителем всегда был Леннарт, из-за ее больного колена. Но вот она сидит в машине и средь бела дня несется на скорости сто десять километров в час по извилистому шоссе, ведущему в Римбо.

Лишь свернув на лесную дорогу, Лайла поняла, что именно сюда держала путь с самого начала. Остановившись у опушки, откуда в лес вели многочисленные тропинки, она заглушила мотор.

Вот тут полтора года назад Леннарт нашел Малышку. Выйдя из машины, Лайла поплотнее закуталась в плащ, чтобы уберечь себя от ледяного моросящего дождя. Небо затянуло тучами, и между деревьями, несмотря на светлое время дня, стоял сумрак. Лайла осторожно сделала несколько шагов вглубь леса и подавила желание громко позвать кого-нибудь. Кого она хотела позвать? Что она искала здесь? Ей нужно было найти то самое место. Увидев его, она все поймет.

Рассказ Леннарта не изобиловал деталями, но она помнила, что девочку он нашел совсем недалеко от дороги. Лайла медленно ступала по влажному мху и гниющей листве, высматривая неровности. Поежившись от пронизывающего холода, уголком глаз она заметила, как что-то белое полощется на ветру.

На отломанной сосновой ветке болтался обрывок пластикового пакета. Лайла посмотрела на землю — в паре метров от дерева она увидела небольшую ямку, дно которой было засыпано опавшими иголками и листвой. Лайла сорвала с ветки то, что осталось от пакета, и осторожно опустилась на корточки рядом с ямкой, а потом села на землю. Она очистила дно ямки от иголок и листвы.

Рядом с углублением до сих пор высился холмик разрытой земли. Лайла то сжимала, то разжимала в руке обрывок пакета. Она вглядывалась в кусочек белого пластика, но он ничего не мог ей рассказать. Похлопав ладонью по дну ямки, она тоже ничего не почувствовала.

Малышку нашли здесь. Тут ее оставили. В этом пакете, в этой яме. Никаких следов, ведущих сюда или отсюда. Тут все и началось.

«О чем ты мечтаешь, Лайла?»

Она еще долго сидела у ямки, водя рукой по ее дну, будто пытаясь нащупать остатки тепла. Потом, сгорбившись, опустила голову, позволив холодным каплям течь ей за воротник. Поглаживая ладонью сырую землю, Лайла прошептала: «Помоги мне, Малышка! Помоги!»

18

Даже Джерри обратил внимание на необычное поведение Терез. Он приезжал проведать ее пару раз в месяц и тоже замечал, что сестренка что-то ищет, но не придавал этому особого значения. Ему казалось, она пытается найти выход, и дверь из детской, которой она все чаще пользовалась, чтобы исследовать подвал, явно не подходила на эту роль. Ей, скорее, нужна была лазейка, но таковой не существовало. Уж Джерри-то знал. Но не препятствовал этим поискам. У них были дела поважнее.

Примерно месяц спустя после того, как он обнаружил удивительные способности сестры, Джерри сыграл ей новую песню собственного сочинения — ту, что он когда-то записал на конверте. Мелодия, по его мнению, звучала как типичный брит-поп в шведской обработке. Но Терез привнесла в нее нечто свое, и песня стала похожа на гибрид народной музыки и стиля кантри в его самом трагическом звучании. Что-то из серии «ни гроша в кармане, любимая бросила, пойти мне некуда».

Зимой Джерри пришлось снова пригрозить отцу разоблачением в обмен на разрешение проводить время с сестрой наедине. Как только у него появлялись новые песни, он приезжал к Терез, запирался с ней в детской, завесив окно одеялом, чтобы Леннарт не подглядывал, и они устраивали репетицию.

Обычно в исполнении Терез его песни получались гораздо мрачнее. Нет, «мрачнее» — не самое подходящее слово. Серьезней, пожалуй. В любом случае, послушав сестренку, Джерри каждый раз удивлялся, какой отличный материал ему удалось написать. Когда он пел их сам, они казались ему ничем не примечательными песенками.

Джерри сочинял музыку просто так, ему нравился процесс. Приехав навестить сестру, он первым делом брал на гитаре большой мажорный септаккорд — такой у них выработался ритуал, — и, когда Терез вторила гитаре своим чистым голоском, Джерри чувствовал себя будто заново родившимся.

А потом Терез начинала петь и превращала его незамысловатые песенки в настоящую музыку. Когда Джерри слушал ее, ему казалось, что на несколько минут ему удается перенестись в иной, лучший мир. Пусть ненадолго, но все же. Может, есть все-таки та самая лазейка.

19

Лайла знала, что рано или поздно все должно закончиться. Съездив на то место, где Леннарт нашел девочку, она вернулась домой и начала искать. Сперва полезла в шкаф, где у них хранились старые пластинки, потом осмотрела гардеробную. В течение нескольких дней она перерыла весь дом, не пропустив ни одной коробки, ни одного ящика со старыми вещами, ни одного укромного уголка.

Так ничего и не обнаружив, Лайла начала все сначала — вдруг она в первый раз чего-то не заметила?

Иногда ей попадалась какая-нибудь давно забытая игрушка или сувенир из заграничной поездки. Обнаружив деревянную фигурку с Майорки, она долго вертела ее в руках. Надо же, она совсем забыла об этом странном человечке, который открывает рот и выдает сигарету, если нажать на его шляпу.

Лайла попыталась убедить себя: вот, она нашла искомое, — в то же время понимая, что обманывает себя и ей не найти того, что она ищет. Но остановиться она уже не могла. Иногда она спускалась в подвал и смотрела, как Малышка занимается тем же самым — поисками. Лайле казалось, вот-вот — и она достигнет предела: в голове щелкнет и она окончательно сойдет с ума. Дошло до того, что Лайла начала с нетерпением ждать того дня, когда это произойдет. Ведь тогда ей больше не придется ни за что отвечать. У нее будет как у Малышки: своя кровать, своя комната и кормление по часам. Больше ничего.

Поиски ее измотали. Лайла стала все больше времени проводить в гостиной — сидеть в кресле, уставившись в пустоту. У нее не было сил искать, не было сил решать кроссворды, даже думать она уже тоже не могла. Время от времени заходил Леннарт с очередной пренебрежительной репликой, но она едва разбирала его слова. Она ощущала лишь легкое чувство стыда. Стыда за то, кем она стала.

Как-то раз, когда Леннарт в очередной раз уехал в Стокгольм, она просидела в кресле два часа и вдруг услышала тот самый щелчок, которого ждала. Или нечто похожее на него. Будто пелена упала, и она отчетливо разглядела правильное решение. Лайла резко выпрямилась, широко раскрыв глаза.

Она забыла поискать в гараже! Сейчас она пойдет туда, выдвинет первый же ящик или откроет первую попавшуюся на глаза дверцу и найдет то самое. Не важно, что она там увидит, но эта вещь будет тем, что она искала. Вот решение!

В радостном возбуждении, какого Лайла не испытывала уже много месяцев, она поковыляла к гаражу. Уехав, Леннарт оставил дверь приоткрытой. Солнце ярко светило на выцветшем июльском небе.

На высокой скамье валялись инструменты и запасные части от автомобиля, а под скамьей стояла тумбочка с тремя ящиками. Лайла провела по ним рукой, как участник розыгрыша, от выбора которого зависит, какой приз ему достанется. Так, и что здесь у нас? Поездка на Мальдивы или сто килограммов кофе? Лайла проговорила коротенькую считалочку, и ее указательный палец остановился на среднем ящике, который она тут же и выдвинула.

Содержимое не оставило ей никаких сомнений. В ящике лежала всего одна вещь — моток новой, ни разу не использованной веревки длиной десять метров. Лайла вытащила его и взвесила на ладони.

Ясно. Теперь она знает, как ей поступить. Очень разумный выход, с облегчением решила она.

Следующие несколько дней Лайла провела будто в горячке. Повседневные хлопоты приобрели смысл, ведь она делала все это в последний раз. Сидя в детской, она с сожалением смотрела на бесплодные поиски Малышки, радуясь, что ее собственный поиск окончен.

Больше никакой боли в колене, никакого стыда из-за располневшего тела. Больше никаких терзаний из-за того, что ты вечно недотягиваешь до нужного уровня. Все, хватит. Скоро ее страданиям придет конец.

Леннарт заметил перемену в жене и стал обращаться с ней мягче, почти дружелюбно. Она его не раздражала, как раньше.

«Но не более того», — ясно понимала Лайла. Он ее терпит, вот и все. Насколько легче ему будет жить, когда не придется тащить ее за собой. Никто не будет оплакивать ее кончину. Остается лишь сделать последний шаг.

Тут-то и крылась проблема. Лайла не боялась смерти, но повеситься не решалась. Как ни глупо звучит, но она страшилась и боли, и того, что некрасиво будет выглядеть.

Однако вовсе не обязательно использовать ту самую веревку. Находка в гараже указала ей путь, а уж каким способом Лайла добьется результата — не суть важно. Поразмыслив, она наконец придумала, как хочет умереть. Оставалось лишь дождаться подходящего случая.

Ждать пришлось целый месяц. Начало августа выдалось дождливым, а потом несколько дней отстояла сухая солнечная погода — идеальные условия для белых грибов. Леннарт не мог упустить такой случай и отправился в лес, почему-то решив поехать не на машине, а на велосипеде.

Интересно посмотреть, с чем он вернется домой на этот раз, пошутила Лайла и обескуражила Леннарта, поцеловав его на прощание в щеку. Перед тем как скрыться за поворотом, он обернулся, и она помахала ему рукой. А потом пошла за шлангом от пылесоса.

Полная спокойствия, Лайла приступила к выполнению плана: отсоединила шланг, сходила за рулоном изоленты. Лишь в груди слегка покалывало от предвкушения.

Прощаться с Малышкой она не стала. Если кому-то и было целиком и полностью наплевать на ее смерть, так это девочке. Они много времени провели вместе, но между ними так и не установилась связь. Ребенок жил в своем собственном мире, и людям там места не было.

А как же сын? Джерри, конечно, расстроится. Лайла не представляла, как будут развиваться их отношения с отцом после ее смерти, но теперь ей уже все равно. Не сразу, но постепенно Лайла дошла до той точки, когда ничто не заботит настолько, чтобы отказаться от плана лишить себя жизни.

Заперев дверь в гараж изнутри, Лайла зажгла свет. Беспощадный холодный свет люминесцентной лампы слепил ее, ну тут уж выбирать не приходилось.

Диаметр шланга от пылесоса так удачно совпал с диаметром выхлопной трубы, что изолента даже не понадобилась. Направив другой конец шланга внутрь машины, Лайла зажала его с помощью одного из задних стекол и села на водительское сиденье, захлопнув за собой дверцу.

«Ну вот и все».

Ключ от автомобиля висел на кольце с брелоком в виде Снупи[14]. За неимением лучшего Лайла поцеловала симпатичного песика в нос, попрощалась с ним и повернула ключ зажигания. Мотор завелся.

А вместе с ним и магнитола. Ах да, она забыла, что из-за неполадки в системе выключить радио, пока работает двигатель, невозможно. Поэтому, в то время как газы из выхлопной трубы, будто туман, наполняли салон, Лайла была вынуждена слушать шоу какого-то новомодного юмориста, который рассказывал хохму о случае в баре. Закрыв глаза, она попыталась отключить и слух тоже.

Не прошло и нескольких минут, как на нее навалилась сонливость и начало подташнивать. Веки будто налились свинцом и больше ей не принадлежали, потому что открыть глаза она уже не могла. Лайла рассчитывала, что все именно так и произойдет. Вот-вот — и она потеряет сознание. Юморист закончил рассказ, и повисла пауза — предполагалось, что слушатели сейчас смеются. А потом ведущий поставил какую-то песню. Лайла умрет под звуки очередного поп-хита, ну и черт с ним! Послышались бодрые звуки трубы, затем ритмичный барабан, а потом голос, который Лайла сразу узнала.

«От жениха сбежала я, да и от мамы тоже, / И вот стою на палубе, мы держим курс на США!» — с вызовом в голосе пропела Юлия Цезарь строки из своего хита «Энни из Америки», который она выпустила, когда ей было восемьдесят два.

Сейчас последует припев. Тело Лайлы заранее напряглось, а челюсти сжались, когда Юлия Цезарь завопила что есть мочи: «СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИИИИ!» Магнитола аж задребезжала.

Лайла через силу открыла глаза. Салон автомобиля был заполнен ядовитым дымом, а Юлия Цезарь продолжала петь своим необычно сильным для такого возраста голосом: «Стою и утираю слезы, ведь в старушке Швеции мне жилось о’кей».

Лайла закашлялась, но ей все-таки удалось поднять руку, хотя мышцы тоже будто налились свинцом, и протереть глаза. В горле стоял комок.

«Нет, ну какого черта?!»

Старой кошелке восемьдесят два, а она стоит, вцепившись в микрофон, и поет полную белиберду. Да с таким запалом! Лайла вспомнила, как видела ее выступление по телевизору. Седые, выбившиеся из прически волосы, тяжеловесная фигура, но руки взлетают, а в глазах блеск, когда она не хуже молодой певички орет со сцены эту чушь.

Нет, ей больше не вынести. Лайле удалось приподнять отказывающуюся слушаться руку и уронить ее на ручку дверцы. Навалившись на дверцу, она открыла ее и вывалилась на пол. Затем поползла к воротам гаража. Пол качался перед глазами, и Лайла готова была сдаться, но верещащее радио гнало ее вперед: «СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИИИИ!»

Сколько в шедевре престарелой звезды куплетов, Лайла не помнила, но нужно выбираться отсюда, пока песня не закончилась. А вдруг это и был последний куплет? Пока Лайла возилась с ключом, Юлия Цезарь, сжалившись над ней, затянула следующий куплет: «Как в старину, так и сейчас, много у нас в быту того, что в США произведено…»

Лайле удалось провернуть ключ в замке. Она надавила на ручку и выпала наружу, в свежий летний воздух. Лежа на заасфальтированной дорожке, ведущей от ворот к гаражу, она смотрела в небо, по которому плыли облака. Тошнота накатывала и отступала волнами, а зеленые листочки липы вибрировали от легкого ветерка.

Раздался шорох, затем треск веток, и вот по стволу липы засеменила белка. Она застыла на мгновение, прислушиваясь к музыке из гаража, а затем исчезла за стволом дерева. Голос Юлии Цезарь тоже стих.

Возвращающиеся к ней силы Лайла израсходовала на то, чтобы дотянуться ногой до двери гаража и захлопнуть ее. Все, теперь не слышно юмориста с его дурацкими шутками. Можно просто лежать и дышать, дышать, дышать.

Через десять минут Лайла смогла приподняться и сесть. Еще десять минут спустя она смогла встать и пошла в гараж заглушить двигатель автомобиля. Раскрыв настежь двери, она выдернула шланг от пылесоса и понесла его обратно в дом. «Извивается в руках как змея, танцующая под дудочку укротителя», — подумалось ей.

Знаки были истолкованы неверно! Она прочла в них конец, а они указывали на начало.

Лайла вспомнила, что первым делом принялась искать в шкафу со старыми пластинками. Так подсказало ей внутреннее чувство. И почти сразу среди старых синглов ей попалась на глаза пластинка с песней «Энни из Америки».

И как она тогда ничего не поняла?

Что бы ни случилось, утешение всегда рядом. Для нее оно заключалось в музыке. Музыка ее никогда не предавала, но она всегда была так близко, что Лайла перестала ее видеть. Музыка, песни, пластинки! Текст хита Юлии Цезарь не содержал никакого особого посыла. Но то, как эта песня исполнялась, говорило само за себя: «Не сдавайся, Лайла!»

Закинув шланг от пылесоса в кладовку, Лайла направилась к шкафу с пластинками. Для начала она поставит «Ты — апрельский ветерок» Сванте Турессона, а потом послушает что-нибудь еще.

20

К концу сентября Леннарт решил, что еще немного, и его терпение лопнет. Он не имеет ничего против старых добрых шлягеров, но помилуйте: хорошего понемногу! С утра и до вечера он был вынужден слушать Сив Мальмквист, Лассе Лёндаля, Мону Вессман и других популярных исполнителей шестидесятых и семидесятых.

Одно дело, если бы жена выбирала только композиции, написанные Петером Химмельстрандом, чье творчество Леннарт очень уважал, но, увы, она слушала все подряд, наобум вынимая пластинки из их огромной домашней коллекции. Несколько минут слух Леннарта услаждал какой-нибудь шведский бард, но потом начиналась легкомысленная песенка, например неумело исполненная вариация популярной немецкой мелодии, и Леннарт выходил из себя. И так все время: одна мелодия убаюкивала его, а другая наводила на мысли о побеге из дома.

Леннарт не выломал иглу и не выбросил проигрыватель в окно по одной лишь причине: он давно не видел Лайлу такой довольной. То время, когда ему не нравилась довольная жена, минуло. Пытаться доставить ей удовольствие самому у него давно не было ни сил, ни желания. А теперь она справлялась с этим сама.

Нет, она не светилась от счастья, конечно, но с ее губ не сходила радостная улыбка. И теперь, в перерывах между прослушиванием пластинок, она наводила порядок дома или готовила вкусные обеды, так что Леннарту оставалось терпеть, когда третий раз за день Анита Линдблом начинала вопить: «Жизнь такова!»

Кроме того, Леннарт все больше времени стал проводить в подвале, откуда вся эта музыкальная дребедень слышалась приглушенно. Нужно было расширять музыкальный кругозор Малышки. Купив современный проигрыватель и диски с записями классики, Леннарт приступил к следующему этапу музыкального образования девочки.

В самый первый раз он поставил для нее свое любимое классическое произведение — Сонату Бетховена фа мажор для скрипки и фортепиано, так называемую Весеннюю сонату. Леннарт хотел постепенно знакомить ребенка с разными музыкальными инструментами, начав с сонат для скрипки и фортепиано, продолжив струнными квартетами и закончив целыми симфониями.

Он никогда не забудет, как Малышка отреагировала, услышав первые ноты музыки из высших сфер. Девочка стояла у себя в кроватке, держась за перекладины, и посасывала любимую веревку с четырьмя узелками.

Заслышав ведущую скрипку, мягко подкрепленную фортепиано, девочка замерла. Затем инструменты поменялись ролями и лейтмотив прозвучал в исполнении фортепиано, будто зажурчал весенний ручей. Девочка начала раскачиваться из стороны в сторону, уставившись в пустоту, — взгляд одновременно зачарованный и полный ужаса.

Вскоре детский лобик наморщился, словно Малышка почувствовала: сейчас что-то случится. Фортепиано действительно зазвучало жестче, а за ним и скрипка — громче и драматичней. Девочка нахмурилась и покачала головой, крепче сжав кулачки, обхватившие перекладины кроватки.

Темп музыки снова сменился на более плавный, но Малышка с подозрением смотрела перед собой, будто знала: вот-вот — и пальцы снова с силой ударят по клавишам. Темп ускорился, скрипка и фортепиано будто мчались наперегонки, а девочку затрясло. Она все сильней раскачивалась из стороны в сторону, маленькое личико исказила гримаса боли.

Тут же выключив проигрыватель, Леннарт подскочил к кроватке:

— В чем дело, Малышка?

Как обычно, девочка не удостоила его взглядом. Сфокусировавшись на проигрывателе, она изо всех сил трясла перекладины кроватки. Леннарту никогда не доводилось видеть такой реакции на музыку. Казалось, каждое прикосновение к струне и каждый удар молоточком отзывался внутри ребенка, посылая импульсы по ее нервам.

Леннарт поставил Сонату для виолончели, и оказалось, что мягкое звучание этого инструмента не так агрессивно действует на девочку, даже когда темп ускорился. В следующей части Сонаты ля мажор бурное движение сменилось адажио, и Малышка начала петь.

Поэкспериментировав несколько дней с разными музыкальными произведениями, Леннарт окончательно убедился: девочке нравились только части, исполненные в медленном темпе. Стремительный темп скерцо приводил ее в отчаяние, поэтому Леннарт запрограммировал воспроизведение так, чтобы проигрывалась не вся соната, а лишь одна ее часть — адажио. Затем оставалось лишь присесть на диван и слушать, как голос Малышки вливается в мелодию, словно третий инструмент.

Леннарт был счастлив. Он чувствовал, будто находится в самом сердце музыки, а поднявшись из подвала наверх, оказывался в районе музыкальных новостроек, но это его не раздражало. Он обрел гармонию.

Однако все хорошее, как известно, быстро кончается.

Шли недели, и Бетховена сменил Шуберт, а затем Моцарт. Сидя в подвале, который стал его музыкальной отдушиной, Леннарт разглядывал свои пальцы. Что-то с ними не так. Он даже поднял Малышку и вынул ее из кроватки, чтобы ощутить ее вес и тепло, но ничего особенного не почувствовал и опустил ребенка обратно.

Разрешать девочке гулять по комнате, пока играла музыка, было нельзя. Малышка сразу же направлялась к проигрывателю и начинала его изучать, да так усердно, что он мог пострадать. Она колотила кулачками по динамикам и пыталась поднять устройство и потрясти его, будто желая вытряхнуть из него что-нибудь.

Поначалу Леннарт истолковал ее отношение к проигрывателю неправильно: он решил, что Малышке не нравится эта музыка. Но однажды он позволил ей возиться с проигрывателем, сколько ей было угодно. Она в итоге сломала его, но Леннарт понял, чего она добивалась, — девочка хотела заглянуть внутрь устройства и найти источник музыки. Объяснить ей он все равно бы не смог, поэтому Леннарт просто купил новый проигрыватель и поставил его на полку повыше.

Отправив Малышку обратно в кроватку, Леннарт прошелся по комнате, разглядывая свои пальцы. Смахивают на клавиши — такие же белые и блестящие. Он поставил их на воображаемую клавиатуру и стал подыгрывать сонате Моцарта, звуки которой лились из проигрывателя. Нет, не то. Он было решил, что скучает по выступлениям, но теперь окончательно понял: он уже отыграл свое. Леннарт сжал пальцы и снова разжал их — пустота. Чего-то не хватает, хочется чем-то заполнить пустоту. Выйдя из детской, Леннарт зажег лампу над столярным столом. Вдоль стены были аккуратно развешаны инструменты, а болты, гвозди и гайки хранились на полке, рассортированные по ячейкам. Леннарт никогда не отличался мастеровитостью, но ему нравились инструменты. Они подкупали своей конкретностью: каждый из них создан для строго определенной цели, каждый служит продолжением человеческой руки. Взяв с полки дрель, Леннарт взвесил ее на ладони. Ему нравилось ощущать холод металла. Когда он нажал кнопку, инструмент не заработал. Разряжена. Леннарт нашел зарядное устройство и поставил батарейку заряжаться. Затем взял молоток, покрутил в руках отвертки.

«Может, сколотить что-нибудь?»

Лайла была занята приготовлением голубцов, и в доме стояла благословенная тишина. После ужина, загружая тарелки в посудомоечную машину, Леннарт, как бы походя, спросил:

— Послушай, нам ничего не нужно? Я бы мог сколотить что-нибудь.

— Нет вроде. Что, например?

— Не знаю, поэтому тебя и спрашиваю.

— В смысле, сколотить?

— Взять деревяшки, соединить их, вбив гвозди, то есть сколотить, понимаешь?

— Да, но для чего?

Вздохнув, Леннарт подставил тарелку с остатками соуса под струю воды. И зачем он только спросил! Он насыпал порошка и громко захлопнул дверцу посудомоечной машины, приложив ненужную силу.

Лайла следила за ним взглядом, положив голову на ладонь.

— Полку для обуви, — произнесла она, когда муж взял тряпку и стал протирать стол.

Леннарт остановился и мысленно представил себе их прихожую. Там стояло всего четыре пары обуви, а резиновые сапоги хранились в подвале.

— Да, хорошая идея.

— Тогда и резиновые сапоги сможем в прихожей оставлять.

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Леннарт и посмотрел на жену.

За последние месяцы Лайла заметно похудела. Он давно перестал находить обертки от шоколадок по всему дому. Похоже, жена перестала заедать стресс.

Причина, наверное, в свете. Отражаясь от скатерти, он освещал ее лицо снизу, и на мгновение Лайла даже показалась Леннарту хорошенькой. Он сидел совсем рядом с женой, и вот теперь увидел, как его ладонь протягивается в ее сторону и пальцы гладят Лайлу по щеке.

Потом он тут же схватил тряпку и стал оттирать засохшее пятно от брусничного варенья с таким усердием, что скатерть съехала набок. Сполоснув тряпку, Леннарт повесил ее на кран и подытожил:

— Полку для обуви, значит.

За следующие несколько недель Леннарт сколотил полку для обуви, шкафчик для ключей и две вешалки для полотенец. Не придумав, что еще им может понадобиться, он стал мастерить скворечники.

Вдыхая запах свежих опилок и слушая квартет Шуберта, звуки которого доносились из детской, Леннарт чувствовал, что в его жизни все хорошо. Пусть маленькими шажками, но все же он сумел выйти на верный путь. Наждачной бумагой сгладил шероховатости бытия и теперь мог спокойно провести по нему ладонью, не рискуя получить занозу.

Надев наушники, Леннарт включил лобзиковую пилу, чтобы выпилить окна и двери в фасаде будущего скворечника — уменьшенной копии их дома. Работа тонкая — нужно максимально сконцентрироваться. Пять минут спустя, когда Леннарт отключил инструмент и снял наушники, пот тек у него со лба. Приятно было отдохнуть от яростного жужжания пилы, но полная тишина, царившая в подвале, насторожила Леннарта. Почему из детской не доносится ни звука? Отложив инструмент, он пошел проверить, как там Малышка.

Девочка выбралась из кроватки и, пока он пилил в наушниках, взяла у него за спиной молоток, с помощью которого расправилась с проигрывателем. Она отломала крышки обоих динамиков и вырвала их из проигрывателя. Леннарт застал ее сидящей на полу — ребенок грыз провода, покачивая головой. Он попытался отнять у Малышки части разломанного проигрывателя, но она не выпускала их из рук.

— Отдай, — попросил Леннарт, когда она потянула в рот кусок пластика. — Ты же порежешься!

— Музыка, — вдруг произнесла девочка, прищурившись. Леннарт остолбенел. Он выпустил из рук другой конец порванного провода и уставился на Малышку. Ее первое слово! Наклонившись поближе, он переспросил:

— Что ты сказала?

— Музыка, — повторила девочка, а потом, издав звук, похожий то ли на рычание, то ли на стон, стала стучать динамиком об пол.

Опустившись на одно колено рядом с нею, Леннарт попытался объяснить:

— Музыка не здесь…

Малышка остановилась и посмотрела на него. Заглянула ему в глаза. Всего на секунду, но Леннарт приободрился и продолжил разъяснения:

— Музыка повсюду. Внутри тебя, внутри меня. Она рождается в нас, когда мы поем, когда мы играем, но тут ее нет, — показал он на проигрыватель. — Это всего лишь средство воспроизведения.

Он и забыл, что не хотел портить слух девочки пустыми разговорами. Жена с сыном и так уже все испортили, можно больше не стараться.

— Понимаешь? — снова махнул он рукой в сторону проигрывателя. — Это — бездушная машина, а музыку делают люди. Леннарт вынул диск со Вторым струнным концертом Шуберта, просунул указательный палец в отверстие посередине и показал обратную сторону диска Малышке.

— Музыку записали вот на эту штуковину.

Объяснение не особенно впечатлило девочку, но она уставилась на диск широко раскрытыми глазами, наклонив голову набок и наморщив носик. Леннарт повернул диск к себе, чтобы посмотреть, чем он так удивил ребенка, и тут же все понял. Ну конечно!

Насколько ему было известно, еще никто не показывал девочке зеркало. Леннарт снова повернул к ней диск блестящей стороной и произнес:

— Это ты, Малышка. Твое отражение.

— Малышка, — прошептала девочка, завороженно глядя на диск, а слюнки текли у нее из уголка рта. Не спуская глаз со своего отражения, она потянулась к диску, и Леннарт разрешил ей взять его. Только тогда он заметил, что она выпустила из рук любимый обрывок веревки с узелками. Изжеванный до ниточек, он валялся на полу позади нее. Диск поглотил все ее внимание. Когда Леннарт отнес ее в кроватку, Малышка крепко сжимала диск, глядясь в серебристую лужицу света. Отвлечь ее было невозможно, но Леннарт положил подбородок на верхнюю перекладину кроватки и сказал:

— Музыка не здесь, Малышка, а вот тут… — он приложил палец к груди девочки, — и вот тут тоже, — закончил он, приложив палец к ее виску.

21

За осень и зиму Джерри ни разу не удалось выбраться навестить сестренку. Он был занят раскручиванием собственного бизнеса.

Вот уже несколько лет подряд Джерри подрабатывал в бильярдной в Нортелье. Его вызывали, когда требовался дополнительный персонал. Зарплату он получал наличными. Однажды вечером, когда Джерри мыл кофейные чашки за барной стойкой, в зале появился его давний знакомый по имени Ингемар. Они поболтали, а потом Джерри угостил приятеля контрабандным пивом из тайных запасов бара.

— А сигареты такие у тебя есть? — тут же поинтересовался Ингемар.

Джерри объяснил, что контрабандных сигарет у них нет, а пиво из-под полы они предлагают только проверенным клиентам.

— Ты ведь нас не заложишь?

— Нет, нет! Даже наоборот. Что ты скажешь, если я тебе предложу блок сигарет за восемьдесят крон?

— Польские небось? Газетка, набитая соломой?

— Нет, ну что ты! «Мальборо». Кажется, его на какой-то подпольной фабрике делают, я в детали не вдавался, но от настоящих не отличишь. Вот, попробуй! — сказал Ингемар и протянул Джерри пачку сигарет. На ней не было никаких акцизных марок, но в остальном она выглядела так же, как обычная пачка из магазина.

Джерри достал сигарету и закурил. И правда, не отличишь. Ингемар работал дальнобойщиком и частенько наведывался в Прибалтику. В Эстонии у него был знакомый, готовый продавать сигареты по дешевке, если не задавать лишних вопросов. Повернувшись, Ингемар оглядел бильярдную: за двумя столами идет игра, у стойки сидят трое и курят.

— Блоков пятьдесят в месяц ты тут загонишь без проблем, — заключил Ингемар. — Накинь крон сорок, вот тебе и навар.

Джерри прикинул: сто двадцать крон за блок — отличная цена. Выходит, он получит две тысячи крон прибыли в месяц.

— Лады, давай попробуем. Когда привезешь товар?

— Да хоть сейчас, — расплылся в улыбке Ингемар. — Машина на улице.

Снаружи у бильярдной стоял припаркованным не грузовик Ингемара, а его личный автомобиль. Оглядевшись по сторонам, Ингемар открыл багажник — два черных пластиковых пакета занимали его наполовину.

— Всего четыре штуки, и добро твое — задаром! — сказал Ингемар, приоткрыв пакет и показав Джерри блоки, склеенные по пять.

— У меня столько сейчас нет, сам понимаешь.

— Не проблема! Отдашь в следующий раз. Как только сколотишь стартовый капитал, — подмигнул Ингемар.

Они отнесли мешки в кладовку, пожали друг другу руки и договорились о встрече через месяц.

В первый же вечер Джерри сбыл с рук восемь блоков. Оставшиеся он закрепил под покровом темноты на багажнике мотоцикла и отвез к себе. В следующий раз нужно попросить Ингемара доставить товар не на работу, а домой.

Сложив сорок два блока сигарет в четыре аккуратные стопки в углу гостиной, Джерри плюхнулся в кресло и сложил ладони на животе. «Вот оно как выходит. Раз — и ты уже предприниматель». Как серьезный бизнесмен, Джерри тут же отложил в конверт долю, причитавшуюся напарнику. Прибыль за вечер составила триста двадцать крон.

Шурша купюрами, Джерри подсчитал в уме: за шестичасовую смену он получает триста крон, по пятьдесят в час. Если дела пойдут так же хорошо, как сегодня, то он удвоит свою зарплату. Сотня в час чистыми. Недурно. Можно сказать, он вышел на новый уровень — практически руководитель предприятия.

Пятьдесят блоков ушли влет, и через месяц Джерри вернул приятелю долг, получив новую партию сигарет с доставкой на дом. Ему не терпелось расширить бизнес, но действовать надлежало аккуратно. Среди клиентов — только проверенные люди. Нельзя позволить жадности все испортить.

Его маленький бизнес создал ему определенную репутацию. Теперь Джерри мог приходить в бильярдную в любое время, а не только на смену, и завсегдатаи были не прочь перекинуться с ним парой слов — не то что раньше. Теперь с ним здоровались на улице. Гармония, которую он ощущал во время репетиций с Терез, уже не казалась такой уж необходимой составляющей его жизни.

Однако в начале марта Джерри погрузил гитару на мотоцикл, который завелся только с седьмого раза. Стоит задуматься о покупке нового, с ключом зажигания. В свете новых обстоятельств — вполне осуществимая мечта.

Дом выглядел так же, как и ранней осенью, когда Джерри в последний раз навещал родителей. И тем не менее что-то явно изменилось. Джерри не сразу понял, в чем дело, но, сидя в кухне с матерью и отцом и жуя печенье, он вдруг осознал: он мирно сидит и пьет кофе вместе с родителями. За одним столом.

Все произошло будто само по себе. Будто так всегда и было. Никаких подозрительных вопросов о его внезапном визите, никакой критики в его сторону, никакого напряжения между родителями, которое обычно выражалось в ехидных репликах. Они просто сидели в уютной кухне и пили кофе с домашней выпечкой. Джерри посмотрел на родителей, которые умиротворенно макали печенье в кофе, и спросил:

— Что с вами, черт побери, происходит?

— А что с нами такого? — Лайла удивленно посмотрела на сына.

— Сидите тут… — замявшись, он обвел рукой накрытый стол, — будто в передаче «Пока все дома». Так все душевно, уютно, прямо картинка из журнала «Моя дача»! Откуда такие перемены?

— А что в этом плохого? — пожал плечами Леннарт.

— Ничего! Но это меня и пугает. Вы в секту какую-то вступили или еще чего придумали? — Джерри никак не мог взять в толк, что случилось с родителями.

Проглотив еще несколько кругляшков печенья, Джерри встал из-за стола, поблагодарил за кофе и отправился в подвал.

Кроватку снова убрали в кладовку — теперь Терез спала на диване, который раньше принадлежал Джерри. На девочке не было подгузника, значит родители уже приучили ее к горшку. Из новой мебели в комнате — сколоченный отцом шкафчик со специальными решетчатыми дверцами. На одной из полок Джерри разглядел проигрыватель. Терез стояла посреди комнаты не двигаясь. В ладошке зажат компакт-диск.

Она превратилась в очень симпатичную девчушку. Светлые вьющиеся локоны обрамляли личико с огромными голубыми глазами — ну прямо ангел, ни больше ни меньше.

У Джерри аж дух перехватило при виде сестренки, и он присел на пол перед нею, не говоря ни слова. Терез пристально смотрела на его губы. Не прошло и десяти секунд, как она сделала шаг в его сторону и, ударив Джерри по губам, потребовала:

— Говоли!

Джерри чуть не повалился на спину, но вовремя выставил назад руку. Не успев подумать, он отвесил девочке пощечину, от которой Терез упала навзничь.

— Ты что творишь, малявка!

Поднявшись на ноги, девочка пошла к дивану, залезла на него и отвернулась к стенке. Теперь она сидела спиной к брату, напевая себе что-то под нос. Джерри потрогал губу — крови нет.

— Эй, сестренка, опять за старое?

Терез втянула голову в плечики и опустила подбородок, будто ей стыдно.

— Ладно, я не обижаюсь. Проехали, — смягчился Джерри и подсел к ней на диван. Лишь тогда он заметил, что сестренка опустила голову вовсе не от стыда. Так ей было удобнее разглядывать свое отражение в блестящей поверхности диска.

— Дай-ка посмотреть, что у тебя там! — попросил Джерри и протянул руку.

Девочка зарычала и отвернулась. Именно зарычала. По-другому этот звук и не назовешь. Засмеявшись, Джерри отдернул руку:

— Все, все. Не трогаю! Ты права, сестренка, это твое.

Он тихонько сидел рядом с нею, а она смотрела на свое отражение.

— Говоли! — вдруг потребовала она, даже не повернув головы.

— Так я говолю! Что ты хочешь от меня услышать? Извинения? Ты обиделась, что меня так долго не было? Ну прости.

— Тала говоли. Пет.

Нахмурив брови, Джерри пытался разобрать, что она там бормочет. А потом догадался. Он вынул гитару из футляра и сыграл ноту до. Обернувшись, Терез следила за его пальцами, когда он снова ударил по струнам. Молниеносным движением девочка выбросила вперед руку и, спев другую ноту, съездила по тыльной стороне ладони Джерри острым краем диска.

Он едва удержался, чтобы не шлепнуть сестренку. На руке выступила красная полоса. Терез снова запела и занесла диск для нового удара.

— Да, да. Понял, — успокоил ее Джерри. — Сейчас сыграю.

Я уж и забыл, прости.

С этими словами он взял аккорд, с которого обычно начинались их репетиции.

Написать новые песни Джерри за зиму не успел, поэтому он просто сидел и перебирал струны, подбирая аккорды, а Тереза импровизировала мелодию. То, что выходило в итоге, звучало не хуже, чем песни, над которыми Джерри часами корпел дома. Приглушив струны, он оглядел комнату — небогато: проигрыватель, диван да баночки с детскими питанием. Вот и весь мир Терез. «Неужели это все?» От размышлений его отвлекла боль в руке. Терез снова врезала ему по ладони диском.

— Тала говоли!

— Я тебе не робот, черт побери! — огрызнулся Джерри, потерев тыльную сторону ладони. — Тала будет говолить, когда я так решу, уяснила?

Девочка наклонилась к грифу гитары и нежно зашептала.

— Тала… Тала? — обращалась она к инструменту, приложив ухо к струнам, и на мгновение Джерри показалось, что сейчас гитара ей ответит. Он тоже подался ближе к грифу.

Уголком глаз он успел уловить движение диска в зажатом кулачке. Еще чуть-чуть — и щека была бы рассечена, но Джерри вовремя отдернул голову. Край диска врезался в деревянный корпус, оставив царапину.

— Тала, тала! — закричала девочка, с широко раскрытыми от испуга глазами. Она потянулась к гитаре, словно для того, чтобы пожалеть ее. Маленькая слеза покатилась по щечке ребенка.

— Короче, сестренка, не обижайся, но у тебя с головой не в порядке, — заключил Джерри, поднявшись с дивана. — Определенно не в порядке.

22

А что же все-таки приключилось с Леннартом и Лайлой?

Как называется секта, в которую они вступили?

Секта самая обыкновенная, а состоят в ней всего два человека. Получить приглашение в нее — заветная цель всех успешных пар. Девиз такой секты: «Ничего, кроме друг друга, у нас нет». Леннарт не смог бы отчитаться, каким образом пришел к этому, но в один прекрасный день он поймал себя на том, что стоит в кухне и разогревает в микроволновке булочки в ожидании, когда Лайла вернется домой из Нортелье. Наблюдая за вертящейся стеклянной тарелкой, он почувствовал, что соскучился по жене, что с нетерпением ждет момента, когда она войдет и они сядут пить кофе с подогретыми булочками.

Пусть это прозвучит просто и банально, но если можно выразиться просто, то почему так и не сделать?

Леннарт научился ценить то, что имеет.

Нет, в нем не проснулась прежняя любовь к жене, и они не начали все сначала, оставив позади старые обиды. Такое бывает только в дамских журналах. Но Леннарт сумел взглянуть на свою жизнь другими глазами. Если раньше он скрипел зубами, думая, сколько всего упустил, то теперь обратил внимание на то, сколько всего приобрел.

В его копилке имелось хорошее здоровье, добротный дом, работа, принесшая ему признание, и, конечно, жена, которая прошла с ним рука об руку сквозь годы, несмотря ни на что, всегда желая ему блага. Да и сын — не наркоман.

В дополнение ко всему его избрали хранителем необыкновенного сокровища, которое он спрятал в подвале своего дома. Девочка не вписывалась ни в какие каноны, она была настоящей прихотью судьбы, и заботиться о ней — серьезная ответственность. Но груз ответственности иногда очень положительно влияет на человека, наполняя его существование смыслом. В целом неплохая жизнь. О такой не пишут в энциклопедиях и не слагают стихи, но она вполне приемлема. Нормальная жизнь.

Лайла по-прежнему не казалась ему привлекательной, но иногда, при определенном свете… Она сбросила килограммов десять, не меньше. Ложась с ней в постель, Леннарт иногда возбуждался от близости пышного женского тела, и между ними происходило то, что традиционно случается между супругами. Это еще больше сплотило их, и Леннарт начал смотреть на жену другими глазами. Одно цеплялось за другое, и отношения менялись.

В тот год, когда Малышке исполнилось пять лет, Леннарт с Лайлой отмечали годовщину свадьбы. Именно отмечали. За обедом они пили вино, а потом сидели, смотрели старые фотоальбомы и слушали «АББУ». Вдруг на пороге гостиной появилась девочка. Впервые она сама поднялась из подвала наверх. Она оглядела комнату, но ее взгляд не задержался на приемных родителях. Рядом с камином малышка увидела фигурку тролля. Сев рядом, она стала поглаживать косматые волосы тролля. Леннарт с Лайлой, в приподнятом настроении и немного пьяные, взяли девочку и усадили на диван между собой. Тролля она из рук не выпустила, а наоборот: зажала его между коленками, чтобы гладить ему голову.

Закончилась «Hole in Your Soul»[15], и комнату наполнили звуки вступления к «Thank Your for the Music»[16].

Во мне нет ничего необычного,

на самом деле я даже немного скучная…

Лайла подпевала знаменитому квартету. Пусть ее голос не был звонок, как у Агнеты Фельтског, но звучала она хорошо. Девочка тоже подхватила мелодию и точно воспроизводила каждую ноту всего лишь долю секунды спустя после того, как слышала оригинал.

Комок подступил к горлу Леннарта, когда он слушал своих девочек. Начался припев, и он не удержался и тоже влился в их стройный хор:

Спасибо за музыку, за песни, которые я пою.

Спасибо за ту радость, которую они приносят…

Вместе они пели о том, что их объединяет. Они раскачивались из стороны в сторону в такт музыке, и Малышка тоже. Когда последние звуки мелодии стихли и их сменил треск, у Леннарта с Лайлой в глазах стояли слезы. Они чуть не столкнулись лбами, когда оба наклонились, чтобы поцеловать девочку в макушку.

Хороший выдался вечер.

Итак, Малышка начала исследовать дом, решив раздвинуть границы своего мирка, сосредоточенного в детской. Удивительно, что она не сделала этого раньше, но девочка вообще отставала в развитии во всем, что не касалось музыкальности. Ее с трудом приучили пользоваться туалетом, передвигалась она довольно неуклюже и до сих пор отказывалась есть что-либо, кроме детского питания. Леннарту пришлось начать ездить в отдаленные супермаркеты, чтобы пополнять запасы баночек с пюре, не вызывая у продавцов подозрений.

Девочку по-прежнему больше интересовали неодушевленные предметы, чем живые люди. Разговаривать она училась с большим трудом. Она понимала все, что ей говорят, но отвечала односложно и называла себя в третьем лице: «Малышка еще кушать», «Малышка хотеть это».

Совсем иначе обстояло дело с текстами песен. Девочка могла взять и спеть только что услышанную мелодию, безошибочно и с идеальным произношением повторив текст на английском языке. «Спеть», наверное, не самое подходящее слово. Она воспроизводила песни. Так, например, на следующее утро после празднования годовщины свадьбы Леннарта и Лайлы Малышка расхаживала по детской и напевала песню «АББЫ», в точности воспроизводя интонацию и акцент Агнеты Фельтског. Не говоря уже о том, что она наизусть знала весь текст.

После того удачного семейного вечера Леннарт позволил жене поделиться с девочкой своими музыкальными пристрастиями. Теперь на полке с дисками рядом с Бетховеном и Шубертом очутились авторы шведских шлягеров.

Идиллию нарушала лишь одна проблема, весьма существенная. Если раньше Леннарт закрывал на нее глаза, то теперь пора было найти ей решение. Они не могли позволить Малышке выйти на улицу, но и запереть ее в подвале — тоже не выход. Что же им оставалось?

— Леннарт, давай признаем, что все кончено, — сказала Лайла, когда они вешали в саду очередной скворечник.

Стоявший на верхней ступеньке стремянки Леннарт выронил скворечник и, пошатнувшись, ухватился за ствол дерева. Он постоял немного, прижимаясь лбом к дереву, а потом спустился вниз.

— Ты и вправду можешь себе это представить? — спросил он жену, присев на третью перекладину стремянки и заглянув Лайле в глаза. — Что мы отдадим Малышку и никогда больше ее не увидим?

Лайла попыталась себе это представить: подвал опустел, кладовка не забита баночками с детским питанием, тишину не нарушает звонкий голосок. Нет, не того ей хотелось.

— Может, нам все-таки разрешат ее удочерить? Пусть мы сразу не заявили о ней, но ребенок к нам уже привык. Они ведь должны это учитывать!

— Во-первых, не думаю, что нам все сойдет с рук, а во-вторых… — Он сжал ладонь жены в своей руке. — Мы же с тобой понимаем: с девочкой не все в порядке. Она не такая, как все. Ее запрут в каком-нибудь спецучреждении, да и все. Заклеймят недоразвитой, не разобравшись. И никто не оценит ее дара, как смогли оценить его мы.

— И что нам тогда предпринять, Леннарт? Рано или поздно она переступит порог этого дома, и мы не сможем ее удержать. Что же делать?

— Не знаю, Лайла. Я не знаю.

После разговора с женой Леннарт подумал, что вся проблема сводится к одному: Малышка не должна переступить порог их дома. Пока она внутри, она в безопасности. Соседские дома далеко, и участок огорожен деревьями и кустами, так что разглядеть ее в окне никто не сможет. Из гостей у них бывает только Джерри. Но если девочка выберется во двор, уйдет за калитку, на дорогу, в лес и дальше в город, то ее обнаружат. И тогда люди запустят бюрократическую машину, которая отнимет у них ребенка.

Леннарт кое-что придумал. Он не был уверен, сработает ли, но решил попробовать. Лайле пока ничего говорить не стал. Так родилась история, которую он рассказал Малышке:

— Мир населен большими людьми. Такими, как мы с Лайлой и Джерри. Давным-давно в мире было полно маленьких людей. Таких, как ты, Малышка. Но потом большие люди убили всех маленьких. — Заметив, что девочка не поняла слово «убили», он заменил его на «съели». — Большие люди съели всех маленьких.

Тут девочка сделала то, чего почти никогда не делала, — задала вопрос.

— Почему? — поинтересовалась она, уставившись в стенку.

Леннарт не успел продумать детали своей страшной сказки и теперь был вынужден додумывать на ходу. Он объяснил Малышке, что все большие люди — злые. У них в головах лишь голод и ненависть. Но есть среди них и хорошие, как они с Лайлой и Джерри. У них в голове любовь.

— Любовь, — протянула девочка, будто смакуя слово, которое столько раз пела, но еще ни разу толком не произнесла.

— Да, если в голове любовь, то большие люди заботятся о маленьких и не хотят их съесть.

Дальше Леннарт рассказал о больших людях, которых не раз заставал в саду. Они прятались в кустах, охотясь на маленьких людей. Поэтому стоит девочке выйти за дверь, и на нее тут же набросится большой человек и сожрет. Она даже куплета допеть не успеет.

Малышка испуганно покосилась на окно, а Леннарт ласково погладил ее по спинке:

— Но пока ты дома, тебе нечего бояться, слышишь? Не стой у окон и не выходи наружу. Никогда не открывай входную дверь, Малышка. Никогда, поняла?

Девочка забилась в дальний угол дивана и продолжала в испуге смотреть на окно. Леннарт даже подумал, не перегнул ли палку с этой сказкой.

— Мы защитим тебя, Малышка, — пообещал он, взяв стопы девочки в свои ладони и легонько массируя их большими пальцами. — Не бойся. Дома с тобой ничего плохого не случится.

Уже уходя из детской, Леннарт перестал корить себя за то, что так сильно напугал ребенка. Отчасти это было просто необходимо, а отчасти в его сказке заключалась немалая доля правды. Без сомнений, жестокий мир сожрет Малышку, пусть и не в том смысле, в каком он обрисовал все девочке.

Сказка произвела на Малышку сильное впечатление. Она больше не решалась выйти за пределы детской и потребовала завесить окно одеялом, чтобы ее не смогли заметить Большие люди. Один раз, когда Лайла зашла к ней в комнату, девочка сидела и грозила кому-то за окном зажатым в ладони перочинным ножиком, который, видимо, нашла среди инструментов в подвале.

Лайла не понимала, что происходит с Малышкой, но постепенно из отрывочных фраз девочки она сложила общую картину. Оставалось лишь прижать Леннарта к стенке и выяснить у него, какой чепухой он напичкал ребенка.

Леннарт пересказал ей историю, опустив самые мрачные моменты, и в конце концов Лайла согласилась оставить все, как есть. Найденное мужем решение было ей не по душе, но ничего лучшего она предложить не могла. Поэтому она пообещала не влиять на картину мира, сложившуюся в голове ребенка.

Нож у Малышки отобрали, но вместо него она раздобыла стамеску, отвертку и напильник. Разложив инструменты вокруг себя на диване, будто сформировав маленький оружейный арсенал, она была готова к приходу Больших людей. Когда Леннарт попытался отнять у нее опасные предметы, девочка издала душераздирающий вопль. Тут Леннарт призадумался, правильно ли он поступил, рассказав ей страшилку.

Пришлось действовать хитростью. Леннарт подкладывал девочке менее опасные предметы, заменив напильник на молоток, стамеску на рашпиль. Не самые подходящие игрушки, но Малышка ни разу ими не поранилась. Она восседала на диване внутри заколдованного круга из инструментов, будто маленькая ведьма.

Когда девочка спускалась на пол, обязательно брала инструменты и аккуратно располагала их вокруг себя. Они стали ее новыми друзьями — она пела им песенки и гладила их. Свернувшись в клубочек, она лежала, защищенная инструментами, и слушала адажио Моцарта. Если она засыпала на полу, Леннарт переносил ее на диван. Он быстро смекнул, что и друзей девочки нужно класть к ней на диван, иначе она просыпалась с жутким криком.

Со временем страх перерос в беспокойство, а беспокойство сменилось настороженностью. Малышке больше не требовался целый арсенал инструментов. Однажды Леннарт увидел, что девочка сидит на диване, а на коленях у нее дрель, которую он забыл убрать на место. Малышка что-то тихо говорила своей новой подружке, то и дело нажимая на кнопку включения, чтобы та смогла ответить.

Дрель стала ее новой любимицей. Леннарт был не против, ведь теперь девочка напрочь забыла о других инструментах, и он мог спокойно их спрятать.

Вооруженная дрелью, Малышка осмелела и отважилась на маленькие вылазки из детской. Леннарт не мог сдержать улыбку, когда заставал девочку крадущейся по подвалу с дрелью наперевес. Один в один — шериф, который ждет, что ковбои в черных шляпах вот-вот ворвутся в его мирный городок. Теперь Малышка не могла заснуть, если любимая дрель не лежала рядом. Лишь через несколько лет, когда девочке уже исполнилось семь, ее заинтересовало, для чего инструменты обычно применяются. Она кружила вокруг рабочего стола Леннарта, с каждым днем подходя все ближе. Однажды он посадил ее рядом с собой, и Малышка с любопытством наблюдала за его работой, не выпуская дрель из объятий.

Леннарт как раз сколотил новый скворечник, который показал Малышке. Она пристально разглядывала деревянный домик, пока Леннарт трудился над ним, но теперь, когда он показал ей готовую вещь, она тут же отвела взгляд — типично.

Взяв в руки новую дрель, которую ему пришлось купить, после того как старая осталась в детской, Леннарт включил ее ненадолго, притворившись, что его дрель хочет пообщаться с дрелью девочки. Малышка не поддержала игру.

— А сейчас мы просверлим вход в домик. Для птичек. Понимаешь? Чик-чирик! — произнес Леннарт, подбирая нужное сверло.

Девочка внимательно следила за действиями Леннарта, а когда отверстие было готово, уставилась на него, будто ожидая чего-то. Леннарт снял ее со стола, но она зарычала и ударила его дрелью по плечу. Тогда он вернул ее обратно, и Малышка тут же заглянула в дверку скворечника, прошептав: «Чик-чирик!» Она все смотрела в отверстие, и от жалости к ребенку у Леннарта сжалось сердце. Он решил сделать исключение.

Рано утром на следующий день Леннарт вывел девочку в прихожую. Как только он открыл входную дверь, ее глаза расширились от испуга. Она попыталась вырвать ладошку из его руки и уже набрала воздуху в легкие, чтобы закричать. Леннарт едва успел сказать:

— Тсс!!! Тише! Иначе они нас услышат.

Ротик захлопнулся, но тело Малышки охватила сильная дрожь. Леннарт выглянул наружу, делая вид, что осматривает сад.

— Пойдем, только тихо!

Он легонько подпихнул девочку к выходу, но в итоге ему пришлось нести ее на руках. Он остановился у ближайшего дерева из тех, на которых висели скворечники. Малышка сжалась в комок.

Стояло погожее майское утро, и воздух звенел от пения птиц. Леннарт поднес девочку к скворечнику, совершенно похожему на тот, который он сколотил накануне вместе с нею.

Вдруг из дверки показался дрозд. Прежде чем улететь, он посидел немного на перекладинке и, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, огляделся. Малышка наблюдала за птицей с открытым ртом. Она совсем расслабилась, у нее даже слюнки потекли.

Леннарт не представлял, как именно ребенок истолковал увиденное. Птицы появляются, если просверлить им дверку? Птицы улетают, если просверлить для них дверку? Или Малышка все прекрасно поняла?

Опустив ее на землю, Леннарт стал объяснять:

— Птички живут в этих домиках. Они улетают, а… — Но закончить предложение он не успел, потому что Малышка ринулась к дому и, забежав внутрь, захлопнула входную дверь.

23

В феврале двухтысячного года жадность все-таки одолела Джерри, и виной тому была компания «Эппл». Она запускала в продажу новый персональный компьютер — настоящую ракету по сравнению с предыдущими версиями. Стоить новинка должна была тысяч тридцать крон, не меньше. Не проблема — деньги он начал откладывать год назад, когда еще только пошли слухи о новом компьютере.

Но теперь Джерри узнал, что в комплекте «Эппл» выпускает новый монитор с жидкокристаллическим дисплеем: плоский, двадцать два дюйма, разрешение и дизайн — каких еще никто не видел. За него тоже потребуется выложить тридцать тысяч. Имевшийся у Джерри компьютер с громоздким ЭЛТ-монитором тут же показался ему безнадежно устаревшим. Он начал было пользоваться одной программой для написания песен, но дело шло ужасно медленно. Ему не терпелось обновить версию программы, запустить ее на новом быстром процессоре и увидеть результат на новом большом экране.

Мечты о чудесном серебристом корпусе и о стильном экране с углами из прозрачного пластика не оставляли Джерри. Он стал будто одержим. Ему казалось, стоит этим предметам появиться в его доме, и больше не к чему будет стремиться. Он жаждал этот компьютер, как верующий жаждет спасения. Как только желаемое окажется у него в руках, он ощутит мир и покой, которые очистят его жизнь от всякой грязи.

Однако обретение блаженства требовало труда, причем не самого благородного. Джерри пришлось увеличить оборот сигарет. Еще в декабре он попросил Ингемара удвоить объем поставки, а в январе купил у партнера сто пятьдесят блоков, да еще и цену повысил на десять крон за штуку.

После того как хозяин бильярдной обнаружил подпольный бизнес у себя под носом, Джерри пришлось перебазироваться. Теперь он вел торговлю прямо из дому. Но, даже выкуривая одну сигарету за другой, постоянные покупатели не могли обеспечить спрос, соответствующий предложению, поэтому Джерри попросил их пустить слух: по такому-то адресу имеется дешевое курево.

Сначала пришли их знакомые, а потом знакомые знакомых. К февралю Джерри накопил двенадцать тысяч плюс к отложенным тридцати. Он сделал очередной большой заказ у Ингемара.

Неделю спустя в бильярдной появился молодой головорез в байкерской куртке: коротко остриженные волосы, по шее змеей вьется татуировка в этническом стиле. Положив локти на стойку бара, он посмотрел на Джерри в упор и заявил, что отныне его бизнесу конец.

Джерри разыграл дурачка и поинтересовался, чем бильярдная не угодила посетителю. К тому же хозяин не он, а Матс, пусть с ним и разговаривает. Байкер — ни один мускул не дрогнул на его лице — отчеканил: мол, Джерри предупрежден, и, если не прекратит, ему не поздоровится.

Когда посетитель развернулся и вышел, Джерри взглянул на свои руки — они дрожали. И тем не менее он не слишком испугался. По городу ходили слухи о банде, которая называла себя «Братья Юп»[17]. Смешное название для криминальной группировки, поэтому их угрозы Джерри не воспринял всерьез. И потом не факт, что наехавший на него парень — член какой-то банды. Вероятно, он такой же, как и Джерри, — вольный воин, только замашки у него погрубее.

Джерри продолжил торговать сигаретами, но теперь дольше всматривался в глазок, прежде чем открыть дверь очередному покупателю. Он не позволит какому-то бритоголовому, накачанному стероидами истукану встать между ним и его мечтой, спасением его души.

Оставалось всего пятьдесят блоков из февральской поставки, когда в один мартовский вечер его жизнь опять резко сменила курс. Когда в дверь позвонили, Джерри сидел за компьютером и наблюдал, как невыносимо медленно загружается из интернета руководство по созданию домашней страницы.

В глазок Джерри разглядел парня — знакомый знакомого, — который пару раз уже бывал у него. Имени его Джерри не знал. Он отпер дверь, но, взглянув на выражение лица посетителя, понял: что-то здесь не так. Из-за спины гость вытащил длинный металлический рожок для обуви. Не сообразив, в чем именно заключается опасность, Джерри инстинктивно попытался захлопнуть дверь, но не тут-то было: парень успел просунуть рожок в щель и дверь не закрывалась.

Затем послышались шаги на лестнице, и через несколько секунд к нему в квартиру вломились. Парень с обувным рожком прошептал: «Прости, брат. Меня заставили» — и удалился. Их было трое: байкер из бильярдной и два его приятеля.

Если не приглядываться, все на одно лицо, будто и впрямь братья. Одинаковые косухи, одинаковые стрижки.

Они забрали все сигареты. Вынудили Джерри показать, где у него припрятаны деньги, и их тоже забрали. А потом забрали и его самого. Они тихо и спокойно вывели его на улицу. Обмякший и онемевший от ужаса, Джерри не издал ни звука. Машина у них была совсем не гангстерская: седан «вольво» — типичный выбор фермера. Лишь позже стало ясно, зачем им такая. В автомобиле имелся крюк для сцепления с прицепом.

Они отвезли Джерри на гравийную площадку недалеко от купальни «Луммар». Толкнув его на землю прямо под вывеской с надписью: «Вторая по длине водная горка Швеции», головорезы надели ему на лодыжки наручники, которые прикрепили цепью к крюку на машине.

Когда они включили на всю громкость «Мы живем в деревне» в исполнении настоящих «Братьев Юп», Джерри обделался.

— Я это расцениваю так, что ты себе все уяснил, — произнес парень из бильярдной, наморщив нос и показывая на грязное пятно на штанах Джерри. — Я предупреждал тебя, жирдяй. Но теперь придется покатать тебя немного. — Парень обвел рукой темную пустынную площадку. — Будет больно, но посмотри на это с другой стороны: избавишься от пары килограммов. Из машины доносились жуткие крики «Братьев Юп», изображавших всяческих животных, которых они собирались купить на деньги, вырученные за домашнюю утварь.

— Пожалуйста, не надо! — прорыдал Джерри. — Я вам все отдам!

— Интересно, что именно? — презрительно скривил рот байкер. — У тебя ж ни черта не осталось. Мы все забрали.

Джерри подташнивало от ужаса, и он тщетно пытался выдавить из себя какие-то обещания о том, что отдаст все накопления, отдаст абсолютно все. Он так и не успел ничего сказать, когда байкер заклеил ему рот со словами: «Мы же не хотим разбудить соседей, верно?» После чего вернулся в автомобиль, мотор взревел, и Джерри обдало облаком выхлопных газов.

Его потащили на крюке по гравию. Рубашка Джерри тут же порвалась, и в спину впились острые камни. Он провалился в черную дыру, представив, как сначала кожа, а потом мускулы отрываются от его тела, оставляя лишь обнаженный скелет. Ему хотелось потерять сознание, умереть побыстрей, ему хотелось…

Джерри даже не заметил, что автомобиль остановился, проехав метров десять. Все трое вышли из машины и, обступив Джерри, помочились на него. Потом они отцепили его от крюка.

— В следующий раз обработаем по полной, ясно? — проговорил ему на ухо чей-то голос.

Дверцы автомобиля захлопнулись, и в лицо полетел гравий от резко сорвавшейся с места машины. Джерри лежал на площадке, уставившись в ночное зимнее небо, усыпанное звездами. Он тяжело дышал через нос. Спина вся горела.

Прошло минут десять, прежде чем Джерри удалось подняться и сорвать с губ полоску клейкой ленты. От него несло мочой и дерьмом, ноги все еще были сцеплены наручниками. То ползком, то прыжками Джерри добрался до ближайших домов и повалился на землю, не обратив внимания на то, что сильно оцарапал щеку о камень. У него внутри что-то оборвалось.

24

Вот уже целый месяц сын не звонил и не заезжал в гости — Лайла начала беспокоиться. Они могли не видеться месяцами, но по телефону разговаривали не реже двух раз в месяц. Однако сейчас Джерри не звонил, а когда она позвонила ему сама, никто не взял трубку.

В другое время Лайла обязательно бы выяснила, в чем дело. Может, нарушила бы все правила и отправилась прямиком к сыну домой, но сейчас ее мысли занимало другое важное занятие — она учила Малышку читать.

Будущее девочки представлялось Лайле так же смутно, как и раньше. Ребенку уже было восемь лет, вот-вот стукнет девять. А что потом, когда она станет подростком? Когда вырастет? Неужели они с Леннартом, дряхлые пенсионеры, будут держать в подвале взрослую девушку, которая никогда не выходила за пределы их участка?

Помыслить о таком было просто невозможно, поэтому Лайла старалась не заглядывать в будущее и жить сегодняшним днем. Она выдумала себе историю, которая хоть как-то могла оправдать их с мужем действия: будто бы Малышка — беженец и ей грозит депортация, вот почему ее прячут в подвале. Лайла читала о подобных случаях в газетах. Ее история была более реалистичным вариантом сказки, которую выдумал Леннарт. Все совпадало: враждебный внешний мир, охотящийся на девочку, и настоящая опасность, ведь, если ее вышлют из страны, она может умереть. Лайла вообразила себе Малышку этакой Анной Франк, отчего ей было легче примириться с ситуацией. Поскольку говорила девочка нехотя, научить ее читать представилось делом нелегким. А поначалу и вовсе невозможным. Лайла писала букву «А», показывала ее Малышке и громко произносила соответствующий букве звук. Но девочка не только не повторяла за Лайлой, но и смотреть на бумагу не хотела. Лайла попробовала писать другие буквы, рисовала их по-разному, иллюстрировала буквы картинками, изображая знакомые девочке вещи, — все без толку. Малышка, не обращая на Лайлу никакого внимания, играла с дрелью или выкладывала на ковре прямые линии из гвоздей.

Додумавшись наконец, как ее учить, Лайла чуть не дала себе пощечину за такую недогадливость. Решение было самым очевидным — буквы нужно петь! Лайла держала бумагу с написанной буквой у себя перед лицом и пела ее, будто сама буква поет. Быстро убрав от лица лист бумаги, она успевала заметить, что девочка смотрела на букву, прежде чем отвести взгляд. Так Лайла пропела ей все гласные, а Малышка повторяла вслед за нею. На это ушло несколько недель, но чудо все-таки произошло — девочка научилась сопоставлять звук и букву. Лайла подняла у себя перед лицом листик с буквой «Ю», но петь не стала. Девочка подождала немного, а потом запела сама, немного в нос, но чисто: «Ююуу»…

Леннарт снова был завален работой, но он с удовольствием выслушивал рассказы жены об их с Малышкой успехах, подбадривал ее и давал советы. Лайла не знала, как лучше приступить к согласным, и Леннарт предложил ей взять знакомые девочке тексты песен, разбив их на коротенькие слова или слоги, и опять же — петь их вместе.

Лайла решила начать со своей любимой песни «Тысячу и одну ночь» в исполнении Лассе Лённдаля. Он обычно делал акцент на гласных, но в то же время очень четко выговаривал согласные — то, что надо.

Вычленив коротенькие слова, Лайла использовала тот же метод, что и с гласными: пела слово из раза в раз, держа перед собой лист бумаги, на котором оно было написано. Потребовалось немало времени и сил, но в итоге Малышка стала усваивать материал. К концу весны она могла спеть отдельные слова из разученной песни, увидев их на листочке перед собой.

Лайла не прекращала названивать сыну, но трубку так никто и не брал. В конце концов она поехала к нему домой, с трудом взобралась по лестнице к его квартире и позвонила в дверь. Никто не открыл, но, заглянув в щель для писем и рекламы, она поняла, что кто-то их забирает, поскольку скопившихся писем на полу не было. Она прокричала имя сына в эту же щель — без ответа.

И вот как-то в начале июня Джерри появился на пороге родительского дома. Лайла едва узнала сына, пригласив за стол практически незнакомца. У вышедшего из кабинета Леннарта чуть не сорвался с языка вопрос, кто это сидит у них на кухне. Если Лайле, благодаря изменениям в ее жизни, удалось сбросить десять килограммов, то Джерри утроил ее результат за более короткое время. Под глазами у него образовались мешки, а на висках теперь проглядывала седина. На правой щеке оставил некрасивый след плохо заживший шрам. Больше не было того Джерри, который уверенной поступью заходил в комнату, сразу занимая все пространство. Теперь сын стал больше похож на своего отца.

Некоторое время они сидели молча.

— Что произошло, дорогой? — нарушила тишину Лайла.

— Да, что же произошло? — По лицу Джерри пробежала тень былой ироничной улыбки. — Ну, например, я досрочно вышел на пенсию.

— Как это? Тебе же еще только тридцать три!

— Убедил их, — пожал плечами Джерри.

— Убедил в чем?

— Что не годен для работы. Перегорел. Не могу находиться среди людей.

Лайла протянула ладонь, чтобы дотронуться до руки сына, но Джерри отшатнулся.

— Дорогой, но почему?

— Потому что я ненавижу их, — ответил Джерри, почесав шрам, выделявшийся из-под бороды светлой полосой. — Потому что видеть их не могу, — продолжил он, глядя в глаза Лайле. — Потому что боюсь их. Достаточно тебе причин?

Джерри поднялся из-за стола, оттолкнув мать, когда она попыталась подойти к нему. Взяв гитару, которую он оставил в прихожей, Джерри спустился в подвал.

25

Все-таки хорошо вернуться домой. Ощутив знакомые запахи древесины, дыма, стирального порошка и затхлый дух подвала, Джерри мысленно перенесся в детство. Он с благодарностью принял это новое чувство, поскольку в последнее время казался сам себе пустой скорлупкой, а отчий дом дал ему возможность наполнить себя хоть каким-нибудь содержанием.

Он рассчитывал, что встреча с родителями пройдет лучше, но быстро понял: их он тоже выносит с трудом. Теперь в каждом лице ему виделась фальшивая маска, в каждой фразе слышался обман. Да, он превратился в настоящего параноика. У него и бумага имелась соответствующая, за подписью доктора.

Малышка ждала его прихода. Она стояла в полутемной комнате, руки по швам, в одной из них зажата дрель.

— Здравствуй, сестренка. Скучала? — проговорил Джерри, присев на диван и открыв футляр гитары.

В ответ — молчание. Джерри немного расслабился. Он взял аккорд, с которого они всегда начинали, и Малышка запела. Еще пара аккордов, и вот уже льется импровизированная мелодия.

— Черт побери, сестренка, — глубоко вздохнув, произнес Джерри. — Хоть с тобой можно нормально общаться.

Силуэт девочки, стоящей в другом конце комнаты у полки с проигрывателем, едва просматривался. Отложив гитару, Джерри подошел к окну и ухватился за уголок одеяла, чтобы снять его, как вдруг Малышка подскочила к нему и врезала дрелью по бедру: «Нет!»

От неожиданности Джерри выпустил из рук одеяло, которое свалилось на пол.

— Ты что делаешь?.. — начал он ругать сестру, отступив на шаг назад, но осекся.

Девочка забилась в угол и, выставив вперед дрель, уставилась на окно.

— В чем дело? — спросил Джерри, присев рядом с ней на корточки. — Ты боишься окна? Сестренка, да ты не менее шизанутая, чем я!

— Большие, — ответила девочка. — Снаружи опасно. Хотят съесть Малышку.

— О чем ты? Там на улице есть большие люди, которые хотят тебя сожрать?

— Да.

— А вот тут ты чертовски права, — кивнул Джерри. — Правильное видение мира, сестренка. Вот бы и мне пораньше смекнуть. Зачем они хотят тебя съесть?

— Ненависть в голове.

Джерри сообразил, откуда у девочки взялись эти идеи. Он и сам удивлялся, как Леннарту с Лайлой удается удерживать ее дома. Очевидно, перед ним — результат решения проблемы.

— Так-так, а почему я не хочу тебя съесть?

— Любовь в голове.

— Любовь в… Хочешь сказать, я тебя люблю типа?

Малышка ничего не ответила. За окном промелькнула тень, — видимо, кто-то из родителей прошел по участку. От испуга девочка еще сильнее вжалась в угол. Но как только Джерри снова завесил окно одеялом, она пришла в себя и потребовала: «Играть. Петь».

Они еще немного поимпровизировали. Джерри играл все песни в минорном ключе, а девочка заставляла их звучать еще мрачнее, превращая обычную мелодию в настоящую панихиду по человечеству и жизни в целом. Вот уже четверть часа, как Джерри не вспоминал о своих страхах. Он бы играл и играл, забывшись, если б на гитаре от его становящихся все более жесткими прикосновений не лопнула струна.

Когда Джерри упаковывал гитару в чехол, пот тек у него по спине.

— Знаешь что? — сказал он, не глядя на Терез. — Хоть у тебя винтиков явно не хватает, но ты права. Если я кого и люблю, так это тебя.

26

Начиная с того вечера Джерри стал чаще бывать дома у родителей. Лайлу печалило, что он избегает общения с ней и Леннартом, но она утешалась тем, что время, проведенное с девочкой, явно шло ему на пользу. Хмурые тучи, будто нависшие над ним, всегда немного рассеивались, когда он выходил из подвала. Лайла продолжала обучение Малышки. Теперь девочка могла читать слова, написанные как заглавными, так и строчными буквами, даже если эти слова не были взяты из песен. Произносила она их своеобразно — нараспев.

Настало время научить ее производить буквы самостоятельно, то есть писать. Оказалось, это задача еще трудней. Малышка держала карандаш, но отказывалась рисовать буквы. Лайла пыталась управлять ее рукой, но тогда девочка начинала рычать или выкрикивала ругательства, которых, судя по всему, набралась от Джерри. Лайла посмеялась бы всем этим «Черт возьми!» и «Ёшкин кот», если бы они не произносились с такой яростью. Нередко девочка начинала драться, если Лайла настаивала и пыталась удержать ее руку. Так что от этого метода пришлось отказаться.

Лайла пробовала рисовать с девочкой мелками, позволяла ей царапать по дереву гвоздями, лишь бы получались буквы, но ничего не помогало. Подступали зимние холода, колено ныло все сильней, и девятнадцать ступенек, ведущих в подвал, с каждым днем казались Лайле все более сложным препятствием. Никак не удавалось установить с Малышкой контакт. Леннарт тоже исчерпал все идеи.

Новым увлечением девочки стало забивание гвоздей. Она не успокаивалась, пока доска не трескалась от количества забитых в нее гвоздей. Ближе к Рождеству Леннарт научил ее колоть орехи молотком и доставать сердцевину. Теперь ее было не оторвать от этого занятия.

Можно сказать, Лайла раскусила очередную задачу как орех. Однажды она наблюдала за девочкой, когда та сидела на полу и, полностью сосредоточившись, угрюмо колола один орех за другим. Монотонное движение руки сверху вниз, размеренная сила удара, щелк-щелк.

А что, если?.. Терять-то нечего. Лайла вытащила из кладовки старую походную пишущую машинку Леннарта. Она принесла ее и поставила перед девочкой. Оглядев ее со всех сторон, Малышка занесла молоток для удара. Лайла едва успела отодвинуть машинку.

Идея оказалась успешной, но Лайле пришлось целый год положить на обучение девочки, прежде чем она добилась ощутимых результатов. Каждая новая клавиша была барьером, который требовалось преодолеть. Малышке исполнилось десять, когда она наконец смогла сопоставить звук с символом, нажимая на соответствующую клавишу, и начала печатать простенькие слова.

У Лайлы сложилось впечатление, что каждый раз после визитов Джерри девочка будто делает шаг назад в обучении. Она избегала общения и не хотела заниматься, но Лайла терпеливо выжидала и Леннарту на сына не жаловалась. Если Малышке удается хоть на время развеселить Джерри, то это стоит задержек в ее развитии.

Кроме того, Лайла и сама не понимала, зачем так упорствует. Для чего девочке уметь читать и писать? Неужто однажды она станет частью общества, где эти навыки необходимы?

Когда муторный процесс обучения вконец утомлял Лайлу, она ставила диск Биби Джонс или Моны Вессман и пела вместе с девочкой. Так возникало хотя бы подобие единства с ребенком, и оно давало Лайле новые силы.

27

Теперь Джерри старался покидать квартиру лишь в случае крайней необходимости. Свои взаимоотношения с миром он строил с помощью интернета. Пенсии хватало только на еду, оплату квартиры и ежемесячный взнос провайдеру. Осенью две тысячи первого он набрел на сайт, где велась онлайн-игра в покер. Игроком Джерри был посредственным, ставки делал небольшие, и выигрыши обычно равнялись проигрышам.

Полгода спустя аудитория сайта значительно выросла. О нем даже вышла программа на кабельном телевидении и писали в газетах. На сайт повалили люди, почти не умеющие играть, и Джерри удалось обобрать парочку из них. О большом куше речи не шло, но скромная прибавка к государственным харчам теперь имелась.

Как-то вечером Джерри сел за виртуальный стол вместе с игроком под ником Бизниз. Тот оказался совершенным неумехой. Джерри подумал, что он блефует, чтобы вынудить остальных повысить ставки, но решил не выходить из игры и посмотреть, чем все закончится. Пару часов спустя Джерри точно мог определить, когда Бизниз блефует, а когда ему пришла хорошая карта. Сам Джерри к этому моменту уже успел выиграть чуть больше сотни долларов.

В следующей раздаче у Джерри оказалась тройка десяток, и теперь уж сбросить карты он никак не мог. В итоге за столом остались только они вдвоем с Бизнизом, а на кону девять сотен. Джерри был уверен: никакого фул-хауса у соперника нет, это опять неуверенный блеф или… «А что, если он стал легковерной жертвой настоящего хитреца?» — с замиранием сердца вдруг подумал Джерри. Отступать было поздно.

Подняв ставку на три сотни, Джерри с возрастающей тоской увидел, что соперник не сдается и отвечает тем же. До пенсии еще целых три недели. Если он сейчас проиграет, жить ему будет не на что.

Они открыли карты, и Джерри уставился в экран, не веря своим глазам, — у этого идиота была всего пара троек!

Лишь увидев, что на его виртуальный счет посыпались деньги — почти пять тысяч в переводе на кроны, — Джерри окончательно убедился в своей победе. Недоумок Бизниз действительно блефовал и вовремя не спасовал, вот спасибо ему!

Тем вечером Джерри больше в покер не играл. Он понял одну важную вещь: интернет кишит придурками, готовыми практически добровольно отдать тебе деньги. Остается лишь вовремя их вычислить и оказаться с ними за одним столом.

Джерри начал методично прочесывать сайты, блоги и форумы, так или иначе связанные с покером, — собирал информацию. Уже через две недели у Джерри сложилась ясная картина. Разумеется, бoльшая часть игроков использовала разные никнеймы для игры и для обсуждений, чтобы не выдавать себя, но попадались и такие, кому очень тяжело было расстаться с любимым ником, пусть это и грозило им потерей денег.

Гениальная идея Джерри заключалась вот в чем: он тщательно изучал форумы, где собирались люди, чей заработок казался ему быстрым и легким, например маклеры или айтишники. Ветка, где общались домовладельцы из Дандерюда[18], оказалась никчемной. Начитавшись белиберды о ремонте и дешевой рабочей силе, Джерри так и не нашел того, что искал. Зато форум любителей абиссинцев — дорогущей и модной нынче породы котов — принес неожиданные плоды.

Кого он искал? Тех, кто вскользь упомянул увлечение онлайн-покером. Какого-нибудь незадачливого богача, который зашел на форум узнать об особенностях ухода за питомцем. Котик игривый, изорвал шторы, купленные в шикарном интерьерном салоне, что же делать? И в процессе обсуждения хозяин обмолвился о покере.

Ключевое слово «обмолвился». Все, на кого неожиданно свалилось богатство, не могут удержаться, чтобы мимоходом не упомянуть, как до нелепости много они потратили на бутылку вина или новый костюм. Или продули тридцать тысяч намедни вечером. Играют они так себе, ха-ха, но не беда, у них ведь опцион на сто двадцать тысяч акций Ай-би-эм, о чем тут еще говорить?

Вот это ему и было нужно — сказанное мимоходом. Работка еще та: нудная, трудоемкая. Нередко случалось, что Джерри находил идеального кандидата, но потом не мог вычислить его на покерном сайте. То ли он бросил играть, то ли использовал другой ник. Но Джерри тщательно заносил каждого из найденных в особый список. Рано или поздно кто-нибудь из них светился на сайте. И тогда дело оставалось за малым: успеть войти в игру.

Джерри не ограничивался богачами. Робин Гудом он себя не мнил. Скорее, наоборот. В его списке значились и обыкновенные люди, игроки с ярко выраженной зависимостью, да и просто бедняки. Главное, что их объединяло, — они все паршиво играли.

По правде говоря, Джерри даже больше нравилось обчищать карманы всяких неудачников. На одного парня под ником Вилсон он нарвался на форуме для владельцев домов-прицепов. Вилсон жаловался, что нет денег на покупку нового холодильника, спрашивал, нет ли у кого подержанного. Чуть позже Джерри узнал о его пристрастии к покеру и что игрок из него неважный.

Заметив Вилсона на покерном сайте, Джерри опустил его на четыре штуки. «Вот тебе и новый холодильник, придурок! Сиди там в своем кемпинге и жри испорченные продукты!» — со злорадством думал Джерри.

Боязнь и отвращение по отношению к другим не усугубились, но и лучше Джерри не стало. Однако его презрение к людям росло. Доходы, впрочем, тоже. Год спустя он делал восемьдесять тысяч в месяц, и налоговая о его новом источнике заработка пока не ведала.

Засев в своей маленькой квартирке в Нортелье, Джерри окунался в мировые финансовые потоки. Он играл в покер по пять-шесть часов в день. Но вне зависимости от того, оставался он в выигрыше или нет, его ни разу не обуяла жадность. Прибыль его мало интересовала. Главное, теперь в его руках была сосредоточена власть, пусть небольшая, но все же. Он хлестал кнутом по спинам всяких тупиц, да так жестко, что почти слышал их стоны. Иногда Джерри чувствовал что-то отдаленно напоминающее радость.

28

Малышке шел тринадцатый год, когда она окончательно замкнулась в себе. Теперь до нее было совсем не достучаться. Изо дня в день она сидела на диване в детской, уставившись в стенку, и ничего не делала. Не напевала, не разговаривала и даже почти не шевелилась. Кормить ее приходилось с ложечки, причем все тем же детским питанием. От взрослой пищи она по-прежнему отказывалась.

Какое-то время все так и продолжалось без изменений, и Леннарт с Лайлой испугались не на штуку. Даже всерьез задумались, а не отвезти ли ее в больницу. Выбрать город подальше от дома и оставить ее там, передав на попечение специалистам. Но уехать и так никогда и не узнать, что с ней стало? Нет, они не выдержат. Поэтому решили еще подождать.

А ведь все шло совсем неплохо. Малышка выучилась печатать на машинке, могла самостоятельно составлять слова и целые предложения. Четыре месяца она сидела и скрупулезно перепечатывала каждую букву, каждое слово из старого номера «Вестника Нортелье». Статьи, объявления, реплики героев комиксов, программу передач — абсолютно все. Получилось шестьдесят печатных листов.

И вот, когда этот масштабный проект был окончен, с девочкой что-то случилось. Первым звоночком стало поведение Малышки. Однажды утром Лайла спустилась в подвал и увидела, что девочка снова что-то ищет. Она заглянула в барабан стиральной машины, потом в сушилку и корзину для белья.

— Что-то потеряла? — поинтересовалась Лайла, но Малышка, как обычно, проигнорировала вопрос.

На другой день, притаившись у двери в мастерскую, Лайла наблюдала, как девочка обшаривает каждую полку, выдвигает каждый ящик. Точно так же она искала в детстве. Точно так же когда-то искала Лайла.

С возрастом Малышка еще больше похорошела. Очень тоскливо было наблюдать, как это милое существо с золотыми кудрями бесцельно мечется в поисках чего-то несуществующего, будто заключенный в клетку лебедь. Контраст между темным, мрачным подвалом, скрежетом ящиков с никогда не использовавшимися инструментами и светом, исходящим от рассыпавшихся волнами по плечам кудрей, был разительным.

Лайла постучала по дверному наличнику костылем, который теперь был необходим ей, чтобы спускаться в подвал. Малышка тут же бросила поиски и вернулась к себе в комнату, заняв прежнее положение на диване.

— Малышка, тебе что-то нужно, да? — присев рядом с девочкой, спросила Лайла.

Девочка промолчала.

Как-то поздно вечером, примерно неделю спустя, Лайла спустилась в подвал, чтобы достать варежки из шкафа с зимней одеждой. Остановившись в дверях детской, она смотрела на спящую девочку — волосы разложены на подушке, руки вытянуты вдоль тела. «Будто неземной красоты усопшая», — с содроганием подумала Лайла.

И тут ее взгляд упал на пишущую машинку. Зажатый в ней чистый лист тускло мерцал в свете лампы. Нет, лист не пустой, на нем что-то напечатано. Убедившись, что девочка действительно спит, Лайла осторожно прокралась к машинке и выдернула лист из-под каретки.

Казалось, девочка вернулась на шаг в своем развитии, почти утратив недавно приобретенные навыки. На листке была напечатана всего одна строчка — набор слов без знаков препинания. Лайла впервые видела текст, написанный Малышкой из головы, а не скопированный откуда-нибудь: «Где любовь как любовь цвет прячется она где на ощупь какая».

Лайла несколько раз перечитала эту строчку, а потом взглянула в сторону дивана. Малышка лежала с широко открытыми глазами, поблескивающими в темноте, и смотрела на Лайлу.

— Любовь? — спросила Лайла, присев на краешек дивана. — Ты любовь ищешь?

Малышка закрыла глаза и ничего не ответила.

29

Стояла середина октября. Как-то утром, пока Леннарт возился с машиной в гараже — менял летнюю резину на зимнюю, — Лайла сидела в гостиной, ощущая беспокойство и тяжесть на сердце. Она поставила пластинку с веселой песней Лилл-Бабс «Крутая девчонка в шикарной упаковке», но взбодриться не удалось.

В животе у Лайлы гнездился страх, похожий на дурное предчувствие. Она прошлась по комнате, опершись на костыль, но странное ощущение не покидало ее. Ей казалось, произошло что-то ужасное, о чем она должна была догадаться. «Малышка не в порядке!» — вдруг заключила она. Ковыляя к лестнице в подвал, Лайла с каждым шагом все больше верила в свои опасения, что несчастное дитя окончательно отрешилось от мира, перейдя в мир иной.

Лайла ускорила шаги. Может, еще не поздно ее спасти?

На пятой по счету ступеньке Лайла неаккуратно поставила костыль, и он соскользнул вниз, как только она перенесла на него вес тела. Лайла со всего размаху рухнула на пол подвала. Ударившись головой о ступеньку, она скорее услышала, чем почувствовала, как в шее что-то хрустнуло.

Шаги. Легкая крадущаяся поступь. Спина пылает от нестерпимой боли, головой не пошевелить, руки не двигаются. Лайла открыла глаза и увидела склонившуюся над ней девочку.

— Малышка, — просипела Лайла, — милая, помоги. Кажется, я… сломалась.

Девочка посмотрела Лайле в глаза необычайно долгим, изучающим взглядом. Она наклонилась еще ближе, будто стараясь заглянуть поглубже. Словно искала что-то внутри зрачков Лайлы. Глаза Малышки показались Лайле двумя бездонными синими колодцами. На мгновение боль отступила.

В затуманенном сознании Лайлы родилась мысль: «Она может исцелять. Она может снова сделать меня целой. Она — ангел».

— Помоги мне! — дрожащими губами взмолилась Лайла.

— Ничего не видно. Не видно, — проговорила девочка, резко выпрямившись.

Вдруг краешком глаза Лайла заметила в руках у девочки какой-то предмет. Молоток. Она попыталась закричать, но из груди вырвался лишь слабый стон.

— Не надо, — шептала Лайла. — Что ты делаешь? Зачем…

— Тихо! — приказала Малышка. — Открыть! Смотреть.

И с этими словами она ударила Лайлу молотком по виску. Затем еще один удар, и еще, и еще… Лайла больше ничего не чувствовала. И не видела. Она ослепла. Но ее слух, будто витавший в спертом воздухе подвала, продолжал улавливать звуки: недовольное кряхтение, удаляющиеся шаги.

Лайла перестала понимать, где верх, где низ. Она будто плыла в невесомости, и только слух удерживал ее на поверхности тонкой нитью, готовой вот-вот оборваться.

Она услышала, что девочка кладет что-то на пол. Слух предположил, это — гвозди. Пять штук. Что-то острое царапнуло кожу. Кто-то вдохнул поглубже, и последнее, что успел уловить слух, — звон металла и громкий треск черепной коробки, расколотой острием гвоздя.

Оставшиеся гвозди забивались уже в полной тишине. Через час Леннарт вернулся из гаража и спустился в подвал. Он даже вскрикнуть не успел.

30

В определенном смысле Джерри повезло. Сам того не подозревая, он создал себе железное алиби. Иначе его бы точно сделали главным подозреваемым в обширном расследовании, которое устроила полиция.

В тот день ему просто надоело сидеть дома и он отправился в боулинг. Из знакомых вокруг никого не оказалось, поэтому Джерри провел пару часов за столиком, заказав себе кофе и бутербродов, листая газеты и посматривая на игроков, неумело пытающихся выбить страйк. Из боулинга Джерри отправился в супермаркет, где полчаса провел в отделе с дисками, купив себе несколько новых фильмов. Потом он зашел в дешевый продуктовый, где по старой привычке набрал полную корзину лапши быстрого приготовления и консервированных равиоли. По дороге домой Джерри вдруг пришло в голову зайти в магазин с товарами для дома, где он побродил между полками и в итоге приобрел новую подушку.

Намеренно спланировать все настолько идеально ему бы ни за что не удалось. Все перемещения Джерри в тот день с легкостью подтверждались персоналом боулинга, продавцами и кассирами, а также чеками. Единственным основанием для подозрений полиции как раз и стал тот факт, что уж слишком гладко все выходило, особенно для такого отшельника. Но за это ведь не сажают.

Вернувшись домой и выпив банку пива, Джерри позвонил родителям. Полиция потом проверила этот звонок, который продлил алиби Джерри еще на полчаса. За полдня тела Леннарта и Лайлы уже так сильно остыли, что было очевидно: убили их утром, а значит, Джерри сделать этого никак не мог.

Трубку никто не поднял, и поэтому Джерри сделал последний в тот день незапланированный гениальный ход. Он оседлал мотоцикл и поехал навестить сестренку.

У следователей еще некоторое время оставались подозрения, что Джерри в курсе про трупное окоченение и что он специально позвонил в полицию как можно быстрее, дабы криминалисты назвали временем смерти ту часть дня, на которую у него имелось алиби.

Разумеется, по дороге к родителям Джерри ни о каком трупном окоченении не думал. У него вообще никаких мыслей в голове не было. Тем и хороша езда на мотоцикле. Мчишься себе с бешеной скоростью, а ход мыслей останавливается.

Подъехав прямо к крыльцу, Джерри сразу обратил внимание на то, что в кухне свет не горит, а из-за одеяла, закрывающего подвальное окошко, пробивается слабый свет. Он постучал — без ответа. Нажал на ручку, и дверь подалась. Не заперто.

— Эй! — закричал он, переступив порог. — Есть кто дома? Тишина.

Джерри снял кожаную куртку и повесил ее на вешалку, сколоченную Леннартом и казавшуюся ужасно нелепой. Он заглянул в кухню и гостиную — никого. Джерри ума не мог приложить, куда делись родители. Насколько ему было известно, с того самого дня, когда он впервые сыграл сестренке на гитаре, Леннарт с Лайлой больше ни разу не оставляли девочку одну.

Неужели они уехали и взяли ее с собой?

Но ворота гаража закрыты, следовательно автомобиль на месте.

Решив больше не гадать, Джерри подошел к двери, ведущей в подвал. Он включил свет на лестнице, одновременно прислушиваясь: дверь была приоткрыта и снизу раздавалось какое-то жужжание.

Распахнув дверь, Джерри стал спускаться по лестнице. Пройдя всего пять ступенек, он начал медленно сползать по стене еще до того, как его мозг успел зафиксировать увиденное. Во рту моментально пересохло, а дыхание перехватило.

Леннарт с Лайлой, а точнее, тела, судя по одежде принадлежавшие Леннарту и Лайле, лежали рядышком у подножия лестницы. Пол вокруг них был алого цвета. В луже крови валялись инструменты: молоток, пила, стамеска.

Вместо голов — кровавое месиво. По всему полу были разбросаны фрагменты черепной коробки со слипшимися прядями где-то коротких, где-то длинных волос. На стенах подвала виднелись комочки мозговой субстанции. От головы Леннарта остался лишь небольшой осколок черепа, который держался на торчащих из-под кожи и мышц позвонках.

