Катрин Панколь

Белки в Центральном парке по понедельникам грустят

Посвящается Роману и Жан-Мари..

Жизнь всего одна, и я в итоге уж как-нибудь ее проживу, не так ли?

Бернар-Мари Кольтес

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Гортензия схватила бутылку шампанского и вылила содержимое в ведерко со льдом. Странная череда звуков: удар стекла о металлический край ведерка, скрежет кубиков льда, бульканье и шипение лопающихся на поверхности пузырьков. Бутылка была полная.

Официант в белой фирменной куртке и бабочке вопросительно поднял бровь.

— Ну и бурда это ваше шампанское! — воскликнула Гортензия, хлопнув по донышку бутылки. — Не можете закупить качественный продукт — исключите из меню, вместо того чтобы подсовывать эту дерьмовую кислятину!

Схватив вторую бутылку, она повторила акцию протеста.

Официант побагровел. Он потрясенно наблюдал, как вытекает шампанское из бутылки, и, похоже, прикидывал, не позвать ли на помощь. Оглянувшись, он поискал глазами свидетелей акта вандализма, совершенного этой ненормальной, которая к тому же не стеснялась в выражениях.

Он даже вспотел, и на влажном лбу еще отчетливее заалела россыпь прыщей. Мужлан, тупое ничтожество! Недоумок англичанин, пускающий слюни перед бутылкой виноградной газировки. Гортензия заложила за ухо непокорную прядь. Он не сводил с нее глаз, словно готовился связать ее, если она вновь примется буянить.

— Чего уставился? Хочешь сфотографировать?

Сегодня вечером ей нравилось говорить по-французски. Сегодня вечером ей хотелось все взорвать. Сегодня вечером ей нужно было на ком-то сорвать зло, и официант буквально напрашивался на роль невинной жертвы. Бывают такие люди, так и хочется их ущипнуть, унизить, помучить. Из разряда рожденных в понедельник.

— И что у тебя с лицом? Твои прыщи мне глаза режут!

Парень, словно поперхнувшись, откашлялся и выпалил:

— Скажи, ты всегда такая стерва или это ты для меня стараешься?

— Ты что, француз?

— Из Монтелимара[1].

— О, послушай! Нуга портит зубы… А прыщавость от нее — не лечится…

— Ах ты сучка! И какая муха тебя укусила? Может, наглоталась чего?

Оскорбление. Вот чего она наглоталась. Она проглотила оскорбление и никак не может прийти в себя. «Он посмел. Прямо у меня под носом. Словно я прозрачная. Он сказал мне, он сказал… и я, подобрав юбчонку, пробежала стометровку за восемь секунд. Я такая же кретинка, как этот прыщавый любитель нуги».

— И вообще, если у человека прыщи, ему и без того плохо… А ты…

— Понятно, Ваше Преосвященство. Сними-ка сутану и подай мне колу…

— Надеюсь, он еще заставит тебя пострадать, тот парень, из-за которого ты бесишься!

— Так ты еще и психолог! И к какой школе ты принадлежишь — Фрейда или Лакана? Скажи поскорее, мне жуть как интересно!

Она взяла у него бокал, потянулась, будто хочет чокнуться, и, кружась, исчезла в толпе гостей. Вот удача! Француз! Урод уродом, весь потный. Одет строго: черные брюки, белая сорочка, никаких украшений, волосы зализаны назад. Студент, подрабатывающий на карманные расходы, или бедняк, вкалывающий на трех работах, чтобы заработать побольше бабла. Платят пять ливров в час и обращаются как с шелудивым псом. «Но меня-то он вовсе не интересует. Ни капельки! Не для него я вложилась в шузы за три сотни евро. Он и подметок их не стоит!»

Она поскользнулась, едва удержалась на ногах, посмотрела на подошву и обнаружила на пластиковом каблуке алых туфелек из крокодиловой кожи розовую жвачку.

— Этого еще не хватало! — воскликнула она. — Туфли от Диора, совершенно новые!

Она пять дней недоедала, чтобы их купить. И нарисовала десяток бутоньерок для Лауры.

Она поняла: сегодня не ее вечер. Пора отправляться спать, пока на лбу не высветилась надпись: дура набитая. Как он сказал накануне? «Пойдем к Сибил Гарсон в субботу вечером! Будет большой праздник. Там и встретимся». Она тогда скривилась, но день запомнила. И запомнила выражение: встретимся. «Встретимся» означало вместе под ручку вернуться домой. Об этом стоило поразмыслить. Она едва удержалась, чтобы не спросить: «А ты один идешь или с этой заразой?» Нет, ей не стоит говорить о Шарлотте Брэдсберри, никогда и ни при каких обстоятельствах. Она тут же начала изыскивать возможность попасть на вечеринку. Сибил Гарсон, идол желтой прессы, англичанка весьма знатного рода, элегантная и высокомерная, никогда не приглашала к себе иностранок — в особенности француженок, делая исключение разве что для таких знаменитостей, как Шарлотта Генсбур и Жюльет Бинош, ну или в крайнем случае для спутницы шикарного Джонни Деппа. «Я, безвестная и безродная француженка Гортензия Кортес, не имею никаких шансов туда пролезть. Если только надену белый передник и стану разносить сосиски. Нет уж, лучше умереть!

Он сказал: «Встретимся там». «Мы встретимся» означает мы — я и он, Гортензия Кортес и Гэри Уорд. «Мы» предполагает, что мисс Брэдсберри нынче не в чести. Мисс Шарлотта Брэдсберри получила от ворот поворот — или свалила сама. Какая, собственно, разница? Ясно одно: путь свободен. Сейчас мой ход. Сейчас все для Гортензии Кортес — лондонские вечеринки, клубы и музеи, галерея Тейт, столик у окна в ресторане при Музее дизайна с видом на Биг-Бен, уик-энды в шикарных усадьбах, вельш-корги[2], которые лижут руки королевы в Виндзорском дворце, ячменные лепешки с изюмом к чаю, с вареньем и сметаной, она будет грызть их у камина под слегка выцветшей картиной Тернера, осторожно поднося к губам чашечку… «Английские ячменные лепешки не принято есть абы как! Их разрезают пополам, намазывают сметаной и держат между большим и указательным пальцами». А иначе, утверждала Лаура, прослывешь неотесанной деревенщиной.

Я проникаю на вечеринку к Сибил Гарсон, хлопаю глазами, подкатываю к Гэри, занимаю место Шарлотты Брэдсберри. Я делаюсь важной персоной, обретаю международную известность, обо мне говорят с уважением, все суют мне свои визитки, меня одевают с головы до ног, я отбиваюсь от папарацци и придирчиво выбираю себе будущую лучшую подругу. Я уже не безвестная француженка, которая лезет из кожи вон, чтобы сделать себе имя, я пойду по головам и стану Чванной Англичанкой. Засиделась в анонимах. Нет больше сил терпеть, чтобы со мной обращались как с недочеловеком, чтобы ноги об меня вытирали и смотрели сквозь меня, словно я стеклянная. Хочу уважения, почета, известности и власти, власти.

Главное — власти.

Но прежде чем стать Чванной Англичанкой, нужно придумать фокус, с помощью которого я пролезу на вечеринку, предназначенную для немногочисленных счастливцев, мелькающих на страницах английской желтой прессы. Это непросто, Гортензия… А если соблазнить Пита Доэрти[3]? Тоже не дело… Лучше попробую проскользнуть туда как тень».

У нее получилось.

Перед домом номер три на площади Белгравия она догнала двух англичан, которые, раздувая ноздри, говорили о кинематографе. Она сделала вид, что заслушалась их рассуждениями, и, словно она пришла с ними, прошмыгнула в огромную квартиру с высоким, как в Кентерберийском соборе, потолком, продолжая на ходу впитывать мудреные высказывания Стивена и Ника о фильме «Яркая звезда»[4] Джейн Кэмпион. Они видели этот фильм на предпремьерном показе на Лондонском кинофестивале и упивались своей принадлежностью к тем немногим счастливцам, которые могут его обсудить. Принадлежность. «То belong or not to belong?»[5] — основной вопрос каждого модного англичанина. Следует непременно иметь отношение к одному или нескольким клубам, к знатному семейству с поместьями и угодьями и шикарной квартирой в дорогом районе Лондона, — а иначе к чему вообще существовать?

Стивен учился на историка кино и любил рассуждать о Трюффо и Кустурице. Он пришел на вечеринку в черных облегающих джинсах, старых резиновых сапогах, черном жилете в белый горошек, надетом на белую майку с длинным рукавом. И при каждом высказывании яростно тряс длинными немытыми волосами. Его приятель Ник, чистенький и розовый, представлял собой юную пасторальную версию Мика Джаггера. Он кивал, почесывая подбородок. Видимо, считал, что от этого выглядит старше и умудреннее жизнью.

Она сбежала от них, положив пальто в просторной комнате, служившей раздевалкой. Бросила его на большую кровать, заваленную шубами из искусственной кожи, парками цвета хаки, черными непромокаемыми плащами. Потом поправила волосы перед трюмо над камином и прошептала себе: «Ты совершенство, милая, ты просто совершенство! Он попадет в твои сети, как золотая рыбка». Туфельки от Диора и маленькое черное платье от Аззедина Алайи, купленное на винтажной распродаже на Брик-лейн, превратили ее в секс-бомбу замедленного действия. «Замедленного действия — это если захочу, если сама так решу, — прошептала она зеркалу, посылая своему отражению воздушный поцелуй. — Я пока не определилась — укокошить его на месте или заменить смертную казнь пожизненным заключением. Поживем — увидим».

Вскоре и увиделось. Выходя из комнаты-раздевалки, она заметила Гэри в обнимку с Брэдсберрихой: та хохотала, запрокидывая лебяжье горло, деликатно прикрывая бледные губы ладошкой. Гэри прижимал ее к себе, обвивая рукой ее тонкую, о, до чего тонкую талию… И его темные волосы касались волос этой сучки… Гортензия почувствовала, что умирает.

Ей захотелось вернуться в комнату-раздевалку, обругать зеркало, схватить пальто и скрыться со всех ног.

Но тут она вспомнила, какого труда ей стоило вломиться в это проклятое место, и тогда, сжав зубы, направилась к буфету, где излила свою ярость на дешевое шампанское и прыщавого официанта.

«А теперь-то, что теперь делать? Заловить первого более-менее сносного парня, подхватить под ручку и мило ворковать с ним на глазах у изумленной публики? Старая песня. Заезженная, убогая стратегия. Гэри поймет, если я появлюсь в таком виде, что ему удалось меня задеть, «туше» — прочту я в его ироничной улыбке, идешь ко дну, подруга?