Терез стояла на коленках в луже крови рядом с тем, что раньше называлось головой Лайлы. Здесь работа еще не была доведена до конца. В руках девочка держала дрель, уже почти совсем разрядившуюся, — сверло вертелось еле-еле. Выжимая из дрели последние силы, Малышка пыталась просверлить отверстие за ухом. Сверло с глухим жужжанием вгрызалось в кость, а маленькая жемчужная сережка в мочке уха вибрировала в такт. Терез надавливала на инструмент, меняла направление сверла, потом она вынула его, утерла кровь с лица и, отложив дрель, взялась за пилу.

От нехватки кислорода у Джерри потемнело в глазах, и он шумно вдохнул. Терез посмотрела в его сторону, на его ноги. Джерри овладело удивительное спокойствие. Он не испытывал страха. От увиденного волосы на голове шевелились, но для Джерри это была всего лишь картинка, о которой можно сказать: «Ах, какой ужас!»

В глубине души он всегда знал, что так и будет. Что ничем хорошим это не закончится. И вот теперь все случилось. Добавить нечего. Мир таков, и нечему тут удивляться, хотя именно такого поворота событий Джерри, конечно, себе даже в страшном сне представить не мог.

— Терез, — сказал он, и его голос почти не дрожал, — сестренка, что же ты, черт побери, наделала? Зачем ты так?

Малышка опустила пилу и оглядела разбросанные по полу окровавленные ошметки — все, что осталось от голов Леннарта и Лайлы.

— Любовь, — произнесла она. — Там нет.

ДРУГАЯ ДЕВОЧКА

Драгоценные и хрупкие вещи Требуют особого обращения. Боже, что мы с тобой сделали?

Depeche Mode. «Precious»

1

Она родилась восьмого ноября тысяча девятьсот девяносто второго года. Один из последних младенцев, который появился на свет в родильном отделении больницы Эстерюда. Отделение перевели в Римсту, и роды принимала единственная оставшаяся акушерка вместе со стажером.

К счастью, все прошло без осложнений. Мария Свенссон поступила в больницу в четырнадцать часов сорок две минуты. Спустя один час и двадцать минут раздался первый крик младенца. Отец, Йёран Свенссон, как обычно, сидел в коридоре рядом с палатой, листая журнал. Предыдущие два раза он тоже предпочел не присутствовать при родах.

Сразу после четырех дня акушерка вышла из палаты и объявила Йёрану, что у них с женой родилась здоровая девочка. Отложив журнал, в котором он читал статью о выведении кроликов, Йёран вошел в палату.

Переступив порог, он совершил ошибку — огляделся по сторонам. Его взгляд упал на эмалированный лоток с окровавленными комочками ваты, и Йёран почувствовал подступающую тошноту, прежде чем успел отвести взгляд. Он плохо переносил больничный запах и вид крови. Вот почему никогда не присутствовал при родах.

Взяв себя в руки, Йёран подошел и поцеловал жену в лоб, покрытый капельками пота. На груди у нее лежала новорожденная — сморщенный красный комочек. Невозможно поверить, что это будущий человек. Он провел пальцами по влажной детской головке.

— Все прошло нормально? — спросил он жену, зная, чего от него ждут.

— Да, но пару швов наложить придется.

Кивнув, Йёран посмотрел в окно. Снаружи уже почти совсем стемнело, крупные хлопья мокрого снега липли к стеклу. Ну вот, он — отец троих детей. Два мальчика и девочка. Мария давно мечтала о дочке, а ему было все равно. Все сложилось к лучшему. Йёран проследил взглядом за струйкой воды, которая, извиваясь, прокладывала себе путь по поверхности стекла.

«Положено начало новой жизни».

Сегодня на свет появился ребенок. Его дочь. А он желал лишь одного — ощутить больше радости. Иногда он молился о том, чтобы Господь наградил его способностью испытывать больше счастья. Но Господь редко внимал его мольбам.

Только что в этой комнате свершилось чудо. Он понимал это разумом, но сердцем не чувствовал. Струйка воды добралась до самого низа оконного стекла, и Йёран повернулся к жене. Улыбнулся. Да, наверное, он доволен. Ощущает облегчение, конечно. Всё, отстрелялись.

— Значит, Тереза? Верно? — спросил он.

— Да. Тереза, — кивнула жена.

Они еще давно решили. Если будет мальчик, назовут Томасом, а девочку — Терезой. Хорошие имена, добротные. Арвид, Улоф и Тереза — их маленькое трио. Он погладил жену по щеке и вдруг заплакал, сам не зная почему. Из-за мокрого снега, хлещущего по стеклу комнаты, где только что родился ребенок. Из-за таинства, в которое никогда не будет посвящен.

Вернулась акушерка, чтобы наложить Марии швы, и он вышел из палаты.

2

Терезе был годик и два месяца, когда ее отдали в детский сад. У няни было всего шестеро подопечных, Тереза — самая младшая из них. Девочка очень быстро привыкла к новой обстановке, и уже спустя четыре дня Мария безбоязненно могла оставить ее на весь день, вернувшись к работе в зоомагазине.

Йёрана перевели в Римсту, потому что местный алкогольный магазин, где он работал, закрылся. Хуже всего, что дорога на работу занимала теперь на полчаса больше в одну сторону и он не успевал забирать детей из детского сада, о чем очень жалел.

Однако ему удалось договориться, и теперь по средам у него был сокращенный день, так что он мог забирать домой Терезу. О дочке больше всего мечтала Мария, но девочка сильнее привязалась к отцу, да и он чувствовал к ней нечто совершенно особенное.

Мальчишки были шумными и бойкими, какими и положено быть мальчишкам. В Терезе же он ценил ее сдержанность и обособленность. Из всех детей дочка более всех походила на него. Ее первым словом стало «папа», а вторым — «нет», которое она выговаривала как «не».

— Хочешь это?

— Не!

— Помочь тебе?

— Не!

— Можно, папа возьмет мелок?

— Не!

Она сама брала то, что ей нужно, и отдавала лишь тогда, когда ей было угодно. На Терезу не оказывали влияния чужие слова и ожидания, и Йёран ценил в ней это. Такая маленькая, а сила воли вон уже какая.

Иногда на работе он прикусывал губу, чуть не выпалив то, что отныне первым приходило на ум.

— Йёран, можешь принести ящик пива?

— Не!

Нет, так он не мог сказать, даже если бы очень захотел.

Арвиду было пять, а Улофу — семь. Сестренкой они мало интересовались, скорее, терпели ее присутствие. Тереза обычно вела себя тихо. Но если кто-то пытался заставить ее делать то, что она не хочет, то тут же слышались яростные «Не!», и дело могло закончиться настоящим припадком. В ее сознании имелась четкая граница дозволенного. Стоило кому-то ее пересечь, и Тереза становилась невыносимой.

Любимой игрушкой Терезы стала маленькая плюшевая змейка зеленого цвета, которую ей купили в зоопарке «Кульморден». Она назвала ее Бамбам. Как-то, когда девочке было полгодика, Арвид решил поддразнить ее и попытался отнять змейку, потянув за хвост.

Тереза крепко ухватилась за голову игрушки и закричала:

«Авви, не!» Но брат не унимался. Девочка так крепко вцепилась в змею, что свалилась ничком на пол, так и не выпустив игрушку из рук. Арвид рванул змею посильней, и она вылетела из сцепленных ладоней сестры, которая вся тряслась от злости.

Арвид подразнил сестру, качая змейкой у нее перед глазами, но девочка даже не попыталась дотянуться до игрушки, поэтому забава быстро ему надоела, и он бросил Терезе ее плюшевого друга. Она тут же сжала змейку в объятиях, ласково шепча «Бамбам» со слезами на глазах.

Казалось бы, инцидент исчерпан. Арвид тут же позабыл о сестре и полез под кровать, чтобы выудить оттуда ведерко с конструктором «Лего». Тереза тем временем поднялась на ноги и поковыляла к полке, на которой стоял стеклянный шар с фигуркой ангела и снежинками внутри.

Снежинки взметнулись вокруг ангела, когда Тереза взяла шар и понесла его к кровати. Дождавшись, когда брат вылезет из-под кровати и примостится на полу рядышком с ней, она ударила его шаром по голове, метя в висок. Невиданная для маленького ребенка злопамятность.

Шар разбился, порезав Терезе руку и поранив Арвида. Прибежавшая на крик Мария увидела сына, лежащего на полу в луже из воды и крови, в которой плавали маленькие пластиковые снежинки. Рядом с ним сидела и вторила его отчаянному воплю Тереза с окровавленной ладонью.

Арвид объяснил происшедшее примерно так: «Я отнял у нее змейку, а она взяла и ударила меня по голове». Тот факт, что между этими двумя событиями прошло не меньше минуты, он опустил. То ли забыл, то ли не придал значения.

3

Терезе исполнилось четыре. В семье подрастала полностью папина дочка, вне всяких сомнений. Нельзя сказать, что она отстранилась от матери, но по любому вопросу, а уже тем более важному, обращалась к отцу. Мальчишками занималась в основном Мария. Возила на футбольные тренировки, например. Никто из родителей не принимал сознательного решения о подобном разделении, просто так получилось.

Мария постоянно суетилась, а Йёран любил посидеть тихонько вместе с дочкой, пока та рисовала или играла в кубики. Если она задавала вопрос, он отвечал, просила о помощи — он помогал. Но не устраивал вокруг этого целого представления. Тереза обожала возиться с бисером. Йёрану пришлось обчистить магазин игрушек в Римсте, купив бисер всех возможных форм и размеров. Он даже вынудил продавцов спуститься в подсобку и откопать пару списанных коробок еще какого-то бисера. У Терезы на полке выстроился целый ряд маленьких пластмассовых коробочек — штук шестьдесят, не меньше, — по которым был рассортирован бисер согласно системе, понятной только ей одной. Она могла сидеть и целыми днями перебирать свою коллекцию.

Из бисера Тереза делала бусы, нанизывая бусинки на отдельные нитки из пряжи или на леску. Она даже научилась сама завязывать узелки. Производство бус практически не прекращалось, и главной проблемой стал сбыт готового продукта.

Бабушкам и дедушкам бусы уже подарили. Родственникам, друзьям, а также родственникам друзей — тоже. Все, кто по какой-либо, даже самой незначительной причине заслужили бусы из бисера, уже были награждены ими. В нескольких экземплярах. Единственным человеком, носившим их, стал отец Йёрана. Вероятней всего, с целью выводить из себя свою жену — мать Йёрана.

Однако потребовалось бы фамильное древо поистине библейских пропорций, чтобы спрос смог хоть как-то соответствовать предложению. Тереза производила не меньше трех бус в день. У нее над кроватью отец вбил уже целый лес гвоздиков, чтобы развешивать бусы. На стене уже почти не осталось свободного места.

Одним октябрьским вечером Йёран, как обычно, забрал дочку из детского сада. Дома Тереза тут же разложила на столе коробочки с бисером и мотки лески, а Йёран сел читать газету. Девочка, сосредоточившись, завязала узелок на одном конце лески, а затем принялась нанизывать бусины.

Пролистав газету в поисках статей о решении правительства по поводу монополии на алкоголь, но ничего не найдя, Йёран поднял голову и взглянул на дочку. Тереза решила сделать бусы, используя всего три цвета: красный, желтый и синий. Громко сопя, она ловко орудовала пальчиками, будто пинцетом, подцепляя одну бусину за другой и нанизывая их на леску.

— Крошка?

— Мм?

— Не хочешь попробовать сделать что-нибудь еще? Ведь из бисера получаются не только бусы, а у тебя их и так вон сколько!

— Мне нужно много.

— Но для чего?

Тереза замерла на секунду, зажав пальчиками ярко-желтую бусину и держа ее перед собой.

— Я же их собираю! — объяснила она, посмотрев на отца и нахмурив брови.

Она не отводила взгляда, будто бросив Йёрану вызов, а он снова уткнулся в газету. На развороте — фотография какой-то реки. Вода отравлена ядовитыми отбросами, вся живность подохла, местное население бастует.

— Папа, а почему вещи есть? — Тереза прищурилась, разглядывая бусину.

— В смысле?

Девочка еще больше нахмурилась, и выражение лица стало таким, будто ей больно. Она несколько раз шумно вдохнула через нос, сосредоточиваясь, и потом сказала:

— Если бы этой бусины не было, я бы не держала ее, так?

— Верно.

— А если бы меня не было, то эту бусину бы никто не держал, так?

— Да.

Словно загипнотизированный, Йёран смотрел на желтую точку между большим и указательным пальцем дочери. От хмурого осеннего дня за окном не осталось и следа, перед глазами лишь солнечная точка. У Йёрана зашумело в ушах, как бывает, когда погружаешься под воду.

— Почему так? — спросила девочка, покачав головой. Она обвела взглядом стол, покрытый разноцветным ковром бисера. — Всех этих бусин могло бы не быть, и могло бы не быть того, кто делал бы из них бусы.

— Да, но бусины есть, и ты тоже. Так вот уж получилось.

Положив бусину обратно в коробочку, Тереза сложила руки на груди и оглядела свои сокровища, калейдоскопом выложенные на столе.

— С тобой няня об этом говорила? — осторожно поинтересовался Йёран.

Девочка затрясла головой.

— А почему ты вдруг задумалась о таких вещах?

Тереза промолчала, не отводя глаз от пестрого бисерного поля. Вид у нее был недовольный, если не сказать злой.

— А знаешь, есть один человек, которому ты еще ни разу не подарила бусы, — произнес Йёран, наклонившись поближе к дочке. — Угадай кто?

Девочка продолжала молчать, но Йёран ответил за нее:

— Это я. Я еще не получал от тебя бус.

— Забирай все, если хочешь, — сказала девочка со слезами в голосе, опустив голову.

— Ну что ты, девочка моя… — Йёран встал со стула и опустился на колени рядом с дочкой.

Тереза обняла отца, упершись лобиком ему в грудь, и зарыдала.

— Тише, тише… — пытался он успокоить ее, но девочка не унималась. — Сделай и мне бусы, а? Хочу желтые, только из желтых бусин, идет?

В ответ Тереза ударила лбом в грудь отца так, что им обоим стало больно, и утерла слезы.

4

Поскольку день рождения Терезы приходился на позднюю осень, она пошла в школу, когда ей еще не исполнилось семи лет. Она уже умела читать, знала сложение и вычитание, так что с учебой у нее проблем не возникло. На первом же родительском собрании учительница очень хвалила девочку за серьезное отношение к заданиям и прилежание.

С физкультурой и уроками труда проблем тоже не возникло. Тереза на лету схватывала все объяснения, а уровень развития моторики у нее и вовсе был необыкновенный. Она никогда не обижала одноклассников.

— В целом, можно сказать, у Терезы все отлично, — подытожила учительница, захлопнув папку. — Она у вас девочка серьезная.

Йёран потянулся за курткой и уже начал одеваться, но Мария почувствовала, что последняя фраза прозвучала с несколько другой интонацией, и решила уточнить:

— В каком смысле, серьезная?

— О лучшей ученице и мечтать нельзя, — с ободряющей улыбкой объяснила учительница. — Но ваша девочка… Она не играет.

— Вы имеете в виду, что она сторонится других детей?

— Нет, когда у нас работа в группах, она с легкостью находит общий язык с одноклассниками. Но понимаете, даже не знаю, как сказать… Ей не нравится фантазировать. Играть, выдумывать что-нибудь. Вот я и говорю: очень уж она у вас серьезная.

Если Йёран давно принял особенности характера дочки, то Марию они очень беспокоили. Она сама была человеком общительным и опасалась, что дочка вырастет нелюдимой и замкнутой. Мария не рассматривала одиночество как склонность или сознательный выбор. Для нее одиночество означало неудачу. У Марии имелось несколько навязчивых идей, и главную из них можно было сформулировать примерно так: «Люди созданы для того, чтобы быть вместе».

Не в правилах Йёрана спорить, да к тому же он понимал: в общем-то, жена права. На работе его ценили за порядочность и надежность, но он желал бы получать больше удовольствия от общения с людьми.

Работа в алкогольном магазине как нельзя лучше сочеталась с характером Йёрана. Он стоял за прилавком, к нему подходили по очереди, он обменивался с клиентом парой слов и обслуживал заказ. Если народу было немного, он беседовал с клиентами подольше — полминуты. В рубашке и зеленом жилете Йёран выглядел представительно. Он хорошо разбирался в ассортименте, был вежлив и обходителен. Каждый день ему приходилось общаться с десятками людей, но с каждым совсем по чуть-чуть — то, что надо.

Мария, в отличие от мужа, была на короткой ноге со всеми своими клиентами. Каждый день она возвращалась с работы с целым ворохом сплетен и историй. Многие из постоянных покупателей магазина стали ее друзьями. Если бы Мария ходила на все свадьбы, дни рождения и другие праздники, куда ее приглашали, у нее не осталось бы свободного времени.

Йёран, напротив, еще за неделю начинал беспокоиться, когда на работе организовывали очередную презентацию с дегустацией новых вин. Если бы не профессиональный интерес, он бы, скорей всего, отказался от участия. Пусть лучше шлют вино на пробу по почте.

Поэтому неудивительно, что Йёран с Марией по-разному истолковали разговор с учительницей. Отец радовался, что дочка делает успехи в школе. Мать расстроилась, что у дочки в школе сложности.

Теперь Мария начала подробно расспрашивать Терезу, с кем она играет на переменах, с кем дружит в школе. Жена была столь настойчива, что Йёран надеялся, дочка соврет, наплетет что-нибудь о вымышленных товарищах и играх, лишь бы мама успокоилась. Но выдумывать Тереза не любила.

Арвид с Улофом постоянно приводили домой друзей. У многих из них тоже были младшие братья и сестры. Случалось, Мария звонила их родителям и, объяснив ситуацию, просила присылать к ним младших детей поиграть с Терезой. Йёран считал, дочь отлично справляется: она показывала маленькому гостю или гостье свои игрушки, предлагала игры и пыталась извлечь максимум пользы из навязанного ей общества.

Он с гордостью смотрел на дочь, которая брала на себя ответственность за ситуацию, не ею созданную. И тем больней Йёрану было наблюдать, как у нее ничего не получается. Тереза тщательно расставляла на игральной доске фигурки и объясняла правила, но ее гости лишь рассеянно смотрели по сторонам — им хотелось поболтать. Повисала тишина, и все заканчивалось тем, что они дергали старших братьев или сестер за рукав и просились домой.

Весной Йёрана назначили управляющим магазином. Прежний управляющий вышел на пенсию и рекомендовал на свое место именно его. Йёран и так уже давно взял на себя контроль над ассортиментом и объемом закупок, а также отвечал за контакты с частью поставщиков.

Собеседование, по мнению Йёрана, прошло так себе. Позже он узнал, что должность ему дали из уважения к его опыту, хотя у начальства были сомнения, справится ли он с ролью шефа. Йёран прекрасно понимал их.

На практике повышение означало ежемесячную прибавку в двенадцать тысяч крон. Но работы и ответственности тоже прибавилось. Больше никаких укороченных дней по средам. Они с Марией наконец-то решились взять кредит на ремонт в кухне и смогли позволить себе покупку нового автомобиля. Не подержанного, а прямо из салона.

Уже в мае Йёран начал мечтать о том, чтобы оставить должность, полученную в марте. Но если движение по карьерной лестнице началось, то требуется достаточная решимость, чтобы прервать его. У Йёрана решимости недоставало. Зажав волю в кулак, он ушел с головой в работу. Рискнув, расширил ассортимент вин в коробках, и объемы продаж моментально повысились.

В июне Йёран провел выездную конференцию по укреплению командного духа для сотрудников, откуда вернулся выжатым как лимон и проспал четырнадцать часов кряду.

Больше всего Йёрана огорчало, что теперь у него гораздо меньше времени остается для Терезы. Приходя домой совершенно вымотанным, он все равно пытался участвовать в жизни детей, но что-то важное ушло из их отношений, и у него уже не хватало сил выяснить, как это вернуть.

Тереза унаследовала от повзрослевших братьев конструктор «Лего», из которого методично строила всевозможные вариации моделей, благо Мария сохранила книжечки с инструкциями. Теперь ее игры всегда сопровождал записанный на кассету голос Аллана Эдвалля, раз за разом читающий ей «ВинниПуха».

Иногда Йёран просто заходил в детскую, садился в кресло и наблюдал за дочкой, слушая щелчки, которые издавали кирпичики «Лего», когда Тереза скрепляла их вместе, и низкий бархатистый голос Эдвалля. В такие моменты Йёран снова ненадолго — пока не засыпал — ощущал, как они близки с дочкой.

5

Тереза училась во втором классе, когда в школе организовали дискотеку-маскарад на хеллоуин. Из угощения — лимонад и конфеты. За лучший наряд посулили приз. Мария почему-то узнала обо всем в последний момент. Вернувшись с работы в пять часов, она увидела предназначенную родителям записку: праздник начнется в шесть, то есть через час.

У Йёрана на работе проходила инвентаризация, поэтому Мария ждала его домой поздно вечером. Полная решимости и оптимизма, она усадила дочку на стул и спросила, кем та хочет быть.

— Никем, — ответила Тереза.

— Нет, я имею в виду, на маскараде. Чей ты хочешь костюм?

— Ничей.

— Но у нас есть куча всего. Давай оденем тебя привидением или монстром, да кем угодно! Выбирай!

Покачав головой, Тереза поднялась со стула, собираясь вернуться к себе в комнату, но Мария заставила ее снова сесть.

— Дочурка, любимая, все дети придут на маскарад одетые кем-нибудь. Ты хочешь быть единственной, у кого не будет костюма?

— Да.

Мария потерла виски. Не то чтобы ей было тяжело. Просто желание дочери представлялось ей абсурдным. Мария не могла назвать ни одной причины, по которой ребенок не хотел бы пойти на маскарад в костюме. Но она удержалась от резких замечаний и сделала то, что делала, возможно, слишком редко. Она задала вопрос:

— Хорошо. Объясни мне, пожалуйста, почему ты не хочешь идти в костюме?

— Просто не хочу, и все.

— Но почему? Это же так весело, ты можешь одеться кем-нибудь другим!

— Я не хочу быть никем другим.

— Но это же маскарад, там все в кого-то переодеваются.

Без костюма туда нельзя.

— Значит, я не пойду.

Позиция Терезы была столь же ясна, сколь неприемлема для Марии. Позволить дочке по собственной прихоти превратиться в изгоя она не могла. Тереза слишком мала, чтобы понимать, чем ее нынешнее поведение может обернуться в будущем, поэтому долг Марии вмешаться и не допустить этого.

— Значит, так, — произнесла она. — Ты пойдешь на маскарад, и ты будешь в костюме. Прими это как факт. Теперь только осталось решить, в кого ты переоденешься, ну?

— В банан, — ответила Тереза, глядя на мать.

Будь у Марии иное чувство юмора, она бы посмеялась от души над демонстративным ответом маленькой упрямицы, а потом подобрала бы ей желтый костюм. Но Марии было не до шуток.

— Хорошо, — кивнув, горько сказала она. — Не хочешь сама выбирать, я сделаю это за тебя. Сиди, я сейчас вернусь.

Возможно, некоторые черты характера достаются нам от родителей. В таком случае страсть к упорядочиванию была у Терезы от матери. Мария быстро нашла в шкафу большую коробку, подписанную «Маскарадные костюмы». Арвид с Улофом, в отличие от сестры, не имели ничего против переодеваний. Через несколько минут Мария вернулась в кухню с гримом красного и черного цвета, черным плащом и пластиковыми зубами с выдающимися клыками.

— Будешь вампиром, — объявила она дочке. — Ты ведь знаешь, кто такие вампиры, да?

Тереза кивнула, и Мария восприняла это как знак одобрения.

Йёран вернулся домой в восемь, и прямо на пороге Мария попросила его съездить в школу, забрать дочку с дискотеки. Он развернулся и на автомате пошел обратно к машине. Неделя на работе выдалась такая, что он чудом дожил до пятницы.

Когда Йёран подъехал к школе, из спортзала доносилась громкая музыка, а у входа играли в догонялки переодетые ведьмами и привидениями дети. Йёран потер глаза и проморгался. Ему нужно сейчас войти в этот сотрясаемый музыкой зал, полный разгоряченных детей и их дружелюбных родителей. Нет, он не выдержит. Больше всего сейчас ему хотелось оказаться дома, но он должен превозмочь себя и увезти дочь. Собрав остаток душевных сил, Йёран поднялся на крыльцо и вошел внутрь, кивками и улыбками приветствуя других родителей, с радостью организовавших этот маленький ад.

Полутемный зал освещали разноцветные лампочки. Пол был усыпан леденцами и попкорном. Дети из младших классов, одетые разнообразными монстрами, бегали друг за другом по залу под песню Маркулио, где речь шла о том, как он, катясь по склону на лыжах, въехал в елку и повредил свой «инструмент». Йёран прищурился, пытаясь найти в этой толпе дочку. Ему пришлось сделать круг по залу, прежде чем он обнаружил Терезу, одиноко сидящую на стуле у стеночки со сложенными на коленках руками. Ее глаза были обведены черным, а рот казался распухшим. Из уголков губ текла нарисованная кровь.

— Здравствуй, дочка. Ну что, поедем домой?

Тереза взглянула на отца. Ее глаза сверкали, выделяясь на фоне черных кругов. Она поднялась со стула, и отец протянул ей ладонь. За руку она его брать не стала, но пошла за ним к выходу.

Йёран с облегчением захлопнул дверцу машины. Наконец они снова одни, и все звуки приглушены. Тереза сидела на пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой.

— Ну, как все прошло? — спросил он, покосившись на дочку.

Тереза промолчала. Йёран завел автомобиль и вырулил со школьной парковки. Когда они выехали на шоссе, он поинтересовался:

— Конфет-то поела?

Тереза что-то пробормотала в ответ.

— Не понял, повтори.

Снова неразборчивое бормотание. Йёран взглянул на дочь:

— А что у тебя во рту?

Тереза открыла рот и показала вставные пластиковые зубы с клыками вампира. У Йёрана по спине побежали мурашки. На секунду ему показалась, что она выглядит отталкивающе.

— Ты уже можешь их вынуть, дорогая, а то папа не понимает, что ты ему говоришь.

Вынув зубы, Тереза зажала их в кулаке, но по-прежнему молчала.

— Так что, вас угощали леденцами? — попробовал Йёран еще раз.

Девочка кивнула. Уставший Йёран выдумал лишь одну фразу, которой смог продолжить этот диалог:

— Вкусно было?

— Я не могла попробовать.

— Почему же?

Тереза подняла руку с зажатыми в кулаке зубами и показала отцу. У Йёрана защемило в груди.

— Детка, ты ведь могла их вынуть… и поесть конфет, — сказал он с грустью.

Тереза покачала головой и до самого дома не произнесла больше ни слова. Лишь когда Йёран заглушил мотор и они остались одни в темноте и тишине, она произнесла:

— Я говорила маме, что не хочу идти. Я говорила ей!

6

Семья Терезы жила в одном из новых домов, которые построили на месте бывших полевых угодий. От ближайших соседей их отделяла тонкая полоска леса. В лесу было два больших камня, а вернее, даже две скалы. Одна из них располагалась над другой таким образом, что под ними образовалось что-то наподобие грота. Той осенью, когда Терезе должно было исполниться десять, она стала все больше времени проводить в этом лесном убежище.

Однажды в конце сентября Тереза сидела в гроте и сортировала разноцветную листву. Вдруг чья-то тень заслонила выход. Подняв голову, она увидела мальчика своего возраста.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила Тереза, мельком оглядев его и снова вернувшись к листьям.

Мальчик молчал и не уходил. Выглядел он как-то странно — на нем была голубая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Тереза попыталась сосредоточиться, но сложно делать что-то, когда на тебя смотрят. «Когда он уже уйдет?»

— Сколько тебе лет? — спросил мальчик.

— Десять. Будет через месяц. И одну неделю.

— А мне уже две недели назад десять исполнилось, — гордо заявил мальчик. — Значит, я тебя старше на целых семь недель. Тереза равнодушно пожала плечами. Этим мальчишкам лишь бы хвастаться. Вдруг сортировка листьев, поглощавшая ее внимание еще пять минут назад, показалась Терезе занятием для малышей. Она сгребла листья в кучу, но покинуть свое укрытие все равно не могла — незнакомый мальчик загораживал выход.

— Я теперь тут живу, — мрачно произнес он, оглянувшись в сторону домов.

— Где?

— Вон там. — Он кивком указал на соседский дом. — Мы только вчера приехали. Вроде эти камни к нашему участку относятся. Но ты можешь тут играть, если хочешь.

— Не тебе решать.

Мальчик посмотрел себе под ноги и глубоко вздохнул:

— Нет, действительно не мне.

Тереза никак не могла взять в толк: то он хвастается, то стоит поджав хвост, будто боится, что его ударят.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Юханнес.

«Безопасное имя, — подумала Тереза. — Не то что Микке или Кенни». Она поднялась на ноги, и Юханнес подвинулся, чтобы она смогла выйти из грота. Теперь они стояли друг против друга. Мальчик ворошил листву носком обуви. Его кеды смотрелись практически новыми.

— А мое имя узнать не хочешь? — удивилась Тереза.

— Ну и как тебя зовут?

— Тереза. Я тоже тут живу. Вон там, — показала она на свой дом.

Юханнес проследил за ее рукой, а потом продолжил пинать листву. Терезе хотелось домой, но она вдруг почувствовала, что должна взять шефство над Юханнесом. Уж больно неудобной выглядит его рубашка.

— Давай поиграем? — предложила Тереза.

— А во что ты обычно играешь? Я ничего такого особенного не умею, — пожал плечами сосед.

— Настольные игры любишь?

— Ага.

— А в шашки умеешь играть?

— Конечно. У меня здорово получается.

— Здорово, это как?

— Ну, я обычно выигрываю.

— Я, вообще-то, тоже. У папы.

— А я у мамы.

Тереза сбегала домой и вернулась с доской для шашек. Юханнес уже забрался в грот и ждал ее, усевшись на землю. Это ей совсем не понравилось. Грот принадлежит ей. Но Тереза вспомнила, как папа говорил ей, что камни относятся к соседскому участку, значит Юханнес прав и она не может прогнать его. Ну разве что чуть-чуть.

— Двигайся, это мое место, — потребовала Тереза.

— Где мне тогда сидеть?

— Там, — показала она на дальнюю стенку грота.

Юханнес встал, и она увидела, что он сидел на куче листьев, собранных ею. Теперь мальчик сгреб листья в охапку и перенес на новое место. Сначала он взбил их, потом пригладил ладонью и уселся сверху. Тереза все еще злилась, что он занял ее грот.

— Штаны запачкать боишься? — фыркнула она, решив поддразнить соседа.

— Да.

Прямой ответ обескуражил ее, и Тереза не нашлась, что еще сказать. Она положила доску на землю и уселась напротив Юханнеса. Они молча достали шашки и расставили их по местам.

— Начинай, ты же младше, — предложил Юханнес. У Терезы аж уши покраснели, и она прошипела:

— Начинай ты, ведь доска моя.

— Нет, ты начинай, ты же девчонка, — покачал головой Юханнес.

Уши Терезы пылали. Она уже готова была подняться и уйти, но тогда бы ей пришлось оставить ему доску.

— Нет, ты начинай, ты ведь самый глупый! — выпалила она. Юханнес уставился на нее, открыв рот. А потом сделал неожиданную вещь: прыснул со смеху. Тереза удивленно глядела на него. Успокоившись, он без дальнейших возражений сделал первый ход. «Его не разберешь», — подумала Тереза.

Первую партию она проиграла и согласилась ходить первой во второй. Ведь в предыдущей игре он ходил первым, как самый глупый. Вторую партию Тереза тоже продула. Юханнес играл по-особенному, будто просчитывал все ходы далеко наперед.

Еще раз играть ей уже не хотелось, но Юханнес уговорил ее со словами: «Всего одну партию! Победишь в ней, значит все выиграла».

Они сыграли еще раз. Тереза победила, но у нее сложилось четкое впечатление, что Юханнес поддавался. Начало темнеть. Она сложила шашки, сказала: «Пока» — и убежала домой, оставив соседа одного в гроте.

7

Всего за пару недель они стали неразлейвода. А как могло быть иначе? Юханнес отличался от других мальчишек, да и Тереза, повзрослев, поняла, что не такая, как все. Девочка честно пыталась подстроиться под одноклассников, но у нее редко получалось.

В школе ее не дразнили, не избегали, но она не была одной из них. Тереза тоже умела делать трюки со скакалкой, а на качелях она взлетала выше других девчонок в классе, но считалось не это. Болтовня, смешки, шушуканье — вот что ей не давалось. А когда она пробовала притворяться, выходило грубо и неловко. Поэтому Тереза решила больше не пытаться.

Единственной из одноклассниц, кто искал ее компании, была Мимми. Но у девочки была поношенная одежда, вечно немытая голова, и считалось, что она немного того, ведь мама у нее — наркоманка. Поэтому Тереза вежливо отказала ей. Мимми настаивала, и пришлось действовать жестче.

Юханнес тоже выделялся среди других детей. Поначалу он казался неприятным из-за своей чудаковатости, но стоило копнуть поглубже, как выяснилось, что он особенный. В хорошем смысле. О школе они с Терезой никогда не разговаривали. Она знала, что он ходит в Вальдорфскую школу в Римсте, вот, пожалуй, и все. Одноклассница Терезы как-то обмолвилась, что ученики там все больные на голову и только и делают, что возятся с глиной.

Юханнес тоже любил учиться. Он много читал, в основном о войне и про птиц. Нередко случалось, они с Терезой обсуждали что-то, спорили или строили догадки, а на следующий день Юханнес уж готов был все разъяснить, отыскав нужную информацию. Например, однажды он рассказал Терезе, что бывают муравьи-рабочие и муравьи-солдаты, а царицей муравьев может стать только самка.

Чаще всего Юханнес с Терезой играли в лесочке, разделявшем их участки. Они постоянно соревновались: кто прицельней метает шишки (Юханнес), кто быстрее бегает (Тереза), кто может назвать больше животных, начинающихся с какой-нибудь конкретной буквы (чаще всего Юханнес). В игры, где требовалась фантазия или можно было испачкаться, они не играли. Зато они очень много разговаривали друг с другом.

Однажды Юханнес почему-то не пришел играть, как обычно, после школы, и Тереза решила зайти за ним. Подойдя к его дому, она позвонила в дверь. Открыла ей мама Юханнеса — худенькая, маленького роста женщина, с испугом во взгляде. Глаза у нее были большие, и они странно подергивались, будто она хотела моргнуть, но не могла. Мама Юханнеса сказала, что сын вот-вот приедет домой, предложив девочке зайти и подождать его внутри.

Заходить в дом Терезе совсем не хотелось. В прихожей царил полумрак, а запах оттуда шел какой-то уж слишком стерильный. Все это настолько не походило на обстановку дома семьи Свенссон, что Терезу передернуло. Она решила подождать друга, усевшись на садовую ограду.

Не прошло и десяти минут, как к дому подъехал черный автомобиль. Красивая блестящая машина отличалась необыкновенно тихим ходом. Она остановилась всего в нескольких метрах от Терезы, водительская дверца открылась, и из салона вылез мужчина в костюме и галстуке. Невысокого роста, широкоплечий, он смотрелся как герой комикса. Черты лица ясно очерчены, будто и вправду его нарисовали.

Мужчина улыбнулся Терезе, обнажив белые зубы. Улыбка тоже казалась нарисованной.

— Слезь с ограды, пожалуйста, — попросил он, и Тереза мигом соскочила на землю. Он подошел к ней и, протянув руку, сказал: — Тебя зовут…

— Тереза, — представилась девочка, вложив ладошку в теплую и сухую ладонь мужчины. Она и сама не поняла почему, но вдруг присела в реверансе, чего никогда не делала. Колени будто сами подогнулись.

— Вы с Юханнесом дружите, верно? — догадался мужчина, не выпуская ее руки. Тереза покосилась на друга — мальчик тоже вышел из машины и прислонился к капоту, выжидая. Она кивнула. Тогда мужчина отпустил ее ладонь со словами: — Понятно, ну тогда я не буду вам мешать. Бегите играйте.

Повернувшись, мужчина зашагал к дому, а дети остались стоять как вкопанные. Лишь когда входная дверь захлопнулась, Юханнес оторвался от капота и подошел к Терезе.

— Мой отец, — произнес он, будто извиняясь. — А ты что здесь делаешь?

— Тебя жду.

— Ты в дверь звонила?

— Ага.

— Не стоило. — Юханнес покосился в сторону дома и скривил лицо. — Мама сразу так реагирует… В общем, не надо к нам заходить.

— Хорошо, больше не буду.

Подняв плечи, Юханнес тяжело вздохнул. Когда он так делал, всегда казался на несколько лет старше.

— Чем займемся? — спросил он Терезу.

Кое-что произошло, и теперь она могла произнести это. К тому же похолодало, поэтому ничего странного в ее предложении не было, просто она никогда еще не говорила этого раньше.

— Пойдем у меня дома поиграем, — пригласила Тереза.

8

Зимой, если на улице было слишком неуютно, они проводили время дома у Терезы. Поначалу Арвид с Улофом дразнили их, кричали: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» — спрашивали сестру: «А где твой дружок?» — но быстро перестали, увидев, что Тереза с Юханнесом не обращают на них внимания.

Чаще всего они играли в настольные игры: «Монополию», реверси, морской бой или просто в кости. Несколько раз они пробовали сыграть в шахматы, но Тереза была гораздо слабее Юханнеса, который завершал партию всего за десять ходов. Поэтому от шахмат они отказались.

— Тут главное — стратегия, — стесняясь, объяснил Юханнес. — Меня папа научил, но я бы во что-нибудь другое поиграл. Ближе к весне дети снова перебрались в грот. Юханнес увлекся книжками о Гарри Поттере и дал Терезе почитать одну из них. Девочке история не понравилась. Там ведь все неправда! Ей было жаль главного героя, которому пришлось нелегко, но, прочитав эпизод, где великан Хагрид появляется на летающем мотоцикле, Тереза решительно отложила книгу. Такого в жизни не бывает.

— Но ведь это понарошку, — объяснял Юханнес. — Это выдумка.

— И зачем читать про выдумки?

— Потому что это здорово!

— Мне так не кажется.

Юханнес насупился и стал ворошить палкой груду камней, которую они вместе собрали.

— Как же тогда твой любимый Робинзон Крузо? Ведь он тоже выдумка, а?

— А вот и нет!

— А вот и да! Его история — выдуманная. Я в «Национальной энциклопедии» прочел.

Опять эта «Национальная энциклопедия». Как только Юханнесу требовалось что-нибудь доказать, он тут же заводил речь про «Национальную энциклопедию». Мальчик объяснил Терезе, что «Национальная энциклопедия» — это много-много толстых книжек, в которых написано обо всем. Тереза ни разу не видела этой энциклопедии и уже начала сомневаться, существует ли она на самом деле.

— Ладно, — согласилась она. — Но такое могло случиться в настоящей жизни. А сов, которые почту приносят, не бывает.

— Почему это? О почтовых голубях слышала?

— А летающие мотоциклы? И волшебные зонтики! О них тоже в твоей дурацкой энциклопедии написано?

Юханнес сложил руки на груди и уставился себе под ноги. Тереза осталась очень довольна собой. Обычно последнее слово в любом споре оставалось за ним, но на этот раз она его переспорила. Подтащив к себе ящик с камнями, Тереза, напевая, стала сортировать их по размеру.

Она очень увлеклась, когда вдруг услышала странный звук. Будто лягушка квакает или кто-то подавился. Взглянув на Юханнеса, она увидела, что плечи мальчика ходят вверх-вниз. Смеется над ней? Тереза тут же попыталась выдумать какую-нибудь ядовитую реплику, но потом поняла, что он плачет, и злость улетучилась.

Юханнес плакал особенным образом. Почти механическое «ы-хы-хы» вырывалось из груди, а плечи подскакивали в такт звукам. Если бы не слезы, текущие по щекам, могло бы показаться, что это плохая пародия на рыдания. Тереза не понимала, как ей реагировать. Она бы с радостью утешила его чем-нибудь, но не знала чем. Поэтому она просто сидела и смотрела, как он вытряхивает из себя печаль, оплакивая что-то, о чем Тереза не имела представления.

— Давай притворимся… — начал мальчик, переведя дух и вытерев слезы рукавом куртки.

— Кем?

— Мертвыми.

— И что для этого нужно делать?

— Просто лечь и притвориться, что нас больше нет. Или можем притвориться, что нас хоронят.

Юханнес лег на землю и вытянулся. Поразительно: испачкать одежду он сейчас не боялся. Тереза легла рядом, уставившись на неровный каменный свод грота. Тянулись минуты. Тереза попробовала ни о чем не думать и с удивлением обнаружила, что у нее получается.

— Теперь мы мертвы, — объявил Юханнес.

— Да, — согласилась Тереза.

— Мы лежим вместе в одной могиле, а все уже разошлись по домам.

— Разве мы можем разговаривать? Ведь мы мертвые.

— Мертвые могут разговаривать друг с другом.

— Вот уж не думаю.

— Давай притворимся, что могут.

— Ладно.

Тереза смотрела на каменный свод и пыталась представить, что это земля. Не выходило. Тогда она представила, что они лежат в древней могиле викингов, сложенной из камней. Сработало. Вот она лежит, погребенная в каменном кургане. Ей понравилось новое ощущение.

— Мы — мертвецы, — произнес Юханнес.

— Ага.

— Никто не придет к нам и не будет ничего от нас требовать.

— Точно.

— Все про нас забыли.

Постепенно звуки растворились, и Тереза погрузилась в полную тишину. Она больше не переживала из-за потерявшихся кроссовок, больше не боялась темноты под кроватью, ее вообще больше ничего не волновало. Ее накрыло спокойствие. Как просто быть мертвой! Наверное, она немного вздремнула, потому что голос Юханнеса донесся до нее будто издалека:

— Тереза?

— Чего?

— Когда мы вырастем… мы ведь поженимся, да?

— Да. Только сейчас нам нельзя об этом разговаривать. Мы же мертвые.

— Конечно. Но потом мы поженимся. И умрем в один день.

И нас похоронят вместе.

— Хорошо.

9

В пятом классе сразу после каникул детям задали сочинение о том, как они провели лето. Тереза в деталях описала, как они всей семьей ездили в водный парк аттракционов в Скаре, хотя поездка заняла всего три дня и Терезе там ужасно не понравилось. В последних строчках сочинения девочка вкратце упомянула, что летом она еще купалась, каталась на велосипеде и играла в настольные игры. Все это она делала вместе с Юханнесом, и заняло это основную часть каникул. Но имя своего друга она в сочинении не указала.

Разумеется, одноклассники знали, что она дружит с Юханнесом. В маленьком городке ничего не утаишь. Но таким другом нельзя было похвастаться. Он носил отутюженные рубашки с коротким рукавом, а на торчащих из шорт худых мальчишечьих ногах носки были натянуты чуть не до колена. Когда им с Терезой на улице встречались сверстники, он сразу становился неуклюжим и вел себя странно. У Юханнеса был велосипед с двадцатью четырьмя передачами, но даже это не спасало. Поэтому Тереза решила не писать о друге. Пренебрежительные усмешки и нескрываемое презрение — вот чем их встречали на улицах городка. Сочинение Терезы могли зачитать перед классом, и девочке вовсе не хотелось услышать хихиканье или увидеть, как одноклассники суют в рот два пальца, делая вид, будто их тошнит.

Сочинение Терезы можно было бы назвать неискренним, но ведь она всего лишь опустила детали, которые грозили выставить ее в невыгодном свете, и наполнила рассказ тем, что нормально, тем, что принято делать на каникулах.

Например, поездка в парк развлечений — это принято. И описывать, как захватывает дух, когда скатываешься с высокой водной горки, — тоже, пусть она на самом деле и не скатывалась с нее. И жаловаться на тесноту в кемпинге — тоже нормально, но не на отца, на которого она ужасно злилась, — за всю поездку он ни в чем не принял участия, постоянно ссылаясь на усталость.

И тем не менее нельзя назвать ее сочинение о лете лживым. Каникулы прошли отлично, только Тереза не хотела рассказывать, благодаря чему или кому. В изложенной ею истории не было ни одного слова лжи, вот только правда выглядела несколько иначе.

На Рождество Юханнесу подарили игровую приставку «Плейстейшн-2», и многое изменилось. Еще летом они по обоюдному молчаливому согласию прекратили ходить в грот — выросли из него. Поэтому осенью нужно было придумать новое место для игр.

После того как по деревне пошли слухи о чудаковатой парочке, Арвид с Улофом спуску Юханнесу не давали, поэтому водить друга к себе домой Тереза перестала. Бывать в гостях у Юханнеса девочка не любила — атмосфера у него дома портила ей настроение, даже пугала ее.

Теперь они много катались на велосипедах. Исследовали нехоженые тропинки, полуразвалившиеся постройки и заброшенные гравийные карьеры или ехали навестить овец, которые паслись на лугу в нескольких километрах от их городка. Иногда они заезжали в Эстерюд и однажды зашли в местную библиотеку. Городок был крошечный, но библиотеку в нем выстроили основательную: несколько отделений, укромные уголки для чтения, столики с шахматными досками.

Вечера становились все короче, и теперь Юханнес с Терезой ехали в библиотеку сразу после школы. Они брали шахматную доску и играли на ней в шашки — здесь у Юханнеса не было такого очевидного преимущества, как в шахматах, — или читали, или тихонько разговаривали.

Так бы и продолжалось, если б Юханнес не получил в подарок игровую приставку. Зима подходила к концу, и Тереза была вынуждена проводить все больше времени дома у соседей — только так она могла побыть с другом.

Здесь ее окружали гладкие кожаные диваны и натертые до блеска стеклянные журнальные столики. Мама Юханнеса крадучись входила в комнату с подносом: на нем стаканы с соком и печенье. Крутой парень по имени Макс Пэйн лихо расстреливал врагов на экране телевизора. Пальцы Юханнеса порхали над кнопками и рычагами на пульте управления. Тереза ужасно мерзла. Ей приходилось каждый раз закутываться в одеяло, наблюдая за тем, как ее друг бойко передвигается по полным преступников кварталам Нью-Йорка.

Юханнес раздобыл игру «Железный кулак — 4» и пульт для второго игрока. Теперь Тереза тоже могла участвовать, и они устраивали поединки друг против друга. У Терезы выходило неплохо, она прекрасно понимала все правила и даже иногда выигрывала, но уже через пять минут ей становилось скучно, а Юханнес мог сидеть за приставкой целыми днями.

Тереза еще одевалась в прихожей, а мама Юханнеса уже заходила в детскую с небольшим портативным пылесосом, чтобы убрать за ней рассыпанные крошки от печенья. По дороге домой — всего метров двести — Терезе хотелось плакать, но она всегда сдерживалась.

Одним майским днем Тереза стояла у себя на участке и не знала, куда ей пойти. Перед ней — гараж, к которому прислонен ее велосипед. Налево — тропинка к дому Юханнеса. Направо — дорога, ведущая к шоссе. Позади — ее собственный дом. И ни в одну из сторон ей идти не хотелось.

Безвольно опустив руки, она стояла на лужайке. Ее влекло только вверх или вниз. Провалиться сквозь землю или взмыть в небо. Но оба пути закрыты для нее. Тереза жалела, что она не крот и не птица, что она не кто-то другой. Что у нее даже нет способности притвориться кем-то из них.

Минут пять Тереза простояла не двигаясь. Одна мысль в голове обрела ясные очертания и сложилась в целую фразу. Она произнесла ее про себя и повторила несколько раз.

«Мне некуда податься». «Мне некуда податься».

Тереза раскачивалась взад и вперед. Даже подумала, а не упасть ли ничком, не выставив руки, чтобы проверить: вдруг земля под ногами разверзнется. Но этого не произойдет. Не стоит и пытаться. Девочка развернула свое тело влево и заставила ноги пойти. На полпути к дому Юханнеса она свернула в лес и отправилась к гроту. Оглядев неровные стены их покинутого убежища, Тереза начала вспоминать, как они с Юханнесом играли здесь, составляя коллекции из разных предметов. От этих мыслей стало еще грустнее.

«Мне некуда податься».

Слова прилипли к ней и не желали уходить. Они крутились у нее в голове, не позволяя думать ни о чем другом. Окутанная словами, Тереза вернулась в дом, сбросила ботинки в прихожей, пошла в свою комнату и закрыла дверь. Затем она достала блокнот, который ей подарили на одиннадцатый день рождения, и написала сверху на первой странице:

«Мне некуда податься».

Тут же в голове родилась следующая фраза:

«Дороги нет».

Посасывая кончик карандаша, Тереза глядела на эти две строчки. Способность думать вернулась к ней, и она стала подыскивать фразу, которой можно было бы продолжить. И вот что вышло:

«Но надо идти».

Отложив карандаш, Тереза сначала прочла то, что получилось, про себя, а потом вслух:

«Мне некуда податься. Дороги нет.

Но надо идти».

Звучало неплохо. Считай, настоящее стихотворение. И кошки больше на душе не скребут. Будто теперь эти слова не о ней. Или нет, о ней, но в другом, более высоком значении. Будто она не просто стояла и не знала, куда пойти, а пережила какие-то сильные эмоции.

Тереза пролистала блокнот: красивая кожаная обложка заключала в себе восемьдесят пустых страниц кремового цвета. У девочки сердце замерло при мысли о том, что страницы заполнятся. Ее собственными словами. Ее собственными фразами. Еще немного подумав, она написала:

«Должен быть кто-то еще».

За этой фразой последовала еще одна, а потом еще одна. Дойдя до конца страницы, Тереза перелистнула ее и продолжила писать.

10

Летом после пятого класса все стало по-другому. У Терезы начала расти грудь, а под мышками у Юханнеса появились волосы. Теперь, если они купались на каком-нибудь уединенном пляже и приходилось переодеваться друг перед другом, им становилось неловко. Терезу это ужасно раздражало: так глупо!

Как-то раз они лежали на скале рядом с озером и обсыхали на солнце. Вдруг Тереза села, обхватила руками коленки и, упершись в них подбородком, спросила:

— Юханнес, ты что, влюбился в меня?

Мальчик широко раскрыл глаза от удивления, будто подружка всерьез спросила его, не прилетел ли он с Марса.

— Нет, — с силой выговорил он.

— Хорошо, потому что я тоже в тебя не влюблена. Но отчего тогда нам так неловко?

Тереза опасалась, что Юханнес отмахнется от нее, сделает вид, будто не понял, о чем речь, но он посерьезнел и прищурился.

— Не знаю, — признался он, покачав головой и глядя поверх воды.

Девочка посмотрела на его худое незагорелое тело: острые локти и коленки, подбородок тоже торчит, высокий лоб, полные девчачьи губы. Не! Точно не ее тип. К своему же недовольству, Тереза признавала, что ей по душе неопрятные грубоватые мальчишки.

— Хочешь меня поцеловать? — спросила она.

— Не особо.

— И все-таки.

Обернувшись к подружке, Юханнес всматривался в ее лицо, пытаясь уловить насмешку, но Тереза не шутила.

— Зачем? — недоумевал он.

Тереза пожала плечами. Когда она взглянула на его мягкие округлые губы, у нее мурашки по телу бежали. Нет, она, конечно, в него ни капельки не влюблена, но ей хочется попробовать эти губы на ощупь.

Юханнес смущенно улыбнулся и тоже пожал плечами. Потом наклонился к ней и прижался своими губами к ее губам. У Терезы немного закружилась голова. Их губы были сухими и теплыми, как корочка свежеиспеченного хлеба.

— Что ты делаешь? — закричала она, отдернув голову, когда почувствовала его язык у себя между зубами.

— Ты сама просила тебя поцеловать, — пролепетал мальчик, смутившись и не глядя ей в глаза. Щеки у него пылали.

— Да, но не так же!

— Целуются именно так.

— Правильно, если влюблены! А мы-то нет!

Юханнес тоже обхватил ноги на манер Терезы и пробурчал:

— Ну прости.

Теперь и Тереза тоже покраснела, но в основном потому, что зря накричала на друга. Она уже собралась было положить руку ему на плечо, но передумала и легонько толкнула его:

— Ладно, ничего страшного. Я сама виновата, слышишь?

— Ты сама просила, — повторил он.

— Так, — вздохнула она. — Давай просто обо всем забудем.

— В смысле? — Юханнес посмотрел на нее из своего кокона.

— Ну обо всем… Мы можем об этом забыть?

Видимо, он понял, о чем она. Забыть всю эту белиберду про мальчиков и девочек.

— Вероятно.

Боже, ну как он выражается! Не, Юханнес точно не ее тип. Будто у нее уже есть тип парня. В два прыжка она спустилась к кромке воды. Нырнув, она скорей почувствовала, чем услышала приглушенный топот побежавшего вслед за ней Юханнеса.

В октябре исчез отец Юханнеса. Пришел однажды вечером домой и сообщил, что у него есть другая, они уже давно встречаются, и он хочет начать с ней новую жизнь. Может, теперь он наконец немного повеселится. Уложив вещи в два чемодана, он сел в машину и уехал.

Именно так рассказал все Юханнес Терезе на следующий день по дороге на луг — они решили прогуляться и проверить, пасутся ли еще там овцы. Юханнес шел, засунув руки глубоко в карманы куртки и глядя прямо перед собой. Когда он закончил рассказ, Тереза спросила:

— Ты расстроился?

Мальчик остановился и уставился на носки ботинок.

— Я бы расстроился, если б он вернулся. — Юханнес поднял голову и улыбнулся широченной улыбкой. — Будет просто, черт побери, офигенно, если он больше никогда не появится у нас на пороге.

Тереза едва не отшатнулась. Таких слов от Юханнеса она еще никогда не слышала. И не подозревала, что он их вообще знает. Тень злости легла на лицо мальчика, пока у него перед глазами мелькали ему одному видимые образы.

Овцы паслись на прежнем месте, и дети перелезли через изгородь, чтобы запустить пальцы в их курчавую шерсть. У Юханнеса был отсутствующий вид, на все вопросы Терезы он отвечал односложно.

В последнее время в городке поговаривали, что в окрестных лесах объявился волк. Бродя между курчавыми овечками, Тереза пыталась представить, что она — тот самый хищник. В ее прыжке неимоверная сила, ее челюсти смыкаются насмерть. Она исчезнет, оставив после себя луг, превращенный в поле битвы. Милые маленькие овечки будут валяться вокруг — кишки навыворот.

Зачем волки так поступают? Убивают всех подряд, даже тех, кого уже не могут съесть?

Так они и гуляли: Юханнес погружен в свои мысли, а Тереза в свои. Расставшись, они не договорились, когда увидятся снова. Придя домой, Тереза стала читать о волках в интернете. Все дело в инстинкте охотника. Если бы остальные овцы стояли как вкопанные, а не бросались врассыпную, после того как волк напал на одну из них, то они бы оставались в живых.

Тереза не могла остановиться: каждый новый факт рождал новые вопросы. Она кликала на ссылку за ссылкой и через пару часов знала о волках больше, чем о каких-либо других животных. Удивительно, что в тихой, уютной Швеции до сих пор водится этот опасный, овеянный мифами хищник, пусть и в малом количестве. Это пугало. И вселяло надежду.

11

Рождественские каникулы закончились, и вечером накануне понедельника Тереза стояла перед зеркалом в ванной, разглядывая свое отражение. Как же она его ненавидит! Щеки толстые, глазки маленькие, носик вздернутый — одним словом, свиное обличье.

Вот бы кто-нибудь подсказал ей, как изменить внешность. Выщипать брови? Подвести глаза? Высветлить волосы? Если ей пообещают, что это поможет, она так и поступит. Хотя вряд ли поможет. Из свиньи обыкновенной она просто превратится в свинью разукрашенную, и станет лишь хуже. Ей уже слышались слова, какими ее будут обзывать.

Но больше всего Терезу огорчало то, как она растолстела за последние несколько месяцев. Весы показывали пятьдесят восемь килограммов, всего на четыре килограмма больше, чем в сентябре, но жир отложился на самых неподходящих местах. На животе над линией трусов теперь нависала бледная рыхлая кожа.

Из всех девчонок в классе у нее была, наверное, самая большая грудь, но, вместо того чтобы выгодно подчеркивать это достоинство, нося лифчики пуш-ап и обтягивающие кофточки, Тереза всячески пыталась спрятать свои пышные формы. Ведь из-за них она чувствовала себя гадкой и неуклюжей.

Посмотрев в глаза своему отражению, Тереза приняла решение. Все, хватит! Она перестает жалеть себя и начинает действовать. Порывшись в маминой косметике, она нашла крем-скраб, которым докрасна натерла лицо. Смыв остатки скраба, она заметила, что жирный блеск на щеках пропал на время.

Выудив из шкафа кофту на молнии с капюшоном и тренировочные штаны, Тереза надела их и сунула ноги в кеды. Она начнет бегать. Не реже четырех дней в неделю. Да, это по ней. Бежать по дороге в одиночку, истязать себя. Она станет волкомодиночкой, сильным и быстрым зверем, который тихо крадется мимо человеческих жилищ. Волк сожрет свинью, обглодает до косточек.

Когда Тереза выбежала за калитку, щеки еще горели от скраба и решительности. Через двести метров от холодного воздуха закололо в груди. Девочка стиснула зубы и продолжила бежать, то и дело спотыкаясь.

Еще через двести метров боль в груди стала нестерпимой. Тереза собралась было остановиться, но услышала приближающийся рев мопеда и заставила себя бежать дальше. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь увидел, как она сдается.

Вскоре мопед поравнялся с ней. За рулем сидел восьмиклассник Стефан, а позади него одноклассница Терезы — Дженни, которая вечно хвасталась: Стефан сказал то, Стефан сделал се. Лишь бы почаще напоминать другим, что она встречается с таким взрослым парнем.

Стефан убавил газу и ехал теперь рядом с бегущей Терезой, покрикивая: «Поддай темпу! Поддай!»

С натужной улыбкой девочка продолжала бежать из последних сил, но так медленно, что Стефану пришлось опустить ноги с подножек на землю, иначе мопед грозил завалиться набок. Терезе казалось, что ее легкие сейчас взорвутся.

— Шевели булками! — заорала Дженни, пытаясь перекричать тарахтение мопеда, и наклонилась, чтобы наподдать Терезе по заднице.

Мопед повело в сторону обочины, Тереза испугалась, шагнула вправо и поскользнулась на покрытой инеем траве. Чтобы не рухнуть в канаву, девочке пришлось сбежать в нее.

Мотор взревел, и парочка помчалась дальше. Светлые волосы Дженни развевались у нее за плечами — так мелькает белое пятнышко под хвостом у лани, спасающейся бегством.

Тереза осталась стоять в канаве и пыталась отдышаться, наклонившись вперед и уперевшись ладонями в бедра. Ей казалось, она сейчас умрет. В горле пересохло, в легких кошмарная резь, а щеки залило краской от стыда, невыносимого стыда.

Через несколько минут она отправилась домой, теперь уже пешком. Когда она развязывала шнурки на кедах в прихожей, со второго этажа спустился Йёран:

— Здравствуй, детка. Чем занималась?

— Ничем.

— Пробежка, да?

— Нет.

Пройдя мимо отца, Тереза зашла в кухню, достала из морозилки три булочки с корицей и поставила их разогреваться в микроволновку. Йёран наблюдал за дочкой, стоя в дверном проеме.

— Как у тебя вообще дела? — прочистив наконец горло, спросил он.

— Хорошо, — ответила Тереза, уставившись на крутящиеся за стеклом булочки.

— Точно? Не очень-то похоже, что у тебя все хорошо.

— Да? Ну и тем не менее это так.

Тереза развела себе какао из порошка и, когда микроволновка дзинькнула, вынула булочки, положила их на поднос и, протиснувшись мимо отца, пошла в гостиную, где поставила поднос и стакан с какао на журнальный столик перед телевизором. На канале «Дискавери» шел документальный фильм о слонах.

Йёран подсел к дочке на диван. С тех пор как он ушел с поста директора магазина, вернувшись к обязанностям рядового продавца, у него исчезли круги под глазами и он стал более доступен в роли папы. Вот только Терезе уже дела не было до его доступности. Она бы не смогла сказать, когда именно это случилось, но в какой-то момент она перестала разговаривать с отцом о чем бы то ни было действительно важном для нее.

И все же. Через пять минут, в течение которых они с отцом узнали, что слоны могут выражать чувства наподобие человеческих и что они пьют по двести литров воды в день, возникло ощущение общности. Тереза сидела вместе с отцом у телевизора, жевала булочки и запивала их какао. Ей было хорошо.

Она повернулась к Йёрану и хотела спросить: «А как у тебя дела?» Но отец заснул: рот приоткрыт, в горле что-то тихо клокочет. Увидев показавшуюся в уголке его губ слюну, Тереза поскорей отвернулась и сконцентрировалась на слонах.

Теперь в фильме рассказывалось о том, как в Азии слонов используют в качестве палачей. Они могут размозжить голову, переломать хоботом конечности — этакие машины смерти. Чувствуют как люди? Ну-ну.

12

В феврале на дороге появилась табличка: «Продается». Стрелочка указывала на дом Юханнеса. Тереза теперь редко общалась со старым другом, поэтому объявление стало для нее как гром среди ясного неба. С тех пор как отец Юханнеса съехал, она не заходила к ним в гости, но, заметив табличку, поспешила к соседям.

Дверь открыл Юханнес. При виде Терезы мальчик просиял и наскоро обнял ее:

— Привет! Заходи!

Дом было не узнать. Если раньше обувь стояла на полке по стойке «смирно», то теперь ботинки с туфлями вперемешку валялись по всей прихожей. Сняв куртку, Тереза сразу почувствовала: в доме на пару градусов теплее, чем раньше.

В гостиной журнальный столик был завален коробками с играми, поверх них — пакет с чипсами, наполовину пустой. Юханнес завалился на диван и протянул Терезе чипсы. Она взяла себе немного и уселась в кресло.

Взгляд мальчика упал на коробку от диска с игрой, и он тут же предложил:

— А давай зарубимся в «Железный кулак»?

Тереза пожала плечами, и Юханнес вскочил с дивана, чтобы включить приставку. Лишь теперь Тереза обратила внимание, что изменилась не только обстановка, но и ее друг тоже. Одежда на нем болталась свободно, даже движения стали раскрепощенней, а его улыбка больше не смотрелась так, будто ему улыбаться абсолютно нечему.

— А мама твоя где? — поинтересовалась Тереза.

— Кажется, на курсах испанского или на танцах, точно не помню.

Девочка попыталась себе это представить, но у нее не получилось. Окончательно поверить в происходящее ей помог тот самый ручной пылесос, которым так усердно раньше пользовалась мама Юханнеса. Теперь его покрывал тонкий слой пыли. Юханнес бросил ей пульт управления, и Тереза привычными движениями пробежалась по меню и выбрала своего персонажа — медведя в красной футболке по имени Кума. Юханнес, к ее удивлению, решил играть за Ли Чаолана, походившего на мужчину-фотомодель с идеально уложенными волосами. Раньше ее друг всегда выбирал Джулию Чан — героиню с небьющимися очками.

На экране показалась заставка игры, но тут Тереза нажала на паузу.

— Юханнес, вы что, переезжаете?

— Ну да. Папаша умудрился растратить все деньги и теперь требует свою половину дома, — ответил мальчик, убрав с лица отросшие волосы.

— Как это, половину дома?

— Маме нужно выкупить его долю, если она хочет, чтобы мы продолжали тут жить.

— И куда же вы переедете?

— Не знаю, будем жить в квартире в Эстерюде. После окончания средних классов я перевожусь туда в школу. А ты, кстати?

— Кстати что?

— Ну, куда в седьмой класс пойдешь?

— Видимо, тоже в школу в Эстерюде.

— Супер, может, будем в одном классе учиться!

— Ага…

Терезе вовсе не хотелось увидеть Юханнеса среди своих одноклассников, и его беззаботный тон расстроил ее до слез. Вот бы уехать куда-нибудь далеко-далеко, где ее никто не знает, и начать все сначала. Лучше бы… Да, лучше всего вместе с Юханнесом. Но сейчас еще слишком рано для этого. И слишком поздно.

— Тереза?

— Что?

— Играть будем или как?

Она нажала кнопку «Старт», и битва началась. Кума вперевалочку вышел на ринг. Ли встал в стойку. Вдруг Терезе ужасно захотелось победить. С необыкновенным неистовством ее пальцы летали по клавишам.

Но все напрасно. Ни одной волосинки не выбилось из идеальной прически Ли, когда он положил на лопатки Куму, и пинал и колотил его, пока нос медведя не задрался к небу.

У Терезы горели щеки, ей хотелось громко закричать. Что за бред! В настоящей жизни медведь давно бы разорвал этого несчастного манекена на куски, башку бы ему свернул. И весь ринг был бы залит кровью.

13

Юханнес с матерью переехали в середине мая. Тереза стояла в кладовке на втором этаже и жевала бутерброд с арахисовым маслом, следя взглядом за тем, как последний грузовик с вещами соседей исчезает за поворотом. В стекло билась муха. Вдруг Терезе стало тяжело глотать и солоноватая масса комком встала в горле. Пара секунд — и все прошло. Снизу раздался голос Марии, она звала дочку примерить платье на выпускной.

Платье, хорошо сидевшее на Терезе в мае, в июне уже едва налезало на нее. Она стояла на сцене в самом последнем ряду, вокруг — другие шестиклассники, — и делала вид, что поет «Гимн лету» вместе с остальными. Дети помладше нетерпеливо ерзали на своих местах. Быстрей бы начались каникулы!

У Арвида с Улофом выпускные были назначены на другой день, Йёран был занят на работе, поэтому на выпускной к Терезе пришла только мама и дедушка с бабушкой. На пикнике, который они потом устроили на пригорке за футбольным полем, разговаривать им было особо не о чем. Дедушка сидел на покрывале и теребил бусы, когда-то подаренные внучкой, — он до сих пор их носил. А бабушка вручила Терезе подарочную карту в «Эйч-энд-эм» на сумму в пятьсот крон.

С погодой для выпускного будто нарочно подгадали: день стоял солнечный, и по синему, как на открытках, небу плыли небольшие прозрачные облачка, а в теплом воздухе звенел детский смех. Сидя на покрывале в позе лотоса, Тереза с удивлением обнаружила, что находится в прекрасном расположении духа.

— Представляешь, впереди целое лето! Чудесно, правда? — спросила ее бабушка, положив ей руку на колено.

— Да, это здорово, — искренне ответила Тереза.

Что приключилось с ней на следующий день, она так до конца и не поняла.

Созвонившись с Юханнесом, Тереза договорилась навестить его в новой квартире. Выйдя с утра на улицу, она почувствовала необыкновенную легкость и радость, разлившуюся по всему телу. Денек стоял прекрасный, и она предвкушала велосипедную прогулку до Эстерюда — всего четыре километра. Впереди семьдесят дней каникул, будто красивые разноцветные коробочки, и ей предстоит заполнить их содержимым.

Полгода назад на двенадцатый день рождения ей подарили новый велосипед. Всего три передачи, но ей больше и не надо. Проверив, что шины хорошо накачаны, она оседлала велик и выехала на гравийную дорожку.

Камешки зашуршали под колесами, и встречный ветер начал обдувать лицо. Ей предстояло проехать километр, прежде чем начнется асфальтированная дорога, ведущая в Эстерюд. Где-то на ветке запела птица, и в голове у Терезы родилась мысль:

«У меня первый день летних каникул. И я еду на велосипеде по красивой тропинке».

Дорога вилась между полей. Набрав ходу, Тереза перестала крутить педали и просто катилась вперед. «Каникулы только начались, и я…»

Вдруг что-то изменилось.

Поначалу Тереза решила, что большая туча заслонила солнце, но небо было по-прежнему безоблачным и солнечные лучи нежно обнимали мир.

Отчего тогда ей кажется, что простирающаяся перед ней дорога вдруг растворилась в темноте? Тереза помнила наизусть каждую кочку: двести метров по равнине, потом вверх на пригорок, затем мимо загона с овцами и плавно вниз к повороту на шоссе. Но сейчас перед ней нечто совсем иное — дорога, ведущая в неизвестность. А вокруг — неизведанные просторы.

Мир Терезы до этого момента состоял из нескольких знакомых мест и соединяющих их дорог — вот и все, ее маленькая планета. Но теперь произошло что-то, отчего сперло дыхание, и ей пришлось, крепко вцепившись в руль, резко затормозить. Будто ее, раньше всегда плававшую в небольшой бухте, бросили в воду прямо посреди бескрайнего моря.

Тереза потерла глаза. «Не может быть. У меня что-то со зрением».

Она слезла с велосипеда и взглянула в ту сторону, откуда приехала. Дорожка, привычно извиваясь, исчезала за кустами бузины. Однако теперь Тереза сильно сомневалась, приведет ли она ее к дому. Все контуры казались размытыми, будто кто-то большим ластиком стирал пространство вокруг нее.

Страх сковал сердце девочки. Она лишь песчинка в этой огромной вселенной.

«Прекрати! Ну что ты тут устроила?»

Терезе удалось унять дрожь. Может, получится урезонить себя? Девочке удалось успокоиться, но ощущение, что все вокруг стерто, так и не пропало. Она взобралась на велосипед и покатила к дому. К счастью, он оказался на месте.

Юханнесу она потом позвонила и сказала, что проколола колесо.

Пережитое на дороге оставило в ее душе глубокий след. Не то чтобы она теперь боялась уходить с участка, просто старалась избегать этого.

Как-то субботним днем Юханнес, не предупредив, заехал за ней на велосипеде. На мальчике были мятые шорты длиной до колен и желтая футболка, подчеркивающая его загар. Тереза немного засмущалась, когда они обнялись.

Юханнес недавно вернулся с Майорки, куда они ездили вместе с мамой. Пока Тереза доставала из буфета хлебцы и арахисовое масло, друг успел рассказать ей, что его мама встретила мужчину. Он живет в Норчеёинге, и на эти выходные она уехала к нему в гости, а значит, Юханнес свободен как птица. Может, он у Терезы тогда переночует?

Девочке не понравилось столь резкое вмешательство в устоявшийся распорядок дня, и она уклончиво ответила, что должна сначала спросить разрешения у родителей. Они сидели за столом друг против друга, и впервые Терезе было не о чем разговаривать с Юханнесом. Словно он приехал к ней сегодня из иного мира. Мира за пределами ее участка.

Слава богу, на кухню зашел Улоф, чтобы сделать себе бутербродов, и уже пару минут спустя они с Юханнесом увлеченно обсуждали «Рунскейп» — новую ролевую онлайн-игру.

— Может, съездим искупаться? — предложил Юханнес, когда Улоф отлучился в туалет.

— У меня купальника нет.

— Велика беда, искупаемся нагишом.

Тереза отдала бы все накопленные карманные деньги, лишь бы избежать того, что сейчас с ней произошло: она покраснела до корней волос и потупила взгляд.

— Брось, — усмехнулся Юханнес. — Мы же решили не париться из-за этого… Ну, понимаешь.

— Да, но…

Тот поцелуй. Тереза и не думала, что Юханнес помнит о нем, и теперь, когда оказалось наоборот, она смутилась еще сильней. Ей хотелось испариться, превратиться в небольшую лужицу на полу. Чтобы чем-то занять руки, Тереза решила сделать себе еще один бутерброд. Нож скреб по хрустящему хлебцу, пока она с преувеличенной тщательностью размазывала арахисовое масло, стремясь не пропустить ни краешка. Ее зубы вонзились в бутерброд с оглушительным треском. Юханнес смотрел на нее, а она отвернулась и глядела в окно.

Когда Улоф вернулся и предложил Юханнесу поиграть в «Рунскейп», тот вопросительно посмотрел на Терезу, но она лишь пожала плечами. Мальчики уселись за компьютер в гостиной, и Тереза наблюдала, как они по очереди крушат монстров и злых чародеев.

О том, может ли Юханнес остаться у них на ночь, Тереза родителей так и не спросила. Он поужинал с ними вместе, но за столом болтал больше с братьями. После ужина Юханнес засобирался домой, и Тереза вышла на крыльцо проводить его.

Оседлав велосипед и тренькнув на прощание звоночком, мальчик поехал в сторону калитки, но потом будто о чем-то вспомнил и, развернувшись, подъехал к Терезе:

— Слушай…

— Да?

— Мы ведь по-прежнему друзья, верно? Хоть все и по-другому.

— В смысле?

Юханнес попинал носком кроссовки землю, как он делал, когда они с Терезой еще только познакомились.

— Ну, просто… Я даже не знаю. Все стало иначе. Но мы ведь все равно можем продолжать дружить, да?

— А ты этого хочешь?

Юханнес наморщил лоб и задумался.

— Да, хочу, — ответил он очень серьезно, посмотрев Терезе прямо в глаза.

— Значит, друзья.

— Ты тоже этого хочешь?

— Да.

Юханнес закивал, потом широко улыбнулся, сказал: «Вот и отлично» — и поцеловал Терезу в щеку. Потом он быстро развернулся, закрутил педалями и исчез за поворотом, помахав на прощание через плечо.

Тереза стояла на крыльце, руки опущены по швам, и смотрела, как он удаляется и все та же зловещая мгла обступает дорогу, по которой он едет. Еще немного, и она поглотит и его тоже, но Тереза ничего не может с этим поделать.

14

Обычно члены семьи Свенссон жили каждый в своем собственном мире. Однако этим летом они будто сплотились вокруг Терезы. То ли решили помочь ей пережить отсутствие Юханнеса, то ли из-за его отсутствия она начала обращать внимание на родителей и братьев.

Какой бы ни была причина, но теперь Арвид с Улофом всегда звали ее поиграть вместе с ними на компьютере, Мария уговаривала ее поехать с ней по магазинам, а Йёран не отказывался сыграть в «пьяницу» или «фараона». Девочка даже начала подозревать, что на тайном семейном совете постановили: «Все должны играть с Терезой».

Поначалу она с удовольствием приняла ситуацию. Мочила монстров вместе с братьями, помогала маме с готовкой и играла в карты с отцом, пока они с ним настолько хорошо не выучили уловки друг друга, что блефовать стало почти невозможно. Но уже пару недель спустя Тереза почувствовала натужность их заботы о ней, будто они персонал в центре для молодежи, где она единственный посетитель.

Однажды утром Тереза стояла перед зеркалом и оттягивала щеки к ушам, чтобы посмотреть, как бы она выглядела, будь она худой китаянкой. Отражение внезапно навело ее совсем на другие мысли. Отпустив щеки, она внимательно вгляделась в зеркало.

Она — брюнетка с густыми темными бровями. Нос у нее маленький и чуть вздернутый, губы тонкие. У остальных членов семьи волосы каштановые и глаза карие, то есть они все хоть и не блондины, но посветлее Терезы. Губы у них полнее, да и носы не картошкой, а более прямые и узкие. Другими словами, она совершенно на них не похожа.

«Меня удочерили», — вдруг осознала она со всей ясностью. Эта мысль ее не расстроила. Скорее, наоборот. К тому же такой поворот событий многое объяснял. Вот почему она всегда чувствует себя чужой.

Разум говорил ей: «Что за глупости! Ты же видела свидетельство о рождении и фотографии с крестин!» А сердце убеждало ее, что все доказательства сфабрикованы, и упрямо отравляло кровь мыслью: «Ты здесь лишняя».

В середине июля Арвид с Улофом уехали в футбольный лагерь, и родители, воспользовавшись свободой, забронировали поездку на выходные на пароме. Разумеется, вместе с Терезой, но она наотрез отказалась ехать. Они пытались переубедить ее, но в их словах девочке слышалось плохо скрываемое облегчение. Наконец-то они отдохнут от своего подменыша. Да, Тереза с удовольствием предоставит им такую возможность. Мария с Йёраном, в общем-то, люди неплохие, поняла Тереза теперь, когда больше им не принадлежала.

Ей наготовили еды, мама оставила всюду записочки с инструкциями — Тереза не возражала, хотя и сама прекрасно знала, как с чем управляться. Наконец родители сели в автомобиль и уехали, а дочь старательно махала им вслед, стоя на крыльце.

Вернувшись в дом, Тереза захлопнула за собой дверь. Тишина.

И еще немного тишины.

Она тихонько пересекла прихожую: тишина.

Тереза не впервые оставалась дома одна, но тишина звучала совсем иначе теперь, когда это одиночество должно было продлиться целых сорок часов — родители пообещали вернуться ночью следующего дня. Дух захватывало от мысли, что дом всецело в ее распоряжении. Она может заняться чем угодно, и никто ее за этим делом не застанет.

Особых планов у Терезы не было. Единственное, чего она ждала с нетерпением, — что дом погрузится в тишину. И теперь она старалась ее не нарушить, пробираясь в кухню на цыпочках. Жужжание: тихое бурчание холодильника и истерический танец бьющихся о стекло мух. Тереза остановилась и наблюдала за ними. Насекомые — штук десять, не меньше, — метались туда-сюда, ударяясь о невидимую преграду, в поисках выхода, в поисках малейшей щели. Девочке оставалось лишь приоткрыть окно.

Но мухи теперь тоже принадлежат ей, как и остальной дом. Сложив руки на груди, Тереза смотрела на своих мух. Ждала. Иной раз какая-нибудь из мух совершала круг по кухне, но потом неизменно возвращалась к окну.

Мотор холодильника затих, сильно фыркнув напоследок. Мухи продолжали жужжать. Они с размаху врезались в стекло, слышался мягкий звук удара, и жужжание становилось на тон выше, будто разочарованное насекомое возмущается, но потом жужжание снова сливалось с шумом, издаваемым собратьями. Тереза сидела на стуле словно приклеенная. Казалось, жужжание загипнотизировало ее. Точно так же рябь на экране телевизора засасывает взгляд, если не поостеречься. Девочка чувствовала, будто ее стирают, а потом рисуют заново.

Резко поднявшись со стула, Тереза пошла в ванную и достала мамин лак для волос. В одном из ящиков стола на кухне она отыскала спички. Она аккуратно отдернула шторы, целиком обнажив окно, о стекло которого бились маленькие беззащитные тельца.

Тереза зажгла спичку, направила отверстие баллончика на пламя и нажала на распылитель. Огонь широким языком лизнул стекло, обжигая мух. Четверо из них упали на подоконник с обгоревшими крылышками. Тереза убрала палец с распылителя, пододвинула стул и села разглядывать пострадавших насекомых.

Одна муха, потерявшая лишь половину крыльев, кружилась на месте, как поломанный пропеллер, и в итоге свалилась с подоконника. Тереза наступила на нее. Из оставшихся трех две мухи бегали туда-сюда, привыкая к тому, что теперь они похожи скорее на бескрылых жуков, а одна лежала перевернутая и дрыгала лапками. Тереза придавила ее большим пальцем и держала, пока муха не перестала шевелиться. Вдоволь насмотревшись на последних двух мух, она добила их коробком спичек. Потребовалось еще дважды воспользоваться баллончиком, чтобы полностью очистить от мух стекло. Тереза вернула занавески на место, собрала в ладонь трупики насекомых и выкинула их в мусорное ведро. Потом она сделала себе бутерброд с арахисовым маслом. Пока девочка ела, появилась очередная муха, которая начала биться в стекло. Ее трогать Тереза не стала. Внутренне Тереза была совершенно спокойна. Только легкое чувство стыда, чем-то похожее на боязнь высоты, немного покалывало где-то внутри. Ей нравилось это ощущение, оно почему-то внушало уверенность.

Когда она ставила на место лак для волос, ее взгляд упал на мамину косметику. Может, попытаться? Тереза подвела карандашом глаза, накрасила ресницы, замазала прыщики тональным кремом и выделила губы розовой помадой. Что делать с румянами, она толком не знала, поэтому довершила образ, взлохматив волосы и залив их лаком.

Кошмар! Даже тональник, призванный спрятать дефекты кожи, сыграл против Терезы — оттенок оказался слишком темным, и у девочки на щеках красовались бурые пятна. Теперь она выглядела не просто как уродина, а как накрашенная уродина.

Тереза быстро скинула одежду и залезла в душ, несколько раз с мылом вымыв лицо. Стоя в душе, она направила струю воды себе между ног — приятно. Тогда девочка попыталась возбудить себя с помощью указательного пальца, но толком ничего не почувствовала. Она уже несколько раз посмотрела «Секс в большом городе», откуда узнала, что таким образом можно доставлять себе удовольствие. Но у нее почему-то не получается. Наверное, она делает что-то неправильно.

Присев на корточки и спрятав лицо в ладонях, Тереза позволила теплой воде литься по ее спине. Девочке хотелось расплакаться, но слез не было, одни глухие всхлипы. Тогда она представила, как жалко сейчас выглядит, и слезы начали подступать к глазам, но ей надоело ждать, и она резко повернула кран смесителя в сторону, включив холодную воду. Тереза долго сидела под ледяным душем, пока все тело не покрылось мурашками, а лицо не задеревенело. Тогда она выключила воду, вытерлась насухо и оделась.

Тереза вышла из ванной, и дом встретил ее прежней тишиной, в которой ее замерзшее тело звенело чистейшим кристаллом. Девочка села за компьютер, открыла браузер и по наитию написала в строке поисковика слово «стихи».

Результат удивил ее, ведь почитать стихи она решила наобум, благодаря удивительной ясности в голове после душа. И вот перед ней ссылки на страницы, где начинающие поэты, от мала до велика, размещают свои любительские сочинения. Тереза открыла сайт под названием «Поэзия» и начала читать чужие стихи.

Особенно ей понравились стихи пятнадцатилетней Андреа. Написав имя этой девочки в поисковике, она нашла еще несколько ее произведений: «Одиночество», «Неужели только я?»,

«Черный ангел».

Тереза читала их с открытым ртом. Да ведь она и сама могла бы их написать! Здесь каждое слово о ней. Пусть Андреа старше, пусть живет в другом городе, но чувствует она точно так же. Полистав еще немного сайт «Поэзия», Тереза нашла шестнадцатилетнюю Малин из Стокгольма, которая в стихотворении «Пузырь» рассказывала о том, что живет в мыльном пузыре с непроницаемыми стенками.

Да, все так и есть! Тереза испытывала те же ощущения, но толком не нашла слов для того, чтобы так верно описать их. Другим не видно пузыря, а она заточена в него, словно в темницу. Молодец, Малин, здорово подобрала нужные слова.

Под стихотворением девчонки из Стокгольма Тереза увидела чужие комментарии. Другие читатели хвалили Малин, признавались, что чувствуют то же самое. Мурашки побежали по телу Терезы. Ей показалось, у нее температура. Когда она нажала кнопку «Оставить комментарий», на экране появилось окно, требующее сначала зарегистрироваться.

Тереза встала, сделала несколько кругов по комнате, потом убежала к родителям в спальню, где легла на постель, уставившись в потолок. Потом она зарылась в одеяло, свернулась калачиком и заскулила, будто щенок.

«Я слишком маленькая».

Почти все авторы с сайта «Поэзия» — девчонки. Самой младшей из них четырнадцать, ее зовут Матильда. Почитав их стихи, Тереза тут же решила, что ее собственное сочинение под названием «Слезы» — слишком детское. Да и ей всего двенадцать лет, осенью будет тринадцать. Ворочаясь в постели, Тереза аж вся вспотела, размышляя, как выглядят, где живут все эти девочки, которые старше ее, но переживают точно как она.

Необъяснимое беспокойство выгнало ее из кровати и заставило слоняться по дому. Зайдя в ванную, она снова схватила лак для волос. Спички так и остались лежать на столе в кухне. У окна теперь жужжало целых пять мух. Ей удалось за один раз сбить всех. Тереза наблюдала за тем, как раненые насекомые ползают по подоконнику.

В шкатулке для шитья девочка нашла подушечку с булавками, с помощью которых пригвоздила мух к подоконнику одну за другой. Они все еще шевелились, дрыгая лапками. Чувство стыда начало обретать более осязаемые очертания — еще немного, и она сможет к нему прикоснуться. Оно подрагивало где-то в животе липкой оранжевой медузой.

Глубоко вздохнув, Тереза попыталась избавиться от медузы. Та лишь сжалась, уменьшившись в размерах. Еще один выдох, и вот — медуза исчезла.

«Так просто, — подумала девочка, взглянув на мух, насаженных на булавки. — Решать не вам, а мне. Мне!»

Потом Тереза достала из буфета небольшую деревянную разделочную доску и переместила своих подопытных на нее. Одна муха, у которой виднелись огрызки крыльев, слабо зажужжала, но сразу замолкла, как только ее снова пригвоздили к доске. Тереза взяла доску с собой в гостиную и положила рядом с компьютером.

Пришлось завести себе почтовый ящик, иначе создать учетную запись на сайте «Поэзия» Тереза не смогла бы. На всякий случай девочка прибавила себе несколько лет.

Периодически она отрывалась от экрана, чтобы взглянуть на мух — те еще шевелились. Знать бы, чем их покормить, чтоб они еще немного пожили. Но кто знает, чем питаются мухи?

Тереза использовала фамилию бабушки и свое второе имя. Теперь и почтовый ящик, и аккаунт на сайте принадлежали пятнадцатилетней Юсефин Линдстрем из Римсты. Все получилось!

Ночью Терезе было никак не уснуть. Проворочавшись в кровати пару часов, она поднялась и, завернувшись в халат, спустилась вниз. Дом встретил ее звенящей тишиной. Зловещей тишиной.

Тереза на цыпочках пересекла прихожую и уже собирались войти в гостиную, как вдруг ее обуял страх. Ей показалось, что в комнате затаилось нечто — огромное насекомое с жуткими жвалами, с которых капает слюна. Оно приготовилось впиться в нее. Тереза сделала несколько глубоких вдохов и зажгла свет.

Пусто. Доска с мухами там, где она ее оставила, — рядом с компьютером. Подойдя поближе, девочка заметила, что насекомые больше не шевелятся. Вытащив булавку из одной подопытной, она убедилась, что муха умерла. Последние часы жизни стали пыткой для нее, но теперь она мертва.

Девочка уколола себе руку той же булавкой и слизнула выступившую капельку крови. Затем она улеглась прямо на пол, взяв с дивана подушку и подложив ее под голову. Закрыв глаза, Тереза представила, что умерла.

Не прошло и нескольких минут, как она заснула.

15

В школе Эстерюда в каждой параллели было по два класса. Учеников, переходивших из средней школы в старшую, всегда стремились перетасовать, чтобы разбить сплоченные группы и дать новичкам, попавшим сюда из других школ, шанс влиться в новый коллектив.

Так в классе Терезы появилась Агнес — удивительно симпатичная девочка из Сюннинге. А также Микке — стоило этому парнишке появиться на пороге, как всем становилось ясно: здесь пахнет дракой. Остальные новички ничем особым не выделялись, и Тереза их не запомнила. Юханнес угодил в параллельный класс.

В первые недели все притирались и приглядывались друг к другу. Тереза позаботилась о том, чтобы ничем не привлечь внимания, и создала образ тихони, которая неплохо учится, но дразнить ее особо не за что.

Тереза по-прежнему пользовалась компьютером братьев, а когда ей исполнилось тринадцать, он целиком и полностью перешел в ее распоряжение. Арвид с Улофом купили себе новый, посвежее и пошустрее. Первым делом девочка поставила на свою новую собственность пароль. В качестве кодового слова она выбрала «гравий». Почему? Просто так.

Когда Тереза зашла на сайт «Поэзия», на глаза ей попалось новое стихотворение. Автор — тринадцатилетняя Бим. Ничего хорошего от девочки с таким глупым именем не жди, но Тереза, к своему удивлению, прочла ее стих под названием «Сильная боль» с большим удовольствием:

Там где я нет больше никого

Внутри головы мысли

Овсянка отвратительна

Все говорят неправду

Мое имя тоже ложь

Вместо папы месяц в небе

Терезу зачаровали эти строки, не до конца ей понятные. Девочке понравились сквозившие в них злость и определенность — очень в ее стиле. Здорово, что это написал не кто-то из старших, а ее сверстница.

Под прикрытием своего альтер эго — пятнадцатилетней Юсефин — она оставила комментарий, похвалив Бим и выразив надежду, что скоро появятся еще стихи ее сочинения. Лишь нажав кнопку «Отправить», Тереза сообразила, что Бим тоже могла прикинуться кем-то другим. Может, она на самом деле старше. Может, она вообще парень!

Тереза просмотрела сайт в поиске новых интересных стихотворений, но больше ничто ее внимания не привлекло. Тогда она сделала то, на что не решалась, пока компьютер принадлежал братьям. Открыв чистую страницу, она приготовилась написать стихотворение, которое отправит на сайт «Поэзия». Ей нужно абсолютно новое стихотворение, сочиненное здесь и сейчас. Старые — не подойдут.

Курсор мигал на экране, призывая ее начать. Поставив пальцы на клавиши, Тереза задумалась. Все мысли будто разом испарились. «Вот сижу я здесь», — написала она и тут же стерла.

«Все говорят неправду», — напечатала Тереза и долго вглядывалась в эти три слова, но потом и их тоже стерла.

Девочка легла ничком на кровать и накрыла голову подушкой, зажав уши. В полной тишине и темноте перед глазами у нее затанцевали золотые нити. Извиваясь, они образовали слово, а потом возникло целое предложение.

«Имена всех персонажей вымышлены».

Тяжело дыша, девочка лежала и ждала, когда появятся другие слова, но они не приходили. С челкой, прилипшей ко лбу от пота, Тереза села за компьютер и напечатала:

«Имена всех персонажей вымышлены».

Она толком не знала, что это значит, но чувствовала: так оно и есть. Внутри каждого из нас живет кто-то другой. Эту мысль она тоже записала. А потом набралась храбрости и, позаимствовав строчку у Бим, дополнила ее. Осталось написать пару заключительных строк. Вот и все, стихотворение готово.

Отодвинувшись от стола, Тереза перечитала свое творение.

Имена всех персонажей вымышлены.

Внутри каждого из нас живет кто-то другой.

Все говорят неправду, и за словами таятся другие слова.

Нас видно лишь в темноте,

Нас слышно лишь в тишине.

Тереза поторопилась отправить стихотворение, чтобы не успеть передумать. Она сомневалась в том, хорошо ли у нее вышло, но слова шли из самого сердца, да и по форме ее стих был не хуже других.

Девочка снова поставила пальцы на клавиатуру и замерла.

На ум ничего не приходило.

«Как сочиняют настоящие поэты?»

На следующий день сразу после школы Тереза отправилась в библиотеку.

Поэзия занимала целых три полки — книжек двести, не меньше. Девочка понятия не имела, с чего начать. Взглянув на полку с новыми поступлениями, она увидела сборник под названием «Питбультерьер» автора по имени Кристиан Лундберг[19]. Открыв книгу на первой странице, Тереза прочла:

Стишки про месяц май

Навязли в зубах оскоминой.

Плюем на них с презрением,

Ведь ничего скучнее нет.

Усевшись в кресло, Тереза продолжила листать книгу незнакомого поэта. Верилось с трудом, что в книгах печатают такие простые и доступные стихи. Этот сборник девочка проглотила за час, у нее аж голова разболелась. На полке она нашла еще две книги того же автора. Оглянувшись по сторонам, Тереза запихнула все три сборника в портфель и покатила на велосипеде домой.

Зайдя на свою страничку на сайте «Поэзия», Тереза увидела, что ее стихотворение кто-то прокомментировал: «Красиво я тоже другая хотя меня слышно когда рядом музыка напиши о каше». Подпись: Бим. Девочка раз за разом перечитывала написанное. Вероятно, эта Бим тоже притворяется кем-то другим здесь на форуме, в чем и призналась. Или все совершенно иначе, ведь именно об этом написала Тереза. Но Бим стихотворение понравилось, тут уж никаких сомнений. Первая похвала!

Насмотревшись вдоволь на первый комментарий от своего первого читателя, Тереза заметила, что кто-то еще решил выразить свое мнение. Семнадцатилетняя Каролин написала: «Стихотворение ни о чем! Неудачница, что ты понимаешь про жизнь?» У Терезы дух перехватило, а глаза защипало. Она с яростью сжала кулаки и схватила вафельное полотенце, которым стала тереть глаза. От излишнего усердия веки распухли и покраснели. Скомкав полотенце, девочка уткнулась в него носом и пыталась дышать ровно и глубоко.

Снова сев к компьютеру, Тереза создала себе новый почтовый адрес, зарегистрировала на него новую страничку на сайте «Поэзия». Теперь ее звали Сара, живет в Стокгольме, ей восемнадцать лет. Отыскав стихи Каролины, она прочла их все до единого: несчастная любовь, предательство парней и тому подобное. Отзывы были самые положительные, но Сара из Стокгольма думала иначе: «Почитала я твои писульки про несчастную любовь, и знаешь, что я думаю? Другой любви ты просто не заслуживаешь! Эгоистка, парням ты не нужна!»

С замиранием сердца Тереза нажала кнопку «Отправить», после чего взяла один из украденных в библиотеке сборников под названием «Мертв тот, чей глас затих» и улеглась на кровать. Страницы с характерным треском отлеплялись одна от другой — книжку до нее никто не открывал.

На следующий день Тереза узнала, что такое «троллить». Она и предположить не могла, что кто-нибудь отзовется на оставленные ею комментарии. Ах, как сильно она ошиблась! На сайте «Поэзия» у Каролин было много поклонников, и целых восемь из них с жаром отреагировали на злые слова Сары.

Многословно они это выразили или всего парой фраз, но посыл был один: Сара — отвратительный человек, души у нее нет, и вообще, пусть сама лучше сочинит. Двое человек использовали слово «троллить», и Тереза поняла, что это какой-то компьютерный сленг.

Поискав в интернете, девочка узнала: в дословном переводе с английского «троллинг» — это ловля рыбы на блесну. Значит, если ты пишешь злобные комментарии в надежде вызвать бурю эмоций у твоих оппонентов, ты — тролль.

Скрестив руки на груди, Тереза взглянула в окно. На душе у нее было мирно и радостно. Куча девчонок прочли ее комментарий и не сдержались, чтобы не ответить. Правильно, ведь Тереза — тролль.

«Я — тролль».

Новая роль подходила ей как нельзя лучше. Она — отпрыск злобного лесного народца. В младенчестве ее подбросили в человеческую колыбель, и так она стала подменышем.

16

Всю зиму и всю весну Тереза ходила в библиотеку как на работу и методически осваивала книги из раздела «Поэзия». Дома она теперь все свободное время посвящала троллингу. На разных форумах девочка выступала под разными псевдонимами: то Жанетт (14 лет), то Линда (22 года). На форуме, где речь велась о булимии и анорексии, она высказалась от имени семнадцатилетней Мии, которая считала, что всех этих глупых анорексичек следует кормить насильно, залепив после кормления рот скотчем, чтоб они не смогли проблеваться.

Чисто случайно Тереза набрела на форум, где общались любители антиквариата, занимающиеся восстановлением старинных особняков. Здесь она выступила в роли двадцативосьмилетнего Юхана, вандала, обожавшего устраивать пожары как раз в таких домах. На сайте борцов за чистоту окружающей среды девочка от имени сорокадвухлетнего Томаса пропагандировала понижение налога на топливо и призывала всех обзавестись джипами.

Но самым любимым ее обиталищем был форум, где молодые девчонки делились насущными проблемами. От их возмущенных комментариев на ее очередную эскападу у Терезы бежали по спине мурашки удовольствия. Цинизм и ирония — вот ее лучшее оружие.

На форуме защитников животных пятнадцатилетняя Эльвира с упоением рассказывала о том, как в Японии выкололи глаза восьми сотням крольчат лишь затем, чтобы проверить, не повлияет ли это на их слух. А потом ученые и вовсе их подожгли и наблюдали, как маленькие беззащитные пушистые комочки, вопя от ужаса, пытаются найти выход из лабиринта. Эльвире ответили больше сорока человек, донельзя возмущенных такой жестокостью.

Но даже у Терезы было святое: волки. На форуме, посвященном вопросу защиты и сохранения волчьей популяции, в дискуссиях принимала участие здравомыслящая Юсефин, по большей части выражавшая настоящее мнение Терезы. Хотя бы где-то девочка могла быть собой, ну или почти собой.

Троллинг позволил ей сделать один важный вывод: не требуется больших усилий, чтобы вызвать сильную реакцию. Нужно всего лишь с умом эти усилия приложить. Запихни в замок классной комнаты кусочек пластиковой вилки, и тебе обеспечен цирк с участием школьного сторожа, службы по взламыванию замков, сбежавшихся учителей, не говоря уже о том, что полчаса от урока пропадет, а делов-то было на пять секунд.

Долго ли подложить кому-нибудь на стул кнопку? А сколько зато шума поднимается. Вот и в интернете то же самое. Пара нажатий на клавиши, несколько слов, оброненных в нужном месте, и вот уже двадцать человек кипятятся, сочиняя гневный ответ, затрачивая гораздо больше времени и сил, чем ты.

Пусть внешность у нее невзрачная, но благодаря своим хорошо спланированным шалостям Тереза получала такое количество внимания, на какое смазливая Агнес, например, не смогла бы и рассчитывать.

Агнес была всеобщей любимицей, и Тереза никак не могла понять, что она за фрукт. Все из-за ее удивительной доброты. Обычно красивые девчонки вели себя надменно, не заботясь ни о чем, кроме собственной внешности. Но Агнес — совсем другая. Вежливая ко всем без исключения, способная к учебе, она абсолютно не была зациклена на внешности.

Если Агнес заплетала волосы в косички, то становилась хорошенькой. Если оставляла их распущенными, то превращалась в красавицу. Если повязывала на голову платок, то смотрелась настоящей кинодивой. Но не подавала виду, что знает о производимом эффекте. Терезе впору бы ее ненавидеть, но, как девочка ни старалась, у нее не получалось невзлюбить эту чудачку.

Однажды, когда Тереза стояла в библиотеке у полки с новыми поступлениями, она услышала, как кто-то застенчиво сказал:

«Привет». Девочка обернулось, и ее обдало облаком свежего воздуха с легким ароматом цветущего луга — Агнес.

— Привет, — поздоровалась Тереза и почувствовала, как смущение красными пятнами расплывается по щекам. Будто ей отвечать у доски, а уроков она не выучила. Так она и замерла, не в силах выдавить больше ни слова. Агнес тоже было не по себе, она стояла, переминаясь с ноги на ногу.

— Я просто собиралась… — произнесла Агнес, показывая на полку, которую заслонила Тереза.

Отступив на шаг, Тереза исподтишка наблюдала, как Агнес сначала пробежалась взглядом по ряду книг, в основном тоненьких, и, не найдя того, что хотела, стала водить головой из стороны в сторону, внимательно читая каждое название.

— Что-то особенное ищешь? — полюбопытствовала Тереза.

— Да, в базе данных значится, что у них есть Кристиан Лундберг, а я его тут не вижу.

— Ты тоже читаешь Лундберга?

— Тоже?

— Мм… Я просто так сказала.

— Так ты тоже его любишь?

— Читала кое-что.

Снова пробежавшись глазами по книгам, фамилии авторов которых начинались на букву «эль», Агнес вытащила сборник стихотворений Кристины Лугн[20].

— Мама посоветовала мне Лундберга, но он вроде не такой уж прикольный, а? — спросила Агнес, полистав книгу.

— Кристина Лугн гораздо лучше.

— Да, она мне нравится, — призналась Агнес, улыбнувшись улыбкой, которой, наверное, деревья валить можно. — Она пишет и о грустном, и о веселом одновременно.

— Ага, — только и смогла ответить Тереза. Чем привлек виселичный юмор Кристины Лугн такую симпатягу, как Агнес? — Вот, попробуй это почитать, — предложила она, достав с нижней полки сборник стихов Виславы Шимборской[21]. — У нее неплохой юмор.

Наугад открыв книгу, Агнес начала читать первое попавшееся стихотворение. Тереза вдруг поймала себя на том, что задержала дыхание. Она тихонько выдохнула, не сводя глаз с Агнес, косички которой лежали на полях книги, создавая рамку для картинки, которая легко могла бы стать рекламой чтения.

Агнес хихикнула, захлопнула книжку и, повертев ее в руках, рассмотрела обложку с обеих сторон.

— Это ведь она Нобелевскую премию получила?

— Да.

— А ты много читаешь? — спросила Агнес, обведя взглядом полки с бесконечными рядами книг.

— Ну так…

— Понимаешь, я не знаю, с чего начать.

— Почему бы не начать с нее? — Тереза указала на книгу со стихами Шимборской в руках у девочки.

Вне школьных стен Агнес не казалась ей такой уж умной. Отличница нуждалась в четких инструкциях и возможности закрепить материал, только тогда она могла блистать.

— Ладно, спасибо, — пробормотала Агнес и направилась к столу библиотекаря.

Тереза сделала вид, будто листает сборник Кристины Лугн, а сама косилась туда, где Агнес оформляла книгу. Порекомендованную ею книгу. Тереза чувствовала себя так, словно победила в домашнем матче. За спиной полка с книжками, из которых она прочла уже не менее сорока. Теперь они стали ее молчаливыми болельщиками, и это ее территория.

Она могла бы с легкостью обвести Агнес вокруг пальца, выставив ее дурочкой, но не сделала этого.

Нельзя сказать, что после встречи в библиотеке девочки подружились. Ничего подобного. Но теперь между ними возникло молчаливое взаимопонимание. За неделю до начала летних каникул в столовой на большой перемене Агнес рассказала Терезе, что прочла всю Шимборскую, и поинтересовалась, слушала ли она когда-нибудь группу Bright Eyes. Тереза покачала головой, и на следующий день Агнес принесла ей диск с записанным на него альбомом «Подъем».

На этом все и закончилось. Вряд ли от Агнес следовало ждать большего. Несмотря на популярность, от нее веяло отчуждением, которое не имело ничего общего с высокомерием. Казалось, ее собственный мир на три секунды отстает от нашего. Да и не водилось за ней привычки шептаться с другими девчонками, соприкасаясь головами и хихикая. У Агнес был вечно отсутствующий взгляд. То ли дело в рассеянности, то ли — в неуверенности. А может, причина в другом. Тереза нередко исподтишка наблюдала за Агнес, но разгадать ее не могла.

К собственному удивлению, Тереза пришла в полный восторг от группы Bright Eyes. Особенно сильно ее поразил вокалист. Как она выяснила, его звали Конор Оберст. Он обладал пронзительным голосом, а исполняемые им тексты были хорошо написаны и в меру мрачны.

Впервые в жизни Тереза купила оригинальный диск, хотя у нее имелась переписанная копия. Конор Оберст однозначно заслуживал такой чести, а его голос стал неизменным компаньоном Терезы на каникулах.

17

Вероятно, это случилось летом. Как бы то ни было, факт налицо: Агнес с Юханнесом начали встречаться. Придя в сентябре в восьмой класс, Тереза постоянно видела их вдвоем: они вечно целовались на переменах.

От этого зрелища в душе у Терезы поднималась настоящая буря, и проанализировать ситуацию она была не в состоянии. До конца осознать, что она чувствует и почему, у девочки не получалось. Поэтому она мысленно сфотографировала парочку, когда они были вместе, а потом скомкала воображаемую фотографию и попыталась закинуть ее в самый дальний уголок сознания, чтобы необходимость разбираться отпала сама собой. Прием не сработал. Тем же вечером Тереза валялась на кровати у себя в комнате и слушала Bright Eyes. Когда Конор Оберст спел строчки: «Только сегодня я начал жить; какое счастье, что я успел тебя повстречать», слезы навернулись у нее на глаза.

Разозлившись, Тереза стерла все песни любимой группы из компьютера и из плей-листа mр3-плеера. А что делать с кучей дисков? Девочка сгребла их в охапку и отправилась в подвал, где вывалила диски на колоду для рубки дров. Лишь тут она осознала, как глупо поступает, и опустила занесенный топор.

«Ну уж нет, не позволю им над собой смеяться!»

В конце концов, Bright Eyes — не личная собственность Агнес. Куда ей? Она ж ни одного слова в их текстах не понимает!

«Мне нужен любовник, которого не надо любить; мне нужен парень, пьяный в стельку, так чтоб лыка не вязал» — для нее всего лишь слова, крутые слова, которые круто слушать вместе с Юханнесом, лежа с ним на кровати, тесно прижимаясь к нему… Поставив топор на место, Тереза поднялась к себе в комнату и снова расставила диски на полке.

Я знаю, что следует поменять, к черту имя, к черту лицо,

Они всего лишь фальшивая вывеска.

Сев за компьютер, Тереза зашла на форум жертв издевок в школе и оставила длинную запись, в которой интересовалась, каким оружием можно воспользоваться вместо огнестрельного, ведь в Швеции его раздобыть нелегко, а она задумала кровавую бойню на манер расстрелов в американских школах. Ответы должны были посыпаться один за другим, но, к сожалению, модератор удалил запись, прежде чем кто-либо успел ее прокомментировать.

Тогда Тереза зарегистрировалась как новый участник и рассказала свою трагическую историю о преследованиях в школе: бумажки с ругательствами, прикрепленные степлером к ее телу, и все в таком роде. Эту запись убрать не посмели, и на Терезу вылился поток не тронувшего ее сочувствия.

Пришли холода, деревья пожелтели и начали ронять листву, а у Агнес с Юханнесом было все серьезно. Кто бы сомневался.

Они постоянно держались вместе и не обращали внимания на смешки у себя за спиной. Со временем злые языки поутихли, и Агнес с Юханнесом стали данностью, которую все приняли.

Тереза напустила на себя равнодушный вид. Если Юханнес здоровался с ней в коридоре, она останавливалась, чтобы перекинуться с ним парой слов. Иногда Агнес тоже стояла рядом. В конце концов Тереза смирилась. Стоило лишь посмотреть на влюбленных голубков, чтобы понять: да они просто созданы друг для друга! Но иногда ее тошнило от одной только мысли о них.

Со стороны их троих можно было принять за близких друзей. Очевидно, близость подразумевалась не такая, как у Агнес с Юханнесом, но Тереза общалась с ними чаще остальных, и вместе они воспринимались как троица друзей.

На самом деле Терезе от одиночества хотелось сделать с собой что-нибудь ужасное: сунуть миксер в глаз или биться головой о стену, пока череп не треснет.

В конце сентября произошло событие, призванное многое поменять.

Все члены семьи Свенссон жили будто каждый в своем мире: увлечения разные, занятия разные, за столом собирались редко. Объединяла их только общая крыша над головой. Но осенью начали показывать телешоу «Стань звездой». Сначала поклонниками передачи стали братья Терезы, а потом втянулась и вся семья.

Возможно, это было их вынужденным спасением, к которому подсознательно пришлось прибегнуть. Ведь если б не передача, они не собирались бы вместе в гостиной и их семье можно было бы поставить окончательный диагноз: развалилась. За неимением лучшего просмотр «Стань звездой» превратился в семейный праздник, на котором разгорались оживленные споры и велись горячие дискуссии, чего обычно в их семье не было.

Именно в передаче «Стань звездой» Тереза впервые увидела Тору. Тору Ларссон из Стокгольма. Уже на первом прослушивании стало ясно: девочка она уникальная. Одни участники пели плохо, будто пленку зажевало, а потом сердились на судей, не осознавая своего провала. Другие пели хорошо и, получив заветное «да!», ликовали.

Тора отличалась и от тех и от других. Маленькая, худенькая, с длинными светлыми волосами, она вошла в комнату дляпрослушиваний и устремила взгляд своих невероятно голубых глаз куда-то поверх голов судей:

— Меня зовут Тора Ларссон. Я буду петь.

Судьи снисходительно улыбнулись, и кто-то из них уточнил:

— И как называется песня, которую ты нам споешь?

— Не знаю.

Судьи переглянулись. Казалось, вот-вот они позовут ассистента и попросят выпроводить участницу. Но тут она запела. Терезе мелодия показалась знакомой, но она не могла определить, что это за песня.

Тысячу и одну ночь стыла моя постель, а я мечтал

Разделить судьбу с другом,

Таким, как ты…

Обычно самонадеянные юные певцы исполняли стопроцентный хит, надеясь, что слава именитого предшественника озарит их творческий путь. Но Тора за славой явно не гналась. Если Тереза не ошибалась, для прослушивания девочка выбрала песню, давно вышедшую из моды.

Но ее голос! И манера исполнения! Тереза замерла, уставившись в экран. Голос конкурсантки будто проникал прямо в сердце. Тора Ларссон никого не копировала, ничего из себя не изображала. Она просто пела и подкупала этой искренностью. Судьи тоже были ошеломлены и просидели всю минуту, что длилась песня, не шевелясь. Когда голос Торы смолк, они будто вернулись на землю из иных миров и, качая головой, переглянулись.

— Ты проходишь дальше, — проговорил один из них. — Ведь твой голос… бесподобен. Если бы его можно было заполучить, убив тебя, за дверью бы уже точно выстроилась очередь желающих. Конечно, ты продолжаешь участие в конкурсе, без вопросов. Только научись обращаться с публикой.

Тора кивнула и, развернувшись, направилась к двери. Ни прыжков радости, ни даже тихого «спасибо». Она даже ни разу не взглянула судьям в глаза. Одному из них все-таки хотелось установить более тесный контакт с участницей, и он крикнул ей вслед:

— К следующему разу приготовь песню, которая лучше раскроет твой талант! Посложнее, ладно?

Тора повернулась вполоборота, и Тереза уловила, как изменилось выражение ее лица — всего на мгновение. Намек на гримасу, будто Тору только что поразили ножом в спину и она выпустила когти, готовая напасть. Однако секунду спустя она спокойно повернулась к двери и вышла.

Семья Терезы стала с жаром обсуждать новую участницу. Они сошлись в том, что голос у нее поразительный, но выступать на публике она явно не умеет. Тереза их не слушала и в дискуссии участия не принимала. Для нее все было и так ясно: прослушивание Торы было самым крутым из всех, что девочке доводилось видеть. Участница плевать хотела и на судей, и на зрителей, хотя очевидно, что она лучшая. Вот как надо это делать! Тереза уже выбрала для себя победительницу.

Поднимаясь к себе в комнату, она напевала:

Разделить судьбу с другом,

Таким, как ты…

ДЕВОЧКА С ЗОЛОТЫМИ КУДРЯМИ

Рука рядом с рыбой — моя,

Рыба рядом с рукой — своя,

Камень у меня во рту принадлежит мне,

Все, что во мне, — принадлежит мне.

Мия Айвиде. «Везунчики»

1

Оглядываясь назад, Джерри мог с уверенностью назвать целый ряд поворотных пунктов, которые каждый раз значительно меняли его жизнь, причем всегда к худшему. Самым резким поворотом стали события октября две тысячи пятого года, когда он обнаружил родителей расчлененными на полу подвала. На тот момент он не мог с уверенностью сказать, положительное это изменение или наоборот.

Ему потребовалось немало времени, чтобы собраться с мыслями. Терез меж тем продолжала резать и пилить, пока Джерри не попросил ее остановиться — и так соображать было нелегко. Девочка двинулась к лестнице, но Джерри приказал ей оставаться внизу, и она плюхнулась на пол прямо в лужу крови.

Любой другой человек на его месте запаниковал бы, впал в истерику или прямо тут же опустошил содержимое желудка. Зрелище перед Джерри было крайне отвратительное. Но не зря же он посмотрел столько фильмов с насилием. Все это он видел и раньше, причем там творились вещи и похуже. Например, Терез не пришло в голову начать поедать останки его родителей.

Либо привычка помогала ему сохранять хладнокровие, либо ощущение, что все происходящее — сцена из фильма, а он всего лишь актер, вынужденный участвовать в съемках. Одна беда: сценария он в глаза не видел и как действовать дальше, понятия не имел.

Джерри смекнул, что в любом случае нужно звонить в полицию, и стал вспоминать все, чему научили его детективные сериалы и документальные расследования. Алиби у него железное, но с каждой минутой оно теряло свою силу. Он не мог точно сказать, сколько времени прошло с момента смерти родителей, но предполагал, что Терез потребовался не один час, чтобы превратить их тела в кровавое месиво.

Проще всего, конечно, позвонить в полицию и рассказать все как есть. Скорей всего, его посадят на пару лет, ведь он помог скрыть факт наличия девочки, но больше ему ничего не грозит. Леннарта с Лайлой похоронят, а Терез отправят в психушку. Вот и сказке конец.

Нет-нет. Его такой вариант не устраивает. Особенно жаль сестренку. Пусть у нее с мозгами не совсем в порядке, а точнее, совсем не в порядке, но не хочется, чтобы она провела остаток дней в белой комнате с решетками на окнах. Значит, нужно что-то придумать, причем быстро.

Постепенно у Джерри родился план, весьма сомнительный, но за неимением времени — единственный.

— Терез? — (Девочка повернула голову в сторону лестницы.) — Мне кажется, тебе бы стоило… — Джерри осекся и сформулировал фразу иначе: — Иди переоденься.

Малышка не обратила на его слова никакого внимания. Джерри понимал, спускаться вниз не стоит, а то он, как выражаются профессионалы, оставит улики на месте преступления. Поэтому он повысил голос и строго произнес:

— Иди к себе в комнату и надень чистую одежду. Сейчас же!

Девочка послушно поднялась и пошла в детскую, оставляя на полу кровавые отпечатки ступней. Джерри тем временем поднялся наверх, достал спальный мешок и фонарик, взял на кухне пакет с хлебом и тюбик с тресковой икрой. Выйдя на улицу, он обошел дом и спустился в подвал по лестнице, ведущей в сад.

Осторожно шагая, чтобы не наступить в лужи крови, Джерри приблизился к двери в детскую. Терез сидела на диване, уставившись в стену. Она переоделась в черный спортивный костюм из мягкой плюшевой ткани, но ее лицо, ладони и ступни покрывали какие-то темные комочки, а светлые волосы сбились в липкую массу цвета запекшейся крови. Только теперь Джерри вдруг почувствовал, как тошнота подступает к горлу. Смотреть на сестренку, на коже которой виднелись остатки Леннарта с Лайлой, было почему-то противнее, чем глядеть на их расчлененные тела.

— Вставай, мы уходим.

— Куда?

— Наружу. Нужно спрятать тебя.

— Только не на улицу, — затрясла головой Терез.

Джерри со вздохом прикрыл глаза. В этой суматохе он совершенно позабыл о том, что у сестренки особенная картина мира, и нужно это учитывать.

— Скоро придут Большие люди. Поэтому мы должны бежать отсюда.

— Большие люди? — переспросила девочка, втянув голову в плечи, будто пытаясь защититься от удара.

— Да, они знают, что ты здесь.

Резким движением Терез соскочила с дивана и схватила лежащий на полу топорик. Судя по кровавым следам, он тоже был недавно в употреблении. Сжимая топор, девочка двинулась в сторону Джерри.

— Стой! — приказал он, и Малышка остановилась. — Что ты собираешься делать?

— Большие люди, — сказала девочка, подняв свое оружие и со свистом опустив его.

Джерри отступил на шаг и убедился, что он вне пределов досягаемости.

— Тише, тише. Я задам тебе вопрос и хочу, чтобы ты ответила честно. — Джерри усмехнулся собственной глупости. Он хотя бы раз слышал, как сестренка врет? Конечно нет. И скорей всего, она не в состоянии соврать. Но кое-что нужно выяснить. — Ты и меня хочешь зарубить этой штукой? — спросил он, указывая на топор.

Терез покачала головой.

— Или, может быть, ты собираешься резануть меня чем-нибудь или заколоть? Разобрать на части, как родителей?

Снова качает головой. Хорошо. Почему к нему другое отношение, чем к Леннарту с Лайлой, он выяснит потом. Сейчас главное — убедиться, что сестренка не представляет опасности для его жизни. На всякий случай он объяснил ей:

— Вот и умница. Ведь если ты со мной что-нибудь сделаешь, придут Большие люди и заберут тебя. Моргнуть не успеешь. Усекла? Меня трогать нельзя, ясно?

Девочка кивнула, а Джерри подумал, что, в общем-то, не соврал, — так оно и случится. Он велел Терез обуться и повел ее наверх, не спуская с нее глаз.

Когда он открыл дверь на лестницу, ведущую в сад, Терез застыла на пороге как вкопанная и уставилась в темноту широко раскрытыми глазами. Как ни уговаривал, как ни манил ее Джерри, ничего не работало. Тогда он сделал вид, будто прислушивается, и зашептал с наигранным ужасом:

— Быстрей, сестренка! Они уже рядом! Я слышу, как Большие люди приближаются!

Терез сорвалась с места и ринулась наружу, крепко прижимая к груди топор. Джерри едва успел посторониться. Она выскочила наверх и стала метаться по участку, озираясь по сторонам. Схватив ее за руку, Джерри побежал в сторону леса.

В детстве Джерри иногда прятался на небольшой полянке; чтобы найти ее, нужно было пройти метров пятьсот вглубь леса. Туда он теперь и направился. Отыскать нужное место ему помог фонарик. Ветки старого дуба нависли над полянкой зеленой крышей, а землю покрывал ковер из сухой прошлогодней листвы. Джерри достал спальный мешок и показал Терез, как в него забираться. Затем он вручил ей фонарик и провизию со словами:

— Значит, так, сестренка. Кашу ты заварила такую, что нам вовек не расхлебать. Побудь пока здесь, ладно? Я вернусь, как только смогу. Договорились?

Терез сильно затрясла головой, испуганно оглядывая мрачные ряды темно-зеленых елок, плотной стеной обступивших полянку.

— Не уходить! — попросила она.

— Прости, я должен. Иначе для нас обоих все кончено. Если я сейчас не уйду… Большие люди схватят и меня тоже. Мне нужно вернуться домой и обмануть их. Делать нечего, сестренка.

Девочка присела на корточки и, обхватив коленки руками, свернулась в клубок. Джерри опустился на листву рядом с ней и попытался поймать ее взгляд. Безуспешно. Тогда он посветил на Терез фонариком — девочку сильно трясло, будто она очень замерзла.

«Именно так все и должно было закончиться».

Как мог он все эти годы спокойно принимать ситуацию? Видеть, что у родителей в подвале спрятан ребенок, и молчать? Девочке теперь было тринадцать лет, и она понятия не имела о том, как устроен мир. Почему лишь сейчас он удивляется подобному положению дел?

И вот теперь он вынужден разбираться с последствиями: девочка дрожит от страха на лесной поляне, а родители лежат на полу подвала, разобранные на куски. А ведь он давно мог бы помешать им, остановить все это безобразие. Но теперь ему ничего не остается. Он поднялся на ноги, и Терез ухватилась за его штанину.

— Не обижайся, сестренка. Мне нужно уйти. А то они схватят и тебя, и меня. Постараюсь вернуться побыстрей, — пообещал он. — Держись в тепле, — указал он на спальник.

— Большие люди опасные. Ты станешь мертвый, — пробормотала Терез.

— Я справлюсь, — улыбнулся Джерри. — И вернусь за тобой. Время поджимало, и он, не прощаясь, поспешил к дому.

Терез протянула ему вслед топорик, будто желая отдать брату оружие, чтобы он смог себя защитить. Но Джерри уже скрылся за плотной стеной елей. Впервые, с тех пор как Леннарт обнаружил ее в лесу, девочка осталась совсем одна в необъятном открытом пространстве.

С того момента, как Джерри вошел в дом, до его звонка в полицию прошло пять минут. Их он потратил на то, что во всей этой суматохе еще сделать не успел. Пять минут Джерри горевал. Он стоял в прихожей повесив голову и чувствовал, как к горлу подступает комок. Позволив печали разлиться по телу, Джерри пытался ощутить ее цвет и вкус.

Он стоит в доме своего детства, взгляд устремлен в пол. Сколько раз он разувался в этой прихожей, скидывая с себя ботинки все большего размера! Из кухни доносится запах обеда или свежеиспеченного хлеба. Он только что вернулся домой из детского сада или из школы. Больше никогда этого не будет. Больше нет того дома, больше нет родителей.

Печаль подступила к самому горлу, а потом снова утихла. Джерри дал себе ровно пять минут, чтобы попрощаться. Он просто стоял не двигаясь. Слез не было. Затем он подошел к телефону на кухне и позвонил в cлужбу спасения. Сказал, что приехал к родителям и обнаружил их зверски убитыми. Услышав собственный голос, Джерри не узнал его.

Теперь оставалось ждать. Сев за стол, он пытался сообразить, как ему следует себя вести, когда прибудет полиция. Речь уже была заготовлена: пришел, обнаружил родителей на полу в подвале — все, больше ничего не знает. У него шок, поэтому позвонил в cлужбу спасения минут двадцать спустя.

Но этот чужой голос беспокоил его — не вызовет ли он подозрений? Как нужно говорить, как нужно держаться? «Вряд ли для подобных случаев имеются общепринятые стандарты», — успокаивал себя Джерри. Полиция города Нортелье далеко не каждый день сталкивается с двойными убийствами. А раз не с чем сравнивать, то и заподозрить в поведении Джерри неладное они не смогут.

Однако он все-таки решил выйти на улицу и ждать приезда полицейских на участке. Нормальный человек вряд ли будет спокойно сидеть на первом этаже дома, в подвале которого лежат расчлененные трупы его родителей.

Правда же?

Джерри было трудно судить о том, что нормально в подобной ситуации. Одна надежда: у тех, кто сейчас едет в машине с мигалкой к его дому, тоже нет четкого мнения на этот счет.

Как Джерри и рассчитывал, его сразу объявили главным подозреваемым и отвезли в участок. Полицейские устроили допрос, пытаясь в малейших деталях восстановить картину дня. Он надеялся, что через пару часов его отпустят, однако ночь ему пришлось провести в камере предварительного заключения. Тела родителей должны были доставить в центр судмедэкспертизы, а полицейским предстояло проверить его алиби. Всю ночь Джерри проворочался на койке, горюя о родителях и беспокоясь о Терез.

Посреди ночи Джерри вызвали на очередной допрос. На этот раз выясняли, знает ли он, кто жил у родителей в подвале. Кому принадлежит найденная одежда, для кого запас детского питания, почему найдены ложки с еще не засохшими остатками еды? Он сказал, что понятия не имеет. Родителей он навещал редко и был не в курсе их дел.

Джерри был готов к подобным расспросам и понимал, что в подвале обнаружат его отпечатки. Поэтому сразу сообщил следователям: да, заезжая к родителям, он иногда заходил в бывшую детскую, но никого там ни разу не видел, поэтому полицейские его не на шутку озадачили — что это вообще за история с таинственным жильцом?

Его отвели обратно в камеру, и он провел еще несколько часов, отщипывая кусочки поролона от тюремного матраса. А утром его отпустили, ничего не объяснив, только попросили пока никуда не уезжать из Нортелье.

К дому родителей Джерри поехал на автобусе, а потом на попутке. На участке никого, у двери какая-то бело-голубая лента приклеена. Он оглянулся: нет ли слежки? От усталости могло почудиться что угодно.

Джерри не верилось, что ему с такой легкостью удалось выйти сухим из воды. Конечно, алиби должно было убедить следователей, но ведь он столько всего знает, неужели по нему не видно? Наверняка полицейские снова арестуют его, чтобы докопаться до правды.

Оседлав мотоцикл, Джерри завел двигатель и выехал с участка на дорогу, которая должна была привести его к полянке, где укрывалась Терез, только с другой стороны. Да плевать он хотел на них всех! Пусть делают что хотят. Для него сейчас самое главное — это сестренка.

Почему так вышло? Он и сам не знает, но уверен в одном: людей он ненавидит. Следователи, с которыми он имел дело последние сутки, — форменные сволочи, все до единого. Одно радует: как он ловко обвел их вокруг пальца. Да и тоскует он не столько по родителям, сколько по детству. Друзей у него больше не осталось. Разве что Терез.

Терез?

Черт его знает! Он и сам не разберет, на кой ему сдалась эта девчонка. Вроде как она — единственная, к кому он не испытывает презрения или ненависти. Вот такое простое объяснение. Заехав поглубже в лес, он оставил мотоцикл у дерева и выждал пять минут. Убедившись, что слежки нет, он отправился за сестренкой. Джерри потребовалось полчаса, чтобы отыскать полянку, ведь он приехал с другой стороны и не сразу сориентировался.

Выйдя на полянку, Джерри увидел то, чего и боялся: она была пуста. Только кучки палой листвы, то ли их кто-то собрал, то ли смел ветер.

Джерри протер глаза. Черт побери, что теперь будет?

Лес не такой уж большой, рано или поздно Терез выйдет на шоссе, где ее кто-нибудь подберет, и тогда… Он не в силах представить, что случится тогда. Ясно одно: все кончено.

Оглядевшись, Джерри заметил среди листвы что-то синее. На краю полянки валялся неоткрытый тюбик икры. Рядом с ним — пакет с хлебом. Спальника и фонарика не видно. Наверное, забрала с собой.

Теперь начнется самое ужасное. Но пока он здесь, на тихой полянке посреди леса, никто не пристанет к нему с расспросами, не обрушит на него жестокие обвинения. Поэтому Джерри взял брошенную провизию, уселся посреди полянки, сделал себе бутерброд из двух кусочков хлеба и толстого слоя икры и начал есть.

Он жевал, прикрыв глаза. После ночи, проведенной на тюремной койке, собственное тело казалось Джерри тестообразным, и оттого, что он глотал вязкую пищу, лучше не становилось. Ему хотелось так и остаться на поляне, слиться с листвой, превратиться в прах, стать бесформенной массой, какой он себя сейчас ощущал. Тихо раствориться в природе.

Вдруг на него напала икота — слишком торопился проглотить бутерброд. Он икал и никак не мог остановиться. Потом к икоте присоединились всхлипывания, будто решив поучаствовать в соревновании: от чего сильней будет содрогаться его тело. Вот тебе и тихое слияние с природой! Джерри уткнулся лбом в колени и вдруг, наплевав на все меры предосторожности, запрокинул голову и заорал:

— Терез! Тереееез!

От крика икота и всхлипывания прекратились. Особо ни на что не надеясь, Джерри прислушался: в ответ тишина. Но в листве в паре шагов от него послышался шорох. С открытым ртом он смотрел, как из земли появляется пятерня. Уставший мозг смог предложить ему лишь одно объяснение — у Джерри перед глазами возникла картинка из фильма о зомби, — и он начал пятиться.

Однако секунду спустя он догадался, в чем дело, и бросился помогать Терез вылезти наружу. С помощью топора девочка вырыла для себя яму, куда и спряталась, засыпав себя землей и листвой. Теперь Джерри предстояло раскопать целую гору земли, чтобы добраться до синего кокона — спального мешка, в котором она укрылась.

Джерри размышлял, что бы она стала делать, если б полицейские задержали его, скажем, на недельку. Так бы и лежала? Вероятно. Он расстегнул молнию и помог сестренке выбраться. Терез по-прежнему прижимала к груди топор.

— Ну ты и штучка! — только и смог вымолвить он.

Терез внимательно огляделась по сторонам, будто в любую минуту из-за деревьев могли выскочить враги, и спросила:

— Большие люди ушли?

— Да, они ушли, — заверил ее Джерри. — Они, черт бы их побрал, далеко.

2

Следующие две недели Джерри жил в постоянном страхе, ожидая обыска. Он не представлял, чего вообще ожидать от полиции, но в сериалах про детективов обыск квартиры присутствовал всегда. Если на пороге появятся следователи с ордером, то всё — они с Терез спеклись, ведь спрятать ее будет негде.

Однако в дверь так никто и не постучал, и звук звонка не резанул ухо. Джерри вызвали на дополнительный допрос, и, когда он вернулся домой, все было в порядке: Терез на месте, вещи нетронуты. Может, в жизни все не так, как в сериалах.

На похороны Леннарта и Лайлы пришло много народу, большинство из них Джерри раньше и в глаза не видел. Вероятно, обыкновенные зеваки, чей интерес распалили газетные заголовки: «Зверски убитые звезды» и тому подобные. Жаль, родителям не довелось этого увидеть. Пусть посмертно, но в звезды они все же выбились.

Лишь после похорон Джерри наконец удалось прийти в себя и обмозговать сложившуюся ситуацию, потому что в предыдущие две недели он никак не мог сосредоточиться, постоянно возвращаясь мыслями к деталям убийства. Каждый день по нескольку раз он залезал в интернет проверить, что новенького появилось в новостях, что народ пишет о его родителях.

Терез вела себя очень тихо. Он пытался добиться от нее ответа, зачем она сотворила это с Леннартом и Лайлой, но девочка упорно молчала. «Ей стыдно», — решил Джерри. Она явно осознала, какую травму ему нанесла.

Он совершенно не представлял, что творится у Терез в мозгах, и попросту боялся ее. Джерри запер в шкафу все ножи, инструменты и другие опасные предметы. На ночь он блокировал замок на входной двери, чтобы девочка не смогла открыть его самостоятельно, стелил ей на диване в гостиной, а сам запирался в спальне. Несмотря на принятые меры предосторожности, его все равно мучила бессонница. Пусть Терез его сестра, но он ее совсем не знает.

Девочка ничего не требовала, да и вообще рот открывала редко. Основную часть времени она проводила, сидя на стуле за письменным столом и бесцельно стуча по клавиатуре или просто уставившись в стену. От хомячка и то хлопот больше. Правда, хомячок не может вдруг взять и превратиться во льва. Так что забот меньше, но переживаний куда больше.

Сестренка доставляла Джерри неудобство лишь в плане еды. Она отказывалась есть что-либо, кроме детского питания. Все бы ничего, но Джерри казалось, что все до единого в Нортелье знают его в лицо, ведь это тот парень, чьих родителей жестоко убили. Может, у него просто разыгралось воображение, но он постоянно чувствовал на себе чужие взгляды.

Поехать в ближайший супермаркет и выложить на ленту перед кассиром двадцать баночек с детским питанием он не решался. Начнут задавать вопросы, о чем-то догадываться. Поэтому Джерри покупал пару банок в одном магазине, пару банок в другом, но в день он таким способом успевал купить не больше десяти штук, и на это уходила уйма времени.

Взвесив все за и против, Джерри отказался от мысли покупать детское питание через интернет. Во-первых, он засветится онлайн, во-вторых, покупку смогут отследить по банковской выписке, и, наконец, коробка с питанием под его дверью вызовет ненужный интерес у соседей.

Он пробовал скормить Терез что-нибудь другое, всячески увещевал ее, но ничего не помогало. Он рискнул и просто прекратил покупать детское питание. Терез перестала есть. Джерри рассчитывал, что голод вынудит ее пересмотреть свои убеждения по поводу еды, но прошло четыре дня, она не взяла в рот ни крошки и заметно осунулась. Ему ничего не оставалось, как выйти из дому и отправиться в долгое странствие, чтобы набрать нужное количество баночек с пюре.

И тут Джерри задумался: запертые двери, хлопотные вылазки за едой, постоянное чувство страха. Он превратился в заложника своей молчаливой и абсолютно пассивной сестрицы! Какого дьявола?

Постепенно он осознал, что рано или поздно придется сдать ее в специальное учреждение. Джерри уже видел, как под покровом темноты ставит на ступеньки психиатрического отделения для малолетних непривычно больших размеров корзинку. И тогда — снова свобода. Жизнь вернется в прежнее русло. Больше никаких страхов и волнений.

Но это потом, а сейчас следует решить проблему кормежки. Не найдя иного выхода, Джерри позвонил старому знакомому — Ингемару. Он не разговаривал с приятелем с тех пор, как «Братья Юп» научили его уму-разуму. Джерри поинтересовался, по-прежнему ли его знакомый в бизнесе и может организовать доставку чего угодно.

— Привезу все, что пожелаешь! — с готовностью вызвался Ингемар. — Только с наркотиками я, брат, не связываюсь. Так чего тебе?

— Мне нужно детское питание. Сможешь устроить?

Ингемар принципиально не расспрашивал клиентов, для чего им доставляемый товар, но, судя по тишине, последовавшей за ответом Джерри, стало ясно: он на волосок от того, чтобы нарушить свои принципы.

— Речь о баночках с пюре? — спросил он наконец, все-таки сдержав любопытство.

— Именно.

— И сколько тебе?

— Около сотни.

— Сотня банок? На этом много не заработаешь.

— Плачу по цене магазина. Одиннадцать крон за штуку.

— Согласен на двенадцать.

На том и порешили. Положив трубку, Джерри почувствовал, что на душе полегчало. Он принял решение: когда питание закончится, с Терез придется расстаться. Сто — хорошее число. Хватит недели на две. Самое то.

Приехал Ингемар с двумя коробками питания. Джерри расплатился с ним на улице и самостоятельно отнес товар в квартиру. На вопрос о том, понадобится ли ему еще подобный товар в будущем, он сказал, что нет. Судя по тексту на этикетке, детское питание было произведено где-то в Восточной Европе. Пюре, кажется, было мясное. Терез вкусовые качества этой пищи не особо заботили. Она поглотила содержимое баночек с той же мрачной одержимостью, что и обычно.

Заметив, что клавиатура компьютера — одна из немногих вещей, к которым девочка проявляет интерес, Джерри стал учить ее пользоваться интернетом. Они провели даже в каком-то смысле приятный вечер, сидя бок о бок, пока он показывал Терез, как заходить на разные сайты, пользоваться электронной почтой, писать на форумах и тому подобное. Теперь, когда он знал, что скоро их отношениям конец, напряжение спало.

Ночью девочке стало плохо. Джерри лежал у себя в спальне и пытался заснуть, когда он услышал, как из гостиной раздаются стоны. Он долго сомневался, стоит ли выходить из спальни, ведь любая резкая перемена в состоянии Терез могла означать и перемену в настроении тоже, но потом все же отпер дверь.

Беспокоиться ему было не о чем. Терез никому бы не смогла навредить — настолько ей было плохо. В гостиной стояла вонь. Включив свет, Джерри увидел, что девочка лежит на диване с посеревшим лицом, одна рука слабо подергивается, а весь пол забрызган рвотой.

— Черт, сестренка, ну что же ты…

Джерри сбегал за шваброй и тряпками, наскоро вымыл пол и поставил рядом с диваном ведро — для Терез. Только он собрался вернуться в спальню, как услышал у себя за спиной стон. Он со вздохом развернулся и сел в кресло. Вдруг его осенило. Вскочив, Джерри схватил одну из баночек с детским питанием. Открыв крышку, он понюхал содержимое, наморщив нос. Запах детского питания никогда не казался ему особо привлекательным, но так ужасно вонять оно точно не должно, верно? К запаху несвежего фарша примешивался запах чего-то еще, резкого, забродившего… Ацетона? Джерри перевернул банку, чтобы посмотреть на срок годности, но дата была будто специально затерта — ничего не разобрать.

Терез обхватила руками живот, согнулась пополам от боли и издавала звуки, похожие на кваканье лягушки. Крупные капли пота катились со лба, а с губ на подбородок капала липкая желчь. Девочка бессильно свесила голову с края дивана.

Джерри быстро принес из кухни миску с прохладной водой и полотенце, которым, осторожно промакивая, протер девочке лицо. Терез была вся горячая, глаза блестели словно два стеклянных шарика. Ее сильно трясло, будто от озноба, и Джерри охватил страх, но на этот раз совсем иного рода.

— Эй, давай-ка приходи в себя! Что мне с тобой, такой больной, делать?

Отвезти ее в больницу он не мог, ведь у Терез нет ни медицинской карты, ни номера социального страхования, да и обыкновенного удостоверения личности тоже нет. С тем же успехом Джерри мог бы отправиться в полицию и заявить на самого себя. Можно, конечно, оставить ее на пороге больницы, но вдруг его кто-нибудь увидит? Да и как он усадит ее на мотоцикл, черт побери, в ее-то состоянии?

— Джерри… — прошептала Терез, подняв затуманенный взгляд на брата.

Вдруг она снова скорчилась в судорогах, отчего влажные простыни замотались вокруг ее худеньких ног.

— Ничего-ничего, сестренка, — утешал Джерри, гладя ее по голове. — Ты просто отравилась, это не страшно. Скоро все пройдет, — пытался он убедить самого себя.

Он напоил ее водой, и через пять минут Терез снова вырвало. Джерри сменил ей постельное белье, насквозь мокрое, но спустя два часа простыни снова были все влажные от пота. Он дал девочке пару таблеток обезболивающего, но скоро и они вышли обратно вместе с рвотой. Джерри уже до крови искусал себе ногти, в панике пытаясь сообразить, как лучше поступить. Рассвет застал измученного Джерри в кресле у изголовья дивана, на котором, свернувшись вопросительным знаком, лежала девочка. Отсутствующим взглядом он смотрел на ее худенькое тельце. Терез прерывисто дышала, а голос ее так ослаб, что Джерри едва разобрал слова, когда она вдруг произнесла:

— Малышка злая. Сделала их мертвыми. Маму и папу. Малышка теперь тоже станет мертвой. Хорошо.

Джерри резко выпрямился в кресле и протер глаза влажным полотенцем, которое пришлось менять несколько раз за ночь.

— Не говори так, — произнес он, наклонившись ближе к девочке. — Ты убила их не потому, что ты злая. Уж не знаю, почему ты так поступила, но дело точно не в злобе, как я понимаю. Зачем ты так говоришь?

— Ты грустный. Потому что папа и мама стали мертвыми.

Малышка злая.

— Значит, так, — решительно произнес Джерри, откашлявшись. — Прекрати называть себя Малышкой, прекрати говорить, что ты злая, и брось всю эту чепуху про маму с папой.

— Малышка скоро станет мертвой, — сказала девочка, уставившись в пустоту.

И тут Джерри разозлился. Он положил руку ей на лоб, сжав виски большим и указательным пальцем.

— Прекрати! — выпалил он. — Правильно говорить: «Я скоро умру», поняла? И потом, никто тут умирать не будет! Забудь! Я ведь о тебе позабочусь. Только попробуй у меня умереть, тогда я тебя точно прибью!

Терез нахмурила брови и сделала то, чего он еще никогда не видел: подняла уголки губ в улыбке.

— Не получится. Как ты мертвого прибьешь?

— Я пошутил, глупенькая! — объяснил Джерри, закатив глаза.

Атмосфера в комнате немного разрядилась, но тучи снова сгустились, когда Тереза вдруг произнесла:

— Мама и папа стали мертвыми. Малышка забрала их себе.

Они попались.

Пусть Терез сейчас опасности собой явно не представляла, но, услышав эти слова, Джерри отодвинулся от нее подальше.

— Ты о чем это? Прекрати назвать себя Малышкой, и потом, что это значит: они попались?

— Они теперь мои.

— Они не твои! Они даже не настоящие твои родители, так что перестань нести чушь!

Терез замолчала, закрыла глаза и отвернулась к стенке. Джерри снова откинулся на спинку кресла и сидел так, прислушиваясь к ее тяжелому дыханию, от которого тело девочки подрагивало. Он пытался заснуть, но не выходило.

— Зачем ты это сделала? — вдруг спросил он, обращаясь к пустоте.

Ответа не последовало.

То ли духота тому виной, то ли бессонница, или и то и другое вместе, но к утру раздражение Джерри достигло предела. Он давно подозревал, что у сестренки не в порядке с головой, а значит, она не может отвечать за свои поступки, но его выводило из себя, как легкомысленно она отнеслась к сделанному. «Попались».

Охотнику, только что подстрелившему из ружья уток, позволительно так сказать, но точно не человеку, убившему двух человек. И не просто кого-то, а родителей Джерри, как бы он к ним ни относился. «Попались».

Похоже, Терез полегчало. После ужасной ночи она была бледна и даже глоток воды давался ей с трудом, но теперь она сидела на диване с подложенными под спину подушками и листала книжку про Винни-Пуха, в детстве принадлежавшую Джерри. Уж слишком довольной она показалась усталому и раздраженному Джерри. Ее слова не выходили у него из головы:

«Попались!»

Он стоял у полки с видеоколлекцией, сложив руки на груди и наблюдая, как сестренка разглядывает разноцветные картинки с симпатичными героями, не заботясь о всех тех бедах и проблемах, которые привнесла в жизнь Джерри. Не подумав, он вытащил кассету с «Адом каннибалов» и предложил веселым тоном:

— Давай фильм посмотрим.

— Что такое фильм? — спросила Терез, не отрываясь от книжки.

«Сейчас узнаешь», — подумал Джерри, ставя кассету в видеомагнитофон. Если он чем-то и мог объяснить свои действия, так это намерением показать сестренке, что убить — это не песенку спеть. Это тебе не «Попались!», а ужасная и страшная вещь. Начался фильм: людей резали и забивали до смерти, они вопили и рыдали, кровь лилась рекой, кишки летели во все стороны. Джерри больше не находил удовольствия в просмотре этих сцен, видимо из-за истории с родителями. Порой он украдкой посматривал на Терез. Она сидела на диване, уставившись на экран с полным безразличием на лице.

— Ну как тебе? — спросил Джерри в конце. — Кучу людей убили, да? Жуть!

— Они не на самом деле мертвые, — покачала головой Терез. Джерри всегда считал, что «Ад каннибалов» — один из лучших примеров псевдодокументального ужастика. Все происходившее на экране казалось вполне реальным. Поскольку сестренка и понятия не имела о том, что такое фильм, Джерри рассчитывал, она примет все за чистую монету. А ему, какие бы цели он ни преследовал, того и надо было.

— В смысле? Конечно, они умирают по-настоящему, — решил приврать Джерри. — Их на кусочки вон порубили.

— Да, но они не стали мертвыми, — упорствовала Терез.

— С чего ты взяла?

— Нет дыма.

Джерри уже заготовил несколько убедительных аргументов, но подобного поворота он не ожидал.

— Что? — только и смог вымолвить он.

— Нет дыма. Когда они разбили им голову.

— О чем речь? Не бывает никакого дыма!

— Бывает. Немного. Красный дым.

Выражение лица у девочки стало похожим на то, каким оно было, когда Джерри пошутил, что убьет ее, если она умрет. Терез смотрела на брата с подозрительной улыбкой, будто знала: он пытается ее провести, но скоро в этом признается.

— Кровь! — догадался Джерри. — Ты имеешь в виду кровь?

Уж ее-то в фильме полно.

— Нет. Джерри, хватит! Ты же знаешь.

— Ничего я не знаю! Мне, видишь ли, не приходилось людей убивать.

— Почему ты никого не убил?

Джерри и сам не понимал, чего хотел добиться от сестренки, показав ей ужастик. Чтобы она закричала от страха и отказалась смотреть. Или, наоборот, чтобы ей понравилось и она засыпала бы его вопросами. Или просто расплакалась бы. Но того, что произошло сейчас, он никак не ожидал.

— Случая не представилось, — обиженно сказал он.

Терез серьезно кивнула, а потом стала объяснять ему, как несмышленому малышу:

— Кровь появляется потом. Сначала дым. Чуть-чуть. Красный. Потом его больше нет. Не найти. Но хотя бы чуть-чуть можно получить. Это любовь. Я так думаю.

Видимо, дело в том, как она это говорила. Монотонным, усыпляющим голосом диктора, читающего сводки биржевых новостей, Терез сухо сообщила ему простые факты. Возразить было трудно, и на долю мгновения Джерри ей даже поверил. Но минуту спустя он стряхнул с себя оцепенение и взглянул на девочку. На лобике Терез снова проступил пот. Джерри взбил подушки, сказал ей прилечь и укутал одеялом.

— Сестренка, — начал он, присев на краешек дивана, — я уже спрашивал, но сейчас я задам вопрос еще раз. Допустим, это все правда: дым и так далее. Допустим, у меня тоже внутри такой дым. Ты и его заполучить собираешься?

Терез устало покачала головой.

— Почему нет? — поинтересовался Джерри.

Взор девочки затуманился и веки начали закрываться, но Джерри не мог позволить ей заснуть, так и не получив ответа. Когда он потряс ее за плечо, Терез произнесла:

— Не знаю. Не хочется.

Ее веки закрылись, и Джерри пришлось довольствоваться таким ответом. Он пошел в спальню и попытался уснуть, чтоб мысли хоть немного прочистились, но сна не было ни в одном глазу. Проворочавшись полчаса, Джерри поднялся, принял холодный душ и вышел на улицу купить каши.

Что-то же ей надо поесть.

На лестнице Джерри столкнулся с соседом по фамилии Хирсфельтт. Опрятная одежда пожилого мужчины резко контрастировала с его пропитым лицом.

— У вас кто-то поселился? — спросил Хирсфельтт, прищурившись от яркого утреннего света, отражавшегося от бетонных стен.

— Нет, с чего вы взяли? — похолодел от испуга Джерри.

— Я все слышу, — предупредил сосед. — Стенки в доме тонкие, знаете ли. У вас там кого-то рвало всю ночь. Вряд ли это были вы.

— Знакомая заболела, и я разрешил ей пожить у меня пару дней.

— Как мило с вашей стороны, — сказал Хирсфельтт таким тоном, будто не верил ни единому слову Джерри. — Кстати, примите мои соболезнования, — продолжил он, приподняв чересчур элегантную шляпу. — Кошмарная потеря.

— Спасибо, — поблагодарил Джерри и поспешил вниз.

Спустившись на два этажа, он поднял голову и заглянул в проем между лестничными пролетами. Ему показалось, он увидел плащ Хирсфельтта рядом с дверью в свою квартиру. Будто тот стоит и подслушивает.

О том, чтоб прогуляться до дальнего супермаркета, теперь не шло и речи. Джерри быстро зашагал в сторону ближайшего магазина. Оставлять Терез надолго одну он не решился. Что, если она проснется и начнет шуметь, а этот чертов Хирсфельтт так и будет стоять у двери, прижав ухо к щели для почты? И почему людям вечно нужно совать нос в чужие дела?

Джерри собирался купить кашу для детей до года, но ее, как назло, на полке не оказалось. Пришлось взять цельнозерновую кашу для детей постарше. Когда он выложил коробку на ленту, кассирша как-то странно ему улыбнулась. Она не раз его видела и точно знала, кто он. Если б не встреча с соседом, Джерри не обратил бы внимания на кассиршу, но теперь, спеша домой с коробкой каши в пакете, он чувствовал себя затравленным зверем.

Терез все еще спала, и Джерри посидел немного в кресле, чтобы отдышаться. Когда девочка проснулась, он тут же включил телевизор на полную громкость, чтобы заглушить подозрительные звуки. Несколько раз за вечер он подходил к окну и выглядывал наружу — не следит ли кто.

Их день проходил под аккомпанемент старых сериалов и рекламных пауз. Терез лежала на диване, вялым взглядом следя за происходящим на экране. Джерри попробовал накормить ее кашей. Она съела пару ложек, и он сидел потом в кресле, обхватив колени и страшась, что сейчас ее снова вырвет этой скудной пищей. Но все обошлось, Джерри жутко обрадовался и дал девочке еще каши. Наконец Терез отказалась есть, но ее так и не вырвало.

Расспросы соседа и улыбка кассирши поставили Джерри перед фактом: делать вид, что все само решится, больше нельзя. Но сейчас у него просто нету сил выдумывать новую стратегию. Поэтому Джерри просто кормил Терез кашей, радовался, что ее желудок принимает пищу, вытирал пот с ее лобика и сидел рядом, когда ее живот снова скручивало от спазмов.

Эти часы, проведенные в их маленьком замкнутом мирке, дали Джерри два новых для него ощущения. Первое — клаустрофобия. Гостиная казалась ему гораздо меньше, чем прежде, будто стены сжались вокруг них двоих, а там снаружи — любопытные глаза, следящие за каждым его шагом. Джерри и сам будто усох, словно бульонный кубик, все его функции сводились к одному: кормить и заботиться.

Если клаустрофобия доставляла беспокойство, то забота о другом человеке приносила радость — настоящее открытие для Джерри. Необыкновенное чувство удовлетворения посещало его, когда он подносил ложку ко рту Терез, видел, как она глотает кашу, убеждался, что желудок не отторгает пищу. На сердце становилось теплее, когда девочка с облегчением вздыхала, оттого что он протер ее горящее лицо влажным прохладным полотенцем.

А может, объяснение не столь благородное, и его радовало внезапно обретенная над кем-то власть. Ведь сестренка теперь полностью зависела от него. Еще никогда не держал он чьей-либо жизни в своих руках. И вот теперь Терез всецело в его власти. Никто не знает о ее существовании. Так что мешает ему взять да накрыть ей подушкой лицо?

Но вместо этого он возился с кашей, смачивал полотенце, менял постельное белье и не отходил от сестренки. Когда имеешь такую власть, незачем применять ее. Для разнообразия Джерри решил побыть хорошим парнем.

В восемь вечера началось шоу «Стань звездой». На сцену вышла какая-то девчонка и завыла песню Уитни Хьюстон, явно переигрывая. Терез тихонько подпевала слабеньким голосом. Джерри аж прослезился. Но не девчонка на экране была тому причиной.

— Черт возьми, сестренка, ты бы гораздо лучше спела! Ты б их там всех порвала!

Ближе к вечеру Терез стало хуже. Судороги участились, а когда Джерри измерил у девочки температуру, термометр показал сорок с лишним градусов. К полуночи Терез настолько ослабла, что даже не могла поднять голову с дивана, если ее рвало. Поэтому Джерри пришлось сидеть рядом, держа полотенце наготове. Если б не страх за сестренку, он бы наверняка потерял сознание от усталости.

Джерри притащил в гостиную матрас со своей кровати и лег рядом с диваном. Его уже не волновало, позвонит ли Хирсфельтт в полицию и не прячется ли в кустах хитрая кассирша, — лишь бы Терез поправилась. Еще ни разу он не видел, чтобы кому-нибудь было так плохо. Пусть Ингемар только покажется в Нортелье, уж Джерри-то ему рожу начистит!

Он задремал, когда вдруг услышал шепот Терез:

— Писать.

Джерри отнес ее в туалет и держал за плечи, чтоб она не свалилась с унитаза. Девочка была такой горячей, что у него аж ладони вспотели. Поразительно, сколько тепла могло излучать ее крошечное тельце. Голова Терез безвольно свешивалась. Вдруг девочка вся обмякла, будто последние силы оставили ее и она решила сдаться.

— Эй, сестренка! Терез? — закричал Джерри, подняв ее голову.

Глаза девочки закатились — видно одни белки, а в уголках неподвижных губ показалась пена. Приложив ухо к ее рту, Джерри услышал совсем слабое дыхание, обжигавшее его жаром, словно в пустыне. Он отнес девочку обратно на диван, завернул в холодную влажную простыню, лег на матрас рядом и взял Терез за руку:

— Сестренка, слышишь? Не умирай! Пожалуйста! Я никому тебя не отдам, буду о тебе заботиться, слышишь? Мы что-нибудь придумаем, только держись. Хорошо?

Джерри свернулся калачиком на матрасе, не выпуская ее ладони из своей, и лежал в полутемной комнате, зафиксировав взгляд на губах Терез — они слегка подрагивали время от времени, показывая, что она пока жива.

Только сейчас он осознал: сестренка — все, что у него осталось. «Не умирай!»

Прошло пять минут, а может, целый час. То ли он заснул, и это все ему приснилось, то ли он действительно видел все своими глазами. Как бы то ни было, Джерри лежал на матрасе рядом с диваном и держал горячую обмякшую руку Терез, когда губы девочки вдруг приоткрылись. Сначала Джерри обрадовался, ведь других признаков жизни она давно не подавала. Но потом он увидел, как у нее изо рта пошел прозрачный красный дым.

Джерри вскочил в панике и, обезумев от страха и измождения, схватил мокрое полотенце и накрыл им рот сестренки, не давая дыму просочиться. Он прижимал полотенце к ее губам, исступленно тряся головой.

«Нет! Так не бывает! Это происходит не со мной!»

Он ждал, что дым начнет просачиваться сквозь ткань, и лишь несколько секунд спустя осознал, что именно сейчас делает. Тут же убрав полотенце, Джерри приложил ухо к губам Терез — ничего. Тогда он начал колотить кулаками себе по вискам, пока в голове не застучали молоточки.

«Я убил ее. Я ее убил! Задушил сестренку!»

Терез открыла глаза, и Джерри отшатнулся с криком, опрокинув журнальный столик, который с шумом грохнулся на пол. Девочка протянула к нему руку. Джерри сделал несколько глубоких вдохов и понемногу пришел в себя.

— Я думал, ты умерла, — признался он, взяв ее ладонь. — Вот прямо сейчас.

— Я стала мертвой. Потом я перестала быть мертвой, — пояснила Терез, прикрыв глаза.

За стенкой послышался шорох — сосед тоже не спал.

К утру температура значительно упала. Градусник показывал тридцать восемь. Терез попила воды и даже поела детского питания — Джерри нашел в холодильнике баночку из старого запаса. Она самостоятельно сидела на диване и ложку тоже держала сама. Джерри удалось вздремнуть пару часиков ближе к утру, и теперь он чувствовал такое облегчение, что должен был это как-то выразить. Когда он погладил ее по щеке, Терез не взглянула на него, даже не улыбнулась, но и голову не отдернула.

Тем же днем Джерри залез в интернет и принялся искать объявления о сдаче квартир в аренду.

3

Спустя несколько дней, заполненных перепиской по почте и телефонными звонками, Джерри поехал в Стокгольм, оставив сестренке четкие инструкции, как вести себя в его отсутствие. Он собирался посмотреть один вариант в Сведмюре — трехкомнатную квартиру площадью восемьдесят квадратных метров.

Райончик был до того тихий и спокойный, что упади гвоздь на одном из застекленных балконов, и то все бы услышали.

Джерри неторопливо брел по улице, пытаясь подобрать определение к царившей в Сведмюре атмосфере. Ощущение было такое, будто лучшие дни этого района давно прошли. Когда-то между трехэтажными кирпичными домами наверняка сновали молодые парни в модных шляпах, думая, что живут в ногу со временем, но шляпы давно покоятся на полке, а парни все больше сидят в кресле перед телевизором, поглаживая кота на коленях.

Джерри просмотрел немало форумов на тему жилья в Стокгольме и обратил внимание, что чаще всего жалуются на постоянную беготню по лестницам. Вероятно, авторами жалоб были люди постарше. У Джерри сложилось впечатление, что в Сведмюре беготня по лестницам — явление редкое, мягко говоря.

Квартира располагалась на последнем этаже и ничего особенного собой не представляла: две спальни — окна выходят во двор с соснами, — большая ванная со стиральной машиной и объединенная с кухней гостиная. Чтобы получить право аренды, нужно было заплатить риелтору сто сорок тысяч крон, неофициально разумеется. Он тут же заверил Джерри, что получить квартиру легальным способом нынче нереально. Люди стоят в очереди по двенадцать лет.

Джерри привык, что криминальных элементов, с которыми его сталкивала жизнь, всегда легко выделить в толпе. Риелтор же, хоть и проворачивал незаконные сделки, выглядел очень прилично — костюм, зализанные волосы, ровные зубы — и внушал доверие, отчего Джерри отнесся к нему с подозрением.

Будь то член банды в спортивном костюме и с золотой цепочкой на шее, Джерри с готовностью отдал бы ему пятьдесят тысяч крон — задаток. Но теперь он заупрямился и сказал, что больше двадцати пяти штук не выложит. Риелтор завел песню о том, как тяжело все устроить и сколько подписей нужно собрать, но Джерри не поддавался на уговоры.

Он ходил по квартире, приглядываясь: вот тут он поставит компьютер, здесь будет кровать, эту комнату он отдаст Терез… Риелтор тем временем не унимался и уламывал Джерри, постепенно повышая тон. «Хорошая квартира», — решил Джерри. Риелтор сообщил ему, что сделка не состоится, если Джерри не отстегнет ему сорок штук. Джерри настоял на двадцати пяти, но пообещал потом добавить десяточку. Итого сто пятьдесят тысяч.

Двадцать пять купюр по тысяче поменяли владельца, затем пожатие рук, и встреча завершилась.

Джерри остался доволен собой. По дороге домой — сначала на метро, а потом на автобусе до Нортелье — он размышлял так: даже если надуют, ничего страшного. На игре в покер ему удалось скопить чуть больше трехсот тысяч.

Но его не надули. Уже неделю спустя Джерри забрал ключи, подписал необходимые бумаги и передал риелтору оставшуюся сумму. По официальной версии, в квартиру он должен был переехать вместе с дочерью.

Переезд доставил Джерри немало хлопот. Вещей у него было немного, но вынести мебель на улицу самостоятельно он бы не смог. Попросить о помощи некого. Позволить Терез участвовать — тоже не вариант. В Нортелье никто не должен знать о ее существовании.

Значит, придется нанять фирму, занимающуюся переездами.

В назначенный день Джерри объяснил сестренке, что сейчас к ним в квартиру придут двое парней и помогут перевезти вещи в Стокгольм. Терез жутко напугалась — ее взгляд метался по комнате будто в поисках укрытия. Наконец Джерри заманил ее в ванную, где она и заперлась.

Четверть часа спустя раздался звонок. Открыв дверь и увидев двух огромных парней, Джерри съежился. Лишь теперь он понял, почему фирма называется «Близнецы». Парни были похожи друг на друга как две капли воды. Обоим лет по двадцать пять, оба ростом под два метра, на обоих одинаковые синие комбинезоны. Ладонь Джерри утонула в их лапищах, когда они пожимали руки в знак приветствия.

Они с необыкновенной скоростью вынесли мебель из кухни и спальни. Джерри сразу бросил все попытки им помочь, поняв, что лучше не болтаться у них под ногами, пока они выполняют свой грациозный танец, жонглируя шкафами и коробками. Однако он настоял на том, чтобы самостоятельно отнести вниз компьютер. Джерри недавно купил себе новую модель фирмы «Эппл» и беспокоился, как бы его не повредили.

Большой грузовик был заполнен еще только на треть, а всю мебель уже перенесли, оставался лишь диван. Тогда Джерри осторожно отнес вниз коробку с компьютером и пристроил ее на книжную полку. Близнецы наблюдали за ним с ухмылочкой, скрестив руки на груди. Когда они втроем поднимались обратно в квартиру, Джерри услышал звук захлопывающейся двери. Наверняка Хирсфельтт выходил на разведку в их отсутствие. Матс (или это был Мартин) остановился в дверях и сказал кому-то: «Привет». Джерри шел позади парней и, одолев последнюю ступеньку, увидел между их широкими спинами Терез. Она по какой-то причине вышла из ванной и теперь стояла в прихожей, с ужасом глядя на грузчиков: глаза широко раскрыты, ладони сжаты в кулаки.

«Большие люди», — подумал Джерри. Если Терез и так уже боялась взрослых, то встреча с этими парнями вряд ли развеяла ее страхи.

— Дочка, — тихо пояснил Джерри. — Она у меня немного особенная…

Будто в подтверждение его слов, Терез начала тихонько пятиться в гостиную. Грузчики беззаботно шли за ней, и тогда девочка подняла руки, пытаясь защититься.

— Терез, не бойся их, — пытался успокоить ее Джерри изза спин близнецов, поскольку протиснуться между ними у него не получалось. — Они хорошие, они нам помогут.

Терез вошла в почти пустую гостиную и в панике взглянула на балконную дверь. На долю секунды Джерри показалось, что она сейчас кинется вниз.

— Терез — какое красивое имя! — сказал один из парней и тем самым отвлек девочку.

Путь к балконной двери был теперь отрезан, и Терез поступила как маленький ребенок: прыгнула на диван и закрылась одеялом с головой.

Матс с Мартином переглянулись и с ухмылкой произнесли:

— Ну что ж, пора немного прокатиться.

Джерри не успел их остановить, и ребята схватились за диван, оторвав его от пола. Тогда он выбежал на лестничную площадку и встал перед дверью соседа, чтобы тот не смог воспользоваться глазком. Грузчики вынесли диван из квартиры и начали спускаться по лестнице. Джерри боялся представить, каково сейчас сестренке, которая трясется от страха под одеялом, пока ее выносят из убежища.

Парни занесли диван в грузовик и попытались выманить девочку наружу, но Джерри уговорил их оставить ее в покое, забрался в кузов и зашептал:

— Сестренка, слышишь? Нечего бояться. Я тут, рядом. Они не опасные, честное слово!

Он нащупал ее руку под одеялом и крепко сжал ее. Еще неделю назад такой жест показался бы ему немыслимым.

Когда братья снесли вниз последние коробки и готовы были заводить грузовик, Терез наотрез отказалась оставлять свой кокон. Джерри начал было подниматься с дивана, но она еще крепче сжала его ладонь и прошептала:

— Не уходи! Не уходи.

Несколько колеблясь, Джерри спросил у грузчиков, можно ли им с дочкой поехать в кузове. Братья, пожав плечами, сказали, что это, в общем-то, запрещено, но если… Джерри быстро смекнул, чего от него ждут, и пообещал заплатить за дополнительные пару часов. В любом случае вышло дешевле, чем он рассчитывал, ведь близнецы справились с работой на удивление быстро.

Джерри достал для себя еще одно одеяло, нашел в коробке фонарик и устроился на диване. Двери кузова закрылись, он включил фонарик и решил, что все не так уж плохо вышло. Не придется уезжать на такси ночью, как он планировал раньше, ведь вывозить Терез из Нортелье нужно было так, чтобы никто ее не заметил.

Еще будучи подростком, Джерри мечтал, как и многие в его возрасте, что уедет из родного городка, а потом, много лет спустя, вернется богатым и знаменитым, и все местные газеты напечатают интервью с ним. С мечтами Джерри давным-давно расстался, смирившись с перспективой превратиться в мумию в своей одинокой квартире.

Пусть он сейчас покидает Нортелье в темном кузове грузовика, будто вор, но, во всяком случае, он наконец-то снялся с якоря. К лучшему эта перемена или к худшему? Пока тяжело судить. По дороге Джерри представлял, какие места они проезжают, и настроение у него явно улучшилось. Он двинулся в путь. В конечном счете.

Они провели в машине минут пятнадцать, когда Терез осмелилась вылезти из укрытия. Она пыталась оглядеть кузов в темноте, и Джерри посветил ей фонариком, чтобы показать: ничего страшного тут нет. Она что-то ему сказала, но Джерри ничего не расслышал из-за шума мотора. Он наклонился ближе к девочке и спросил:

— Что ты говоришь?

— Большие люди. Когда они сделают Малышку мертвой?

— Сестренка, послушай… — Джерри придвинулся еще ближе, но Терез отползла в дальний угол дивана. Посветив фонариком ей в лицо, он увидел, что она по-прежнему трясется от страха, так же как тогда, в квартире. Джерри погасил фонарик, чтобы не слепить ее, и обратился в темноту: — Сестренка, вся эта история про Больших людей — выдумка. Все это неправда. Папаша придумал чепуху про Больших людей, чтобы ты… чтобы ты не сбежала от них.

— Ты врешь. У Больших людей в голове ненависть. Ты тоже говорил.

— Да, но я просто… Ладно, проехали. Но главное, никто не собирается тебя убивать. Тебе нечего бояться.

Они долго сидели в темноте молча. Шум двигателя действовал усыпляюще. Возможно, Джерри вздремнул бы, если б его не стал пробирать холод. Он плотней завернулся в одеяло и уставился на тоненькую полоску света, пробивающегося в щель под дверями кузова. Ему больше не казалось, что он путешествует. Теперь он чувствовал, что его транспортируют, как мебель или животных. Хорошее настроение постепенно улетучивалось. Они ехали уже довольно долго. По звуку мотора Джерри догадался, что они едут по жилому району. И тут Терез спросила:

— Большие люди — хорошие?

— Ну, я бы так не сказал, это скорей преувеличение. Почти все из них ведут себя как жуткие сволочи, лишь им представится шанс. Я имел в виду, что они не собираются тебя убивать. Они не хотят причинить тебе вред.

«Если только они не смогут на этом заработать», — добавил Джерри про себя.

Двери кузова открылись, и Джерри сощурился от яркого зимнего солнца. Терез снова спряталась под одеялом, а Матс с Мартином выжидали, скрестив руки на груди.

— Третий этаж, верно? — спросил один из близнецов и ткнул пальцем в сторону дивана. — Попробуй-ка выманить оттуда дочку. Покаталась, и хватит.

Джерри попросил верзил отойти подальше, наклонился к бугорку под одеялом и, прикинув, где ее голова, зашептал девочке на ухо:

— Давай, сестренка, выходи. Мы в безопасности. Я подержу тебя за руку.

Прошло немного времени, и Джерри уже решил, что просто вынесет ее, завернутую в одеяло, как вдруг наружу показалась ладошка Терез. Он схватил ее, помог скинуть одеяло и выйти из грузовика.

Терез шла, низко опустив голову, будто с минуты на минуту ожидала, что ей на шею обрушится смертоносный удар. Удара не последовало, и она взглянула украдкой на близнецов. Те подмигнули в унисон, а потом скорчили рожи, как мультяшные герои. «Интересно, а живут они тоже вместе?» — подумал Джерри.

Подходя к подъезду, Джерри выпрямился: тут ему скрывать нечего, поэтому нужно держаться уверенней на случай, если кто-нибудь за ними наблюдает. Пара любопытных глаз всегда найдется. Папа с дочкой переезжают в новую квартиру — ничего необычного. Терез не слишком хорошо справлялась со своей ролью, ее пальцы тисками сжали ладонь Джерри.

Девочка немного успокоилась, когда они зашли в тесный лифт. Оказавшись на лестничной клетке, она удивленно озиралась вокруг, толком не понимая, в чем состоял переезд. Джерри отпер дверь и отвел Терез в ее новую комнату.

— Вот тут ты теперь будешь жить, — объяснил он. Девочка внимательно оглядела пустую комнату, и Джерри поспешил добавить: — Мы поставим тут мебель, конечно. Купим тебе кровать…

Терез села на пол в дальнем углу и подтянула коленки к подбородку. Казалось, комната вполне устраивает ее и в нынешнем, пустом виде. Снаружи послышался хлопок, кто-то выругался.

— Так, сейчас придут парни, принесут мебель, ты как-нибудь…

Девочка лишь крепче обняла руками коленки и уставилась в пустоту. Большего от нее было не добиться. Минуту спустя в квартиру ввалились близнецы с диваном. Джерри попросил их поставить его в комнату Терез. Пусть спит на диване, пока он не купит ей нормальную кровать. Девочка следила за действиями грузчиков с широко распахнутыми глазами, сцепив пальцы рук так, что костяшки побелели. Близнецы вроде поняли, что подружиться с девчонкой им не удастся, и молча работали, не обращая на нее внимания.

Каждый раз, когда они снова появлялись у нее в комнате, Терез все слабее сжимала руками колени. Близнецы принесли последние две коробки с ее одеждой, и девочка, осмелев, поднялась на ноги.

— Ну вот… — сказал то ли Матс, то ли Мартин, оглядевшись в полупустой и отзывавшейся эхом квартире с более чем скромной меблировкой. Казалось, он хотел подбодрить хозяина, но, не найдя нужных слов, подытожил: — Вроде все.

— Ага, вроде все, — кивнул Джерри.

4

Прошло несколько дней, после того как они переехали в новую квартиру, и у Терез началась первая менструация. Джерри сидел за компьютером и пытался обыграть очередного дурака в покер, когда в гостиную вошла Терез и спросила:

— Кто меня открыл?

Джерри был слишком увлечен партией, поэтому он переспросил, не отрывая взгляда от экрана:

— Что случилось?

— Оно льется из меня. Кто это сделал? — спросила девочка, подойдя к нему поближе.

Взглянув на нее, Джерри вздрогнул. Потом до него дошло. Трусики и футболка Терез были все в красных пятнах, а по левой ноге тянулась струйка крови аж до самой лодыжки. Девочка не выглядела испуганной, она изумленно изучала пальцы, запачканные кровью.

Джерри вышел из игры — он и так собирался это сделать. Почесав в затылке, он задумался о том, с чего начать. Пусть он уже привык представляться чужим людям отцом Терез, лишь сейчас он почувствовал себя им по-настоящему. Причем отцомодиночкой.

— Значит, так, — начал Джерри, — это нормально. Такое будет происходить с тобой каждый месяц. Иногда будет идти кровь.

— Почему?

— Честно говоря, я и сам не особо в курсе. Ты становишься взрослой. У всех девочек так происходит, когда они подрастают. Несколько дней подряд будет идти кровь.

Терез перевела взгляд с грязных пальцев на испачканную одежду и струйку крови на ноге.

— Кто я? — переспросила она, нахмурив брови.

— В смысле? Ты — девочка, если ты об этом.

— Еще?

— Ну, тебе тринадцать или около того, а еще… Я больше не знаю, сама выяснишь.

Терез кивнула и пошла к себе в комнату. Джерри остался сидеть в задумчивости. Папаша из него выходил тот еще. С Терез всегда так: девочка с легкостью принимает новую информацию, если только она не противоречит старой. Когда Джерри вошел к сестренке в комнату, она сидела на полу и как ни в чем не бывало перебирала коллекцию музыкальных дисков. Ковер рядом с ней был испачкан кровью.

— Послушай, мне нужно пойти купить кое-что, а ты пока сходи и прими душ. А потом… — Джерри взял листок бумаги, написал на нем «менструация» и протянул девочке. — Это так называется. Когда идет кровь. Посмотри это слово в интернете. Но только сначала в душ!

Наскоро одевшись, Джерри вышел на улицу. Он и не задумывался над тем, что у Терез когда-нибудь начнется менструация. Ведь он никогда не смотрел на нее как на молодую девушку или даже девочку. Она была слишком особенной, чтоб причислять ее к какой-либо конкретной категории. Существо среднего рода. Но вот теперь его представление о ней изменилось.

На самом деле Джерри знал об этом явлении чуть больше, чем рассказал Терез. Но не слишком много. В годы лихой молодости он, конечно, переспал с несколькими девчонками, но постоянной девушки у него ни разу не было. Некому было поделиться с ним своими чисто женскими заботами, а Лайла, разумеется, о таком с ним не разговаривала.

Объяснять подобные тонкости Терез вдвойне сложно, ведь ее представление об устройстве мира было чрезвычайно искаженно. Она верила, что люди охотятся друг на друга. В этом пункте Джерри с ней соглашался: человек человеку волк, так и есть. Но у Терез сложилась в голове гораздо более конкретная картинка, где взрослые преследуют маленьких, чтобы их убить и воспользоваться ими.

Дружелюбные грузчики, конечно, заронили в голове девочки зерно сомнения. Иногда, расхрабрившись, она выходила на балкон посмотреть на людей на улице. Однако настороженность никогда не покидала ее. Джерри считал, что подозрительность не повредит, но необходимо поработать над общим настроем, ведь Терез предстоит жить среди обыкновенных людей. В ближайшем магазинчике Джерри надолго задержался у полки с прокладками и тампонами, внимательно читая надписи на коробках. Все равно что китайская грамота. Оказывается, они и по размерам различаются! Ему пришлось представить, что там у Терез в трусиках. От одной этой мысли он почувствовал легкое возбуждение и тут же на себя разозлился. Схватив несколько коробок разных видов и размеров, он побежал к кассе. За кассой сидел парень его возраста. Когда он начал считывать штрихкоды с коробок, Джерри пояснил:

— Дочка. Первые месячные.

Парень понимающе кивнул и спросил, воспитывает ли Джерри ее в одиночку.

— Ага.

— Мать где?

— Оставила нас. Уехала в Сундсвалль, та еще дыра. О дочке слышать не хочет.

— Печально.

— И не говори.

Джерри вышел из магазина довольный собой. Вот его официальная версия и пущена в народ. Кассир, кажется, болтлив, так что, если кто поинтересуется, с радостью перескажет грустную историю Джерри. «Молодец, хорошо сработал!»

Придя домой, он застал Терез за компьютером. У девочки были мокрые волосы.

— Нашла что-нибудь?

— Тут все по-английски, я ничего не понимаю, — пожаловалась Терез.

— Давай я посмотрю, вставай!

Девочка встала, и Джерри увидел, что она запачкала кровью одежду, которая валялась на стуле. Джерри достал покупки и вручил ей коробки.

— Вот. Это поможет остановить кровь. Ну то есть задержит ее. Типа пластыря, поняла?

Повертев коробки в руках, Терез покачала головой. Джерри открыл одну из них, нашпигованную цилиндрическими штуковинами из плотно спрессованной ваты. К ним прилагалась пластиковая трубочка. Усевшись в кресло, он принялся читать инструкцию, пока не понял, как всем этим пользоваться.

И для чего женщинам менструация? Чего в ней хорошего? В инструкции об этом не рассказывалось, речь шла только о практическом применении тампонов. Джерри покраснел, объясняя Терез, что куда запихивать, куда девать шнурок и все прочее. Она тут же стянула трусики, чтобы сразу последовать его указаниям, но он мгновенно отвернулся и сказал:

— Иди в ванную и там все сделай.

Терез послушно отправилась в ванную, а Джерри откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя грязным. Не впервые, но именно такое ощущение он предпочел бы не испытывать. У Терез начали округляться груди, на лицо она была хорошенькой, даже красивой. Она была полностью в его власти, и на мгновение в мыслях Джерри пронеслась картина того, как могли бы развиваться события. Но он с силой сжал челюсть и отогнал грязные мысли.

Терез — его сестренка. А он не любитель инцеста и не педофил какой-нибудь, так что все, баста! С ней не случилось ничего особенного. Это происходит с любой девчонкой каждый месяц. Это то же самое, как если бы у него пошла носом кровь, — заткнуть ноздрю ваткой, и проблема решена. Тот факт, что ей удалось его смутить, что пришлось даже отвернуться, лишний раз доказывает: он извращенец, чья башка полна грязных мыслей. Вот и все.

Терез прокричала ему из ванной, что у нее ничего не получается. Тогда Джерри спокойно поднялся, пошел в ванную и помог ей засунуть тампон, убедившись, что шнурок угодил куда следует. Он также объяснил ей, как часто нужно будет менять тампон. Однако в следующий раз пусть справляется сама, черт ее дери, добавил Джерри и вымыл руки.

5

То ли дело в изменениях, которые происходили в организме Терез, то ли в чем другом, но девочка начала потихоньку меняться. Она все чаще выглядывала из своей раковины и изучала внешний мир. Терез все больше интересовалась интернетом и частенько, когда компьютер не был занят Джерри, сидела и читала статьи в Википедии, в основном о животных.

— Почему тут так написано? — спросила она однажды Джерри, читающего газету.

Он взглянул на экран и увидел, что девочка, видимо случайно, попала на сайт «Поэзия». На странице перед ней было открыто стихотворение о кошках.

— Это поэзия, — объяснил Джерри. — Стихи. Они именно так и выглядят. Тебе нравится? Хорошее стихотворение?

— Не знаю. А что значит хорошее?

— Черт, мне откуда знать? Похоже, о рифме уже никто не заботится. Напиши сама что-нибудь, посмотрим, как другие отреагируют.

— Как мне писать?

Джерри полистал страницы со стихотворениями и нашел одно, не особенно связное, где говорилось о том, что автор не понимает, кем ему быть.

— Как-то так, — махнул он рукой в сторону экрана. — Набросай парочку предложений, похожих на эти. Подожди, сначала нужно завести тебе личную страничку на сайте.

Джерри создал учетную запись, использовав вымышленное имя, и привязал ее к почтовому ящику девочки. Зачем он вообще создал ей электронный ящик? С кем она будет переписываться? Ну ладно, хоть теперь пригодилось.

— Теперь выбери себе имя и можешь писать что хочешь, — закончил Джерри и вернулся к газете.

Терез задумалась, пальцы замерли над клавишами.

— А как меня зовут? — спросила она через минуту.

— Терез. Ты же знаешь.

— Когда я получила Терез?

— Ты имеешь в виду, когда тебя так назвали?

Джерри задумался и вдруг понял, что это он придумал ей имя однажды, а потом так и стал ее называть.

— Я придумал тебе имя, — сказал он, решив, что скрывать тут нечего.

— Кто такая Терез?

— Это ведь ты!

— А раньше?

Джерри догадался, что вопросы девочки опять же связаны с ее картиной мира, которая представлялась ему непроходимой чащей. Прорубать себе дорогу сквозь бурелом ему сейчас совсем не хотелось, поэтому он быстро закончил разговор:

— Напиши любое имя, не обязательно свое. Напиши Бим или Бом — что угодно.

С этими словами Джерри уставился в газету. Послышался стук по клавишам.

— Как дальше? — спросила Терез минут через пять.

Джерри поднялся из кресла и взглянул на экран. От имени некой Бим девочка написала стихотворение:

Там где я нет больше никого

Внутри головы мысли

Овсянка отвратительна

Все говорят неправду

Мое имя тоже ложь

Вместо папы месяц в небе

— Вместо папы месяц в небе? — удивился Джерри. — Что ты имеешь в виду?

— Он смотрит на меня, пока я сплю. Папа.

Окна комнаты Терез располагались таким образом, что месяц заглядывал к ней по вечерам, как раз когда она ложилась в постель. О том, что папы смотрят на спящих детей, она, наверное, где-то вычитала.

— Понятно. Хорошее стихотворение, — похвалил ее Джерри. — Давай его отправим.

Джерри указал ей на кнопку «Отправить». Нажав ее, девочка уставилась в экран, сложив ладони на коленках.

— И чего ты ждешь? — ухмыльнулся он.

— Кто-нибудь напишет.

— Не прямо сейчас. Может много времени пройти, понимаешь. Проверь лучше завтра.

Терез встала из-за компьютера и вышла на балкон. Джерри смотрел, как она стоит, прислонившись к перилам, глядя на прохожих, пальцами ощупывая собственное лицо.

На следующий день некая Юсефин прокомментировала стихотворение Терез. Джерри объяснил сестренке, как отвечать на комментарии и посылать свои собственные.

— Это люди? — поинтересовалась Терез, проведя довольно много времени за чтением чужих стихов и отправляя комментарии.

— Кто именно?

— Те, кто здесь пишет.

— Ну конечно! Кто же еще?

— Не знаю. Это маленькие люди?

— В основном да, я думаю. Молодежь, во всяком случае. Показывая Терез, как пользоваться сайтом «Поэзия», Джерри заметил, что авторам было в среднем от четырнадцати до двадцати, по большей части девчонки. Среди них затесалось всего несколько парней и людей постарше. Внезапно у Терез появилось окно во внешний мир, нить, связывающая ее со сверстниками.

Терез провела за компьютером несколько часов кряду. Она выглядела настолько сосредоточенной, что Джерри не хотелось отвлекать ее, хотя ему нужно было поработать.

— Они грустные, — подытожила девочка, прочитав все стихотворения.

— Кто? Авторы стихов?

— Да. Они не знают, что им делать. Они плачут. Жалко их.

— Ну, да.

Терез наморщила лоб, силясь понять. Она глядела то на экран, то на собственные пальцы. Затем она встала и вышла на балкон.

— Где они? — спросила она, вернувшись в гостиную.

— Девчонки с сайта? Кто где. Может, одна живет в доме напротив, а другая — в Гётеборге. То есть очень, очень далеко.

Джерри весь день просидел дома. За окнами уже сгущались сумерки. Неожиданно в голову ему пришла одна мысль.

— Пойдем их поищем! — предложил он. — Вдруг встретим одну из них?

Терез замерла в испуге, но потом кивнула.

С каждым днем Терез смелела все больше, и прогулки с ней становились все длинней. Поначалу она всегда пыталась спрятаться, едва завидев взрослого человека, но вскоре начала понимать: Большие люди не так уж кровожадны и средь бела дня вряд ли на нее набросятся.

Маленькие дети не вызывали у нее любопытства, поскольку относились к другой категории — безвредных существ. Но зато свертники представляли для Терез огромный интерес. Ей хотелось знать, чем они занимаются, как выглядят, что говорят. Джерри не раз приходилось силой уводить ее в сторонку, если она откровенно кого-нибудь разглядывала или подслушивала чужие разговоры.

Терез перестала выражать свои мысли как маленький ребенок, Джерри купил ей одежду по возрасту, и теперь девочка вполне походила на обыкновенного подростка. Единственное, чего Джерри не мог ее заставить сделать, — постричься. Как только парикмахер доставал ножницы, Терез начинала верещать и вскакивала из кресла. Никакие доводы не могли ее убедить, что в салоне красоты ей вреда не причинят.

Волосы пришлось подровнять кухонными ножницами, но в целом облик девочки не привлекал к себе внимания чем-то особенным. Разве что взгляд. Этот отсутствующий, избегающий встречи с чужими глазами взгляд. Именно он напоминал Джерри о том, что с сестренкой лучше быть начеку, ведь он ни малейшего представления не имел о том, что творится у нее в голове.

Будь Джерри более активным и предприимчивым, их размеренный образ жизни довольно быстро наскучил бы ему. Но дни тянулись за днями, солнце поднималось и садилось над Сведмюрой, и Джерри находил, что вполне доволен своим существованием.

Съездив в дом родителей, Джерри забрал вещи, которые хотел оставить себе, а потом нанял фирму, с помощью которой избавился от всего остального, и риелтора, выставившего дом на продажу. Из-за мрачноватой репутации цену пришлось значительно снизить, но после оплаты всех счетов и комиссионных Джерри все равно внакладе не остался. Его банковский счет пополнился парой сотен тысяч — вполне хватит на год-два беззаботного житья.

Время Джерри тратил на онлайн-игры, например, «Цивилизацию» или «Братство кольца», общение в форумах с другими игроками, просмотр фильмов — вместе с Терез или в одиночку — и прогулки. Несколько вечеров подряд они просидели бок о бок в гостиной, разбирая его коллекцию кассет с клипами разных артистов: Боуи, U2, Шинейд О’Коннор.