И я правда пойду ко дну.

Нет-нет! Я приму довольный вид гордой одиночки, которая не может найти достойного партнера, все как-то мелковаты, и рядом с ними она чувствует себя великаншей. Скривить губы в высокомерной улыбке, изобразить удивление, если встречу проклятую парочку, наметить в толпе курицу-другую, чтобы затеять с ней подобие беседы, прежде чем отправиться домой… на метро».

Мэри Дорси подвернулась как нельзя кстати. Унылая одинокая девица, одна из тех, чья единственная цель в жизни — найти мужчину. Не важно какого — лишь бы он остался с ней больше чем на сорок восемь часов. Целый уик-энд — уже счастье. Обычно парень, которого Мэри Дорси приводила в свою квартирку на южном берегу Темзы, исчезал прежде, чем она успевала спросить его имя. Последний раз, в Боро-маркете, куда Гортензию затащил Николас, Мэри прошептала: «Вау, какой милый! Когда наиграешься с ним, передашь мне, ладно?» — «Ты видела, какие у него короткие ноги? А длинное туловище?» — заспорила Гортензия. — «Плевать. Длинное туловище — может, к нему прилагается еще что-то длинное?»

Мэри Дорси была безнадежна. Она испробовала все: скоротечные романы и долгие заходы, иудейство и христианство, была лейбористкой и тори, хиппи и зеленой, растаманкой и феминисткой… Она готова была на любые опасности и лишения, лишь бы не сидеть дома, поедая ведерками мороженое «Бен и Джерри» и рыдая над последней сценой «Незабываемого романа»[6], ну, той, когда Кэри Грант наконец понимает, что Дебора Керр прячет от него что-то под большим бежевым пледом. Одна, в растянутых тренировочных, в окружении смятых бумажных платочков, Мэри всхлипывала: «Хочу мужчину, который вытащит меня из-под пледа и унесет на руках! — А поскольку вместе с ведерками мороженого она заглатывала бутылку ликера «Драмбуи», то прибавляла, размазывая тушь по лицу: — Нет больше Кэри Грантов на земле, все, конец… Настоящий мужчина — вид, находящийся на грани исчезновения, его необходимо занести в Красную книгу…» — и в конце концов скатывалась на пол, к измятым платочкам.

Она любила описывать эти удручающие сцены, выставлявшие ее не в лучшем свете. Считала, что нужно пасть как можно ниже и проникнуться отвращением к себе, чтобы потом возвыситься.

Вспомнив этот разговор, Гортензия, которая уже сделала было шаг к Мэри Дорси, резко повернулась и двинулась в сторону чудесного, удивительного белокурого создания…

Агнесс Дейн собственной персоной. Такая девушка! Девушка с большой буквы! Та, что вытеснила с подиумов Кейт Мосс. Муза «Барберри», Джорджио Армани и Жан-Поля Готье, та, что раскручивала песенку Five O’Clock Heroes[7] и собирала обложки глянцевых журналов со своими портретами. И вот эта супердевушка была здесь, тоненькая, светленькая, с синим-пресиним платком в коротких-прекоротких волосах, в очень красных колготках и очень белых теннисных туфлях, в маленьком жатом кружевном платьице и узенькой тертой-претертой джинсовке.

Просто чудо!

И с кем это так заинтересованно беседует Агнесс Дейн, приветливо улыбаясь (а глазами при этом прочесывая зал в поисках добычи)? А, со Стивеном и Ником — киноманами, послужившими Гортензии входным билетом.

Гортензия, правое плечо вперед, ринулась к ним, раздвигая толпу, как ледокол. Добравшись до маленькой компании, она с ходу встроилась в беседу.

Ник — тот, что посимпатичнее, — рассказывал, как на последней Неделе моды в Париже работал моделью Эди Слимана. Агнесс Дейн спросила его мнение о последней коллекции Эди. Ник ответил, что с трудом может вспомнить показ, но зато хорошо помнит девчонку, которую затащил под лестницу в парижском кафе.

Они расхохотались. Гортензия тоже заставила себя рассмеяться. А Агнесс достала из крохотной красной сумочки фломастер и записала название кафе прямо на своих белых теннисках. Гортензия зачарованно смотрела на нее, при этом размышляя: видно ли со стороны, что она составляет часть этой группы? И на всякий случай придвинулась поближе, чтобы исключить всякие сомнения.

Тут подошла какая-то девица, схватила у Ника стакан и одним махом выпила. Потом оперлась на плечо Агнесс и проверещала:

— I’m so pissed off! До чего вонючая вечеринка! Выходные в Лондоне — развлечение для бедных, вот что я вам скажу! Лучше бы я за город поехала! А это еще кто? — спросила она, ткнув ярко-алым ногтем в Гортензию.

Гортензия представилась, стараясь скрыть акцент.

— French? — выплюнула девица, ужасно скривившись.

— О, вы тогда, должно быть, знаете Эди Слимана? — поинтересовался Ник, уставившись на нее черными глазищами. Гортензия наконец вспомнила, что видела его фото в «Метро», он выходил из клуба под ручку с Эми Уайнхауз[8] — у обоих на голове были пакеты, которые дают в самолетах на случай, если пассажира стошнит.

— Ну… нет! — промямлила Гортензия. Безбородый Ник был очень даже ничего.

— А-а-а… — разочарованно протянул он.

— А какой тогда смысл быть француженкой? — усмехнулась девица с красными ногтями, пожав плечом. — В жизни ничто не имеет смысла, надо просто ждать, когда пройдет отведенное тебе время и наступит смерть… Ты долго намерена здесь торчать, или пойдем бухнем еще где-нибудь, darling? — спросила она у шикарной Агнесс, глотнув пива прямо из горлышка бутылки.

У Гортензии не нашлось остроумного ответа, и она, злясь на себя, решила покинуть это воистину вонючее местечко. «Поеду домой, с меня хватит, ненавижу острова, ненавижу англичан, ненавижу Англию, ненавижу ячменные лепешки, ненавижу Тернера, вельш-корги и долбаную королеву, ненавижу быть пустым местом, хочу быть богатой, знаменитой, шикарной, хочу, чтобы все меня боялись и ненавидели».

Она зашла в комнату-раздевалку, стала искать свою одежду. Подняла одно пальто, другое, третье и на секунду призадумалась — не украсть ли ей пальтецо от Майкла Корса с пушистым светлым меховым воротником, но, поколебавшись, положила на место. Нет, слишком рискованно… При их мании везде совать камеры — до выхода не дойдет, поймают. В этом городе ты всегда на виду, вечно тебя снимают. Потеряв терпение, она засунула руку в кучу одежек и вскрикнула от неожиданности. Ее пальцы коснулись теплой кожи. Там был кто-то живой, он заворочался, что-то при этом ворча. Человек под грудой одежды! Наверное, выпил целую бочку «Гиннесса» или обкурился в хлам. В субботу вечером здесь все ходят обдолбанные или пьяные. Девицы, качаясь, бродят посреди пивных потоков, сверкая стрингами, а парни, не выпуская из рук стаканы, пытаются прижать их к стенке, чтобы потом вместе всласть поблевать. Как возвышенно! So crass![9] Гортензия дернула за черный рукав, человек зарычал. Она выпрямилась, пораженная: голос-то знакомый! И, копнув поглубже, обнаружила Гэри Уорда.

Он возлежал под несколькими слоями одежды, прикрыв глаза и вдев в уши наушники, и преспокойно слушал музыку.

— Гэри! — взвыла она. — Что ты тут забыл?

Он вынул наушники и тупо уставился на нее.

— Я слушаю великого Гленна Гульда… Это так прекрасно, Гортензия, просто прекрасно! Нотки у него перекатываются, словно живые жемчужины, и…

— Но ты здесь не на концерте! Ты на вечеринке!

— Терпеть не могу вечеринки.

— Так это ты меня сюда позвал…

— Я думал, ты не придешь…

— А перед тобой кто, по-твоему? Моя тень?

— Я искал тебя, а тебя нигде не было…

— А вот я тебя видела, причем вместе с мисс Той-Кого-Нельзя-Называть. Вцепился в нее, облапил… Этакий защитник и покровитель. Кошмар!

— Она перепила, и я помогал ей держаться на ногах…

— И давно ты вкалываешь на Красный Крест?

— Думай что хочешь, но я поддерживал ее под руку, а в это время искал глазами тебя…

— Что-то я не замечала, чтобы у тебя было плохо со зрением!

— А ты беседовала с какими-то двумя кретинами… Ну, я не стал навязываться. Ты же у нас любишь кретинов!

Он вновь сунул в уши наушники и натянул на себя кучу пальто, отгородившись от мира этой плотной завесой.

— Гэри! — приказала Гортензия. — Послушай меня!

Он схватил ее за руку и притянул к себе. Она нырнула в мягкую массу, вдохнула запахи духов, узнала «Гермес», «Армани» и «Шанель», все смешалось, вокруг были шелковые подкладки и жесткие манжеты, она попыталась отбиться, вырваться, но он затянул ее под груду одежды и крепко прижал к себе.

— Тс-с! Нас не должны видеть!

Она лежала, уткнувшись носом в его шею. Потом почувствовала, как он вдел ей в ухо наушник, и услышала музыку.

— Послушай, как красиво! Это «Хорошо темперированный клавир». — Он слегка отодвинулся и посмотрел на нее улыбаясь: — Можешь назвать что-нибудь прекраснее?

— Гэри! Почему ты здесь?..

— Тсс! Слушай. Гленн Гульд не бьет по клавишам. Он их трогает, воображает, воссоздает, лепит, изобретает вновь, и пианино у него обретает исключительное, необычное звучание. Ему даже играть не надо, чтобы творить музыку! Это одновременно что-то очень земное, плотское и при этом неземное, волшебное…

— Гэри!

— Чувственное, сдержанное, воздушное… такое… Прямо слов не нахожу.

— Когда ты позвал меня сюда…

— Давай лучше еще послушаем…

— Я хочу знать…

— Ты не могла бы хоть немного помолчать?

Дверь комнаты внезапно раскрылась, и она услышали женский голос. Хриплый, тягучий, противный голос перепившей женщины. Она, качаясь, налетела на камин, чертыхнулась.

— Я не стала класть его на кровать, а положила на камин. Баленсиага как-никак…

Она явно к кому-то обращалась.

— Вы уверены? — спросил мужской голос.

— Уверена ли я? Баленсиага! Вы, надеюсь, знаете, что это такое?

— Это Шарлотта, — прошептал Гэри. — Я узнал ее голос. Что это с ней?! Она вообще не пьет!

Шарлотта тем временем поинтересовалась:

— Вы не видели Гэри Уорда? Он должен был увезти меня отсюда. И вдруг исчез. Испарился. Рассеялся как дым. I’m so fucked up. Can’t even walk!

Она повалилась на кровать, и Гэри поспешно убрал ноги, сплетя их с ногами Гортензии. Он знаком велел ей не двигаться и молчать. Она слышала, как глухо стучит его сердце. И ее сердце тоже. Ей захотелось, чтобы они стучали в унисон, и она улыбнулась.

Гэри догадался, что она улыбается, и прошептал:

— Что ты смеешься?

— Я не смеюсь, я улыбаюсь…

Он прижал ее к себе, она не отстранилась.

— Ты моя узница, ты не можешь пошевелиться…

— Я твоя узница, потому что не могу пошевелиться, но погоди немного…

Он закрыл ей рот рукой, и она вновь улыбнулась, в его ладонь.

— Ну, вы уже закончили любоваться в зеркало? — немузыкально взвизгнула Шарлотта Брэдсберри. — По-моему, тут на кровати кто-то есть… Оно шевелится…

— Я думаю, вы просто выпили лишнего… Идите-ка лучше спать… Вы неважно выглядите, — мягко посоветовал мужчина, словно уговаривая больного ребенка.

— Нет! Уверяю вас, тут кто-то есть!

— Все так говорят, когда перепьют… Идите домой!

— А как я пойду?! — простонала Шарлотта Брэдсберри. — Боже мой, я в жизни не бывала в таком состоянии… Что произошло? Вы не знаете? И вообще, хватит смотреться в зеркало! Вы меня утомили!

— Я не смотрюсь в зеркало, я вспоминаю, мне кажется, у меня чего-то не хватает… Чего-то, что было, когда я пришел сюда…

— Не мучайтесь! Того, чего у вас не хватает, у вас никогда и не было!

— Вот как?

— Что еще она выкинет? — вздохнула Гортензия. — Лучше бы ей свалить отсюда, чтобы мы могли вылезти…

— А мне и здесь хорошо, — заметил Гэри, — это стоит того, чтобы повторить… — Он пальцем погладил ее губы. — Мне очень хочется тебя поцеловать… И кстати, думаю, я сейчас поцелую тебя, Гортензия Кортес.

Гортензия почувствовала на губах его дыхание и ответила, легко касаясь губами его губ:

— Это слишком легко, Гэри Уорд, чересчур легко, раз — и ты в раю.

Он провел чутким пальцем по ее губам:

— А мы потом придумаем что-нибудь посложнее, у меня куча мыслей на этот счет…

Тем временем разговор между Шарлоттой Брэдсберри и ее спутником продолжался.

— Я не спрашиваю, что вы имеете в виду, так как опасаюсь, что ответ будет не слишком любезным.

— Ухожу. Завтра рано вставать…

— О! Точно! У меня был красный шарф!

— Какая безвкусица!

— Весьма польщен…

— Ну и дурища! — фыркнула Гортензия. — Ему расхочется ее провожать!

— Тсс! — приказал Гэри, пальцами продолжая обрисовывать контур ее губ. — А ты знаешь, что у тебя верхняя губа с одной стороны полнее, чем с другой?

Гортензия слегка отпрянула.

— Ты хочешь сказать, что я ненормальная?

— Нет, наоборот. Ты до скучного обыкновенна, у всех людей рот асимметричный…

— Только не у меня. Я совершенство.

— Я могу отвезти вас, если хотите. Вы где живете? — спросил владелец потерянного шарфа.

— О! Первая интересная фраза, которую я от вас услышала…

Шарлотта Брэдсберри попробовала подняться, но у нее ничего не вышло. При каждой попытке она тяжело падала на кровать, пока наконец не рухнула окончательно.

— Говорю вам, там кто-то есть… Я слышу голоса…

— Давайте-ка мне скорее руку, я уведу вас отсюда и доставлю домой!

Шарлотта Брэдсберри нечленораздельно что-то пробормотала — ни Гэри, не Гортензия не разобрали, что именно, — и удалилась, чертыхаясь и явно налетая на мебель.

Гэри склонился к Гортензии и долго смотрел на нее, не говоря ни слова. В его карих глазах появился дикарский отблеск, словно в нем проснулся первобытный инстинкт. «Так приятно было бы жить под сенью пальто, в надежном укрытии, жевали бы печенье и тянули кофе через соломинку, не пришлось бы больше вставать и мчаться куда-то, как Белый Кролик из «Алисы в Стране чудес». Никогда я не мог его понять, этого Кролика с красными глазками и при часах, который вечно куда-то опаздывал. Я хотел бы провести свою жизнь, слушая Гленна Гульда и целуя Гортензию Кортес, гладя волосы Гортензии Кортес, вдыхая чудный запах кожи Гортензии Кортес, придумывая для нее аккорды, ми-фа-соль-ля-си-до, и напевая их в завиток ее уха.

Я хотел бы… Я хотел бы…»

Он закрыл глаза и поцеловал Гортензию Кортес.

Так вот что такое поцелуй, удивилась Гортензия Кортес. Сладостный ожог, который вызывает желание броситься на человека, вдыхать его, лизать, вжиматься в него, вертеть так и сяк, вообще раствориться в нем…

Раствориться в глубоком омуте, погрузиться в него ртом, губами, волосами, затылком…

Потерять память.

Стать карамельным леденцом, который можно смаковать кончиком языка.

И самой дегустировать, как хорошее вино, находя ноты соли и перца, амбры и кумина, кожи и сандала.

Вот, значит, что это…

До настоящего момента она целовалась только с парнями, которые были ей безразличны. Она целовалась для пользы дела, целовалась светски, целовалась, откидывая шелковистую прядь с лица и глядя поверх плеча партнера. Она целовалась с ясным рассудком, ее раздражали острые зубы, жадный язык, клейкие слюни. Иногда целовалась со скуки, чтобы поиграть, целовалась, потому что на улице шел дождь или потому что никак не удавалось сосчитать стеклянные квадратики на окне. Или — воспоминание, по правде говоря, довольно постыдное, — чтобы получить сумку «Прада» или топик «Хлоэ». Гортензия постаралась забыть эту историю. Она была тогда ребенком, а звали его Шаваль[10]. До чего же грубый, жестокий человек!

Она вновь приникла к губам Гэри и вздохнула.

Выходит, поцелуй может быть источником наслаждения.

Наслаждения, которое распространяется по телу тысячью маленьких огоньков, вызывает чудесную дрожь в тех местах, которые прежде казались ей совершенно нечувствительными.

Даже в деснах под зубами…

Наслаждение! Какое чудо!

И тут же она мысленно отметила, что доверяться наслаждению не стоит.

Они долго шли в темноте.

По белым улочкам богатых кварталов, ведущих к Гайд-парку. Улочкам с чистенькими беленькими парадными.

К квартире Гэри.

Они шли в тишине, держась за руки. Вернее, их руки и ноги двигались в едином порыве, в едином ритме — ее левая нога одновременно с его левой ногой, ее правая нога одновременно с его правой ногой. С серьезностью и сосредоточенностью конной стражи в меховых шапках, сопровождающей Ее Королевское Величество. Гортензия помнила эту игру — идти в ногу, не сбиваться с ритма. Ей было пять лет, и она за руку с мамой возвращалась из школы имени Дени Папена. Они жили в Курбевуа; ей не нравились фонари на проспекте. И дом ей не нравился. И его обитатели. Она просто ненавидела Курбевуа. Мысленно отбросив это воспоминание, она вернулась в настоящее.

Сжала руку Гэри, чтобы как следует укорениться в настоящем, которое, как она надеялась, станет будущим. Не выпускать больше эту руку. Человек с черными кудрями и глазами, которые меняют цвет от зеленого к карему, от карего к зеленому, с зубами элегантного хищника, с губами, зажигающими огоньки по всему телу.

Так вот что такое поцелуй…

— Так вот что такое поцелуй, — сказала она почти шепотом.

Слова растаяли в ночной темноте.

Он легко и нежно пожал ей руку в ответ. И прочел стихотворение, которое наполнило все происходящее торжественной красотой:

Away with your fictions of flimsy romance,

Those tissues of falsehood which Folly has wove;

Give me the mild beam of the soul-breathing glance

Or the rapture which dwells on the first kiss of love[11].

— Лорд Байрон. «Первый поцелуй любви».

Слово «любовь» упало в ночь прямо им под ноги. Гортензии захотелось нагнуться, подобрать его и положить себе в карман. Что с ней творится? Она становится невыносимо сентиментальной.

— Но ты ведь не смог бы спрятаться под всеми этими пальто, если бы на улице был июль месяц… — пробурчала она, чтобы выбраться из всего этого липкого конфетно-розового мира, в который постепенно погружалась.

— В июле я никогда никуда не хожу. В июле я стараюсь свалить…

— Как Золушка в полночь? Не слишком мужественная позиция.

Он прислонил ее к дереву, прижал ее бедра своими и вновь принялся целовать ее, не оставляя ей времени опомниться. Она раскрыла губы, чтобы поцелуй разворачивался неспешно и неотвратимо, провела рукой по его затылку, погладила нежную кожу за ухом, на мгновение задержала пальцы и почувствовала, как множество маленьких пожаров зажигаются в ней под горячим дыханием Гэри…

— Помни, Гортензия, не нужно меня провоцировать, — тихо сказал он, вшептывая каждое слово в нежные сильные губы Гортензии. — Я могу потерять терпение и самообладание!

— Что для английского джентльмена…

— …было бы весьма огорчительно.

Она умирала от любопытства, так хотелось спросить, чем закончилась его идиллия с Шарлоттой Брэдсберри. Если она действительно закончилась. Все, конец, разошлись, как в море корабли? Или конец, но с надеждой на возвращение, примирение, поцелуи, рвущие душу? Но лорд Байрон и английский джентльмен призвали ее к порядку, одев броней высокомерного презрения к сопернице. Держись молодцом, девочка моя, не обращай внимания на эту потаскуху. Это все в прошлом. Он здесь, рядом с тобой, и вы вдвоем идете сквозь лондонскую ночь. К чему разрушать эту чудную, неповторимую нежность?

— Мне вот интересно, что делают белки по ночам? — вздохнул Гэри. — Они спят сидя, лежа или свернувшись клубочком в гнезде?

— Ответ номер три. Белки спят в гнезде, прикрыв голову хвостом, как веером. Гнездо они делают из веток, сучков, листьев и мха. Оно спрятано в глубине дерева, на высоте не больше девяти метров, чтобы не унес ветер.

— Ты сочиняешь?