Девочке особенно пришлась по душе Шинейд О’Коннор. Раз за разом Терез просила брата отмотать кассету назад, чтобы еще раз спеть «Ничто не сравнится с тобой». После этих посиделок Джерри покопался среди еще не разобранных коробок и отыскал тетрадь с аккордами — песни, которые он разучивал с Терез, когда она была маленькой.

Зима постепенно сменялась весной, а Джерри снова начал упражняться на гитаре и играть когда-то им написанные мелодии. Терез подпевала, добавляя слова, которые придумывала сама. Они даже написали несколько новых песен. Джерри купил микрофон, и теперь они могли записывать мелодии, чтобы потом обрабатывать звучание в специальной компьютерной программе.

Джерри к известности не стремился, но ему было жаль, что голос Терез — ее удивительный дар — пропадает понапрасну и, кроме него, ее никто никогда не услышит. Хоть тексты оставляли желать лучшего, записанные ими песни явно превосходили те, что постоянно крутили по радио.

Его не покидало ощущение, что все это… расточительно.

6

Иногда планируешь что-нибудь, идешь годами к заветной цели и все равно ничего не добиваешься. А бывает, окажешься в нужном месте в нужное время, и удается ухватить птицу счастья за хвост. Если верить в Судьбу, то одно о ней можно сказать наверняка: уж очень она прихотливая. Иногда ставит сплошные препятствия на пути, предназначенном тебе с самого рождения, а иногда берет тебя за руку и сама ведет по нему. А звезды смотрят на тебя с вышины и молчат.

Однажды в начале мая, выходя из магазина, Джерри увидел чей-то забытый кошелек на изгороди рядом с велосипедной парковкой. Он присел рядом, огляделся по сторонам и сделал вид, что переводит дыхание. Никто из проходящих мимо людей, наслаждавшихся весенним солнцем, не обратил на него внимания. Тогда Джерри взял кошелек и запихал его в карман. Придя домой и исследовав находку, Джерри разочаровался.

Он рассчитывал найти в кошельке пару сотен, может, какие-нибудь крутые банковские карты, раздосадованный владелец которых потратит весь день на звонки в банк с целью их заблокировать.

Однако кошелек принадлежал молодой девчонке, шестнадцатилетней, судя по удостоверению личности. Ничего, кроме бумажек с номерами телефонов, двух купюр по двадцать крон и карточки местного банка, Джерри внутри не обнаружил. На этом бы все и закончилось. Возможно, он даже пошел бы и вернул кошелек на место, если бы не одно «но». В одном из отделений он обнаружил листок.

На синем фоне яркий белый текст: «Стань звездой — 2006». Приглашение на прослушивания — отбор участников для нового сезона известного телевизионного шоу. Дата и место тоже указаны: Гранд-отель, четырнадцатое мая.

Джерри взглянул на удостоверение личности хозяйки кошелька. Вероятно, Анжелика Тора Ларссон мечтает стать известной артисткой.

Он все еще раздумывал, не позволить ли кошельку воссоединиться с владелицей, но потом его взгляд упал на текст, напечатанный мелким шрифтом внизу листка: «Минимальный возраст участника — шестнадцать лет. Принесите удостоверение личности и заполненную анкету».

И вот тут Судьба шагнула в сторону и распахнула перед ним дверь.

— Эй, сестренка! Не хочешь поучаствовать в том телевизионном шоу, которое мы вместе смотрели? Там, где поют, помнишь?

Терез сидела за компьютером и читала статью о тиграх. Она кивнула, не отрывая взгляда от экрана.

— Так, давай серьезно. Ты точно хочешь? Там наверняка будет много народу.

— Ты пойдешь со мной.

— Конечно. Обязательно пойду. Только подумай, как здорово спеть там, где все услышат, как ты поешь! А то ты, сидя дома и подпевая мне под гитару, зря талант растрачиваешь.

Терез ничего не ответила, и Джерри вдруг понял, что разговаривает сам с собой. Она ведь уже дала ему свое согласие.

— Как думаешь, похожа она на тебя? — спросил Джерри, протягивая девочке удостоверение Анжелики.

— Не знаю.

Джерри всмотрелся в фотографию. Сделали ее, скорей всего, пару лет назад. Лицо на снимке казалось слишком юным для шестнадцатилетней девчонки. На Терез она не слишком походила, только длинные светлые волосы были у девочек одинаковыми. «Вряд ли они там тщательно все проверяют, — решил Джерри. — Все же не встреча высокопоставленных лиц».

Пораскинув мозгами, Джерри пришел к выводу, что идея все-таки не самая блестящая. Проверка, личные данные, телевидение — слишком легко засветиться. Шанс неплохой, но и опасность велика. Ну да ладно, удостоверение на имя Анжелики он прибережет, мало ли еще пригодится.

— Пойдем! — произнесла Терез, встав из-за компьютера.

— Куда?

— На телешоу!

— Оно только через десять дней, и, может, все-таки не стоит… В общем, надо поразмыслить.

Он размышлял и размышлял. На всякий случай скачал анкету с сайта телешоу и распечатал ее. На всякий случай нашел Гранд-отель на карте. Чисто из любопытства взял иголку и тоненький фломастер и попробовал перерисовать цифру один в цифру четыре в номере удостоверения Анжелики. Чтобы следы его работы сильно не выделялись, Джерри поцарапал карточку о гравий — теперь она смотрелась потрепанной.

Поскольку заняться им было особо нечем, Джерри на всякий случай отрепетировал с Терез пару песен, которые выгодно звучали, когда она исполняла их а капелла. Девочка хотела спеть «Тысячу и одну ночь», но Джерри зарубил эту идею. Хотя какая разница, ведь на конкурс Терез все равно не пойдет.

Разумеется, было бы здорово, если бы Терез смогла принять участие. Познакомилась бы со сверстниками, да и скрывать ее талант от других — преступление. Не говоря уже о желании Джерри получить реванш, что-то вроде: «Ага, уроды, вот сейчас мы вам покажем!» Однако эти уроды могли навредить Терез.

Таков был ход мыслей Джерри все эти дни, и точно так же он думал, когда они с Терез ехали в восемь утра четырнадцатого мая в центр Стокгольма — на разведку к Гранд-отелю. Держась за руки, они прошлись от станции метро «Кунгстредгорден» по набережной Нюбрукайен. Терез задавала вопросы обо всем вокруг, и чаще всего Джерри не находил что ответить — в центре города он ориентировался очень плохо.

Если раньше разум был основным сдерживающим фактором, в то время как сердце подталкивало Джерри пойти и рискнуть, то теперь и оно струсило, ведь контроля над ситуацией никакого. Пройдя парк имени Берцелиуса и завернув на улицу Стальгатан, Джерри остановился, выпустил ладонь Терез из своей руки и сказал:

— Нет, и все-таки это плохая идея. Давай не пойдем, сестренка. Нам с тобой и так хорошо, верно? А тут вляпаемся еще в какое-нибудь дерьмо, да ну к черту!

Терез огляделась: по улице группками или поодиночке, с родителями или без шли парни и девчонки. Не обращая внимания на Джерри, она последовала за ними.

Джерри чуть было не крикнул: «Сестренка!» — ей вслед, но вовремя опомнился, догнал Терез и четко произнес: «Тора, пойдем домой!»

Терез помотала головой и пошла дальше не останавливаясь. Джерри и не заметил, как маленькие группки молодежи слились в толпу и они с Терез очутились в самом конце длиннющей очереди — метров сто, не меньше. Сзади них тут же образовался хвост. Джерри осторожно тянул Терез за руку, но она застыла как вкопанная и разинув рот разглядывала девчонок вокруг; те были немного постарше ее.

Джерри понял, что увести ее отсюда, не привлекая внимания, ему не удастся. И если он сам вдруг поведет себя непредсказуемо, еще неизвестно, что она выкинет. Он предложил ей участвовать в конкурсе. Он приехал с ней сюда. Вот они здесь, и Терез ориентируется на его слова, поэтому Джерри, у которого по спине потек пот, наклонился к ней и прошептал:

— Запомни, тебя зовут Тора. Тора Ларссон. Если тебя спросят, представься Торой, поняла?

— Это не мое имя, — покачала головой Терез.

— Все верно, — тут же понял свою ошибку Джерри. — Но если тебя спросят, как тебя зовут, ты должна ответить: Тора Ларссон.

— Хорошо.

— А если спросят, сколько тебе лет, что ты скажешь?

— Шестнадцать.

— Отлично! Молодец.

Какое там «отлично»! Скорее, наоборот. Джерри было жутко неуютно в толпе молоденьких девушек. Большинству из них от шестнадцати до двадцати. Попадались группки парней, встречались девушки постарше, но основная масса конкурсанток была старше Терез на пару лет. И лишь немногие из них привели с собой взрослых.

Зато Терез чувствовала себя как рыба в воде. Джерри еще ни разу не видел, чтоб она столь спокойно реагировала на такое скопление народу. И если Джерри впадал в панику, находясь в облаке девчачьих запахов, где смешались лак для волос, блеск для губ и жвачка, то Терез явно была среди своих, оттого и удивительное спокойствие.

Через час очередь начала медленно продвигаться к дверям, и еще два часа спустя они оказались у стола регистрации участников. Джерри спрятал сжатые кулаки в карманах брюк, наблюдая, как Терез подает анкету и удостоверение личности. У него чуть не остановилось сердце, когда пожилая женщина, занимавшаяся регистрацией участников, посмотрела в анкету, потом перевела взгляд на карточку с именем и снова на анкету.

— Ты используешь второе имя, верно? — задала вопрос женщина. Терез ничего не ответила. — Эй, я к тебе обращаюсь!

Джерри увидел, как губы Терез зашевелились, и послышалось тихое рычание.

— Да-да, — поспешил вмешаться он. — Она предпочитает пользоваться вторым именем. Оно досталось ей от бабушки.

— Девочка, ты меня слышишь? — проигнорировала женщина его комментарий. — Как тебя зовут?

— Тора, — ответила Терез. — Тора Ларссон.

— Ну вот и хорошо, — сказала женщина и записала ее имя рядом с номером. — Не такой уж трудный вопрос. Мы ведь не хотим, чтоб все тебя называли неправильно, если ты вдруг победишь, верно?

Судя по ее тону, шансов выиграть у Терез было столько же, сколько у Брюса Спрингстина — выпустить альбом в стиле диско. В любом случае Терез выдали бумажку с номером, чтоб она прикрепила себе на кофточку.

Теперь оставалось лишь ждать. Полные надежд конкурсанты сидели кто группками, кто поодиночке в огромном зале, расположенном в подвальном этаже. Время от времени ассистенты вызывали участников по четыре человека сразу и отводили в одну из четырех комнат на первом этаже, где проводились предварительные прослушивания. Здесь отбирали тех, кому через несколько дней разрешат предстать перед звездным жюри. Джерри с Терез устроились в укромном уголке за большой искусственной пальмой. Девочка с любопытством оглядывала зал, а Джерри опустил голову и, сжав зубы, сокрушался, что позволил себе пойти на такую глупость. Наконец, подняв взгляд, он увидел, что Терез бродит по залу и разглядывает парней и девчонок, будто они картины на выставке. Ничего страшного.

Все в порядке. Сюда ведь все затем и пришли — поглазеть друг на друга, — верно?

«Спокойно, Джерри. Все под контролем. Нечего волноваться».

Побродив по залу минут пятнадцать, Терез подошла к нему и присела рядом.

— Они боятся, — сказала она.

— Кто? Конкурсанты? — уточнил Джерри.

— Маленькие девочки и маленькие мальчики. Они все боятся Больших людей.

— Они просто нервничают, мне кажется.

— Они нервничают, потому что боятся? Не врубаюсь! Джерри улыбнулся, хоть ему было не до смеха. Терез нахваталась сленговых словечек, но он пока еще не привык слышать их от нее.

— И во что же ты не врубаешься?

— Почему они боятся? Нас же много, а Больших людей мало.

— Ну да, тоже верно.

Неподалеку от них сидела девочка, с виду еще младше Терез. Наверняка тут немало тех, кто пытается приврать о своем возрасте. Девочка исступленно дергала себя за волосы, а потом затряслась и начала всхлипывать. Поднявшись со стула, Терез подошла к ней и присела на корточки у ее ног.

Расслышать, о чем они переговаривались, Джерри не мог. Но вскоре девочка перестала плакать и бодро закивала в ответ на слова Терез, а потом взяла и погладила ее по руке. Терез спокойно отреагировала на прикосновение.

— Что у нее случилось? — поинтересовался Джерри, когда Терез снова села рядом с ним.

— Не могу тебе рассказать, — отрезала Терез и уставилась прямо перед собой.

Джерри еще никогда не видел сестренку такой. Она излучала уверенное, величавое спокойствие, настолько сильное, что Джерри подсознательно придвинулся к ней поближе, чтобы и его волнение немного улеглось. Девочка сидела недвижно, выпрямив спину и с непроницаемым выражением лица, будто давно постигла все тайны мира.

Через пять минут очередной нервный срыв случился у девушки постарше. За ней разрыдалась и ее подруга, и теперь обе сидели и всхлипывали, а тушь текла у них по щекам. Терез подошла к ним и присела рядом.

С ними ей пришлось провести чуть больше времени, прежде чем они успокоились. Джерри поразило, как быстро взрослые девчонки приняли Терез в свою компанию, как внимательно прислушивались к ее словам. Одна из них расхохоталась, будто Терез сказала что-то нелепое, но ободряющее. Заметив, что Терез не смеется, девушка посерьезнела и наклонилась к ней.

Так дальше и продолжалось. Среди ожидающих своей очереди конкурсантов больше истерик не наблюдалось, но иногда с первого этажа возвращались участники, которым жюри явно оказало не тот прием, на который они рассчитывали. Парни чаще всего вели себя агрессивно, и Терез не обращала на них внимания. Но если появлялась девочка, вся заплаканная, Терез обязательно к ней подходила и пыталась ее утешить, или как еще это назвать.

Кто-то не обращал на Терез никакого внимания, другие злились, когда незнакомый человек вмешивался в такую трудную для них минуту, но большинство прислушивалось к Терез и присаживалось ненадолго поболтать с ней. Иногда они обнимали девочку на прощание. Терез принимала объятия, но на них никак не отвечала. Уходя, некоторые вручали ей бумажку с номером телефона, а иногда и визитку.

Ближе к трем в зал вошла женщина в наушниках с микрофоном и папкой в руках. Она выкрикнула четыре имени, в том числе назвала и Тору Ларссон.

Терез была увлечена разговором с рыженькой девочкой, которую чуть ли не на руках пришлось выносить из комнаты жюри, и пропустила все мимо ушей. Джерри подбежал к ней и сказал, что пришла ее очередь. Терез встала и попрощалась с рыженькой. Та тихо пожелала ей удачи сдавленным голосом.

— Мне пойти с тобой? — спросил Джерри.

— Не нужно, — ответила Терез и ушла вверх по лестнице.

Джерри увидел, как она заходит в комнату на первом этаже вслед за женщиной с папкой, и у него закололо сердце. Что-то неуловимо изменилось за сегодняшний день, и он, как обычно, не мог взять в толк: к лучшему это или нет.

Уже три минуты спустя Терез вернулась в зал. Семь девчонок, с которыми она успела пообщаться, остались, чтобы узнать, как пройдет ее прослушивание, и теперь обступили ее, с нетерпением ожидая ответа.

Выражение лица у Терез было каменное, точно такое же, как и до прослушивания, — догадаться о результате по нему было невозможно. Джерри узнал, что сестренка прошла дальше, лишь увидев, как она сдержанно кивнула, и услышав семь радостных возгласов.

ДРУГАЯ ДЕВОЧКА

Я готов был выслушивать их бред,

Мысленно посылая их к черту,

Но лишь одно дурное слово обо мне -

И я вставал в стойку.

Хокан Хельстрём. «Не знаю, кто я, но знаю точно: я — твой»

1

Выступление Торы Ларссон потрясло Терезу. Внутри у нее все кипело, и было необходимо сбросить пар. Поднявшись к себе в комнату, девочка тут же зашла на форум посмотреть, что пишут остальные. Передача «Стань звездой» стала одной из самых горячо обсуждаемых тем того вечера.

Терезе показалось, что у нее приступ внезапной дислексии. Ей понадобилось несколько минут, чтобы поверить: глаза не врут и участники дискуссии действительно все это написали. Только ленивый не высказался насчет Торы Ларссон, причем большинство считало, что она ничего из себя не представляет, и это еще мягко сказано. Она не харизматична и вообще смахивает на лунатика. Одета просто жутко, а с волосами творится непонятно что. И песню выбрала самую идиотскую. Единственное, к чему не придрались, — это к ее голосу. Однако все остальные составляющие ее выступления были разобраны до мельчайших деталей, и вердикт звучал так: плохо, нелепо, бессмысленно, скучно.

Обычно Тереза свирепствовала на форумах, оставаясь абсолютно хладнокровной. Лишь на странице, посвященной волкам, она позволяла чувствам выйти наружу. В остальном же — всегда тонкий расчет. Нанеся запланированный удар с иронической улыбкой на губах, она наблюдала, как другие пытаются ответить на ее нападки, мельтеша, будто головастики в пруду. Но сегодня ее разозлили не на шутку. Пальцы почти не слушались, когда Терез залогинилась под именем Юсефин и пошла в ответную атаку.

Несмотря на бурю эмоций, она сдержала себя и написала довольно спокойный комментарий о том, что у Торы Ларссон самый чудесный голос из всех, какие доводилось слышать в передаче «Стань звездой». Что с харизмой у нее все в порядке, просто от природы она девушка скромная, еще не хватало очередной Бритни или Кристины. Что ей под силу исполнить абсолютно любую песню, ведь поет она от души, без всякого притворства.

Терезе не удалось выразить все, что она чувствовала, но самые сильные эмоции все равно словами не передать, поэтому она не стала ничего добавлять и нажала кнопку «Отправить». Ответы посыпались один за другим. Лишь пара единомышленников тихонько поддержала ее, остальные же откровенно глумились. Она, наверное, самая затюканная девочка в школе, раз ей понравилась эта размазня. Тора на голову пришибленная, и голосовать за нее никто не будет. Ну и так далее.

Писать о наболевшем, сохраняя хладнокровие, было очень сложно. Тереза с облегчением отпустила все тормоза и дала волю чувствам. Кипящие эмоции вырвались наружу.

Она превзошла саму себя в искусстве формулировок, описывая звенящую пустоту в головах всех этих тупиц, в уши которым насильно вливали потоки дерьмовой поп-музыки, отчего в мозгу у них случалось короткое замыкание, стоило им увидеть перед собой настоящего исполнителя. Почему бы им не пойти спать, предварительно помолившись своим поп-идолам, алтарь которым они устроили у себя в спальне.

Последовали злые комментарии, не так искусно написанные. Тереза почувствовала себя в своей стихии. Изредка кто-нибудь осмеливался выразить слова поддержки, не давая потерять запала. Кто-то уставал перекидываться остротами и уходил с форума, и ему на смену приходили новые участники дискуссии. Но сторонники Терезы оставались с ней.

В час ночи Тереза написала: «Спокойной ночи» — и покинула форум. В голове гудело, но на душе полегчало. Когда девочка пыталась заснуть, картинка поющей Торы Ларссон еще долго стояла у нее перед глазами.

На следующий день в школе тоже велись оживленные дискуссии по поводу музыкального шоу. Тереза в них участия не принимала. В глубине души она прекрасно понимала, что нельзя заставить кого-то полюбить то, что ему уже не понравилось. Да и на форуме она не столько вербовала сторонников, сколько давала выход эмоциям.

В школе большинство тоже считало, что Тора никуда не годится и шансов у нее нет. Подобное мнение громко высказывалось самыми популярными девчонками, которых все привыкли слушать, и некоторыми парнями, снизошедшими до обсуждения. Разумеется, статистически, должны были найтись и те, кто думал иначе, но в школе, в отличие от форума, они не осмеливались даже пикнуть и либо держались в сторонке от общих споров, либо послушно соглашались.

Селия из девятого «А» встала на большой перемене посреди столовой и показала злую пародию на Тору. Уставившись ничего не видящим взглядом прямо перед собой и едва открывая рот, она пропела: «Тысячу и одну ночь срала я в постель…» Вся столовая так и грохнула со смеху, а Тереза зарделась от злости, но ничего не сказала. Она не смогла бы себе самой объяснить, почему Тора Ларссон завоевала ее сердце, но теперь она будет служить ей верой и правдой. Будто преданный солдат, Тереза пошла и налила суперклея в замочную скважину шкафчика Селии.

Кусая ногти, Тереза следила за отборочными турами в проекте «Стань звездой». Судьи были недовольны неумением Торы Ларссон держаться на сцене, и каждый раз участница была на волосок от того, чтобы вылететь из проекта. Но ее голос все же победил, и в итоге жюри неохотно (может, это была игра на публику) отобрало Тору в числе двадцати счастливчиков, которые допускались до зрительского голосования. Казалось, судьи хотели бы не принимать во внимание ее удивительный голос, но не могли. Разумеется, ведь он завораживал, и отсеять такую конкурсантку просто невозможно.

Тереза вздохнула с облегчением. Теперь дело за ней и другими поклонниками Торы. В их воле дать ей продержаться в проекте как можно дольше, чтобы наслаждаться ее пением снова и снова.

Следующая неделя в проекте называлась «неделей испытаний». «Испытания» от слова «пытка». Торе предстояло выступить уже в первом полуфинале, и чем ближе становился вечер выхода программы в эфир, тем больше нервничала Тереза.

Девочка понимала, что глупо так переживать из-за дурацкого телешоу, но ничего поделать с собой не могла. Она раз за разом пересматривала ролики с песнями, исполненными Торой на проекте, — они по-прежнему цепляли.

Вечером вся семья, по обыкновению, собралась перед телевизором. Тереза сидела на диване будто в непроницаемом пузыре. Ей не хотелось слушать, как родители и братья переговариваются. Еще меньше ей хотелось знать их мнение. Если они начнут ругать Тору, она может взорваться. Но вот ее любимая участница вышла на сцену, и ногти Терезы впились в подушечки пальцев. Нервы — словно натянутая струна.

За месяцы, прошедшие с момента первых прослушиваний, Тора мало изменилась. Стилисты попытались что-нибудь сделать с ее прической и приодеть ее, но Тора по-прежнему производила впечатление человека из иного — лучшего — мира.

Как нельзя кстати, Тора исполнила «Life on Mars?»[22]. Кажется, Тереза даже моргать перестала на те две минуты, что звучала песня. Пусть внешне участница не изменилась, но на сцене она теперь держалась немного по-другому: на публику в студии по-прежнему не обращала внимания, зато время от времени смотрела в камеру. Каждый раз, встречая этот взгляд, Тереза вздрагивала.

Это чертовски маленькое дельце

Для девушки с волосами мышиного цвета.

Нет, дельце вовсе не маленькое. Уже в который раз Тереза была готова признать выступление Торы лучшим из всех когда-либо виденных в проекте. Когда Тора закончила петь, Тереза вскочила, сказала, что ей нехорошо, и выбежала из гостиной. Чувствовала она себя прекрасно, но ей хотелось избежать семейного обсуждения, да и потом, нужно было успеть позвонить, проголосовав за Тору.

Боясь потратить все деньги на своем мобильном, девочка пошла в спальню к родителям и стала звонить с городского телефона, пока не заломило в пальцах. В гостиную она вернулась как раз вовремя, чтобы услышать результаты голосования. Тора прошла дальше. Естественно.

Оставшийся вечер Тереза посвятила защите любимицы на разных форумах. Поклонников у Торы прибавилось, но большинство по-прежнему считало, что артистка из нее никчемная. Вероятно, почитатели таланта Торы любили ее настолько, что помогли остаться в проекте усердными звонками.

2

Тереза стала по-другому смотреть на вещи. С тех самых пор, как она начала читать статьи о волках, девочка не раз представляла себя в обличье этого хищника: острые зубы, ловкие движения, смертельная опасность. Тереза была одиноким волком, который рыскал среди уютных домиков и наводил ужас на трусливых людишек, тут же звонивших в газеты.

Но в школе она начала замечать, что все ведут себя будто они одна большая волчья стая: здесь тоже царила иерархия, тоже существовали особые правила игры. Тереза настолько сильно болела за Тору, что ее взгляды по поводу телешоу стали для нее своего рода лакмусовой бумажкой, с помощью которой она проверяла, кто чего стоит.

Теперь она многое видела по-другому. Она видела, что альфа-самка Селия определяет взгляды всей стаи. Стоило ей клацнуть зубами, как всем оставалось лишь прижать уши и засмеяться, подвывая и выказывая полное подчинение. Иначе можно схлопотать. Например, услышать, как пренебрежительно отзываются о твоих новых брюках. Глазом моргнуть не успеешь, а уже вся стая будет считать, что ты купила безобразные брюки. Парни тоже вечно подначивали друг друга, с помощью кулаков или острых словечек. Существовали четкие правила, кто кому может говорить гадости и над кем разрешалось обиженному, в свою очередь, подшутить, чтобы стая от него не отвернулась.

У волков иерархия формируется в первые месяцы жизни, но раз классы перед началом учебного года специально перемешали, то каждый член стаи получил второй шанс, и выходило, что распределение рангов пришлось на половое созревание.

Тереза будто прозрела и теперь изо дня в день наблюдала, как в школьных коридорах, во дворе и в столовой разыгрывается битва за место в стае. При виде этого ей становилось страшно. Одинокий волк — образ, конечно, романтический, но в реальных условиях он обречен на смерть.

Стаи многое объединяло: где они собираются на переменах, какую одежду носят, какую музыку слушают, над чем смеются. Тереза не состояла в списках СМС-рассылок, с ней не делились сплетнями и не приглашали на вечеринки. Она совершенно не переживала бы из-за этого, если б только ее оставили в покое. Но держаться в стороне, не привлекая внимания, больше не получалось. Разумеется, она вела себя осторожно и объектом травли не стала, но терпеть придирки и насмешки приходилось. То одноклассница презрительно фыркнет в переодевалке, указывая на ее толстые ляжки, то парень из другого класса состроит рожу, проходя мимо. Или придет анонимное сообщение:

«Побрей подмышки, а то меня стошнит».

Ничего из ряда вон выходящего, но довольно для того, чтоб испортить настроение.

Тереза будто участвовала в бесконечном конкурсе «Стань звездой», в котором ей ни за что не победить. В лучшем случае она проиграет с высоко поднятой головой.

Настало время финалов. Тема первого из них — восьмидесятые. В каждом финале один участник из одиннадцати покидает конкурс. Тереза не следила за новостями телешоу в газетах, поэтому не знала, что ей предстоит увидеть. Когда эфир начался, она узнала, что Тора будет выступать пятой по счету.

Тереза слушала первых четырех участников вполуха. Для нее они были разогревом перед выступлением настоящего артиста. Ее братья с ухмылкой потряхивали головой, наблюдая, как один из конкурсантов исполняет песню Элиса Купера и нелепо пытается изобразить из себя крутого парня. Маме Терезы понравилась пухленькая девочка, которая чуть не лопнула от напряжения, подражая Уитни Хьюстон.

Пришел черед Торы. Тереза видела только ее, будто вокруг погас свет. На сцене действительно лишь один прожектор выхватывал из темноты фигуру Торы в простом черном платье, сливающемся с задником, отчего ярко выделялось лишь ее лицо. Она смотрела прямо в камеру и пела:

Семь часов и пятнадцать дней прошло с тех пор,

Как я осталась без твоей любви…[23]

Тереза затаила дыхание. Угол съемки изменился, но Тора продолжала смотреть прямо в глаза телезрителям. Оператор взял крупный план, и теперь ее лицо заполнило собой весь экран. Терезе показалось, Тора заглядывает ей в душу. Девочка вспомнила, что нужно дышать, лишь когда у нее закололо в груди.

Тора продолжала петь, и эмоции Терезы нельзя было загнать в рамки банальных «нравится — не нравится». Девочка была очарована. Ее околдовали, она чудесным образом перенеслась из гостиной своего дома прямо внутрь Торы, в ее глаза, в ее голову. Они смотрели друг на друга и растворялись друг в друге, сливались в единое целое.

В финале песни из глаз Торы выкатилось по слезе. Лишь когда музыка смолкла, Тереза почувствовала, что ее щеки тоже мокрые.

— Девочка моя, в чем дело? — донесся до нее голос откуда-то издалека.

Тереза вернулась из другого мира к себе в гостиную и увидела лицо матери, совсем близко. Девочка вытерла слезы и раздраженно отмахнулась от Марии. Ей было важно послушать, что скажут судьи.

Судей Тора не слишком впечатлила. Безусловно, голос у нее бесподобный, но она забыла, что это не программа «Один в один», а «Стань звездой». Здесь важно представить свою трактовку музыкального материала, а Тора выдала точную копию оригинала и так далее. Тереза не поняла, к чему они клонят, но почувствовала: Тора, как бы невероятно это ни звучало, в опасности. Стая зарычала.

Конкурсантка реагировала на негативные отзывы с тем же равнодушием и надменностью, что и на похвалу. Ни слова благодарности, никакого расстройства. Дождавшись, когда судьи закончат, Тора ушла со сцены, а на смену ей вышла участница, одетая в пастельных тонах, и спела «Девчонки просто хотят веселиться».

Тереза промучилась до конца программы, пока выступали оставшиеся конкурсанты. Ее не покидало дурное предчувствие. Как только объявили начало голосования телезрителей, она молча поднялась и отправилась в спальню родителей. Только она потянулась к трубке, как в комнату вошла Мария и присела на кровать рядом с ней.

— Ты в порядке, милая? — спросила она. — Расстроилась из-за чего-то?

— Нет, мама, все хорошо, — процедила Тереза сквозь зубы. — Мне нужно побыть одной.

Мария устроилась на кровати поудобней, и Тереза чуть не закричала от досады.

— Поделись со мной, — попросила ее Мария, склонив голову набок. — Что происходит? Я же все вижу. Почему ты плакала?

У Терезы больше не было сил сдерживаться. Угловым зрением она видела телефон, и ладони горели от нетерпения.

— Откуда такая забота именно сейчас? Просто оставь меня в покое, ладно? — дрожащим от злости голосом выпалила Тереза.

— Мне обидно это слышать, ты ведь знаешь, я всегда…

Не выдержав, Тереза вскочила и убежала к себе в комнату. Она достала мобильный телефон и начала звонить по нужному номеру. Денег на телефоне хватило лишь на три звонка.

Десять минут спустя девочка спустилась в гостиную. Вскоре произошло то, чего она опасалась, — Тора Ларссон выбыла из конкурса. Лучшая певица из всех, кого Тереза когда-либо слышала, не прошла дальше, потому что ей не хватило голосов телезрителей.

Тереза не представляла, сколько человек участвовало в голосовании, и подозревала, что ее предположение нелепо, но в ту минуту она была абсолютно уверена: не хватило именно ее голоса. Позвони она те двадцать раз вместо трех, и все бы решилось иначе. Тора осталась бы в телешоу, если б мать оставила Терезу в покое.

3

У Терезы были целые выходные, чтобы немного успокоиться. В пятницу она не стала выходить на форум. Ей не хотелось читать ликующие комментарии злопыхателей. В субботу она начала приходить в себя. Осознала, что все кончено. Она позволила себе слишком сильно увлечься, и вот теперь увлечению пришел конец.

Дальше следить за развитием событий в «Стань звездой» она не собиралась. Боже мой, ну кто такая Тора Ларссон? Просто девчонка, чуть постарше ее, талантливая, с фантастическим голосом, вот и все. Стоило ли так из-за нее расстраиваться? Нет. Или да.

Глядя на Тору, Тереза узнавала в ней себя, хотя они были совершенно разными. Но она тоже стояла перед враждебно настроенной публикой, отдавая себя на суд пресыщенного жюри. У нее тоже вокруг сердца выстроена стена, и она держит сердце в руках, а кровь сочится между пальцев. Тот же безмолвный крик. Тот же подавленный страх.

Не объяснить словами, почему любишь. Если требуется, всегда можно подыскать причину любви, но самое главное происходит в потаенных уголках сердца и не подлежит контролю. Ты просто знаешь, когда она приходит. И точно так же чувствуешь, когда любовь оставляет тебя.

Было бы правильно сказать, что Тереза горевала, как горюют по другу, который переехал жить в другую страну или вообще покинул тебя. Она больше никогда не увидит Тору Ларссон, никогда больше не переживет удивительного ощущения узнавания себя в ней, никогда больше не встретит этого взгляда.

Несмотря на то что Тереза чаще всего была одна, она редко чувствовала себя одиноко. Но в эти выходные ей пришлось ощутить всю полноту одиночества. Пустота окружила ее и преследовала повсюду. Тереза бесцельно бродила по саду, слушала Bright Eyes и даже посидела немного в гроте — их любимом с Юханнесом укрытии.

«Мне нужен любовник, которого не надо любить; мне нужен парень, пьяный в стельку, так чтоб лыка не вязал».

Тереза стояла и разглядывала дом, где раньше жил Юханнес. На участке теперь виднелись качели и разбросанные повсюду яркие пластиковые игрушки. Новые соседи спилили несколько деревьев. В ушах у девочки звенел голос Конора Оберста, и ей казалось, все ускользает у нее из рук. Словно ей еще только четырнадцать, но уже слишком поздно.

Поддавшись импульсу, Тереза вернулась к себе и стала рыться в шкафу: отныне она будет одеваться в яркие цвета! А то постоянно носит все черное и серое. Она принялась искать брюки, рубашки, футболки и свитеры других оттенков. Сейчас возьмет и переплюнет саму радугу!

Однако затею пришлось выкинуть из головы. Те немногие разноцветные вещи, что нашлись в шкафу, были все ей малы. Либо слишком короткие, либо слишком узкие — ее дурацкие толстые ноги в них не влезали, а дурацкий толстый живот торчал наружу. Тогда Тереза схватила желтую шапку, нахлобучила ее на голову и улеглась на кровать, чтобы почитать очередной сборник Кристиана Лундберга.

Она пришла ко мне во сне, встала у моей

Постели, седая, словно пепел, и прошептала в мое

Ухо: «Ничего не страшись, ничего!»

Пустота взяла Терезу в плотное кольцо, и девочка не находила себе места, не могла ни на чем сфокусироваться. Зажав уши ладонями, она принялась бормотать слова старой детской песенки: «Никто меня не любит, никому я не нужна лишь потому, что ем я червяков…» Остановилась Тереза, только когда голова взопрела. Тогда девочка сорвала с себя шапку, спустилась на кухню и съела пару бутербродов.

Вот так прошли выходные.

В школе ничего интересного не происходило. Нигде ничего интересного не происходило. Юханнес с Агнес сделали себе одинаковые браслеты — с синими камешками, которые приносят счастье, согласно поверьям индейцев или кого-то там еще. Они пригласили Терезу пойти с ним на концерт на следующих выходных, но она отказалась. Девочка призналась себе самой, что не против дружить с ними, но долго выдерживать их общество она не в силах, уж слишком они оба радостные.

Как-то раз, когда Тереза оседлала велосипед, чтобы отправиться домой после школы, она услышала за спиной смешки — Дженни сказала Каролине, как ужасно, когда жирдяи садятся на велик и седло утопает в толстой заднице, — худшая версия анального секса. Крутя педали по дороге домой, Тереза всплакнула, а потом начала фантазировать, как было бы хорошо, если б кто-нибудь изнасиловал Дженни раскаленной кочергой.

Вечером Тереза сидела за компьютером и раздумывала, кого бы и на каком форуме потроллить, но, после того как она, отбросив все маски, рьяно боролась за Тору в интернете, троллинг потерял для нее былое очарование. Тогда девочка зашла на форум, посвященный волкам. В новостях рассказывалось об отстрелах в Вермланде, у кого-то волк сожрал всех кур (возможно, не волк, а куница), кто-то писал, что дикие кабаны гораздо опаснее. Заканчивалось все комментарием, который содержал рецепт приготовления дикого кабана.

В другой записи говорилось о том, что присутствие волков в нашей жизни, как это ни парадоксально, — факт, вселяющий надежду на спасение окружающей среды, находящейся под постоянной угрозой в последнее время. Пока есть волки, дикая, красивая, пусть и опасная, природа все еще сохранна. Тереза положила подбородок на ладонь и начала читать комментарии. Вдруг она замерла.

В одном из них промелькнуло имя Торы Ларссон. Она перечитала запись. Некто под ником Мирра сравнивал отношение к Торе с распространенной боязнью и ненавистью к волкам. Причина одна: страх неизведанного. Если кто-то ведет себя так, что не вписывается в общепринятые нормы, его выгоняют из стаи, отсеивают из конкурса, несмотря на природную красоту и естественность.

Сравнение показалось Терезе не слишком убедительным, но все равно впечатлило ее. Мирра оставила свой комментарий на форуме всего пару минут назад. Судя по фотографии на ее личной страничке, ей лет пятнадцать-шестнадцать. Тереза тоже написала комментарий, согласившись с Миррой и посетовав, что положение дел обстоит именно так.

Мирра была онлайн и уже минуту спустя ответила Терезе. Они немного попереписывались на форуме, после чего Мирра попросила адрес электронной почты Юсефин, чтобы пообщаться без посторонних.

Поколебавшись пару секунд, Тереза оставила комментарий с адресом почтового ящика и добавила: «Имена всех персонажей вымышлены». Лишь нажав кнопку «Отправить», девочка вспомнила, откуда у нее в голове взялась эта фраза. Она покопалась в старых файлах и нашла свое стихотворение.

Имена всех персонажей вымышлены.

Внутри каждого из нас живет кто-то другой.

Все говорят неправду, и за словами таятся другие слова.

Нас видно лишь в темноте,

Нас слышно лишь в тишине.

Неужели она сочинила его всего год назад? Кажется, это было так давно. И все равно стихотворение ей нравится, вовсе не стыдно за него. Вполне сносно написано для тринадцатилетней девчонки.

Тереза натянула желтую шапочку и чуть-чуть повеселела. В приступе ностальгии девочка залезла в шкаф и достала коробку с бисером. Осторожно вынимая маленькие баночки с разноцветными бусинами, она подумала о той маленькой девочке, что часами сортировала бисер согласно ей же придуманной системе. С навернувшимися на глаза слезами, Тереза решила отдать должное воспоминаниям и сделать бусы. Взяв самые маленькие бусины, она заметила, что ее пальцы стали более неуклюжими. Пришлось немало повозиться, но она довела дело до конца, подгоняемая чувством преданности к той давней версии себя самой.

«Катитесь к чертям собачьим», — думала Тереза, не подразумевая никого конкретно. С трудом завязав бусы на шее, она пошла проверить почту. В ящике лежало письмо от Мирры, а также присланное десятью минутами ранее письмо от неизвестного ей адресата — sereht@hotmail.com. Тереза заподозрила, что это спам или письмо с вирусом, и уже собиралась отправить его в корзину, но случайно нажала на письмо и открыла его.

«Привет я помню твое стихотворение спасибо что хвалишь мое пение я помню ты писала в каждом человеке кто-то другой это правда меня звали бим можешь мне написать я тоже люблю волков».

Тереза раз за разом перечитывала послание, пытаясь сообразить, что к чему. Выходит, автор письма выкладывал свои творения на сайте «Поэзия» под ником Бим, и как раз из ее стихотворения Тереза позаимствовала цитату. Именем Юсефин она пользовалась и на форуме про волков, и на сайте «Поэзия», так что вычислить ее было несложно, когда она оставила свой адрес на форуме.

Пока вроде все понятно, но почему текст такой странный и что имеет в виду Бим, говоря «спасибо что хвалишь мое пение»? У Терезы имелась догадка, но это было бы просто невероятно. Она решила написать ответ, проигнорировав странности и поинтересовавшись у Бим, продолжает ли та писать стихи, ведь она сама забросила сочинительство.

Затем Тереза не отрываясь смотрела в экран, каждую минуту перепроверяя, не пришло ли ей письмо. Через десять минут в электронном ящике появилось новое послание.

«Когда меня зовут бим я стихи пишу когда меня зовут тора я пою когда меня зовут терез я ничего не делаю но меня еще зовут волк и я кусаюсь и меня зовут малышка которая сидит в комнате потому что большие люди хотят ее съесть как тебя зовут».

Тереза поверила.

Она поверила, что Терез и Тора Ларссон — один человек. Если бы Терез написала что-то вроде: «Привет! Мое настоящее имя — Тора Ларссон. Классно, что тебе понравилось, как я пела», Тереза бы засомневалась. Но все сходилось: космическая девочка, которую она увидела на телешоу, именно так и должна писать, именно так и должна разговаривать. И надо же: это невероятное существо ей пишет! Тереза приложила ладони к груди — сердце билось будто после марш-броска. Щеки девочки раскраснелись, а взмокшие пальцы скользили по клавишам, когда она принялась сочинять ответ.

«Успокойся, Тереза, ничего особенного в этом нет».

Написав пару строк, она их стерла и встала из-за компьютера. Будильник на прикроватной тумбочке показывал четверть первого ночи. Тереза пошла в ванную, в доме стояла тишина, и свет повсюду был выключен. Она долго простояла под душем, выключив горячую воду и позволив ледяным струям литься на нее. Одевшись, девочка снова натянула на голову желтую шапку и села к компьютеру. Пока ее не было, Терез написала ей еще одно письмо.

«как тебя зовут меня чаще всего Терез ты ведь маленькая а не большая как написано когда тебя зовут по-другому а я ужасно хитрая тогда ты не можешь мне писать пиши только если ты такая же маленькая и пиши сейчас потому что я скоро пойду спать».

На этот раз ладони Терезы были сухими и влажными, а пальцы парили над клавишами, когда она набирала текст письма:

«Привет, Терез, мое настоящее имя — Тереза, почти как твое. Мне четырнадцать, а тебе шестнадцать, верно? Я действительно думаю так, как написала на форуме про волков. Мне кажется, ты лучшая из всех участников „Стань звездой“. Очень странно сидеть и писать тебе тут, мне даже немного страшно. У тебя наверняка жизнь гораздо интереснее моей, поэтому не знаю, что тебе еще рассказать о себе. Мне всегда нравились волки, и я много о них знаю. Я много слушаю Bright Eyes и еще читаю стихи. А что ты делаешь, когда не поешь?»

Тереза не стала перечитывать написанное и сразу отправила. Если письмо глупое, ну и пусть. Через пять минут пришел ответ.

«мне четырнадцать лет как и тебе так что мы почти одинаковые и по имени и по возрасту но я не знаю где ставить точки когда пишешь ты можешь меня научить ничего интересного я не делаю и ты не бойся это мне надо бояться хотя сейчас мне совсем не страшно я почти ничем не занимаюсь но теперь я пойду спать а завтра будем снова переписываться».

Они одного возраста, и имена у них почти одинаковые. Терез и Тереза. Чудесно!

ОБЕ ДЕВОЧКИ

Я не могу ступать по земле

Без твоего воздуха в моих легких,

Я не могу держаться на ногах,

Если ты на меня не смотришь.

Без твоего дыхания

Я становлюсь прозрачным.

Kent. «Your Breaths»

1

Макс Хансен.

Если это имя о чем-нибудь вам говорит, вы либо увлекаетесь скандинавским кинематографом пятидесятых годов, либо работаете в сфере музыкальной индустрии. Родители Макса были родом из Дании. Своего единственного сына, появившегося на свет в пятьдесят девятом году, они назвали в честь датского актера, сыгравшего одну из главных ролей в фильме «Прекрасная Елена»[24]. Именно эту картину они посмотрели в кинотеатре на первом свидании.

Интересно было бы узнать побольше о детстве и юности Макса Хансена, чтобы понять, как сформировалась подобная личность, но данная задача — вне рамок нашего повествования. Довольно будет упомянуть, что семья Хансен переехала в Стокгольм, когда Максу исполнилось два года, что вырос он, считая себя шведом, и что одним октябрьским днем, спустя сорок пять лет после переезда в Швецию, он появляется в нашей истории. В молодости — в двадцать с хвостиком — Макс пробовал взобраться на музыкальный олимп, он пел в глэм-роковой группе под названием «Суп Кэмпбелла». В чарты это его не вывело, но он познакомился с более успешной музыкальной командой «Ультрабанни» и в результате череды случайностей стал их менеджером.

Когда группа «Ультрабанни» сошла на нет из-за творческого кризиса, поразившего автора их песен, Макс стал искать, кого бы еще вывести на первые места хит-парадов. Он обладал психологией победителя, крепким рукопожатием и умел важничать, как никто другой. Через несколько лет в его багаже собралась целая компания более или менее успешных подопечных. В середине восьмидесятых заведение «Кафе-опера» превратилось в своего рода молодежный клуб для всех, кто что-то представлял собой в сфере музыкальной индустрии или еще только планировал занять там свое место. Макс знаменитостью не был, но вращался в нужных кругах и умел завязать контакты, которые могли пригодиться впоследствии. Если многообещающему автору песен приспичило нюхнуть, Макс был не прочь угостить парня. Если в клуб заваливалась известная группа, на их столе волшебным образом появлялось ведро с шампанским. От кого? От Макса Хансена, он за тем столиком. Присаживайся к нам, друг! Как, говоришь, тебя зовут? Главное, создать себе имя.

Девчонок в клуб пускали только самых красивых. Они толпились у столиков, принимая вид светских львиц. Макс сразу выделял из толпы девиц с чересчур любопытным взглядом и дешевой сумочкой. Стоило чуть с ней поболтать, поздороваться при ней с кем-нибудь известным, и все — дамочка твоя. Дальше ведешь ее к себе — в двухкомнатную квартиру на улице Регерингсгатан[25], - хлоп, шлеп; благодарю, мэм, завтрак не включен. Рекорд Макса — тридцать девиц за месяц, но для этого ему пришлось ходить на охоту в ресторан «Риш» в те дни, когда «Кафе-опера» больше напоминала пустыню, чем ночной клуб.

Так все и продолжалось. У Макса имелось особое чутье касательно расстановки сил, которое было одновременно его благословением и его проклятием. Благословением — поскольку он всегда точно знал, на какую позицию может рассчитывать в той или иной группе. Проклятием — поскольку чутье неумолимо подсказывало ему, что он застрял где-то на вторых позициях. Еще один крошечный шаг, и он вырвется на самый верх.

Если бы речь действительно шла о крошечном шаге, его артисты, вероятно, оставались бы с ним, попортив ему нервы, но в итоге подняв вместе с собой в высшие сферы музыкальной индустрии. Дело обстояло иначе: если подопечным Макса удавалось раскрутиться, они уходили к другому менеджеру, едва дождавшись конца контракта.

Макс подписал пятилетний контракт с тогда никому не известной группой «Стормфронт» — сомнительная удача, но уже через год музыканты прославились, и деньги полились рекой. Однако они значительно подпортили репутацию Макса, всячески поливая его грязью и рассказывая всем подряд, что их менеджер — настоящий паразит. В итоге то, что должно было привести его к успеху, стало началом его падения.

Группа рассталась с Максом, на прощание помочившись на коврик у его входной двери. Теперь его ситуация коренным образом изменилась. Отныне работу он мог получить лишь у молодых артистов, которые еще ничего о нем не слышали. Или у тех, кто прекрасно знал его, но уже отчаялся сделать карьеру. Все-таки у Макса Хансена еще имелись кое-какие контакты.

В конце девяностых среди тех, кто имел отношение к шоубизнесу, ходила присказка, довольно точно описывавшая положение менеджера-неудачника: «Макс Хансен — твой последний шанс». Еще оставались авторы, продюсеры и представители записывающих компаний, к которым он мог обратиться, если у него что-нибудь наклевывалось, но все эти люди стояли на низшей ступени иерархии. Другими словами, веселые денечки Макса Хансена давно прошли.

Не изменилось лишь одно — его пристрастие к молодым девчонкам. Поскольку кивка в сторону какой-нибудь знаменитости было теперь недостаточно, да и знаменитости редко нынче отвечали на его приветствия, Макс был вынужден применить тяжелую артиллерию, чтобы затащить к себе в постель очередную девицу. Он заманивал их размытыми обещаниями.

Времена на дворе стояли иные. Если в середине восьмидесятых прославиться на всю страну было недостижимой мечтой практически для любого, то набирающие популярность сериалы дали возможность всяким простачкам и провинциалкам мелькнуть на экране и возомнить себя будущими звездами. Они хватались за любую возможность, веря, что завтра проснутся знаменитыми.

Макс проводил вечера в «Спай-баре» и выглядывал тех, чья звезда вот-вот потухнет, — певичек, уже отработавших свое по барам и на открытии торговых центров и теперь изредка выступающих в пиццерии или отдаленных городках, чем и теплилась их мечта. Вот тут на сцену и выходил Макс Хансен.

В таком контексте его кличка Последний Шанс приобретала иное звучание. Девицы, к которым он подкатывал, хоть и держали фасад, но уже давно мучились мыслью, что их время прошло. Последний Шанс для них означал, что возможности еще есть, и как раз это и сулил им Макс.

В ход шло все: умение выявить нераскрытый потенциал, хороший стилист, знакомый автор, который пишет песни для Back Street Boys, парень из звукозаписывающей компании, который ищет именно такую артистку, контакты в Азии — там ведь сейчас все сходят с ума по шведкам.

Иногда выходило, иногда — нет. В ноябре девяносто девятого Макс отметил, что за последние двадцать лет это первый месяц, когда ему никого не удалось затащить в постель. Тогда он сделал пересадку волос, чтобы спрятать лысеющий лоб, избавился от морщин над верхней губой и задумался о своем положении.

Не то чтобы он откровенно обманывал этих девиц. Макс действительно давал им номера телефонов нужных людей, иногда устраивал для них встречи с продюсерами. А девчонкой из реалити-шоу «Большой брат» он занялся всерьез, ее даже объявили «прорывом года» в шведском музыкальном чарте и пригласили на пару выступлений. Да, его обещания размыты, но и времена нынче тяжелые.

Охота на девиц в баре становилась все менее успешной, и Макс решил поменять стратегию — начать все сначала. Он стал ходить в музыкальные школы на концерты выпускников, примечал юные дарования, засветившиеся в телевизионных программах, и предлагал им свои услуги.

Порой ему удавалось запихнуть девочку в группу, специально собранную для турне по Японии, или организовать для нее участие в фестивале любителей компьютерных игр, где она представляла собой ожившую Лару Крофт. Макс записывал на видео своих подопечных, в основном как они танцуют в нижнем белье. Теперь он более прямолинейно излагал свои условия:

«Либо постель, либо вон отсюда, и да, я собираюсь все записать на видео».

Как-то вечером Макс сидел на диване, слегка поддавший, и ублажал себя под видеозапись, сделанную несколькими днями ранее, — на экране девица в стрингах и бюстгальтере неуклюже танцевала под песню «Oops! I Did it Again»[26]. В процессе Макс осознал, что ниже падать некуда, но и искать выход из сложившейся ситуации ему совершенно не хочется. С этими мыслями он кончил и заснул.

Таковы были жизненные обстоятельства Макса Хансена, когда он в конце сентября две тысячи шестого года включил телевизор, чтобы посмотреть «Стань звездой». Конкурсанты подобрались талантливые, Максу казалось, он может точно предсказать, кто пройдет дальше и как сложится их карьера. Однако его внимание было обращено на тех, кого отсеивали из конкурса.

Удивительно хорошенькая и неискушенная девочка из Симрисхамна раздразнила его аппетит, но Макс по опыту знал: обычно все дела таких девочек ведут их родители. Но он все равно записал ее имя — не сгодится для постели, так сгодится для бизнеса.

Когда перед камерами появилась Тора Ларссон и исполнила «Жизнь на Марсе?», у Макса проснулось любопытство, бoльшую часть его жизни дремлющее. Эта участница вызывала у него смешанные чувства. Макс многое повидал за годы работы в индустрии, и ему хватало слуха, чтобы отдать должное ее необыкновенному голосу, но она сама? Ее манера держаться на сцене? Что это вообще такое? Не поймешь: она выступила фантастически или откровенно ужасно.

Макс понятия не имел, как сложится для Торы ее судьба в конкурсе, но голос девочки еще долго звенел у него в ушах. Она была красива, словно кукла, и от нее веяло холодом, что одновременно отталкивало и распаляло.

Тора прошла дальше, и уже на следующий день Макс позвонил знакомому с телеканала, по которому показывали «Стань звездой», и узнал ее контактные данные. Адрес, ничего больше. Макс распечатал несколько версий стандартного письма, какое он отправлял в подобных случаях, но решил пока не отсылать его и выждать: вдруг ей уже поступили другие предложения.

Он смотрел эфир, в котором Тора спела «Nothing Compares 2U», и порадовался, когда ее отсеяли, ведь теперь его шансы возросли. Вот вам настоящий самородок, нуждающийся в тщательной шлифовке. Голосом и внешностью Тору одарили щедро, но над всем остальным ей нужно чертовски много работать, если она хочет, чтобы ее песни слушали в каждом доме.

А кому шлифовать алмаз, как не Максу Хансену? В порыве вдохновения он выбросил листки со стандартным письмом и сочинил новое, подробно расписав преимущества и недостатки Торы и указав, чем он может быть полезен и какие возможности перед ней откроет.

По обыкновению, Макс многое преувеличил, но в его письме имелась большая доля правды. Ему удалось убедить себя, что он всего лишь хочет взять Тору под свое крыло и помочь этому нежному ростку расцвести. Макс чуть не прослезился от умиления, но мгновенная эрекция тут же вернула его к действительности.

Макс отправил письмо и принялся тревожно ждать ответа.

Он отчаянно хотел, чтобы все получилось. Отчаянно!

2

Участие в телешоу во многом изменило отношения между Джерри и Терез, да и их самих тоже. Джерри пришлось открыть в себе качества, о существовании которых он не подозревал, и в сестренке он увидел много нового.

Все началось еще в первый день прослушиваний. В метро по дороге домой Джерри спросил Терез, что именно она говорила в утешение рыдающим девочкам.

— Слова, — ответила Терез.

— Понятно, но какие слова?

— Обычные. Как есть.

Больше ему не удалось ничего из нее вытянуть. Дальнейшим событиям предстояло усмирить любопытство Джерри.

Всю весну и первый месяц лета Терез спокойно проходила через бесчисленные прослушивания, будто это для нее самое обычное дело. Джерри, наоборот, весь изнервничался. Он и представить себе не мог, во что выльется его затея. Он полагал, что нужно прийти спеть, тебя возьмут или нет, и все, дело решено.

Однако отбор участников телешоу проходил по гораздо более сложной схеме. После прослушивания в Гранд-отеле девочку попросили прийти через три дня в той же одежде, с той же прической и сохранив номер участника, чтобы потом легче было смонтировать эпизоды с ней для эфира. Терез спела для судей и прошла дальше, встреченная ликующими возгласами небольшой группки девчонок.

На втором этапе прослушиваний тоже случались истерики, текла тушь по щекам, и Терез была тут как тут: шептала на ухо слова, которые Джерри тщетно пытался разобрать. В итоге она снова собрала охапку бумажек с номерами телефонов, по которым ни разу не попыталась позвонить.

Однако на этом пытка не закончилась. Месяц спустя в театре «Оскар» состоялась серия заключительных прослушиваний. Джерри проводил дни в томительном ожидании, пока Терез исполняла номера сольно или вместе с другими конкурсантами. Каждый раз он надеялся, что ее отсеют и кошмар закончится. Но каждый раз она проходила дальше. И весь этот ад начинался заново: потные ладони, заламывание рук, десятки парней и девчонок, распевающихся в каждом углу, и камеры — повсюду камеры.

Когда Терез наконец отобрали в числе двадцати счастливчиков, которым предстояло вернуться осенью и принять участие в записи телешоу, Джерри почувствовал облегчение. Не потому, что она прошла, а потому, что все закончилось. До поры до времени. Осень принесет новые беды, но лучше об этом сейчас не думать.

Одним жарким днем в середине июля, когда духота волной накрыла район малоэтажек в Сведмюре, Джерри наконец узнал, в чем заключается фокус Терез.

Они отправились в ближайший магазинчик, чтобы купить себе мороженого. Вдруг послышались громкие голоса и появился хозяин магазина — он шел в сторону подсобки и тащил за собой девочку лет тринадцати.

Услышав их перепалку, Джерри догадался, что девочка попыталась что-то стянуть, а хозяин магазина поймал ее с поличным и собирался устроить расправу почище любого инквизитора. Он крепко держал ее за плечо, а девчонка хныкала и умоляла:

«Не надо, простите, я больше не буду…» Как обычно, внезапно столкнувшись с чем-то, где было замешано насилие в той или иной степени, Джерри оцепенел и просто наблюдал, опустив руки, как управляющий тащит девочку за собой.

Он верил, что хозяин магазина — хороший парень и предпочтет самостоятельно научить воровку уму-разуму, а не заявлять на нее в полицию. Поругает и отпустит. Таково было видение Джерри. Но у Терез сложилось иное мнение.

Выйдя из ступора, Джерри увидел, что сестренка стоит у полки с кухонной утварью и выдирает разделочный нож из пластиковой упаковки. Мгновение спустя она уверенными шагами направилась в сторону подсобки, держа нож на уровне пояса.

— Терез! Сестренка!

Он догнал ее и схватил за плечо. Обернувшись, Терез выставила вперед нож: в глазах пустота, на лице искривленная усмешка. Джерри инстинктивно отпрянул, подняв руки для защиты. Казалось, вот-вот — и она пырнет его ножом, но Терез сдержалась. Послышалось тихое утробное рычание.

Невероятно, но Джерри удалось собраться с мыслями в этот момент и прочесть на лице сестренки немой вопрос: «Зачем ты меня остановил? У тебя есть несколько секунд, чтобы объяснить!»

— Ты ошибаешься! — выпалил Джерри первое, что пришло ему в голову. — Ты ошибаешься! Ошибаешься! — повторял он, пытаясь отдышаться и выиграть время.

— Маленькая девочка станет мертвой, — произнесла Терез. — Большой дядька убьет ее. Я не ошибаюсь.

— Нет, ошибаешься. — Джерри сосредоточился, чтобы объяснить все сестренке максимально короткими предложениями, в которые она поверит, если повезет. — Он не собирается ее убивать. Он не сделает ей больно. Он скажет ей… слова. Жесткие слова. Потом он ее отпустит.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила Терез, немного опустив руку с ножом.

— Верь мне! Через несколько минут она выйдет оттуда… — Джерри указал на дверь подсобки, — и с ней все будет в порядке. Честное слово!

Рука снова вернулась на уровень пояса — Терез выжидающе смотрела на дверь подсобки. Джерри огляделся: к счастью, больше покупателей не было, но ведь в любой момент кто-нибудь может зайти.

— Терез, отдай мне нож, а?

— Нет, — покачала она головой. — Если девочка не выйдет, большой дядька станет мертвым.

Джерри вцепился пальцами себе в затылок. Кожа на голове была влажной от пота. Его вдруг пронзило осознание того, что их совместная жизнь с Терез — это попытка встретиться где-то посередине подвесного моста, перекинутого над разделившей их огромной пропастью, дна которой не видно. И вот сегодня он заглянул в эту пропасть и на мгновение узрел дно.

— Ладно, — согласился Джерри. — Но если… когда девочка выйдет, ты мне отдашь нож, хорошо?

Терез кивнула.

Они стояли и ждали. Прошла минута, затем две. В магазин пока никто не зашел. Джерри смотрел на двери подсобки, и в груди рос необъяснимый страх. Вдруг сестренка права? Вдруг за этими дверями творится страшное: там убивают или насилуют? Он покосился на Терез. Выражение на лице девочки было жестким и непроницаемым. Пора бы воровке выйти, иначе случится непоправимое.

Наконец двери открылись. Хозяин магазина, заметив Джерри, приветственно кивнул ему и махнул рукой в сторону зареванной девчонки, послушно следующей за ним:

— Иногда полезно их отчитать, верно?

Джерри ответил кивком и сделал шаг в сторону Терез, чтобы заслонить руку с ножом от взгляда мужчины. Девочка направилась к выходу, и хозяин магазина напутствовал ее:

— Пожалуйста, приходи еще, но чтоб больше такого безобразия не было!

Девочка покачала головой и, глядя себе под ноги, вышла из магазина. Терез вышла следом за ней. Джерри позволил ей уйти, поскольку ножа в руке у сестренки больше не было. Оглядевшись, он увидел, что она оставила его на холодильной камере с мороженым.

Управляющий продолжал размышлять вслух о том, что важно пресечь подобное поведение с самого начала, иначе подростки покатятся по наклонной. Джерри поддакивал, тем временем пытаясь незаметно взять нож. Когда управляющий отвернулся, он спрятал нож на полке с чипсами и вышел на улицу.

Терез и ее новая знакомая сидели на каменной изгороди рядом с магазином. Недавняя воровка свернулась в маленький рыдающий комочек. Где-то Джерри это уже видел, и на этот раз он хотел узнать, что именно между ними происходит. Девчонки сидели совсем рядом, склонив голову, и не заметили, как он прокрался и встал за стеной позади них.

Уже подходя к ним, Джерри услышал голос Терез — она монотонно бормотала что-то, то повышая, то понижая голос. Казалось, будто она поет колыбельную. Приблизившись, Джерри смог разобрать слова.

— Ты не должна бояться.

— Угу.

— Ты не должна расстраиваться.

— Угу.

— Ты маленькая. Они большие. Они злые. Они умрут. Они злятся, оттого что умрут. А ты маленькая. Ты не умрешь.

— В смысле?

— Ты будешь жить всегда. В тебе нет злости. Ты никого не ранишь. У тебя в голове песня. А у них грубые слова. Ты мягкая. А они жесткие. Они хотят твою жизнь. Не отдавай им ее. Не отдавай слезы. Не бойся.

Голос Терез гипнотизировал, и Джерри начал раскачиваться взад-вперед. Смысл слов сестренки дошел и до него: «Не бойся! Не бойся!» От страха, только что испытанного им в магазине, не осталось и следа, будто его смыло волнами ее слов. Еще ни разу он не слышал, чтобы голос девчонки звучал так ласково и маняще, оказывая целебное действие. Так звучит голос утешающей матери, так звучит голос врача, уверяющего, что все будет хорошо, так звучит голос того, кто берет тебя за руку и выводит из темноты на свет.

Хотя слова Терез были обращены не к нему, он качался в ритм ее завораживающей колыбельной и начинал верить: бояться нечего.

Раскачиваясь, Джерри потерял равновесие и сделал шаг в сторону. Терез тут же обернулась на шум. Долю секунды она смотрела на него как на чужого, потом опустила взгляд и спрыгнула с изгороди. Другая девочка последовала за ней. Теперь она шла с высоко поднятой головой, ей явно стало лучше. Джерри стряхнул с себя сон, из которого ему на самом деле не хотелось выходить.

— Ты не должен врать, — произнесла Терез своим обычным голосом по дороге домой. — Не ври мне больше.

— Что? Я не врал, все вышло, как я и говорил.

— Ты говорил, он не причинит ей вреда, а он ее обидел. Большой обидел маленькую. Ты ошибся, — покачала головой Терез.

Джерри промолчал, подумав про себя, что все могло выйти гораздо хуже.

Они по-прежнему пели вместе под гитару и записывали песни, но что-то в их отношениях изменилось. После того случая в магазине Джерри казалось, что Терез окончательно записала его в категорию Больших людей, а значит, больше ему не доверяла. Она словно терпела его присутствие лишь потому, что статистика говорила в его пользу: он пока не пытался причинить ей вред, следовательно и в будущем не попытается.

Джерри благодарил судьбу за то, что девочка не помнила, как именно началось их знакомство. Тогда он действительно хотел причинить ей вред. Или она все-таки что-то подозревает и подсознательно ждет от него подвоха? Но он изменился с тех пор. Правда ведь? Может вообще человек измениться?

Вряд ли. Хотя с ним это произошло. Оглядываясь на свою молодость, Джерри не понимал, как он мог вести подобный образ жизни: вламываться в чужие дома и кутить напропалую. Тот молодой Джерри казался ему сейчас отрицательным героем из плохого полузабытого фильма.

Этот важный шаг к новому себе Джерри сделал, сидя на лестнице в доме родителей и глядя на их окровавленные останки. Хотя нет. Сразу после, когда он принял решение позаботиться об их убийце, хотя мог бы поступить иначе. В тот сложный момент он сделал неожиданный для себя выбор и пошел по новому пути. Его путешествие по этой дороге продолжалось, уводя все дальше и дальше от прежнего себя. Прежний Джерри едва виднелся где-то вдали, и скоро ему придется слать открытки, если он захочет пообщаться с Джерри нынешним.

3

За два месяца до того, как Макс Хансен сел писать послание Торе Ларссон, девочка получила письмо от Четвертого канала. Ее поздравляли с проходом в основной конкурс и просили в означенный день прийти в студию за пять часов до начала записи программы — предстояло сделать пробы звука, и с участницей должен был поработать стилист. К письму прилагался договор, по условиям которого Терез должна была отказаться от любых претензий на авторское право.

Джерри ругал себя за то, какую кашу заварил. Все эти бумаги и договоры окончательно убедили его, что он давно потерял контроль над происходящим и позволил телевизионщикам взять их с сестренкой в оборот. Снежный ком, запущенный им когдато, теперь катился сам по себе, и они с Терез застряли внутри его. Вероятно, ему бы удалось спрятать письмо от Терез, но девочка знала, что оно должно прийти. Еще на прослушиваниях ей все объяснила прошлогодняя финалистка, которой совсем немного не хватило для победы. Поэтому Терез понимала, чего ждать, и знала, когда состоится запись телешоу, еще до того, как пришло письмо. Ничего не поделаешь.

Как и в тот раз на прослушиваниях, страх Джерри соперничал с авантюризмом. Ему жутко хотелось узнать, что будет дальше. Все тот же снежный ком: механизм запущен, и дело должно быть доведено до конца.

Они отрепетировали «Life on Mars?», и, когда настал день записи программы на студии, Джерри дал сестренке четкие указания, как себя вести. Он никак не мог забыть тот случай в магазине и показал чудеса терпения, пытаясь донести до Терез мысль, что на Больших людей нападать нельзя.

— А если они захотят меня убить?

— Не захотят, обещаю.

— Но вдруг?

— Не будет такого! Они не причинят тебе вреда.

— Но они всегда этого хотят. Всегда!

И так бесконечно. Им уже нужно было выходить из дому, а Джерри не мог с уверенностью сказать, что ему удалось ее убедить. И тогда он привел последний довод:

— Так, забудь все, что я говорил. Все просто: я очень разозлюсь, если ты меня не послушаешь. Разозлюсь и расстроюсь.

— Почему?

— Потому что… у нас будут большие проблемы, если ты выкинешь что-нибудь этакое.

— Ты хочешь защитить Больших, — обвинила его Терез, немного помолчав.

— Думай что угодно. Но на самом деле я хочу защитить тебя. И себя тоже.

Джерри пришлось клянчить пропуск в студию Четвертого канала, но в итоге он его получил, ведь организаторы не впервые сталкивались с тем, что конкурсанты хотят привести с собой родню или друзей. Джерри пообещал, что не будет путаться под ногами.

Во время репетиции он сидел у самой сцены и слушал, как Терез поет под специально записанную для нее минусовку. Как и всегда, от ее голоса мурашки бежали у него по телу. Казалось, все в студии бросили свои дела на те три минуты, что звучала песня.

Затем Терез стали учить, как обходиться с камерами. Джерри искусал все ногти от волнения, наблюдая за хореографом, который осторожно взял девочку за плечи и развернул ее в нужном направлении. Терез одеревенела от этого прикосновения. Джерри чуть не вскочил со стула, чтобы предложить самому показать девочке, как нужно стоять, но молодой хореограф — парень нетрадиционной ориентации, как рассудил Джерри, — так плавно и мягко двигался, что Терез, по всей видимости, не восприняла его как угрозу.

Какие именно инструкции ей давали, Джерри не слышал, но видел, что Терез внимательно слушает, а потом смотрит в камеру. Во время исполнения песни она правильно двигалась по сцене и обращалась с камерами, значит урок был усвоен.

Объявили перерыв на обед. Терез молча приняла тот факт, что сидеть за одним столом с другими участниками и поглощать детское питание она не сможет. «Все не так уж плохо», — начал думать Джерри, глядя, как сестренка приспосабливается к новой ситуации.

После обеда появилась костюмер. Оглядев наряд Терез критическим взглядом, она исчезла и вскоре вернулась со сверкающим серебристым платьем и, отдав его Терез, велела ей переодеться. Девочка послушно отправилась в раздевалку. Костюмер, видимо, зацепилась за название песни, которую предстояло исполнить конкурсантке, и подобрала что-то среднее между скафандром и вечерним платьем. Терез оно не слишком украсило, но девочку это абсолютно не заботило.

За час до начала прямого эфира их отправили в гримерку. Джерри с Терез долго вели по лестницам и коридорам, пока они не оказались в большой комнате с восьмью пустыми парикмахерскими креслами. Молодая женщина с копной светлых волос сидела перед зеркалом и листала журнал, а пышнотелая негритянка примерно одних лет с Джерри протирала пол шваброй. Блондинка поднялась им навстречу, произнесла: «Добро пожаловать» и, не глядя на Терез, протянула ей руку. Девочка не ответила на приветствие, и тогда Джерри шагнул вперед и пожал блондинке руку. Ладонь была узкая и прохладная, а на запястьях болталось много браслетов. Глубокий вырез блондинки позволял любоваться ее грудью — двумя ненатурально упругими шарами. Джерри подумал, что блондинка должна бы ему понравиться, но никаких особых чувств она у него не вызвала.

Терез села в кресло, а Джерри встал рядом. Тогда блондинка указала ему на стул в углу и сказала:

— Было бы здорово, если бы вы присели вон там. Если б вы подождали за дверью, было бы еще лучше, — добавила она, когда увидела, что Джерри в нерешительности смотрит на стул. В итоге Джерри отошел в угол комнаты и присел на самый краешек стула. У него было плохое предчувствие, и он решил оставаться начеку. Блондинка накрыла Терез, изучающую свое отражение в зеркале, черной пелериной. Тишину нарушало только шуршание швабры, которой уборщица возила по полу. Джерри покосился в ее сторону. У уборщицы было широкое лицо с кожей шоколадного цвета и угольно-черные кудрявые волосы, собранные в пучок на затылке. Весила она килограммов девяносто, не меньше. Все в ней было округлым и мягким. Казалось, ее поместили в гримерку лишь для того, чтоб она составила контраст худощавой блондинке.

Уборщица поймала на себе взгляд Джерри, развернулась к нему и ответила заразительной улыбкой. Он почувствовал себя идиотом, когда уголки его губ приподнялись сами собой. Смутившись, Джерри уставился в пол, а затем поднял глаза и посмотрел на себя в зеркало.

«М-да, тот еще видок».

Он выглядел как престарелый ловелас. По случаю съемок он зачесал волосы назад, приподняв их немного надо лбом. В сочетании с пышными бакенбардами, которые он никак не решался сбрить, эта прическа превращала его в потрепанного Элвиса. Одутловатое лицо, темные круги под глазами и распухший с годами нос — удивительно, что кто-то захотел подарить такому типу улыбку.

Вдруг в зеркале что-то блеснуло, и дальше все произошло очень быстро. Гримерша решила, что Терез не нуждается в макияже, и сосредоточилась на волосах девочки, длинных, светлых и вьющихся.

В зеркале сверкнули ножницы: одной рукой гримерша собрала волосы Терез, а другой собиралась отрезать часть хвоста, направив ножницы к шее девочки. Если бы Джерри заметил это мгновением ранее, он бы сумел все предотвратить, но он отвлекся, и теперь было уже поздно.

Зарычав, Терез рванулась в сторону, отчего кресло резко сдвинулось и одна из его ножек заехала блондинке по щиколотке. У гримерши перехватило дыхание от боли, и она свалилась на пол. Спустя мгновение Терез набросилась на нее и вырвала ножницы из рук.

Джерри только успел привстать со стула, а Терез уже занесла ножницы над головой гримерши, готовясь вонзить их в нее. К счастью, в комнате был человек, чья реакция оказалась быстрее, чем реакция Джерри. Темнокожая рука схватила запястье Терез. Одним рывком уборщица подняла девочку с полу и усадила обратно в кресло.

— Деточка, ты рехнулась?

Отняв у Терез ножницы, уборщица швырнула их на туалетный столик и осталась стоять за спиной у девочки, положив руки ей на плечи. Когда Джерри подбежал к сестренке, его поразило ее выражение лица: смесь испуга с удивлением. Голубые глаза Терез были широко распахнуты, рот полуоткрыт.

— Спасибо, — тихо сказал Джерри. — Спасибо огромное.

— Да ладно, — ответила уборщица с сильным американским акцентом. — А что с ней такое?

Сжав плечи Терез, она повторила свой вопрос:

— Что с тобой? Ты так сильно нервничаешь, да?

Терез молчала, уставившись в зеркало на это странное, нависающее над ней существо.

Гримерша поднялась с полу. У нее явно тряслись коленки.

— Какого вообще черта! — заорала она. — Вы тут все с ума посходили? Почему я должна это терпеть?

От слез тушь размазалась по лицу блондинки, и теперь она смахивала на привидение.

— Она ненормальная, — сквозь рыдания выдавила из себя гримерша, указывая на Терез. — Что она тут делает? Ей самое место в психушке!

Блондинка, покачиваясь, вышла из гримерной. Наверное, чтобы призвать на помощь вышестоящие инстанции. А уборщица развернула Терез лицом к себе и тщетно пыталась поймать ее взгляд.

— Детка, ты же такая красивая, нельзя так злиться. Давайка я сделаю тебе прическу.

Уборщица включила плойку и прядь за прядью стала завивать волосы Терез. Девочка сидела в кресле совершенно спокойно, наблюдая за движениями негритянки в зеркале. Спустя несколько минут Терез повернулась к Джерри и задала вопрос, который объяснил, почему она позволила уборщице притронуться к ее волосам:

— Это человек?

Джерри покраснел и стал подбирать слова для ответа, но уборщица перебила его.

— В какой глуши тебя держали последние лет сто, милочка? — засмеявшись, спросила она, продолжая завивать девочке волосы.

— Простите ее, — извинился Джерри. — Она редко выходит на люди.

— В удивительном месте вы с ней, должно быть, живете.

И где это место?

— Ну, вообще-то… В Сведмюре.

— Сведмюра? Это название района? И что, у вас там негров нет?

— Ну… В основном там живут пожилые шведы.

Покачав головой, уборщица начала втирать мусс в корни волос Терез. Джерри испытывал необыкновенную благодарность к этой женщине за то, что она выручила их с сестренкой. Он бы с радостью объяснил Терез: да, это человек, и причем весьма недурной, судя по всему. Но если сестренка терпит негритянку лишь потому, что держит ее за существо из иного мира, не стоит развеивать ее представлений.

Разумеется, Терез доводилось видеть людей с темной кожей и раньше, но Джерри не знал, что она о них думает, ведь она никогда подобных вопросов не задавала. Возможно, сильный акцент негритянки тоже поспособствовал и навел девочку на мысль, что эта женщина — другая.

— Простите, а как вас зовут? — поинтересовался Джерри.

— Пэрис, — представилась уборщица, вытерев запачканную муссом ладонь о халат и протянув ее Джерри. — А вас?

— Джерри. Пэрис — это как город? Париж?

— Ага, а сестру мою Венецией зовут.

Джерри хотел отпустить шутку о том, нет ли у них брата по имени Лондон, но, пока он думал, как лучше это сформулировать, чтобы не прозвучало глупо, в гримерку ворвалась блондинка, таща за собой какого-то мужчину.

Мужчине, у которого на ленточке вокруг шеи болтался пропуск, на вид было лет тридцать, и, судя по усталому виду, он не высыпался уже целую неделю. Когда гримерша начала объяснять ему, что произошло, брови мужчины поползли вверх, а внешние уголки глаз опустились вниз. Выражение его лица говорило: «Опять двадцать пять! Снова здорово!» Вероятно, выслушивать жалобы нервной блондинки было ему не впервой.

Послушав со скучающей миной рассказ блондинки где-то с полминуты и взглянув на Пэрис, которая решила подкрасить брови Терез темным карандашом, чтобы подчеркнуть ее голубые глаза, мужчина пожал плечами и произнес:

— Да, да. Но сейчас вроде уже все в порядке, — после чего развернулся и вышел.

Гримерша побежала за ним, и Джерри услышал, как она сказала:

— Но это я их причесываю!

— Уже, видимо, нет, — раздалось в ответ.

Пэрис осторожно прошлась по лицу девочки пуховкой с пудрой, и Джерри поразился, увидев, как сестренка прикрывает глаза, будто от удовольствия.

— В Америке мы бы сказали: «Пошла в жопу!» — понизив голос, сказала ему негритянка, кивком указав на дверь. — Она меня довела. Сколько раз уже у меня чуть с языка не срывалось… Как бы вы сказали это в Швеции?

— Гори в аду, — подумав, ответил Джерри.

Пэрис сняла с девочки пелерину, повторив ругательство:

«Гори в аду!» Потом широко улыбнулась девочке и пояснила:

— Это я не тебе, милая. Ты — умница. В следующий раз не надо так, ладно?

Негритянка подобрала швабру, брошенную впопыхах, и продолжила убираться. Терез стояла и смотрела на себя в зеркале. В этом серебристом платье она выглядела словно героиня научно-фантастического фильма — очаровательное создание, посланное на Землю, чтобы заманивать людей и обманывать их. Или чтобы заманили и обманули ее.

Откашлявшись, Джерри подошел к Пэрис, протянул ей ладонь и произнес:

— Ну что ж, спасибо вам. Не знаю, что еще сказать.

— Лучше сделай что-нибудь, — ответила Пэрис, взглянув на его ладонь, но не подав своей.

— Простите?

— Приглашение на ужин было бы кстати, — пояснила Пэрис, не отрывая взгляда от швабры, выделывающей круги по полу.

— Ужин? — переспросил Джерри. Конечно, он разобрал все слова до единого, но не мог поверить в услышанное, отчего мозг отказывался понять такой очевидный намек.

— Да, ужин. — Пэрис со вздохом отставила швабру в сторону. — Ты меня пригласишь на ужин. Как-нибудь. Куда-нибудь. Или у вас в Швеции это не принято?

— Нет, почему же! Разумеется, с удовольствием. Когда угодно и куда угодно, — затараторил Джерри. — А… номер телефона дадите?

Карандашом для глаз Пэрис записала свой номер на салфетке, и Джерри спрятал этот клочок в бумажник, будто речь шла о купчей на землю с месторождениями золота. Джерри попятился из гримерки, ведя за собой Терез и помахав уборщице на прощание.

Остаток дня Джерри провел в облаках. А точнее, на Луне или на Марсе, поскольку притяжение Земли больше не было властно над ним и он весил от силы килограммов двадцать. Несколько раз он вынимал салфетку с номером телефона Пэрис из бумажника, просто чтобы убедиться — она на месте. Цифры в результате постоянного разворачивания и сворачивания салфетки начали стираться, и тогда Джерри переписал их на клочок бумаги, который тоже спрятал в бумажник. А затем еще раз на другую бумажку. Ее он спрятал в карман.

Никогда раньше — никогда! — с ним не случалось ничего подобного. К нему никто не… как это называется? Не подкатывал. Ни разу. И вот теперь он пригласит ее поужинать. Только куда? Джерри понятия не имел. Он по ресторанам не ходил. Придется взять и…

Джерри с головой погрузился в мысли о предстоящем ужине.

К счастью, с Терез в тот день больше ничего не приключилось, ведь Джерри совсем отвлекся. Лишь небольшая часть его была рядом с сестренкой. Примерно килограммов двадцать. А все остальное наслаждалось невесомостью.

Терез прошла дальше, но на следующей неделе ее отсеяли из конкурса. Джерри казалось, это он выиграл шоу «Стань звездой». Спустя пару дней после знакомства с Пэрис он позвонил ей. Просмотрев в газете раздел «Рестораны», он выбрал одно местечко с азиатской кухней, в котором предлагался шведский стол. «Съешь сколько влезет!» — было написано в рекламе.

Они встретились, поглотили неимоверное количество еды, выпили пива. Джерри узнал, что Пэрис сорок два года, в Швецию она приехала пять лет назад вслед за отцом ее сына, который получил тут работу. Сыну сейчас девять, с его отцом они разошлись три года назад, после того как он закрутил роман с одной шведкой.

В Америке, а потом и в Швеции Пэрис кем только не работала. Однажды была даже гримершей на местном телеканале в Майами — вот откуда ее навыки. Про себя она говорила, что научилась выживать и судит обо всем и обо всех без обиняков. Это плохо, а это хорошо. Тот дурной, а этот милый.

Джерри, похоже, повезло, и он был определен ею в категорию милых людей, потому что на прощание Пэрис крепко обняла его. Он спросил, может ли ей еще позвонить, и услышал в ответ: «А как же иначе, золотце!»

В тот день, когда конверт с обратным адресом Макса Хансена провалился в щель для писем и упал на коврик в прихожей, Джерри стоял на балконе, предаваясь весьма насыщенным деталями мечтам о том, как переспит с Пэрис. Они уже несколько раз сходили на свидания, она позволила себя поцеловать, и Джерри предвкушал продолжение. Он представлял себе, что лечь с ней в постель — все равно что упасть на пуховую перину, зарыться в ее большие груди, округлые руки, складки на животе и там исчезнуть.

В мечтах Джерри успел зайти настолько далеко, что вздрогнул, застигнутый врасплох, когда Терез вышла на балкон. Он автоматически сложил руки на груди, будто прикрывшись, хотя, кроме мыслей, скрывать было нечего.

— Отчего тебе стыдно? — спросила Терез, склонив голову набок.

— Да я просто стою тут, курю.

— Кто-то пишет, что я талантливая, — объявила Терез и протянула ему листок бумаги. — Кто-то хочет со мной поговорить. Прочитай сам.

Джерри взял письмо от Макса Хансена, пошел в гостиную и, усевшись в кресло, прочел его два раза кряду. Он никак не мог решить: брехня это все или от парня действительно будет толк? Конечно, впечатляет, что он был менеджером группы «Стормфронт», но сейчас-то речь совсем об ином.

Отложив письмо, Джерри взглянул на сестренку, которая спокойно сидела на диване, сложив руки на коленях. Статуя позавидовала бы ее терпению.

— Это агент, — объяснил Джерри. — Он хочет поработать с тобой.

— Как я должна работать?

— Петь. Сделать пение твоей профессией. Записать диск, например.

— Мой голос будет на диске? — Взгляд Терез пробежался по музыкальной коллекции на полке у стены.

— Наверное. Тебе бы хотелось?

— Да.

Джерри снова взял письмо и покрутил его в руках, будто пытаясь на ощупь определить серьезность и весомость его содержания. Кажется, этот Макс Хансен действительно заинтересован в Терез. А лишние деньги им не помешают. Рано или поздно старые запасы истощатся.

Разве не об этом он мечтал? Выжать из природного дарования по имени Терез немного хрустящих бумажек? Однако теперь, когда представился шанс, Джерри уже не был столь уверен, потому что не раз обжигался. Сложив письмо, он спрятал его в верхний ящик письменного стола со словами: «Посмотрим».

В глубине души Джерри понимал, что откроет этот ящик, поскольку на вершине холма показался очередной снежный ком и он покатится вниз, захочет того Джерри или нет.

«Макс Хансен, — подумал он. — Тот еще шанс».

4

В начале ноября Тереза сидела на кровати у себя в комнате, а рядом с ней стояла пустая спортивная сумка. Девочка знала, что в сумку нужно что-то сложить, но не знала, что именно. Ее поезд уходит ровно через час, и она только что поднялась к себе собрать вещи. Но вместо этого просто сидела и смотрела на пустую сумку.

Два дня тому назад Терез пригласила ее к себе в Стокгольм погостить на выходные. Тереза не без труда купила себе билет на поезд через интернет, после чего поставила родителей перед фактом: кто-нибудь может подвезти ее на станцию в субботу? Она едет к подружке. Да, это точно девочка. Она живет в Стокгольме. Нет, конечно, это не толстый мерзкий мужик. Да, она уверена. Они познакомились по интернету и теперь хотят встретиться в реале. Это значит вживую. Да, она вернется домой тем же вечером. Да, она уже все посмотрела на карте и знает, куда и как ехать. В Сведмюру.

Говорить родителям о том, что ее подружка — участница шоу «Стань звездой», она не стала. Потому что они бы ей не поверили. Или, наоборот, поверили бы. Потому что она раскрыла бы тайну.

Йёран с Марией видели, как одинока их дочь, и, вероятно, поэтому особо протестовать не стали. Тереза дала им адрес и телефон подружки и пообещала позвонить им, как только доедет до места.

Вот все и устроилось, казалось бы.

Лишь оказавшись у себя в комнате наедине с зияющей сумкой, Тереза вдруг засомневалась. Она никогда раньше не ездила одна на поезде. Когда куда-то едешь, нужна сумка, верно? Но что в нее класть? Что ей может понадобиться в пути? Или…

Кто она?

Что она хочет взять с собой к Терез, что хочет ей показать? Каким человеком предстать перед ней? Тереза сидела на постели, уставившись на пустую сумку, и думала, что это насмешка над ней. Она пустая, как сумка. В ней ничего нет. Ей нечего предъявить.

Отправившись в ванную, Тереза накрасилась как смогла и даже осталась вполне довольна результатом. Она научилась накладывать румяна таким образом, что под определенным углом ее щеки больше не казались такими уж пухлыми. Она уложила волосы, придав им объем с помощью мусса. Затем карандаш для глаз и немного теней.

Тут раздался голос Йёрана, который кричал из гостиной, что им нужно ехать, иначе она опоздает на поезд. Особо не задумываясь, Тереза кинула в сумку мобильник, mp3-плеер, распечатку с картой, блокнот и спортивный плюшевый костюм черного цвета. Его она взяла, чтобы набить сумку.

По дороге на станцию Йёран продолжил расспросы по поводу этой новой подружки, и Тереза рассказала как есть: они познакомились на форуме про волков, они с ней одного возраста, и эта девочка живет в Сведмюре. Остальные детали она выдумала или переврала.

На прощание отец обнял ее, и Тереза не смогла заставить себя ответить на его объятия. Когда она села на свое место и поезд тронулся, Йёран помахал ей. Тереза тоже помахала ему, но без всякого энтузиазма, а потом проследила за ним взглядом, пока он шагал к автомобилю.

Не прошло и пары минут, как у нее захватило дух от осознания: она путешествует. Сидит одна в поезде, направляясь в совершенно незнакомое место. Она — пассажир, она в пути и чувствует себя абсолютно свободной. Тереза поймала свое отражение в окне и не узнала себя.

Кто это сидит на ее месте?

Девочка достала из сумки блокнот и карандаш и задумалась, посасывая кончик карандаша и поглядывая на свое отражение. Как бы ей хотелось быть загадочной незнакомкой, которая едет в поезде и сочиняет прекрасные строки, но Терез ничего не приходило в голову. Ни слова. У нее и так небогатая фантазия, а сейчас так вообще — заклинило.

«Я сижу в поезде», — начала писать Тереза и застопорилась. Тогда она написала эту фразу еще раз, а потом еще раз. Прошло десять минут, и уже две страницы были исписаны все теми же четырьмя словами. Тогда Тереза подняла голову и снова взглянула на себя. Незнакомка.

Довольно!

Запихнув блокнот в сумку, она поднялась и пошла в туалет. Там она долго стояла, прислонившись к раковине и изучая свое отражение в зеркале. После чего сполоснула лицо водой, набрала в ладони мыльной пены и тщательно умылась, не оставив на коже ни грамма косметики. Голову она тоже намочила, чтобы убрать начес, и насухо вытерла волосы бумажными полотенцами, пока они не повисли бесформенными прядями вокруг лица.

Раздевшись, Тереза вытащила из сумки плюшевый спортивный костюм и натянула его на себя. Рассмотрев результат преображения в зеркале, девочка смогла констатировать, что выглядит ужасно.

«Вот она я».

Вернувшись на свое место, Тереза взглянула на отражение в окне, и собственное лицо больше не показалось ей чужим. Эту уродину она знает всю свою жизнь и возьмет ее с собой в Стокгольм. Раскрыв блокнот, Тереза написала:

Все, у кого есть крылья, летают.

Все, у кого есть зубы, кусают.

Тебе и крылья, и зубы даны,

Так быстрей же действовать начни!

Используй руки — хватай!

Используй зубы — кусай!

Используй крылья — лети!

Взлети, взлети хотя бы раз,

Черт побери, черт побери!

Людской поток на Центральном вокзале Стокгольма напугал Терезу. Поднявшись с перрона наверх и погрузившись в этот поток, она подумала, что выйти сухой из воды ей вряд ли удастся. Вот-вот — и она утонет в этой реке из людей. Не представляя, в какую сторону двигаться, Тереза позволила потоку унести ее и вскоре очутилась у входа в метро.

Тереза протянула кассиру деньги, сказала: «Сведмюра» — и, получив билет, узнала, куда ей дальше идти. Девочке снова пришлось отдаться на волю потока. Она шла, со страхом озираясь и крепко прижимая к себе сумку. Слишком много людей вокруг, а она такая маленькая и совсем одна.

Найдя нужный поезд и отыскав в вагоне свободное местечко, Тереза почувствовала себя немного уверенней. Теперь у нее есть свое место и больше не нужно никуда идти. Но людей вокруг все равно слишком много. В основном взрослые с безразличными лицами — они окружили ее со всех сторон. Вдруг сейчас кто-то протянет к ней руку или заговорит с ней?

Народ выходил на каждой станции, и, когда поезд подъехал к Сведмюре, вагон уже был полупустой. Тереза вышла на перрон и развернула карту. Дом Терез она обозначила крестиком, как место, где спрятаны сокровища.

Снег тонким слоем покрывал улицы, и девочка дрожала от холода в своей плюшевой кофте. Тереза представила, будто она — черная дыра и Терез неумолимо притягивается к ней.

Она пришла на нужную улицу, и нужный подъезд притянулся к ней. Лишь стоя в лифте и нажав кнопку последнего этажа, Тереза поняла, что пора прекращать игру. Она тут же занервничала и вспотела бы, если б не была такой продрогшей.

«Взлети, взлети, черт побери, черт побери…» Лифт поднял ее наверх.

На табличке у двери значилось «Сёдерстрём», как и предупреждала ее Терез. Тереза нажала кнопку звонка и постаралась придать лицу какое-нибудь нормальное выражение, но у нее ничего не вышло, и она плюнула на это.

Она не знала, чего ожидать. Терез написала, что живет с Джерри, не объяснив, кем этот самый Джерри ей приходится. Открывший дверь мужчина сильно смахивал на пьянчужек, которые сидят на скамейке в парке, правда его рубашка в клеточку выглядела совсем новой.