— Нет… Я прочитала в «Спиру»[12]. И подумала о тебе…

— Ах-ах! Ты иногда думаешь обо мне! — воскликнул он, воздев руку с видом победителя.

— Такое со мной бывает.

— А сама делала вид, что я тебе безразличен. Изображала холодную неприступную красавицу.

— Strategy of love, my dear!

— В стратегии и тактике тебе нет равных, Гортензия Кортес, верно я говорю?

— Я всего лишь ясно и четко мыслю.

— Жаль мне тебя, сама навязываешь себе какие-то границы, связываешь себя, сковываешь… Отказываешься от риска. А ведь только риск вызывает мурашки по коже…

— Я стараюсь себя обезопасить, вот и все. Я не из тех, кто считает, что страдание — первая ступенька к счастью.

Левая нога шагнула по инерции, а правая затормозила в нерешительности, застыла в воздухе, неуклюже опустилась. Ладонь Гортензии выскользнула из руки Гэри. Гортензия остановилась и подняла голову, задрав гордый подбородок маленького солдатика, собравшегося на войну, вид у нее был серьезный, важный, как у человека, который принял ответственное решение и хочет, чтобы его услышали.

— Никто не заставит меня страдать. Никогда ни один мужчина не увидит моих слез. Я отказываюсь от горя, боли, сомнений и ревности, от томительного ожидания, заплаканных глаз, от желтой бледности щек страдалицы, терзаемой подозрениями, от забвения…

— Отказываешься?

— Не хочу — и все! Мне и так хорошо.

— Ты уверена?

— Разве я не выгляжу абсолютно счастливой?

— Особенно сегодня вечером…

Он попытался засмеяться, протянул руку, чтобы взъерошить ей волосы — хотел как-то разрядить обстановку. Она оттолкнула его, чтобы, прежде чем новый поцелуй унесет ее далеко-далеко, прежде чем она не потеряет на несколько секунд сознание, они могли подписать хартию о взаимном уважении и добропорядочном поведении.

Сейчас не до шуток.

— Я заявляю раз и навсегда, что я редкостная, уникальная, чудесная, дивно прекрасная, хитроумная, образованная, оригинальная, талантливая, сверходаренная… что там еще?

— Думаю, ты ничего не забыла.

— Пришли мне напоминание, если я забыла еще какое-нибудь качество.

— Не премину…

Они двинулись вперед сквозь ночь, но правая и левая ноги уже не шагали в унисон, и руки уже едва касались друг друга — единство было разрушено. Гортензия заметила вдали решетки парка и большие деревья, сгибавшиеся от ветра. Она хотела бы так клониться под властью поцелуя, но не собиралась подвергать себя опасности. Нужно, чтобы Гэри это знал. В конце концов, будет честно его предупредить.

— Не хочу страдать, не хочу страдать, — вновь повторила она, заклиная верхушки далеких деревьев сохранить ее от любовных мук.

— Скажи мне вот что, Гортензия Кортес, сердце-то у тебя во всем этом участвует? Знаешь, такой орган, который трепещет, призывает к войне и насилию…

Она остановилась и торжествующим перстом указала себе на голову:

— Оно у меня сидит вот здесь, в единственном месте, где ему положено быть, то есть в моем мозгу… Так я могу сохранять над ним полный контроль… Неглупо, а?

— Удивительно… Мне такое в голову не приходило… — сказал Гэри. И как-то вдруг словно ссутулился.

Они теперь шли на некотором расстоянии друг от друга.

— Единственное, о чем я хотел бы попросить… перед лицом такого самообладания, которое не может не восхищать… Как бы сказать…

Взгляд Гортензии Кортес, устремленный было на вершины деревьев, вновь остановился на лице Гэри Уорда.

— Смогу ли я быть на высоте столь безупречного совершенства?

Гортензия снисходительно улыбнулась:

— Это вопрос тренировки, я просто рано начала.

— Но поскольку я в том пока не уверен, поскольку мне еще нужно отточить кое-какие детали, которые могли бы запятнать меня и уронить в твоих глазах, думаю, домой тебе придется идти в одиночестве, моя прекрасная Гортензия. И вновь вернуться в мой дом только тогда, когда я поднаторею в искусстве войны!

Она остановилась, положила руку ему на локоть, слегка улыбнулась, как бы спрашивая: «Ты шутишь, да? Ты же это не серьезно?..» Сжала локоть чуть сильнее… И вдруг почувствовала, как внутри нее разверзается бездна, которая зияет все глубже, все страшнее, зияет на том месте, где был чудный жар и маленькие огоньки, где бегали мурашки и разливалось веселье с каждым шагом: правая с его правой, левая с его левой, — радостно, легко, вперед, в ночь…

Она опомнилась: под ногами серый асфальт, ледяной холод сковал горло…

Он молча толкнул дверь подъезда.

Потом обернулся и поинтересовался, есть ли у нее деньги на такси или, может, поймать ей машину.

— Как джентльмен я не забываю о таких вещах!

— Я… я… справлюсь без твоей помощи и без твоей…

И, не находя более достаточно злых, унизительных и убийственных слов, она сжата кулаки, наполнила холодной яростью легкие, взметнула бурю из самых глубин своего существа и заорала, заорала в черноту лондонской ночи:

— Будь ты проклят, Гэри Уорд, гореть тебе в аду, не хочу тебя больше видеть! Никогда!

Потому что…

Только это она и могла сказать. Все, что в рот попало. Все, что могла выговорить, когда ей задавали вопросы, которых она не понимала.

— Ну так как, мадам Кортес, вы не собираетесь переехать «после того, что случилось»? Вы так дорожите этим местом? Сможете жить в этой квартире?

Голос понижается на тон, все облекается в кавычки, движения становятся вкрадчивыми, вид — приторно-заговорщицким, словно говорится о чем-то запретном: «О, это странно, не совсем здорово, что ли… Почему вам нужно тут остаться? Почему бы не переехать и не забыть обо всем этом? Ну скажите, мадам Кортес?»

Потому что…

Она говорила, выпрямившись и устремив глаза в пустоту. В очереди в универмаге, в булочной. Хотя вольна была не отвечать. Вольна была не делать вид, что отвечает.

— Вы неважно выглядите… Вам не кажется, мадам Кортес, что вам следует обратиться за помощью, сама я об этом ничего не знаю, спросите у кого-нибудь… кто мог бы вам помочь… такое горе! Потерять сестру — такое горе, от этого не так-то просто оправиться… Кто-то должен помочь вам выплеснуть все это…

Выплеснуть… Выплеснуть воспоминания, как ведро помоев?

Забыть улыбку Ирис, большие синие глаза Ирис, ее длинные черные волосы, остренький подбородок, грустный и смеющийся взгляд Ирис, браслеты, звенящие на запястьях, дневник последних дней Ирис, крестный путь Ирис, счастливый и тревожный, в пустой квартире в ожидании своего палача, и этот вальс в лесу при свете фар?

Раз-два-три, раз-два-три.

Медленный, медленный вальс…

— …Вам следует успокоиться, прогнать мучительные воспоминания. Вы будете лучше спать, у вас не будет кошмаров, у вас же бывают кошмары, не так ли? Вы можете мне доверять, мне от жизни доставалось, знаете… И у меня был свой крест…

Голос делается тихим, вкрадчивым, тошнотворным, липким, он вытягивает из нее откровенность.

— Почему, мадам Кортес?

Потому что.

— …или вам надо вновь заняться профессиональной деятельностью, вновь взяться за перо, написать новый роман… Это вас отвлечет, займет ваши время и силы, некоторые утверждают, что писательство лечит, что это как терапия… перестанете сидеть в четырех стенах и думать о… ну, вы понимаете, об этом… этом… — Тут голос падает, затихает, делая стыдливую паузу… — О том, о чем нельзя говорить. А почему бы вновь не взяться за вашу любимую эпоху — двенадцатый век, а? Вы ведь изучаете двенадцатый век? С ума сойти! Да вас часами можно слушать! Я тут давеча говорила мужу — эта мадам Кортес просто кладезь мудрости! Даже интересно, где она все это раскопала? Почему бы не поискать там другую историю, вроде той, что принесла вам удачу, а? Там же их, наверное, хоть лопатой греби!

Потому что…

— А вы можете написать продолжение! Все только того и ждут! Тысячи людей, уверяю вас, сотни и тысячи этого ждут! Какой ведь успех имела та книжка! Как там она называлась? «Такая красивая королева», нет? Нет… Как-как вы говорите? Ах, ну да! «Такая смиренная королева», я-то сама не читала, времени нет, мне не до того, стирка да глажка, ребятишки, вся в трудах, вся в трудах, но вот невестка ее обожает, обещала принести, как только заберет у подруги, та выпросила почитать… Книжки-то нынче дороги… Не всем повезло в жизни… Ну так что, мадам, как насчет небольшого продолжения? А что еще вам делать? Я, если бы времени было побольше, уж точно написала бы! О! Я сейчас расскажу вам историю своей жизни, может, это вас вдохновит? Уж точно не соскучитесь!

Руки самодовольно смыкаются на груди. Глазки маслянисто поблескивают под прищуренными веками, шея вытягивается. Маска пристойного сочувствия. Обезьянья пародия на милосердие. И ведь про себя при этом приговаривает: «Я выполняю свой долг, я пытаюсь вернуть бедняжку мадам Кортес к жизни, я воодушевляю ее и подбадриваю. Если она выкарабкается, то лишь благодаря мне…»

Жозефина улыбалась. Вежливо и сдержанно.

Потому что…

Она все время повторяла эти слова. Они служили для нее заслоном, оборонительной насыпью. Они заслоняли ее от любопытных носов и алчных до сплетен губ, нашептывающих вопросы. Отделяли стеной, за которой она уже не слышала вкрадчивых голосов, она читала слова по губам, ощущая жалость и отвращение к людям, которые не могли удержаться от разговоров, от общения с ней.

Она изолировала себя от них, обезвреживала злые языки, обрубала звук.

Потому что…

Потому что…

Потому что…

— Бедняжка мадам Кортес, — должно быть, думали они, удаляясь. — Все у нее было, а теперь ничего не осталось. Одни слезы. Должна сказать, такое не с каждым случается. Обычно про такое читают в газетах и думают при этом, мол, с нами-то такого и быть не может. Сперва я даже не поверила. Но по телевизору показали. В криминальных новостях. Да-да, вот так. Я подумала — да не может быть! Оказаться в самом центре такой истории! Нет, ну сами видите, незаурядная ситуация. Ах! Вы что, в самом деле не знаете, о чем речь? Где ж вас носило этим летом, а? Во всех газетах пропечатали! История обычной женщины, совершенно обычной, ну вот как вы и я, с которой происходили необыкновенные события… Да-да, уверяю вас! Сначала ее бросает муж и уезжает в Кению разводить крокодилов! Именно так, в Кению, на крокодилью ферму! Он думал на этом подняться и сколотить состояние! Тоже мне, Тартарен из Тараскона! А бедняжка остается одна во Франции с двумя крошками и без гроша в кармане — но с кучей долгов. Она уж не знает, куда приткнуться. Обжегшись на молоке, дует на воду, как говорится. А у нее была сестра, которую звали Ирис… Вот тут и завязывается история… Очень богатая, очень красивая, очень заметная — и при этом ее терзает смертельная скука. Хотя у нее-то было все: прекрасная квартирка с чудной мебелью, прекрасный муж, прекрасный сынишка — примерный ученик, преданная няня и веер кредиток. Никаких забот! Живи себе и радуйся! Вы следите за моей мыслью? Ну вот… ей этого показалось мало. Она мечтала стать знаменитой, выступать по телевизору, позировать для журналов. И значит, как-то вечером, на званом ужине, она объявляет, что собирается писать книгу. Слово, как говорится, не воробей… Все начинают ждать от нее книгу. Спрашивают, о чем книга, сколько уже написано, как идет работа и прочее! Она уже не знает, что отвечать, впадает в панику, у нее начинаются жуткие мигрени… И тогда она просит бедняжку мадам Кортес написать за нее. А мадам Кортес изучала историю Средневековья и писала мудреные исследования про это время. Мы-то уже не помним, а этот период истории когда-то существовал! Это был ее кусок хлеба. Ей платили, чтобы она копалась в этом старье. Да-да, представьте себе, есть люди, которые всю жизнь занимаются давно забытыми вещами! А какой с этого прок, собственно говоря? Если хотите знать мое мнение — никакого… А ведь на это тоже идут деньги налогоплательщиков! Потом удивляемся, куда они деваются… Ну, я отвлеклась… Короче, сестра просит ее написать книгу, и, конечно же, бедняжка мадам Кортес соглашается. Ей деньги нужны, ее можно понять! И потом, она никогда ни в чем не отказывала сестре. Говорят, обожала ее — дальше некуда. Это уже не любовь, а какое-то обожествление. С детских лет сестра водила ее за нос, унижала, помыкала ею, а та все терпела. Ну и вот, она пишет книгу, что-то про свое Средневековье, все хвалят, я так не читала, времени нет, до того ли, уж мне есть чем заняться, кроме как портить глаза над всякими сентиментальными глупостями, пусть даже историческими… Книжка выходит в свет. Успех сногсшибательный! Сестрица мелькает в прессе и на экране, продает публике все что ни попадя — рецепт яблочного пирога, букетики цветов, свой школьный дневник, сводки погоды, ну вы понимаете… В каждой бочке затычка, как говорится! Лишь бы на виду, чтобы все о ней постоянно говорили. Чтобы все время быть в центре внимания, и не дай Бог где-то о ней не напишут… И тут разражается скандал! Дочь мадам Кортес, Гортензия, старшенькая, та еще стервочка, между нами говоря, пробирается на телевидение и обо всем рассказывает! В прямом эфире! Девочке палец в рот не клади, это точно! Красотка Ирис Дюпен разоблачена, все тычут в нее пальцами, смеются, она не в силах этого перенести и на несколько месяцев пропадает в частной клинике, но выходит оттуда в совершенно разобранном виде — одно лечат, другое калечат, ну как обычно. Сделали из нее наркоманку! Накачали снотворными! А тем временем муж… Муж мадам Кортес, который сбежал в Кению… Ну вот, мужа этого сожрал крокодил… Да-да, вы не ослышались! Жуткая история, просто жуткая, я ж говорила, нечто из ряда вон… И бедняжка мадам Кортес остается вдовой, с ненормальной депрессивной сестрой-алкоголичкой, которая, желая утешиться, бросается прямиком в объятия убийцы! Невероятная история, прямо скажем. Если бы это не я вам рассказала, вы бы небось и не поверили! Мужчина, так сказать, в самом расцвете сил, красавец, обеспеченный, с прекрасным положением в обществе, безупречной репутацией, банкир, денег куры не клюют, всякие там смокинги-запонки, все на месте. А сам — убийца! Да-да! Именно так! Прям настоящий маньяк, серийный убийца! Не то чтобы одну зарезал! Дюжину, не меньше! И все женщины, естественно! С ними же легче справиться!

У кумушек в очереди за длинным батоном раскрываются рты, загораются глаза, сердца бьются чаще…

А повествовательница, наслаждаясь этим интересом, уже не может отпустить аудиторию и, набрав в легкие воздуха, продолжает…

— Да, забыла сказать, он жил в том же доме, что и мадам Кортес. Она и познакомила его с сестрой, представляете, как она должна себя за это корить! Небось целыми днями кусает локти, пока у нее перед глазами все прокручивается и прокручивается эта история. И не может сомкнуть ночью глаз, совесть ее мучит, мучит… Она даже, верно, говорит себе, ежели хотите знать мое мнение, что сама убила свою сестру. Я-то ее знаю как облупленную, все на моих глазах, соседка как-никак… Ну нет, не совсем чтобы соседка, но соседка подруги моей невестки… Она, она сама толкнула сестру в объятия убийцы, да-да… Я, кстати, его как-то видела в мясной лавке за углом, вот как вас сейчас… Рядом стояли в очереди в кассу, у него еще в руке был такой красивый красный кожаный бумажник, не из дешевых, я хорошо разглядела… Надо сказать, интересный мужчина… Маньяки, говорят, часто бывают обаятельными… Ну да, им же надо охмурить свою жертву. А на какого-нибудь урода женщина и не польстится… И не получит ножом в сердце, как бедняжка Ирис Дюпен…

Жозефина все это слышала.

Слышала, не слушая.

Она читала это по спинам очереди в универмаге.

Смахивала с себя, как пауков, быстрые взгляды любопытных.

И знала, что все разговоры заканчивались одним и тем же: «…Ее сестра — совсем другое дело. Очень красивая женщина. Элегантная, утонченная, красивая — глаз не отвести! Глаза как бездонные озера! А какая стать! Роскошная женщина! Ничего общего с бедняжкой мадам Кортес. Небо и земля».

Она оставалась все той же.

Той же, что и будет всегда.

Жозефиной Кортес. Самой обыкновенной женщиной.

Даже Ширли донимала ее вопросами.

Она звонила из Лондона почти каждый день. Обычно рано утром. Вроде интересовалась, какой сорт камамбера лучше, уточняла, как перевести какое-то французское выражение, или справлялась о расписании поездов. Как ни в чем не бывало спрашивала, как дела, напряженно прислушиваясь к тону Жозефины: «Все нормально, Жози? Ты хорошо спала? Everything under control?», рассказывала смешные истории про свой крестовый поход на сахар, про программу спасения толстеющих детей, про сердечнососудистые проблемы при ожирении, делала вид, что увлечена собственным рассказом, ловила на расстоянии тень улыбки, пытаясь определить ее по секундному молчанию в трубке, вздоху или тихому одобрительному хмыканью.

Тараторила, ходила вокруг да около…

Каждый раз задавала одни и те же вопросы:

— А как твоя диссертация? Когда защита? Хочешь, я приеду и поддержу тебя? А то ведь и правда приеду, ты знаешь… Ты свистни, тебя не заставлю я ждать. Ты не слишком там трусишь? Семь тысяч страниц! Му God! Ты неплохо поработала… Четыре часа выступления! А Зоэ? Уже во втором! Скоро пятнадцать! Ну как у нее дела? А что слышно о ее парне, не помню, как там его? Ну… Сын этого… Гаэтан? Пишет ей письма, звонит… Вот бедняга! Такое перенес! А как Ифигения? Муж-бандит не объявлялся? Ну и слава богу! А малыши? А мсье Сандоз так и не признался? Никак не решится? Надо мне приехать и дать ему пинка для ускорения. Чего он тянет, старый хрыч? Ждет, что у него уши мхом порастут?

Она выпевала фразы, напирала на глаголы, нагромождала вопросы, пытаясь растормошить Жозефину, вытащить ее из зоны молчания, выманить ее всегдашний заливистый смех.

— А что слышно про Марселя и Жозиану? А… Присылает цветы? А с ней разговаривала по телефону… Знаешь, они так любят друг друга… Надо тебе с ними как-нибудь увидеться. Не хочешь? Почему?

Потому что…

— А Гарибальди, симпатягу-инспектора, не встречала? Он на месте? Ну, значит, тебя хорошо охраняют! А Пинарелли-сын? Все с мамашей таскается? Может, он маленько гей, а? А любвеобильный мсье Мерсон? А его колыхающаяся супруга?

А скажи мне, те две квартиры, ну… в них кто-нибудь въехал? А ты познакомилась с новыми жильцами? Нет пока? Видела, но еще не говорила? А та пустует? Ну понятно… Я понимаю, Жозичка моя, но тебе надо заставить себя выходить на улицу… Нельзя вечно пребывать в спячке… Почему бы тебе не приехать ко мне? Не можешь из-за защиты?.. Да, но потом? Потом приезжай на несколько дней в Лондон. С Гортензией увидишься, с Гэри, будем везде ходить, я свожу тебя поплавать в Хэмпстед-Хит, прямо посреди Лондона, это гениально, ты словно переносишься в девятнадцатый век, там деревянный понтон, кувшинки, ледяная вода. Я хожу туда каждое утро и чувствую себя отлично… Ты меня слушаешь?..

Шквал вопросов, попытка встряхнуть Жозефину, вывести из опасного ступора и прогнать единственный вопрос, который действительно ее терзает…

Почему так?

Почему она бросилась прямо в пасть этого чудовища? Этого безумца, хладнокровного убийцы, истязавшего своих жену и детей, превратившего ее в рабыню, прежде чем вонзить нож в ее сердце?

Сестра, старшая сестрица, мой кумир, краса моя ненаглядная, любовь моя, самая красивая в мире, самая яркая и обаятельная, твоя кровь стучит в моих висках, бьется в моих венах…

Почему, вопрошала Жозефина, почему?

Потому что…

Отвечал какой-то незнакомый голос…

Потому что…

Потому что она искала любовь. И взамен была готова отдать себя без остатка, не торгуясь, ничего не выгадывая, — а он обещал ей все счастье мира. Она поверила. И умерла счастливой, бесконечно счастливой.

Она никогда прежде не была такой счастливой.

Почему?

Жозефина никак не могла избавиться от этого слова, которое гвоздем вколачивалось в ее голову, влекло за собой другие вопросы-гвозди, воздвигало вокруг высокие стены, через которые не перебраться.