— Здравствуйте, Терез тут живет? — спросила Тереза.

Мужчина оглядел ее, взглянул на лестничную площадку за ее спиной, затем шагнул в сторону и сказал:

— Проходи. И как тебе не холодно?

— У меня есть куртка.

— Понятно, наверное, невидимая. Она там, — махнул он рукой, указывая вглубь квартиры.

Тереза разулась и пошла по коридору, крепко сжимая ремень спортивной сумки. Риск, что ее обманули, вполне вероятен. Вдруг не девочка, а этот мужик писал ей письма. Вдруг сейчас произойдет что-то ужасное. Подобные истории всегда на слуху. Когда она вошла в пустую гостиную, сердце забилось еще сильней. Тереза прислушалась, ожидая, что сейчас раздастся звук захлопывающейся на замок двери. Но в квартире было тихо. Еще одна дверь вела из гостиной в другую комнату. Там на кровати сидела Терез со сложенными на коленях руками.

Тереза вздохнула с облегчением, распрощавшись со всеми неприятными впечатлениями этого дня: холод, толпы людей, страх потеряться, сделать что-то не то, оказаться жертвой мужчины в клетчатой рубашке. Все прошло. Она нашла свое сокровище, нашла Терез. Ее совсем не удивило, что подружка не встает и не идет к ней навстречу. Тереза сама вошла к ней в комнату, опустила сумку с плеча, оставив ее на пороге, и произнесла:

— Ну вот и я.

— Хорошо, садись сюда, — ответила Терез, положив ладонь на кровать рядом с собой.

Тереза присела к ней на постель. Перед встречей она перебрала разнообразные приветственные фразы и пыталась придумать, с чего начать разговор, но к подобному сценарию она оказалась не готова. Она не представляла, что они просто будут сидеть на кровати и молчать.

Через несколько минут Тереза согрелась и начала расслабляться. После шумной и нервной поездки было очень даже кстати просто посидеть, не двигаясь и ни о чем не думая. Девочка отметила про себя, что комната подружки выглядит почти по-спартански. Никаких плакатов с любимыми музыкантами или актерами на стенах, никаких девчачьих штучек, аккуратно или не очень аккуратно разложенных то там, то тут. Только книжная полка с детскими книжками, проигрыватель компакт-дисков и специальная подставка для дисков. Ее собственная сумка, брошенная у двери, смотрелась вторгшимся противником.

— Я написала стихотворение, — произнесла Тереза. — В поезде. Хочешь прочитать?

— Да.

Тереза достала блокнот, перечитала стихотворение, а затем вырвала листок и отдала его Терез со словами:

— Держи. Оно вроде как тебе.

Терез долго держала листок перед собой. Когда Тереза покосилась на нее, то увидела, что подружка пробегает взглядом по строкам, а потом начинает читать сначала. И так раз за разом. Наконец Тереза не выдержала и спросила:

— Тебе нравится?

— Оно о том, что люди — волки. И птицы. Это хорошо, — ответила Терез, опустив листок и не глядя на гостью. — Но тут плохие слова. Разве можно писать плохие слова в стихах?

— Да, можно, если они хорошо подходят. Терез снова прочла стихотворение.

— Они очень хорошо подходят, — заключила она. — Будто ты злишься. Что ты — не волк. И не птица. Это лучшее стихотворение из всех, что я читала, — добавила она, первый раз посмотрев Терезе в глаза.

Тереза покраснела. Почти невыносимо встретить взгляд человека, который только что произнес такие слова, поэтому мышцы шеи пытались заставить девочку отвернуться, но глаза не могли оторваться от этих огромных голубых глаз, и голова осталась недвижимой. Во взгляде Терез не было ни доли иронии, или ожидания, или другого чувства, призванного заставить Терезу отреагировать. Во взгляде только читалось: «Ты написала лучшее стихотворение из всех, что я читала. Это ты. Я смотрю на тебя». Поэтому у Терезы получилось не отводить глаза, и уже спустя мгновение ее больше ничего не смущало.

Указав на блокнот, Терез спросила:

— Ты еще что-нибудь написала?

— Не-а, только одно.

— А еще написать можешь?

— Ну, наверное.

— Я хочу прочитать, когда ты напишешь.

Тереза кивнула. Ей больше не хотелось тут сидеть. Ей захотелось домой, к себе в комнату, и сочинять. Исписать весь блокнот стихами. А потом вернуться сюда и смотреть, как Терез их читает. Вот что ей нужно. Вот как она хочет, чтобы все было.

В дверях нарисовался Джерри:

— Ага, вот вы где. Ну, как дела?

Девочки одновременно кивнули, и Джерри прыснул:

— Вы смотритесь, будто… даже не знаю.

— Лорел и Харди? — подсказала Тереза.

Улыбка расплылась по лицу Джерри, и он потряс указательным пальцем, тыча им в сторону Терезы.

— Меня зовут Джерри, — представился он, войдя в комнату и протянув гостье ладонь.

— Тереза, — сказала она, ответив на рукопожатие. — А вы папа Терез?

— Типа того, — пожал плечами Джерри.

— Типа того?

— Ну да, типа.

— Это мой брат, — вмешалась Терез. — Он спрятал меня, когда Леннарт с Лайлой сделались мертвыми.

Джерри сложил руки на груди и посмотрел на сестренку загнанным взглядом. Потом он вздохнул, будто сдавшись, и спросил:

— Газировки хотите? Или еще чего-нибудь, печенья например? — Его голос звучал сдавленно, хотя он и откашлялся, перед тем как заговорить.

Тереза пошла в туалет и позвонила домой по мобильнику, заверив родителей, что все в порядке. Потом она вернулась в гостиную, и Джерри принес ей малиновой газировки и шоколадных бисквитов, таких старых, что они стали резиновыми. Джерри пил кофе, а Терез ела абрикосовое пюре из баночки с детским питанием. Терезе было не по себе. Ей казалось, Джерри изучает их с Терез, будто пытаясь что-то узнать. Он не походил на тех взрослых, к каким она привыкла, и даже чем-то ей нравился, но все равно лучше бы он оставил их одних.

Когда тарелки и чашки опустели, ее мольбы оказались услышаны. Джерри хлопнул ладонями по бедрам и встал со словами:

— Ну, девочки, мне пора. Я смотрю, вам и без меня хорошо. Во сколько вернусь, я точно не знаю. Но вы же и без меня справитесь, верно?

Уже перед самым уходом Джерри подал Терезе знак и вызвал ее в прихожую.

— Ты, наверное, заметила, что Терез не такая, как все, — начал он, понизив голос. — Если она будет говорить странные вещи, ты всерьез не принимай, ладно? На сплетницу ты не похожа. Ты ведь не растрезвонишь всем?

Тереза покачала головой, а Джерри пожевал губу в задумчивости, а потом решительно произнес:

— Точнее, вот как: если Терез тебе что-нибудь расскажет, ты больше никому не должна об этом говорить, поняла? Ни маме, ни папе, никому, ясно? Я тебе доверяю.

— Да, я понимаю, — снова кивнула Тереза.

Джерри посмотрел на девочку долгим пронизывающим взглядом, отчего она затопталась на месте.

— Я рад, что вы с ней подружились, — сказал он, похлопав Терезу по плечу, и ушел.

Девочка вернулась в гостиную и увидела, что Терез сидит за компьютером.

— Хочешь послушать музыку?

— Конечно, — согласилась Тереза, прыгнув на диван.

Теперь, когда пристальный взгляд Джерри не смущал ее, она почувствовала себя свободней и вытянулась на диване во весь рост. Интересно, какая музыка нравится Терез.

Из колонок полилась мелодия, и Тереза ее не узнала, но предположила, судя по тонкому синтетическому звучанию, что это из ранних восьмидесятых. Хотя откуда ей знать. Может, сейчас так модно. Она-то в музыке не особо хорошо разбирается. В любом случае вступление пришлось ей по вкусу. А потом она с удивлением услышала голос Терез.

О чем была песня, Тереза толком не разобрала. Текст состоял из разрозненных предложений, часто перемежающихся с мелодией, исполняемой просто голосом без слов. Но все это не имело никакого значения, ведь песня моментально завладела ею. Она была красивой, современной, печальной и в то же время веселой. У Терезы от удовольствия по телу побежали мурашки.

С последними аккордами Тереза выпалила:

— Просто супер! Мне ужасно понравилось. Что это за песня?

— Не понимаю.

— Ну, как она называется?

— У нее нет названия.

И тут Тереза все поняла. Песня была настолько яркой и запоминающейся, что казалось, девочка уже слышала ее раньше. Однако дело обстояло иначе.

— Ты сама ее сочинила?

— Джерри сочинил, а я ее спела.

— Твой голос я узнала. А о чем она?

— Ни о чем. Я просто пою слова. Твои слова лучше.

Терез повернулась к компьютеру и снова включила музыку. Заиграла та же мелодия. Тереза прикрыла глаза, приготовившись насладиться песней еще раз. Когда зазвучал голос Терез, прошло какое-то время, прежде чем девочка поняла: источник голоса в гостиной, а не в колонках и текст поменялся — теперь это слова из ее стихотворения.

От счастья у Терезы перехватило дыхание, и ее парализовало, будто от страха. Она и пальцем пошевелить не могла. Терез модулировала голосом и выдерживала паузы в нужных местах так, чтобы текст идеально совпал с мелодией. Казалось, музыка изначально была написана на эти слова. Когда песня достигла первого крещендо и Терез запела: «Взлети, взлети хоть раз! Черт побери, черт побери!» — Тереза расплакалась.

Терез нажала клавишу пробела, и песня остановилась. Она взглянула на Терезу, по щекам которой стекали слезы, и произнесла:

— Ты не грустная. Ты рада. Ты плачешь от радости. Тереза кивнула, сглотнула слезы и вытерла лицо:

— Да, извини, мне просто показалось, что это так красиво.

— Почему ты извиняешься?

— Потому что… Не знаю. Потому что назвала песню красивой, хотя там мои же слова. Но она красивая из-за твоего пения.

— Я пою красиво. Твои слова хорошие. Вместе выходит красиво, — кивнула Терез.

— Наверное, так. Но мои слова стали гораздо лучше, когда ты их спела.

— Но это те же слова. У меня хорошая память. Так Джерри говорит.

Терез развернулась к компьютеру и раскрыла одну из папок. Показав на длинный список файлов, тянущийся во весь экран, она сказала:

— Мы с Джерри сочинили много песен. Можешь написать к ним слова?

Девочки начали слушать песни, одну за другой. Лишь несколько из них цепляли так же, как та, первая, но песен, требующих текста, оказалось немало. В голове у Терезы появлялись обрывки фраз, и она тут же записывала их себе в блокнот. Неужели она и вправду сидит и сочиняет тексты для песен? Ничего интересней она в жизни не делала!

Когда отзвучала последняя мелодия, Тереза устало прислонилась к спинке дивана. На то, чтобы прослушать все песни, ушло больше двух часов, и под конец Тереза словно в трансе записывала отдельные слова в блокнот. Она всегда считала, что у нее скудное воображение, но его тут как будто и не требовалось. Она просто записывала на бумагу то, что говорила ей музыка.

За окном начало темнеть, и Тереза устало наблюдала за снежинками, кружащимися в свете фонаря. Вдруг она резко выпрямилась и вскочила с дивана.

— Черт! Черт, черт! — закричала она и, увидев телефон на тумбочке, бросилась к нему. — Мне нужно… Можно мне… Могу я позвонить?

— Не знаю, — ответила Терез. — Я не умею.

Будильник рядом с телефоном показывал половину шестого. Поезд домой ушел десять минут назад. Тереза закрыла глаза и крепко прижала трубку к уху. На звонок ответил Йёран. Он со вздохом выслушал дочь и предложил приехать за ней на машине.

Тереза представила, что ей придется провести три часа бок о бок с отцом, придумывая объяснения и пытаясь избежать расспросов про ее день в Стокгольме. Ей этого вовсе не хотелось. Терез стояла рядом и заинтересованно наблюдала за гостьей, когда та, прикрыв трубку ладонью, спросила ее:

— Я могу тут переночевать?

— Да.

Терезе пришлось парировать несколько вопросов, но в итоге было решено: она остается на ночь и поедет домой в воскресенье днем. Положив трубку, она собралась объяснить все подружке, сказать, что не хотела навязываться, но Терез заговорила первой.

— Ты умеешь этим пользоваться? — спросила она, указав на телефон.

Тереза уже перестала удивляться странностям новой подруги и просто ответила:

— Конечно.

Тогда Терез вынула из ящика письменного стола конверт и протянула его подруге со словами:

— Позвони ему.

Тереза прочла письмо от Макса Хансена и увидела, что он указал номер как домашнего, так и мобильного телефона.

— И что мне ему сказать?

— Я хочу сделать диск. Чтоб на нем был мой голос. И чтоб диск был как зеркало.

— Он пишет, что просто хочет встретиться и все обсудить.

— Я встречусь с ним. Завтра. Ты пойдешь со мной. А потом я сделаю диск.

Тереза снова прочла письмо. Насколько она могла судить, именно о таком мечтают парни и девчонки, стремящиеся сделать карьеру артиста. Но штемпель на конверте был десятидневной давности.

— Тебе, видно, много таких писем приходит, да?

— Я получила одно письмо. Вот это.

Уставившись на два телефонных номера, Тереза пыталась сообразить, что скажет, когда позвонит по одному из них. Как-то странно это все.

— Ты правда никогда раньше не пользовалась телефоном?

Ты ведь шутишь, верно?

— Я не шучу.

Собравшись с духом, Тереза подняла трубку и набрала номер домашнего телефона. Ожидая ответа, она снова пробежалась глазами по письму. Если не обращать внимания на льстивые похвалы, тон у него вполне деловой. Тереза расправила плечи и приготовилась прозвучать более взросло и уверенно.

— Макс Хансен слушает, — ответили на том конце провода.

— Добрый вечер, — произнесла она, откашлявшись сильней, чем требовалось. — Я звоню по просьбе… Торы Ларссон. Она просила меня передать вам, что хотела бы назначить встречу.

Повисла пауза.

— Это шутка? — удивился Макс Хансен.

— Нет, Тора Ларссон хотела бы встретиться с вами завтра. В первой половине дня. — Тереза вспомнила, что ее поезд уходит в час дня, и быстро добавила: — В десять утра. Назовите место.

— Слушайте, но это же совершенно… Почему я не могу сам с ней поговорить?

— Тора не любит телефоны.

— Вот оно что. Но почему я должен вам верить?

Тереза отняла трубку от уха и, держа ее направленной в сторону Терез, попросила подругу что-нибудь спеть. Терез не колеблясь начала петь песню на ее слова. Девочка снова приложила трубку к уху и повторила:

— Назовите место.

На том конце провода послышалось шуршание бумаги и скрип карандаша.

— Отель «Дипломат» на набережной Страндвэген. Вы… она знает, где он находится? — спросил Макс Хансен.

— Да, — соврала Тереза, положившись на интернет.

— Когда придете, спросите мой номер на стойке регистрации. В десять утра. Очень жду этой встречи! — заверил Макс Хансен.

Если в начале разговора его голос звучал холодно и отстраненно, то под конец Терезе показалось, что он где-то слишком близко, будто пытается вылезти из трубки и зашептать ей на ухо. Попрощавшись, Тереза повесила трубку и села на диван.

И во что она, черт побери, ввязалась?

Неожиданно для себя Тереза очутилась в центре шпионской истории: встречи в отеле, таинственные телефонные разговоры, вкратце сформулированные сообщения. Ситуацией Тереза не владела и пока не понимала, нравится ей это или нет. Ей вновь представилась возможность стать кем-то другим. Кем-то, кто способен управлять происходящим. Она попытается.

Терез села к ней на диван. Тереза рассказала ей о том, где и во сколько назначена встреча. Подруга лишь кивала, ничего не говоря.

Так они и сидели рядышком, а потом прислонились к спинке дивана почти одновременно. Как будто одна начала движение, а другая завершила его. Теперь их плечи соприкасались. Тереза ощущала слабое тепло, идущее от тела Терез. Они сидели не шевелясь, а на тумбочке тикал будильник.

Тереза взяла Терез за руку, и их пальцы переплелись. Девочки сидели и смотрели в темный квадрат экрана телевизора, где видели самих себя, но будто очень далеко. Их плечи просто соприкасались, а в отражении казалось, будто их одежда сшита вместе.

Шли минуты, и когда Тереза посмотрела на их с подругой руки, ей показалось, будто кожа ее пальцев срастается с кожей на тыльной стороне ладони Терез, а кончики пальцев Терез сливаются в единое целое с ее костяшками. Она смотрела на их руки и думала, что понадобится очень острый нож, чтобы разделить их, очень много крови потребуется для этого пролить.

— Терез? — После продолжительной тишины это короткое слово вылетело у нее изо рта большой птицей и заметалось по комнате.

— Да.

— Кто такие Леннарт с Лайлой?

— Я жила там. У них был дом. Я жила в комнате. Они меня прятали.

— И что произошло?

— Я сделала их мертвыми. Разными инструментами.

— Зачем?

— Я боялась. Я хотела заполучить их.

— А потом ты перестала бояться?

— Нет.

— А сейчас ты боишься?

— Нет. А ты?

— Нет.

Она не соврала. Страх, то отступающий ненадолго, то проявляющийся с новой силой, столь долго преследовал Терезу, что она уже перестала замечать его, воспринимала как собственную тень. И вот теперь она впервые увидела его. В тот момент, когда он ее покинул.

5

Повесив трубку и сохранив номер, с которого ему позвонили, Макс Хансен тут же забронировал в отеле «Дипломат» один из люксов, который обычно использовал для деловых встреч. Всю ночь он проворочался без сна. Слишком многое оставалось неясным. Обычно он гораздо лучше был подготовлен к подобным встречам. У него всегда имелась возможность заранее прозондировать почву, установить контакт, сгладить углы, если требовалось. А тут ему даже не дали поговорить с интересующей его певицей, и он понятия не имел, как выстроить стратегию. Было уже далеко за полночь, а Макс все продолжал перебирать в голове возможные сценарии, парировал предполагаемые возражения, обдумывал маневры, которые помогут ему добиться желаемого.

Макс был практически уверен, что Тора Ларссон имеет природное дарование и, если с ней немного поработать и подтолкнуть в нужном направлении, она станет золотым тельцом, который принесет ему много или очень много денег. Какая удача, что он первый установил с ней контакт. Тем бы и довольствоваться, но ему нужно от нее еще кое-что. Ему попросту хочется ее трахнуть. Максу нужна ее подпись на контракте и ее тело в постели с ним, хотя бы разок.

Попробуй Макс Хансен посмотреть на себя со стороны, он осознал бы, что это — настоящее свинство. Нет, он не псих, но ничего поделать с собой не может. Лишь от одной мысли о том, чтобы остаться наедине с этой красивой девочкой, у него пересохло во рту и начало покалывать в кончиках пальцев. Он просто вынужден это сделать. Да и потом, он давно перестал разглядывать себя со стороны и с презрением, граничащим с самодовольством, признал: «Ты свинья, Макс. Такова уж твоя природа».

Он любил развлекаться с молоденькими девчонками. А вот они вовсе не хотели развлекаться с ним, Макс иллюзий не строил. Но он умел использовать обстоятельства, создавая ситуацию, в которой молодые девчонки сами находили необходимым прыгнуть к нему в постель, чтобы потом с его помощью реализовать свои заветные мечты. Вот так просто это работало.

В два часа ночи, когда Макс вылез из смятых простыней и принял снотворное, ему казалось, он более или менее владеет ситуацией. Двадцать минут спустя он уже беззаботно посапывал, а в половине восьмого прозвенел будильник. Макс поднялся с постели, заспанный, но полный решимости, и принялся собираться.

В половине десятого Макс Хансен был уже в отеле «Дипломат», в номере двести восемьдесят четыре. За последние два года он провел здесь семь встреч с начинающими певичками. Двух из них он завалил тут же на видавшей виды двуспальной кровати, одна сделала ему весьма посредственный минет, еще одна позволила залезть к себе в трусики, но все его дальнейшие попытки пресекла. Вполне приличный процент попадания в яблочко.

Однако его успех основывался на том, что почва всегда была подготовлена. Макс заранее делал недвусмысленные намеки, а девчонки, не будучи наивными, давали ему размытые обещания. После чего оставалось лишь собрать урожай. Но Тора Ларссон станет настоящим испытанием его способностей.

Макс не помнил деталей тех успешных двух раз, когда ему удалось развести девчонок на секс. Детали стерлись, оттого что он раз за разом пересматривал видео, снятое тогда же. Он столько раз онанировал, глядя на себя и тех девчонок на экране, что память о сексе теперь хранилась не у него в голове, а на полке с DVD-дисками.

Гостиничный номер как нельзя лучше подходил для его целей. Сначала он направит объектив установленной им камеры на середину комнаты, где девушке предстояло показать свои таланты. После того как она споет, он сделает вид, что выключил камеру, а на самом деле возьмет крупный план постели. Остальное — вопрос удачи.

Разместив камеру на штативе, Макс достал бутылку шампанского и поставил ее охлаждаться в наполненное льдом ведерко. Вино, разумеется, было простым французским игристым, а не настоящим — из Шампани. Оно в два раза дешевле, а на вкус почти не отличить. Если знатоки, бывает, ошибаются, то где уж молоденькой девчонке распознать подмену. Рядом с ведерком Макс поместил два хрустальных фужера на высокой тонкой ножке — тут уже никаких подделок, к каждому из них даже прилагался собственный футляр.

Макс принял душ, стараясь не намочить волосы. Он аккуратно причесался с утра, и теперь все восемь сотен волосинок, за которые он заплатил по тридцать крон за штуку, были уложены назад, слегка взлохмаченные. Он отстриг пару волосинок в ноздрях, намазал лицо легким тональным кремом и сбрызнул себя парфюмом от Карла Лагерфельда.

Вообще, ему сорок семь, но бывают хорошие дни, когда он выглядит только на сорок. Сегодня один из таких дней. Пусть он и свинья, но хотя бы следит за собой, в отличие от противных мужиков с пузиком и лысиной. Макс Хансен посмотрел в глаза своему отражению и по привычке провел коротенький сеанс самовнушения: «Ты в отличной форме. Ничего удивительного, если молодая девчонка найдет тебя привлекательным».

— За твои глаза, детка![27] — подмигнул он сам себе. Одевшись, Макс присел на постель и принялся ждать, очистив голову от мыслей, практически превратив ее в шахматную доску, на которую еще не выставили фигуры. В таких делах главное — с благодарностью принимать любой поворот событий и быть готовым ко всему. А в случае с Торой он был согласен на все что угодно. Пусть ему не удастся даже дотронуться до девочки, но он все равно хочет поработать с ней.

В четверть одиннадцатого раздался негромкий стук в дверь. Макс поднялся, вытерев потные ладони о брюки, расправил покрывало на постели и посмотрелся в зеркало, после чего пошел открывать дверь.

На пороге стояла поразительно некрасивая девушка. Маленькие, глубоко посаженные глазки терялись на пухлом лице, обрамленном бесформенно повисшими прядями волос мышиного цвета. Ее округлые формы скрывал застиранный спортивный костюм. Она была воплощением слова «несексуально». Макс едва не отпрянул от двери.

— Здравствуйте, это вы — Макс? — спросила девушка.

— Да, а вы кто?

Девушка покосилась на кого-то, кто стоял рядом с ней, но вне поля зрения Макса. Он не удержался и, перешагнув порог, заглянул за дверь. Там была она. Жар-птица из райских кущ, прекрасное виденье ну и так далее. Одетая в джинсы с футболкой и легкую куртку, Тора смотрелась менее женственной, чем на экране, но Максу было достаточно одного лишь взгляда на выступающие из-под хлопковой ткани контуры груди, чтобы по телу разлилось тепло. Неужели ей и правда уже есть шестнадцать?

На миниатюрном личике Торы выделялись пухлые губы и огромные голубые глаза. Взгляд девушки был устремлен в одну точку где-то за левым ухом Макса. Он видал девчонок смазливее, красивее, раскованней — всяких. Но еще ни разу не встречал он настолько обезоруживающе привлекательного создания, как эта хрупкая девочка, стоящая в полутемном коридоре с вытянутыми по швам руками.

— Здравствуй, — сказал он и протянул ей руку. — Ты — Тора, я правильно понимаю?

Девушка посмотрела на протянутую ей ладонь, но свою в ответ не протянула, и тщательно выстроенный Максом план начал сыпаться. Он убрал ладонь и, продолжив движение, жестом пригласил Тору войти: «Проходи».

Другая девушка сделала шаг вперед, но Макс рукой перекрыл дверной проем:

— Подожди-ка, ты ведь не Тора, верно? Девушка покачала головой.

— Нет, так о чем ты собираешься со мной говорить?

— Я просто пойду вместе с ней.

— Прости, но речь пойдет о контрактных обязательствах. Подобные вещи обсуждаются сугубо сторонами договора. Посторонним участвовать нельзя — так уж принято.

Его деловой тон явно произвел на девушку впечатление, и она покосилась на Тору, ища поддержки.

— Тереза пойдет со мной, — подтвердила Тора. Макс решил поставить все на одну карту.

— Тогда нам больше не о чем разговаривать, — отрезал он и захлопнул дверь.

Он стоял рядом с дверью, и его сердце бешено колотилось в груди. Шумоизоляция была хорошей, поэтому он не слышал, о чем переговариваются девчонки. А прикладывать ухо к щели он не собирался. Макс сжал кулаки, спрятав большие пальцы внутрь.

Не прошло и тридцати секунд, как в дверь снова постучались. Макс выдохнул, переждал десять ударов сердца и распахнул дверь, изобразив раздраженное «Ну что?».

На этот раз прямо перед ним стояла сама Тора, а вторая девчонка уселась на пол у противоположной стены, прислонившись к ней спиной.

— Тереза подождет меня тут, — произнесла Тора и шагнула внутрь.

Другая девчонка не спускала с Макса глаз. Вытащив бумажник, он достал пятьдесят крон и протянул ей деньги:

— Вот, подожди нас в холле, купи себе лимонада или еще чего-нибудь. Прости, но таковы уж законы этого бизнеса.

Девчонка деньги взяла, но с места не сдвинулась. Макс закрыл за собой плотную тяжелую дверь, будто замуровал вход в банковское хранилище. Первый этап пройден.

Тора стояла посреди комнаты, опустив руки по швам, и смотрела на камеру. Макс только собрался предоставить ей свои прилизанные объяснения, но она уже перевела взгляд на ведерко с шампанским.

— Ты не против волшебных пузырьков? Нам же нужно отпраздновать, — воспользовался случаем Макс.

Он наполнил фужеры, Тора неотрывно следила за ним взглядом. Протягивая ей фужер, Макс заметил, что его рука дрожит, а хрустальная ножка вот-вот выскользнет из потной ладони. Хладнокровие и молчаливость Торы приводили его в замешательство. Он был готов к любому варианту: нервной болтовне, деланому спокойствию, неуверенным попыткам соблазнить его или откровенной панике. Но только не к такому: к нему в номер вошла наследная принцесса, которая знает, что весь мир крутится вокруг нее, и она лишь милостиво терпит присутствие других рядом с собой. И от осознания этого у Макса опускались руки, ему становилось страшно и он необыкновенно, необыкновенно сильно возбуждался.

Чокнувшись с Торой фужерами, он сделал большой глоток.

— Попробуй, — сказал он, заметив, что Тора не пьет. — Очень вкусно. Отменное шампанское.

— Нет. Невкусно, — произнесла Тора, пригубив игристого. — Мне не нравится.

Внутри Макса все оборвалось, и он обмяк в кресле, положив голову на ладонь и просто уставившись на Тору. Затем он собрался и включил камеру. Если ничего от нее не добьется, то у него хотя бы запись останется на память. Тора стояла посреди комнаты с фужером в руке и смотрела в окно.

— Спой что-нибудь, — попросил Макс Хансен.

— Что?

— Что хочешь. «Тысячу и одну ночь», например.

Ни секунды не колеблясь, Тора запела, Максу показалось, что он погрузился в прохладную чистую горную реку. Голос Торы прогнал все его страхи и вымыл из души всю грязь.

«На всем свете больше нет такого, как ты, теперь я знаю точно…»

Когда она закончила петь, Макс застыл в кресле с открытым ртом, обнаружив, что он плакал, — по крайней мере, глаза щипало. Стоящая перед ним девушка — обладательница удивительного дарования, сомневаться не приходится. Она не просто чисто поет — ее тембр пронимает до самых косточек, сжимая сердце.

Если бы он только мог довольствоваться этим. Как бы он хотел довольствоваться этим! Макс уже сейчас чувствовал себя вымотанным, словно после длительного сексуального марафона. Ему бы сейчас успокоиться да раскурить сигару, чтобы отпраздновать. Не рисковать, а то упустит удачу.

Но тут вдруг проснулся живущий у него в груди маленький красный чертик и стал щекотать его хвостом где-то пониже живота — там, где все изнывало. Макс Хансен бросил думать о тактике и стратегии. Голос Торы лишил его последних крупиц самообладания.

— Очень хорошо, — произнес он. — Отшлифовать — и будет весьма неплохо. Я бы хотел с тобой поработать.

— И я сделаю диск?

— Да, мы запишем с тобой диск. Я сделаю из тебя звезду, самую настоящую знаменитость. Только есть одна мелочь…

Макс одним глотком осушил фужер, чтобы промочить пересохшее горло. Ему не хотелось произносить это вслух. Он не станет произносить это вслух. Тора — его шанс, уникальный шанс, впервые за долгое время, он не позволит себе все испортить. Но тут чертенок высунул свой раздвоенный язычок и произнес эти слова за него:

— Мне нужно знать, как ты выглядишь без одежды.

Вот и все. Карты выложены на стол. Мускулы Макса напряглись, как перед схваткой. Он был готов увидеть возмущение, услышать крик, который перечеркнет все его надежды.

Все произошло так быстро, что он даже не понял, как это случилось. Тора опустила фужер на столик, скинула куртку, стянула с себя футболку, джинсы и трусики и осталась в чем мать родила. Прямо в двух шагах от него. Макс Хансен заморгал от удивления: почему она сделала это? Он проиграл в голове события последних минут, чтобы уяснить, как вдруг вышло, что он сидит в кресле, а девушка, которую он так сильно желает, стоит голая перед ним. Перебрав в уме реплики — свои и ее, — Макс увидел закономерность.

«Она делает, что ей скажешь!»

Вот и вся отгадка. Макс Хансен впился взглядом в изящное гладкое тело. Если бы он верил в Бога, то решил бы, что его молитва услышана.

«Она делает, что ей скажешь!»

У Макса закружилась голова от одной мысли о том, сколько возможностей открывалось перед ним. Пойди туда, Тора. Спой здесь, Тора. Сядь рядом, Тора. Ложись в постель, Тора. Макс лихорадочно сорвал с себя одежду и поднялся из кресла, разведя руки в стороны. Тора взглянула на его эрекцию. Нечем похвастаться, он и сам знает. Всего двенадцать сантиметров, да и то с натяжкой.

Однако сейчас это не имело никакого значения. Тора разделась, и все сразу стало просто и понятно. Они будто два невинных ребенка, представшие друг перед другом во всей наготе.

— Ты такая красивая, — прошептал Макс, падая перед ней на колени.

Кожу жгло о ковролин, когда он полз к Торе, чтобы зарыться лицом в этот кустик пушистых светлых волос у нее между ног. Макс был уже совсем рядом, когда девочка попятилась на полшага и уперлась в кровать.

— Нет, — отрезала она.

— Ну почему же, иди ко мне, тебе будет хорошо, я обещаю, — уговаривал ее Макс. — Я только…

— Нет, — произнесла Тора. — Не трогать.

Губы Макса расплылись в улыбке. «Не трогать». Они и вправду будто два резвящихся ребенка. Когда в последний раз он был так безоблачно счастлив? Даже и не вспомнить. Два обнаженных тела. Не трогать. Ну только чуть-чуть. Макс подполз к ней и ухватил за бедра, прижавшись носом к паху. Он высунул язык и на мгновение погрузил его в мягкое тепло у нее между ног.

Послышался щелчок, а потом кто-то ударил его по спине. Макс собирался снова лизнуть ее, когда мышцы спины вдруг резко сократились, а затем последовал еще один удар. И еще один. Он неуклюже повернул голову назад, но ничего не увидел. Удивительно: ощущение такое, будто кто-то льет ему на спину теплую воду. Макс поднял взгляд на Тору и заметил у нее в правой руке странный предмет. А в левой — она держала фужер, только без ножки.

Потому что ножка фужера как раз и была зажата у нее в правой ладони. Стеклянная ножка, десять сантиметров которой алели красным — его кровь! Тора снова занесла над ним свое орудие, и Макс закричал, свернувшись в комок. Секунду спустя на него обрушился удар. Ножка фужера вошла ему глубоко между лопаток и там застряла.

Макс вопил не переставая. Острие ножки, должно быть, перерезало какой-то нерв, потому что его всего трясло, как от спазмов. Послышались глухие удары в дверь. Ему удалось приподнять голову, чтобы взмолиться о пощаде, но Торы рядом не было. Ухватившись за спинку кровати, он поднялся на ноги. Стук, скрежет. А потом он услышал, как открывается дверь.

6

С ним явно что-то не так, с этим Максом Хансеном. Подобное впечатление сложилось у Терезы, стоило ей взглянуть на него, когда дверь распахнулась. Дело то ли в выражении лица, то ли в тембре голоса. Возможно, все представители музыкальной индустрии немного со странностями, но не стоило ей оставлять подругу наедине с ним. Пришлось, потому что так велела ей Терез. Потому что она очень хочет записать диск.

Но покинуть свой пост и спуститься в холл? Ни за что! Как только дверь за ними захлопнулась, Тереза тут же встала и приложила к ней ухо. Она слышала голоса, но разобрать слова не выходило. Потом Терез запела «Тысячу и одну ночь», и Тереза почувствовала укол ревности. Это ведь как бы их песня. Хотя Терез, конечно, об этом не знает.

И даже если б знала, разве поступила бы по-другому?

Тереза была сентиментальной. В стихах ей всегда нравилось элегическое настроение: неясная, причиняющая боль тоска по прошлому, пусть само стихотворение и не было слишком хорошим. Девочка могла впасть в легкую меланхолию, посмотрев «Улицу Сезам», хотя в детстве особо эту передачу не любила. А ее новая подруга была самой несентиментальной из всех, кого она знала. Для Терез существует лишь настоящее, и все ее рассказы о прошлом звучат так, будто она вслух читает учебник по истории. Сухие факты, не имеющие отношения к тому, что происходит сейчас.

В комнате раздался крик. Тереза дернула за ручку двери, а потом начала колотить по ней. Никто не открывал. Тогда она снова замолотила кулаком, и секунду спустя дверь открылась. Прямо перед ней стояла абсолютно голая Терез. По животу струится кровь. Одна ладонь окрашена алым цветом, а в другой — наполовину полный фужер шампанского без ножки.

— Что ты?.. Что здесь?..

Прежде чем Тереза успела сформулировать вопрос, она увидела Макса Хансена, поспешившего запереться в ванной комнате. Он тоже был голым, и девочка успела увидеть его спину. Посреди огромного красного пятна торчал предмет, формой напоминающий букву «Т». Будто кран, который открыли, чтобы выпустить кровь.

— Заходи, — проговорила Терез. — Помоги мне. Я не понимаю.

Если бы не просьба о помощи, Тереза бы уже во весь дух мчалась по коридору, потому что это уже слишком для нее. Но подруга сказала «помоги». Значит, в ней нуждаются. Значит, она должна ей помочь. Тереза вошла в номер и закрыла за собой дверь.

— Держи, — Терез протянула ей фужер без ножки. — Ты любишь это? Мне не понравилось. Мерзкий вкус.

Тереза затрясла головой:

— Что… вы тут делали?

— Я пела. Потом разделась. Потом он попробовал съесть меня. Но я не испугалась. Я знала, что могу сделать его мертвым.

— Так, быстрей одевайся. Нужно делать ноги отсюда.

Еще с порога Тереза увидела камеру — красный огонек означал, что идет запись. У них была такая же в школе. Пока подруга одевалась, Тереза отмотала видео назад и смогла увидеть, что именно здесь произошло. Отказ Терез, настойчивость Макса, результат. Она достала из камеры диск с записью и спрятала его в карман.

Терез уже оделась, а содержимое фужера без ножки разлилось по столику.

— Пойдем быстрей отсюда! — скомандовала Тереза, но подруга даже не пошевелилась.

Из ванной донесся шум воды. Во рту у Терезы появился странный привкус: смесь желчи и меда. Так бывает, когда чувствуешь: сейчас произойдет что-то непредсказуемое. Когда больше не хочешь в этом участвовать.

— Ну пойдем же! — взмолилась она. — Нам нельзя тут оставаться!

— Нет, я должна записать диск, — возразила Терез.

— Только не с ним.

— Нет, с ним. Он сказал, что сделает это.

— Раньше — да, а сейчас уже вряд ли.

— Нет.

Терез присела на краешек постели и поманила к себе подругу. Постояв в нерешительности пару секунд, Тереза поняла, что выбора у нее нет. Тогда она взяла бутылку с шампанским, вылила содержимое в ведерко и взвесила бутылку в руке, держа ее наподобие биты.

— Вот, — протянула она бутылку Терез, присев рядом с ней.

— Зачем? — удивилась девочка, не взяв у нее новое оружие.

— На случай, если он… снова попытается тебя съесть.

— Не попытается.

— Но вдруг?

— Тогда ты сама можешь сделать его мертвым.

Они сидели рядышком. Стоны, раздававшиеся из ванной, постепенно стихли. Возможно, Терез права. Этот Макс Хансен тип неприятный, но не особо опасный. Он просто трус.

Тереза взвесила бутылку в руке: плотная и тяжелая. Горлышко удобно ложится в ладонь, превращая бутылку в идеальное орудие удара. Девочка представила, каково будет треснуть Макса Хансена по его зализанной башке. Прислушалась к собственным ощущениям. Да, она сможет это сделать. Какой-то частице ее просто-напросто хочется это сделать.

Они — две беззащитные девочки. На видео — доказательство того, что Макс напал первым. Им все сойдет с рук. Так ей думалось. Хотя, сидя рядом с Терез, она чувствовала себя кем угодно, только не беззащитной девочкой. Скорее, наоборот. Тряхнув пару раз бутылкой, она посмотрела на Терез: подруга спокойно сидела с прямой спиной, сложив ладони на коленях. Нет, беззащитными их не назовешь.

«Мы неуязвимы, — решила Тереза. — Мы — волчицы».

Когда Макс Хансен вышел из ванной, он был бледнее трупа. Кожа будто совсем потеряла цвет, а грудь и живот за неимением бинтов перевязаны парой полотенец. Увидев сидящих на постели девчонок, он остановился как вкопанный.

— Какого черта вам тут надо? — спросил он слабым голосом, покосившись на бутылку в руках у Терезы. Покопавшись в карманах пиджака, он достал бумажник и швырнул его Терез. — Вот, берите. Больше у меня ничего нет.

Терез отдала бумажник подруге, которая не знала, что с ним делать. Открыв его, она задумалась, может, взять деньги, но потом решила, что не стоит, и швырнула бумажник обратно Максу.

— Я хочу записать диск, — произнесла Терез.

— Что? — Макс сглотнул слюну.

— Я хочу записать диск, — повторила Терез. — Я буду петь.

Ты мне поможешь.

Казалось, еще немного, и Макс Хансен разрыдается. Он стоял покачиваясь, затем открыл рот, силясь что-то сказать, но так и не смог. Он хотел было шагнуть к Терез, но, взглянув на нее, предпочел остаться на месте.

— Ты точно этого хочешь? — выдавил он из себя наконец.

— Да, — кивнула Терез.

— Значит, мы можем перечеркнуть случившееся и начать сначала, да?

Терез молчала. Наверное, не знала этого выражения. Поэтому Тереза ответила за нее:

— Ничего перечеркивать мы не будем. Но ты слышал, что она сказала? И кстати, запись у меня, — добавила она, похлопав ладонью по карману.

— Ладно, ладно, — согласился Макс Хансен.

В зеркале у него за спиной девочка увидела, что кровь проступила сквозь полотенце. Вероятно, ему нужно показаться врачу, если они хотят, чтоб Макс смог быть им полезным.

Поднявшись с кровати, Тереза поняла: несмотря на свою дерзость, она не так уж уверенно держится на ногах. Девочка поставила пустую бутылку на столик рядом с Максом и подала знак Терез, что им пора. Нужно держать фасад, еще буквально одну минуту.

И у нее получилось. Тереза еще долго будет помнить этот триумфальный момент, когда ей, впервые в жизни, удалось не стушеваться и вовремя произнести нужные слова, вместо того чтобы потом кусать себе локти. Когда они с Терез были уже на пороге, она обернулась и сказала бледному, покрытому холодным потом мужчине:

— Не звони нам. Мы тебе сами позвоним.

7

Терезе чудилось, будто она в сказке. Волшебный вагон метро несся по подземному тоннелю, а рядом с ней сидела Терез — существо из иного мира.

Возможно, это просто был один из способов примириться с тем кровавым ужасом, который ей только что пришлось пережить. Но начиная с той последней реплики в номере отеля Тереза решила, что впредь будет относиться ко всему как к волшебной истории, в которой ей отвели главную роль.

«Жили-были две девочки. Они ехали в метро и были настолько разными, насколько могут быть разными две девочки».

— Терез, а как вышло, что ты убила тех, у кого жила? — поинтересовалась Тереза, когда они проехали несколько станций.

— Сначала молотком. Потом пилой и другими инструментами.

— Я имела в виду — почему? Почему ты это сделала?

— То, что внутри. Я хотела добраться до этого.

— И ты это получила?

— Да.

«Одна из них выглядела будто фея, но была опасной убийцей. А другая выглядела словно тролль, но была ужасной трусишкой».

— И что ты чувствуешь, когда убиваешь?

— Руки устают.

— Да, но какие ощущения ты испытываешь? Тебе плохо, или неприятно, или… что-то еще?

— Когда оно выходит наружу, очень приятно. Тогда страх уходит.

— А что именно выходит наружу?

— Немного дыма. Он вкусный. И сердце становится большое.

— То есть ты становишься храбрее?

— Больше.

Тереза взяла подругу за руку и принялась разглядывать ее кисть, словно скульптуру, будто пытаясь понять, как она сделана. Казалось, эти длинные тонкие пальцы такие хрупкие, что их можно сломать, приложив малейшее усилие. Но они принадлежали руке, которая принадлежала телу, которое совершило убийство. Это была красивая кисть.

— Терез, я люблю тебя, — произнесла Тереза.

— Что это значит?

— Что мне без тебя плохо. Что я всегда хочу быть с тобой.

— Я люблю тебя.

— Что ты сказала?

— Я люблю тебя, Тереза. Отпусти мою руку.

Сама того не заметив, Тереза крепко сжала пальцы подруги, когда услышала слова, которые ей никто никогда не говорил. Тереза отпустила ее руку, отклонилась на спинку сиденья и прикрыла глаза.

«Но какими бы разными они ни были, девочки не могли существовать друг без друга, как день не может существовать без ночи. Так воде нужен кто-то, кто ее выпьет, а усталому путнику необходима вода».

Тереза пока не знала, какое будет продолжение у сказки и тем более чем она закончится. Но теперь это ее история, и она сыграет свою роль.

8

Джерри возвращался домой в отличном расположении духа. Свидание с Пэрис прошло именно так, как он рассчитывал, пусть она и не совсем оправдала его ожиданий в постели. Пэрис просто лежала под ним и смотрела ему в глаза взглядом, который показался Джерри чересчур интимным. Когда он кончил, она укусила его за плечо и разрыдалась.

«Столько воспоминаний нахлынуло», — объяснила ему Пэрис позже, когда они закурили. Ей нужно время. Потом будет лучше. Джерри провел ладонью по ее пышным бедрам и сказал, что его и так все устраивает. Лишь бы проводить с нею время. Все время.

Он вошел в лифт, а его тело все еще помнило прохладную кожу и мягкие округлости Пэрис. Тем утром Джерри проснулся от того, что ее ладонь сжимала его член. Они снова занялись любовью, на этот раз без слез. Пэрис чудесна, он чудесный, все чудесно.

Верно, он совсем забыл об осторожности. Ни разу не вспомнил о Терез, с тех пор как переступил порог дома Пэрис. Но таковы новые обстоятельства: теперь пан или пропал. Ведь он влюбился впервые в жизни, и если все пойдет к черту, то и хрен с ним.

Однако, вставив ключ в замочную скважину и обнаружив, что дверь не заперта, Джерри разволновался.

— Терез! Терез? — закричал он, войдя в прихожую. — Ты здесь? Терез?

На журнальном столике в гостиной лежали обложки от DVD-дисков с фильмами «Пила» и «Хостел». Матрас с его кровати девочки перетащили в комнату Терез. На кухонном столе — хлебные крошки и пустая баночка из-под детского питания. Никакой записки они ему не оставили. Джерри рыскал по квартире и, будто следователь, пытался восстановить события, предшествовавшие их исчезновению.

Сев за кухонный стол, Джерри смел крошки в ладонь и съел их. Придется ждать — больше делать нечего. Он сидел, глядел в окно, и все это показалось ему сном. На самом деле Терез никогда не было. Всех событий последних лет — тоже. Неужели он стал бы жить вместе с четырнадцатилетней девчонкой, которая убила его родителей и которой официально не существовало? Абсурд, да и только.

Спустив рубашку с плеча, Джерри уставился на след от зубов Пэрис, алевший на его бледной коже. Хотя бы это не сон. И то ладно. Он поднялся, выпил стакан воды и задумался, как ему дальше быть, так и не найдя сносного решения.

Когда десять минут спустя раздался звонок в дверь, Джерри был уверен, что за ним пришли. Полиция или другие органы, но его счастливые деньки точно закончились. Однако за дверью стояли обе девчонки.

— Черт, где вас носило?

Терез проскользнула в квартиру, не удостоив его ответом, а Тереза показала на запястье, будто там у нее невидимые часы:

— Мне нужно идти, у меня поезд через полчаса.

— Хорошо, хорошо, но где вы были?

— На улице, — бросила Тереза через плечо, уже спускаясь по лестнице.

Вернувшись в гостиную, Джерри увидел, что Терез тащит его матрас обратно. Подняв его за один конец, он помог ей дотащить матрас к себе в спальню, а потом уселся на кровать.

— Так, а ну рассказывай. Чем вы занимались?

— Мы делали песни. Тереза написала стихи. Получилось хорошо.

— Ладно, а потом вы смотрели ужастики и решили спать в одной комнате, потому что вам было страшно, правильно?

— Не страшно, — покачала Терез головой. — Нам было весело.

— Ну да, да, конечно. А утром-то что? Где вы были?

— Мы встречались с Максом Хансеном.

— Агентом, который прислал тебе письмо? Зачем?

— Я запишу диск.

— Терез, какого черта! Нельзя же так! Ты не можешь ездить, куда тебе заблагорассудится, без меня. Ты же понимаешь! — выпалил Джерри, схватив сестренку за руку.

Терез вырвала руку и осмотрела ее, словно проверяя, все ли цело.

— Тереза была со мной, — произнесла она наконец. — С ней лучше.

9

Домой в Эстерюд ехала не целая Тереза, а лишь ее часть, причем меньшая, судя по ощущениям. Все самое ценное осталось на хранении у Терез в Стокгольме. А кресло в поезде занимал всего лишь вполне себе функционирующий мешок костей и кровеносных сосудов.

Чувство было пьянящим и пугающим одновременно. Она больше себе не хозяйка. Тоненьким волоскам на ее руках недоставало Терез, тепла ее тела. Проанализировав свою тоску по подруге, девочка поняла: да, именно так, ей хочется быть рядом с Терез. Им не обязательно разговаривать или что-то делать. Пусть и сидеть молча, но непременно рядом с друг другом.

Ей раньше не приходилось переживать ничего подобного — абсолютно физическое чувство утраты, будто у нее отняли руку или ногу. Нет, она не слепа. У Терез очевидно не все дома. Вполне может оказаться, что она попросту психически больна. Ведь она ничего не делает, как обычные люди, даже еду обычную не ест.

Но что хорошего в «обычном»?

Одноклассники Терезы нормальные, в большей или меньшей степени. И они ей вовсе не нравятся. Ей никогда не было дела до липких девчачьих секретиков, до прыщавых парней в мешковатых штанах, прикидывающихся крутыми гангстерами. Никто из них не имеет смелости. Они — трусы и разговаривают как трусы.

Тереза представила их всех в глубокой яме. Выстроились по линеечке, будто для классного фото, только руки и ноги связаны. А она сама стоит наверху рядом с огромной кучей земли и засыпает яму, лопата за лопатой. На это уходит много часов, но вот работа завершена. Их не видно, их не слышно, и мир от этого нисколечко не обеднел.

За десять минут до прибытия поезда в Эстерюд Тереза начала улыбаться. Сначала широко, потом умеренно, потом едва поднимая уголки губ. Тренировалась. Примеривалась к новой роли.

К моменту встречи с отцом репетиция была успешно завершена и образ найден: одинокая девочка-подросток наконец-то обрела настоящего друга. Они с подружкой смотрели фильмы, проболтали полночи и веселились от души. Улыбка и исходящее от Терезы свечение довершили образ, так что Йёран и сам повеселел, увидев перемену в настроении дочери. Тереза сама удивилась искренности своей истории, но ведь она не так уж далека от правды, если не вдаваться в детали.

Добравшись до дому, Тереза первым делом села за компьютер и проверила почту. Там ее ждало сообщение от Терез: «Привет скорее приезжай снова напиши еще слов для песен». В приложении к письму имелось четыре mp3-файла без имени. Открыв их один за другим, Тереза поняла, что это те четыре песни, которые понравились ей больше всего.

Она сразу принялась сочинять слова. Просидев за работой часа два, она включила видеоролик с песнями Терез на шоу «Стань звездой», просмотрела его несколько раз и снова вернулась к стихам. Перед сном Тереза вспомнила о вынутом из камеры Макса Хансена диске. Достав его из сумки, она долго стояла посреди комнаты и вертела его в руках. Потом положила в коробку без обложки и поставила на полку к другим дискам.

Новый образ годился и для школы. Тереза радушней отвечала, когда к ней обращались, и в целом больше не производила впечатления ожесточенного подростка. Не то чтоб кому-то было дело до перемен в ней, но жизнь в школе стала полегче.

Ну да, Юханнес тоже заметил, что она повеселела. В ответ на его расспросы Тереза рассказала примерно ту же историю, что и дома, но добавив деталей и похваставшись, как у нее все здорово. Они даже песни вместе пишут, сболтнула Тереза. Юханнес искренне за нее порадовался.

Но с учебой дела пошли хуже. Тереза постоянно отвлекалась. На уроке обществознания она умудрилась прослушать целую лекцию о демократах и республиканцах, не запомнив ни слова. Единственное, что она вынесла с урока, — некий Джимми Картер выращивал арахис. Вероятно, потом он стал президентом США, но она не уверена.

В голову пришла отличная строчка: «Стремись туда, где не нужны крылья». Хорошо, но немного неуклюже. И рифмовать сложно. И что это вообще значит? Что следует искать место, из которого больше не придется бежать? Да, нечто в этом роде.

«Стремись туда, где в крыльях нет нужды». Уже лучше. Рифмуется с «вражды». «И нет ни с кем вражды». Так себе. «Стремись туда, где встретят без вражды». Вот, неплохо. Аллитерация и все такое.

Слова и строки множились на листке под заголовком «Демократы/Республиканцы». Когда Терез отвлеклась ненадолго от сочинительства, в мозг просочилась информация о Джимми Картере и арахисе, но ее девочка не записала. Теперь нужно было поработать со словом «кольцо»: на воде, на руке, взять в кольцо и так далее. А потом урок вдруг закончился.

В субботу Тереза снова села в поезд, направляющийся в Стокгольм. Подружкам удалось уговорить Джерри, и он позвонил Марии, придав правдивости сочиненной ее дочкой истории. Сказал, что девочкам весело вместе и пусть Тереза приезжает почаще. Выполнив обещанное, он поехал на свидание, оставив их одних.

Девочки поработали над песнями, посмотрели очередной ужастик и позвонили Максу Хансену, договорившись встретиться с ним на следующее утро. В том же отеле, только теперь в ресторане.

Терезе хотелось попросить подругу кое о чем, но она стеснялась. Ничего особенного, обычное дело для друзей, но все равно неловко. Может, потому, что они не просто друзья? Она сидела и вертела в руках телефон, не зная, как лучше сформулировать просьбу.

— Что ты хочешь сделать? — прямо спросила Терез, будто уловив сомнения подруги.

— Я бы хотела тебя сфотографировать.

— Как?

— Очень просто. — Тереза подняла телефон, направила на подругу и сфотографировала ее.

Когда она показала фото подруге, Терез погладила пальцем дисплей телефона и спросила, как это получается. Объяснить Тереза не смогла, но быстро научила подругу, и девчонки фотографировали друг друга, а потом рассматривали получившийся результат. Свои снимки Тереза потом тайком удалила, потому что ужасно себе не нравилась.

10

Спину Максу подлатали, и она потихоньку заживала, а вот с раненым самолюбием дело обстояло похуже. Эти девчонки будто почву у него из-под ног выбили. Четыре дня подряд Макс Хансен просидел дома, не выпуская из рук бутылки, просматривая свои старые видеозаписи и пытаясь во время просмотра мастурбировать. Безуспешно.

Не помогло даже то, что видеозаписи он выбрал такие, где девушки были смирные и готовые ему услужить. Они опускались на колени или ложились на спину, стоило ему только намекнуть. От этого Максу легче не становилось. В безвольных движениях их рук и тел, в пассивном приятии происходящего он видел скрытую угрозу, намертво убивавшую еще не успевшее вспыхнуть сексуальное желание.

Тора Ларссон отняла у него то единственное, что еще способно было приносить ему радость. Напившись практически до потери сознания, Макс сидел на диване, листая альбом с фотографиями молодых обнаженных тел, и не чувствовал ничего, кроме страха. И подобного мазохизму удовольствия от испытываемого страха.

На пятый день он проснулся с таким похмельем, что лучше быть заживо погребенным. Вместо того чтобы продолжить запой, он принял две таблетки аспирина и холодный душ. Когда Макс переоделся в чистое, ему полегчало. Теперь он просто чувствовал себя отвратительно.

Ясно одно: Тора Ларссон — его последний настоящий шанс, и он его не упустит. Но она еще поплатится за причиненный ему вред, причем в буквальном смысле: он обдерет ее как липку. Ближе к вечеру, все-таки опрокинув пару стаканчиков виски, дабы восстановить баланс в организме, Макс Хансен выработал новую стратегию.

Он уже слишком стар для этого бизнеса — пора на покой. Тора станет его последним проектом, и он поставит все на эту карту. Похоже, девочка не в курсе, как делаются дела, поэтому он немного поколдует над стандартной формой договора, которую обычно подписывает со своими протеже, и она подпишет бумагу, по которой ему отойдет львиная доля того, что они с ней заработают.

Пересудов он уже не боится. Пусть мочатся на коврик у двери, пусть устраивают бойкот — его это не волнует. Он возьмет денежки, сделает всем ручкой и переедет жить в какое-нибудь теплое местечко. Будет запивать виагру коктейлями с зонтиками и жить, пока живется.

Когда ему в субботу позвонила Тереза, Макс прикинулся агнцем: рассыпался в извинениях, уверял, что не помнит зла, и призывал смотреть в светлое будущее. Мир лежит у их ног, и он сделает все, чтобы Тора добилась успеха и признания.

Вторую половину дня он провел на телефоне. Раздобыть продюсера и договориться со студией — без проблем. Но, как он и опасался, одного доброго имени Макса Хансена не хватило, чтобы звукозаписывающая компания взяла на себя расходы по записи демодиска. В конце концов у него получилось договориться со старинным приятелем из «Запп рекордс», дочерней компании медиагруппы EMI. Макс несколько раз уже подкидывал Ронни Бернхардссону стoящих артистов, которые вышли на самоокупаемость.

Ронни пообещал оплатить студийное время, но все остальное Макс должен взять на себя. Ронни видел выступления Торы в «Стань звездой», энтузиазма по поводу девочки не разделял, но признавал, что определенный потенциал там имеется. Стоит рискнуть.

Собравшись ехать на встречу, Макс сделал то, что забыл сделать в прошлый раз, — взял с собой Роберта. Металлическое солнце с веселым личиком размером с монету в пять крон Макс выиграл в парке аттракционов в Копенгагене, когда ему было восемь лет и они с семьей ездили навестить дедушку с бабушкой.

Почему он назвал его Робертом, уже и не вспомнить, но солнечный человечек сопровождал Макса по жизни в качестве амулета. Уже на пороге Макс поцеловал Роберта в нос и спрятал в карман пиджака. «Пожелай мне удачи, дружок».

В ресторан он прибыл за пятнадцать минут до назначенного времени, заказал сасими и еще раз пробежался взглядом по документу, подправленному накануне вечером. Согласно контракту, ему принадлежало право на половину всех доходов Торы от продажи дисков и концертных выступлений. Макс рассчитывал, что девчонки ни черта не смыслят в бизнесе и сочтут, что пятьдесят на пятьдесят звучит более чем разумно.

Разумеется, потребуется подпись опекуна, но это можно сделать позже, когда процесс уже будет запущен и опекуну не останется ничего, кроме как принять условия контракта. Расчет имел свои слабые стороны, но ведь не зря Макс прихватил с собой Роберта.

Макс успел съесть сасими и начать беспокоиться, что ничего путного из этой встречи не выйдет, когда у входа в ресторан показалось то самое пугало. Тереза, кажется, ее зовут. Макс Хансен поднялся ей навстречу.

Следом за Терезой вошла Тора, и при виде милого существа Макса пробил холодный пот. Он и не подозревал, что так отреагирует, но те жуткие минуты в гостиничном номере крепко засели в его памяти. Задрожав, Макс сунул руку в карман пиджака и стиснул пальцами острые лучики солнца-Роберта. Волнение отхлынуло от сердца и сконцентрировалось на боли в пальцах. Со стороны казалось, что Макс непринужденно приветствует старых знакомых: левая ладонь в кармане пиджака, правая — протянута им навстречу. Он пригласил девочек сесть за стол.

Разговор начала Тереза, и Макс немного расслабился, перестав сжимать металлическое солнышко. Он не мешкая изложил им свой план — они запишут демо с двумя треками на диске: кавер на известную песню и что-нибудь новенькое. Макс сказал, что знает отличных авторов песен, но тут его прервали.

— Песни у нас есть, — сообщило пугало.

— Не сомневаюсь, — согласился Макс. — Но свое творчество вы сможете выставить напоказ позже, а вначале нам нужно действовать профессионально.

Пугало спокойно выложило на стол дешевенький mp3-плеер с наушниками и приказало ему послушать песню. Самонадеянности этой уродине не занимать. Макс вытащил левую ладонь из кармана, сжав кулак, чтоб не было видно красных вмятин, оставшихся от острых лучиков, и с многозначительным вздохом вставил наушники в уши.

Он прекрасно знал, что ему предстоит услышать. Раньше полные надежд подростки слали ему кассеты, затем диски, теперь вот — файлы в формате mp3. Музыка, записанная на всех этих носителях, неизменно делилась на две категории: никчемные песенки на один раз или печальные баллады под бренчащую гитару. В целом именно так.

Тереза включила музыку, и Макс сразу же понял, что песня записана самостоятельно с помощью компьютерной программы. Из инструментов — гитара, бас, ударные и неровное звучание синтезатора. Качество оставляет желать лучшего. Тут с первым куплетом вступила Тора, и Максу показалось, что он знает эту песню.

Они твердят, тебе ни за что не подняться,

Они твердят, ты слишком молода,

Они твердят, их надо слушаться,

Соблюдая их запреты и правила.

Но все, у кого есть крылья, летают…

Отличная песня. Прямо-таки шикарная! Запись плоховата, и текст местами прихрамывает, но мелодия запоминается моментально, ну и голос Торы безупречен, разумеется. Слушая первый припев, Макс решил, что можно сэкономить и не заказывать песню профессионалу. Вот эта вполне сойдет, чтобы продемонстрировать потенциал Торы.

Однако нельзя показывать, что песня настолько впечатлила.

Макс вынул наушники, не дослушав до конца.

— Ну, ладно, это можно пустить в работу, — произнес он, пожав плечами. — Если записать в хорошей студии, то получится вполне приемлемый вариант.

Он достал контракт и положил на стол перед Торой.

— Осталось лишь получить от вас закорючку вот здесь. — Пролистав до конца, он ткнул пальцем в нужную строчку и протянул девочке ручку.

Тора посмотрела на бумагу, на ручку и спросила:

— А как мне сделать закорючку? Тереза, ты умеешь? — обратилась она за помощью к подруге.

Макс выдавил из себя улыбку, а левая ладонь вернулась в карман пиджака. Большой палец потерся о лицо Роберта.

— Подпись, мне нужна твоя подпись. Без контракта я не смогу с тобой работать.

— Нет, нам он не нужен, — отодвинула от себя бумаги Тереза.

Роберт снова залез в ладонь и вжался в ее мягкую плоть настолько, что казалось, сейчас лопнет кожа. Макс зажмурился, попытался сконцентрироваться на боли, и у него получилось успокоиться.

— Милая моя, — обратился он к Торе, — это твой шанс. Положись на меня, и я сделаю из тебя звезду. Ты заработаешь кучу денег, у тебя будет целая армия фанатов, но сначала нужно подписать контракт, иначе ничего не выйдет.

— Мне не нужны деньги, — ответила Тора. — Я хочу записать диск.

— Именно это мы и собираемся… — Макс вдруг осекся. — Что значит, тебе не нужны деньги?

— То и значит! — огрызнулась Тереза.

Еще несколько минут препинаний, и Макс выяснил: Торе не нужны контракты, акты и свидетельства о передаче прав. Макс спонсирует ее и действует от ее имени в качестве опекуна. Но на бумаге это никак не закреплено.

Рискованно. Макс тотчас бы отказался, если б подобная договоренность не сочеталась с его планом: «Хватай бабло и делай ноги». Он собирался сбежать с кругленькой суммой, прежде чем откроется, что никаких прав управлять средствами у него не было. Никому и в голову не придет заподозрить, что бумаги не в порядке.

— Ладно, согласен, — произнес Макс Хансен с таким видом, будто каждый день заключаются сделки, в которых агент и артист не связаны договором.

Макс спрятал обратно бумаги, едва удержавшись от того, чтобы не потереть ладони, и набросал девочкам примерный план действий. Тора наотрез отказалась иметь с ним дело в отсутствие Терезы, значит студию нужно бронировать на выходные. Он надеялся, что со временем этот уродливый придаток отвалится сам собой. Уж слишком девочка талантлива, чтобы таскать за собой тролля на цепи. Но пока придется терпеть.

Общаться они договорились по электронной почте, и это полностью устраивало Макса. Так он избежит ненужных объяснений с родителями, братьями, сестрами или кем-то там еще.

Они распрощались, девочки ушли, а Макс еще долго сидел за столом, уставившись в пустоту прямо перед собой. Затем он достал из кармана Роберта, прижал его к губам и прошептал:

«Отлично справился, дружок!» Подошел официант и поинтересовался, будет ли гость еще что-нибудь заказывать, тогда Макс попросил принести бутылку шампанского. Точнее, французского игристого. Вкус один, а цена — в два раза дешевле. Все как он любит.

11

В следующие выходные они встретились для записи демо в студии на улице Йотгатан, проведя неделю в переписке и приготовлениях. Кавер решили сделать на песню группы «АББА»

«Спасибо за музыку», а для песни «Лети» подготовили минусовку.

В тесных звукоизолированных комнатах студии Тереза почувствовала себя маленькой и потерянной. Она не знала, чем именно Макс Хансен объяснил ее присутствие продюсеру и звукорежиссерам, но те явно смотрели на нее как на помеху, которую придется потерпеть.

Отчасти подобное отношение к ней сложилось из-за Терез. Та и шагу ступить без подруги не могла, даже затащила с собой в кабинку записи. Терезе приказали замереть: не шелестеть, не двигаться, дышать еле слышно. В общем, сделать так, будто ее там нет.

После домашней записи Терез процесс был уже знаком, она понимала, как следует работать с наушниками и микрофоном. Насколько Тереза могла судить, подруга уже с первой попытки спела превосходно. А не дышать ее могли и не просить — у Терезы и так дух перехватывало, когда она слышала пение Терез. В динамике раздался голос продюсера, который попросил Терез сделать акцент на такой-то фразе, быть посдержанней в первом куплете и тому подобное. Терез точно выполнила все указания, и после еще двух дублей продюсер остался полностью доволен.

Спустя час был готов черновой вариант трека «Лети». Почему его называли «черновым», Тереза не понимала, ведь звучала песня уже так, будто ее играют по радио. Услышав первые строчки куплета, девочка подумала: «Это моя песня. Я написала эти слова». От этих мыслей мурашки побежали у нее по телу. Сотрудников студии результат тоже впечатлил, и они стали снисходительней глядеть на Терезу. Один парень лет двадцати даже подошел к ней и похвалил: «Недурной текст, кстати». Тереза уткнулась взглядом в пол, покраснев. Отвечать на злость она хорошо умела, а реагировать на дружелюбие и похвалу пока получалось плохо.

Песня продолжала играть и звучала гораздо профессиональней, чем раньше, но Терезе показалось, что по сравнению с той простой, домашней версией в ней чего-то не хватало. Песня будто что-то утратила в процессе переделки. Девочка не смогла бы объяснить, что именно, и не решилась сказать об этом вслух, понимая: от нее все равно отмахнутся. Эти люди, наверное, лучше ее понимают, что здесь происходит.

Затем настал черед кавера. Терез спела последнюю строчку, и все звукоинженеры застыли с открытым ртом за микшерным пультом. А потом продюсер включил динамик, выведенный в кабину записи, чтобы девочки услышали аплодисменты.

Макс Хансен был доволен проведенной работой и сказал, что теперь у них есть отличный материал. Тереза попросила, чтобы им дали диск с черновой записью, но Макс объяснил, что это невозможно. Они же не хотят, чтобы треки получили распространение преждевременно, верно? Лучше всего, если девочки удалят даже домашнюю версию со своего компьютера.

«Обязательно», — кивнула Тереза, и не подумав выполнить указания агента. Макс Хансен дал Терез пятьсот крон и обещал написать, когда все завертится.

Выйдя из тихой и спокойной студии, девочки вдруг очутились на оживленной улице: народ вышел на воскресную прогулку, в магазинах была толкотня. Тереза наполнила легкие прохладным воздухом и попыталась очистить голову от мыслей. Тут ей на плечо тяжело легла чья-то рука. Поймав движение краешком глаз, Тереза как раз успела повернуться, чтобы подхватить обмякшую Терез.

Прохожие косились на двух девочек, застывших в неуклюжих объятиях: лицо одной прижимается к груди другой.

— Что такое? Что с тобой? — прошептала Тереза.

Тело Терез задрожало, когда она глубоко вздохнула, и Тереза кожей почувствовала тепло ее дыхания через свитер. Она еще крепче прижала к себе подругу, и так они продолжали стоять. Наконец Терез смогла выпрямиться и поднять голову.

— Они едят, — произнесла она.

— Кто? Эти люди на студии?

— Они берут. Они едят.

Тереза схватила подругу за руку и обнаружила, что в ладони зажата скомканная купюра, которую ей дал Макс Хансен. Ладошка раскрылась, и замусоленная бумажка упала на землю. Тереза смотрела, как она валяется в грязи и сырости. Внутри девочки поднималась волна злости. Так вот, значит, как это работает!

«Они берут. Они едят».

В одном из писем Макс Хансен дал понять, что хорошо бы та злополучная запись из номера отеля была уничтожена. Тереза ответила, что давно выбросила диск. Однако он все так же стоял у нее на полке, и она слишком хорошо помнила его содержание. Помнила, как он хотел использовать Терез, отобрать ее у нее, съесть ее, поглотить ее, записав все на видео, чтобы потом снова и снова воспроизводить это.

На студии сейчас произошло примерно то же самое. Только выглядело приличнее. У Терез есть то, что нужно им. Их задача — высосать это из нее, упаковать в красивую обертку и перепродать тому, кто предложит лучшую цену. А Терез получит взамен вот такую никчемную бумажку, которая будет валяться в грязи.

«Они берут. Они едят».

И как только Тереза не разглядела? Ее ввели в заблуждение самоуверенные звукорежиссеры, да и Терез, казалось, несложно спеть что угодно и сколько угодно раз. Но получается, такое даром не проходит и нужно расплачиваться. Судя по поведению подруги в общественных местах, Тереза поняла, что находиться в окружении взрослых ей дается нелегко. А сегодня она целый день провела наедине с ними. В глухих тесных комнатах студии.

Тереза снова попыталась обнять подругу, но та рывком высвободилась. Опустив руки, Тереза поймала ее взгляд. Глаза Терез напоминали глаза зомби из ужастика, который они вместе смотрели. Казалось, будто кто-то воткнул в них иголки и высосал весь цвет из радужки: сейчас глаза были бледно-голубыми, почти прозрачными.

«Они берут. Они едят».

Нагнувшись, Тереза подобрала с земли пятисотенную купюру. Не обращая внимания на слабое сопротивление подруги, она потащила ее за собой:

— Пойдем, нужно поймать такси.

Терезе раньше не доводилось ловить такси, но уже по первому взмаху руки рядом остановилась машина, и девочки забрались на заднее сиденье. Назвав адрес, Тереза на всякий случай показала водителю деньги.

Терез свернулась в комочек, как она умела, обхватила себя руками и прикрыла глаза. Сейчас она выглядела такой маленькой и жалкой, и Терезу охватило новое для нее чувство — она испытала прилив нежности. Ей бы хотелось, чтобы Терез положила голову ей на колени, и тогда Тереза смогла бы гладить ее по голове и шептать: «Все хорошо, не бойся, я с тобой».

Вместо этого Тереза сидела, зажав ладони между коленками, и смотрела на задремавшую подругу. Внутри разрасталось какое-то большое и теплое чувство. Когда они проезжали Глобен-Арену, Терезе показалось, ее сейчас разорвет от счастья. Она никогда раньше не видела арену. Никогда раньше не ездила на такси. Никогда раньше не сидела рядом с заснувшим любимым человеком. Ее жизнь была лишь тенью жизни.

Чтобы хоть как-то пообщаться с Терез, пока она спит, Тереза достала mp3-плеер и прослушала «Лети» на полной громкости, в домашней версии. Она не просто была лучше студийной. Она была в разы лучше!

Когда они приехали в Сведмюру, Терез успела набраться сил, чтобы самостоятельно подняться по лестнице. Остановившись перед дверью в квартиру, она повернулась к Терезе и слабым голосом произнесла:

— Я не стану записывать диск.

Когда они вошли, Джерри был дома. Он поинтересовался, где они провели день, но Терез в ответ просто покачала головой и, пройдя к себе в комнату, упала на постель и тотчас заснула. Тереза собиралась уйти, но Джерри перегородил ей дорогу.

— Чем вы с ней занимаетесь? — спросил он с тихой угрозой в голосе, скрестив руки на груди.

— Ничем.

— Тереза, если ты хочешь приезжать к нам в гости и дальше, то я должен знать, что здесь происходит. Чем бы вы ни занимались. Только не ври мне.

— Мне нужно идти, у меня скоро поезд.

— Я видел, что вы приехали на такси. Ты успеешь на вокзал, если снова поедешь на такси. А сейчас рассказывай, иначе тебе здесь больше не будут рады.

— Не тебе решать.

— Ошибаешься, как раз мне.

Тереза задрала голову, чтобы заглянуть в лицо Джерри, и не увидела в нем той жесткости и грубости, какая была в его голосе. В его взгляде сквозила озабоченность.

— Зачем тебе знать?

— А как ты думаешь? Я ведь забочусь о Терез.

— Я тоже о ней забочусь.

— Я уверен, что так и есть, но мне необходимо знать, что у вас происходит.

Придумывать на ходу Тереза не умела, поэтому она взяла и рассказала все как есть. Опустила лишь ту часть, в которой фигурировал инцидент с Максом Хансеном в номере отеля. Упомянула, какой вымотанной оказалась Терез после целого дня в студии.

Закончив, девочка посмотрела прямо на Джерри. В его взгляде не было ни злости, ни симпатии. Они молча стояли, уставившись друг на друга, пока Тереза не отвела глаза.

— Хорошо, — кивнул Джерри. — Теперь я в курсе. Вызвать тебе такси?

— Да, спасибо.

Пока Джерри звонил по телефону, Тереза прошла в гостиную и остановилась на пороге комнаты Терез, прислонившись головой к дверному косяку и наблюдая за спящей подругой. Бурлящую в животе радость сменил холодный липкий страх.

«Никогда больше тебя не увидеть».

Джерри совершенно спокойно мог бы это устроить: не открыть ей дверь, выдернуть телефонный шнур из розетки или взять и переехать. И они с Терез не смогут ему помешать. Они не вправе распоряжаться собой.

— Тебе пора, — услышала она голос Джерри у себя за спиной. Тереза оторвалась от косяка, как плющ отрывается от стены, по которой вьется. Она направилась к двери с поникшей головой. С языка чуть не сорвалось: «Можно я снова приеду на следующих выходных?» — но гордость не позволила ей произнести это вслух.

— Я через неделю снова приеду, ладно? — спросила она, выпрямив спину и взглянув на Джерри в упор.

— Конечно приедешь. Куда денешься? — ухмыльнувшись, ответил Джерри.

Тереза не совсем поняла, что именно он хотел этим сказать. Странный он какой-то, но, главное, разрешил ей приехать. Чтобы прямо перед ним не расплакаться от облегчения, она повернулась, открыла дверь и побежала вниз по лестнице.

Вернувшись домой, Тереза заперлась у себя в комнате, достала диск с записью инцидента в отеле и просмотрела видео целиком. Она со страхом ждала, что при виде обнаженного тела Терез с ней что-нибудь случится. Вот почему она так долго тянула с тем, чтобы посмотреть всю запись.

Однако ничего особенного с ней не произошло. Она находила Терез красивой как в одежде, так и без, но не более того. Когда в кадре возник голый зад Макса Хансена, Тереза всерьез задумалась, не фригидна ли она. Все, что касалось секса, представлялось ей лишним и уродливым. Макс Хансен опустился на колени, Терез отпрянула, он схватил ее и прижался лицом к низу живота — какое жалкое зрелище!

Гораздо больший интерес вызвало у нее дальнейшее развитие сюжета. Как Терез отломала ножку фужера, как вогнала стеклянное острие Максу в спину с невозмутимым выражением лица, будто она столяр, забивающий гвоздь. Ей нужно было остановить его, и она хладнокровно предприняла необходимые действия, даже не расплескав содержимое фужера. Когда Макс завопил от боли, она даже не взглянула на него, спокойно отправившись открывать дверь.

«Ты ненормальная, Терез. Ты — волчица, каких больше нет».

Тереза раз за разом проигрывала видео.

Как-то раз в начале декабря Тереза вошла в класс и увидела, что вокруг ее парты столпились девчонки. В центре группы стояла Дженни и показывала всем что-то на своем мобильном телефоне. Или… Тереза пощупала свои карманы. Выходя из класса на перемену, она оставила телефон у себя на парте. Значит, в руках у Дженни ее мобильник.

Когда девчонки заметили Терезу, Дженни подняла мобильник и, указывая на фото Терез на экране, спросила: «Кто это? Твоя девушка?» — после чего снова уставилась на экран телефона и начала перелистывать фотографии.

— Она жутко красивая! Как тебе удалось заполучить такую красотку? — удивилась Каролин.

Терез ничего не ответила. Пытаться отнять у Дженни телефон она тоже не стала — все равно без толку. Дженни бросит его другой девчонке, а та еще кому-нибудь. Тереза своего не добьется, лишь почувствует себя еще большей дурочкой. Ей плевать на издевательства, но Терез пусть не трогают.

— Постойте! — сказала вдруг Дженни, тыча пальцем в экран телефона. — Это же она! Та самая из «Стань звездой». Ты с ней знакома? — Тереза кивнула, и Дженни, видя, что теряет внимание девчонок, добавила: — Да врет она все. И потом, эта Тора какая-то придурковатая. Таких нездоровых на голову я еще не встречала.

Подойдя к парте, Тереза взяла и плюнула прямо в лицо Дженни. Та взвизгнула от омерзения и вытерла слюну, попавшую в глаз. А потом сделала то, чего Тереза от нее никак не ожидала: прищурив глаза и прошипев: «Ах ты, зараза, какого черта ты творишь?», она набросилась на Терезу, царапая ей лицо длинными ногтями.

Сильной боли Тереза не почувствовала и поэтому не испугалась. Перед ее мысленным взором стояла вооруженная острой ножкой фужера Терез, полная хладнокровия. Хладнокровие и безрассудство. Когда Дженни снова подскочила к ней, размахивая руками, Тереза отступила назад, сжала кулаки и, сосредоточив в одном из них всю силу, врезала Дженни прямо по лицу.

Проще простого. Дженни упала на спину, а из разбитого носа хлынула кровь. Другие девчонки замерли от ужаса и смотрели, не двигаясь, как Тереза наклоняется, поднимает телефон и убирает его к себе в карман. Проще простого. Оказывается, все настолько просто.

Дженни увезли в больницу, а с Терезой провели долгую беседу директор школы и классная руководительница. Беседа напомнила девочке урок обществознания, с той лишь разницей, что она не могла сидеть и записывать рождающиеся строчки на бумагу. В ее голове происшествие с Дженни уже постепенно превращалось в текст для песни под названием «Месиво». В тексте говорилось о вещах, которые обычно имеют твердую форму, но, чтобы выжить, их нужно превратить в месиво.

Помимо стихов, мысли Терезы были заняты открытием: насколько все просто. Чаще всего человек знает, как действовать в определенной ситуации, но ему мешает трусость или сомнения. Стоит их отбросить, и рука сама летит вперед со сжатым кулаком. Осталось понять, как применить подобный подход к ситуациям, которые насилием не решить.

«Слушай свое сердце».

Да, ничего нового она не открыла. Однако подобные озарения, пусть и банальные, возможно, являются самыми главными для человека, если он находит в себе силы жить согласно тому, что открыл в себе.

Вот какими мыслями была занята голова Терезы, пока директор и учительница мучили ее расспросами, на которые она отвечала односложно, надеясь, что ее тон соответствует ситуации. Сейчас она исполняла роль девочки, шокированной собственной выходкой.

В ее пользу говорили следы драки на лице. Царапины были необходимым реквизитом для этого спектакля. Да, она на мгновение потеряла рассудок, не понимала, что делает. Наконец ее отпустили и велели вернуться на урок.

Когда Тереза вошла в класс, в комнате воцарилась тишина. Садясь за парту, она взглянула на Микке, по лицу которого пробежала тень улыбки. Достав блокнот, девочка записала все отрывки стихотворения «Месиво», что успела сочинить. Она уже знала, на какую мелодию лучше всего ляжет этот текст.

12

Если большое путешествие начинается с маленького шага, то многие вещи, которые впоследствии становятся значительными, начинаются как развлечение. Кто-то от скуки решает испробовать одну идейку, и вот рождается «Пакман», нейлоновые чулки, классическая теория тяготения или «Властелин колец». Унылым серым днем профессор английского языка и литературы сидит у себя в кабинете и записывает на клочке бумаги: «Жил-был в норе под землей хоббит». Он пока не знает, кто такой хоббит и где эта нора, но предложение получилось таким удачным, и ему уже любопытно, что последует дальше.

В следующую субботу девочки сидели дома у Терез и не знали, чем заняться. Смотреть кино не хотелось, а работа с песнями уже утомила их. Тереза научила подругу играть в крестики-нолики, по пять в ряд, но Терез очень быстро освоилась, и спустя несколько партий они стали настолько равными противницами, что выигрывал тот, у кого было больше терпения. Этим человеком постоянно оказывалась Терез.

Казалось, Терез ничто никогда не наскучивает. Девочки сидели за журнальным столиком, на котором лежал листок бумаги, и Терезе отчаянно хотелось заняться чем-то другим, чем-нибудь новеньким.

— Послушай, давай запишем клип, — предложила вдруг она. От Макса Хансена ничего не было слышно, и казалось, музыкальная карьера Терез закончилась, не начавшись. Почему бы им не подурачиться и не записать что-нибудь самим?

Девочки нашли простыню темно-синего цвета, повесили ее на стену в спальне Терез, а вокруг прикрепили маленькие лампочки. В ящике на кухне Тереза отыскала гирлянду, которую повесила вертикально, чтобы глаза Терез блестели, когда она будет смотреть на нее.

Тереза закрепила мобильник на спинке стула с помощью клейкой ленты и отрегулировала высоту стула, подложив под ножки коробки с DVD-дисками, так чтобы лицо Терез занимало весь кадр. Затем Тереза включила камеру на мобильном телефоне и запустила песню на компьютере.

Понять, что нужно просто открывать рот, Терез отказывалась, поэтому она пела во весь голос. Тереза решила, что это не проблема, звуковую дорожку можно будет потом поменять, а движение губ даже получится более синхронным. Голос Терез красиво ложился на запись.

Стремись туда, где в крыльях нет нужды,

Стремись туда, где встретят без вражды.

Лети прочь из тесной комнаты своей,

Лети ко мне, лети ко мне…

Нет, она никогда не привыкнет к этому голосу, который зачаровывает ее каждый раз, как она его слышит. Песня закончилась, а Тереза еще долго сидела в оцепенении, прежде чем встать и выключить камеру.

В школе их научили пользоваться программой для обработки видео, поэтому Тереза знала, как его смонтировать и наложить звук. Она собралась было стереть живую запись голоса Терез, чтобы заменить ее на фонограмму, но потом передумала и просто убавила громкость.

Живое исполнение Терез отличалось от того, что они записали раньше, но хорошо сочеталось со старым треком. Микрофон на телефоне был слабенький, и поэтому к звучанию добавился металлический оттенок, который лишь приукрасил песню. Так, по крайней мере, казалось Терезе, хотя музыкальной она себя не считала.

— Терез, ты сейчас спела по-другому, это вторая партия, да? — спросила она у подруги.

— Не знаю. Что такое вторая партия?

— Ну, мне кажется, это то, что ты сейчас спела.

— Иногда нужно петь именно так.

Тереза экспериментировала со звуком, где-то увеличивая громкость второй партии, где-то понижая, где-то убирая совсем, пока Терез не осталась довольна результатом. Затем они проиграли видео вместе со звуковой дорожкой, и все удивительным образом сошлось. Получилось хорошо, одним словом.

Спокойное, непроницаемое лицо Терез, на котором шевелятся лишь губы, произнося полный драматизма текст. Запоминающаяся мелодия и электронное звучание голоса, будто принадлежащего существу из иного мира. Все это сочеталось как нельзя лучше.

Тереза откинулась на спинку стула и, скрестив руки на груди, разглядывала застывший кадр с лицом Терез на экране.

— Давай выложим в интернет, согласна? — спросила она у подруги. — На «Майспейс», например. Пусть другие посмотрят.

— Да, они должны посмотреть.

Под старым псевдонимом Юсефин девочка создала учетную запись на сайте «Майспейс». Перед тем как выложить запись, требовалось указать имена исполнителя и автора песни. Тереза задумалась: имя Торы Ларссон уже известно, а свое собственное она использовать не хотела — слишком велик риск подвергнуться троллингу.

Курсор мелькал на экране, заставляя ее быстрей что-нибудь придумать. Тереза стала перебирать в уме имена и фамилии: Тора Ларссон, Тереза, Ларссон, Тора, Терез…

Те…сла.

— Тесла! — воскликнула она.

— Что это? — не поняла Терез.

— Это мы. Если объединить наши имена, то получится Тесла. Тебе нравится?

— Да.

Тереза написала придуманное имя, указала название песни — «Лети» — и отправила все на необъятные просторы ресурса «Майспейс». Закрыв страницу и переведя компьютер в спящий режим, она сказала, пожав плечами:

— Сомневаюсь, что клип наберет много просмотров. Но дело сделано, осталось подождать и увидеть, что будет дальше.

«Жил-был в норе под землей хоббит».

13

За два дня видео набрало двадцать просмотров. Спустя четыре дня их было уже три сотни. Когда Тереза приехала в Стокгольм через неделю и девочки вместе зашли на сайт, число просмотров достигло двух тысяч. Комментарии были сплошь позитивные, и некоторые из видевших клип писали, что разослали ссылку всем своим знакомым. Судя по именам, среди посмотревших видео были одни девчонки.

В воскресенье, за пару часов перед тем, как Терезе нужно было ехать на вокзал, они снова зашли на «Майспейс»: четыре тысячи просмотров. Кроме того, видео теперь повесили наверху страницы в разделе «Смотрят сейчас», а значит, его увидит еще больше народу.

Тереза уже собиралась уходить, когда позвонил Макс Хансен. Он был вне себя. Кто-то прислал ему ссылку на клип. Неужели они совсем идиотки? Они же все испортили! Вся его работа к черту! Зачем он тратил деньги на запись профессиональной версии, когда они взяли и выложили песню в интернет? Теперь кто угодно может загрузить себе этот дурацкий клип, и люди не подумают раскошеливаться на диск.

Складывалось впечатление, что голос Макса вот-вот сорвется на крик или плач.

— Но ты же ничего не сделал, — упрекнула его Тереза.

Раздался крик такой силы, что девочке пришлось отвести трубку от уха, чтобы не оглохнуть.

— Да что вы вообще понимаете?! — орал, кипя от злости, Макс Хансен. — Думаете, все так просто? Записал песню, а на следующей неделе она уже во всех хит-парадах, а вас приглашают на телевидение? От вашей безмозглости хочется головой о стенку биться! Значит, так, вы сейчас же удаляете видео из интернета, ясно? Иначе я не знаю, что с вами…

— До свидания, — сказала Тереза и повесила трубку.

Телефон зазвонил снова, и она просто выдернула шнур из розетки.

Наступили рождественские каникулы. Песня «Лети» продолжала набирать популярность в геометрической прогрессии. Чем больше человек смотрели клип, тем больше они делились ссылкой на него, и армия зрителей росла. Вскоре видео выложили и на «Ютьюб», что значительно расширило аудиторию.

Поначалу Тереза пыталась отслеживать все комментарии: жадно проглатывала слова похвалы, радовалась, что такое количество молодых девчонок находят утешение в тексте песни, который они в один голос называли «просто чудесным», но игнорировала оскорбления и презрительные отзывы от парней и девчонок, почему-то почувствовавших угрозу в лице Терез.

Однако в один прекрасный день Тереза поняла, что сыта по горло. Просматривая очередной отзыв, в котором в сотый раз говорилось: «Разве это не та девчонка, что участвовала в „Стань звездой“? А почему она такая странная? Кто она, вообще, такая? Текст особого смысла не имеет, что вообще автор хотел сказать?» — девочка решила, что ни единого слова больше не прочтет.

Созданный ею текст, записанный за пару часов клип день и ночь занимали мысли Терезы, и больше всего ее мучило чувство досады.

Наконец-то она сделала что-то особенное, отчего ее одноклассники раскрыли бы рот, но никто даже не подозревает об ее участии, ведь ее имя нигде не значится. Тереза пыталась убедить себя, что не это главное, что она выше этого и так далее, но себя не обманешь. Оказаться в свете рамп она не хотела, но люди должны узнать, что автор известной песни «Лети» — Тереза Свенссон, серая мышка из городка Сведмюра.

Она больше не могла этого вынести: читать посвященные ей хвалебные комментарии и оставаться анонимом. Все внутри вскипало от подобной несправедливости.

Родители решили разнообразить каникулы и сняли на неделю коттедж в горах. Терезе идея сразу не понравилась, и она попыталась придумать хороший предлог, чтобы остаться дома, но буквально накануне поездки передумала. Ей нужно проветриться, отвлечься от суматохи в интернете, от досадных мыслей.

Однако уже через два дня в горах у нее началась самая настоящая ломка. Кататься на лыжах Тереза не любила, поэтому валялась целыми днями в коттедже и читала привезенные с собой сборники поэзии, слушала музыку и играла в игры в телефоне. Все эти взрослые, которые загружали поутру багажник лыжами и проводили целые дни на свежем воздухе, казались ей ужасно нелепыми. Впрочем, как и ее сверстники в мешковатых костюмах для катания на сноуборде и с невыносимо спортивной походкой. Если в школе Тереза чувствовала себя чужой, то здесь, на горнолыжном курорте, ощущала себя пришельцем с другой планеты.

Ее братья быстро влились в компанию молодежи, а родители пропадали на лыжных прогулках по лесу. Уже на третий день Тереза поняла, что сохранит рассудок, только если достанет блокнот и начнет сочинять новые тексты для песен.

Однажды вечером после ужина в ресторане отеля вся семья возвращалась к себе в коттедж. Проходя через холл отеля, Тереза услышала песню «Лети». Группа молодежи сидела на диванах, сгрудившись вокруг чьего-то ноутбука. На экране виднелось лицо Терез, все в зернышко из-за плохого разрешения, а из небольших внешних динамиков лился ее голос. Молодежь замерла, уставившись на необычную девочку.

— Слышала ее? Отличная песня, — сказал Улоф, толкнув сестру в плечо и кивком указывая в сторону диванов.

— Это я ее написала, — ответила Терез.

— Ну да, конечно, в соавторстве с Бейонсе, — ухмыльнулся брат. — Ври, да не завирайся.

— Но это правда.

Улоф повернулся к Арвиду и состроил рожу, покрутив пальцем у виска. Вся семья пошла к выходу из гостиницы, а Тереза так и осталась стоять посреди холла, сжав кулаки. Последние аккорды песни затихли, и собравшая вокруг ноутбука молодежь начала делиться мнениями. Одна девчонка сказала, что это лучшая песня из всех ею слышанных, а другая удивилась, почему Тесла не запишет еще. Но их перебил парень, показав всем видео, где пьяный мужик вываливается из окна.

Тереза сидела в кресле недалеко от них и, чтобы развеяться, взяла со стола забытый номер вечерней газеты. На седьмой полосе она прочла: «Кто такая Тесла?» В статье говорилось, что клип скоро наберет миллион просмотров, а никто толком не знает, кто за ним стоит.

Вдруг голова Терезы внезапно загорелась. А спустя несколько секунд на нее набросили пожарное покрывало. Ее окружила темнота, в которой трудно было дышать. Легкие бессильно сморщились. Пылающая голова разрывалась от боли, и Терезу вжало в кресло. У нее не хватало сил подняться.