«А я-то почему жива?

Потому что я вроде бы жива…»

Ширли не сдавалась. Она обеими руками и сердцем тянулась над Темзой, над Ла-Маншем в далекий Париж и ворчала:

— Ты меня не слушаешь… Я прекрасно слышу, что ты меня не слушаешь…

— Мне не хочется разговаривать…

— Ты не можешь вот так сидеть в четырех стенах…

— Ширли…

— Я знаю, что у тебя крутится в голове и мешает жить… Знаю! Ты ни в чем не виновата, Жози!

— …

— И он тоже ни в чем не виноват… И ты, и он тут ни при чем. Почему ты отказываешься это понять? Почему не отвечаешь на его письма?

Потому что…

— Он сказал, что будет ждать тебя, но он не может ждать всю жизнь, Жози! Ты себе делаешь хуже, ему делаешь хуже, а почему? Не вы же ее…

Тут Жозефина взрывается. Словно ей взрезали горло, вскрыли ножом, растерзали на части, обнажили голосовые связки, и она орет в телефон, орет своей подруге, которая звонит ей каждый день, внушая: я рядом, я здесь, я все сделаю для тебя…

— Ну, Ширли, давай договаривай!

— Что за хрень! Хватит, Жози, правда хватит! Так ее не вернешь!

Почему же тогда, а? Ну почему…

Потому что…

И пока она не сможет ответить на этот вопрос, жизнь ее не сможет продолжиться. Она так и будет бездвижной немой затворницей, которая больше не улыбается, не кричит от радости или наслаждения, не замирает в его объятиях…

В объятиях Филиппа Дюпена. Мужа Ирис.

Мужа ее сестры.

Человека, с которым она разговаривает по ночам, зарывшись лицом в подушку.

Она хотела бы вечно оставаться в его объятиях.

Но ей надо забыть его как можно скорее.

Наверное, она тоже умерла.

Ирис утащила ее, увлекла за собой в вальсе при свете фар, подставила под разящий удар кинжала с длинным лезвием. Раз-два-три, раз-два-три, идем со мной, Жозефина, пошли отсюда… Вот увидишь, это так просто!

Ирис опять придумала новую игру. Как тогда, в детстве.

Страшный Крюк хотел схряпать Крика и Крока, но они сами его схрумкали.

И все же на лесной полянке в ту ночь победил страшный Крюк.

Он схряпал Ирис.

И скоро схряпает Жозефину.

Жозефина ведь все всегда повторяла за Ирис.

— Да, я понимаю, Жози, — уговаривала ее по телефону Ширли, — именно так, ты хочешь к ней… Ты будешь делать минимум необходимых дел, жить для Зоэ и Гортензии, оплачивать их занятия, быть доброй мамочкой и запрещать себе все остальное! Ты не имеешь права быть женщиной, потому что та, что была настоящей женщиной, ушла. Ты сама себе это запрещаешь! Ну так вот, я твоя подруга, и я против, я не согласна…

Жозефина бросает трубку.

Ширли перезванивает и опять повторяет одни и те же слова, они рвутся в ярости из ее уст:

— Но я не понимаю, ты ведь спала с ним сразу после смерти Ирис, вы жили только друг для друга, и что теперь? Ответь, Жози, ответь!

Жозефина роняла трубку, закрывала глаза, сжимала голову локтями. Не вспоминать об этом времени, забыть, забыть… Голос в телефоне бился и метался, как маленький разъяренный злой дух.

— Заживо себя хоронишь? Да? Но ради чего? Ради чего, Жози? Ты не имеешь права…

Жозефина грохнула телефон об стенку.

Она хотела забыть те счастливые дни.

Те дни, когда она забывалась в нем, растворялась в нем и таяла…

Когда цеплялась за счастье быть рядом с ним, чувствовать его кожу, его губы.

Думая об этом, она прижимала пальцы к губам и шептала: «Филипп… Филипп…»

Ширли она об этом не расскажет.

Никому не расскажет.

Только Дю Геклен все знал.

Дю Геклен не задавал вопросов.

Дю Геклен подвывал, поглядывая на нее, когда она становилась невыносимо грустной, когда ее взгляд упирался в пол и горе пригибало ее к земле.

Он крутился волчком, жалобный вой вырывался из его пасти. Мотал головой, словно отказываясь видеть ее в таком состоянии.

Он бегал за поводком, хотя она никогда не надевала ему поводок, тот вечно валялся в прихожей в корзинке для ключей. Бросал поводок к ее ногам и, казалось, говорил: пойдем погуляем, тебе надо развеяться…

Она не могла устоять перед этим собачьим уродцем.

И они шли на пробежку вокруг озера в Булонском лесу.

Она бежала, он следовал за ней.

Он словно замыкал шествие. Двигался мощно, неторопливо и размеренно. Вынуждал ее тем самым не тормозить, не останавливаться, не упираться лбом в ствол дерева, чтобы выбросить из себя рвущееся наружу рыдание.

Она пробегала круг, другой, третий. Бегала среди деревьев, пока не деревенели руки, не деревенела шея, не деревенели ноги и не деревенело сердце.

Бегала до полного изнеможения.

Падала в траву и чувствовала, как Дю Геклен тяжело приваливается рядом. Он отдувался, фыркал, пускал слюни. Голова его торчала из травы: он следил, чтобы никто не подошел к ним слишком близко.

Большой дог, изуродованный шрамами, с черной блестящей шкурой, охранял ее.

Она закрывала глаза, и горькие слезы стекали по ее одеревеневшему лицу.

Ширли посмотрела на три зеленых яблока, мандарины, миндаль, инжир и лесные орехи, разложенные на большом глиняном блюде на кухонном столе, и подумала, что по возвращении из Хэмпстед-Хит ей надо будет позавтракать.

Несмотря на холод и мелкий моросящий дождик, она все равно ходила плавать.

Она забывала. Каждый раз забывала, как накануне разбила нос о горе Жозефины. Каждое утро одно и то же: она разбивала нос о стену ее горя.

Она всякий раз поджидала идеального времени: Зоэ ушла в школу, и Жозефина, босая, в пижаме, с накинутым на спину старым пуловером, на кухне убирает со стола после завтрака.

Она набирала номер Жозефины.

Говорила, говорила и растерянно опускала трубку, в которой пищали короткие гудки.

Не понимала, что ей сделать, что сказать, что придумать. И задыхалась от бессилия.

Сегодня утром она опять потерпела поражение.

Ширли взяла шапочку, перчатки, куртку, сумку с набором для плавания — купальник, полотенце, очки — и ключ от велосипедного замка.

Каждое утро она ныряла в холодные воды хэмпстедского пруда.

Ставила будильник на семь часов, выкатывалась из кровати, еле передвигая ноги, брела умываться, ворчала: «Вот идиотка… ты мазохистка, что ли?» — совала голову под холодный кран, наливала себе чашечку горячего чая, звонила Жозефине, хитрила, вновь терпела поражение, надевала тренировочный костюм, толстые шерстяные носки, шерстяной свитер, второй шерстяной свитер, хватала сумку и выходила на улицу, в холод и сырость.

В это утро она остановилась перед зеркалом в прихожей. Достала тюбик блеска для губ. Мазнула перламутрово-розовым. Покусала губы, чтобы распределить помаду. Едва прошлась щеткой по ресницам, наметила полоску румян, натянула на стриженую голову шапочку с белым витым орнаментом, вытащила наружу светлую вьющуюся прядь, потом, довольная этим ненавязчивым проявлением женственности, захлопнула дверь и спустилась во двор за велосипедом.

Старый ржавый велосипед. Скрипит, как несмазанная телега. Подарок отца на Рождество, которое они праздновали в его служебной квартире в Букингемском дворце. Гэри было тогда десять. Гигантская елка, сверкающие шары, ватные хлопья снега и красный велосипед с двадцатью одной скоростью, на котором был завязан огромный золотой бант. Для нее.

Раньше он был ослепительно красным, с нарядной фарой, раньше он сверкал хромированными деталями. А теперь он…

Ей трудно его описать. Она стыдливо говорила, что он… утратил свой блеск.

Она крутила, крутила педали, крутила без устали.

Увертывалась от автомобилей и многоэтажных автобусов, которые заносило на поворотах, и они едва не сбивали ее. Поворачивала направо, поворачивала налево, стремясь лишь к одному: поскорее попасть на Хит-роуд, Хэмпстед, Северный Лондон. Промчавшись мимо знаменитого старинного паба The Spaniards Inn, поздоровалась с Оскаром Уайльдом, выехала на велосипедную дорожку. Поднималась в горку, мчалась под горку, крутила, крутила педали. Проехала через Бельсайз-парк, где когда-то прогуливались Байрон и Китс, полюбовалась золотом и багрянцем осенних листьев. Закрыла глаза и открыла их, только когда миновала кошмарно уродливую заправочную станцию и…

Погрузилась в зеленоватые воды пруда. Темные воды с коричневыми длинными водорослями, ветки деревьев тянутся к ним, роняя капли, лебеди и утки шумно вспархивают, если кто-то приближается.

Может, она встретит его перед купанием?

Мужчина на велосипеде тоже осваивал холодные пруды. Они познакомились на прошлой неделе. На спуске от Парламент-хилл у Ширли отказали тормоза, и она на полном ходу врезалась в него.

— Простите, мне очень жаль! — сказала она, поправив упавшую на глаза шапочку.

И потерла подбородок. В момент столкновения она лицом налетела на плечо незнакомца.

Он, опершись ногой о землю, разглядывал ее велосипед. Она видела только шапочку, похожую на ее собственную, широкую спину в красной аляске, склонившуюся над передним колесом, и ноги в бежевых вельветовых брюках. Широкий вельвет слегка потерся на коленях.

— Ваши тормоза совсем износились, они могут отказать в любую минуту… Вы что, раньше не замечали?

— Да он старый уже… Нужно новый купить.

— Да, пора…

Он выпрямился.

Взгляд Ширли поднялся от истрепанных тормозных тросиков к лицу незнакомца. Хорошее лицо. Открытое, приветливое, с такой… такой… Она заставила себя сосредоточиться на поиске нужного слова, чтобы успокоить взметнувшийся в ней ураган. «Тревога! Тревога! Шторм семь баллов!» — нашептывал маленький голосок. Спокойное сильное лицо, свидетельствующее о внутренней мощи, неподдельной, настоящей мощи. Хорошее лицо с широкой улыбкой, крепкий подбородок, смеющиеся глаза, густые каштановые волосы буйными прядями вылезают из-под шапочки. Ширли глаз не могла от него отвести. Он выглядел как… ну, как король, у которого есть сокровище, не представляющее ценности для других, но для него бесценное… Да, именно так: у него был вид скромного и жизнерадостного короля.

Она разглядывала его и выглядела при этом, вероятно, довольно глупо, потому что он усмехнулся и добавил:

— Я на вашем месте вернулся бы пешком с таким-то велосипедом… Потому что в противном случае вы попадете в колонку вечерних происшествий…

А поскольку она не отвечала, поскольку все смотрела и смотрела ему в глаза, пытаясь удержать этот сильный и нежный взгляд, который лишал ее дара речи и превращал в идиотку, он прибавил:

— М-м… Мы знакомы?

— Вроде бы нет.

— Оливер Бун, — представился он, протягивая ей руку. До чего у него длинные, тонкие, можно сказать, хрупкие пальцы. Пальцы музыканта.

Она мгновенно устыдилась, что ему приходится возиться с ее тормозами.

— Ширли Уорд.

Пожатие мощное и сильное, Ширли едва не вскрикнула от неожиданности.

Она глуповато хихикнула, словно девчонка, которая безуспешно пытается восстановить утраченный за считаные секунды авторитет.

— Ну ладно… хорошо, спасибо вам.

— Не за что. Только будьте осторожны.

— Договорились.

Она села на велосипед и, вращая педали как можно медленнее, доехала до пруда, готовая в любой момент притормозить ногой.

Перед въездом на пляж висела табличка:

NO DOGS

NO CYCLES

NO RADIOS

NO DROWNING[13]

Последняя фраза ее развеселила. Запрещено топиться! Может, именно этого ей больше всего не хватало за годы жизни во Франции: английского юмора. Французские шутки ее не смешили, и она много раз говорила себе, что остается англичанкой до мозга костей.

Она привязала велосипед к деревянному барьеру и обернулась.

Он привязывал свой неподалеку.

Ширли была раздосадована.

Ей не хотелось, чтобы он думал, что она его преследует, но факт оставался фактом — они ездили купаться в одно и то же место. Она махнула сумкой и воскликнула:

— Вы тоже плаваете?

— Да… Раньше я ходил на мужской пляж, но… гм… Мне больше нравится этот, где перемешаны оба…

Он вдруг замолчал. Хотел сказать: «Где перемешаны оба пола», но осекся.

«Ну-ну, — подумала Ширли, — он тоже стесняется. Значит, он так же смущен, как и я. Так же взволнован».

И она почувствовала себя свободнее. Расслабилась.

Сняла шапку, тряхнула волосами и предложила:

— Ну что, пошли?

Потом они плавали, плавали…

Одни в большом пруду. Воздух был холодным, обжигающим. Капли дождя покалывали руки и плечи. На берегу сидели рыбаки. Лебеди горделиво вытягивали шеи, их головы торчали над высокой травой. Они пронзительно покрикивали, пытались ущипнуть друг друга клювами и отскакивали, яростно шипя.

Он двигался быстрым и ровным кролем.

Ей удавалось держаться с ним вровень, но потом мощным движением он обогнал ее.

Дальше она плыла, не обращая на него внимания.

Когда она вышла на берег, его не было видно.

И она почувствовала себя невероятно одинокой.

Сегодня утром его велосипеда не было видно у изгороди.

Ширли не улыбнулась, прочтя надпись о запрещении топиться. И решила, что это дурной знак.

Значит, она вошла в опасную зону.

А это ей не нравилось.

Она вздохнула. Разделась, сбросив одежду на деревянные мостки.

Подняла одежду и аккуратно сложила.

Обернулась проверить, не спешит ли он к берегу.

Нырнула рыбкой.

Почувствовала, как водоросль пощекотала ее ногу.

Вскрикнула на весь пляж.

И быстрым кролем ринулась вперед.

У нее есть еще время, чтобы его забыть.

И кстати, она ведь забыла его имя.

И кстати, она давно запретила себе такие эмоции.

Аляска в шотладскую клетку? Шерстяная шапочка? Потертые вельветовые брюки! Пальцы часовщика. Черт знает что такое!

Она не склонна к романтике. Нет. Она — одинокая женщина, которой свойственно мечтать. Мечтать о спутнике. Она непроизвольно искала плечо, на которое можно опереться, губы, чтобы прикасаться к ним губами, руку, в которую можно вцепиться, переходя через улицу, внимательное ухо — нашептывать дурацкие откровения, — в общем, сообщника, с которым вечером можно смотреть телесериал. Какой-нибудь дебильный сериал, который люди смотрят, только когда влюблены, — ведь от любви глупеют.

«Да, от любви глупеют, девочка моя, — твердила она себе, мощно разбивая волны руками, словно вколачивая в них очевидную истину. — Не забывай об этом. О’кей, ты одинока, о’кей, тебя это достало, о’кей, тебе позарез нужен роман, красивый и бурный роман, но не забывай: от любви глупеют. Ничего не поделаешь. А уж ты — особенно. Ты уже напоролась на все возможные подводные камни любви. К твоему берегу вечно плывет одно дерьмо. Тебе всю жизнь везет на пустозвонов, а этот тип с ангельской физиономией, вполне возможно, только что откинулся из тюряги!»

Это привело ее мысли в порядок, и она проплавала три четверти часа, не думая ни о чем: ни о человеке в клетчатой аляске, ни о своем последнем любовнике, который объявил ей о разрыве эсэмэской. Это теперь такая мода. Мужчины проходят по жизни тихо, почти безмолвно. Чтобы попрощаться, им достаточно большого пальца и набора аббревиатур: «Ухожу навсег, прости пжлст».

Но во взгляде человека в клетчатой аляске ей почудилось иное: внимание, забота, теплота… Он не скользнул по ней взглядом, а именно посмотрел на нее.

Посмотреть: остановить взгляд, вглядеться, оценить.

Глянуть добрым глазом: доброжелательно оценить.

А добрыми глазами? Значит, вдвойне доброжелательно.

Но без напряжения, без навязчивости. Легкий ласковый взгляд. Не вскользь, не мимоходом. Его взгляд принимал ее в расчет, он словно усаживал ее в удобное кресло, предлагал чашечку чая, каплю молока, завязывал неспешную беседу.

И ведь правда у них тогда как будто завязалась беседа, которую ей хотелось продолжить. О которой она мечтала, мечтала о разговорах один на один, мечтала говорить и говорить с ним, словно они пара.

«Оп-па! Вот я и попалась, я назвала вещи своими именами, — подумала она, выбираясь из воды и растираясь махровым полотенцем. — Хочу быть с кем-нибудь парой. Достало одиночество. Если человек слитком долго один, он в конце концов превращается в ноль, нет?»

И с кем же она составляла пару?

С сыном? В той или иной степени.

«И это замечательно! У него своя жизнь, собственная квартира, свои друзья и своя девушка. Вот только карьера не получается, но это придет в свое время… Знала ли я в двадцать лет, чем буду заниматься в жизни? В двадцать лет я трахалась с первым встречным, хлестала пиво, курила косяки, валялась в канавах, носила черные кожаные мини-юбки и рваные колготки, красовалась с пирсингом в носу и в конце концов залетела!

Нужно взглянуть правде в глаза: я ни с кем не составляла пару. Со времен человека в черном.

Но об этом лучше вообще не думать. Так что давай-ка успокойся, девочка моя. Учись покою, ясности, одиночеству и целомудрию!»

Последнее слово она выдохнула, словно выплюнула.

Она вернулась домой, поставила велосипед и подумала о Жозефине.

«Она и есть моя любовь. Я люблю ее. Но не той любовью, что обнимает за шею и тянет в кровать. Я бы к ней через Гималаи на шпильках помчалась, только свистни. И потому мне грустно, что я сейчас ничем не могу ей помочь. Мы как пара старых любовников. Пожилая пара, в которой каждый ловит улыбку другого, чтобы улыбнуться в ответ.

Мы вместе росли. Мы вместе учились жизни. Мы восемь лет прожили бок о бок».

«Я бежала в Курбевуа, чтобы скрыться от человека в черном. Он открыл секрет моего рождения и намеревался меня шантажировать.

Я выбрала это место наугад, ткнув карандашом в окрестности Парижа. Курбевуа. Многоквартирный дом с проржавевшими балконами.

Жозефина и Антуан Кортесы. Гортензия и Зоэ. Соседи по лестничной клетке. Типичное французское семейство. Гэри понемногу начал забывать английский. Я пекла кексы, пироги, пирожные и пиццу и продавала их на корпоративные вечеринки, свадьбы, на праздники бар-мицвы[14]. Я решила, что буду зарабатывать на жизнь именно так. Я рассказывала, что поселилась во Франции, чтобы забыть Англию. Жозефина верила. А потом как-то раз я все ей рассказала: про великую любовь моего отца, про то, кто моя мать… Про мое детство в красных коридорах Букингемского дворца, как я гукала и училась ходить на пушистых коврах, про утренний реверанс Ее Величеству Королеве-матери… Я была незаконным ребенком, бастардом, который прятался в задних комнатах, — но при этом я — дитя любви, добавила я смеясь, чтобы рассеять грустное впечатление от моего рассказа… Жозефина…

У них остался кусочек прошлого — альбом фотографий, былых страхов, хохота в парикмахерской, пригоревших пирогов, индеек с каштанами, фильмов, которые они смотрели, вытирая слезы, надежд и откровений на берегу бассейна. Я все могу ей сказать. Она меня слушает. И смотрит добрым, ласковым, уверенным взглядом.

Похожий взгляд у человека в красной клетчатой аляске».

Она шлепнула себя по губам и помчалась на штурм лестницы, ведущей с пляжа.

Дома, на кухне, ее ждал Гэри.

У него были ключи, и он приходил когда заблагорассудится.

Однажды она спросила его: «А тебе не приходило в голову, что я могу быть не одна?» Он удивленно уставился на нее: «Хм… Нет…» — «И тем не менее! Со мной вполне может такое случиться». — «Ладно, в следующий раз войду на цыпочках!» — «Не уверена, что этого достаточно. Я всегда звоню тебе, прежде чем прийти».

Он слегка улыбнулся, что означало: ты моя мать, ты не должна валяться в постели с мужчинами. Она внезапно почувствовала себя очень старой. «Но мне всего сорок один год, Гэри!» — «Но это немало, ведь так?» — «Не сказала бы! Трахаться можно до восьмидесяти шести, и это входит в мои планы!» — «А ты не боишься, что потом костей не соберешь?» — озабоченно поинтересовался он.

Он удивленно поднял бровь, когда она сняла шапочку и встряхнула мокрыми волосами.

— Ты ходила в бассейн?