Четверть часа спустя в холл вернулся Йёран. Оглядевшись, он обнаружил дочку, свернувшуюся в кресле.

— Вот ты где! А мы тебя потеряли.

Тереза разлепила губы, чтобы ответить, но язык ее не слушался. Наклонившись над ней, отец потянул ее за руку со словами:

— Пойдем, мы собираемся сыграть в настольную игру, ты же будешь с нами?

Терезе не впервой было грустить, чувствовать себя отвратительно и произносить слово «тоска», толком не понимая, что за ним стоит. Теперь она знала. Если бы ее голова была в состоянии мыслить, Тереза не списала бы свое состояние на тоску, а решила бы, что в ней неожиданно проснулась и расцвела какая-то болезнь. Но сейчас ее охватила тоска. Она сковала параличом тело девочки, так что Йёрану пришлось чуть ли не на себе тащить ее в коттедж.

Той ночью Тереза не сомкнула глаз. Она лежала, уставившись в темноту, пока не забрезжил серый утренний свет, разрисовав стекла морозными узорами. Завтракать она отказалась, и Мария уговорила ее проглотить две таблетки аспирина, а потом вся семья разбрелась кто куда.

Вернувшись домой к ужину, родители по-настоящему забеспокоились. Дочь лежала ровно в том же положении, в каком они оставили ее с утра: повернувшись на бок и неотрывно глядя на дверь с табличкой, на которой было напоминание о том, что вощить лыжи в коттедже запрещается.

Положив ладонь ей на лоб, Мария убедилась, что температуры у дочки нет.

— Что с тобой, детка?

Вопрос матери приобрел в ушах Терезы странное звучание. Громкость была привычной, но ей показалось, будто голос раздается откуда-то издалека. Вероятно, говорящий так далеко, что понадобился электронный усилитель. Поэтому отвечать нет смысла, да и сам вопрос все равно ей непонятен.

— Что-то случилось? — пыталась достучаться до нее Мария.

Вот опять. Вопрос прозвучал, будто направленный куда-то в космос, в котором Тереза занимала совсем незначительное место, и с каждой секундой оно уменьшалось. Девочка сжималась, будто скомканный лист бумаги, запачканный никчемными словами. Скоро она превратится в крошечный белый шарик и укатится туда, где ее никто не найдет.

Той ночью, когда Тереза продолжала лежать, устремив взгляд в темноту, количество прослушиваний клипа на песню «Лети» достигло миллиона.

14

Рождество прошло не так гладко, как Джерри надеялся. Они с Терез пошли в гости к Пэрис и ее девятилетнему сыну Малькольму. Парнишка был бойкий, и с холодной и отстраненной Терез они общего языка не нашли. Он тут же потащил ее к себе, чтобы показать все игрушки, но девочка не обращала на него внимания, и Малькольм не на шутку разозлился. В конце концов он вообще отказался разговаривать с ней и даже сидеть рядом с Терез за столом.

Пэрис изо всех сил старалась сгладить острые углы, Джерри шутил с пацаном, а Терез сидела и смотрела на мигающую елку, будто это фильм по телевизору. Вечер кое-как продвигался, но Джерри с горечью отметил про себя: большой счастливой семьей им не стать.

Успех песни «Лети» к тому моменту еще не достиг кульминации. Джерри видел клип, решил, что он неплохо сделан, но большого значения этому не придал. Его порадовало, что Терез не воспользовалась настоящим именем.

На следующий день после Рождества Джерри совсем помрачнел. Уж слишком не хотелось расставаться с наивной надеждой на то, что удастся соединить две половинчатые семьи в одну полноценную. Он ждал, что дух Рождества придет к ним в дом и совершит чудо, но никакого чуда не произошло. Больше всего Джерри тревожился, что Пэрис положит конец их отношениям, ведь будущего у них явно нет. Она уверяла его в своей любви, но Джерри все равно мучили сомнения.

В целом расположение духа у Джерри было не самое благоприятное, когда в дверь позвонили. Он как раз сидел в кресле и смотрел старый вестерн с Джоном Уэйном. Он уже успел пропустить пару бутылочек пива, поэтому с трудом поднялся и пошел открывать дверь.

Аккуратно уложенные волосы, загар из солярия, костюм и отрепетированная улыбка — Джерри поначалу решил, что это коммивояжер. Продает пылесосы или еще что-нибудь в этом роде. Да, пылесосы, не иначе. И тут стоящий перед ним человек представился:

— Макс Хансен.

— Ага, так это вы, — протянул Джерри и пожал протянутую ему ладонь.

— Не знаю, что именно Тора успела вам рассказать… — произнес Макс с опаской.

Пожав плечами, Джерри сказал, что вообще не в курсе, и Макс Хансен с облегчением вздохнул.

— Я пробовал звонить, — пояснил он. — Но у вас что-то с телефоном.

— Ну так шнур выдернут, еще бы, — ответил Джерри. Макс Хансен попросил позволения войти, но Джерри сказал, что пусть сначала объяснит, что ему нужно. Макс снова попросил разрешения войти, и Джерри повторил свой вопрос. Если биться головой о стену, кто закричит первым, человек или стена? Разумеется, человек. Макс сдался и на пониженных тонах изложил то, с чем пришел.

Он объяснил, что Тора записала клип, который наделал много шуму в интернете. Но в студии они записали другую, профессиональную версию этой же песни, которую Макс собирался выпустить в виде сингла.

— Отлично, удачи вам, — произнес Джерри и попытался закрыть дверь, но Макс успел подставить ногу. Однажды такое уже случалось в жизни Джерри, и воспоминания о том вечере его настрой вовсе не улучшили.

— Как вы не понимаете? — удивился Макс. — Речь о больших деньгах! Но ни одна звукозаписывающая компания не возьмется за выпуск диска, пока не увидит письменное свидетельство того, что я — официальный агент Торы. Для этого мне нужен ее опекун. Вы им являетесь?

Голос Макса Хансена звучал агрессивно. Джерри мог бы с легкостью прищемить ему ногу дверью, заставив ее убрать, но фраза о больших деньгах не могла не привлечь его интерес. Им с Терез его накоплений хватит еще на год от силы, а дальше нужно что-то придумывать.

— Нет, я не опекун, — ответил Джерри. — Нет у нее никакого опекуна. Так что бумаги подписывать некому. Что вы на это скажете?

Джерри приоткрыл дверь ровно настолько, что Макс Хансен смог наклониться поближе к нему и прошептать:

— Я подделаю все бумаги, если вы не против. А деньги потом я вам сам передам.

Джерри задумался. Тот факт, что Терез официально не существовало, создавал непреодолимые проблемы. А продавец пылесосов предлагает неплохой вариант: можно получить денежки, самому ни во что не ввязываясь.

— Хорошо, — разрешил он. — Но я буду за вами приглядывать, имейте в виду.

— Разумеется, — сказал Макс, убирая ногу из дверного проема. — До встречи.

Джерри захлопнул дверь, и вдруг его всего передернуло. Будто он на секунду заглянул в будущее и понял, что произойдет нечто ужасное. Скользкий тип этот Макс Хансен. Зря Джерри согласился, хотя что еще он может предпринять? Даже если тот подделает целый ворох бумаг, Джерри в полицию не пойдет ни за что. Единственный его козырь в том, что Макс об этом не подозревает. Судя по всему.

Но его все равно мучили угрызения совести. Когда Терез спросила, кто приходил, Джерри ответил: продавец пылесосов — и услышал звон тридцати сребреников.

В последнее время Терез все время проводила за компьютером. Джерри она объяснила, что девочки, которым понравилась песня, пишут ей, а она им отвечает. Джерри поинтересовался, куда подевалась Тереза, и услышал, что она уехала и не отвечает. Терез не казалась обеспокоенной или расстроенной, но разве по ней поймешь.

В канун Нового года в дверь позвонили, и Джерри резким рывком открыл ее, ожидая увидеть на пороге Макса Хансена и приготовившись разговаривать с ним жестко. Но на лестничной площадке стоял вовсе не хитрый агент, а маленькая девочка лет пятнадцати, которая чуть не свалилась, отпрянув, когда дверь внезапно распахнулась.

— Здравствуйте, а Терез дома? — едва слышно спросила девочка.

— Ты кто?

— Меня зовут Линн, простите за беспокойство, — поспешно пробормотала она фразу, которую явно привыкла произносить.

— Ну здравствуй, Линн Простите-за-беспокойство. — Джерри вздохнул, шагнув в сторону, чтобы впустить ее внутрь. — Терез вон там.

Девочка быстро скинула кроссовки и засеменила в комнату к Терез. Едва она вошла, дверь за ней закрылась. Джерри остался в прихожей, разглядывая крошечные кроссовки красного цвета.

Внутренний голос подсказывал ему, что он становится свидетелем рождения чудовища. Будущие события покажут, насколько верным было это предчувствие.

15

Отпуск в горах пришлось прервать, когда Мария с Йёраном наконец осознали: с дочерью творится неладное и аспирин тут не поможет. Ее состояние пока нельзя было назвать кататоническим, но явно близким к тому. Тереза уже второй день отказывалась принимать пищу и на отчаянный вопрос родителей, неужели ей совсем ничего не хочется, ответила: «Детское питание».

Они купили ей детское питание, покормили ее с ложечки, напоили водой, после чего она свернулась клубочком в постели и стала гладить любимого игрушечного пса по носу.

Йёран с Марией были самыми обычными людьми. Им и в голову не могло прийти, что их ребенку когда-нибудь понадобится помощь психиатра. По этой же причине они не стали обращаться за квалифицированной помощью. В их мире не существовало отделения детской психиатрии.

Они просто решили, что их дочь сильно загрустила. Они даже могли назвать ее состояние депрессией, но не вкладывали настоящего медицинского значения в это понятие. Для них депрессия и сильная грусть звучали примерно одинаково. Время лечит любые раны, даже те, которые не видно. Значит, тот, кому сейчас очень грустно, обязательно скоро повеселеет.

Прошло несколько дней. Тереза ела детское питание небольшими порциями, пила воду и лежала в постели. Лишь когда она снова начала говорить, родители поняли, что все-таки нужно обратиться за помощью.

Когда Йёран пытался уговорить дочь немного попить, она вдруг произнесла:

— Ничего нет.

Ему бы обрадоваться, что девочка заговорила и теперь они смогут выяснить, что с ней не так, но ее слова лишь еще сильней озадачили его.

— Что ты имеешь в виду? Все есть… абсолютно все существует.

— Не для меня.

Йёран оглядел комнату, будто ища доказательства, которыми мог бы подкрепить свои слова. Перед его внутренним взором промелькнула коробочка желтого бисера, и где-то в подсознании родились воспоминания, но так и не обрели конкретных очертаний. Это как-то было связано с желтыми бусинами и существованием всего. С Терезой и более счастливым прошлым. Дочка что-то сказала, едва слышно.

— Повтори? — попросил Йёран, наклонившись к ней поближе.

— Мне нужно на другую сторону.

— Какая другая сторона?

— Та, где умирают и получают жизнь.

Три часа спустя Тереза сидела, зажатая между родителями, в приемной детского психиатрического отделения при больнице в Римсте. Одно дело — непроходящая тоска, но разговоры о смерти — это уже слишком. Пора кому-нибудь вмешаться, решили Йёран с Марией.

Их представления о психиатрическом отделении как о тихом и стерильно белом месте были сильно преувеличены. Белые халаты, белые стены, запертые двери. Поэтому они были приятно удивлены, когда их встретила самая обыкновенная женщина средних лет в повседневной одежде. Она проводила их в комнату, которая мало чем напоминала медицинский кабинет.

Разговор вышел долгий. Йёран с Марией должны были описать во всех деталях, как развивалось состояние их дочери и почему они все-таки решили обратиться в отделение психиатрии. Тереза все это время сидела молча.

Наконец врач повернулась к ней и спросила:

— Твои родители думают, что ты хочешь лишить себя жизни. Это действительно так?

Тереза слабо покачала головой, ничего не ответив. Врач выждала и уже собиралась задать следующий вопрос, как девочка вдруг произнесла:

— У меня нет жизни. Она пустая. Лишать себя нечего. Врач попросила родителей выйти, чтобы она могла переговорить с пациенткой наедине.

Десять минут спустя Йёрана с Марией пригласили снова войти. Врач сидела рядом с Терезой, положив ладонь на подлокотник ее стула, будто обозначив право владения. Подождав, пока родители не присядут, она сказала:

— Мне кажется, пока нужно оставить Терезу у нас на несколько дней, а потом посмотрим.

— Каково ее состояние? — уточнила Мария.

— Пока рано говорить, нам необходимо побольше пообщаться с Терезой.

Во время ожидания в коридоре Йёран почитал брошюры и развешанные по стенам информационные листки, в которых говорилось в том числе о суицидальных наклонностях подростков.

— Вы будете держать ее под наблюдением? — спросил он фразой из брошюры.

— Конечно, — ответила врач с улыбкой. — Не беспокойтесь. Легко сказать. По дороге домой, чтобы собрать и привезти дочке вещей в больницу, Мария разразилась истерическим монологом, основная мысль которого сводилась к одному: что мы сделали не так?

Начитавшийся брошюр Йёран успокаивал жену, говоря, что депрессию чаще всего вызывают медицинские факторы — например, химический дисбаланс, в возникновении которого трудно кого-либо винить. Но Мария не желала слушать. Она проанализировала последние месяцы жизни Терезы и сделала единственно возможный вывод: всему виной ее поездки в Стокгольм. Чем она там вообще занималась?

Йёран утверждал, что дочка, наоборот, заметно повеселела, после того как подружилась с этой Терез, но его доводы эффекта не возымели. Мария решила, что корень зла — в изменениях последнего времени и имя тем изменениям — непонятная дружба с кем-то в Стокгольме.

Пока Мария упаковывала в сумку вещи для Терезы — одежду, mp3-плеер и книжки, — Йёран стоял возле полки и смотрел на коробку с желтыми бусинами. Он зажал одну из них между указательным и большим пальцем правой руки, а левая сама потянулась и легла на грудь. И тут он вспомнил.

«Если бы меня не было, то эту бусину бы никто не держал, так?»

Он вспомнил, как забирал дочку из детского сада, как проводил с ней вечера на кухне, ее бесчисленные бусы… Куда все подевалось?

«Ничего нет».

Сердце сжалось у Йёрана в груди, и он разрыдался. Мария попросила его взять себя в руки.

16

О Терезе заботились. Ее глаза превратились в окна, за которыми мелькали тени людей. Иногда их голоса доносились до нее, иногда ей в рот совали ложку, и тогда она глотала еду. Где-то в глубине ее сознания свернулась клубочком маленькая Тереза и прекрасно понимала, что происходит, но ее дальнозоркости не хватало, чтобы большая Тереза увидела все так же отчетливо. Она жила жизнью растения. Она выжидала.

Порой в голове прояснялось, и тогда девочка снова могла думать и чувствовать. Но пустота по-прежнему оставалась проблемой. Тереза больше не помнила, каково это — ощущать себя полной. Прежней стенки из мышц и вен, защищавшей ее от мира, больше не было.

Девочка постоянно пребывала в затмевающем любые другие чувства страхе. Она боялась двигаться, боялась есть, боялась разговаривать. Страх рождался из пустоты, от осознания собственной беззащитности. Если она протянет руку, та треснет, как яичная скорлупа, стоит ей соприкоснуться с внешним миром. Поэтому лучше не шевелиться.

Беседы врачей с Терезой ни к чему не привели, и ей начали давать таблетки. Маленькие овальные таблетки с бороздкой посередине. Дни и недели тянулись, сливаясь в однообразную массу. Тереза не знала, сколько времени провела в больнице к тому моменту, как в окружающую ее темноту пробился лучик света. Она вспомнила ощущение пылающей головы и как на нее набросили пожарное покрывало. Вот теперь краешек покрывала приподняли. Голоса зазвучали четче, контуры обрели резкость.

Несколько дней Тереза провела, заглядывая в образовавшуюся щель и регистрируя происходящее вокруг. Она не чувствовала ни радости, ни печали, но однозначно ощущала себя живой.

Наконец она решилась приподнять покрывало и явиться на свет. Вылупившейся из кокона бабочкой ее, конечно, не назовешь. Она по-прежнему оставалась пустой Терезой, но теперь она обрела свою оболочку и притворялась живой настолько убедительно, что иногда сама в это верила.

Тереза продолжала принимать таблетки под названием фонтекс — то же самое, что прозак, как узнала она, — и ходить на приемы к психотерапевту. Она вспомнила, каково быть прежней Терезой, каково играть прежнюю роль. Опять же ей удавалось быть настолько убедительной, что она сама верила в свою игру.

В конце февраля, почти два месяца спустя после того, как ее положили в больницу, Терезу отпустили домой. Она сидела на заднем сиденье автомобиля и разглядывала свои ладони. Это ее руки, они прикреплены к ее телу и принадлежат ей. Теперь она это понимает.

За две недели до выписки к ней пришла учительница и принесла задания по всем предметам. Тереза прилежно все выполнила без каких-либо проблем. Слова и цифры быстро и умело обрабатывались мозгом, поскольку ему больше не мешали тревоги и волнения, присущие обычным земным людям. За две недели Тереза нагнала весь материал, который пропустила за время отсутствия, и даже ушла немного вперед.

Когда Тереза вернулась в школу, одноклассники держались от нее подальше. Иного она и не ждала. Дженни, которой предстояла очередная операция по выправлению носа, бросила в ее сторону: «Ну что, психованная, тебя выпустили из дурки?» — но прикусила язык, стоило лишь Терезе взглянуть на нее.

Юханнес с Агнес приходили навестить ее в больнице незадолго до выписки, да и в школе не сторонились ее. Однажды на перемене Тереза рассказала им о сложностях жизни в психиатрическом отделении, ведь любые предметы, которые пациенты могли бы использовать, чтоб совершить самоубийство, оттуда удалены. Забавная деталь.

Тереза смотрела на старых друзей, и внутри ее родилась мысль: «Они такие красивые. Они мне очень нравятся». Это было одновременно и правдой, и неправдой. Терезе приходилось повторять про себя эти слова, будто убеждая себя в чувстве, которого она на самом деле не ощущала.

С Микке было гораздо проще.

Как-то раз, когда Тереза прогуливалась по двору школы на перемене, она заприметила Микке, курящего в углу у подсобки со спортивным инвентарем. Тереза подошла к однокласснику, взяла предложенную им сигарету, затянулась и даже смогла удержаться от того, чтобы не раскашляться.

— Как дела? Ты теперь официально псих, да? — спросил Микке.

— Не знаю. Наверное, да. Таблетки-то я принимаю.

— У меня мать тоже таблетки жрет. Да не по одной. Если забудет, съезжает с катушек.

— Как это?

— Ну, один раз она… начала орать, что в духовке прячется свинья.

— Живая?

— Нет, запеченная. Но она якобы ожила и сейчас выпрыгнет, чтобы укусить ее. Но у тебя пока такого нет, верно? — предположил Микке, взглянув на Терезу.

— Не знаю. Пока нет, но если я постараюсь…

Микке рассмеялся, и Тереза почувствовала себя… нет, не довольной, но спокойной. Микке ничего не требовал от нее. Даже Юханнес с Агнес были в этом плане для нее угрозой. Они ждали от Терезы определенного поведения, а Микке, наоборот, казалось, был гораздо более расположен к ней теперь, когда она считалась психом. И то ладно.

Подойти к компьютеру Тереза решилась только на четвертый день после выписки из больницы. Она совсем отвыкла от компьютера за время лечения. Она смотрела на металлическую коробку, экран и клавиши и видела вместо всего этого источник заразы. Стоит ей нажать кнопку включения, и болезнь навалится на нее с прежней силой.

Но как же Терез?

Глубоко вздохнув, Тереза села за письменный стол и открыла ящик Пандоры — вошла в свою электронную почту. За время ее отсутствия там накопилось множество спама, а среди всей этой мишуры затерялось пять — нет, шесть! — писем от Терез. Она прочла их все подряд. В каждом письме, кроме первых двух, по одной строчке — вопросы: почему она не пишет, почему она не отвечает? А в последнем письме Терез сообщила:

«Все, больше писать не буду».

Тоска нахлынула на Терезу, но поток печали что-то остановило, прежде чем девочка испытала боль от нее. Иногда Терезе казалось, она видит, каким образом лекарства работают внутри ее: появляется электропила и отрезает все эмоции в верхнем и нижнем регистре. Убирает крону дерева и корни. Остается лишь голый ствол, который Тереза таскает за собой.

На экране светилось белым самое последнее письмо Терез.

Нажав кнопку «Ответить», Тереза написала:

«Я болела. Лежала в больнице. Там не было компьютера. Я не могла тебе написать. Теперь я снова дома. Я скучаю по тебе. Можно, я приеду к тебе на выходные?»

Отправив письмо, девочка села на постель и прочла стихотворение Гуннара Экелёфа[28] «Голоса из-под земли» три раза подряд. Она отчетливо понимала каждую строчку.

Я тоскую с черного квадрата на белый.

Я тоскую от красной нити к голубой.

Тереза пролистала весь сборник. Раньше она не могла разобрать ни слова в стихотворениях Экелёфа, а сейчас ей казалось, будто каждое стихотворение обращено лично к ней. Он тут же сделался ее любимым поэтом. Он явно все понимал.

Ты пришел из смерти,

Чтобы постепенно

Тебя уничтожила Жизнь.

Девочка продолжала листать книгу, обнаруживая все больше совпадений, все больше описаний, абсолютно соответствующих ее представлениям о мире. Нехотя она отложила сборник в сторону, чтобы проверить почту. Терез ответила ей:

«Хорошо что ты дома приезжай скорей».

Тереза возликовала, но тут же появилась электропила и принялась за дело. Счастье было выпилено при попытке скрыться, оно провалилось меж ребер и приземлилось в животе в виде маленького обрубка радости. Как-никак, но радости.

Понадобилось несколько утомительных бесед с Марией, чтобы при поддержке отца наконец получить позволение съездить в Стокгольм. Терезе пришлось прибегнуть к последнему аргументу, который, вообще-то, был ниже ее достоинства.

— Это единственное, что способно меня порадовать, — заявила она матери.

Мария сдалась, а Тереза почувствовала себя так, будто испачкалась. Но самое главное, ей разрешили поехать. Только велели не забывать про таблетки.

Антидепрессанты стали новым коньком Марии. Если раньше она ничего о них не знала и относилась к ним скептически, то теперь, после того как дочь побывала в больнице, Мария почитала фонтекс даром Божьим. Только благодаря таблеткам Тереза снова дома и более или менее в порядке. Благодаря таблеткам у Марии больше нет депрессивной дочери. Тереза энтузиазма матери не разделяла, но до поры до времени решила принимать антидепрессанты, как предписано — три раза в день. В субботу утром девочка кинула в сумку упаковку таблеток, нового друга Экелёфа и mp3-плеер. Голос Конора Оберста сопровождал ее всю болезнь, и Тереза знала назубок каждое слово, каждую мелодию. Этот парень по-прежнему чего-то стоил. Поезд отныне был для нее всего лишь средством передвижения. Тереза смутно помнила, как раньше волновалась, боялась, не могла усидеть на месте от нетерпения. Больше нет. Когда она написала Терез, что скучает по ней, как и многое другое, это было одновременно и правдой, и неправдой. Она едет в Стокгольм. Они с Терез воссоединятся и снова станут одним целым. Так и должно быть, но беспокойства или особых надежд этот факт в ней не будил. Он просто есть, и все.

И тем не менее. Когда Тереза вышла на станции метро «Сведмюра» и пришла на перекресток, откуда виднелся балкон квартиры Терез, в ее мире вдруг возник цвет. Ее пустоту заполнила какая-то краска. Какая? Тереза прикрыла глаза и прислушалась к этому чувству. Оно было настоящим, она была рада его появлению.

Фиолетовый.

Темно-фиолетовый цвет. Закинув сумку на плечо, темнофиолетовая Тереза направилась к подъезду.

Дверь открыл Джерри. Раздражение на лице сменилось широкой улыбкой, когда он увидел Терезу. Дотронувшись до плеча девочки, он практически втолкнул ее в квартиру.

— Привет, Тереза! Давненько ты у нас не была, — радостно выпалил Джерри. — Терез говорит, ты болела. И что с тобой приключилось?

— Ну, я…

Пытаясь объяснить, через что ей пришлось пройти, Тереза вдруг будто забыла все слова. Конкретного диагноза ей так и не поставили, иначе бы она его назвала.

— С головой проблемы были, да? — предложил свою версию Джерри, так и не дождавшись ответа.

— Ага.

— Ясно. Но сейчас тебе лучше?

— Да, я в порядке.

— Вот и отлично. Терез у себя. У нас тут такое происходит, с ума сойти можно!

Тереза решила, что он говорит о шумихе вокруг песни «Лети». Целых два месяца она не читала газет, не слушала радио и не выходила в интернет, поэтому понятия не имела, что стало с тем простеньким клипом, который они сделали вместе когда-то давно, в другой реальности.

Подойдя к спальне Терез, девочка решила, что внутри работает телевизор. Из-за двери доносился приглушенный гул голосов.

— Ну давай, протискивайся туда, — раздался у нее за спиной голос Джерри.

Тереза остановилась на пороге и тут же потеряла недавно появившийся цвет. Какие бы надежды она ни питала по дороге сюда, а точнее, существование каких надежд она бы ни отрицала, но подобного она точно не ждала.

В комнату набились девчонки их с Терез возраста. На постели восседала сама Терез, по обе стороны от нее — по одной девочке, и еще пять девчонок устроились прямо на полу. Их глаза были направлены на Терез, которая заканчивала какое-то объяснение словами: «Сначала ты умрешь. Потом снова станешь живой. И никто не сможет тебя обидеть. Никто не причинит тебе зла. А если и захочет, ты его сможешь сделать мертвым. И тогда он станет твоим».

Девочки слушали Терез раскрыв рот. Монотонный голос словно вводил их в транс. Если бы не жестокое удивление Терезы, она бы тоже быстро присоединилась к этой группе завороженных. А ведь однажды она была той, к кому обращала свои слова Терез. Эти девчонки заняли теперь ее место. Она не могла разглядеть их лиц. Для нее они были группой врагов без четких контуров.

Подняв голову, Терез увидела ее и произнесла: «Тереза».

— Терез, — простонала она в ответ.

И тут же дико взвыла электропила, ожесточенно набросившись на свинцовую тяжесть, обрушившуюся на Терезу и потянувшую вниз за собой. Вниз, на колени, ничком, сквозь пол, сквозь землю.

«Я — ничто. И для тебя тоже».

Одна из девчонок, сидевших на полу, поднялась и подошла к Терезе. Черные волосы с челкой, окрашенной в розовый цвет, обведенные черным глаза, пирсинг в нижней губе, тоненькие ножки в обтягивающих джинсах — типичная представительница эмо.

— Привет, я — Миранда, — представилась она и протянула узкую хрупкую ладонь Терезе. Ногти были покрашены в черный цвет.

Сейчас оно снова ее накроет, и тут уж никакая электропила не поможет. Пожарное покрывало опять разворачивалось у нее над головой. Оно уже здесь, в этой комнате.

— Ты — та самая Тереза? — уточнила Миранда. — Мне ужасно нравятся твои тексты. Абсолютно все!

Тереза не смогла ответить на рукопожатие, потому что руки сжимали живот, пока она пыталась перевести дыхание.

«Твои тексты. Абсолютно все».

Значит, Терез дала им послушать их песни. Их секретные песни.

Тереза вцепилась в ремень своей сумки и выбежала из квартиры, стремглав спустилась вниз по лестнице и бежала не останавливаясь до самого метро. Подошел поезд, она вошла и села на место для пожилых и инвалидов, вжавшись в угол и пытаясь сделаться как можно незаметнее.

Вот и все. Теперь точно конец. Остались лишь голоса из-под земли.

Я стал лишним кусочком в этой мозаике.

Кусочком, для которого места нет,

И картина завершена без меня.

ВСЕ ДЕВОЧКИ

Выше головы, мои юные союзницы,

А ну-ка, пошумим!

Связки на пределе, мы КРИЧИМ!

Эми Даймонд. «Большие пушки»

1

Что требуется для того, чтобы сломить человека?

Специалист по пыткам мог бы дать четкую статистику: столько-то ночей без сна, столько-то вогнанных под ногти иголок, столько-то литров воды, столько-то минут электрического тока под таким-то напряжением.

Сила духа и выносливость у всех разные. Кому-то стоит лишь показать инструмент пытки и объяснить, как его сейчас будут применять, и человек тут же расколется. А кто-то будет стоически выдерживать пытку неделями, и придется спасать его от остановки сердца, чтобы иметь возможность продолжить мучения, хотя даже подобный исход может не принести желаемого результата.

Несмотря на это, наверное, можно вывести усредненные данные: столько-то вырванных ногтей, столько-то ударов по пяткам, и клиент готов на все.

Но как это работает в повседневной жизни?

Ведь на долю обычного человека тоже приходится определенное количество боли и разочарований. Разница лишь в том, что они носят не механический, а эмоциональный характер и гораздо сложнее предсказать, как человек будет реагировать. Иные всё сдюжат, а иные сдаются при малейшем нажиме. Одно и то же событие для кого-то — трагедия всей жизни, а для кого-то — пустяк.

Более того, один и тот же человек может в один момент оказаться стойким, а в другой — уязвимым. Никогда не знаешь, как получится. Бывает, жизненные проблемы доводят человека до предела, и он сдается.

Тереза не свалилась замертво и даже не предприняла ничего, чтобы ее жизнь окончилась. Она дотащила свое неуклюжее тело до вокзала, купила себе билет на поезд и позвонила домой, чтобы ее забрали со станции. Потом она села в зале ожидания и уставилась на табло прибывающих и отправляющихся поездов. Ей не хотелось читать, не хотелось слушать музыку, не хотелось думать.

Если бы посторонний человек посмотрел на нее со стороны, то увидел бы, как обыкновенная девочка заходит в обыкновенный вагон поезда. Если бы на нее посмотрел знакомый, то увидел бы, как Тереза садится на свое место в вагоне поезда.

С точки зрения человечества ничего страшного не произошло, просто одна девочка потеряла последнюю надежду. Об этом даже в газетах не напишут.

По приезде домой Тереза не справилась с привычной ролью, и Йёран, разволновавшись, спросил, принимала ли она таблетки. Да, конечно. Она всегда будет принимать таблетки. Отныне она будет только есть, пить, спать и принимать таблетки.

Сев за компьютер у себя в комнате, Тереза не стала взвешивать за и против. Она просто сделала это — зашла в почтовый ящик Терез, ведь пароль был ей известен. Как она и подозревала, в ящике обнаружилось множество писем, отправленных с десятков разных адресов. Авторы писем — девчонки, которые услышали песню «Лети» и решили написать Терез. А она им ответила и пригласила к себе в гости.

Чем дальше, тем более уважительно звучал тон, в котором они обращались к Терез. Было заметно, что она для них — пример для подражания. Идол, в изначальном смысле этого слова. Предмет поклонения, божество.

По некоторым фразам из писем, вроде «Я бы тоже убила родителей, если б мне хватило смелости» или «Я тоже чувствую себя так, будто выросла в темном подвале», Тереза поняла, что Терез раскрыла этим девочкам свой секрет. Поделилась с ними тем, что рассказывала только ей одной.

Тереза достала диск с записью из отеля и долго смотрелась в его блестящую поверхность. Она выложит видео в интернет. Последствия непредсказуемы, но так или иначе Терез от этого будет только хуже. Она создаст ей проблемы. Покажет всем, что это не просто милая девочка, которая поет красивую песню. Сочиненную, кстати, кем-то другим.

Тереза вставила диск в дисковод компьютера и запустила его. Еще несколько щелчков мышкой, и вся жизнь Терез изменится раз и навсегда.

Вместо того чтобы продолжить, она вытащила диск и тщательно исцарапала его с помощью шариковой ручки, после чего выбросила в корзину для мусора. Затем взяла мобильник и стерла все фотографии с Терез. Зашла в свою электронную почту и удалила все письма от Терез. Час назад от нее пришло еще одно письмо, но его Тереза тоже удалила не читая.

Теперь она сидела, опершись локтями о стол, и терла виски, пытаясь удалить изображение Терез из головы. Это оказалось не так просто, потому что мысли снова и снова возвращались к предавшей ее подруге. Придется пока смириться с тем, что Терез стоит перед глазами. Со временем картинка обязательно поблекнет.

2

Но картинка не блекла. Вместо этого внутри Терезы с каждым днем разрасталось пространство, формой напоминающее Терез. В конце концов оно полностью заняло ее тело, которое опять стало пустым. Ощущение пустоты было Терезе не в новинку, ведь именно оно привело ее на больничную койку и заставило глотать таблетки.

Но если у той пустоты все же имелся свой рельеф, вкус и запах, то эта пустота отдавалась эхом, постоянно напоминая о Терез и причиняя боль. Терезе иногда казалось, что она состоит из боли и тоски и только они держат ее на ногах.

Она перебрала все доступные ей методы самоистязания. Сидя в их с Юханнесом старом убежище, Тереза резала себя осколками стекла, подобранного в лесу. Это принесло облегчение, но слишком кратковременное.

Затем она решила голодать, пряча и выбрасывая еду, пока родители не поймали ее с поличным. Тогда Тереза начала засовывать пальцы в рот после еды, чтобы ее вырвало. Легче не становилось, и она прекратила и это тоже.

Тереза пробовала увеличить дозу антидепрессантов, пробовала больше есть, больше пить лимонада. От лимонада становилось чуть лучше. В те моменты, когда она подносила бутылку к губам и делала первые глотки, Тереза чувствовала себя вполне неплохо. Поэтому она стала пить больше лимонада.

С учебой у нее проблем не было. Тереза наловчилась выстраивать в голове тоннель, который вел к учебнику или к тому, что говорил учитель. Ей удавалось сохранить концентрацию, пока в тоннель не проникало ничего постороннего.

В конце марта одноклассники Терезы устроили вечеринку. Не просто очередной дурацкий школьный праздник, который проходит под присмотром взрослых, а настоящую вечеринку. Родители Мимми уехали на неделю в Египет, и у нее в распоряжении остался весь дом. Возможно, Мимми решила таким образом отомстить родителям за то, что они не взяли ее с собой из-за плохих оценок в школе.

На вечеринку позвали весь класс и еще кое-кого из параллели. Никому и в голову не пришло оставить Терезу без приглашения. У Дженни, конечно, имелась армия поклонников, но иные готовы были признать, что идея подправить ей нос была не такой уж плохой. И пусть у Терезы не было друзей, она пользовалась у некоторых одноклассников уважением. Ее позвали, потому что всегда необходимо темное пятно, на фоне которого другие засияют еще ярче.

Тереза решила пойти на вечеринку по той же причине, по которой в последнее время она делала все в своей жизни. Потому что имела возможность пойти. Потому что ей было все равно, чем заняться. Потому что могла с тем же успехом сидеть на диване в чьей-то другой гостиной.

Подойдя к дому Мимми, Тереза услышала песню Toxic, включенную на полную громкость, а в окнах залитой светом гостиной увидела хвостики в стиле Бритни Спирс. Будто водоросли в аквариуме, они покачивались из стороны в сторону. Дженни и Эстер, разумеется. Тереза не почувствовала ни беспокойства, ни предвкушения, а только усталость. У нее нет сил туда идти. Опустив на землю пакет с бутылкой лимонада и двумя банками слабоалкогольного пива, Тереза присела прямо на лестнице. Началась новая песня — на этот раз группы Ark, которым на следующих выходных предрекали победу в финале Мелодифестивален[29]. Послушав куплет из веселой попсовой песенки об отчаянии, Тереза поднялась, чтобы вернуться домой. И тут у нее за спиной раздался свист.

Оглянувшись, Тереза заметила, что в гараже горит свет и ворота открыты. А неподалеку сидит Микке и машет ей рукой. Рядом с ним какая-то коробка. Когда Тереза подошла к нему, парень спросил, что у нее в пакете.

Увидев лимонад и пиво, Микке покачал головой, достал из коробки бутылку, открыл и протянул Терезе. Взгляну на этикетку, Тереза прочитала: «Дынный слабоалкогольный напиток».

— Я думала, такое только девчонки пьют.

— Откуда такие познания?

— Ниоткуда.

— Вот именно.

Они чокнулись бутылками и выпили. Терезе вкус понравился, даже лучше, чем ее любимый лимонад. Когда они опустошили по бутылке, Микке произнес:

— Ну что? Готова зажечь на вечеринке?

— Нет, — протянула Тереза.

— Ладно, давай еще по одной, — рассмеявшись, предложил Микке.

Он угостил ее сигаретой, и на этот раз Терезе даже не пришлось напрягаться, чтобы не раскашляться. Алкоголь обволакивал горло, позволяя дыму мягко попадать внутрь.

— Знаешь, Тереза, а ты мне нравишься, — сказал вдруг Микке. — Ты совсем другая, не то что Чип и Дейл.

— Чип и Дейл?

— Ну… Дженни и Эстер. Эти их хвостики, юбочки, блестки.

Цирк сплошной.

Тереза настолько была не готова услышать подобное, что неожиданно для себя расхохоталась и чуть не подавилась очередным глотком коктейля. Когда она закашлялась, Микке постучал ей по спине, приговаривая: «Спокойней, все будет хорошо».

Они докурили, допили коктейль, и Тереза вдруг с удивлением поняла, что ей как раз хорошо и покойно. Дома у родителей столько разного алкоголя, но ей почему-то ни разу не пришло в голову прибегнуть к нему, чтобы умерить свои страдания. Девочка уставилась на бутылку у себя в руке. Идиотизм какой-то, но ведь работает!

Она не чувствовала себя пьяной, а просто повеселела, чего с ней давно не случалось. Они поднялись, чтобы войти в дом, и Тереза, покачнувшись, ухватилась за руку Микке. Он отдернул руку с ухмылкой.

— А ну соберись, — велел он ей. — Ты же понимаешь?

Нет, Тереза не понимала, но это уже было неважно. Вслед за одноклассником она вошла в дом и оказалась в гуще вечеринки, а сам Микке куда-то пропал. Пять минут спустя Тереза выскользнула из дома, пошла в гараж и быстро выпила еще одну бутылку, после чего вернулась на вечеринку.

Увидев Юханнеса, в одиночестве сидящего на диване, Тереза плюхнулась рядом с ним:

— Привет, а где Агнес?

— Она придет попозже. Вроде бы.

— Да? А почему она с тобой не пришла?

— Черт ее знает, я вообще не в курсе, чем она занимается.

— Ну уж прямо, ты ведь ее парень.

— Я уже в этом не уверен. А ты что, пьяная?

— Не-а.

— А выглядишь пьяной.

— Просто веселая. Это разве запрещено?

Юханнес пожал плечами, а Тереза взяла из миски на столе пригоршню сырных колечек, откинулась на спинку дивана и, поглощая одно колечко за другим, стала разглядывать одноклассников. Не такие уж они и плохие, в общем-то. Вот Лео, например: помог ей починить соскочившую цепь от велосипеда. А с Мимми они отлично провели время, когда вместе делали задание по шведскому. Почти про каждого она могла вспомнить что-то хорошее.

Впервые за долгое время у Терез проснулось желание стать частью этой группы людей или хотя бы немного к ним приблизиться. Быть рядом с ними, делать что-нибудь вместе. В глубине души она понимала, что на самом деле не хочет этого и что у нее вряд ли это выйдет. Но именно сейчас она получала удовольствие от желания приобщиться и позволила себе не гнать его прочь.

— Знаешь, я иногда думаю… — прервал вдруг ее мысли Юханнес.

— О чем?

— Как бы все вышло, если б мы тогда не переехали и… Тереза подождала продолжения фразы, но Юханнес замолчал, и она подхватила ход его размышлений:

— И ты не стал таким крутым?

— Да не становился я крутым, — с натянутой улыбкой сказал Юханнес. — Просто делал то, чего от меня ждали. И теперь иногда я думаю… Черт, если б мы тогда не уехали… Нам с тобой ведь было так весело, правда?

— Ты всерьез об этом думаешь?

— Ну, иногда.

Тереза проглотила липкую массу из накопившихся во рту разжеванных сырных колечек.

— Я тоже, — призналась она.

Они сидели совсем рядом. Тереза к этому моменту была уже настоящим знатоком в вопросах грусти и печали и могла с точностью дать определение каждому подвиду. Сейчас на нее нахлынула меланхолия — тоска по тому, что было однажды и больше никогда не вернется.

По сравнению с тяжелым грузом печали, который Тереза носила каждый день, меланхолия показалась ей уютным теплым пледом, и она с удовольствием в него завернулась. В сердце немного закололо, и, когда Юханнес приобнял ее одной рукой, девочка склонила голову ему на плечо.

«Юханнес».

Она прикрыла глаза, позволив голове кружиться, а светлой печали сжимать сердце. Тереза была почти счастлива. Вдруг что-то полыхнуло, и, открыв глаза, девочка увидела, что к ним подкрался Карл и сфотографировал на мобильный. Юханнес не обратил на него никакого внимания, и Тереза снова прикрыла глаза.

«Юханнес. Если б все вышло иначе».

Тогда на скалах. Если бы она позволила его языку проникнуть к ней в рот, если б не оттолкнула Юханнеса от себя. Если б он не переехал, если б она… Может, она бы так не растолстела. Может, не пришлось бы сейчас принимать таблетки. Может…

— Привет.

Тереза снова открыла глаза и увидела Агнес, присевшую к ним на диван. Юханнес не убрал руку, но Тереза все равно резко выпрямилась, будто их застали за каким-то нехорошим делом. Или за нехорошими мыслями.

Агнес застенчиво посмотрела на Юханнеса. Тереза поразилась: неужели кто-то может устоять перед этим взглядом? Да она бы отдала свой палец, лишь бы на один день заполучить умение вот так вот смотреть на других.

Нет, на неделю. Или на месяц. За месяц она отдала бы мизинец. А за год — указательный палец. А за целую жизнь что? Всю руку? В таком случае левую.

— Что с тобой? — коснулся ее плеча Юханнес.

Тереза не знала, сколько времени провела в размышлениях о частях тела и привлекательном взгляде, но когда она вернулась к действительности, то сразу заметила: напряжение между Юханнесом и Агнес исчезло и теперь она снова стала третьей лишней. Поднявшись с дивана, Тереза ушла в кухню.

На столе она обнаружила бокал красного вина, который тут же осушила одним глотком. На вкус вино показалось ей странным, будто в него добавили крепкого алкоголя.

«Правую руку за Юханнеса. Почку, правую руку и двадцать кило мяса. Шейлок. Венецианский купец. Фунт мяса. Что это значит?»

Тереза сделала круг по первому этажу. Повсюду сидели и стояли одноклассники группками поменьше и побольше. Терезу замутило, когда она увидела, что все они — говорящие куски мяса. Вот Дженни: прислонилась к дверному проему в какой-то неестественной позе и кокетливо наматывает на палец прядь волос, а рядом с ней стоит Альбин, положив руку ей на бедро.

«Они все будут трахаться. Все пойдут трахаться».

Взгляд Терезы застыл на бедрах Дженни. Девочка вспомнила, что в кухне она видела дорогой набор ножей. Шейлок. Если она отрежет Дженни бедра, Альбину будет не за что держаться.

— Эй, чего уставилась, придурочная? — прошипела Дженни. Альбин принял позу, которая говорила: свою телку он в обиду не даст. Тереза ухмыльнулась и покачиваясь пошла в гостиную. На диване переплелись тела Агнес и Юханнеса. Она и не думала, что они на такое способны. Особенно Агнес, которая всегда была очень сдержанна в проявлениях нежности. Но сейчас она почти лежала на парне, засунув язык ему в рот, одной рукой поглаживая внутреннюю сторону его бедер.

Тереза уставилась на эту парочку. Казалось, руки Юханнеса не могут найти себе места. Его пальцы забрались к Агнес в джинсы, но не слишком далеко, все-таки люди кругом. Поэтому Юханнес и Агнес просто терлись друг о друга, целовались взасос, явно наслаждаясь процессом, позабыв обо всем от возбуждения.

Тереза не могла оторвать от них глаз. Тело бросало то в жар, то в холод, а из динамиков лились слова песни:

Мы с тобой умрем в один день, ты и я.

Мы умрееееееем…

Кое-как уговорив стопы оторваться от пола, Тереза пошла к выходу, двигаясь будто глубоко под водой. Сейчас ей нужно лишь одно. Спустившись по лестнице, она побрела к гаражу, где упала на колени перед коробкой с коктейлями. После первого глотка Тереза почувствовала облегчение и за полминуты выдула всю бутылку. После она еще долго сидела на коленях, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Эй, ты что тут делаешь?

Перед ней нарисовалась фигура Микке. Нетрезвая ухмылочка играла у него на губах. Тереза открыла рот, чтобы извиниться, но он замахал руками и сказал:

— Да ну ты что, все в порядке. Все мое — твое, ну и так далее. Микке прислонился к двери гаража и закурил. Протянув Терезе сигарету, он увидел в глазах девочки слезы.

— Микке, ты такой классный. Такой добрый.

— Ага, курить-то будешь?

— Давай с тобой трахнемся. Прямо сейчас?

— А ну соберись, тебя совсем развезло, — усмехнулся Микке.

— Ничего не развезло. Это другие напились и сейчас пойдут трахаться.

Микке стоял прямо перед ней. Тереза положила ладонь ему на ширинку и ухватилась за его член. Парень сделал вид, что пытается от нее отмахнуться, но, начав массировать, Тереза почувствовала, как член твердеет у нее в руках.

— Черт, Тереза, отвянь!

Нет, она не хотела прекращать. Она хотела, чтоб с ней сосались, как с другими, чтоб ее трахнули, как других. Она хотела быть рядом. Она хотела быть внутри. Преодолевая сопротивление воды, застилавшей ей глаза, Тереза подползла к Микке на коленях. Ее руки, будто две рыбины, плескались перед глазами, расправляясь с пряжкой на ремне и расстегивая ширинку Микке.

Когда Тереза обхватила губами еще немного вялый член Микке, парень застонал. Несколько движений ртом вверх-вниз, и вот он уже больше не сопротивляется, а его член отвердел. Микке положил ладонь ей на голову и, вцепившись в волосы, прижал ее к себе.

Сначала ей понравилось это незнакомое ощущение: что-то теплое и твердое у нее во рту, слетающий с губ Микке стон. Но тут водяная завеса отступила, и Тереза поняла, чем занимается. Нет, это не она. Только не здесь, не сейчас. Ей стало трудно дышать. Хотелось тут же прекратить, уйти домой.

Девочка попыталась высвободиться, но Микке шептал: «Продолжай» — и прижимал ее к себе так, что его член залезал ей в глотку. Горло свело судорогой, нутро вывернулось, и Терезу вырвало. Коктейли, вино, сырные колечки — все извергнулось из ее желудка единой красноватой массой и угодило прямо на член Микке, ему на руки, на джинсы и на пол гаража. Попятившись к стенке, парень закричал, пытаясь вытереть обо что-нибудь руки:

— Черт, что за хрень! Фу, какая гадость!

Тереза осела неуклюжей кучей на полу, и ее снова вырвало. Вокруг нее на цементном полу образовалась целая лужа. Краешком глаза девочка заметила, что Микке оторвал бумаги от рулона на стене и вытер пальцы. Остатки бумаги он протянул ей со словами:

— Держи. Не очень хорошая была идея, верно?

Тереза вытерла рот, тряся головой. В нос отдавало кислым, и она высморкалась, а потом несколько раз глубоко вдохнула. Вдруг за спиной послышался смех, и она обернулась на Микке, который вглядывался в темноту сада.

Терезе понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте, и за кустом неподалеку от гаража она увидела группку людей: Дженни, Альбин и Карл.

— Чего ржете, идиоты? — крикнул им Микке.

— Да так, ничего, — ответил Карл и помахал в воздухе мобильником. — Отличная порнушка получилась. Конец только вышел блевотный.

Спрятав лицо в ладонях, Тереза услышала звук удаляющихся шагов, веселые крики и смех. Она еще долго не решалась встать, а когда наконец подняла голову и огляделась, увидела, что осталась одна. Поднявшись на ноги, девочка посмотрела на пол и стены гаража, забрызганные кроваво-красной жижей. Будто на бойне. Самой настоящей бойне.

Позвонив отцу, Тереза попросила приехать за ней и уселась ждать Йёрана прямо на тротуаре. Она сидела и смотрела сквозь решетку водосточного отверстия, а у нее за спиной в доме Мимми продолжалось веселье.

3

У всех есть грань, ниже которой опускаться некуда. Тереза почувствовала, что достигла предела, когда проснулась на следующее утро. День начался с похода в туалет, где она избавилась от того, от чего не успел избавиться ее желудок накануне. Потом она снова легла в постель, свернулась клубочком и отчаянно захотела умереть. По-настоящему. Исчезнуть, прекратить существование, больше никогда не ходить по земле.

Когда родители какое-то время назад забрали у нее из комнаты все острые предметы, Тереза посчитала эту меру излишней, потому что никогда не думала о самоубийстве. Но сейчас все ее мысли крутились вокруг того, как лишить себя жизни. Девочка задумалась, хватит ли ей смелости заточить карандаш, зажать его в кулаке, опершись локтем о стол, и удариться головой так, чтобы острие проникло в глаз и дальше в мозг.

Нет, звучало все это ужасно, да и не факт, что получится. Но умереть она хотела однозначно. Воспоминания о вчерашнем вечере были отрывочными и несвязными, но самое главное она помнила прекрасно. Вот почему ей хотелось набить рот землей, закопать себя поглубже.

Баночка с антидепрессантами стояла на тумбочке рядом с кроватью. Тереза знала, что от передозировки с ней ничего не будет, иначе бы ей не разрешили держать таблетки рядом с собой. По привычке она протянула руку, чтобы взять утреннюю таблетку, но потом передумала.

Если она перестанет принимать лекарство, может, свихнется по-настоящему? И ее упекут в психушку. Хорошая альтернатива, ведь, по сути, жизнь в больнице ничем от смерти не отличается. Только землей рот не засыплешь, но можно будет чуть-чуть земли съесть.

Вот с какими мыслями проводила Тереза утро субботы. Снова выйдя в туалет, девочка увидела Марию, которая сидела в кресле рядом с лестницей и вязала. Мать никогда обычно там не сидела. Значит, стережет ее.

— Привет, — сказала Тереза.

— Привет. Таблетку приняла?

— Мм.

Запершись в туалете, Тереза решила окончательно: она бросит принимать лекарство и проверит, сойдет ли с ума. Она даст себе ровно месяц. Если не получится, придется придумать какой-нибудь не самый страшный способ покончить с собой. Но Тереза надеялась, что рассудок покинет ее, а она и не заметит.

В двенадцать она спустилась вниз, чтобы показать: все в порядке. Она съела бутерброд с сыром, по вкусу все равно что пепел. В комнате Улофа играло радио. Как раз шел субботний хит-парад. Услышав голос ведущего, собирающегося объявить новичка недели, Тереза прекратила жевать и прислушалась.

— Песня, которая уже заслужила большую популярность в интернете, теперь выходит в студийной версии. Исполнительница называет себя Теслой. О ней ничего не известно, кроме того, что она уже на первых этапах выбыла из конкурса «Стань звездой». Вероятно, теперь везение на ее стороне. Слушаем песню «Лети».

Зазвучала мелодия, и Тереза снова принялась жевать. Они добавили струнных и в целом приукрасили песню. Но ее это больше не касается. Девочка доела бутерброд, запив его стаканом молока. А потом ее снова затошнило, и пришлось бежать в туалет.

В три часа дня на мобильный телефон Терезы пришло сообщение: «Лучшее видео года! Смотреть всем!» К сообщению отправитель прикрепил файл. Терять было нечего, поэтому она запустила видео и стала смотреть. Качество изображения было на удивление хорошим. У папы Карла классная работа, поэтому он дарит сыну классные подарки, например классный телефон с классной камерой. Наверняка видео смотрится гораздо лучше на его классном телефоне. Не то что на стареньком и дешевом мобильнике Терезы.

Оказывается, они прятались в кустах с самого начала и засняли все с того момента, как Тереза сказала: «Микке, ты такой классный. Такой добрый». Посмотрев запись, Тереза поняла: его никто винить не станет. Она сама практически напала на Микке, а потом забрызгала его рвотой.

Тереза понимала, что произойдет дальше. Видео начнет распространяться. Скоро его будут смотреть во всех уголках земного шара. Где-нибудь в Буэнос-Айресе будут сидеть люди и надрывать животы, пересылая ссылку друзьям с пометкой «ничего ужасней вы не видели». Сейчас даже не представить, какие обороты наберет эта история.

Сев за письменный стол, Тереза почувствовала, что пальцы у нее ледяные. Зазвонил мобильный, и она автоматически сняла трубку.

— Тереза? Привет, это Юханнес.

— Привет, Юханнес. Повисла пауза.

— Ну как ты? — спросил наконец Юханнес, шумно вздохнув, так что у нее в трубке затрещало.

Тереза ничего не ответила. Что она могла ему сказать? Двумя словами не опишешь.

— Я видел эту запись, — сообщил Юханнес. — То есть не всю целиком, но… я просто хотел… мне тебя ужасно жалко.

— Не надо меня жалеть.

— Нет, ну… Это так неприятно. А тебе пришлось тяжело… В общем, я просто хотел сказать: ты можешь на меня положиться. Я всегда рядом.

— А как там Агнес?

— Агнес? Она в порядке. И тоже готова тебя поддержать.

— У вас опять любовь-морковь?

— Вроде того. Но ты попытайся… Нет, не знаю, как сказать. Просто знай, что я рядом, хорошо? И Агнес. И мы с ней любим тебя.

— Это неправда, конечно, но все равно спасибо. Мило с твоей стороны.

Тереза повесила трубку. Когда телефон снова зазвонил, она нажала кнопку сброса, после чего улеглась на кровать и уставилась в потолок.

Взять вот полотенце. Оно пачкается. Потом становится еще грязней и еще, пока не начинает рваться от скопившейся на нем грязи. Его втаптывают в грязь, поднимают и комкают. Существует граница, за пределами которой грязная вещь перестает быть собой. Она становится чем-то другим. Полотенце больше не выглядит как полотенце и использоваться по назначению тоже больше не может. Так же и с человеком. Хотя ему мешают воспоминания о том, кем он был раньше. Вполне пригодным, благоухающим чистотой.

Но воспоминания со временем стираются. Исчезают.

Весь вечер ей слали обидные или откровенно возмутительные эсэмэски. Каждую из них Тереза сохраняла, прочитав. Дважды ей позвонили: один раз кто-то просто причмокивал, а другой — шептал: «Продолжай».

Тереза легла спать, сон не шел к ней, и тогда она решила почитать Экелёфа, но никак не могла сосредоточиться.

Она перечитывала снова и снова все эти жуткие эсэмэссообщения: «Соси, глотай, дышать не забывай!», «Чемпион мира по меткости блевания» и тому подобные. Некоторые даже умудрились зарифмовать пару строчек об ее приключениях в гараже.

Но Терезе все было мало. Часы показывали два ночи, когда она села за компьютер, решив проверить, не прислал ли ей кто писем на почту. Действительно, в электронном ящике она обнаружила массу новых писем. Многие уже успели посмотреть видео и теперь упражнялись в оригинальности, изо всех сил напрягая свои не особо выдающиеся литературные способности. На глаза девочке попались письма от Терез. За последние недели их набралось немало. Открыв одно из них, Тереза почти что ожидала прочитать очередную издевку, но вместо этого увидела: «Ты должна сюда приехать ты должна быть тут». В другом письме, более старом, она прочла: «Почему ты убежала объясни почему ты не осталась». В самом старом из них, пришедшем сразу за письмом, которое Тереза тогда выкинула не глядя, было написано: «Джерри говорит ты меня неправильно поняла я не знаю что он имеет в виду скажи в чем дело».

Последнее письмо от Терез пришло в пятницу вечером, когда Тереза была на вечеринке: «ты должна мне написать я не хочу чтобы ты была далеко от меня».

Скопировав тексты из всех четырнадцати писем подруги, Тереза вставила их в один документ, расположив в хронологическом порядке, и перечитала несколько раз подряд. Если бы она могла плакать, то сейчас бы разрыдалась. Но вместо слез наружу просились строчки из стихов Экелёфа.

Она нажала кнопку «Ответить» и на самом верху страницы напечатала: «Я живу в другом мире, но ты ведь тоже в нем живешь».

Взглянув на эту строчку, Тереза поняла, что больше ей сказать нечего, но пальцы сами собой запорхали над клавишами. Она подражала телеграфному стилю Терез, и писать стало гораздо легче. Не приходилось концентрироваться ни на чем, кроме правды.

«Терез. Я не далеко от тебя. Я тут. Но меня тут нет. Все хотят мне зла. Все ненавидят меня. Я убежала потому что люблю тебя. Я хочу чтобы ты была со мной. Не с другими. Ты не понимаешь как мне грустно. Все время. Я — пустая. Мне негде быть. Прости меня. Я теперь живу в другом мире».

Она отправила письмо и снова попыталась заснуть. Наполнявшая ее темнота слилась воедино с темнотой снаружи, и Тереза погрузилась в сон.

Проснувшись поутру, она увидела, что Терез прислала ей ответ.

«ты должна жить в этом мире ты должна приехать ко мне лучше всего сейчас но на следующих выходных джерри уедет в америку и тогда ты приезжай я покажу тебе что делать».

Для Терез написать такое длинное письмо — все равно что роман сочинить. Как обычно, Тереза не все поняла, но ее это мало беспокоило. Она написала, и ей ответили. Она поедет в Стокгольм и не будет ни на что надеяться. Это не ее желание. Это факт.

4

В воскресенье вечером у Терезы поднялась температура — лучшего подарка от судьбы она не могла желать. Столбик термометра остановился на отметке тридцать девять, и ее тело погрузилось в вялое оцепенение, а мысли путались самым приятным образом. Мышцы ныли, заставляя забыть о другой, более мучительной боли. Когда температура поднялась до сорока градусов, ее пылающее от жара тело будто начало парить над постелью, доставляя ей настоящее удовольствие.

На ночь ей дали парацетамола, и она смогла спокойно уснуть, но с утра температура снова поднялась, и Мария решила, что в школу дочь не пойдет. Тереза в любом случае туда не пошла бы. Отключив мобильный, она просто лежала в постели, пытаясь распробовать болезнь на вкус и прочувствовать ее запах. Тереза цеплялась за болезнь, ведь это единственное, что у нее есть. Антидепрессанты девочка по-прежнему игнорировала: доставала по таблетке из баночки три раза в день и выбрасывала. Однажды Мария заставила ее принять лекарство при ней, и тогда Тереза просто спрятала таблетку под языком, а потом выкинула.

К утру четверга температура спала, и Мария уже собиралась отправить дочь в школу, но Тереза заявила:

— Нет, сегодня и завтра я останусь дома, буду отдыхать.

А на выходных поеду в Стокгольм.

— Никуда ты не поедешь!

— Еще как поеду.

— В прошлый раз ты вернулась оттуда совершенно убитой, теперь вот проболела целую неделю и хочешь, чтобы я снова тебя туда отпустила? Даже не думай!

— Мама, ты не удержишь меня никакими словами или поступками. Меня ничем не задеть. Если ты меня не пустишь, я буду лежать в постели, пока не умру. Не буду есть, не буду пить. Я серьезно.

Мария будто впервые действительно ее услышала, но Терезу это не удивило, потому что она теперь говорила другим голосом. Звук шел из глубины ее нутра. Ничего, кроме правды, таким голосом сказать невозможно. Вот почему Мария застыла, уставившись на дочь, а потом решила, что разговор принял слишком серьезный оборот, и произнесла:

— Ну ладно. Раз так, билеты сама себе купишь!

В субботу утром Йёран подвез ее на станцию. Почти всю дорогу в машине они молчали. Тереза обронила лишь пару фраз, да и от тех Йёрану стало не по себе. Неудивительно: ее новый голос звучал будто из могилы. Так, наверное, разговаривают призраки или существа, утратившие душу.

Поезд отвез ее в Стокгольм, метро отвезло ее в Сведмюру, а лифт отвез ее на последний этаж дома, где жила Терез. Когда подруга открыла ей дверь, Тереза просто прошла внутрь и села за кухонный стол. Она ровным счетом ничего не чувствовала. Начинать разговор ей не хотелось, но, раз уж она сюда приехала, рано или поздно рот придется открыть.

— Значит, Джерри в Америке? — спросила она Терез, севшую напротив.

— Да, они вместе с Пэрис поехали. Почему ты грустишь?

— Я же написала.

— Да, но я не поняла.

— Ты многого не понимаешь.

— Верно. Есть хочешь?

— Нет. Твоя песня в субботнем хит-параде.

— Знаю. Мы вместе послушаем, победит она или нет.

— А какая разница?

— Если победит, ее услышит еще больше людей.

— А зачем тебе, чтобы больше народу ее слушало?

— Я красиво пою. Ты написала красивые слова. Зачем ты грустишь?

— Затем, что я жирная уродка, я никому не нравлюсь и мне ужасно одиноко. Начать хотя бы с этого.

— Ты мне нравишься.

— Вероятно. Но тебе еще много кто нравится.

— Да, но ты — больше всех.

— Как это?

— Я знаю много других девочек, но ты — самая лучшая.

— А сегодня кто-нибудь из них придет?

— Нет, сегодня нет. И завтра тоже.

— Почему?

— Чтобы мы с тобой побыли вдвоем. Почему ты грустишь? Поднявшись из-за стола, Тереза прошлась по квартире. Ощущение было таким, словно она вернулась в знакомое место после долгого отсутствия и все стало для нее чужим. Вот компьютер, на котором они вместе играли. Вот кровать Терез, на которой они вместе сидели. Вот телевизор, по которому они смотрели ужастики. Вроде бы все то же самое, а вроде — совсем другое. Принадлежит другому человеку. На письменном столе Тереза увидела собственный блокнот с текстами. Пробежавшись глазами по строчкам, она удивилась, зачем все это написала.

В двенадцать дня Тереза помогла подруге включить радио и настроить на нужную волну. Затем они сели рядышком на диван, и хит-парад начался. Тереза вслушивалась, есть ли что-то за музыкой, за текстами. Но там было пусто. Вот ведущий представил еще одну песню: отличная мелодия, интересная история, но для Терезы песня не выражала ничего, кроме собственной бессодержательности.

Без нескольких минут два послышалось шипение и тарахтение — заставка для «ракеты недели», наиболее стремительно вознесшегося новичка хит-парада. Конечно, им стала песня «Лети». За первую же неделю в радиоэфире она добралась до второго места. Обойти Теслу удалось лишь завсегдатаям хитпарада — группе Ark.

— Выиграть не получилось, — констатировала Терез.

— Может, на следующей неделе получится.

— Как это?

— Не важно.

— Почему ты грустишь?

— Перестань уже спрашивать, ладно?

— Нет, мне нужно знать.

Достав мобильный, Тереза нашла видеоклип из гаража и показала его Терез. Та внимательно все посмотрела, держа телефон близко к лицу, потом отдала мобильный Терезе и произнесла:

— Когда тебя рвет, это ужасно.

— Все? Больше тебе нечего сказать?

— Зачем ты стала так делать? С мальчиком? — спросила Терез после секундного раздумья.

— Я напилась.

— Алкоголем?

— Да.

— Алкоголь — ужасно невкусная штука. Так почему ты грустишь?

Все, что накопилось в ней, больше не могло оставаться внутри. Тереза вздрогнула, услышав внутри себя щелчок, будто кто-то опустил рубильник, открыл шлюзы. Вскочив на ноги, она заорала:

— Ну как ты не понимаешь? Я сделала самую ужасную, отвратительную в мире вещь, и все это записали на камеру, и теперь каждый идиот в любом уголке земного шара может включить видео, а там — я, омерзительная и жуткая я, которая блюет на член парня, но мне и до этого было хреново, мне казалось, будто я совсем пустая, и тогда я стала пить, чтобы заполнить эту пустоту, и вот все и случилось, и я поняла: черт, оказывается, можно стать еще более пустой. Такой пустой, что исчезаешь. Меня больше нет, понятно? Это не я тут стою и разговариваю с тобой. Ты меня больше не знаешь, а я больше не знаю тебя.

Во время этого яростного монолога Терез сидела с прямой спиной, сложив ладони на коленях, и очень внимательно слушала. Когда Тереза замолчала и с раскрасневшимся лицом упала в кресло, крепко обхватив себя руками, Терез произнесла:

— Ты написала хорошие слова.

— Какие еще, к черту, слова?

— «Я живу в другом мире, но ты ведь тоже в нем живешь».

— И что, ты понимаешь их значение?

— Нет, но я рассмеялась, когда их прочитала.

— Ни разу не слышала, чтоб ты смеялась.

— Я начала смеяться.

— В смысле, начала?

— Девочки, которые сюда приходят, иногда смеются. И тогда я тоже начинаю смеяться. Иначе они пугаются. Пойдем, — сказала Терез, взглянув за окно.

— Куда?

— Я покажу тебе, что делать.

Пять минут спустя они стояли у черного хода в ближайший продуктовый магазинчик. По субботам он работал до двух и уже закрылся. Тереза взглянула на молоток, который подруга прихватила с собой из дому.

— Мы взломаем дверь магазина? — спросила Тереза.

— Нет. Он сейчас выйдет. Я точно знаю.

Стоило Терез произнести эти слова, как дверь распахнулась и из магазина вышел мужчина лет сорока. Тереза удивилась, насколько он похож на ее учителя английского: та же редкая бородка, слегка выпученные глаза, те же джинсы и клетчатая рубашка. В руках мужчина держал металлический ящик — судя по всему, дневная выручка из кассы. Он увидел девочек еще на пороге.

— Добрый день, что вам…

Больше ничего он сказать не успел, потому что Терез ударила его молотком по виску. Мужчина попятился назад и, пройдя пару шагов, упал на спину. Терез успела придержать дверь и вошла вслед за ним. Тереза тоже шагнула внутрь. Пока она еще ничего не чувствовала.

Массивная дверь захлопнулась у них за спиной, и они оказались в темноте складского помещения. Сквозь открытую внутрь самого магазина дверь просачивалось немного света из окон. Нащупав выключатель, Тереза щелкнула им, и на потолке зажглись люминесцентные лампы. Мужчина лежал на полу, хватая ртом воздух и одной ладонью зажимая рану на виске. Сквозь пальцы сочилась кровь.

— Сделай его мертвым, — велела Терез, протянув Терезе молоток.

Тереза взвесила молоток в руке и взглянула на мужчину. Сделала пробный удар в воздухе. Мужчина начал кричать. Сначала у него изо рта вырывались нечленораздельные звуки, а потом девочки смогли разобрать слова:

— Забирайте деньги! Там почти восемь тысяч! Берите и уходите! Я вас никогда не видел, и кто вы такие, не знаю. У меня мать больна, я ей нужен, вы не можете, пожалуйста, не делайте этого, просто возьмите деньги…

Терез нашла рулон клейкой ленты, оторвала небольшой кусок и заклеила мужчине рот. Тереза с удивлением отметила, что он даже не пытается сопротивляться. Его руки странным образом подрагивали. Вероятно, удар по виску нарушил что-то у него в организме и лишил возможности полноценно двигаться. Мужчина тяжело дышал, а из носа прямо на клейкую ленту текли сопли. Картинка чем-то напоминала фильм «Хостел». Наверное, оттуда Терез позаимствовала идею с клейкой лентой.

Тереза шагнула к мужчине, и он замолотил ногами по полу, пытаясь отползти подальше. Она замахнулась, прислушалась к своим чувствам и протянула молоток Терез.

— Держи. Я не могу.

— Нет, — покачала головой Терез. — Тебе нужно это сделать.

— Почему?

— Ты говоришь, что пустая. Значит, тебе это поможет. — Она посмотрела подруге прямо в глаза, отчего Тереза с шумом выдохнула. Взгляд этих темно-синих колодцев не отпускал, а голос Терез лился ей в уши. — Ты сделаешь его мертвым. Потом ты возьмешь его себе. Из него выйдет немного дыма. Красного дыма. И ты его заберешь. И больше не будешь пустой. Снова станешь веселой, и тебе все захочется.

Голос подруги звучал теперь как ее собственный. Он шел откуда-то из глубины, и все сказанное ею было правдой. Обернувшись к мужчине, Тереза увидела, что ему удалось повернуться на бок и поднять с полу какой-то предмет — нож, которым вскрывают коробки. Пытаясь подняться на ноги, он выставил вперед руку с зажатым в ладони ножом. Взгляд у него был ополоумевший, из раздувающихся ноздрей во все стороны летели сопли.

Стиснув зубы, Тереза занесла над головой молоток. Мужчина сделал стремительный выпад и полоснул ее ножом по животу, разрезав свитер и оставив на коже неглубокую царапину. В рывке он потерял равновесие и снова свалился на пол. Терез наступила ногой ему на кисть и топтала до тех пор, пока пальцы не разжались и не выронили нож.

Взглянув на струйку крови, которая текла вниз по животу, Тереза обмакнула в нее указательный и средний пальцы, а потом сунула их в рот. Внутри все покраснело, и цвет взорвался у нее в голове, залив красным весь череп. Цвет, она снова обрела цвет. Девочка провела языком по зубам, и ей показалось, что они превратились в острые клыки хищника.

Резко наклонившись, Тереза ударила мужчину молотком прямо по лбу. Послышался треск, будто кто-то с утра прошелся по луже, которую зимней ночью сковало тонким льдом. Тело мужчины приподнялось, изогнувшись дугой, так что их с Терезой бедра на мгновение соприкоснулись, а потом он снова обмяк и распростерся на полу. Его руки и ноги дергались в судороге, а сосуды в глазах лопнули.

Запахи. Тереза втянула воздух ноздрями и ощутила запах пота и ужаса, металлический запах крови, и все запахи склада, волнами наполняющие пространство вокруг нее. Гниющие бананы, свежие шампиньоны, типографская краска, кислые пары пива, исходившие от поддона с пустыми банками, — каждый из этих запахов она могла распознать. Они слились воедино с бурлящим потоком красного у Терезы внутри и превратились в цельное переживание, в мысль, по кругу ходившую у нее в голове: «Я живу. Я живу. Я живу».

Она ударила его по виску, затем снова по лбу. Выбила ему зубы и один глаз. Размахнувшись, она изо всех сил несколько раз врезала по лобной кости, пока не проломила ее. Дрожа от возбуждения, она наклонилась ближе и увидела тоненькую одинокую струйку красного дыма, поднимающуюся из его головы. Нет, не увидела. Почувствовала, что она там есть. Почувствовала ее запах.

Приоткрыв рот, Тереза тихонько зарычала, позволив красному дыму войти в себя и стать с ней единым целым.

Девочки прошлись по закрытому магазину. Тереза взяла шоколадный батончик и, не открывая, откусила кусок, а потом кинула его в сторону. Она взяла пакет чипсов, съела две штуки, а все остальное рассыпала над пакетами с заморозкой в витринехолодильнике. Залаяв, она откусила от палки колбасы, пожевала и выплюнула на ящик с помидорами. В это время Терез взяла два пластиковых пакета и набила их баночками с детским питанием.

Они снова вышли на склад. Вокруг головы мужчины образовалась неровная по краям лужа крови. Неподалеку валялся молоток. Тереза отнесла его в раковину и сполоснула под краном. Тут она подняла глаза и увидела свое отражение в зеркале. Все лицо было усеяно красными каплями, а на щеках виднелись крупные кусочки какой-то субстанции. По лбу вились струйки засохшей крови.

— Терез, я сейчас красивая? — спросила она, обернувшись к подруге.

— Да.

— Ты бы хотела меня поцеловать?

— Нет.

— Так я и думала.

Ранка на животе засаднила, но кровь больше не шла. Свитер и джинсы Терезы были все в крови — идти по улице в таком виде нельзя. Девочка умыла лицо, а затем они дождались темноты, чтобы отправиться домой.

Уходя, они забрали деньги из металлического ящика. Не торопясь девочки прогулялись до квартиры Терез. На улице им навстречу не попалось ни души.

5

Той ночью Терезе снились волки.

Сначала ей приснилось, что она — младенец. Беззащитное крошечное существо, оказавшееся в лесу. Из темноты, пробираясь меж ветками елей, к ней крадутся бледные светящиеся глаза. Лапы бесшумно ступают по ковру из иголок. Круг смыкается вокруг нее. Она хочет убежать, но не может — ведь она еще не научилась ходить.

И вот она уже в волчьей норе, и шершавые языки без устали лижут ее кожу. Когда они задевают ее живот, она кричит от боли. Слой за слоем с нее снимают кожу, причиняя невыносимые мучения. Вдруг из-под кожи проступает шерсть. Боль утихает, и волки исчезают.

Пятнышко лунного света попало в нору, и она видит себя со стороны: маленький комочек на голой земле, влажный от слюны волков и дрожащий от холода, ведь шерсть еще недостаточно густа, чтобы согревать.

Картинка меняется, теперь она — всевидящая луна, которая наблюдает за бегущим по лесу волком. Это жалкое существо, еще не до конца обратившееся в волка, шерсть растет клочьями, и существо вздрагивает от каждого шороха. Имея всего лишь одну пару глаз, она парит в небесах и взирает сверху на землю и в то же время крадется по лесу, озираясь вокруг.

Следующая сцена: вероятно, намного позже, потому что все вокруг покрыто снегом. Она мчится по лесу, и каждый прыжок доставляет ей радость. Мышцы наполнены силой. Опустив взгляд, она видит, что передние лапы покрыты густой ровной шерстью. Она идет по следу раненого зверя, ориентируясь по каплям крови, то и дело попадающимся на снегу.

Вот она взбегает на пригорок, и снег кружится вокруг ее лап. Поднявшись на самый верх, она останавливается как вкопанная и тяжело дышит, высунув язык. Ее дыхание паром висит в холодном воздухе. Прямо перед ней стая, собравшаяся вокруг убитого оленя, чьи копыта еще подергиваются, хотя его самого уже не видно под массой серой шерсти.

Вожак стаи оборачивается к ней. Олень замер и устремил остекленевший взор в небо. Теперь вся стая смотрит на нее, и тогда она показывает, что готова подчиниться. Ложится на спину, обнажив шею, машет лапами и превращается в волчонка — низшая ступень в иерархии стаи.

Они приближаются к ней, а она подвывает, притворившись волчонком и показывая свою беззащитность, но пока точно не знает, примут они ее к себе или разорвут на части.

6

— Терез, когда ты видишь сны, о чем они?

— Я не умею видеть сны.

— Разве тебе ничего не снится?

— Нет, а как это?

Тереза лежала на матрасе у постели Терез и разглядывала клоки пыли на полу, подрагивающие при каждом ее выдохе. Она перевернулась на спину. Футболка, которую ей пришлось взять у подруги, была ей настолько мала, что едва закрывала живот и даже не доходила до царапины. Девочка потрогала начинающую образовываться корку — больно. Тогда она снова дотронулась до нее. Если бы не царапина, она еще могла бы сбежать, убедить себя, что ничего не было.

Но царапина на месте. Она осталась от удара ножом, которым обычно вскрывают коробки. Ее ударил человек, который работал в магазине, где вскрывают коробки. Человек, который лежит в луже крови, забитый насмерть. Ею, Терезой. Она снова погладила царапину и попыталась примерить реальность к тому, что сделала. Она убила человека, и теперь это навсегда с нею. Поэтому нужно принять реальность, иначе все было напрасно.

— Что нужно делать, чтобы видеть сны? — спросила Терез.

— Ничего. Это само собой получается. Вряд ли этому можно научиться.

— Объясни, как это происходит.

— Ты спишь, и в голове появляются картинки. Ты не можешь ими управлять, они сами приходят. Сегодня ночью мне приснилось, что я — волк.

— Так не бывает.

— Во сне что угодно бывает, — возразила Тереза и оперлась на локоть, чтобы лучше видеть подругу. — Терез, а ты фантазируешь когда-нибудь? Ну то есть придумываешь разные картинки в голове или действия?

— Не понимаю.

— Ну да, так я и думала, — проговорила Тереза и выдохнула с силой, отчего клубки пыли залетели под кровать. — То, что мы с тобой сделали. Там, в магазине. Ты думаешь об этом?

— Нет, это уже прошло, и теперь ты снова довольная.

Тереза улеглась поудобней, насколько у нее это получилось в слишком тесной одежде Терез. Ее окровавленные свитер и джинсы валялись среди мусора, завернутые в двойные пластиковые пакеты.

Довольна? Нет, она не назвала бы себя довольной. Она кажется себе чужой, она все еще не пришла в себя после содеянного. Но она жива. Она чувствует, что жива. Возможно, с точки зрения Терез, это и называется быть довольным.

Тереза сжимала и разжимала ладони. Под одним из мизинцев притаилась капелька крови. Она сунула палец в рот и долго облизывала ладонь, пока от пятнышка не осталось и следа. Руки казались ей теперь гораздо сильней. Эти руки способны на многое. Ужасные руки. Ее собственные руки.

Сейчас начало двенадцатого, а в половине третьего она сядет в поезд и отправится домой. Любое нормальное действие, например показать билет, представляется ей теперь совершенно абсурдным. Тереза ощущала такую легкость в теле, что ей казалось, она может подняться в вышину не хуже воздушного шара, но тяжелые руки удерживали ее на земле.

Она взглянула на себя. Одежда Терез сидит на ней будто шкурка от колбасы. В свете других проблем это не так уж важно, но поехать домой, выглядя как клоун, она тоже не может. Как минимум это вызовет ненужные расспросы.

— Терез, нам надо поехать в центр.

В магазине «Эйч-энд-эм» на улице Дротнинггатан Тереза сгребла в охапку первые попавшиеся джинсы, футболку и свитер подходящего размера и пошла в раздевалку, где полностью переоделась. Вышла она уже во всем новом. К Терез нерешительным шагом приблизились две девочки лет двенадцати.

— Привет. Прости, это ведь ты — Тесла?

— Мы, — ответила Терез, указывая в сторону Терезы. — Я пою, а она пишет слова.

— Ага. Нам ужасно нравится песня «Лети».

Поклонница пожевала губу, раздумывая, что бы еще такое сказать, но так ничего и не придумала. Вместо этого она протянула Терез блокнот с ручкой. Терез взяла их и повертела в руках. Девчонки опасливо переглянулись.

— Им нужен твой автограф, — пояснила Тереза.

— И твой тоже, — добавила девочка.

Тереза раскрыла блокнот и расписалась на пустой странице, затем протянула блокнот подруге.

— Что мне написать? — спросила Терез, покачав головой.

— Просто напиши «Тесла».

Так Терез и поступила, после чего отдала блокнот девочке, а та прижала его к груди и повернулась к подружке. Вторая девочка за все это время не произнесла ни слова и только и делала, что таращилась на Терез. И вдруг она сделала что-то совсем неожиданное — присела в поклоне. Ее подружка сделала то же самое. Их жест был настолько не к месту, что Тереза рассмеялась.

И тут Терез тоже засмеялась. Ее смех звучал неестественно, механически — так звучит смех, который издают некоторые игрушки. Девочки застыли, а потом стремительно направились к выходу, идя близко друг к другу и перешептываясь.

— Послушай, я думаю, тебе больше не стоит смеяться, — отметила Тереза.

— Почему?

— Потому что это очень странно звучит.

— У меня плохо получается смеяться?

— Ну, можно и так сказать.

На кассе Тереза вытащила кошелек и поначалу его не узнала — так он раздулся. И тут она вспомнила — деньги из магазина. Железный ящик, который они взломали отверткой. Семь тысяч восемьсот крон в основном купюрами по пятьсот крон.

Однако это не настоящие деньги. Настоящие деньги нужно зарабатывать или получать в подарок, или тебе дают их родители. А это ворох бумажек, которые лежали в ящике, а потом перекочевали в кошелек Терезы. Услышав сумму, которую назвал продавец, после того как не без труда считал сканером штрихкоды с надетой на девочку одежды, Тереза немного расстроилась. Ей бы хотелось отдать ему побольше этих бумажек, поскорей отделаться от них.

Улица Дротнинггатан бурлила нескончаемым потоком людей. Уличные продавцы рекламировали игрушки на батарейках и всякую мишуру из пластмассы или стекла. Эти люди тоже сделаны из живой плоти и крови. Верно нанесенный удар ранит плоть и заставит кровь вытечь наружу.

Терезе стало нехорошо. Ей захотелось взять Терез за руку, чтобы удержаться. Ощущение легкости стало почти невыносимым. Казалось, ее вот-вот унесет ветром. Точно так же она чувствовала себя в тот день, когда у нее поднялась температура. Возможно, у нее и сейчас температура, потому что кружится голова, а лоб горячий на ощупь.

На одной из соседних улиц Тереза остановилась перед витриной магазина, в которой была выставлена обувь марки «Доктор Мартенс» — массивные ботинки с высокой шнуровкой. Внимание девочки привлекли ярко-красные ботинки на толстой подошве.

Она никогда особенно не интересовалась одеждой, у нее не было собственного стиля. Когда ее одноклассницы, склонив головы над очередным модным журналом, одна за одной восклицали: «Какая крутая куртка!» — Тереза не могла понять, в чем причина их восторгов. Ну да, куртка. Выглядит примерно так же, как и другие куртки. С ней еще ни разу такого не было: смотришь на вещь и понимаешь, что она идеально тебе подходит.

И вот теперь она стояла перед витриной, в которой светились эти чудесные ботинки. Они были настолько «ее», что девочка решила: стоит протянуть к ним руку, и пальцы пройдут сквозь стекло и заберут их с полки. Поэтому зайти в магазин и осуществить банальную процедуру покупки показалось странным, но Терезе пришлось это сделать. Когда продавец сказал, что нужного размера у них нет, девочка попросила достать те с витрины, и они идеально подошли. Они были сделаны специально для нее и стоили всего три бумажки.

Когда Тереза вышла из магазина, мир изменился. Будто те лишние два сантиметра, что прибавились к ее росту благодаря толстым подошвам, полностью изменили перспективу. Тереза шла иначе и поэтому видела все иначе. Ботинки придали ей весу, и если раньше ей казалось, что любой сможет пройти сквозь нее, то теперь люди расступались перед нею.

Полная женщина в национальном шведском костюме стояла посреди улицы, наигрывая простенькую мелодию на флейте. Глаза женщины были полны безысходности, а сама она казалась такой маленькой, что Тереза могла бы проглотить ее за один раз. Но вместо этого она положила в лежащую на земле шляпу одну из бумажек. Глаза женщины расширились от удивления, и на Терезу обрушилась благодарная тирада на каком-то восточноевропейском языке. Тереза невозмутимо стояла перед женщиной, наслаждаясь моментом и собственным весом.

— Вот теперь ты довольна, — сказала Терез.

— Да, теперь я довольна, — согласилась Тереза.

Они сели в метро и поехали обратно в Сведмюру. Вес ботинок ощущался, даже когда Тереза сидела. Подруга, как обычно, забилась в уголок, а она села рядом, и больше никто не осмелился занять места с ними рядом.

— Девочки, которые приходят к тебе, какие они? — спросила она Терез.

— Сначала они веселые. А потом они говорят, что им грустно. И страшно. Они хотят поговорить. Я им помогаю.

Тереза окинула вагон взглядом. Вокруг в основном взрослые. Если и попадались парни или девчонки их с Терез возраста, то они все сидели с вставленными в уши наушниками и сжимали в руках мобильный телефон. По ним и не скажешь, что им грустно или страшно. Либо они хорошо это скрывают, либо к Терез приходят совсем другого рода подростки.

— Терез, я хочу познакомиться с этими девочками.

— А они хотят познакомиться с тобой.

По дороге домой они заметили, что возле магазина припаркован полицейский автомобиль, а подъезд к складу отгородили бело-голубыми лентами. Неподалеку стояла «скорая помощь». Тереза подавила внезапно возникшее желание подойти и заглянуть внутрь магазина — преступник всегда возвращается на место преступления.

— Ты ведь понимаешь, мы никому не должны рассказывать о том, что случилось в магазине. Даже другим девочкам, — сказала Тереза подруге, убедившись, что вокруг никого.

— Да, Джерри мне объяснил. Можно попасть в тюрьму.

Я в курсе.

Тереза обернулась и взглянула в сторону магазина. Черный ход был защищен от посторонних глаз кустами, так что вряд ли кто-нибудь видел, как они с Терез подходили к магазину или выходили из него. Но никогда нельзя быть уверенным. Если бы не новые ботинки, коленки Терезы точно бы задрожали. Но сейчас она поднималась по лестнице уверенной поступью.

Нужно было быстрей довести Терез до дому и спешить на поезд. Но, войдя в квартиру, Тереза решила немного задержаться.

Что-то здесь не так.

Она оглядела прихожую: вешалка, коврик, одежда Джерри, ее сумка. Терезу не покидало отчетливое ощущение, что кто-то побывал в квартире. Новая складка на ковре, сдвинутая в сторону ручка на тумбе в прихожей, что-то подсказывало ей, но что именно? Дверь ведь оставалась незапертой весь день, и войти мог кто угодно.

«Кто угодно мог до сих пор оставаться в квартире».

Еще пару дней назад у нее не хватило бы смелости на это, но теперь Тереза вооружилась самым большим ножом, какой нашла на кухне, и осмотрела всю квартиру, держа нож перед собой, готовая к удару. Она открыла все шкафы, заглянула под кровати.

Терез сидела на диване со сложенными на коленях руками и следила за подругой, принимавшей меры предосторожности. Дождавшись, пока подруга не убедится, что в квартире никто не прячется, и вернется в гостиную, Терез спросила ее:

— Что ты делаешь?

— Здесь кто-то побывал, — объяснила Тереза, положив нож на журнальный столик. — И я не могу понять зачем. Меня это беспокоит.

Через двадцать пять минут ей нужно быть на вокзале. Она успеет, только если ей повезет и не придется долго ждать поезда в метро. Но Тереза все равно мешкала и не уходила. Она втянула носом воздух — принюхалась. Что-то есть… Легкий запах, но она не может его распознать.

Схватив сумку, она крикнула Терез, чтоб та заперла за ней дверь, и помчалась вниз по лестнице, а потом бегом к станции метро. Поезд только-только подошел, и она как раз успела вскочить в него за секунду до того, как двери закрылись.

Тереза села на поезд в Эстерюд за две минуты до отправления. Вагон был переполнен, поэтому пришлось потолкаться, чтобы найти свободное местечко. Когда она прошла в следующий вагон, появился тот же запах, что и в квартире. Тереза остановилась, принюхиваясь, и осмотрелась.

Неподалеку от нее сидела компания мужчин лет сорока-пятидесяти. На столике перед ними громоздились банки с пивом. Мужчины громко обсуждали какую-то Биргитту и спорили, накачала она грудь силиконом или нет. От них шел легкий запах крема после бритья, и тут Терезу осенило.

Терезе удалось найти свободное место в вагоне-ресторане, который еще не открылся. Едва присев, она тотчас достала из сумки телефон, чтобы позвонить Терез. Роясь в сумке в поисках мобильного, девочка обнаружила, что у нее кое-что пропало. Стиснув зубы, она набрала номер Терез и, и когда та сняла трубку, сказала:

— У тебя дома был Макс Хансен. Он украл мой эм-пэ-три-плеер.

7

Жизнь Макса Хансена катилась по наклонной. Он утратил контроль и медленно опускался на дно. Беспокойства по этому поводу он больше не испытывал, поскольку сознательно решился на это. Он съезжал в пропасть по собственному желанию, совершая скоростной спуск в замедленном темпе, будто речь шла об отпуске на горнолыжном курорте. Катясь по склону, он успевал насладиться процессом и все еще лелеял надежду, что успеет затормозить перед самой пропастью.

А началось все с Рождества, когда его в первый раз подтолкнули к подобному решению.

Вечер накануне Рождества Макс Хансен провел наедине с бутылкой виски, напиваясь и скрежеща зубами при мысли о том, какой идиоткой оказалась эта Тора Ларссон. Как только клип на песню «Лети» появился в интернете, звукозаписывающая компания тут же утратила к протеже Макса всякий интерес. Его дойная корова сбежала из стойла, раздавая драгоценное молоко направо и налево. Подходите, угощайтесь! Совершенно бесплатно!

А он ничего не мог поделать, ровным счетом ничего. Отсутствие договора с певицей должно было стать его козырем, но обернулось крахом. Разумеется, он пошел на риск, но подобного поворота событий Макс не ожидал, и теперь его это ужасно злило. В приступе пьяной ярости он достал с полки Роберта и уже собрался было выбросить его с балкона, но вовремя одумался.

Перед тем как отрубиться прямо на диване в гостиной, Макс долго плакал, поглаживая Роберта по блестящему носу и прося у него прощения за то, что собирался с ним сделать.

На следующий день Макс позвонил Кларе — датчанке, которую он повстречал около года назад в «Кафе-опера». Тогда Максу пришлось напрячься и вспомнить датский, потом он отпустил пару шуточек об их общей родине, а потом отвел датчанку к себе домой, гордясь тем, как удачно он ее обольстил. Все прошло даже слишком гладко, и, когда дело было сделано, оказалось, что датчанке нужно заплатить. Она получила причитающуюся сумму, а Макс получил ее номер телефона.

Кларе было около тридцати — слишком старая на его вкус. Но Макс все равно иногда звонил ей, чтобы воспользоваться ее услугами. Поскольку она не слишком сильно его будоражила, чаще всего Макс просил Клару поработать руками или ртом. К тому же так выходило дешевле.

По телефону Клара сообщила ему, что в этот вечер действует тариф выходного дня, другими словами, Максу придется заплатить ей дополнительные пять сотен, поскольку ей придется работать в Рождество. Ничего не поделаешь, она позарез ему нужна.

К приезду Клары он успел пропустить пару стаканчиков виски и впасть в сентиментальность. Макс попытался поговорить с гостьей по-датски, используя устаревшие выражения, которые помнил с детства, но Клара сразу дала понять: она хочет побыстрей выполнить работу и уйти — ей нужно домой к дочке. Максу ничего не оставалось, как раздеться и усесться в кресло. Клара начала обрабатывать его сначала с помощью руки. Она всегда настаивала на использовании презерватива, но сначала нужно добиться того состояния, в котором его получится надеть. Клара сжимала и поглаживала член Макса, шепча чтото по-датски и подбадривая его.

Ничего. Ни одного спазма. Ни малейшего признака жизни.

У Макса раньше никогда не возникало подобных проблем с Кларой. Наоборот, поскольку он платил ей, не было ни малейшего повода переживать, как все пройдет, поэтому обычно Макс быстро расслаблялся, и эрекция возникала, стоило Кларе только прикоснуться к нему. Но не сегодня. После той жуткой встречи с Торой что-то оборвалось внутри его, и теперь Макс смотрел на свой не желающий просыпаться член и понимал: все кончено. Он стал импотентом.

— Ну давай же, малыш, поднимайся! — со вздохом произнесла Клара.

Макс оттолкнул ее руку и запрокинул голову назад. В шее что-то легонько хрустнуло, и тут он понял, чего хочет.

— Укуси меня, — приказал он. — Вот сюда, укуси посильней, — добавил он, показывая на плечо.

Клара, которая и не такое повидала, невозмутимо наклонилась над ним и укусила за плечо.

— Сильней, — прошептал Макс.

Она укусила еще сильней, чуть не до крови, и по телу Макса разлилось приятное тепло. Он указал еще пару мест, где Клара должна была укусить его. Потом он попросил ее дать ему пощечину, потом еще одну, жестче и сильней.

В ушах зазвенело, его член по-прежнему вяло лежал, будто раздавленная змея, но Макс почувствовал себя удовлетворенным и полностью довольным, как после удачного секса. Пока он расплачивался с Кларой, она сказала ему, что сама не слишком любит развлечения подобного рода, но ее коллега по имени Диза — настоящий профи. Она вручила Максу номер телефона Дизы и ушла. С Рождеством!

Оставшись один, Макс сел в кресло и прислушался к своим ощущениям. Вот, значит, как оно выходит. Ну что ж, ладно. Макс прикрыл глаза и перестал пытаться быть собой или тем, кем он себя считал. Начал медленно съезжать вниз. Больше нет смысла держать марку или охотиться за статусом, который поможет ему добиваться своего у противоположного пола. Можно отпустить себя.

Опуститься.

На следующий день Макс поехал по тому адресу, куда раньше он отправлял письма, и поговорил с Джерри. Макс собирался спасти то, что еще можно было спасти, используя любые средства. Как по заказу, тридцатого декабря ему позвонил Ронни из компании «Запп рекордс» и сказал, что Тора все еще представляет для них определенный интерес. Ее песня набирает популярность с каждым днем, и нельзя закрывать на это глаза. Так кто из них обладатель прав на студийную версию?

Макс сказал, что запись хранится у него. Пусть делают свои собственные выводы.

А дальше все закрутилось и завертелось, песня стала настоящим хитом, и все только и делали, что говорили о Тесле. Максу не удалось выручить крупной суммы за студийную версию песни «Лети». Конечно, ему причитаются авторские, но их выплатят не скоро, а время поджимает, ведь он ходит по тонкому льду, и нужно заработать как можно больше денег, пока лед не треснул.

Звукозаписывающая компания хотела выпустить целый диск, и они пообещали Максу кругленькую сумму в качестве предоплаты. Тут один за другим с ним стали связываться представители других компаний, и каждый предлагал еще больше. В итоге «Запп рекордс» пообещала ему такую сумму, которая могла оставить всю компанию на грани разорения. Все шло именно так, как Макс и рассчитывал. Он продолжал шагать по тонкому льду, обводил всех вокруг пальца, строил воздушные замки, иными словами, делал все, чтобы скрыть самое главное: других песен Теслы у него не было и в помине.

Максу даже не удавалось связаться с Торой. Он звонил, он писал письма ей на почту и даже на почту этой уродине — безрезультатно. Он знал, что у девчонок есть еще готовые песни, но как прикажете их раздобыть, если эти чертовки не выходят на связь?

Он был на грани отчаяния, ему казалось, он потеряет разум из-за всех переживаний. Однажды Макс сидел дома и вертел в руках бумажку, на которой был записан телефон Дизы. Клара объяснила ему, что Диза специализируется на садомазохистских играх, может приехать к нему домой, привезя с собой массу разных БДСМ-принадлежностей и причинить ему столько боли, сколько он захочет.

Макс попытался представить себе, как это будет. Запястья скованы наручниками, плетка хлещет по спине, жгучая боль во всем теле. Он попытался взглянуть на себя и на собственные мысли со стороны и вдруг понял, что ему нужно. Заведя руку за спину, он нащупал те шрамы, до которых смог дотянуться.

В ту злополучную встречу с Торой Ларссон его жизнь приняла новый поворот. Тогда в отеле он испытал настоящий ужас, но сейчас, когда Макс поглаживал шрамы, он вдруг понял, что именно этого ему не хватает. Именно это он хотел бы пережить снова.

«Ну что за глупости! Соберись, старик!»

Он взвесил все альтернативы: Джерри и возня с договором, помощь посредников, письма, звонки и так далее. В итоге сработал принцип бритвы Oккама. При наличии набора возможностей выбирай самое простое.

Ему нужны песни Торы Ларссон. Она не хочет их ему отдавать. Раз ты катишься по наклонной, тебе остается лишь одно. Макс купил себе утепленную куртку, термобелье и теплую шапку. И начал слежку за домом Торы. Задача оказалась непростой, поскольку рядом с домом не было подходящего укрытия, а если он просто будет ходить под окнами, кто-нибудь из соседей наверняка что-нибудь заподозрит.

Тогда он снова прибегнул к тому же принципу. Купив упаковку пива, Макс уселся на скамейку, стоящую в нескольких метрах от подъезда, где жила Тора. Лучшая маскировка — быть у всех на виду. Мимо развалившегося на скамейке пьяницы люди обычно проходят, даже не подняв на него глаз. Высидеть дольше пары часов в день ему не удавалось, но Роберт сопровождал его в каждой вылазке, и Макс надеялся, что когда-нибудь ему повезет.

Пять дней подряд слежка не давала результатов: ни Тора, ни Джерри из квартиры не выходили. Он видел, что в подъезд заходят девочки подросткового возраста, а потом замечал их в окне. Силуэт Торы тоже иногда мелькал среди других. Макс сделал вывод, что Джерри куда-то уехал.

Периодически ему кто-нибудь звонил. Его бывшие протеже, старые знакомые — все вдруг захотели узнать, как у него дела. Наверное, прошел слух, что он — агент Торы Ларссон, и все решили возобновить с ним контакт. Он часто слышал в трубке звон бокалов и обрывки чужих фраз, люди звонили ему, скучая в ресторане или баре, в их голосах звучала наигранная любезность.

Сидя на скамейке и коченея от холода, Макс отвечал на их звонки, рассыпаясь во взаимных любезностях, но держал трубку подальше от уха и презирал их всех. Они — тупое стадо, которое мчится к пропасти в едином порыве.

Макс поднял банку с ледяным пивом, салютуя Торе Ларссон. Ее он тоже ненавидит, но к ней он хотя бы преисполнен уважения. Их связывает невидимый кровавый след, который идет от его ног к ее подъезду, в ее квартиру, в ее тело. Макса передернуло, когда он подумал об этом.

На шестой день наконец случилось то, чего он так долго ждал. Из подъезда вышли Тора с уродиной. Макс обхватил ладонями банку с пивом и уставился себе под ноги, будто он слишком пьян, чтобы поднять голову. Девочки прошли всего в паре шагов от него и направились в сторону метро. Выждав несколько минут, Макс вошел в подъезд и поднялся на последний этаж.

Закоченевшими руками он достал из кармана свой талисман и прижал его ко лбу. А потом дернул ручку двери — не заперто. На мгновение Макс застыл, глядя на распахнувшуюся перед ним дверь, опасаясь, что это ловушка. Ему просто не может так повезти!

Набравшись духу, Макс вошел в прихожую и закрыл за собой входную дверь. «Эй, кто-нибудь есть дома?» В ответ тишина. Не теряя времени, Макс направился в гостиную и подошел к компьютеру. Увидев, что он выключен, Макс от досады закусил губу. Он нажал на кнопку включения, приговаривая: «Ну давай, пожалуйста, ну давай же…»

Но тут удача отвернулась от него, потому что компьютер запросил пароль. Макс попробовал набрать сначала «Тора», потом «Тесла», перебрал еще парочку вариантов, пока наконец не выбил, зло стуча по кнопкам, «чертпобери», но и это проклятье не сработало. Тогда Макс выключил компьютер и стал обыскивать квартиру.

В сумке, валявшейся на полу в прихожей, он нашел то, что искал. Макс сразу узнал дешевенький mp3-плеер, который видел на встрече с Торой. Его прошиб пот, когда он нашел песню «Лети» и еще около двадцати песен, объединенных рубрикой «Терез». Вставив наушники и быстро их прослушав, Макс с удовлетворением заключил: вот его золотая жила.

Но почему «Терез»?

Запихав плеер в карман, Макс в нерешительности остановился перед входной дверью. Если девочки уехали куда-то на метро, у него еще есть время до их возвращения.

«Терез»?

Возможно, это единственный шанс узнать побольше о девчонке, которая завладела его жизнью. Расстегнув куртку, Макс запер дверь изнутри и пошел осматривать квартиру, но уже другими глазами.

В комнате, которая, судя по всему, была спальней Джерри, в тумбочке у кровати Макс нашел документы на продажу дома. Дом достался Джерри от его родителей, Леннарта и Лайлы Сёдерстрём. В лежащем в той же папке свидетельстве о смерти значилось, что они умерли в один и тот же день. Имя Леннарт Сёдерстрем показалось Максу знакомым, но он не смог вспомнить, кто это. Явно связан с музыкальной сферой. Макс сделал себе мысленную пометку: потом нужно будет проверить.

В ящиках письменного стола он обнаружил старые счета, договор о съеме квартиры, выписки со счетов, свое первое письмо Торе и другие бумаги. Ничего примечательного, за исключением очевидного факта — не было ни одного документа, в котором бы упоминалась Тора. Никаких школьных аттестатов, грамот — ничего.

Комната Торы выглядела по-спартански. Будто это ее временное убежище. Кровать, проигрыватель для дисков, музыкальная коллекция, детские журналы, вот и все. На тумбочке у кровати лежало удостоверение Торы. Макс взял карточку в руки и пригляделся повнимательней.

Анжелика Тора Ларссон. Пока все верно. Но девочка на фотографии никоим образом не могла быть Торой. Подняв карточку и посмотрев ее на свет, изучив обратную сторону, Макс понял, что кто-то над ней основательно поработал. Карточка явно была потертой, но, помимо обычных царапин, на ней виднелись следы, которые говорили, что дату рождения подменили.

Анжелика. Тора. Терез.

Ему не удалось ни на шаг приблизиться к тайнам девочки, которая выдавала себя за Тору Ларссон, но теперь он точно знал две вещи. Первое: здесь что-то не так. Второе: ему это явно на руку.

Стрелка часов приближалась к одиннадцати, он пробыл в квартире целый час. Пожалуй, больше не стоит испытывать судьбу. Перед уходом Макс убедился, что не оставил никаких следов. Прикрыв за собой входную дверь, он постоял на лестничной площадке, прислушиваясь, а потом сбежал вниз по лестнице. По дороге к метро Макс увидел полицейские машины, припаркованные рядом с магазином. Совсем недалеко от скамейки, на которой ему больше не нужно сидеть. Он нашел, что искал, и даже больше.

Приехав домой, Макс первым делом налил себе виски, чтобы отпраздновать успех. Затем скопировал песни из mp3-плеера к себе в компьютер и начал слушать.

Золото! Настоящее золото! Пять песен из списка того же высокого уровня, что и «Лети», остальные похуже, но тоже очень неплохие. Тексты иногда хромают, но любой шведский артист с гордостью бы стал соавтором этого диска.

Именно диска. Макс уже мысленно представлял себе готовый продукт. Над треками нужно будет еще поработать, подчистить звук, немного приукрасить, но в целом у него есть все, чтобы выпустить бестселлер.

Имелась лишь небольшая загвоздка. Тора не станет с ним сотрудничать. А что она сделает, когда обо всем узнает, вообще непредсказуемо. Но без осложнений тут не обойдется.

Выйдя в интернет, Макс решил проверить те данные, которые собрал в квартире Торы. Он нашел Анжелику Тору Ларссон и выяснил, что номер ее удостоверения всего на одну цифру отличается от номера, который он видел на карточке у Торы.

Еще интересней стало, когда он забил в поисковик имена Леннарта и Лайлы Сёдерстрём. Макс прочитал статьи о жестоком убийстве известных музыкантов, об их сыне Джерри, о таинственной комнате, которую полиция обнаружила в подвале. Шрамы на спине подсказали ему то, чего не было написано в интернете. Загвоздка вполне могла обернуться гвоздем программы.

Тора Ларссон у него на крючке. Он может делать что угодно, потому что она не сможет ему помешать.

8

В понедельник утром Тереза отправилась в школу. Когда она садилась в автобус, остальные провожали ее взглядом. Она прошла в самый конец автобуса, села на последнем ряду, закинув ноги в новых ботинках на спинку сиденья перед нею. Молодежь оглядывалась на нее и прыскала со смеху. Но стоило ей взглянуть им в глаза, они отворачивались.

Перед кабинетом уже стояли ее одноклассники, среди них Карл — оператор. Тереза шла по коридору, медленно приближаясь к ним. Новые ботинки делали ее шаг пружинящим и уверенным. Полная спокойствия, она смотрела прямо на одноклассников.

— Приветик, Тереза, — сказал с ухмылкой Карл, когда она подошла ближе. Оттянув пальцами щеку, он подвигал ею так, что послышался хлюпающий звук. Стоящие рядом ребята загоготали.

Тереза могла бы сесть на скамейку подальше от кабинета и притвориться, что не видит и не слышит одноклассников. Кто-нибудь из них сейчас спросит, не объелась ли она за завтраком. Кто-то другой отпустит еще какую-нибудь скабрезную шуточку. А она будет сидеть потупив глаза и делать вид, будто ничего не слышала. Нет, это не выход.

Улыбнувшись Карлу, будто она оценила его шутку, Тереза шагнула к нему и со всего размаху засадила ботинком ему между ног. Носки ее новых ботинок были обиты металлическими пластинами. Она попала в яблочко. Карл выдохнул, будто из него вытащили затычку, и, согнувшись, повалился на пол. Его трясло, лицо побледнело, а рот открывался и закрывался, будто он силится что-то сказать.

— Что? Что ты говоришь? Я не слышу, Карл! — издевалась Тереза, наклонившись над ним.

— Просто пошутил, — то ли прошептал, то ли пропищал сдавленным голосом Карл.

Тогда она поставила ногу ему на щеку, прижав парня другой щекой к полу, и обернулась к остальным:

— Еще кто-нибудь хочет пошутить?

Желающих не нашлось, и Тереза убрала ногу. От рифленой подошвы на щеке Карла остался сетчатый след. Прижав руки к животу, парень с шипением издавал какие-то звуки. Взглянув на него, Тереза не почувствовала удовлетворения: перед ней всего лишь жалкий, до смерти напуганный мальчишка. Она даже пожалела, что так сильно его ударила.

Но теперь уж ничего не поделаешь. Сев на скамейку и сложив руки на груди, Тереза принялась ждать, когда это маленькое происшествие исчерпает себя. «Наверняка сегодняшний день будет полон таких происшествий», — подумала она. Вспомнив об однажды озарившей ее идее простоты, Тереза спланировала свои действия. Как только кто-нибудь начнет над ней издеваться, она ответит пинком. Девчонок будет бить по ногам, а парней в пах, если получится. Вот и все.

К кабинету постепенно подтягивались другие одноклассники, а Карл все продолжал корчиться на полу. Свидетели происшествия шепотом объясняли только что подошедшим, как все случилось.

Всего за пару минут до начала урока пришла Агнес. К тому времени Карлу удалось подняться, и теперь он сидел на полу, прислонившись к шкафчикам.

— Чего ты там уселся? — поинтересовалась Агнес, склонив голову набок.

Парень лишь молча потряс головой, но Патрик все объяснил за него:

— Тереза ударила его прямо между ног со всей силы. Агнес обернулась к Терезе с улыбкой на губах. Поначалу Тереза решила, что это улыбка одобрения, но, когда Агнес пересела подальше от нее, поняла: одноклассница улыбнулась от растерянности.

План Терезы работал еще лучше, чем она предполагала. Одноклассники смотрели на нее с осуждением, но за весь день никто и слова ей не сказал. Даже Дженни не решилась отпустить в ее сторону какую-нибудь гадкую шуточку, по крайней мере Тереза ничего не услышала. Она оставалась хладнокровной и сконцентрировалась на своей внутренней волчице.

Однако за обедом ее оборонительная тактика подверглась серьезному испытанию. Тереза сидела за столом одна — никто не хотел к ней подсаживаться — с полной тарелкой еды. Она ощущала на себе их взгляды, слышала, как они перешептываются: «Что она на этот раз в рот засунет?»

На тарелке лежало два рыбных биточка, четыре картофелины и несколько долек помидора. Тереза почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Избить она может кого угодно, но съесть эту еду — ни за что.

Тереза представила, как поднимается из-за стола, идет к мусорному ведру, счищает все с тарелки и выходит из столовой. И за спиной у нее раздается общий смех. Да уж, они повеселятся.

От еды шел пар. Из вспоротого брюха жертвы лилась кровь, тут же испаряясь на холодном воздухе. Разрезав картофелину, Тереза положила кусок в рот и прокусила кожуру. Ее челюсти усиленно работали, разжевывая мускулы и жилы. Полуживой рыбный биточек еще подергивался, но Тереза решительно впилась в него зубами, прекратив мучения. Кровь томатов стекала ей в горло. Нет, она не оставит падальщикам ни крошки.

Она встала, чтобы отнести пустую тарелку на стол для грязной посуды. После кровавого пиршества Тереза оставила лишь безукоризненно белый скелет. Охота была удачной. Пища снабдила ее энергией на весь оставшийся день. Тереза опять одержала верх.

Отныне так и продолжалось: день за днем Тереза приходила в школу в своих красных ботинках, не боясь никого и ничего. Сожалений и грусти она тоже не испытывала. Встречаясь с Микке в классе или коридоре, она кивала ему, и он тоже отвечал ей кивком. Разговаривать им было не о чем, каких-либо чувств Тереза к нему больше не испытывала. Они умерли в тот день, когда закончилось ее детство, пролившись на цементный пол красноватой массой.

Тереза могла бы оплакивать их уход, но не делала этого, поскольку чувства заменились особым восприятием. Слух, зрение, обоняние стали резче, и теперь, освободившись от необходимости бороться с собственными переживаниями, Тереза воспринимала все происходящее вокруг более отчетливо.

Идя по коридору, она наслаждалась шумом голосов за закрытыми дверями, яркими цветами занавесок и наклеек на шкафчиках, запахом бумаги и чистящих средств — впечатлениями, которые доказывали, что она жива. На протяжении целых пятнадцати лет Тереза умудрилась существовать, упустив главное: она живет.

Поэтому она не грустила по утерянному, но радовалась приобретенному. Ей нравилось быть тем, в кого она превратилась. Пусть по ней и не скажешь, но она и вправду довольна.

Во вторник вечером Тереза сидела за компьютером и переписывалась с Терез. Им нужно было обсудить предстоящую встречу с другими девочками. Встречу назначили на полдень воскресенья, но Джерри вернулся домой из поездки, и поэтому собраться в квартире они не могли. Нужно было придумать другое место, и девочки так ничего и не решили.

Тереза зашла на форум о волках, почитала новые статьи, а потом случайно вышла на страницу интернет-аукциона с объявлением о продаже волчьей шкуры. Стартовую цену обозначили в шестьсот крон, аукцион должен был завершиться через два часа, а желающих купить шкуру так и не появилось.

На фотографии серая шкура лежала на обычном кухонном столе. А ведь когда-то она принадлежала опасному зверю, грозе лесов. Под этой шкурой сокращались мощные мускулы, она терлась о другие шкуры, ее хозяин преодолевал заснеженные равнины и выл на луну под звездами. А теперь ее кто-нибудь купит и постелет перед камином, и на мягкой шкуре будут возиться дети.

Ни секунды не колеблясь, Тереза оставила заявку на покупку, предложив тысячу крон. Пять минут спустя она подняла предложение до двух тысяч. Это все ее сбережения. Больше у нее денег не было. Бумажки из кассы магазина она отдала Терез.

Затем Тереза устроилась на постели и принялась читать Экелёфа. Его стихи больше не отзывались в ней так, как это было после ее возвращения из больницы. Более того, Тереза вдруг поняла, что находит его стихи слабыми. Да он слабак. Не поэт, а так — бумагомаратель. И тем не менее она несколько раз подряд перечитала эти строчки:

Глубокой ночью тишина всеобъемлюща,

Ее не нарушит чавканье людей,

Поедающих друг друга на берегу.

Ей понравилось всего одно слово — «чавканье». Чавканье, которое раздается при пережевывании мяса.

Отложив книгу, Тереза улеглась, положив ладони под затылок. Без плеера скучно. Ей не по душе мысль, что Макс Хансен сидит сейчас, воткнув ее наушники себе в уши, и проигрывает песни, которые они с Терез записали. Нет, вовсе не по душе. Будто знаешь, что у тебя в шкафу свинья, которая грязным рылом ворошит твои чистые вещи.

Вдруг зазвонил телефон, и Тереза приготовилась услышать липкий голос, раздающийся из нечистот, но в трубке послышался голос Юханнеса. Он спросил, как у нее дела, и Тереза сообщила, что все просто чудесно.

— Точно? — переспросил он. — А то мне кажется, будто ты… даже не знаю, будто ты где-то далеко.

— Куда я денусь, тут я.

— Но почему ты тогда меня избегаешь?

— Избегаю?

— Именно! Думаешь, я не заметил?

— А какая вообще разница? Ты же все равно не хочешь иметь со мной дело.

— Тереза, прекрати, — попросил Юханнес, тяжело вздохнув. — Ты же мой самый давний друг. Помнишь, мы обещали, что будем дружить, несмотря ни на что?

У Терезы в горле то ли защипало, то ли защекотало, но голос не выдал ее, когда она произнесла:

— Мы много чего обещали. Когда были маленькими.

— Ты сейчас о чем-то конкретном?

— Нет.

Юханнес вдруг фыркнул в трубку:

— Я просто вспомнил тот день, когда мы лежали в нашем гроте, помнишь? И притворялись мертвыми.

Щекотание в горле начало преобразовываться в комок, и Тереза решила прекратить беседу:

— Слушай, я тут немного занята…

— Ладно-ладно. Только знаешь что? Приезжай в гости как-нибудь! Мы давно с тобой не говорили по душам. О! Можем в «Железный кулак» сыграть, мне тут подарили новую…

— Пока, Юханнес. Услышимся, — сказала Тереза и нажала кнопку завершения разговора.

Обхватив руками живот, она наклонилась вперед и сидела вниз головой, пока в ушах не зашумело. Тогда она выпрямилась, и кровь ушла обратно, опустошив голову и унеся с собой волнение.

Тереза разорвала лист бумаги на маленькие кусочки и запихала их в рот. Пожевав их и скатав в один плотный шарик, она выплюнула его в мусорную корзину. Девочка порадовалась, что ее никто не видит. Сейчас она уязвима для атаки, ведь в ее защитном барьере только что пробили брешь.

Часы показывали четверть двенадцатого, значит аукцион уже закончился. У себя в электронной почте Тереза обнаружила письмо, в котором сообщалось, что других заявок на шкуру не поступило и она выиграла аукцион. То есть она может купить шкуру по стартовой цене — за шестьсот крон.

Тереза точно знала, как ее использует и какое место предложит для воскресной встречи.

9

— Он мне написал. Макс Хансен.

— Что написал?

— Что все знает. Про мое детство. Про подвал. Про Леннарта и Лайлу. Как они стали мертвыми.

— И что он теперь будет делать?

— Диск. С нашими песнями.

— Я имею в виду, что он будет делать с этой информацией?

— Ничего.

— Да ну? Так тебе и написал?

— Если я не буду ему мешать, то и он мне мешать не будет. Вот так он написал.

Девочки сидели в самой глубине автобуса номер сорок семь. На передней площадке толпились родители с детьми и колясками, но сиденья позади пустовали. Была середина апреля, и поток туристов еще не успел хлынуть на остров Юргорден[30]. Тереза наклонилась вперед, уперлась локтями в набитый рюкзак, стоящий у ее ног, и задумалась.

В чем выгода Макса Хансена, если он раскроет секрет Терез всему миру? Скорей всего, это лишь пустая угроза.

Или нет?

Выросшая в подвале девочка-убийца. Люди обожают подобные истории. Раньше это Терезе в голову не приходило, а сейчас она видела перед собой заголовки газет с фото во весь разворот. Журналисты не дадут истории сойти со страниц, пока не обсосут все детали. Да и запущенному в продажу альбому реклама неплохая будет. Неужели Макс настолько коварен, что и впрямь это сделает?

Автобус переехал через мост, ведущий на остров Юргорден, и Тереза выпрямилась, глубоко вздохнув и потопав ботинками по полу. Чего гадать зря? Нужно сосредоточиться на предстоящей встрече.

Двенадцать девушек сообщили, что придут. Младшей из них — четырнадцать, старшей — девятнадцать. Терез описала каждую в нескольких словах, но у Терезы в голове все смешалось и вспомнить, кто из них кто, она не могла. Миранда, Беата, Сесилия, две Анны и так далее.

Миранду она помнила с той первой встречи в квартире Терез. А еще — Ронью, девочку, которая три раза пыталась покончить с собой, в одну из попыток проглотив стекло. Удивительно смело, вот почему Тереза ее запомнила. Ронья. Наверняка родители иначе представляли будущее дочки, давая ей подобное имя.

Девочки вышли на остановке у парка Скансен. Взвалив на плечи рюкзак, Тереза направилась к входу. А Терез застыла на месте, задрав голову и разглядывая огромную вывеску.

— Это Скансен? — с удивлением спросила она у подруги, когда та вернулась за ней.

— Да.

— И что там внутри?

— Там есть зоопарк и еще деревня из старинных домов.

А почему ты спрашиваешь?

— Я буду здесь петь, — ответила Терез, нахмурив брови.

— Что? То есть… когда? Как это — будешь здесь петь?

— Не понимаю. Я буду петь для животных в зоопарке? Тереза взглянула на большие причудливо изогнутые буквы:

СКАНСЕН. Да, здесь иногда устраивают концерты, и, конечно же, здесь проходит…

— Подожди-ка, — догадалась вдруг Тереза, — а когда ты будешь тут петь?

— Летом. Макс Хансен написал. «Споем вместе». В Скансене. Хорошая реклама.

— Ты будешь участвовать в телешоу «Споем вместе»?

— Да, иначе он все расскажет о Леннарте и Лайле.

Тон подруги поменялся, и Тереза сообразила, что она воспроизводит содержание письма Макса.

— И тогда Джерри угодит в тюрьму, — продолжала Терез. — А меня запрут в психушке с другими ненормальными. Но почему я должна петь для зверей?

Сняв со спины рюкзак, Тереза положила его на землю, присела на него сама и жестом попросила Терез сесть рядом.

— Значит, так, — начала она, взяв подругу за руку. — Во-первых, ты будешь петь не для животных, а для людей. Там будут тысячи людей. Взрослые, дети, молодежь. И это будут показывать по телевизору. Передачу смотрят миллионы. Вот что такое «Споем вместе» в Скансене, понимаешь?

Терез кивнула, а потом покачала головой:

— Нехорошо. Много людей — это нехорошо. Я знаю.

— Согласна. Во-вторых, не запрут тебя ни в какой психушке. Но если вдруг ты туда угодишь, то и я за компанию. Потому что мы с тобой обе ненормальные, ясно? Все, что происходит с тобой, происходит и со мной. Вот так. Но что нам делать с Максом… Я пока не знаю.

— Нужно сделать его мертвым.

— Он нас теперь близко не подпустит, — фыркнула Тереза, — но мы что-нибудь придумаем.

— Хорошо. Теперь отпусти мою руку.

Тереза не отпускала и сжала ее лишь сильней, когда Терез попыталась вырвать руку.

— Почему тебе не нравится, когда я беру тебя за руку?

— Ты не должна брать мою руку. Это моя рука.

Игра слов заставила Терезу задуматься, она отвлеклась, и тут Терез вырвала ладонь из ее цепких пальцев и поднялась на ноги. Тереза осталась сидеть, разглядывая свои руки. «Возьми мою руку». Люди постоянно отбирают что-то друг у друга. Она не должна брать руку Терез. Разумеется.

Снова взвалив рюкзак себе на спину, Тереза повела за собой Терез вдоль ограды парка, не заходя внутрь. На миниатюрной карте, которую она распечатала с сайта Скансена, расстояния казались небольшими, но на деле выходило иначе. Они уже довольно далеко удалились от главного входа, но, по прикидкам Терезы, им оставалось еще не меньше километра. Мимо них проехал автобус. Значит, автобусы едут дальше вглубь острова и можно выйти на другой остановке. Нужно будет учесть в следующий раз. Если таковой, конечно, будет.

Девочки продолжали идти вдоль ограды парка, миновали еще один вход, прошли еще сто метров и оказались у загона с волками.

— Их нет, — сказала Терез, разглядывая территорию загона сквозь ячейки огораживающей его металлической сетки.

Уцепившись пальцами за сетку, Тереза внимательно осмотрела территорию загона. Она иначе представляла себе это место, думала, оно будет более открытым, а тут много деревьев и кустов, на которых уже начали проклевываться листочки. Площадка неровная, скалистая, то тут, то там разбросаны камни. Почти в таких же условиях волки обитают в природе. Девочка знала, что в зоопарке живет семь волков, но сейчас ни одного зверя не было видно.

Взгляд Терезы зацепился за большой камень странной формы, и она замерла. На верхушке притаился волк — вот почему очертания камня показались ей странными. Зверь лежал неподвижно и смотрел в их сторону.

— Вон там, — указала она на волка. — Видишь?

Терез встала рядом с нею, навалившись телом на ограду, будто желая подобраться как можно ближе. Они были в поле зрения волка, а легкий ветерок обдувал им спину. Наверное, зверь чует их запах. У Терезы перехватило дыхание. «Сейчас ты думаешь о нас. Что ты думаешь? Как ты думаешь?»

Девочки еще долго стояли, повиснув на ограде и разглядывая волка. А волк смотрел на них. Они слились в единое целое. Но потом зверь отвлекся и начал вылизывать лапы и шкуру. А вскоре и вовсе покинул свой наблюдательный пост.

— Почему ты грустишь? — спросила Терез.

Тут только Тереза почувствовала, что у нее глаза на мокром месте и по щекам катятся слезы.

— Я не грущу, я рада. Рада, что наконец я здесь.

Девочки расстелили покрывала прямо на земле рядом с оградой. Прежде чем вынуть волчью шкуру из рюкзака, Тереза покосилась на камень, где до этого лежал волк. Там сейчас никого не было. Вот и хорошо. Выкладывая в центр шкуру, Тереза подумала, что недостойна, что это кощунство.

Они с Терез уселись на покрывала спиной к ограде и принялись ждать остальных. В приглашении на встречу значилось, что придет Тереза, которая пишет тексты. Но она не чувствовала себя «Терезой, которая пишет тексты». Она ощущала себя маленьким беззащитным волчонком, ожидающим приближения чужой стаи.

— Терез, а ты все песни дала им послушать?

— Да.

— И рассказала им о себе?

— Да.

— О Леннарте с Лайлой и остальном?

— Да, обо всем.

Так она и думала. Осталось лишь задать один вопрос. Тереза колебалась, потому что боялась услышать ответ, но она все равно спросила:

— Терез, чем я отличаюсь от них, от других девочек?

— Ты появилась первой. Ты написала слова.

— Но в остальном мы похожи, да?

— Да, очень похожи.

Голова Терезы поникла. А чего она ждала? Что Терез признает ее единственной на всем свете, с кем может общаться и от кого может принимать любовь? Именно так она и считала, пока не вошла в тот день в квартиру Терез и не увидела стаю. Ну, теперь она хотя бы получила доказательство того, какой идиоткой была раньше.

«Очень похожи».

Первая группа из семи девочек показалась вдали, и Тереза подумала, что есть лишь одно утешение в мучительно честных словах Терез: стая, возможно, не такая уж чужая для нее. Издалека наблюдая за девочками, она заметила в их походке кое-что необычное. Они шли так, будто их шаги могли навредить земле.

Тереза затянула покрепче шнурки на красных ботинках и поинтересовалась:

— Но они никого еще не убивали, верно?

— Нет.

— А могли бы, как думаешь?

— Да. Все вместе.

Тереза взглянула на приближающихся девочек, прищурившись. В ее сознании начал зарождаться новый план. Затем она помахала им и улыбнулась.

«Все вместе».

Когда девочки подошли к ограде и поздоровались, Тереза ощутила свой новый статус. К ней относились с уважением, с благоговением, будто она оказала милость, пригласив их к себе на аудиенцию. И Тереза наслаждалась этим чувством, ведь никогда раньше ей не оказывали столько внимания. Восхищенного внимания.

Они хвалили ее формулировки, цитируя отдельные фразы или строки. Кое-кто говорил, что ее слова в точности описывают их ощущения и они бы желали научиться так же искусно выразить это. Наслушавшись похвал, Тереза надела маску ложной скромности и начала говорить, что никаким удивительным талантом не обладает, что любая из них сможет… и так далее.

Тереза была для них авторитетом, но девочки не стеснялись говорить с ней, чувствуя, что сделаны из одного теста. А с Терез они обращались иначе: не позволяли себе дотрагиваться до нее, говорили очень тихо и вообще вели себя так, будто перед ними не человек, а хрупкая фарфоровая ваза. Когда Терез открывала рот, они замирали, вслушиваясь в каждое слово с предельным вниманием.

Терез не говорила ничего примечательного, но Тереза знала, в чем ее секрет. Она умела прямо высказать именно то, что человеку необходимо услышать. А потустороннее звучание ее голоса превращало правду в Правду с большой буквы.

Представившись и поболтав о погоде, девочки уселись на подстилки вокруг волчьей шкуры. Кто-то из них углубился в собственные мысли, кто-то тихонько переговаривался.

Когда все собрались, Тереза оглядела всю группу, приметив, как они сидят, как двигаются, как смотрят, и поняла: она тут самая сильная. Ей здесь нечего бояться. На это она не рассчитывала.

Она знает Терез дольше остальных. Сейчас именно она сидит рядом с нею, а не кто-нибудь другой. Кем бы она была без Терез? Серенькой мышкой, которая крадется вдоль стенки, пытаясь остаться незамеченной. Вероятно. А может быть, и нет. Как бы то ни было, Тереза с нежностью смотрела на членов стаи. Когда малышка Линн чуть не расплакалась и Терез подсела к ней, чтоб успокоить, прошептав что-то на ухо, Тереза не почувствовала ревности.

За исключением Роньи, всем этим девочкам не светит стать школьной Люсией[31]. Некоторые из них полноваты, как Тереза. У половины из них пирсинг на лице. Только у азиатки Беаты черный цвет волос смотрится естественным, в то время как у обеих Анн, Линн и Каролины у корней волос проглядывает натуральный цвет волос.

По-настоящему толстой среди них была только одна девочка — Сесилия. Она прятала формы в мешковатой одежде в стиле милитари. Но другие девчонки тоже предпочитали носить вещи посвободней. Что касается косметики, то тут был большой разброс: от Мелинды, с жирно подведенными глазами и дорисованными в уголках глаз ресницами, до Эрики, совсем ненакрашенной и абсолютно неприметной.

Ронья соответственно выделялась среди остальных. Самая старшая в группе — ей было девятнадцать, — она выглядела так, будто играет в футбольной команде. Худая, с прямыми светлыми волосами, одета в ветровку, на ногах кеды. Версия Терез, только более спортивная и подогнанная под общие стандарты. Ронья была не такой красивой, как Терез, но корону Люсии заполучила бы без проблем. Так вот, значит, кто ел стекло.

Их всех что-то объединяло, но только Тереза смогла уловить, что именно: запах. Все девочки пахли одинаково. Лишь немногие из них пользовались духами, да и те весьма умеренно. Но объединял их другой запах, скрывавшийся под ароматами девичьих тел и духов. Это был запах страха.

Он неизменно сопровождал Терезу на протяжении многих лет, поэтому ей не составило труда сразу его опознать. Сидя в одном автобусе с этими девочками, она бы смогла безошибочно узнать их по этому запаху — чуть горьковатому, чуть сладковатому, с примесью чего-то легковоспламеняющегося. Кокакола, смешанная с бензином.

Однако, когда девочки собрались в кружок и начали делиться самым сокровенным, страх постепенно отступил, а вместе с ним ушел и запах, он больше не сочился сквозь поры.

Обрывки их фраз переплетались, образуя единую мелодию:

«И тут у меня внутри все оборвалось… У мамы новый друг, и он так странно на меня смотрит… Они сказали, что возьмут меня к себе, только если я им заплачу… Он ворвался в дом посреди ночи с ножом в руках… Я пытаюсь изо всех сил… Он так тряс братишку, что у того повредились мозги… Я все время в наушниках, чтобы не слышать этого… Я иду, но мне кажется, кто-то другой идет, а не я… Что я — пустое место, что у меня нет ни шанса… Залезла под кровать, чтобы спрятаться, так глупо… Что я слушаю, как одеваюсь, как выгляжу — абсолютно все… Когда я слышу этот звук, сразу понимаю… Будто меня там вообще нет… Маленькие уколы… Взять и уйти… Только у меня так…»

Тереза обернулась в сторону загона, и в тот же момент волк снова занял свой пост на камне. Он улегся, подвернув под себя лапы и навострив уши, и устремил взгляд на группу девочек, будто следил за ними. Тереза повернулась к остальным и указала им на волка:

— Вон там, видите? Волк смотрит на нас, хочет знать, кто мы. А кто мы с вами?

Голоса смолкли, и все девочки уставились на серого зверя, невозмутимо наблюдавшего за ними. Судя по величине животного, Тереза решила, что это все-таки волчица, а не волк.

— Ведь мы с вами что-то из себя представляем, верно? — продолжила Тереза. — Когда собираемся вместе. Только пока еще не знаем, что именно. Согласны?

Терез, которая все это время сидела, не вмешиваясь в разговоры девочек, и что-то бормотала себе под нос, повысила голос, и слова полились из ее рта, будто песня. Ее взгляд был устремлен внутрь себя, а руки порхали, словно она читала какое-то заклинание. Остальные мгновенно подхватили ритм и начали раскачиваться в такт ее словам.

— Все, кто испуган, должны перестать бояться. Никто из вас ни в чем не виноват. Никто не должен оставаться один. Им нас не заполучить. Не понимаю. Но мы сейчас сильные. Мы. Я — маленькая. Мы — не маленькие. Мы вместе — красный дым. Поэтому они хотят до нас добраться. Но мы не позволим им.

Когда Терез закончила говорить, все сидели в оцепенении, смотря невидящими глазами прямо перед собой. Тишину нарушили три коротких приглушенных хлопка — Ронья зааплодировала.

Достав из кармана рюкзака ножницы, Тереза взяла волчью шкуру и отрезала от нее полоску, которую вручила Линн. Прошептав: «Спасибо», та потерла мехом щеку. Тереза продолжала резать, пока не убедилась, что у каждой девочки есть по частичке шкуры. Некоторые сразу убрали лоскутки в карман, а другие держали их в руках, рассеянно поглаживая мех, будто у них на ладони чье-то маленькое тельце.

— Отныне мы с вами — стая, — провозгласила Тереза. — Если обидели кого-то из вас, значит обидели всю стаю.

Кивая, девочки снова погладили их общую кожу. Вдруг Ронья громко расхохоталась. Согнувшись пополам от смеха, она качалась взад-вперед и махала в воздухе меховым лоскутом. Взглянув на нее, вслушавшись в ее смех, Тереза поняла: нечто похожее она видела в психиатрическом отделении. Ронья — это сложная аббревиатура, за которой кроется диагноз. У нее явно имеется психическое расстройство, только Тереза не может вспомнить, как оно называется.

Придя в себя, Ронья расцеловала кусочек шкуры, а потом завязала у себя на предплечье, помогая себе зубами.

— Ты сказала, мы представляем из себя что-то, только пока сами не знаем что, — обратилась Ронья к Терезе. — Так я скажу тебе, кто мы. Мы — кучка неудачниц, которые сходят с ума по вашим песням. А еще мы опасны. Очень опасны.

10

Последующие недели девочки искали направление. Кроме песен Терез и Терезы, девочек почти ничего не объединяло. Никаких общих увлечений или занятий, лишь ощущение, что им необходимо быть вместе. В остальном это была стая, бродящая без цели.

Каждая из них хотела быть поближе к Терез. Они одновременно опасались ее и почитали, как посланницу небес. Они жадно ловили любое ее слово, впитывали в себя ее голос, если она вдруг начинала петь, были счастливы дышать одним воздухом с ней.

Между собой девочки тоже сплотились. Теперь Тереза все реже чувствовала тот самый запах. Дни напролет страх был их верным спутником, но он отступал, когда девочки собирались вместе.

Воскресные встречи стали для Терезы ее настоящей жизнью, а девочки — ее настоящей семьей. Все остальные дни недели она просто существовала, дожидаясь воскресенья, которое сможет провести со своими.

И все-таки чего-то им не хватало. Ронья твердила, что их встречи — те же групповые психотерапевтические сеансы. Никакая они не стая. Да, пусть у всех есть кусочек шкуры, а некоторые даже пришили его себе на одежду, но куда их стая движется, какие действия собирается предпринять?

На третьей встрече Линн наконец решилась заговорить и рассказала, что иногда притворяется мертвой. Она лишь вскользь упомянула эту деталь, но ее слова получили большой отклик. Оказалось, каждая из девочек тоже играет в такую игру. Вот и нашелся общий знаменатель.

И тогда они начали играть вместе. Лежа в траве рядом с загоном для волков, они брались за руки, закрывали глаза и принимались говорить нараспев: «Трава прорастает сквозь наши сердца, наши тела гниют, поедаемые изнутри червями, мы проваливаемся сквозь землю в полной тишине». Они могли пролежать довольно долго, а когда восставали из своих вымышленных могил, мир казался им гораздо живей.

Терез сказала, что этого недостаточно, ведь они только притворяются. Тереза спросила, что она имеет в виду. «Сама знаешь», — ответила подруга.

Да, она знала. Но раскрыть свои знания другим не могла. Как бы Тереза ни ценила их общность, она пока не решалась безраздельно положиться на девочек, как это делала Терез.

Она бы хотела им все рассказать, показать шрам на животе. Поделиться опытом, поведать о том, как возродилась к жизни, как обострила восприятие, как начала жить настоящим, чего раньше не умела. Рассказать, что теперь она может сидеть с ними рядом и по-настоящему присутствовать. А по дороге домой ощущать пульс жизни в шуршании листвы, в запахе выхлопных газов, в игре красок вокруг.

Но Тереза не решалась. Каждый раз, когда они встречались, приходилось заново находить общий тон, ждать, пока страх не улетучится. Потому что в остальные шесть дней недели девочки вели другую жизнь. Жизнь, где есть родители и одноклассники. Как же трудно оставаться живой! Тереза часто об этом думала и вспоминала, какой была раньше. Все время витающей где-то. Лишь в краткие мгновения между заботами и мыслями она вдруг видела себя — живого человека, который дышит и находится здесь и сейчас. Но эти мгновения быстро заканчивались.

Теперь все иначе. Ей бы хотелось рассказать. Но это слишком опасно. Пока не время.

МЕРТВЫЕ ДЕВОЧКИ

Не позволяй голубым глазам обмануть тебя,

Это же динамитная шашка,

Которой целятся тебе между глаз.

Моррисси. «You Know I Couldn’t Last» («Знаешь, я бы не вынес»)

1

Вышедший в середине мая альбом был сделан на скорую руку. Продюсерам нужно было успеть выпустить диск на волне успеха песни «Лети», поэтому на обработку песен ушла всего пара недель.

Макс пытался завлечь Терез на запись в студию и кнутом, и пряником. Он сулил ей шестизначные суммы, угрожал полицией, психушкой и тем, что спустит на нее псов-журналистов. Ничего не подействовало. То ли его угрозы звучали недостаточно весомо, то ли ей не хватало ума понять, какие беды Макс способен навлечь на ее голову.

Скорее, первое. Девочки, вероятно, сообразили, что Макс не может позволить правде выйти наружу, ведь тогда и ему самому несдобровать. На самом деле он готов подставить шею под удар, но ждет нужного момента. В этот момент он будет уже оченьочень далеко, и единственной его заботой станет вопрос, куда вложить деньги, чтобы получить с них побольше процентов.

Пусть альбом был сделан наспех, публика встретила его появление с большим энтузиазмом. Ни один критик не обошел вниманием недостатки в звучании, но они с лихвой покрывались невероятным голосом Теслы. Аранжировки тоже оставляли желать лучшего, но опять же изначально хорошее качество музыкального материала спасло диск. Без сомнений, на музыкальной сцене появился артист, с которым нужно считаться, и имя этому артисту — Тесла.

Узнав секрет Терез, Макс теперь боялся встречаться с ней лицом к лицу. На письма и звонки она не отвечала, поэтому организовать с ней интервью или фотосессии Макс не мог.

Однако уже через несколько дней после выхода альбома Макс осознал: это не упущение, а, наоборот, умный ход. Журналисты были готовы на все что угодно ради хотя бы одного слова, одного фото новой звезды на шведском музыкальном олимпе. Макс Хансен уже задумался о том, как снабдить их фальшивыми цитатами из фальшивых интервью, но тут вдруг заметил, что общий тон материалов в прессе, посвященных Тесле, изменился. Ее молчание придало ей весомости, ее нежелание появляться на публике — загадочности. Вечерняя газета «Афтонбладет» посвятила Тесле целый разворот, назвав ее самой многообещающей певицей и снабдив статью догадками и спекуляциями на тему, кто же такая Тесла. Другие газеты поспешили выйти с похожими статьями. Ее выступления на передаче «Стань звездой» теперь показались всем выдающимися, и те немногие слова, что Тора Ларссон произнесла за время участия в шоу, тщательно анализировались и истолковывались. Не обладая серьезными фактами, журналисты раздували любую мелочь, создав вокруг Теслы мистическую ауру и подогревая интерес публики. Макс Хансен, сам того не ведая, спланировал все чудеснейшим образом. Практически построил трехступенчатую ракету: сначала полные догадок статьи в газетах, потом выступление на шоу «Споем вместе», а затем… бомба. Он позволит ей взорваться примерно через неделю после выхода в эфир музыкальной передачи из Скансена. И уж если это не заставит продажи взлететь, то он умывает руки.

Однако в его ракете имелся один дефект.

Участие Теслы в шоу «Споем вместе» было назначено на двадцать шестое июня. Ей предстояло выступить в один день с группой Ark. Успех был ей обеспечен. Макс отправил Торе письмо: во сколько и куда прийти. Казалось бы, все устроено, можно и отдохнуть. Но имелось одно «но»: Макс не имел ни малейшего представления, собирается ли девочка явиться на репетицию и спеть потом в прямом эфире программы.

Представители телевизионной сети «Шведское телевидение» требовали от него разрешения связаться с артисткой напрямую, но Макс Хансен сослался на всем известную застенчивость Теслы и сказал, что все контакты — только через него. Но он, разумеется, гарантирует, что Тесла придет и на репетицию, и на прямой эфир. Без проблем!

Другими словами, просто беда!

Пребывая в полной неизвестности, Макс Хансен места себе не находил и был готов на крайние меры.

2

Насколько вообще возможно стать другим человеком, настолько другим Джерри вернулся из поездки в Америку. Он переосмыслил прошлое, иначе взглянул на будущее, и впервые не его жизнь поменяла курс, а он сам сделал нужный шаг.

Это случилось на третий день их визита. Родители Пэрис жили в небольшом домике на окраине Майами. Джерри с Пэрис и Малькольмом поехали за покупками в универмаг «Уолмарт», по сравнению с которым самый большой магазин Нортелье — просто лоток, где продают хот-доги. Если очистить парковку «Уолмарта» от автомобилей, ее наверняка можно будет использовать как посадочную полосу для самолета.

Погода для апреля стояла необыкновенно теплая и влажная. Пэрис сказала, что летом здесь гораздо жарче, но Джерри уже сейчас чувствовал себя будто в тропиках. Когда они, нагруженные покупками, протиснувшись сквозь толпу, вышли из оснащенного кондиционером торгового центра, жара волной окатила Джерри и у него закружилась голова.

Автомобиль они припарковали метрах в двухстах от входа, и, когда они шли к нему по парковке под палящим солнцем, у Джерри подкосились ноги и он упал на колени. Пакеты с едой с шумом стукнулись об асфальт. Наклонив голову, он спрятал ее в ладонях, а по спине у него лился пот. Джерри было стыдно, но подняться он не мог. Вот, опять не справился. Еще одно доказательство того, какой он жалкий тип.

Родители Пэрис очень хорошо его приняли, и Джерри почти забыл, что ради поездки пришлось бросить Терез одну. Его мучила совесть, но как еще он должен был поступить? Он не мог не поехать. И вот теперь, стоя на коленях на раскаленном асфальте, Джерри решил, что Господь покарал его. Врезал ему подзатыльник своей солнечной битой, чтобы он понял, каким ничтожеством является.

Вдруг он почувствовал вес детского тела у себя на спине — Малькольм обхватил его сзади руками и закричал:

— Джерри! Джерри, ты как? Поднимайся, Джерри, прошу тебя!

Звонкий обеспокоенный голосок обдал его прохладой, и Джерри как раз вовремя поднял взгляд, чтобы увидеть, как к нему наклонилась Пэрис и гладит его по щеке. Солнце оказалось прямо у нее за головой, отчего вокруг ее пышной прически создалось сияние наподобие нимба.

— Любимый, ты не ушибся? Ты в порядке?

Джерри выпрямился. Все еще стоя на коленях и щурясь от солнца, он взглянул Пэрис в глаза, и слова вырвались у него сами собой:

— Пэрис, ты выйдешь за меня замуж?

— Да.

— Что ты сказала?

— Да, выйду. Как только ты поднимешься, можем прямиком отправиться к священнику, раз уж ты этого хочешь.

Джерри постепенно смог подняться, но оказалось, что насчет похода к священнику Пэрис пошутила. Да, она с радостью выйдет замуж за Джерри, но уж если организовывать свадьбу, то по всем канонам. Даже если бы Пэрис заявила ему, что готова выйти замуж только на вершине горы Эверест и обязательно в водолазном костюме, Джерри тут же стал бы придумывать, как это осуществить. А уж традиционная свадьба — что может быть проще?

Вернувшись в Швецию, они принялись планировать торжество. Решили, что поженятся в середине июля в Майами, раз уж все родственники будут только со стороны невесты. Джерри нравилось обдумывать детали, хотя, по сути, это уже было дело техники. Все самое важное случилось на парковке универмага «Уолмарт».

Джерри уже приходилось опускаться на колени, как в физическом, так и в моральном плане. Но при этом еще ни разу в жизни никто не обнимал его и не просил с искренним беспокойством: «Поднимайся, Джерри, прошу тебя!» Никто не гладил его по щеке, называя любимым и спрашивая, в порядке ли он. Никому не было дела, поднимется он на ноги или нет.

Но там, на дымящемся асфальте, случилось чудо. Разве мог Джерри остаться тем же человеком после этого? Его будущее теперь выглядело светлым, а кошмарное прошлое он готов был принять лишь за то, что оно привело его к сегодняшнему радостному моменту.

Если бы Ингемар Стенмарк не участвовал в тех соревнованиях, Джерри бы выступил перед классом, и дальше все сложилось бы иначе, но тогда бы он не взял на себя заботу о Терез. Если бы его отец не нашел малютку в лесу, если бы эта малютка потом не убила его родителей, Джерри не жил бы сейчас вместе с Терез. Если бы он не играл на гитаре, если бы не наткнулся на тот кошелек, если бы Терез не была столь агрессивной… Но в итоге цепочка событий привела его к Пэрис и к тому, что он предложил ей руку и сердце. А значит, все было не зря.

Возможно, обретенное счастье заставило Джерри глядеть на все в розовом свете, и даже связанные с Терез трудности перестали беспокоить его. Кажется, она тоже нашла свое место. Общается с подружками, приспособилась к тому, как живут обычные люди.

Единственное, что омрачало безоблачное небо над головой Джерри, — пройдоха Макс Хансен. Прошла неделя, после того как Джерри вернулся из Америки, и агент снова появился у него на пороге. Вился ужом, уговаривая заставить Терез прийти на запись в студию. Говорил, иначе раскроет ее секрет. Джерри спросил у сестренки, хочет ли она пойти, но та отказалась. На том Джерри и успокоился, но Макс Хансен не унимался. Тогда Джерри сменил номер домашнего телефона, переключившись на номер, не указанный в телефонном справочнике.

Когда альбом вышел, телефон в квартире Джерри начал разрываться от звонков. Журналисты каким-то образом выведали номер и просили к телефону Теслу или Тору Ларссон. Джерри отвечал, что не понимает, о ком они. После пяти таких разговоров Джерри выдернул шнур из розетки, выкинул телефон в мусоропровод и завел еще один мобильный.

В конце мая на имя Джерри пришло письмо. В конверте он обнаружил десять новеньких купюр по тысяче крон и записку, в которой в ожесточенных тонах сообщалось, что он получит еще двадцать штук, если заставит Терез появиться в Скансене утром двадцать шестого июня. Джерри тут же связался с Максом, пойдя на его условия.

Отложив эти десять тысяч крон на свадьбу, Джерри спросил у сестренки, собирается ли она пойти на телешоу. Она пока не решила, узнал Джерри и на том успокоился. А что ему было делать? Засунув в мешок, взвалить ее себе на плечи и отвезти в Скансен? Ему оставалось скрестить пальцы, помолиться и надеяться на лучшее.

В последнее время его общение с Терез ограничивалось чисто бытовыми вопросами. У нее своя жизнь, у него — своя. Он продолжал закупать детское питание и оплачивать счета, но все больше времени проводил дома у Пэрис и Малькольма, предоставив Терез самой себе.

Благодушный настрой успел настолько повлиять на Джерри, что когда он в конце мая случайно услышал о жестоком убийстве владельца магазина, то лишь подумал: еще одна трагическая история, которая, перемены ради, на этот раз не имеет к нему отношения.

3

Вскоре после выхода диска Макс Хансен прислал Терезе электронное письмо: «Прочти и поразмысли. Двадцать шестого июня. Сообщи, когда решишь». К сообщению прилагались газетные статьи об убийстве Леннарта с Лайлой, документы о наследстве, данные на Анжелику Тору Ларссон, и копия анкеты, которую Терез заполняла для шоу «Стань звездой».

Макс Хансен хотел показать, что у него имеется полная подборка. То, что он владеет информацией, было само по себе не новостью, но желаемого эффекта он добился. Одним лишь щелчком мышки Макс мог все разрушить, и эта мысль впервые по-настоящему напугала Терезу. Она написала Терез длинное письмо, где предлагала различные сценарии, описывала их возможности, сделав в итоге вывод, что лучше всего будет, если Терез все-таки появится в Скансене в назначенный день. Так они хотя бы выиграют время, смогут обдумать, что предпринять дальше.

Что именно предпринять — очевидно. Осталось лишь придумать, как подобраться к Максу поближе, чтобы осуществить свой замысел и уйти незамеченными. У Терезы чесались руки. Владелец магазина появился у нее на пути по воле Терез, она нехотя сделала то, что сделала, и удовлетворение пришло к ней лишь намного позже. С Максом Хансеном все обстояло иначе. Она ждала с нетерпением. На этот раз она насладится процессом с начала и до конца. Если, конечно, у них все получится.

В последнее время у Терезы начало покалывать в подушечках пальцев неприятным образом, а иногда будто сосало под ложечкой. Яркая картинка жизни помутнела от образов, непрошеными гостями занявших ее мысли. Сидя в автобусе, она могла уставиться на чей-нибудь затылок, представить, что у нее в руках подходящее орудие и что она сейчас нанесет удар. Как-то вечером она осталась одна в читальном зале и тут же придумала, как убить библиотекаря. Нужно заказать у нее редкую книгу, спуститься вслед за ней в хранилище. Кирпич или обрезок трубы. Раз — удар по голове. Два — удар. Еще и еще, потом вскрыть череп и увидеть красный дым. Ощутить его вкус, вдохнуть его. Тереза по-прежнему исправно выкидывала по три таблетки антидепрессантов в день. Ей выписали новый рецепт, и она продолжала выкидывать лекарство. Она сходила на контрольную встречу с врачом психиатрического отделения и очень удачно сыграла свою роль. Ее признали здоровой и сказали, что к началу лета она может прекратить прием лекарств.

Разумеется, она понимала: ее нормальное поведение не связано с тем, что она здорова в обычном понимании этого слова. Она чувствовала себя уверенно, в ладу с самой собой. Да, ее устраивает и она сама, и ее нынешняя жизнь. Чудесно, психиатр ставит ей отлично. Но в чем причина высокой оценки, знает лишь она и ее подруга Терез: она — убийца, она — одинокий волк, и мнение людей ее больше не волнует.

Расскажи она об этом приветливому врачу в ее симпатичном кабинете, ее бы точно не признали здоровой, а скорей всего, заперли бы в палате с решеткой на окнах на неопределенное время. Тереза понимала, что не может назвать себя здоровой в общепринятом значении, но была здорова в своем особом понимании, а это главное.

Ее беспокоило только… воздержание.

Дело зашло настолько далеко, что она могла сидеть на кухне и наблюдать, как ее брат Улоф запихивает в себя бутерброды один за другим, читая какой-нибудь посвященный компьютерным играм журнал, изучать его затылок, представляя, в какое место лучше всего нанести удар мраморной скалкой. Как-то раз Мария заболела и осталась дома. Она лежала на диване, прикрыв глаза и слушая старые песни в исполнении Дина Мартина, а Тереза смотрела на мать, поглаживая пальцами рукоятку кочерги.

Вот такие с ней происходили вещи.

Пусть настроение у нее было отличное, пусть Дин Мартин пел: «Братишка, за мысли в тюрьму не сажают», но она бы с удовольствием избежала подобных фантазий. Однако они упрямо теснились у нее в голове, не давая покоя.

Насчет Макса Хансена девочки так ничего и не решили. В воскресенье Тереза, как обычно, заехала за подругой в Сведмюру, и они отправились на остров Юргорден. До двадцать шестого июня оставалось еще чуть больше двух недель. Тереза каждое утро проверяла новости в интернете, опасаясь, что Макс уже все выложил. Но пока все было тихо. Ненадолго, как подсказывала Терезе интуиция.

Всю дорогу в метро и автобусе девочки провели за разговорами. Они были вынуждены перейти на шепот, потому что теперь вокруг стало гораздо больше народу. Они постановили, что дадут Максу свое согласие. А уж придет ли Терез на самом деле, они еще посмотрят. Тереза не собиралась работать на Макса и уговаривать подругу поступить так, как угодно ему.

Как обычно, девочки прибыли на место раньше остальных. Подойдя к загону для волков, они увидели, что на их привычном месте расположились три парня. Так уже бывало и раньше: их место оказывалось кем-то занято, но девочки решали эту проблему все вместе. Они пилили незваных гостей взглядами, пока те не убирались восвояси.

Парням было лет по двадцать. Ни подстилок, ни пива, ни музыкального центра у них с собой не было, поэтому Тереза предположила, что долго они тут не задержатся. А пока они с Терез расстелили покрывала чуть поодаль и сели, продолжив разговор.

Вдруг над ними выросло три тени. Девочки так увлеклись беседой, что не заметили, как парни обступили их. Подняв голову и сощурившись от бьющего в глаза солнца, Тереза тут же поняла: что-то не так. А затем она отчетливо ощутила запах угрозы. Парни стояли, засунув руки в карманы мешковатых спортивных курток. Они заняли позиции таким образом, что перегородили девочкам путь к отступлению, зажав их у ограды.

Стоящий посередине парень опустился на корточки. Под тонкой материей его штанов Тереза различила контуры накачанных мускулов. Его руки были толщиной с ее ляжки.

— Приветик, — сказал он и кивнул Терез. — Ты ведь Тесла, верно?

Терез совершенно не испугало поведение парней.

— Это мы. Я пою, Тереза пишет тексты, — привычно объяснила она.

— Ну да, ну да, — закивал парень. — Ведь ты такая милашка. На кой черт тебе бы иначе понадобилось это недоразумение природы, — усмехнулся он, толкнув Терезу в плечо, будто она — досадливая помеха.

— Я не понимаю, — произнесла Терез.

— Так оно и видно, что ты вообще не очень-то догоняешь.

— Что вам нужно? Уходите! — выпалила Тереза. — Мы ничего вам не сделали.

— Эй ты, заткнулась! — приказал парень, ткнув в сторону Терезы пальцем. — Я не с тобой разговариваю.

С этими словами он подал знак одному из друзей, и тот присел на корточки рядом с Терезой.

Он оказался так близко к ней, что Тереза ощущала его запах изо рта с примесью жидкости для полоскания. Парень поднял свои огромные ладони, продемонстрировав, каким оружием располагает. Интеллектом он явно не блистал и вообще слегка походил на умственно отсталого. Тереза не сомневалась: он сделает все, как ему прикажут. Краешком глаза она заметила, что вдалеке на дороге показались другие девочки.

— Ты хорошо поешь, — произнес нависающий над Терез парень. — И через пару недель будешь тут выступать, разве нет? — спросил он, указывая на Скансен. — Разве нет? — повторил он с ударением на каждом слове, потому что Терез молчала.

Еще когда парни окружили их, Тереза подумала о Максе Хансене, но отмела свою догадку, уж слишком жестко с его стороны. Значит, она все-таки права. Он нанял бандитов, чтобы добиться эффекта, какого не мог добиться своими угрозами.

Терез продолжала молчать, и тогда парень схватил ее под руки, поднял без всякого усилия и прижал к ограде. Ее лицо было на одном уровне с его лицом, а ноги болтались в воздухе сантиметрах в двадцати от земли. Тереза попыталась подняться, но охранявший ее горилла положил лапищи ей на плечи и прижал, пофыркивая, будто успокаивал лошадь. Девчонки, завидевшие их издали, перешли на бег, но им оставалось еще метров сто.

Парень тряхнул Терез, снова прижав ее к ограде так, что послышался металлический звон.

— Разве нет?

В ответ Терез обнажила десны.

— Рычи сколько угодно, — рассмеялся парень. — Ну что, сделаешь, как я скажу? Отвечай!

Он затряс Терез так, что ее голова ударялась о металлическую сетку. Слезы ярости навернулись Терезе на глаза. Она вцепилась в руки удерживающего ее парня, но ему хоть бы хны. Она готова была кричать, царапать, драться до последней капли крови, но ей даже не дают подняться на ноги. Невыносимо!

— Да! — закричала она. — Да, она придет! Отпусти ее!

— Мне нужно, чтоб ты сама это сказала, малютка, — произнес парень. — Ну что, сделаешь, как я тебя прошу? Вежливо прошу!

Тут к ним подбежали две Анны, Миранда, Сесилия и Ронья. Третий парень, до этого просто стоявший рядом, перегородил им путь со словами:

— Тише, тише. Стоим тут и спокойно ждем.

Ронья попыталась врезать ему по коленной чашечке, но промахнулась, и парень схватил ее и повалил на траву. Оставшиеся четыре девочки остановились в нерешительности, глядя на Терез, которая кивнула и проговорила:

— Да, я буду петь.

Через мгновение ее челюсть сомкнулась вокруг брови качка. Прорезавший воздух вопль заставил всех замереть. Друзья качка с открытым ртом уставились на происходящее у ограды. Парень завертелся, будто в танце, пытаясь оторвать девчонку от себя. Ему удалось это сделать лишь ценой кусочка своего тела.

Терез выплюнула что-то на землю, а парень продолжал держать ее на вытянутых руках, пока кровь заливала ему глаз.

Взвыв, словно раненое животное, качок со всей силы швырнул Терез об ограду. Она мягко ударилась об эластичную решетку и сползла вниз. Парень собрался пнуть ее в живот, но другой успел его остановить:

— Эй, нас просили поосторожней!

Сдержавшись, качок зажал ладонью разорванную бровь и довольствовался тем, что носком ботинка перевернул Терез на спину, после чего схватил ее одной рукой между ног и прошипел:

— Постерегись! Я еще, может быть, вернусь, чтобы основательно с тобой поразвлечься.

А потом они ушли. В спины им неслись проклятья и пустые угрозы, в основном со стороны Роньи и Терезы, но они спокойно ушли. Девочки сгрудились вокруг Терез, у которой треснула губа. Ее рот был полон слюны и крови, и она извивалась под этой массой рук, тянущихся к ней, чтобы погладить, вытереть, поддержать.

— Прекратите меня трогать, — закричала наконец она, закрыв ладонями лицо.

Только тогда все убрали руки и остались стоять рядом, не зная, чем помочь.

— Черт! Гребаные подонки! — негодовала Ронья. — Ведь нас было больше, чем их!

Оторвав одну из нижних веток дерева, она начала хлестать ею ствол, изрыгая ругательства и трясясь, будто в судорогах. Тереза решила, что сейчас все закончится форменной истерикой, но уже минуту спустя Ронья отбросила ветку в сторону, постучала по голове кулаками, опустила руки и с силой выдохнула. За это время успели подтянуться остальные девочки. Они наблюдали за этой вспышкой гнева, повесив голову. Кое-кто стоял, поглаживая кусочки волчьей шкуры, будто они утешали самих себя, просили прощения. Ронья, руки которой еще дрожали, наконец уселась на покрывала.

— Разве нет? — угрюмо сказала Тереза.

Они уже несколько раз обсуждали, что им нужно провести вместе целые выходные, и сейчас стало ясно: это совершенно необходимо. Они могут сколько угодно называть себя волчьей стаей, но, когда понадобилось выступить сплоченно, как настоящая стая, они все разделились, снова превратившись в маленьких испуганных девочек. Больше нельзя такого допустить.

У родителей Беаты была дача неподалеку от Окерсберги. Переселиться туда семья собиралась не раньше июля, поэтому сейчас дом пустовал, а Беата знала, где хранится ключ. Проблема лишь в том, что от ближайшей остановки автобуса до дачи не меньше пяти километров. Однако оказалось, что у Анны Л. и Роньи есть права, а у Анны — даже собственная машина.

Им не приходило в голову, что у кого-то из них могут оказаться права. Но теперь девочки явно оживились, почувствовав себя независимыми. Им есть куда поехать, и они придумали, как туда добраться. Когда они вместе, их возможности гораздо шире, чем у каждой по отдельности.

Тереза сидела рядом с Терез настолько близко, насколько могла, не задевая ее. А девочки тем временем начали планировать поездку: во сколько выехать, брать ли спальные мешки, какой купить еды и так далее. Казалось, Терез уже и забыла об инциденте с тремя парнями, и только ее разбитая губа напоминала о стычке. Она не вмешивалась в обсуждение, пока не зашла речь о еде. Услышав слова «макароны» и «молоко», Терез сказала:

— Я такое не ем.

Как обычно, стоило Терез открыть рот, все умолкли и обернулись к ней. На лице некоторых девочек читалось смущение, будто они стыдились, что на несколько минут забыли о ней.

— А что ты ешь? — спросила Сесилия.

— Еду в баночках. На них написано «Семпер» или «Нестле».

— Ты имеешь в виду детское питание? Но почему его?

— Я маленькая.

— Хорошо, мы все купим, — заверила подругу Тереза. — Это не проблема.

На какое-то мгновение девочки замолчали, переваривая новую информацию. Потом Линн подняла голову, осмотрелась и с необычной твердостью в голосе произнесла:

— Тогда мы все будем это есть.

Все с облегчением заулыбались — решение найдено. Теперь нужно было спланировать, сколько баночек купить, какой фирмы и кто сможет это сделать.

К концу встречи все было решено. Вечером в следующую пятницу они поедут на метро, затем на электричке, а потом на шестьсот двадцать первом автобусе до Окерсберги. Оттуда Анна по очереди перевезет их небольшими группами до домика на озере Трастшё. Они возьмут спальные мешки, будут два дня есть детское питание и станут настоящей стаей.

Девочки ушли, помахав на прощание, а Тереза с Терез остались сидеть на покрывалах. Тереза встала и, походив вокруг, нашла кусочек плоти, который Терез вырвала зубами из брови качка. Она втоптала его в землю, утрамбовав ботинком. Затем снова села рядом с подругой.

— Как думаешь, все пройдет хорошо на следующих выходных? — спросила она.

— Да, будет хорошо, — ответила Терез. — Они перестанут бояться. Как ты.

Терезе пришлось довольно долго ждать, прежде чем Терез повернулась и посмотрела внутрь загона. Воспользовавшись тем, что подруга не смотрит в ее сторону, Тереза быстро наклонилась к ней и поцеловала в щеку.

— Прости, — сказала она. — Спасибо.

4

«Имена всех персонажей вымышлены».

Во вторник вечером накануне выпускного Тереза стояла в ванной перед зеркалом и пыталась найти себе второе имя. Она выросла Терезой, тысячи раз к ней обращались, называя этим именем, но действительно ли ее так зовут?

Ей и раньше приходили в голову подобные мысли, но сейчас они снова возникли после звонка Юханнеса. Он опять сказал, что она странно себя ведет, наверняка у нее не все в порядке, поэтому он хочет встретиться и поговорить. Раз за разом он повторял ее имя, пока Тереза не почувствовала, что он обращается к какому-то другому человеку. Она больше не Тереза. Но трубку она повесила с неприятным ощущением, что Юханнес прав. Она действительно запуталась, потерялась. Точнее, это произошло с той Терезой, с которой пытался поговорить Юханнес. А она теперь другая. Как ее теперь зовут?

Тереза вглядывалась в свое лицо, ища на нем подсказку. Ей показалось, что ее глаза в буквальном смысле отвердели. Будто стекловидное тело перестало быть гелеподобным, студнеобразным веществом, а превратилось в стеклянный шар, твердый и непроницаемый.

— Ты чуднaя, — сказала она своему отражению. — Твердая и чуднaя.

Ей нравились эти слова. Она хотела бы, чтоб они подошли ей, как красные ботинки. Чтоб они обволокли ее, стали ею.

— Чуднaя. Твердая. Чуднaя. Твердая. Чурд… Урд!

Тело тут же отозвалось, хотя голова не вспомнила. Откуда она знает это слово, где его слышала? Тереза подошла к компьютеру, чтобы посмотреть в Википедии.

Урд — в германо-скандинавской мифологии одна из трех норн — волшебниц, наделенных чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. «Урд» значит «прошлое» или «судьба».

«Имена всех персонажей вымышлены. Мое имя — Урд».

Она не станет представляться этим именем. Просто будет знать, что она — Урд. Новое имя укрепит ее и устранит все сомнения точно так же, как это делают ее новые ботинки.

«Урд!»

В среду Тереза мысленно отсутствовала на выпускном. Легкие летние платья, щебет голосов, фальшивые песенки, слезы из-за расставания на целое лето — все это не имеет никакого отношения к Урд. Поэтому в мыслях она была далеко. В мыслях она была со стаей.

5

В пятницу вечером Тереза приехала в Сведмюру за Терез, и они отправились по спланированному маршруту. В электричке к ним присоединились несколько девчонок, остальные уже ждали на остановке автобуса. Когда они все вместе сели в автобус номер шестьсот двадцать один, не хватало лишь Малин и Сесилии.

Как и договаривались, Анна Л. приехала на машине и стала перевозить девочек от остановки к даче небольшими группками. В ее тесном, насквозь проржавевшем автомобиле почти невозможно было разговаривать — такой стоял грохот. В глушителе и днище зияли дыры. Анна объяснила, что купила машину по интернету всего за три тысячи крон.

Когда Беата рассказала про дачу, Тереза представила себе вовсе не то, что в итоге увидела. Втиснутый посреди елового леса домик столько раз надстраивали и перестраивали, что он превратился в полноценный загородный дом, пусть пропорции несколько удивляли, а количество декоративных деталей резало глаз.

Ближайшие соседи жили в полукилометре отсюда. На спускавшемся к озеру пригорке спилили деревья и выкорчевали пни, так что от дома к кромке воды вела широкая просека, заканчивающаяся мостками.

Ронья уехала за Малин с Сесилией, которых привез следующий автобус, а остальные девочки во главе с Беатой отправились исследовать участок. Старый гараж перестроили в мастерскую, где поместили два верстака. Беата рассказала, что здесь ее отец проводит практически все свободное время. Вот откуда по всему дому столько причудливых украшений. Папа может с удовольствием потратить неделю на то, чтобы изготовить полный мелких деталей и ужасно уродливый фриз, лишь бы не общаться с мамой.

Выходя из мастерской, Тереза обратила внимание на полусгнившую дверь. Казалось, ее бросили посреди полянки, и она наполовину вросла в землю. Подойдя поближе, она убедилась, что это вход куда-то, поскольку имеется дверная коробка. Ржавая ручка двери поросла мхом.

— Это погреб, — пояснила Беата. — Жутковатое место.

Тереза взялась за ручку и потянула. Стоявшая рядом Терез принялась помогать. Им пришлось подналечь, чтобы вырвать дверь из цепких объятий травы и корней, но в итоге она распахнулась, обдав девочек затхлым запахом земли, железа и разложения. Ни секунды не колеблясь, Терез спустилась по ступенькам, ведущим внутрь погреба, и скрылась в его глубине.

— Эй! Ты куда? — крикнула ей вслед Тереза.

Тишина в ответ. Сглотнув слюну, Тереза тоже спустилась по ступенькам. Проем был настолько узким, что ей пришлось пригнуться. Под землей было заметно холоднее. Когда глаза привыкли к темноте, Тереза, к своему удивлению, поняла, что находится в довольно большом помещении. Она могла стоять, выпрямившись в полный рост, и до каждой стены было не меньше двух метров.

— Здесь хорошо, — послышался голос Терез из самого темного угла.

Тереза шагнула на звук голоса, зрачки расширились еще больше, и она смогла увидеть, что Терез сидит на деревянном ящике, оперевшись спиной о стену. Ящик был продолговатый, поэтому Тереза смогла присесть рядом. Когда она взглянула в сторону двери, ей вдруг показалось, что внешний мир отдалился.

— Что ты имела в виду, сказав, что тут хорошо?

— Ты знаешь.

Из внешнего мира до них доносились голоса других девочек. Одна за другой они тоже спустились в сырой и холодный погреб. Входя, они автоматически переходили на шепот. У Софии на связке ключей болтался небольшой фонарик, и она осторожно поводила узкой полоской голубого света вокруг себя.

Каменные стены погреба сочились влагой. В углу рядом с дверью валялись брошенные в кучу инструменты: дерево сгнило, а металлические части проржавели. Из плотно утрамбованного земляного пола то тут, то там торчали какие-то омерзительные белые ростки, но в остальном Тереза тоже находила эту помещение очень… хорошим.

София посветила фонариком на продолговатый ящик, и Тереза увидела, что на нем выцветшими красными буквами написано: «Осторожно! Взрывчатое вещество!» У девочки перехватило дыхание.

— А тут у вас что, динамит? — спросила она у Беаты.

— Не-а. К сожалению, нет. Раньше тут хранили картошку.

А что было внутри до этого, я не знаю.

Тереза разочарованно наморщила нос. У нее не имелось никакого особого плана, но сама мысль о том, чтобы вдруг сделаться хозяином запаса взрывчатки, была очень привлекательной.

— Черт, как жаль! Только подумайте, если б у нас имелся динамит! — разделила ее эмоции Миранда.

Все на мгновение замолчали. Девочки стояли в темноте, вдыхая плесневелый воздух, и каждая подумала о том, как могла бы применить вещество, способное заставить все вокруг взлететь на воздух.

— Эй! Вы куда подевались? — послышался сверху голос Роньи.

Уже через минуту Ронья с Малин и Сесилией тоже спустились в погреб. Вот теперь они все вместе. Прикрыв глаза, Тереза ощутила присутствие других тел, услышала их дыхание, биение пульса, почувствовала их общий запах, который изгнал из погреба сырость. Она глубоко вдохнула через нос и выпрямила спину.

— Закройте дверь, — попросила Терез.

«Сейчас запищат, — решила Тереза. — Им холодно, страшно, противно или еще что-нибудь». Но никто не запротестовал. То ли девочки тоже прониклись духом общности, то ли не смели перечить Терез, но возражений не последовало, когда Анна С. вместе с Малин захлопнули тяжелую дверь и в погребе воцарилась кромешная тьма. Тереза открыла глаза и снова закрыла — разницы никакой.

Хотя нет. Разница была. Проведя в полной темноте некоторое время, Тереза почувствовала, что остальные девочки стали ближе к ней, будто их тела растворились в этой мгле и проходят сквозь ее собственное тело. Она слышала их, она ощущала их вкус. Они превратились в единое существо весом в несколько сот килограммов, которое дышало, выжидало.

— Мы — мертвецы, — произнесла Терез, и послышался едва различимый вдох десятка ртов, когда сердце девочек остановилось, внемля ей. Она озвучила это. Теперь это правда.

— Мы в темноте. Мы под землей. Нас никто не увидит. Нас нет. Малышка тут. Малышка родилась из земли. У Малышки открылись глаза. И рот. Малышка запела. Потом умерла. И снова родилась. Малышка тут. Смерти тут нет.

С последними словами Терез девочки выдохнули в унисон. Поднявшись на ноги, Тереза протиснулась между телами. Ей потребовалось упереться в дверь спиной, чтобы открыть ее. Лучи солнца проникли вовнутрь.

Девочки вылезали из погреба по одной и щурились от мягкого вечернего света. Молча глядя друг на друга, они разбрелись по участку, собравшись небольшими группками.

Минут через пять будто волна прошла по воздуху, захватив каждую из них и окунув в радость. Линн нашла рано созревшую землянику и принялась насаживать ее на соломинку. Скоро к ней присоединились еще несколько девочек. Ронья наткнулась на сдувшийся футбольный мячик и начала перебрасываться им с Анной Л. и Софией. Все чем-то увлеченно занялись.

Тереза сидела на колоде для рубки дров и наблюдала за девочками. Она позабыла о Терез, которая только сейчас вышла из погреба и, прищурившись, смотрела на остальных. Тереза подошла к ней и окликнула по имени.

Терез не отвечала. Взгляд у нее был мрачный. Ее глаза прищурились не от яркого света, а сузились от злости.

— В чем дело? — спросила Тереза.

— Они не понимают.

— Чего именно?

— Ты знаешь.

Тереза нерешительно кивнула. Вот она стоит рядом с Терез и делит с ней особое знание. Так впредь и будет. Только это неправда.

— Нет, вообще-то, не знаю, — призналась она. — По-моему, нам всем вместе было очень хорошо под землей. Ты что-то с нами сделала. Там что-то произошло.

— Да, всем вместе, — согласилась Терез и посмотрела на носящихся по участку девчонок. — А не по одной, как сейчас. Не Сесилии. Не Ронье. Не Линн. Не Малин… — она продолжила перечислять имена, пока не назвала всех. — Не тебе, — закончила она.

— И что же нам делать?

— Пойдем.

Терез развернулась и снова спустилась в погреб. Тереза последовала за ней.

Когда они вернулись в дом, девочки уже распаковали провизию и рассортировали баночки с детским питанием согласно содержимому. Разные варианты пюре из овощей пользовалось популярностью у всех, но никто не горел желанием пробовать мясное пюре, поэтому девочки в шутку поссорились из-за баночек, а потом давали попробовать свое пюре, протягивая друг другу ложечки.

Девочки уселись в кружок на полу, и Тереза присоединилась к ним, а Терез села за стол в одиночестве, открыла баночку с мясным пюре и засунула внутрь ложку, не проронив ни слова. Радостное возбуждение поулеглось, и девочки осторожно косились на Терез, которая с безразличным выражением лица поглощала серо-коричневую массу, опустошив две баночки подряд.

Тереза, хоть и просидела с подругой в погребе, разговаривая до тех пор, пока они не пришли к согласию, подобного ее поведения тоже понять не могла. Она еще ни разу не видела Терез вот такой и только собралась поведать остальным, о чем они договорились, как Терез взорвалась.

Встав из-за стола и взяв в каждую руку по баночке, она швырнула их в стену.

— Пожалуйста, не надо, — попросила Беата.

И тут Терез закричала. Она издавала единственный пронзительный и чистый звук. Эффект был таким, будто зубные сверла запихали не в рот, а в уши. Девочки обхватили руками голову. Голос Терез поднялся на октаву, так что высокие частоты пробирали до костей. Сжавшись от испуга, девчонки ждали, когда это закончится.

Крик оборвался настолько внезапно, что последовавшая за ним тишина облегчения не принесла. Опустив руки, девочки взглянули на Терез и увидели, что она сидит за столом, а по щекам у нее текут слезы. Никто не решился подойти и утешить ее. Терез медленно поднялась из-за стола, выдвинула один из кухонных ящиков и среди лежавших там инструментов выбрала шило. Она воткнула его себе так глубоко в правое предплечье, что шило застряло и осталось торчать. Потом она вытащила его, и показалась кровь. Переложив шило в правую руку, она обхватила его ладонью, уже испачканной кровью. Терез вогнала шило себе в левое предплечье, показала девочкам, как оно торчит, а потом выдернула. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Лишь слезы продолжали катиться по щекам.

Вероятно, Терез повредила криком связки. Когда она заговорила, ее голос звучал настолько глубоко, что просто не мог принадлежать этому хрупкому телу.

— Вы не понимаете, — произнесла она. — Это не должно чувствоваться.

Отложив шило в сторону, она вышла из кухни.

Девочки остались сидеть на полу. Кто-то поправил опрокинутую баночку с детским питанием, кто-то поднял оброненную ложку. Те, кто заплакал, увидев слезы Терез, осторожно вытирали лицо. Тереза ощутила исходящий от них запах — запах стыда. Они испытывали чувство вины, толком не понимая, откуда оно взялось и что они сделали не так.

— Пойду помогу ей, — объявила Тереза, поставив баночку с абрикосовым пюре на пол и поднявшись на ноги.

— Каким образом? — шепотом спросил кто-то из девочек.

— Нам нужно кое-что сделать.

Когда Тереза вышла из дома, Терез уже тащила из сарая лопату. Они молча прошли мимо друг друга. В сарае Тереза взяла еще одну лопату и спустилась к озеру.

Солнце уже почти село, но его краешек еще виднелся над горизонтом, освещая небо пурпурным заревом, когда девочки начали копать. Руки Терез были залиты наполовину засохшей кровью. Когда мышцы напрягались, слышался хлюпающий звук и из маленьких, но глубоких ранок появлялись новые капли крови. Если ей и было больно, то на лице это никак не отражалось.

Отец Беаты добросовестно расчистил просеку, поэтому девочки без труда избавились от верхних слоев торфа и песка, выкопав яму глубиной тридцать сантиметров и площадью метр на два. А потом начался слой из камней. Тут подоспели остальные девчонки. Эрика нашла в гараже еще одну большую лопату, а Каролин с Малин обнаружили по маленькой садовой лопатке. Все принялись помогать, не задавая лишних вопросов. Когда попадались булыжники побольше, Беата с Малин вытаскивали их ломом наверх. Яма росла на глазах.

Терез работала, не глядя по сторонам. Ее губы беззвучно двигались, будто она что-то шепчет себе под нос. Когда глубина ямы достигла полутора метров, Тереза остановилась и спросила:

— Ну что, хватит?

Кивнув, Терез кинула лопату на край ямы, а затем легко выбралась наружу. Терезе, чтобы вылезти, потребовалось загнать лопату поглубже в землю и использовать в качестве ступеньки. Собравшись у ямы, девочки с ясностью увидели, что именно они выкопали — могилу. Тесно сгрудившись вокруг нее, они смотрели вниз, словно участвуя в похоронах, где не хватает лишь самого главного.

— Ну и кого мы собираемся хоронить? — поинтересовалась Ронья.

Сумерки успели сгуститься, а фонарик имелся только у Софии, поэтому Тереза повернулась к ней и попросила принести из погреба тот самый ящик. Сесилия отправилась вместе с Софией. Остальные девочки тоже получили задания: отыскать молоток, сбегать за гвоздями и веревкой.

Ящик из-под взрывчатки по размерам действительно походил на небольшой гроб. С торцов даже имелись кольца для веревки, укрепленные металлическими пластинами. Открыв крышку, Тереза высыпала из ящика несколько усохших картофелин и землю. Постучав по стенкам ящика кулаком, она убедилась, что грубо стесанные планки в хорошем состоянии — они выдержат. Девочки вернулись с молотком, гвоздями и веревкой.

Тереза осмотрела всю группу. Многие переминались с ноги на ногу. Их сосредоточенные лица бледно светились в сумерках.

— Кто хочет быть первым?

Кто-то из них, наверное, думал, что все понарошку, кто-то ожидал чего-то другого, кто-то все сразу понял, но до конца не поверил. Поэтому, когда слова были произнесены, к Терезе повернулись бледные овалы лиц с расширившимися от ужаса глазами.

— Не-ет, — качали головой девочки.

— Да, — сказала Тереза. — Именно этим мы сейчас и займемся.

— Но зачем?

— Так надо.

Некоторые решились подойти и потрогать «гроб», представили себя запертыми в этом тесном ящике, между неумолимых прочных планок. Некоторые достали кусочки волчьей шкуры и сжали их в ладонях или бессознательно засунули в рот, посасывая и набираясь смелости.

— Я хочу, — шагнула вперед Линн.

Вздох облегчения пронесся среди остальных, а Тереза указала ей на ящик. Линн села внутрь, обхватила коленки руками и спросила:

— И что дальше?

— Мы заколотим крышку, — объяснила Тереза. — Опустим гроб в могилу. Засыплем землей. И ты будешь там лежать.

— Как долго?

Терез все это время стояла в стороне, но теперь шагнула в центр, подошла к Линн и чужим мрачным голосом произнесла:

— Пока ты не умрешь.

— Но я не уверена, что хочу умереть. Прямо сейчас, — ответила Линн, еще крепче стиснув коленки.

— Пока не умрешь, но будешь способна кричать, — добавила Терез. — И тогда кричи.

— А если вы не услышите?

— Я услышу.

Линн была такой маленькой, что без труда поместилась в ящик. По сторонам от нее еще оставалось сантиметров десять, а над головой — и все двадцать. Она сложила руки крестом на груди и закрыла глаза. Остальных девочек будто парализовало. Тереза сама закрыла ящик крышкой и вбила по гвоздю с каждого угла. Затем она отрезала от мотка веревки два куска по пять метров и бросила их Каролин и Миранде:

— Проденьте их в кольца и опустите гроб в могилу.

Девочки послушно принялись за работу, но, когда они уже стали опускать ящик в яму, Анна Л. разволновалась и, заламывая руки, стала причитать:

— Это точно хорошая идея? Разве можно так?

— Это хорошо. Очень хорошо, — сказала Терез.

Анна Л. кивнула и замолчала, но ее руки продолжали метаться, будто два загнанных зверька. Каролин с Мирандой опустили ящик на дно ямы и остались стоять, держа концы веревок. Тереза показала им, что они должны положить их на края ямы. Взяв лопату, Терез принялась закидывать гроб свежевыкопанной землей. Комки земли ударялись о крышку с глухим стуком.

Вскоре земля покрыла ящик тонким слоем, так что его больше не было видно.

— Хватит, наверное? Может, остановиться? — не выдержала Анна Л.

— Садись в машину и езжай отсюда, — произнесла Терез, продолжив засыпать яму землей.

Тереза схватила вторую лопату, чтобы ей помочь. София взялась за третью лопату. Через несколько минут могила была засыпана наполовину.

— Все должны участвовать, — произнесла Терез, передавая лопату Малин.

Упав на колени, Миранда схватила одну садовую лопатку, а Сесилия взяла другую. Девочки, которым не хватило инструмента, набирали землю в ладони и высыпали в яму. Некоторые из них плакали.

Когда земля закончилась, до краев могилы еще оставалось сантиметров двадцать, потому что ящик не смог занять все пространство, которые до этого занимали камни и торф. Терез подошла к изголовью могилы и присела на корточки, уставившись вглубь темного прямоугольника.

— Линн умерла, — произнесла она. — Линн была маленькой девочкой. Хорошей и доброй. Теперь она мертва.

Всхлипывания становились все громче. Некоторые из девочек спрятали лицо в ладонях. По темно-фиолетовому небу плыло кроваво-красное облако. Медленно-медленно, будто оно хотело заставить само время замедлить свой бег. Громко закричала гагара, отчего все вздрогнули. Если у смерти есть свой особый звук, то именно такой. Если у смерти есть форма, то это черный зияющий прямоугольник. Могила Линн.

Девочки оцепенели, и никто даже не мог залезть в карман и достать мобильный, чтобы проверить, сколько времени уже прошло. Пять минут? Пятнадцать? Вдруг Терез наклонила голову и прислушалась.

— Пора, — скомандовала она.

Терезе тоже показалось, что она что-то услышала. Скорее не крик, а писк. Невозможно было понять, где источник звука и издается ли он человеком. Как бы то ни было, услышав от Терез команду, девочки взялись за лопаты и столпились вокруг могилы, чтобы как можно быстрей раскопать ее.

Земля еще покрывала крышку гроба, но Ронья с Анной Л. уже ухватились за веревки и потянули. Земля посыпалась с ящика, когда его поставили на край могилы и он немного покачнулся.

— Линн? — закричала Анна Л., ударив по торцу ящика ладонью.

Тишина. Терезе пришлось отогнать девочку в сторону, чтобы спокойно вынуть гвозди с помощью молотка.

— Линн, малышка Линн… — продолжала бормотать Анна Л. Когда гроб открыли, Линн лежала в том же положении, только ладони скрещенных на груди рук были сжаты в кулаки. На ее лице читался торжественный покой. Все стояли не шевелясь и не произнося ни звука, точно как Линн. И только Анна Л. скулила:

— Мы убили ее, что мы наделали, мы же убили ее, малышка Линн…

Терез подошла к гробу, погладила Линн по волосам, пробежалась кончиками пальцев по ее щеке и прошептала на ухо:

— Ты больше не мертвая. Можешь ожить.

Глаза Линн распахнулись, и кто-то из девочек громко вскрикнул. Время остановилось, пока Терез и Линн смотрели друг другу прямо в глаза. Затем Терез взяла ее за руку и помогла сесть. Линн осмотрелась вокруг широко раскрытыми глазами. Затем она поднялась на ноги и плавными движениями рук ощупала себя.

Снова раздался крик гагары, и Линн повернулась в ту сторону, откуда шел этот звук. Затем подняла взгляд вверх и посмотрела, как загорается первая звезда. Девочка так глубоко вздохнула, что казалось, ее вздох никогда не закончится.

— Как ты? — послышался чей-то голос.

Линн повернулась к девочкам, сжала и разжала кулаки, изучила кожу на ладонях. На ее лице царило то же спокойствие, что и тогда, когда она лежала мертвая.

— Пусто… Внутри совершенно пусто, — произнесла она.

— И тебе плохо от этого? — спросила Тереза. Линн нахмурила брови, будто не поняла вопроса.

— Внутри пустота, — повторила она. — Это ни плохо, ни хорошо. Это никак.

Шагнув к Терез, она обняла ее. Терез не сопротивлялась, но на объятие отвечать не стала.

— Спасибо, спасибо тебе! — послышался громкий шепот Линн.

Солнце показалось над верхушками деревьев по ту сторону озера, когда очередь дошла до Терезы. Она решила быть последней, чтобы увидеть, как все получится у других, прежде чем пройти ритуал обращения самой.

Бoльшая половина девочек отреагировала так же, как Линн. Кто-то из них теперь сидел на пригорке, глядя вдаль, или мечтательно бродил по кромке озера, словно утренний туман, стелющийся над водой. Все были измождены, но спать никто не хотел.

Постороннего наблюдателя, друзей или родителей — в особенности родителей, — это жутко бы напугало, и они стали бы расспрашивать девочек, какая беда с ними приключилась. Ведь с ними действительно приключилась беда. Они все прошли через нечто ужасное.

Но пошло ли это им во вред?

Опять же зависит от того, чьего мнения спрашивать. Тереза не могла представить, чтобы какое-нибудь частное лицо, какой-нибудь официальный комитет или какое-нибудь учреждение благословило девочек на то, чем они занимались последние пять часов.

Никто бы этого не порекомендовал. Кроме Терез.

Терез сказала, это хорошо. А они всегда идут вслед за Терез.

Значит, это действительно им на пользу.

Пройти ритуал полностью удалось не всем. Малин, а потом и Каролин начали вопить, как только ящик опустили вниз, и продолжали кричать, пока гроб забрасывали землей. Остальным девочкам ничего не оставалось, как заполнить могилу землей и тут же начать ее раскапывать. Когда Малин и Каролин вытащили из могилы, у них была истерика. Они просто повалились на землю и начали рыдать.

Грузной Сесилии не хватило кислорода, поэтому, когда ее подняли наверх усилиями сразу четырех девочек, она была практически без сознания. Ее привели в чувство, и Сесилия жутко расстроилась. Ей так хотелось пробыть под землей подольше, но она снова потерпела неудачу. Вот так всегда.

Анна Л. оставалась под землей столько же, сколько и другие, но, когда гроб подняли наверх и Терез склонилась над ней, девочка отстранила ее рукой, поднялась сама и сказала, что ей нужно прогуляться. Ее не было около часа. Она вернулась с букетом полевых цветов, которые, стоя на мостках, бросила в озеро цветок за цветком.

Ронья так и не закричала. Прошло минут двадцать с того момента, как ее опустили в могилу, и девочки, уже побывавшие в гробу, стали тихонько обсуждать, на сколько хватает кислорода. Потом они не торопясь раскопали могилу. От Роньи по-прежнему никакого сигнала не поступало. Когда подняли крышку гроба, она лежала так же спокойно, как Линн, только потребовалось больше времени, чтобы ее разбудить. К этому моменту уже все, кроме Миранды и Терезы, побывали под землей, поэтому за Ронью никто не испугался.

Она совершенно забыла, что нужно кричать, объяснила Ронья девочкам. Когда ящик ударился о дно, она спокойно приняла тот факт, что умерла, и больше ничего предпринимать не собиралась. Все слушали ее рассказ кивая — они испытали похожие ощущения, хотя, в отличие от Роньи, у них все-таки сработало чувство самосохранения.

Тереза вытянулась на дощатом дне ящика. После Каролин его пришлось помыть, потому что ее вырвало. Кисловатый запах все равно остался. Сложив руки на груди, она попыталась отключить все органы чувств. Линн с Мелиндой тем временем заколачивали гроб. В тесном пространстве ящика удары молотка звучали будто раскаты грома.

Открыв глаза, Тереза увидела полоску света, пробившуюся сквозь щель между планками. Затем она почувствовала, как ящик поднимают. И опускают. Прошло удивительно много времени, прежде чем она ощутила толчок в спину — она на дне могилы. Послышался первый глухой удар — земля упала на крышку гроба. Тереза снова закрыла глаза, установив ровное и неглубокое дыхание.

Она слышала, как лопаты вонзаются в землю, а затем следовали глухие шлепки. Лопаты, шлепок, шлепок. Лопаты, шлепок, шлепок. В этом был свой ритм, и Тереза стала считать удары. Дойдя до тридцати, она поняла, что лопат больше не слышно, а удары становятся все слабее. Она различила еще тридцать шлепков, а потом наступила тишина. Полная тишина. Она не представляла, сколько еще земли высыплется на могилу, но уже ощущала на сердце тяжесть от того количества, что сейчас покрывало ее гроб.

Между грудью Терезы и крышкой ящика — двадцать сантиметров свободного пространства, не больше. Как бы она ни старалась, ей отсюда не выбраться. Если она попытается открыть крышку, выбив гвозди, тяжесть земли помешает ей. Она брошена на произвол судьбы. Заброшена. Ее дыхание оставалось спокойным и поверхностным.

Больше никакого света, проникающего через щель. Никаких голосов, никаких ударов. Ничего. Она потеряла счет времени. Понимала: речь точно не о тридцати минутах, но о трех или десяти, определить бы не смогла. Ведь точки отсчета не существовало.

Тогда она стала считать про себя. Дойдя до ста, Тереза сдалась. Раньше у нее хорошо получалось отсчитывать секунды, но сейчас само понятие секунды утратило всякий смысл. Возможно, она считает слишком быстро, а может, слишком медленно. Она не знает.

И тогда Тереза перестала все контролировать. Лишь сейчас, расслабившись, она поняла, как напряжено было ее тело. Она отдалась на волю темноты, тишины, отсутствия всего того, чем являлась.

Прошло еще какое-то неизмеряемое количество времени. Она дышала неглубоко и спокойно. Тихий звук. Что-то движется. Сначала ей показалось, это насекомое или червяк, случайно угодивший к ней в гроб. Тереза попыталась определить источник звука. Она ощупала руками стенки ящика. Немые, шершавые стенки.

Снова звук! Движение!

Тесное пространство ящика позволило ей с трудом повернуться на бок. Теперь ее плечо упиралось в крышку гроба, и Тереза лежала спиной к той стенке, из-за которой, как ей казалось, раздавался этот звук. Она зажала уши руками. Все равно слышно. Что-то пробирается сквозь землю. Копает. Оно все ближе и ближе.

Сердце забилось быстрей, и она больше не могла контролировать дыхание. Оно стало быстрым и прерывистым. А нечто, протиснувшееся к ней через землю, ползло теперь вдоль одной из стенок ящика. Она слышала, что оно там, чувствовала его каждой клеточкой тела.

Ей стало жарко. Капли пота выступили у нее на лбу. В воздухе не хватало необходимого ей элемента. Тереза дернулась, будто ее ударило током, дернулась еще раз и поняла, что на нее надвигается паника. Со всех сторон земля, здесь темно и нечем дышать, что-то пытается достать ее сквозь землю, вот-вот оно проникнет к ней в ящик. Она закричит. Она еще не дошла до нужной точки, но все равно сейчас закричит.

Она наполнила легкие остатками кислорода, и одновременно в нее проникло то, другое, вползло у нее за спиной и легло рядом, повторяя контуры ее тела.

«Урд».

Девочка выдохнула, так и не закричав. Она погрузилась в мягкие объятия всепрощающей темноты, больше не пугающей ее. Теперь Урд вместе с нею. Лежит рядом. Они с ней единое целое. Урд не станет кричать.

«Тереза?»

Ее больше нет. И никогда не было.

Из темноты проступили картинки ее жизни.

Она увидела, как ее закапывают в землю, но гроб пуст. Увидела свой компьютер, как она сидит возле него, клавиши нажимаются сами собой, будто это механическое пианино. На стуле никто не сидит. Удар молотка, кровь брызнула на цементный пол, рвота на другом цементном полу, но ее самой нет.

Картинки менялись с возрастающей скоростью. Вот Терез — сидит в метро и разговаривает с кем-то, кого нет. Йёран машет вслед поезду без пассажиров. Велосипед сам по себе катится по тропинке. Юханнес играет в компьютерную игру сам с собой. Его целует невидимый призрак. Сухая листва кружится на земляном полу пещеры, где никто никогда не был. Одежда, которая ни на кого не надета, падает в кучу, потому что носивший ее человек исчез.

На последней картинке желтая бусина. Детские пальчики держат маленькую желтую бусину. «Если бы меня не было, то эту бусину бы никто не держал». Желтая бусина висит в полуметре от столешницы, затем держащие ее пальцы исчезают, и она падает, ударяясь о стол и отскакивая от него несколько раз, а потом замирает без движения.

Осталась лишь эта желтая точка. Нет. Осталась лишь эта желтая точка и глаза, которые смотрят на нее. Затем исчезли глаза, а вместе с ними и бусина, и все сделалось белым. Белоснежным. Выжигающе фосфорно-белым. Белизна ослепляла и причиняла такую боль, что стала криком, от которого заложило уши.

На рассвете они стояли все вместе на мостках. Четырнадцать девочек. Времени было еще только пять утра, но солнце уже успело высоко подняться над горизонтом, изливая на них свой свет. Дымка над озером рассеялась, и поверхность воды была гладкой как стекло.

Будто стайка птиц, девочки сгрудились на небольших мостках, делясь теплом друг с другом, позволяя телам обмениваться потоками новой энергии, текущей в них. Их взгляд пуст, а разум открыт всему.

У Терезы до сих пор першило в горле от пронзительного крика, который она издала, не подозревая об этом. Она стояла не шевелясь среди остальных и впитывала в себя мягкий утренний свет, запахи тины, камышей и воды, взрывной щебет птиц, близость к другим девочкам и обнаженное мироздание.

Отделившись от группы, Терез встала на самый краешек мостков. Подобрав ржавый гвоздь, она оглядела его и бросила в воду, проводив глазами. Затем повернулась к группе и произнесла:

— Мы были мертвецами. Теперь нам нужна жизнь.

6

Дела Макса Хансена пошли в гору после успешного выхода альбома его подопечной. Он даже начал подумывать, не пересмотреть ли свой план, включающий сжигание мостов и побег в южные широты.

Наезд качков, которых он подослал к девочкам, возымел нужный эффект. Тора озвучила им свое согласие, а на следующий день еще раз подтвердила его в электронном письме. Может, не стоит делать ее печально известной? Может, достаточно того, что она просто известна? Время покажет. Главное, тогда ему не придется покидать страну.

Поскольку страна, а точнее, город снова дружелюбно раскрыл Максу свои объятия, как в восьмидесятые. Все хотели с ним поболтать, предложить услуги, обсудить возможные совместные проекты. Макс Хансен по кличке Последний Шанс снова в игре, с ним снова начали считаться.

Он уже давно не желторотый птенец и прекрасно понимает: эта вновь обретенная популярность скоротечна, поэтому наслаждался каждым ее мгновением, жадно впитывая вымученные улыбки и поздравления, радуясь каждому неискреннему хлопку по спине.

Макс перестал проводить вечера дома. Двери клуба «Кафеопера», ресторана «Риш», «Спай-бара» были снова открыты для него. Публика поменялась: вместо богемных музыкантов — занимающие высокие должности мужчины в стильных костюмах или парни в футболках с глубоким вырезом, называющие себя продюсерами на том лишь основании, что освоили программу обработки звука. Все было совсем не так, как в лучшие годы Макса, но подхалимов хватает во все времена, и он снова получил статус человека, вокруг которого эти самые подхалимы вьются роем.

Субботний вечер он решил начать в «Кафе-опера». В зале поменьше девчачий дуэт под названием «Божественные», играющий электроклэш, устраивал вечеринку в честь выхода нового диска, и Макс был одним из приглашенных. Их музыка показалась Максу практически невыносимой, поэтому, опустошив пару бокалов с халявными «Мохито», он потихоньку выскользнул из комнаты и отправился в главный зал.

Для субботнего вечера народу пока было немного. Не то что двадцать лет назад. Макс поздоровался с продюсером британской медиагруппы EMI, с арт-директором «Сони» и с гитаристом, который слишком сильно хотел что-то с ним обсудить. Макс сбежал от него к барной стойке, где заказал себе бокал белого вина. Прислонившись спиной к стойке и держа в руках запотевший бокал, Макс Хансен наслаждался давно забытым ощущением: он если и не король, то, по крайней мере, принц этого королевства. Как ему этого не хватало!

— Что пьете? — спросила молодая девушка, примостившись рядышком.

— Пока вино, всего лишь белое вино. Вечер только начался, — ответил Макс, покачав бокалом и лениво пожав плечами.

— А я предпочитаю шампанское.

Макс пригляделся к девушке внимательней. На вид не больше двадцати, красотой не блещет, но вполне симпатичная. Одета в мешковатую спортивную кофту, которую в лучшем случае можно оправдать попыткой одеться в стиле хип-хоп. Прямые волосы до плеч, узкое лицо. Немного смахивает на Тору Ларссон, но не настолько, чтобы вызвать прилив неприятных эмоций.

— Ну, так это мы организуем в два счета, — произнес с широкой улыбкой Макс Хансен. — Как тебя зовут?

— Алиса.

— Как Алису в Стране чудес?

— Да. Я как раз оттуда, из Страны чудес.

В ее взгляде было что-то опасное, и это привлекало Макса. Такая девушка вряд ли будет послушно лежать на спине, уставившись в потолок, и молиться про себя. Такую девушку вполне можно развести на что-нибудь поинтереснее.

Макс заказал целую бутылку игристого, но, когда девушка слегка пригубила вино, глядя на него из-под полуопущенных век, он вдруг засомневался. Как-то слишком гладко все идет. Что ни говори, а иллюзий по поводу своей привлекательности он не испытывает. Так почему вдруг молоденькая девочка так откровенно с ним флиртует?

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Конечно, вы — Макс Хансен, менеджер Теслы. Верно ведь?

— Да, а мы с тобой знакомы?

— Нет, но я тоже пою. Помимо прочего.

Все ясно. Теперь понятно, чего ей надо. Тот опасный блеск в глазах ввел его в заблуждение. Алиса — еще одна певичка, пытающаяся найти покровителя. В последнее время Макс снова стал пользоваться популярностью у подобных девиц.

— Может, что-нибудь посоветуете начинающей певице? — попросила Алиса, прогнав его последние сомнения.

С этой фразы они все обычно начинают. Макс налил себе еще шампанского и приступил к привычной процедуре.

Алисе потребовалось еще минут пятнадцать, чтобы допить содержимое своего бокала, и Макс собрался вылить ей остатки из бутылки, но девушка прикрыла бокал ладонью и произнесла:

— Нет, спасибо, я за рулем.

— Вот как? И куда же ты поедешь?

— Домой. — Она оглядела его с головы до пят взглядом, от которого у Макса защекотало внизу живота, и добавила: — Хочешь поехать со мной?

Старенький «форд», припаркованный на задворках, был самой страшной развалюхой, которую Макс когда-либо видел и в которой когда-либо сидел. Когда Алиса повернула ключ зажигания, Максу показалось, что разом завелись все болиды на старте гонки «Формула-1». Он почувствовал запах паров бензина, явно сочившегося из какой-то дыры.

Алиса поехала через самый центр, и Максу один раз даже пришлось пригнуться, притворившись, что он завязывает шнурки. Все, конечно, знали о его пристрастии к молодым девчонкам, но молодая девчонка в рычащей ржавой посудине — это уж слишком даже для него. Поэтому Макс не хотел, чтобы его увидел кто-нибудь из знакомых. Когда Алиса вырулила с центральных улиц, Макс расслабился, насколько это было возможно, откинувшись на жесткую спинку сиденья.

Он украдкой посмотрел на Алису, взгляд которой был прикован к дороге. Хорошенький профиль. Четко очерчены подбородок и линия челюсти, но форма носа не позволяет им сделать лицо квадратным. Привлекательная девочка, чего уж говорить.

Есть только одна проблема. Не далее как два дня назад Макс привел к себе домой старую знакомую, угостить виски. Дальше напитков у них дело не пошло. Еще когда они сидели рядышком на диване, Макс понял, что ничего не получится, — его тело никак не реагировало на облегающую блузку с глубоким вырезом и мини-юбку. Максу пришлось притвориться, что он привел даму к себе исключительно ради приятной беседы за парой стаканчиков виски.

Лет этой даме, однако, было почти в два раза больше, чем Алисе. Макс надеялся, что в случае с молоденькой инструмент не подведет его.

Дабы прозондировать почву как в отношении себя, так и в отношении Алисы, он положил руку ей на бедро и легонько сжал. Она не протестовала, вот и славно. Ну а у него как дела? Мотор ревел с такой силой и всю машину так трясло, что прислушаться к собственным ощущениям было нелегко. Макс ждал тех же мурашек, что пробежали у него по телу, когда Алиса взглянула на него в баре. Сжав ее бедро чуть сильнее, он снова прислушался к себе.

Ничего. Он ничего не чувствует.

Автомобиль выехал на окраину города, а настроение у Макса Хансена совсем упало. Эта поездка в гремящем и воняющем корыте — напрасные страдания. Все равно все закончится неловким молчанием и одинокой поездкой домой в такси.

Боль пронзила его предплечье, когда Алиса ущипнула его. Макс отдернул руку, убрав ладонь с бедра девушки. Тогда она снова его ущипнула, на этот раз сильнее. Засмеявшись, Макс спросил, перекрикивая рев двигателя:

— Любишь такие игры?

— Конечно, лучше их нет ничего на свете, — подтвердила Алиса.

Макс бодро выпрямился. Вероятно, этот вечер не так уж плохо закончится.

Он думал, что у Алисы маленькая квартирка в престижном городке Тебю, что к северу от Стокгольма, но машина мчалась по шоссе, пропустив и этот поворот. Тогда Макс поинтересовался, куда они направляются.

— В Страну чудес, — сказала девушка, и Максу пришлось довольствоваться таким ответом.

Этим девчонкам лишь бы напустить побольше туману. А он и не против. Особенно если у них получается так же хорошо, как у Алисы. Максу нравилось ощущение, что его ждет какое-то приключение, нравилось ехать в никуда.

Когда они свернули у Окерсберги и поехали мимо ряда загородных домов, Макс вдруг забеспокоился, что попал в историю. Сейчас выяснится, что Алиса живет с родителями, и ему придется пить с ними чай и вести беседы. В таком случае он развернется прямо на пороге и уйдет.

Однако они проехали загородные дома и свернули на небольшую дорогу, бегущую через лес. Стоило Максу подумать, что они приехали, появлялся новый поворот, а затем еще один и еще. Слабенького света фар вряд ли хватило бы, чтобы помочь им выбраться из этого лабиринта, но небо пока еще не потемнело окончательно.

Вот уже минут пять, как не было видно никаких домов, и Максу стало не по себе, но Алиса вдруг свернула на подъездную дорожку и выключила двигатель.

— Приехали! — сообщила она, хлопнув в ладоши.

Когда Макс Хансен вылез из машины, у него все еще шумело в ушах, будто он побывал на рок-концерте, и его немного подташнивало от запаха бензина. «Черт, надеюсь, это того стоило», — успел подумать Макс, когда у него за спиной раздался шорох, и мгновение спустя кто-то накинул ему на голову пакет, пинком выбив почву из-под ног. Макс упал, не успев выставить руки, и так сильно ударился затылком о камень, что искры посыпались у него из глаз. А потом множество рук схватили его и приподняли.

7

Пока Ронья была в Стокгольме, девочки подготовили гараж. На полу они расстелили строительную пленку, составив вместе оба верстака, расположили их по центру. Им ужасно повезло, что отец Беаты так любит столярничать. Все стены гаража были увешаны аккуратными рядами всевозможных инструментов.

Тереза выбирала между шилами, отвертками и ножами. Клещи и пилу она сразу отложила в сторону. Речь ведь не о пытках. Не в первую очередь. Взяв несколько листов бумаги, она разрезала их на тринадцать частей и на каждой написала имя одной из девочек.

В десять вечера те, кто должен был притащить Макса Хансена в гараж, ушли прятаться за дровяной сарай. Без четверти одиннадцать раздался рев приближающегося автомобиля Анны Л. - этот шум ни с чем не перепутаешь. Оставшиеся в гараже стояли в темноте, прислушиваясь. Вот она заглушила мотор, вот открылась дверца, а потом — ничего не разобрать. Они ждали, что будут звуки борьбы, крики. Даже предусмотрели попытку побега. Но вместо этого — легкий шорох, а потом тишина.

План родился у них в течение дня. После утомительной ночи, в течение которой каждая из них восстала из могилы, они поспали пару часов в спальных мешках, плотно сгрудившись на полу в кухне, потом позавтракали детским питанием, а затем Тереза рассказала им о том, что сделала с владельцем магазина. И кем она стала после этого.

Она больше не размышляла, опасно это или нет. Просто решила, что выложит все как есть. Рассказала все от начала до конца, с того момента, как они с Терез стояли у черного хода и до покупки красных ботинок. Даже поделилась, какой подмогой они стали ей в школе.

Затем Тереза выдвинула предложение, точнее, просто озвучила, чтo им предстоит сделать. Терез подкрепила ее слова, и возражений не последовало. Никто не собирался обсуждать, стоит ли это делать. Все дискуссии велись на тему, как именно осуществить этот план.

Тихими голосами девочки выдвигали свои идеи, что-то принимая, что-то отвергая. Казалось, будто они просто обсуждают очередную вылазку за город. Ронья с самого начала предложила выступить в роли приманки, поэтому оставалось лишь обговорить технические детали. Сарай, строительная пленка, инструменты. План начал принимать все более реалистичную форму, но никто из девочек не испугался и не захотел отказаться от участия. Им нужно это сделать, вот и все.

Стоя в гараже и прислушиваясь, Тереза сомневалась, удалась ли их затея. Получилось ли вообще у Роньи заманить к ним Макса Хансена? Тереза показала сообщнице газетные вырезки с его фотографиями. В тексте говорилось, что он часто бывает в клубе «Кафе-опера», но не было гарантии, что и в этот вечер он туда придет.

Тереза стала продумывать запасные варианты, когда вдруг послышались чьи-то быстрые шаги и дверь гаража распахнулась. Ронья вместе с другими девочками внесли внутрь обмякшее тело, завернутое в черный полиэтилен, и погрузили его на верстаки. Тереза включила свет и приступила к делу.

Она рассчитывала на большее сопротивление, но Макс только легонько сучил ногами, поэтому Ронье достаточно было прижать к дощатой поверхности его плечи, чтобы удержать на месте. Тереза высвободила из полиэтилена руки Макса и зажала их с помощью тисков на верстаке. Лишь когда она защемила его правую кисть, раздался приглушенный крик. Тем временем Сесилия и Линн откинули полиэтилен с ног Макса и привязывали его щиколотки к ножкам верстака.

Затем все сделали шаг назад, обступив кругом верстаки с распростертым на них Максом и разглядывая свою жертву. Макс постепенно пришел в себя, и его тело задергалось, пытаясь высвободиться из пут. Полиэтилен шуршал, когда он мотал головой, и ходил вверх-вниз от каждого его вздоха.

— Отпустите меня! Что вы задумали? Кто вы и что вам от меня надо? — орал Макс.

Взяв нож, Тереза прорезала в полиэтилене дыру. Показалось лицо Макса, раскрасневшееся от напряженного крика. Стоило ему увидеть Терезу, его глаза еще больше расширились.

— Привет, — сказала она, заклеивая Максу рот серебристой клейкой лентой, которую протянула ей Терез.

Жаль, конечно, она не услышит, как он орет, но рисковать не стоит. Три девочки разрезали одежду Макса, и снова все отступили от верстаков.

Все прошло согласно плану и даже немного лучше. Благодаря тому что Макс ударился головой при падении, отряженные на его поимку девочки избежали ненужных синяков и царапин, которые могли бы получить при борьбе с ним. И вот теперь жертва лежала перед ними. Раздетая и готовая к использованию.

Обнаженное тело Макса произвело на Терезу такой же отталкивающий эффект, как и тогда, когда она смотрела запись из отеля. Рыхлая похотливая туша. Глядя на него, теперь такого беспомощного, ей было сложно представить, что еще недавно он представлял для них серьезную угрозу. Тереза улыбнулась, а потом прыснула со смеху.

Продолжая смеяться, Тереза сходила за бумажками с именами и степлером. Макс дернулся и заверещал, как свинья, когда она прикрепила бумажку с именем Мелинды ему на плечо.

— Не шевелись! — приказала ему Тереза.

Странное существо человек. Борется до последнего даже в самой безнадежной ситуации. С зажатыми руками и привязанными к верстаку ногами, Максу некуда было деться, но он все равно извивался как уж, когда Тереза прикрепляла к его бедрам бумажки с именами Сесилии и Линн. Макс обмочился, и Терезе пришлось обойти лужу на полу, когда она подошла к другому его плечу, чтобы прицепить туда бумажку с именем Анны С.

Тереза продолжала прикреплять бумажки, пока они лоскутным одеялом не покрыли тело Макса. Ронье пришлось помочь ей удержать на месте его голову, чтобы Тереза смогла прикрепить собственное имя ему на висок. Терез тем временем раздала девочкам инструменты.

Вооружившись инструментами, девочки обступили Макса. Его взгляд метался от одного лица к другому, от одной пары рук к другой, пока не произошла странная вещь. Выгнутое дугой тело Макса вдруг расслабилось, и выражение глаз изменилось. Тереза сначала решила, что зрение ее подводит, но другие девочки тоже замерли в удивлении, наблюдая, как медленно твердеет и устремляется вверх член Макса Хансена. Взгляд Макса была устремлен в потолок, и, несмотря на то что черты его лица были искажены, в нем читался… «Покой», — решила Тереза.

Посмотрев Максу в лицо, Тереза покачала головой и спросила:

— Ты понимаешь, что сейчас произойдет?

Макс Хансен слабо кивнул, не отрывая глаз от потолка, сохраняя на лице выражение мученического блаженства.

Сделав ставку на верную карту, Тереза подала знак приступить Ронье, которая держала в руках маленькую острую отвертку; бумажка с именем Роньи была закреплена чуть повыше правого бедра Макса. Поморщившись при виде упорной эрекции Макса, Ронья подошла к нему и без лишних слов, проткнув бумажку, засадила отвертку в его плоть по самую рукоятку.

Макс Хансен закричал, и сопли полетели у него из носа, пот проступил на лбу, а тело содрогнулось, дрожь унялась лишь через несколько секунд. Член продолжал упорно возвышаться сантиметрах в десяти от рукоятки отвертки, соперничая с ней в размере.

Настала очередь Линн. Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до своей бумажки. Тонким долотом она ударила Макса пониже правой ключицы. Тело Макса выгнулось и снова опустилось. Мокрая от пота спина хлюпнула, соприкоснувшись с полиэтиленом. Из раны показалась струйка крови и капля за каплей потекла вниз.

Тереза решила, что инструменты не нужно вынимать, тогда Макс будет истекать кровью медленнее и истязание займет больше времени. Она подобрала инструменты с тонкими и короткими лезвиями, опять же чтобы жизнь подольше теплилась в теле жертвы. Макс не должен умереть, прежде чем каждая из девочек не внесет свой вклад.

Когда Каролин, седьмая по счету, ножом для резьбы по дереву проткнула кожу на внутренней стороне бедра Макса, он застонал, но иначе, чем раньше. Сперма вылетела наружу под таким напором, что забрызгала Максу лицо и попала на стоявшую у него за головой Миранду. Взвизгнув от отвращения, девочка вытерла свою футболку тряпкой.

К этому моменту на полу под верстаками успела собраться довольно большая лужа крови, и Тереза начала подгонять девочек, чтобы все успели поучаствовать. Пенис Макса Хансена наконец обмяк, а его тело уже почти не дергалось при каждом новом ударе.

Остались лишь Анна Л., Сесилия и Тереза. Терез сказала, что лучше просто посмотрит со стороны, и наблюдала за происходящим, сидя на столе и напевая «Спасибо за музыку».

Анна Л. подошла ближе к верстаку. Ей вручили тонкое шило, потому что ее бумажка была на опасно близком расстоянии от сердца. Девочка нахмурила лоб, занесла руку с шилом и посмотрела в глаза Максу, в которых не было видно зрачков. Потом затрясла головой и опустила руку.

— Не могу, — произнесла Анна Л. со слезами в голосе. — Это безумие какое-то. Нельзя так делать. Вы не имеете права.

Соскочив со стола, Терез подошла к девочке:

— Хочешь посидеть в машине?

— Нет, но я просто не могу, — покачала головой Анна Л., с навернувшимися на глаза слезами.

— Можешь, ты должна, — настаивала Терез.

— Но это ненормально!

— Нормально, — сказала Терез и схватила девочку за запястье. — Очень даже нормально, — добавила она, направив ее руку и ударив Макса шилом вместе с Анной Л. Шило вошло лишь наполовину, поэтому Терез ударила по нему ладонью, чтобы вогнать в плоть до самого конца. Анна Л. села на корточки у стенки, обхватив руками голову, Терез снова заняла наблюдательный пост на столе, а Сесилия вонзила в плоть Макса большой гвоздь.

Тело Макса Хансена безжизненной грудой лежало на сдвинутых верстаках, перфорированное в тринадцати местах и мертвенно-бледное из-за потери крови. Торчащие из окровавленных бумажек рукоятки инструментов и шляпки гвоздей вздымались в такт слабому дыханию Макса. Его глаза были подернуты пеленой, когда зрачки вернулись на место и он остановил свой взгляд на Терезе. Макс повернул голову, будто хотел что-то сказать. Тереза больше не боялась, что он закричит — сил вряд ли хватит, — и сорвала с губ полоску клейкой ленты.

— Тереза… — прошептал Макс.

— Да? — спросила она, наклонившись ближе к его мраморно-серому лицу.

Губы Макса практически не шевелились, а слова были просто слабыми выдохами, когда он произнес:

— Мне было хорошо, мне было хорошо, хорошо…

— Только один вопрос: материал о Терез, который у тебя на руках. Он все еще может попасть в прессу? — поинтересовалась Тереза.

Макс чуть шевельнул головой, будто пытаясь ею покачать и сказать «нет», а потом продолжил шептать:

— Мне было хорошо, мне было хорошо…

— Здорово, конечно, что ты так думаешь, и немного жаль в то же время, — прокомментировала Тереза, пожав плечами. — Сейчас ты, вполне возможно, изменишь мнение.

Взяв в руки дрель, которая весь день пролежала, заряжаясь, Тереза включила ее. Сверло размером с мизинец совершало двадцать оборотов в секунду. Она показала его Максу Хансену, мотор взревел, и Тереза направила дрель точно по центру бумажки со своим именем.

Наконец раздался крик, которого она так ждала.

Девочки собрались вокруг тела, которое дергалось, будто вытащенная из воды рыбина. Кровь пульсирующими толчками хлестала из дырки в виске. Стоящая в изголовье Терез стряхнула прилипшие ко лбу Макса волосы и велела всем подойти поближе.

Они встали еще плотнее, четырнадцать девочек, все вместе. Раздался хрип, а потом тело Макса Хансена замерло. Кровь свернулась, и теперь темная точка на виске притягивала к себе девочек все ближе и ближе, пока тоненькая струйка дыма поднималась в воздух наподобие паутины.

Они глубоко вдыхали, всасывая в себя то, чем раньше был Макс Хансен, позволяя субстанции занять место в их собственном кровообращении. Но дыма было мало, слишком мало. Некоторые девочки тянулись к дырочке в виске губами, пытаясь высосать то, чего там больше не было. Они чуть ли не поцеловали Макса в попытке заполучить последние драгоценные частички дыма.

Наконец девочки выпрямились. Свет в гараже слепил, наполненный железом запах крови резал ноздри, а звук подошв, прилипающих и с хлопком отрывающихся от пола, оглушал. Девочки прерывисто дышали и занимали место в своих настежь открытых телах.

— Мы здесь, — заключила Терез. — Теперь мы здесь.

8

Ночь многие провели в слезах. Восприятие обострилось необыкновенным образом, и сейчас они были одним обнаженным нервом. Девочки утешали друг друга, засыпая в обнимку или просто лежа рядом и тихонько гладя друг друга по лицу.

Однако, несмотря на слезы, в воздухе витала радость. Это была радость иного рода. Настолько сильная и пронизывающая, что она походила на скорбь. Она обжигала, и все понимали: это не сможет длиться вечно. Сплотившись, они могли продлить ее, но рано или поздно она утратит свою яркость и покинет их. Вот откуда скорбь.

Этой ночью им тоже не удалось выспаться. Еще до рассвета девочки отправились в гараж, чтобы под покровом темноты прибраться. Завернутое в черный полиэтилен тело Макса Хансена отнесли к могиле и сбросили в яму вместе с одеждой. Затем засыпали камнями и песком, аккуратно уложили на место клочки торфа с травой и все притоптали. Недели через две все зарастет и границ бывшей ямы не будет видно. В гараже все вымыли, почистили все инструменты и отдраили верстаки.

Убравшись, девочки собрались на мостках, чтобы встретить рассвет. У Линн до сих пор глаза были на мокром месте, но не по той причине, какую предположили остальные. Первые лучи успели немного согреть их, когда Линн, скрестив руки на груди, повернулась к Терезе и сказала:

— В следующий раз я сама хочу сверлить.

Подобного Тереза не ожидала. Посмотрев на насупившуюся Линн, девочка рассмеялась, и вскоре ее смех подхватили другие.

— А что? — злобно оправдывалась Линн. — Мне почти ничего не досталось!

Смех быстро стих, и девочки молча обменялись взглядами. Теперь они все чаще понимали друг друга без слов. Оказалось, многие согласны с Линн.

Следующий раз. Значит, будет следующий раз.

В двенадцать девочки начали транспортировку к автобусной остановке. Терез провела с Анной Л. долгую беседу, и та сказала, что хочет остаться частью группы, но ей понадобится помощь остальных. Разумеется, они были готовы ей помочь, ведь именно поэтому они — сплоченная стая, а не просто четырнадцать девчонок. Девочки стояли вокруг Анны Л., делясь с ней силой. Ронья предложила отогнать ее машину к ней домой, чтобы Анна Л. могла поехать на автобусе с остальными и побыть с ними подольше.

Оказалось, идея — отличная. Сев в автобус, где они заняли все последние ряды, Анна Л. оказалась в самой обычной обстановке, но теперь она больше не чувствовала себя беззащитной или напуганной. Она была среди своих — умерших, а потом восставших из могилы. Они ее сородичи, готовые обнажить клыки и встать на ее защиту. Наконец ей удалось переварить опыт этой ночи и почувствовать радость, которую разделили другие девочки.

— Вы — мои, верно? А я — ваша. Мы теперь одна команда, по-настоящему. Мы способны на все и никогда не подведем друг друга, правильно?

Вопрос был скорее риторическим. Анна Л. глубоко вздохнула и развела руки в стороны, будто лишь сейчас выбралась из могилы.

Девочки расстались, договорившись встретиться в следующее воскресенье на привычном месте. Тереза поехала вместе с Терез в Сведмюру. Впервые за последние сутки они оказались наедине, но почти всю дорогу молчали. Обсуждать происшедшее или реакцию других девочек не хотелось. Ведь они больше не были «другими». И разговаривать о них так, будто их нет рядом, не выходило.

Лишь когда они прощались у подъезда, Терез произнесла:

— Было хорошо.

— Да, — согласилась Тереза. — Очень хорошо.

Пока Тереза ехала в метро, а потом и в вагоне поезда, у нее в голове крутилось лишь одно слово. Оно плескалось в ее черепе, словно рыбина, которой тесно.

«Урд. Урд. Урд».

Голоса под землей. С одной стороны, Тереза осознавала, что все это — галлюцинация, родившаяся вследствие кислородного голодания. Но с другой стороны, так все и было: Урд пришла к ней, легла рядом, а затем натянула на себя ее кожу, как плотно облегающее платье. Отныне Урд — не просто имя. Теперь это она сама.

9

Тереза проснулась в понедельник в шесть утра и почувствовала себя как теленок, которого выпустили на луг. После долгой зимы двери хлева наконец распахнулись, и впереди ее ждало лето, зелень и цветы. Лучше всего ее состояние описывало слово «резвость». Стоя у окна и глядя в сад, Тереза чувствовала себя резвой. Пружинящее ощущение было не только в ногах, но и во всем теле.

Час спустя проснулись все остальные, а Тереза притворилась изможденной. Она долго терла глаза, чтобы они покраснели. Когда Мария вошла к ней в спальню, Тереза объяснила матери, что у нее совсем нет сил и вставать она не будет. Мария со вздохом пожала плечами и оставила дочку в покое.

Как в том стихотворении Боба Ханссона, которое она прочла год назад: мужчина звонит на работу и говорит, что сегодня не придет. Почему? Он болен? Нет, наоборот, он слишком здоров. Завтра, если почувствует себя хуже, возможно, явится на работу.

Тереза лежала, легонько подпрыгивая на кровати, с нетерпением ожидая, пока все домашние не разойдутся по своим делам и она останется дома одна. Наконец дом опустел, и она поднялась с кровати. Первым делом Тереза спустилась в кухню и налила себе стакан воды.

Сначала она долго разглядывала прозрачную жидкость, радуясь бликам, играющим на поверхности воды, и радужным зайчикам, заплясавшим на скатерти, когда она наклонила стакан, преломив свет. Затем Тереза поднесла стакан к губам.

Когда прохладная жидкость мягко полилась ей на язык, лаская горло, Тереза содрогнулась от удовольствия. А еще говорят, что у воды нет вкуса! Девочка ощущала то сладковатый, то солоноватый вкус железа, травы и почвы — вкус глубины и вечности. Глотать эту чудесную прохладу — настоящий подарок, а стакан таит в себе еще так много глотков!

Ей понадобилось минут пять, чтобы выпить весь стакан. Выйдя на улицу, Тереза была вынуждена присесть на крыльцо, потому что ее переполняла радость от остроты и яркости обрушившихся на нее ощущений. Она прикрыла глаза, зажала уши ладонями и сосредоточилась лишь на запахах. Запахах раннего лета.

Как получилось, что люди ходят по земле и не замечают всей этой красоты вокруг себя? Какая трата ресурсов, ведь человек с тем же успехом мог бы быть бездушным роботом, который механически перемещается между работой, банком, магазином и креслом перед телевизором, пока у него не закончится батарейка.

Тереза тоже раньше была такой, но теперь ее прежняя версия покоится в могиле, а она превратилась в богиню. И она чувствует мир, как богиня. Она стала Урд, одной из норн.

Так она и провела свой день: бродила среди деревьев, осторожно поглаживая листочки, поднимая с земли камешки, будто Ева, что гуляет по Эдему, где все принадлежит ей, где все излучает благополучие.

Во вторник Тереза тоже проснулась счастливой и еще один день провела, переполняемая радостью от ощущений, которые могли бы разорвать ее, если бы она не пыталась их ограничивать, сосредоточиваясь на каком-нибудь одном органе чувств. К вечеру эта острота начала постепенно исчезать.

Она снова услышала голоса родителей и братьев, приглушенные до этого. Разумеется, они больше не ее родные. Теперь семья Терезы — тринадцать человек, которых сейчас нет с нею. Но официально сидящих с ней за обеденным столом людей называют родителями и братьями.

Их бестолковая болтовня отвлекала Терезу, да и пища утратила яркость вкуса, какую она ощущала еще вчера. Тогда девочка пыталась съесть как можно меньше и не выдать, насколько сильно она наслаждается каждым кусочком картошки. У больных плохой аппетит, а она ведь разыгрывает из себя больную.

Во вторник вечером острота чувств притупились. Тереза притворилась усталой и ослабшей. Прикрыв глаза, она пыталась вернуть былую силу ощущений — напрасно. Она извинилась, встала из-за стола и поднялась к себе в комнату.

В среду ощущения притупились еще больше, а проснувшись в четверг, Тереза могла с чистой совестью объявить себя больной, потому что былая острота чувств почти покинула ее и она снова стала нормальной. По сравнению с ее ощущениями в первые дни это казалось девочке настоящим недугом.

В пятницу и субботу состояние Терезы было прямо противоположным тому, как она чувствовала себя в понедельник и во вторник. Ей сделалось нехорошо, внутри все дрожало, но приходилось делать вид, что ей гораздо лучше. Нужно было показать родителям: она достаточно здорова, чтобы поехать в Стокгольм. Вечерами Тереза без сил падала в постель, утомленная своей ролью, спала неровным сном и видела кошмары.

Им бы пришлось приковать ее к постели, чтобы не пустить в Стокгольм. Она бы все равно улизнула из дому, добралась бы на попутке до станции, поехала бы на поезде зайцем. Но чтобы не усложнять, проще убедить родителей, что она прекрасно себя чувствует.

Поэтому ночами Тереза металась на постели, а днем ходила, сложив руки на груди или спрятав их в карманы, лишь бы не выдать, как сильно они трясутся, и улыбалась. Все время улыбалась и говорила всем что-нибудь приятное.

Лишь сев на свое место в вагоне поезда, Тереза смогла наконец расслабиться. Она расплылась на сиденье, будто желе. К ней наклонилась пожилая дама и поинтересовалась, как она себя чувствует. Тогда Тереза встала и заперлась в туалете.

Взглянув на себя в зеркало, девочка поняла, что выглядит больной ровно настолько, насколько пыталась притвориться в понедельник. На лбу проступила холодная испарина, кожа побледнела, а волосы висели безжизненными прядями. Тереза сполоснула лицо холодной водой, вытерлась бумажными полотенцами и села на унитаз. Она глубоко дышала, пока тяжесть в груди не начала исчезать.

Тереза посмотрела на трясущиеся руки и попыталась унять дрожь. Скоро ей полегчает. Скоро она встретится со своей стаей.

10

Поездка с Терез в метро и автобусе подействовала на Терезу успокаивающе. Когда они разложили покрывала на привычном месте у загона с волками, Тереза даже начала чувствовать тепло солнечных лучей. Озноб, сопровождавший ее в последние дни, отступил, и она смогла говорить, не контролируя, дрожит ее голос или нет. Рядом с Терез становилось чуть легче.

Тереза легла на живот и пристально оглядела загон. Волков видно не было, тогда она достала свой кусочек шкуры, помахала им, а потом погладила, как талисман.

— Что ты делаешь? — удивилась Терез.

— Хочу, чтобы они пришли. Волки.

— Зачем.

— Хочу их увидеть.

Повисла пауза, а потом Терез произнесла:

— Вон они идут.

Тереза прищурилась и попыталась отыскать волков среди деревьев или за камнями, но так никого и не увидела. Обернувшись к Терез, она собиралась попросить ее указать, где же волки, но поняла, что подруга смотрит в сторону дороги. Остальные девочки единой группой шли по направлению к ним.

— А я думала, ты волков увидела.

— Мы сами — волки. Ты же говорила, — напомнила Терез. Да, говорила. Но сейчас стая, крадучись пробирающаяся к загону, походила на волчью не больше, чем Тереза — на волчицу. Девочки уселись в тесный кружок вокруг Терез. В воздухе стоял неслышимый вой. И от всех без исключения исходил один запах — подавленности и ноющей боли.

Выяснилось, что у других неделя прошла примерно так же, как у нее самой. Все началось с бурлящего и искрящегося ощущения близости ко всему вокруг. Казалось, ощущение это не исчезнет никогда, но постепенно оно ушло, сменившись ознобом и отчаянием.

Как и Тереза, девочки почувствовали облегчение, оказавшись вместе, но сейчас их голоса звучали едва слышно. Блеклые тени голосов.

«…Казалось, вот наконец… Когда оно исчезло, я увидела себя… Что я — пустое место… Ничего выдающегося не сделала и вряд ли сделаю… Будто я невидимка… Меня никто и не вспомнит… Все пропадет… Кажется, я слишком мала, чтобы меня услышали… Когда оно исчезло, ничего не осталось…»

Так продолжалось минут пять. Они тихонько ныли, пока Терез вдруг не прикрикнула на них: «Тихо!»

Разговоры резко оборвались. Выставив вперед ладони, будто пытаясь остановить несущийся на нее поезд, Терез прокричала еще раз: «Тихо! Тихо!»

Если б девочки могли навострить уши, как звери, они бы сейчас это сделали. Они сидели тесной группкой вокруг Терез и нетерпеливо потягивались, переглядываясь. Они ждали от нее слов, которые освободят их от этого гнетущего состояния. Предложение, приказ, выговор. Что угодно.

Когда Терез открыла рот, девочки уже были настроены услышать от нее очередную кратко сформулированную и неоспоримую истину. Поэтому им потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Терез поет.

Я не представляю из себя ничего особенного, на самом деле я даже немного скучная.

Если я расскажу шутку, то, вероятнее всего, вы ее уже слышали.

Но у меня есть талант, замечательная вещь:

Все прислушиваются, когда я начинаю петь.

А я так благодарна и горда,

И все, чего я хочу, — спеть об этом во всеуслышание.

Тут большинство девочек узнали мелодию. Даже если они не помнили слов куплета, припев знали абсолютно все. Чистейший голос Терез послужил им камертоном, настроив всех на нужный лад.

И я говорю: спасибо за музыку, за песни, которые я пою.

Спасибо за ту радость, которую они приносят.

Терез пропела всю песню целиком, а девочки вторили припеву. Музыка стала для них морфином. Растворяясь в чудесных звуках, они переставали чувствовать боль. Пока длилась песня, бояться было нечего. Когда они замолчали, издалека послышались аплодисменты.

Люди, выгуливающие собак неподалеку, остановились, чтобы послушать девочек.

— «Споем вместе», да! — прокричал один из них. Терез указала в сторону Скансена и произнесла:

— Эту песню я буду петь. Там. Послезавтра. Вы должны прийти. А потом все закончится. Будет хорошо.

С этими словами девочка поднялась, подошла к сетке, отделяющей загон, и зарычала, пытаясь приманить волков. Безуспешно.

— Что значит «потом все закончится»? Ничего же не закончится, правда?

Взглянув в сторону Скансена, Тереза представила себе сцену у ресторана «Сульлиден» где-то там, за деревьями, такой, какой она обычно видела ее по телевизору: толпы народу, певцы на сцене, летающие над головами зрителей камеры, «Стокгольм в моем сердце». Стена из молодых девчонок, похожих и непохожих на них самих, прижатых к ограждениям у самой сцены и вторящих известным исполнителям. Неужели на этой сцене будет стоять Терез? А они сами будут рядом, среди публики. Среди всей этой массы людей.

— Ронья, помнишь, ты спрашивала, в чем наша цель? Что такого мы собираемся сделать?

— Ну да, и мы уже кое-что сделали, — кивнула Ронья, пожав плечами.

— Нет, — ответила Тереза. — Толком мы еще ничего не сделали. Это была лишь подготовка. — Она бросила взгляд на висевшую рядом с загоном для волков табличку: «Животных не кормить». Указав рукой на нее и на весь Скансен, девочка продолжила: — Но мы кое-что сделаем. И тогда нам станет хорошо раз и навсегда. И ни один урод нас не забудет.

11

Хитачи. Модель DS84DFL.

Вес — 1,6 кг. Длина — 210 мм. Эргономичная резиновая рукоятка. Диаметр патрона — 13 мм. Число оборотов — 1200 в минуту.

Целый час Тереза провела в поисках нужного инструмента. Дрель должна работать на батарейках, а рукоятка удобно лечь в маленькую ладонь. Нельзя, чтобы она была слишком большой или тяжелой, но сверло должно быть приличной толщины. Она должна продаваться повсюду. И быть красивой.

Нужный инструмент скрывался под ничего не говорящим названием «Хитачи DS84DFL». Небольшого размера, довольно мощная дрель на литиевой батарейке. Ручка смотрелась удобной. Терезе не терпелось сжать ее в ладони, превратив острое жужжащее сверло в продолжение своей руки.

Ссылку на нужную модель и список магазинов, где она продавалась, Тереза разослала всем девочкам. Что касается других видов оружия, будем импровизировать, но когти у всех должны быть одинаковые.

Утро понедельника сменило вечер воскресенья, а Тереза все еще сидела за компьютером, отыскивая информацию о подручных материалах, которые помогут им освободиться от жизни, которую они не выбирали. Луна стояла высоко на небе и вотвот должна была исчезнуть.

Зуд в теле не давал Терезе покоя. Она ходила взад-вперед по полоске лунного света на полу и думала о спящих родителях, о дрели, о хранившемся в подвале топоре. Единственное, что ее останавливало: если дать себе волю сейчас, то во вторник она уже не сможет быть вместе с девочками.

Кончики пальцев покалывало, подошвы горели, а грудная клетка вздымалась от тяжелого дыхания, как у изголодавшегося зверя, когда Тереза все-таки заставила себя перестать бродить по комнате. Вдруг она кого-нибудь разбудит. Стук в дверь, кто-то заходит в ее комнату, а дальше ночь оборачивается катастрофой.

Присев на постель, Тереза сделала то, чего не делала уже несколько месяцев, — приняла антидепрессанты. Проглотила целых три таблетки, не запивая водой. А потом сидела, сложив ладони на коленях, и глубоко дышала. Ждала, что будет.

Но и через полчаса в ее состоянии ничего не изменилось. Ее по-прежнему разрывало на части. Тогда Тереза села к компьютеру и написала письмо. Текст она сочинила в стиле Терез, потому что так ей было проще собраться с мыслями. Готовое письмо она распечатала в четырех экземплярах, положила листки в конверты и указала адреса, предварительно найдя их в интернете.

Оставшиеся часы Тереза провела стоя у окна и глядя на луну.

Обхватив себя руками, она старалась пережить эту ночь.

В понедельник Тереза поехала на автобусе в Римсту и купила дрель на последние из скопленных денег. По дороге обратно девочка сидела в автобусе, держась за коробку, будто за буек. Придя домой, она первым делом распаковала инструмент и поставила его на зарядку.

В мыслях она постоянно возвращалась к их плану. Визуализировала ситуацию. Просматривала видео с прошлых выпусков программы, чтобы понять, как там все устроено. Где сидит публика, где находятся камеры. Терезе было страшно.

Она боялась, что испугается в решающий момент, что упустит свой шанс, струсив из-за еще теплящегося в ней уважения к человеческой жизни.

Вечером ей позвонил Юханнес.

Голоса родителей и братьев давно стали для Терез ничего не значащим фоновым шумом, вне зависимости от того, обращались эти люди к ней или нет. Она к ним не имеет больше никакого отношения. Но почему голос Юханнеса по-прежнему так хорошо слышно?

— Здравствуй, Тереза.

«Тереза». Снова это имя. Она еще его помнила, знала, что оно в каком-то смысле обозначает ее саму. Да, услышав его из уст Юханнеса, она вспомнила ту, другую девочку. Какой она была до встречи с Терез, до песни «Лети», до Макса Хансена, до Урд. Бедная маленькая Тереза, со своими глупенькими стишками и никчемной жизнью.

Она заговорила голосом Терезы. Он еще пока жил в ней. Ей даже было приятно разговаривать этим голосом. Терезу не мучил жуткий голод. Терезе не нужно устраивать кровавую бойню. Тереза дружит с Юханнесом, и так всегда и будет.

— Привет, Юханнес.

Она прилегла на постель и прикрыла глаза, прижав трубку к уху. У них состоялась совершенно нормальная беседа. Они болтали об Агнес, об одноклассниках, о ремонте библиотеки. На секунду она притворилась, что все это важно, и получила удовольствие от их с Юханнесом разговора.

Через какое-то время речь зашла об их общих воспоминаниях. Не сопротивляясь, Тереза позволила другу перенести себя в их грот, напомнить о поездках на велосипеде, купании на пляже, загоне с овцами.

Они проболтали два часа. Положив трубку, Тереза достала дрель и взвесила ее в руке. Вдруг все задуманное показалось ей невозможным.

Тогда девочка сделала выпад, включив дрель и представив, что ей оказывают сопротивление. «Урд!» — выкрикнула она.

«Урд».

Ночью ей удалось немного поспать. Дрель Тереза взяла с собой в постель. Ее пальцы крепко сжимали мягкую удобную рукоятку, будто специально созданную для ее руки.

12

Человек может вынашивать замысел убийства, но скрывать его за широкой улыбкой. Человек может фантазировать о реках крови и разлетающихся в стороны мозгах, но при этом завтракать, напевая себе под нос. Однако, даже если нет никаких внешних признаков, рано или поздно его окружение что-то заподозрит. Потому что это сочится из человека, исходит от него как излучение.

Родители Терезы стали ее побаиваться. Им не за что было зацепиться, дочь не делала и не говорила ничего особенного, но вокруг нее создалось особое мерцание — мрачная аура, которая повергала их в дурное настроение, стоило им войти в дом. Когда во вторник утром Тереза попросила подвезти ее в Эстерюд пораньше, примерно за час до поезда, никто лишних вопросов задавать не стал. Родители знали, что она снова едет в Стокгольм встречаться с подругой. Если ей нужно в город пораньше, то ее отвезут туда пораньше.

Рюкзак Терезы выглядел тяжелым, и Йёран предложил понести его, но дочь смерила его взглядом, от которого руки опустились сами собой. Всю дорогу до Эстерюда Йёран с Терезой просидели молча. Девочка назвала адрес, и отец спросил:

— Разве тут не Юханнес живет?

— Да.

— Так ты к нему в гости идешь?

— Да.

— Отлично! Может, это тебя… взбодрит.

— Надеюсь.

Выйдя из автомобиля, Тереза взяла рюкзак и осталась стоять, повесив голову и не захлопывая дверцу. Когда она посмотрела на отца, в его взгляде читалась боль. Наклонившись к ней через сиденье, Йёран протянул дочери руку: «Крошка…»

Сделав шаг назад, Тереза быстро произнесла:

— Я пока не знаю, поеду ли в Стокгольм. Если что, я позвоню.

С этими словами она захлопнула дверцу автомобиля, развернулась и вошла в подъезд.

Йёран сидел не двигаясь, положив руки на руль. Когда дочь вошла внутрь, он сгорбился и опустил голову на ладони. Лбом он случайно нажал на звуковой сигнал. Услышав громкий звук, Йёран вздрогнул и выпрямился, озираясь по сторонам. Неподалеку стоял мужчина его возраста, в руках — пакеты из продуктового магазина и смотрел в упор на Йёрана. Йёран помахал ему, завел двигатель и тронулся с места.

Тереза поднесла палец к кнопке звонка и остановилась в нерешительности. То, что ей сейчас предстоит, может оказаться весьма и весьма мучительным. Уходя, она даже не обернулась помахать отцу, но с Юханнесом ей необходимо попрощаться. Только после этого она сможет действовать. А там уж будь что будет.

Поэтому теперь, когда ее большой палец завис в сантиметре от белой кнопки, Тереза чувствовала себя главнокомандующим, который принимает решение: запустить ракеты, которые положат начало мировой войне, или нет. Самое ужасное, она пока не понимала, что именно приведет в действие страшный механизм — если она нажмет или если не нажмет.

Она нажала кнопку звонка. Никакого рева двигателей внутреннего сгорания, пожирающих двенадцать литров ракетного топлива в секунду. Никаких воплей ужаса, издаваемых жителями Земли. Только мелодичное треньканье и звук шагов в прихожей.

Юханнес открыл дверь. Выглядел он так же, как и все это время с момента своего превращения. Розовая футболка, шорты цвета хаки, кожу уже покрывает легкий загар, хотя лето еще только началось. С блеском в глазах он развел руки в стороны и, прежде чем Тереза успела этому воспрепятствовать, заключил ее в объятия.

— Привет! Как я рад тебя видеть!

— И я тебя, — пробормотала Тереза ему в плечо.

Парень сделал шаг назад, держа ее за плечи и оглядев с ног до головы.

— Как дела? Выглядишь не то чтобы очень, если честно.

— Спасибо.

— Да не обижайся. Ты же понимаешь, о чем я. Проходи!

Тереза прошла в гостиную, неся рюкзак за собой, и села в кресло. Обстановку квартиры будто собрали по кусочкам, притащив вещи из разных домов, принадлежащих людям с исключительно дурным вкусом. Ничто ни с чем не сочеталось — рядом с антикварным на вид торшером громоздился искусственный цветок на плексигласовом ящике. «У мамы дел по горло, — объяснил Юханнес, — ей некогда заниматься оформлением интерьера».

— А мама Агнес это видела? — спросила Тереза, еще раз оглядевшись.

Юханнес громко рассмеялся и рассказал, как было забавно, когда Клара — мама Агнес — первый раз пришла к ним в гости на ужин. Она долго стояла у картины с плачущим ребенком, а потом произнесла что-то вроде: «Ну да, это же… классика».

Увидев, что Тереза даже не улыбнулась, Юханнес вздохнул, сел на диван и, сцепив ладони между колен, выжидающе замолчал. Тереза наклонилась ближе к нему, подвинувшись на самый краешек кресла, и сказала:

— Я убила людей.

— Что за чепуха! — ухмыльнулся Юханнес.

— Двоих. Одного сама, а второго с помощью других.

— Ты это не серьезно, правда? — Улыбка застыла у него на лице, а потом и вовсе исчезла, когда Юханнес взглянул в глаза подруге.

— Вполне серьезно. А сегодня я собираюсь убить еще людей.

Мальчик нахмурил брови, будто Тереза рассказывает ему шутку, смысла которой он не понимает, а потом усмехнулся:

— Зачем ты все это говоришь? Не будешь ты никого убивать, ясное дело. И никогда не убивала. В чем тогда суть?

Расстегнув рюкзак, Тереза выложила на темно-коричневую поверхность журнального столика дрель, молоток, тесак и небольшой болторез.

— Вот эти инструменты мы собираемся использовать. У других примерно тот же набор.

— Кто эти другие?

— Те, кто пойдет вместе со мной. Моя стая.

Юханнес поднялся с дивана и прошелся по комнате, вцепившись пальцами в голову. Потом встал рядом с Терезой, посмотрел на инструменты, перевел взгляд на нее саму:

— О чем ты? Брось все это! Что с тобой творится?

— Бросить я не могу. Но мне страшно.

— Да уж я догадываюсь. И чего ты боишься?

— Что я не справлюсь. Понимаешь, я должна начать первой. Юханнес погладил ее по волосам, медленно покачивая головой. Встав перед Терезой на колени, он снова ее обнял и зашептал, крепко прижимая к себе:

— Ну все, все. Тереза, послушай, ты никого не убивала и сегодня тоже никого не убьешь. Прекрати об этом говорить. Зачем тебе вообще кого-то убивать?

— Потому что мне это по силам, — сказала девочка, оттолкнув его от себя. — Потому что мне это нравится. Убивая, я чувствую себя живой.

— Ты действительно хочешь убивать людей?

— Да, очень хочу! Жду этого с нетерпением. Но сомневаюсь, хватит ли мне решимости. Не уверена, что я полностью готова. Юханнес со вздохом поднял брови и спросил таким тоном, будто он готов поиграть с ней в эту странную игру:

— И как же ты поймешь, готова или нет?

— Попробовав убить тебя.

— Ты и меня убить собираешься?

— Да.

— И… когда именно?

— Сейчас.

Тень легла на лицо мальчика, утомленного этой игрой. Резким движением он взял со стола молоток и протянул его Терезе, продолжая стоять на коленях перед нею.

— Ну тогда давай, убей меня. Прямо сейчас.

— Ты мне не веришь?

— Нет.

— Тогда закрой глаза, если не боишься, — предложила Тереза, занеся руку с молотком.

Юханнес посмотрел на нее в упор, а потом просто прикрыл веки, не зажмуриваясь. Его веки были тонкими, хрупкими и совершенно расслабленными. Грудь вздымалась от ровного и спокойного дыхания, а на губах играла едва заметная улыбка. Легкий пушок покрывал щеки Юханнеса. Он ее лучший друг и, наверное, единственный мальчик, которого она любила.

— Прощай, — сказала Тереза и ударила молотком по виску. Она продолжила наносить удары, пока не почувствовала, что жизнь вот-вот покинет его. Тогда Тереза взяла дрель и вскрыла ему череп. Батарейка была полностью заряжена, и ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы просверлить дырку. Ноги Юханнеса дернулись в предсмертных судорогах, опрокинув горшок с искусственным цветком. Она наклонилась к голове Юханнеса и вдохнула в себя то, чем он раньше являлся.

Теперь, когда последнее препятствие было убрано с ее пути, Тереза знала, что ей хватит сил на все. Больше ее ничто не сдерживало: чувств нет, возвращаться некуда. Совершенно счастливая, она захлопнула за собой дверь в квартиру и стала спускаться по лестнице, вдыхая запахи жарящегося мяса, чистящего средства и ощущая, как нагретые солнцем пылинки щекочут ей ноздри.

В почтовый ящик у станции Тереза опустила четыре письма. На конвертах значились адреса редакций четырех крупнейших газет. Текст всюду был одинаковым. Она сочинила его просто потому, что могла.

«Здравствуйте.

Сегодня во время съемок передачи „Споем вместе“ мы убьем массу людей. Вероятно, мы и сами умрем. Никогда не знаешь. Вы будете спрашивать почему? Почему, почему, почему? На первых полосах газет, во всех заголовках жирными буквами будет написано: „ПОЧЕМУ?“ Люди придут зажечь свечи. Оставят записочки и будут стоять там и рыдать. И над все этим одно слово: ПОЧЕМУ?

И тогда мы ответим (ну, держитесь): ПОТОМУ!!!

Потому что вода поднимается в реках крови, понимаете? В школах. В „Стань звездой“. В магазинах. Вода поднимается. Все знают. Все чувствуют. Но никто не понимает.

И сегодня вода выйдет из берегов.

Мы — те самые славные девчушки, что стояли в самом первом ряду. Мы кричали и плакали по команде. Мы поклонялись сами себе, когда вы сделали нас звездами. Мы покупали себя у вас. „Дай пять! — говорили вы. — Поздравляем!“

Реки крови выйдут из берегов. По заслугам. Вы это заслужили.

Всего хорошего,

Волки из Скансена».

На самом деле Терезе было нечего сказать. Она выдумала некий глубокий смысл, потому что ей показалось, так будет лучше. Раз уж идешь на важный шаг, то и цель нужно указать важную. Это придаст твоему поступку красоты. Сидя за компьютером и сочиняя текст письма, Тереза задумалась: если группа девочек замыслила нечто страшное, какое прощальное письмо будет смотреться лучше всего? И потом написала то, что написала.

Если все пойдет по плану, ее письмо будут перечитывать раз за разом, пытаясь истолковать каждую фразу, каждое отдельно взятое слово. Однако на самом деле за текстом ничего не стоит. Это подделка. Выдумка. Прочитав письмо, Тереза убедилась, что все написанное в нем — чистая правда. Но не о ней. Все всегда не о ней. Вот в чем причина, наверное.

ЭПИЛОГ

Ждем второго куплета и начинаем.

Рассредоточьтесь.

Тереза, 26 июня 2007 года, 19.47

Я ходил за тобой хвостом на саундчеке,

Ты ведь совсем такой же, как я:

То, что для других людей удовольствие,

Нас может довести до беды.

The Smiths. «Paint a Vulgar Picture»

1

«Мама говорит, что я начала танцевать раньше, чем научилась ходить»[32].

Роберт Сегервалль заслужил место в ВИП-зоне, тридцать лет проработав на телевидении. Когда начинают петь, камера надолго зависает у его лица. На нем просторный льняной пиджак бежевого цвета. Роберт держится со спокойным достоинством. Да, он был в числе кандидатов на роль ведущего этой программы, когда Лассе Бергхаген оставил свой пост. Но не обижен, что его не взяли. Летом он любит отдыхать, а не работать.

Почувствовав удар где-то повыше локтя, Роберт успевает разозлиться, что кто-то испортил ему пиджак. Лишь затем проступает кровь и приходит ощущение боли. Когда сидящая рядом с ним жена, с которой он двадцать пять лет в браке, начинает вопить от ужаса, Роберт понимает, что угроза его жизни вполне реальна.

Он поворачивается в сторону атакующего, но не успевает ничего сделать, потому что удар ножом по горлу переключает на себя все его внимание. Остальные уколы и удары уже значения не имеют.

«Она говорит, я начала петь раньше, чем научилась говорить».

Все знают: если Линда Ларссон за что-нибудь берется, то отдает делу всю себя. Место у сцены она заняла еще в десять утра. Если уж ей повезло и она попала на телешоу «Споем вместе», то выжмет из этого все до последнего. Линда просмотрела все репетиции, подкрепившись едой, которую предусмотрительно принесла с собой. Она напишет обо всем в своем блоге. Весь день Линда делает заметки у себя в блокноте.

Услышав злобное жужжание у себя за ухом, Линда решает, что это оса, необычайно крупная оса. Поэтому лучше всего не шевелиться. Ни в коем случае нельзя махать руками. Она смотрит на блокнот и думает, не стоит ли написать про случай с осой. И тут что-то впивается ей в шею. Боль невыносима. Линда растопыривает похолодевшие пальцы. Она раскрывает рот, чтобы закричать, но воздуху не пройти через горло. Кровь хлещет на блокнот, и ладонь Линды хватается за шею, наполовину проткнутую стремительно вращающимся сверлом. Затем сверло выдергивают. Успев понять, что с ней случилось, Линда теряет сознание.

«И я часто задумывалась, как это все началось?»

Еще не время подпевать, но Исайло Йованович не может удержаться. Вот уже третий год подряд он приходит на шоу «Споем вместе», и, какой бы родной ни стала ему Швеция после семнадцати лет здесь, шведских песен он все равно не знает. Эверта Тоба в Белграде никто не слушал.

А вот группу «АББА» слушали все. Подростками Исайло с друзьями обменивались кассетами с записями прославленной четверки. Под звуки «Фернандо» он впервые поцеловался.

Исайло знает, что обладает неплохим тенором. Все молча слушают поющую на сцене девочку, а он открывает рот и начинает подпевать. Еще ни разу ему не доводилось слышать такой чудесный голос, и позволить своему голосу слиться с ним — истинное наслаждение.

Где-то поодаль слышатся громкие крики. Наверное, стоящая на сцене артистка — кумир молодежи. Но крики не мешают ему наслаждаться переплетением голосов: его и ее.

Внезапно его упоение нарушает сокрушительный удар в челюсть, который валит его на землю. Рот наполняется кровью и осколками зубов. Исайло ничего не понимает. Разве такое может происходить в Швеции?

Потом он видит занесенный у себя над головой молоток и поднимает руки для защиты. В голове звенит, и он не может сфокусировать взгляд. Чей-то нечеткий силуэт приближается к нему, и на голову Исайло обрушивается смертельный удар.

«Кто обнаружил, что ничто не может так пленить сердце, как мелодия?»

Юхан Лейонъерта на седьмом небе от счастья. Он пришел сюда ради одного, и это только что с ним произошло. Ола Сало[33] дотронулся до него. Юхан всегда преклонялся перед артистом, из-за него решился рассказать всем о своей нетрадиционной сексуальной ориентации и переехать из родного городка в Стокгольм.

Ола исполнил песню, которую группа сочинила специально для Евровидения. Когда артист пробегал по проходу мимо публики, Юхан выставил вперед раскрытую ладонь, и Ола не просто хлопнул по ней. Нет, он взял ее в свою ладонь и, глядя Юхану прямо в глаза, пропел строчку из песни: «Будь хорошим ради всего хорошего». Слова и прикосновение запали Юхану в душу. Он понимал, что ведет себя просто смешно. Ему уже тридцать два, а он радуется как мальчишка, считая, что до него дотронулось настоящее божество. Юхан сфотографировал ладонь на мобильный телефон и стоит, повторяя в голове посыл своего гуру: «Будь хорошим ради всего хорошего». Пусть это все глупости, но сейчас он просто позволит себе раствориться в поглотившей его радости.

Когда вокруг него раздаются крики, Юхан воспринимает их сквозь фильтр собственного счастья. Наверное, зрители вопят от восторга. Да, девочка действительно прекрасно поет, да и песни «АББЫ» он тоже любит, но сейчас главное не это.

Юхан по профессии столяр, поэтому, услышав у себя за спиной жужжание, безошибочно определяет его источник. Так жужжит дрель. Но, почувствовав болезненный укол в спину, он все равно не соотносит эти два факта. Слишком невероятным кажется ему подобное сопоставление. Во время второго укола Юхан четко слышит, что дрель начинает натужно гудеть ровно в тот момент, когда его позвоночник пронзает острейшая боль. Он оборачивается, и сверло впивается ему в грудь, пунктируя легкое. Закашлявшись кровью, Юхан открывает рот, чтобы взмолиться о пощаде. Но сверло снова выдергивают, и ровно долю секунды Юхан смотрит прямо на вращающееся острие, прежде чем его контур размывается, когда сверло исчезает внутри его глаза.

«Кто бы это ни был, я — поклонница музыки»

Элси Карлссон помнит всех ведущих передачи «Споем вместе», начиная с пятидесятых. Если бы ей предложили выбрать лучшего из них, она бы проголосовала за Буссе Ларссона. Нет, Лассе Бергхаген был неплох в своей роли, да и новый парень тоже ничего, но только Буссе обладал удивительной способностью создавать уютную атмосферу. Никакого излишнего пафоса.

Обычно она всегда приходит к двум и без проблем находит себе свободное местечко, но, видимо, сегодня на шоу ожидаются настоящие знаменитости, потому что яблоку негде упасть и Элси приходится сидеть на своем роллаторе[34]. Поскорей бы уже все кончилось. Она порядком устала. Кто-нибудь из молодых мог бы уступить ей место, но времена нынче не те.

Песню исполняют очень красивую, и голос у девочки просто чудесный. Насколько Элси помнит, на репетиции девочки не было. Поразительно, это совершенно не в правилах организаторов. Но она может и ошибаться. В последнее время память все чаще ее подводит.

Внимание Элси привлекает волнение в первых рядах. Люди повскакивали со своих мест и бегут по проходу. Странно. Обычно, когда начинается прямой эфир, здесь царит строжайшая дисциплина. Зрители даже ногу на ногу положить не осмеливаются. А сейчас вон что творится: бегут, вопят.

Лишь оказавшись на земле, Элси понимает, что произошло. Кто-то выдернул из-под нее роллатор. В бедре хрустнуло, и она лежит на спине, скрипя зубами от боли. Вставная челюсть съезжает немного набок. Очки, вероятно, тоже упали, потому что Элси почти ничего не видит.

Худенькая фигура с размытыми очертаниями наклонилась над ней и держит что-то в руке. Элси верит в человеческую доброту и рассчитывает: сейчас ей помогут. А эта штука в руке у наклонившегося над нею тоже призвана ее спасти. Затем ей на лоб обрушивается удар, и у Элси темнеет в глазах.

Перед тем как окончательно потерять сознание, Элси слышит звук. Он напоминает жужжание раздраженного насекомого. Звук становится все ближе и ближе.

«Поэтому я говорю Спасибо за музыку, за песни, которые я пою».

Сначала Лене Форсман идея не понравилась. Первое свидание в Скансене на прямом эфире «Споем вместе»? Сюда обычно приходят всей семьей. Здесь не место двум одиноким людям, которых интернет случайным образом свел вместе. Но все идет хорошо, даже очень хорошо.

Каждая новая песня дает повод обменяться мнениями и узнать друг друга получше. Пока что Петер кажется ей весьма ценной находкой. Он уверен в себе, но без излишнего высокомерия. Веселый, и шутки у него неглупые. Выглядит неплохо, красиво одет, а что касается залысины, то Лена даже нашла ее сексуальной. По крайней мере, ему идет.

Он купил ей коробочку малины до начала трансляции, а потом, когда все запели «Однажды зашел я в гавань», положил руку ей на плечо и начал раскачиваться вместе с нею, будто в шутку. Рука Петера все еще лежит у Лены на плече, а на сцену вышла молоденькая девочка и запела песню «АББЫ».

Микшерный пульт сужает обзор, поэтому Лена просто прикрывает глаза и внимает прекрасному голосу девочки, наслаждаясь дружеским объятием, теплым летним вечером и думая о том, что жизнь все-таки еще может дарить приятные моменты, например такие, как этот.

Услышав истерические вопли, Лена улыбается, вспоминая, как сама четырнадцатилетней девчонкой попала на концерт «АББЫ» и чуть не упала в обморок, когда Анни-Фрид задержала на ней свой взгляд на долю секунды. В тот вечер Лена вернулась домой охрипшей от крика.

Вдруг рука Петера так сильно сжимает ее плечо, что Лена открывает глаза, громко выдохнув. В тот же момент пальцы Петера разжимаются и он падает на землю к ее ногам. Схватившись правой рукой за голову, он начинает дергаться в судорогах. «Эпилепсия?» — думает Лена.

Потом она видит, что у него между пальцев сочится кровь. Она еще пока не понимает, что случилось, и наклоняется к нему со словами:

— Петер? Петер! В чем дело?

Его взгляд устремлен куда-то ей за спину. Глаза Петера расширяются от ужаса, и он силится что-то ей сказать. В следующую секунду Лена получает удар по затылку и падает прямо на Петера. Она успевает почувствовать запах его одеколона, прежде чем очередной удар гасит сознание.

«Спасибо за ту радость, которую они приносят»

Оператор Ронни Альберг не понимает, что ему делать. Он заправляет камерой, расположенной в десяти метрах слева от сцены, и сидит на подиуме метровой высоты, откуда хорошо видно всю открытую площадку. Голос в наушниках только что проинструктировал его взять общий план зала в той части, где публика сидит. Но все идет не так, как на репетиции. Народ вскочил со своих мест и хлынул к выходу.

Однако задача Ронни не выискивать причину, а найти хороший ракурс. Раз сидящие в зале зрители почему-то решили отойти от сценария, он переводит фокус на фан-зону со стоячими местами. Там у заграждений беснуется молодежь, и пока все идет как надо. В воздух подняты руки с записывающими видео мобильными телефонами и с плакатами «Тесла лучшая» и «Тесла, мы тебя любим».

В наушниках слышится голос режиссера трансляции по фамилии Абрахамссон. Он чуть не плачет:

— Ронни, что у вас там творится? У меня на каждом мониторе не картинка, а дерьмо какое-то!

У Ронни тоже нелады с картинкой, которую передает на монитор Абрахамссону его камера. Молодежь в фан-зоне начала странно себя вести. Плакаты повалились на землю, и толпа хлынула прочь от ограждений. Он собирается направить камеру на сцену, где хотя бы исполнительница стоит смирно и поет свою песню, когда получает сильный удар по колену и ноги подгибаются.

Ронни хватается за один из рычагов, чтобы не упасть, но еще один удар по второму колену заставляет его свалиться с подиума прямо в толпу — этакий вынужденный прыжок артиста со сцены на руки к фанатам. Ронни падает на спину прямо в море охваченных паникой людей.

По нему бегут, наступая ему на ноги, на руки, на лицо, но его слух пока еще улавливает какой-то странный высокочастотный звук — с таким звуком заряжается вспышка для камеры. Звук все ближе и ближе.

«Кто может жить без этого, спрошу я со всей честностью, на что была бы жизнь похожа?»

Нет, «Споем вместе» Калле Бэкстрему не по вкусу. Он отмучился, прослушав выступление группы Ark, потом какую-то допотопную песню, а теперь на сцену вышла эта странная девчонка, клип которой в интернете только дурак не видел. Калле приехал сюда лишь потому, что Эмми тоже здесь. И как назло, он никак не может ее найти!

Последние десять минут Калле провел у переносных туалетов, выстроившихся метрах в пятидесяти от последнего ряда зрительских мест. Все это время он строчил Эмме эсэмэски, пытаясь выяснить, где она. Девочка ответила, что они вместе с подружками стоят у самой сцены. «Но где именно?» — спросил Калле и теперь с нетерпением ждет ответа.

Хорошо-хорошо. Если потребуется, он нырнет в толпу, лишь бы найти Эмму и провести остаток концерта рядом с нею, соприкасаясь телами. Она — самая красивая девочка в классе. Когда Эмма спросила его: «А ты пойдешь в Скансен во вторник?» — возможно, он все неправильно истолковал. Калле вообразил, что это свидание. Но вот теперь он тут, а найти Эмму не может.

Калле стоит и пялится на экран своего телефона, пытаясь силой мысли заставить Эмму ответить побыстрее. Вдруг он понимает: что-то случилось. Раздаются крики, в толпе происходит волнение, мимо него пробегают какие-то люди. Опустив телефон, Калле привстает на цыпочки, чтобы лучше все разглядеть. Вдруг публика извергается на Калле, будто до сих пор вся эта толпа людей находилась в огромной скороварке, а теперь переливается через края. Сначала медленно, а потом все быстрее. Он стоит внизу, у подножия пригорка, на котором расположена открытая сцена, и кипящая масса стремительно несется прямо на него.

Калле не понимает, в чем дело, и просто смотрит с открытым ртом на приближающуюся толпу. Вот их уже отделяет лишь пара метров, и тут парень приходит в себя, запрыгивает в кабинку одного из туалетов и запирается там. Топот тысячи ног оглушает его, а вся кабинка трясется, когда кого-нибудь выталкивают из общего потока и он с силой ударяется о тонкие пластиковые стенки туалета.

Сидя на крышке унитаза, Калле продолжает слать эсэмэски, пытаясь отыскать Эмми, но она не отвечает.

«Без песен и танцев, кем бы мы были?»

На спине красной футболки Джоэла Карлссона написано:

«Охрана мероприятий». Именно этим он и занимается вот уже десять лет. Знакомый, с которым они вместе ходили на тренировки, порекомендовал ему фирму «Ивент секьюрити», Джоэл туда устроился и там и остался. Потому что работа ему нравится, особенно если речь шла о таком мероприятии, как «Споем вместе» в Скансене.

На рок-концертах жарко, душно, громкий звук, молодежь толкается и падает в обморок. На спортивных событиях всегда приходится иметь дело с разгоряченными фанатами, лезущими в драку. Поэтому отработать вечерок на «Споем вместе» — все равно что в отпуск сходить. Сюда отправляют только сотрудников, служащих компании верой и правдой.

Ходить с разбрызгивателем для цветов и поливать водой вспотевших девчонок, которые радостно визжат. Просить и так спокойную публику вести себя потише и не толкаться. Вот и все, что ему обычно приходится тут делать. Увести кого-нибудь с открытой площадки или применить жестокие меры — такая необходимость возникает редко.

Но сегодня вечером что-то идет не так. Когда на сцену выходит Тесла и начинает петь, публика затихает. Ну и голос у этой девчушки! Люди слушают ее, в изумлении разинув рот. Джоэл пользуется затишьем, чтобы попить воды и размять затекшую спину, тоже наслаждаясь превосходным исполнением.

Вдруг раздается крик. Как ни удивительно, со стороны сидячих трибун. Джоэл высматривает источник звука поверх голов, но его слепит прожектор. И тут он видит, что несколько человек вскочили со своих мест. Прямо посреди прямого эфира! Да что они, черт побери, творят? Он яростно машет им рукой, чтобы они снова сели, но зрители не обращают на него внимания. Еще несколько людей срываются с мест и начинают кричать. Резкие движения, резкие звуки — его работа как раз и состоит в том, чтобы предотвращать подобные помехи для прямой трансляции. Поэтому Джоэл еще раз оглядывается, пытаясь найти источник проблемы.

Что-то происходит рядом с ВИП-зоной. Уж где обычно тишина, так это там. Знаменитости разного уровня и масштаба сидят и светятся от удовольствия, дожидаясь, пока камера не возьмет крупным планом именно их. Однако теперь там царит суматоха, люди кричат, вскакивают с мест и бегут вдоль рядов. Джоэл пробирается к ВИП-зоне вдоль сцены, на которой девчушка продолжает петь, хотя музыка оборвалась. Подойдя поближе, он видит, что бoльшая часть кресел уже опустела и перед ним лишь два человека. Опустив взгляд на землю, Джоэл останавливается как вкопанный.

«Что за чертовщина!»

Роберт Сегервалль, важная шишка на телевидении, лежит на земле в луже крови, которая продолжает хлестать из дыры у него в виске. Джоэл бросается ему на помощь, но потом понимает, что гораздо нужней другому.

«Приоритет, Джоэл. Главное — определить приоритет».

То, что он поначалу принял за ссору, оказывается битвой не на жизнь, а на смерть. Джоэл узнает жену Роберта Сегервалля, но ему незнакома молоденькая девчонка, с которой она борется. Или как это назвать? Пожилая женщина машет руками, пытаясь расцарапать девчонке лицо, но Джоэл уже видит: сражение ей не выиграть. У девочки в одной руке длинный нож, а в другой — дрель.

Он не успевает. Джоэл делает шаг, спеша на выручку пожилой женщине, но в ту же секунду лезвие ножа вспарывает ей шею. Лучшего выпада он сам бы не сделал, а ведь их в армии и не такому учили. Зажав рану руками, женщина пятится назад.

Наконец она понимает, что спасение в бегстве. Впереди — девочка с ножом, сзади — Джоэл, поэтому она забирается по лестнице на сцену, а кровь льется ей на грудь.

«Определить приоритет».

Он должен остановить девчонку, пока она не успела еще что-нибудь натворить. Преодолев расстояние между ними двумя широкими шагами, Джоэл выкручивает ей кисть, чтобы она выронила нож. Девочка успевает ударить его по голове дрелью, но потом он отнимает у нее и этот инструмент. Заломив ей руки за спину, Джоэл кричит:

— Что же ты делаешь? Совсем ненормальная? Расслабившись в его цепкой хватке, девочка спокойно отвечает:

— Я нормальная. Очень даже нормальная.

«Поэтому я говорю Спасибо за музыку, за то, что вы мне ее подарили»

Когда Ева Сегервалль преодолевает последнюю ступеньку и поднимается на сцену, ей, к сожалению, уже нет никакого дела до того, что ее заветная мечта сбылась.

Двадцать три года назад она, будучи успешной певицей, рассталась с амбициями, чтобы поддержать мужа, строившего карьеру на телевидении. Ах, как она мечтала услышать Буссе Ларссона, который объявляет ее имя, как мечтала выйти на эту сцену и стоять под светом софитов!

И вот теперь она здесь, но уже не может этого оценить. Жизнь оставляет ее капля за каплей. Кровь из раны на шее хлещет ей на ноги, пока она бредет по сцене к ангелоподобному образу, что стоит у микрофона и продолжает петь.

На секунду их взгляды встречаются, и Еве становится еще страшнее. Здесь ей спасения не найти. В этих огромных голубых глазах нет сострадания. Они, кажется, не замечают каскады крови, струящиеся по легкому летнему платью Евы. Она кашляет кровью и на подгибающихся ногах идет дальше, мимо входа на сцену, мимо опустевшей оркестровой ямы, мимо ваз с цветами. Вот наконец она видит путь к спасению. Глаза застилает туман, но ее влечет блестящая гладь озера Меларен, простирающегося внизу. Она бросается в ту сторону, но натыкается на невидимую стену, падает на спину и остается лежать, сдавшись.

2

Я такая везучая, я девушка с золотыми кудрями.

Я хочу спеть об этом всем,

Какая радость, какая жизнь, какой шанс!

Музыканты давно закончили играть, а Терез стояла на сцене и пела последние куплеты а капелла, хотя ее давно никто не слушал. В толпе у ее ног царил настоящий хаос.

Человек тридцать валялись на земле и на зрительских сиденьях, уже мертвые или на грани того, чтобы распрощаться с жизнью. Одна женщина, у которой из раны на шее хлестала кровь, забралась на сцену и, пройдя по ней, врезалась в плексигласовую стенку, призванную защитить артистов от ветра. Закрепив микрофон на стойке, Терез подошла к женщине и выпила из нее красный дым.

Некоторых девочек скрутили охранники или кто-то еще из взрослых. Некоторых — затоптала бросившаяся в панике к выходу публика. А некоторые из них все еще стояли, склонившись над жертвами, и высасывали из них остатки жизни.

Терез вышла на авансцену и, запрокинув голову, завыла. Все замерли на мгновение, когда зазвучал пробирающий до костей вой. А потом его подхватили остальные девочки. Задрав к небу окровавленные лица и обнажив зубы, наполнив легкие, несмотря на удерживающие их чужие руки, они вторили Терез. Даже Линн, которая лежала у заграждений со сломанной ногой, села и присоединилась к общему вою.

Из четырнадцати глоток лился единый вопль, и послание в этом крике было лишь одно:

«Мы существуем. Бойтесь нас».

Затем подоспели новые охранники, новые руки, способные удерживать, и все вместе они обезвредили диких зверей, забравшихся в уютные человеческие жилища.

Пока ловили других девочек, Терезе удалось пробраться к сцене. Она позвала Терез, и они вместе побежали в сторону загона для волков. Повсюду стояли, сидели или лежали люди, на безопасном, как им казалось, расстоянии от источника ужаса. Крики и рыдания как взрослых, так и детей переполняли воздух.

На глаза Терезе попался мужчина, обнимающий жену с сыном, и вдруг она кое о чем вспомнила. Эту деталь они не успели обговорить, когда планировали сегодняшнее нападение.

— Джерри тоже здесь? — спросила она.

— Нет, я сказала ему не приходить, — ответила Терез, не убавляя шага.

Вероятно, он смотрел трансляцию по телевизору и уже обо всем знает. Но главное, его самого тут не было, значит он точно жив. В какой-то степени Тереза почувствовала облегчение. Девочки бежали по парку, и все расступались перед ними.

Чей-то голос прокричал им вслед: «Это она пела!» Терез с Терезой пробежали бок о бок полпарка, пока не достигли загона с волками.

Еще до начала шоу, когда все уже собрались рядом с открытой сценой ресторана «Сульлиден», Тереза с помощью болтореза сделала большую дыру в сетке ограждения — дверь, которая должна была позволить их братьям и сестрам выбраться наружу и участвовать в бойне.

Волки предоставленной им возможностью не воспользовались, но, уловив царящую в воздухе панику, выбрались из нор и укрытий и кружили неподалеку от дыры в сетке, обнажив клыки и рыча.

— Они к нам не пришли, — покачав головой, сказала Тереза.

Терез стояла и разглядывала косматых зверей, наблюдавших за нею. А потом это случилось. Тереза не сразу поняла, что щекочет тыльную сторону ее ладони. Опустив глаза, она увидела, что пальцы Терез касаются ее пальцев. Девочка взяла ладонь подруги и крепко ее сжала. Держась за руки, они долго стояли у дыры, ведущей внутрь загона.

— Тогда мы пойдем к ним, — наконец произнесла Терез.

Примечания

1

440 герц — стандартная частота камертона. Чистые тоны можно воспроизвести только электроакустическим методом или с помощью камертона.

2

«Незнакомцы в ночи» (англ.).

3

От названия компании «Тамла-Мотаун», основанной в Детройте в 1959 г. и специализировавшейся на «черной» музыке — ритм-энд-блюз, соул.

4

Джерри Ли Льюис (англ. Jerry Lee Lewis, р. 1935) — американский певец, композитор и пианист, один из ведущих исполнителей рок-н-ролла.

5

«Взлет и падение Зигги Стардаста и Пауков с Марса» (англ.).

6

«Звездный человек» (англ.).

7

«Странный случай в космосе» (англ.).

8

Тэмми Уайнетт (1942–1998) — американская исполнительница кантри.

9

Снюс — шведское табачное изделие, измельченный увлажненный табак, который на продолжительное время помещают между верхней или нижней губой и десной.

10

Ульрика Майнхоф — западногерманская террористка, одна из лидеров и теоретиков «Фракции Красной Армии» (РАФ). Участница группы Баадера-Майнхоф. Гудрун Энслин, одна из основательниц РАФ, называла ее Терез, в честь Терезы Авильской (XVI в.), которая вошла в историю как преобразовательница испанского кармелитского монашества.

11

«Прах к праху» (англ.).

12

Баррэ — прием игры на гитаре, когда указательным пальцем левой руки зажимают на грифе одновременно все или несколько струн.

13

«Я застрелил шерифа» (англ.).

14

Снупи — вымышленный пес породы бигль, популярный персонаж комиксов Чарльза Монро Шульца.

15

«Дырка в твоей душе» (англ.).

16

«Спасибо за музыку» (англ.).

17

«Братья Юп» — известный в 1980-х шведский музыкальный коллектив, участники которого были родными братьями.

18

Дандерюд — богатый пригород Стокгольма.

19

Кристиан Лундберг (Kristian Lundberg, р. 1966) — шведский поэт и прозаик.

20

Кристина Лугн (Kristina Lugn, 14 ноября 1948, Тьерп, Уппланд) — шведская поэтесса и драматург.

21

Вислава Шимборская (пол. Wislawa Szymborska, 1923–2012) — польская поэтесса; лауреат Нобелевской премии по литературе 1996 г.

22

«Жизнь на Марсе?» (англ.) — песня Дэвида Боуи с альбома «Hunky Dory» (1971).

23

Песня Шинейд О’Коннор «Nothing Compares 2U» («Ничто не сравнится с тобой»).

24

«Прекрасная Елена» — шведский фильм-оперетта 1951 г. Роль Менелая исполнил актер Макс Хансен.

25

Регерингсгатан — улица в центре Стокгольма.

26

«Упс! Я снова это сделала» (англ.).

27

Известная цитата из фильма «Касабланка», которую произносит Х. Богарт в роли Рика Блэйна.

28

Гуннар Экелёф (1907–1968) — шведский поэт, эссеист, переводчик, крупнейший представитель скандинавского модернизма.

29

Мелодифестивален — национальный музыкальный конкурс, определяющий представителя от Швеции на конкурс песни Евровидение.

30

Юргорден — один из островов в центре Стокгольма, на котором расположен парк-музей Скансен и другие известные достопримечательности шведской столицы.

31

День святой Люсии отмечается 13 декабря традиционным шествием девушек в белых одеждах и исполнением хоровых песен. Девушку на роль Люсии обычно выбирают голосованием, предпочитая статных красивых блондинок.

32

Первая строчка куплета песни «Спасибо за музыку».

33

Ола Сало — фронтмен шведской глэм-рок-группы Ark.

34

Роллатор — опора-ходунок в виде тележки, оснащенной ручками для опоры, ручным тормозом-фиксатором, а иногда сиденьем, багажной корзинкой или другими аксессуарами.

Content

Юн Айвиде Линдквист
Звездочка

ПРОЛОГ

ДЕВОЧКА С ЗОЛОТЫМИ КУДРЯМИ

ДРУГАЯ ДЕВОЧКА

ДЕВОЧКА С ЗОЛОТЫМИ КУДРЯМИ

ДРУГАЯ ДЕВОЧКА

ОБЕ ДЕВОЧКИ

ВСЕ ДЕВОЧКИ

МЕРТВЫЕ ДЕВОЧКИ

ЭПИЛОГ

Примечания