— Гораздо лучше. Ездила в Хэмпстед-Хит.

— Хочешь яичницу с беконом, грибами, сосиской, помидором и картошкой? Могу приготовить тебе завтрак…

— Of course, my love! Ты давно здесь?

— Надо поговорить! Срочно!

— Ты серьезно?

— Угу…

— Но я успею принять душ?

— Угу…

— Кончай угукать, ты не сова!

— Угу…

Ширли кинула в сына шапкой, но он, хохоча, увернулся.

— Тебе надо помыться, мамуль, ты пахнешь тиной.

— Ох! В самом деле?

— Да-да. И это не очень сексуально!

Он защитился рукой — мать собиралась его шлепнуть, — и она, смеясь, направилась в душ.

«Я люблю его, люблю этого малыша! Это моя звездочка, моя ясная зорька, мой король-бродяга, моя кровиночка, моя соломинка, мой громоотвод…» Она напевала это, намыливаясь душистым мылом ручной работы с апельсином и корицей. Воняет тиной! Да ни за что на свете! Воняет тиной! Кошмар какой! Ее кожа была гладкой и душистой, и она благодарила бога, что дал ей такое тело: длинное, стройное, мускулистое. Вечно мы забываем поблагодарить родителей за то, что они подарили нам при рождении. Спасибо папе! Спасибо матери… Она никогда не осмелилась бы сказать это матери. Она звала ее «мать», никогда не разговаривала с ней ни про сердечные дела, ни про телесные нужды и при встрече сдержанно целовала в щеку. Даже не в обе щеки. Поцеловать два раза — это уже нарушение этикета. Странно вот так сохранять дистанцию с собственной матерью. Но Ширли привыкла. Она научилась распознавать нежность за выпрямленной спиной и лежащими на коленях руками. Она узнавала ее во внезапном приступе кашля, поднятом плече, напряженной шее, выдающей пристальное внимание, в блеске глаз, в движении пальцев, теребящих край юбки. Она привыкла, приспособилась, но иногда ей чего-то недоставало. Трудно, когда нельзя расслабиться, случайно выругаться, тронуть за плечо, когда нельзя стащить у матери джинсы, помаду или щипцы для завивки. Однажды — это было во времена человека в черном, когда горе переполняло ее и она уже не знала, как ей отделаться от него, от опасности, которую представлял этот человек… она попросила мать о встрече и обняла ее, и мать ей это позволила, хоть и была в ее объятиях суха и холодна, как деревяшка. Вытянув руки вдоль туловища, напрягая затылок, она старалась сохранить подобающую дистанцию между собой и дочерью… Мать выслушала ее, ничего не сказала, но предприняла кое-какие действия. Когда Ширли узнала, что сделала для нее мать — только для нее одной, — она расплакалась. Крупные слезы катились по ее лицу — она выплакалась за все те разы, когда не имела возможности проявить чувства.

Всю тяжесть подросткового бунта Ширли пришлось выдерживать отцу. Мать просто молча ее осудила… Мать наморщила лоб, когда Ширли вернулась из Шотландии с маленьким Гэри на руках. Ей был двадцать один год. Мать слегка отпрянула от нее — это означало «shocking», и прошипела, что считает такое поведение «неприемлемым». «Неприемлемым».

Мать использовала королевский лексикон и никогда не выходила из себя.

Ширли вышла из душа в небесно-голубом пеньюаре и белом тюрбане из полотенца.

— А вот и великий паша!

— Ты, как я погляжу, в превосходном настроении…

— Об этом я и хотел с тобой поговорить… Но прежде попробуй и скажи — как тебе моя яичница? Я под конец еще побрызгал все малиновым уксусом, купленным в предбаннике «Харродса».

Гэри бесподобно готовил. Он проявил этот свой талант во время пребывания во Франции, где ребенком постоянно ошивался на кухне и наблюдал, как мать, надев белый фартук, стряпает, как пробует еду деревянной ложкой, вопросительно подняв бровь. Он был способен съездить на другой конец Лондона за нужным ингредиентом, новой кастрюлей или свежим сыром.

Ширли положила себе немного жареного бекона, кусочек сосиски, жареный грибок, немного картошки. Ткнула вилкой в желток, попробовала. Полила все блюдо соусом из свежих помидоров с базиликом.

— Браво! Потрясающе! Ты, видать, ни свет ни заря начал готовить!

— Ничего подобного, я пришел всего час назад.

— Ты с дуба рухнул, что ли? Явно случилось что-то важное…

— Да… Вкусно, правда? А чувствуется малина?

— Просто объедение!

— Ладно… Рад, что тебе понравилось, но я пришел не затем, чтобы говорить о кулинарии…

— Жаль, мне так нравится, когда ты стряпаешь…

— Я тут видел Ее Величество Бабушку и…

Гэри называл королеву Ее Величество Бабушка.

— …Она теперь не против, чтобы я учился музыке. Она навела справки, направила своих чутких ищеек по следу «обучение музыке» и нашла мне преподавателя по фортепиано…

— Он будет давать мне частные уроки, поставит меня на должный уровень, а затем я отправлюсь в Нью-Йорк в очень хорошую школу… если занятия окажутся успешными. Она открывает мне кредит, значит, стала воспринимать меня всерьез!

— Она сделала все это для тебя?!

— Она там, внутри, под своим панцирем, очень добрая. В общем, план такой: полгода я занимаюсь музыкой с преподавателем, а потом оп-па — еду в Нью-Йорк, где записываюсь в эту их знаменитую школу, которая, по ее словам, просто лучшая из лучших.

Уедет. Он уедет. Ширли глубоко вздохнула, набрала воздух в легкие, словно так мог лопнуть тугой узел, стянувший грудь. Ей нравилось, что сын свободен и независим, что живет отдельно в большой квартире в Гайд-парке, неподалеку от нее. Ей нравилось узнавать, что девицы от него без ума, что все эти избалованные мамзели бегают за ним высунув язык. Она втайне кичилась этим, делая вид, будто ей все равно, — но сердце при этом билось сильнее, заходясь от гордости. «Мой сынок… — думала она с улыбкой. — Мой сынок…» Она даже могла позволить себе сыграть в благородство, изобразить либеральную мамашу без комплексов… Но ее вовсе не обрадовало, что вскоре он уедет очень, очень далеко, и не по ее решению, а по решению бабушки. Ширли почувствовала себя уязвленной.

— А могу я сказать пару слов? — спросила она, стараясь не выдать раздражения.

— Ну конечно, ты же мама!

— Ну спасибо.

— Я считаю, что Ее Величество Бабушка впервые проявила благоразумие, — повторил Гэри.

— Понятное дело, раз она с тобой согласилась!

— Мам, мне двадцать лет… Это не тот возраст, в котором принимают разумные решения! Дай мне возможность заниматься музыкой, мне только этого и надо, безумно хочу узнать, есть ли у меня талант. Коли нет, займусь приготовлением сосисок с картошкой…

— А что за препода она тебе нашла?

— Пианист, забыл его имя, восходящая звезда… Еще не знаменит, но недалеко то время… Я с ним познакомлюсь на следующей неделе.

Значит, все решено без нее. Он спрашивал ее мнение лишь потому, что не хотел обидеть, но выбор уже сделан. Она невольно оценила деликатность сына и почувствовала благодарность, а буря в сердце постепенно утихла.

Она протянула руку, погладила его по щеке.

— Ну так… ты не против?

Он едва не кричал.

— При одном условии… если ты будешь действительно серьезно заниматься: фортепиано, сольфеджио, теория музыки… То есть это будет настоящая работа. Спроси у бабушки, в какую школу ты мог бы записаться в ожидании поездки в Нью-Йорк… Она должна и это знать, раз уж сама всем занялась!

— Но ты же не…

Он осекся, не желая ранить ее словами.

— Не ревную? Нет. Немного огорчена, что обошлись без меня…

Вид у него был расстроенный, и она заставила себя рассмеяться, чтобы он успокоился.

— Да нет же! Все в порядке. Просто ты вырос, и мне нужно свыкнуться с этой мыслью…

«Надо пригасить свою любовь.

Не давить. Не душить его в объятиях.

Раньше мы были почти парой. Еще один персонаж, с которым мы составляли пару. Жозефина, Гэри, что-то мне больше везет в тайных союзах, чем в официальных. Мне больше свойственны тайная нежность и душевное родство, чем всякие там свадьбы с кольцами и прочая мишура».

— Но я всегда буду рядом, мамочка… Ты же знаешь.

— Да все отлично! Я просто старая ворчунья…

Он улыбнулся, схватил зеленое яблоко, впился в него белыми крепкими зубами, и ее пронзила боль: он явно почувствовал облегчение. Послание достигло адресата. «Мне двадцать лет, я молод, я хочу свободы и независимости. Хочу делать со своей жизнью все, что хочу. И прежде всего не хочу, чтобы ты в нее вмешивалась. Дай мне жить по-своему, набивать шишки, взрослеть и изнашиваться, формироваться и деформироваться, гнуться и ломаться, пока я не найду себе подходящее место».

«Нормально, — подумала она, в свою очередь хватая зеленое яблоко, — он хочет сам за себя отвечать. Не использовать меня в качестве посредника. Ему нужно присутствие мужчины. У него ведь не было отца. Если им будет преподаватель музыки, флаг ему в руки. Я удаляюсь».

Гэри вырос в окружении женщин: мать, бабушка, Жозефина, Зоэ, Гортензия. Ему необходим мужчина. Мужчина, с которым можно говорить на мужские темы. Говорить по-мужски. Но о чем разговаривают между собой мужчины? И только ли разговаривают?

Она прогнала эту ядовитую мысль и вгрызлась в зеленое яблоко.

Она станет спокойной мамашей. Спокойной и легкой. Спокойной, как танк, и легкой, как воздушный шар.

Будет петь о любви к сыну, плескаясь в душе. Будет петь во все горло, как поют о любви, в которой невозможно признаться.

А в остальном — молчок! Язык за зубами.

Они уже дожевали яблоки и глядели друг на друга улыбаясь.

Тишина легла на их улыбки, которые рассказывали одну и ту же историю: одна — ее начало, другая — ее конец. Они подводили черту, обозначали конец совместной жизни. Было так тихо, что Ширли слышала, как рвется сердце.

Не нравилась ей эта тишина.

Как перед грозой.

Она попыталась разрядить атмосферу, заговорила о своем фонде, об успехах на ниве борьбы с тучностью. О будущих битвах. Она любила сражаться. Не за смутные идеи, не за хитрых политиков, а за повседневные, обычные вещи. Защищать ближнего от бытовых опасностей, от замаскированных обманщиков — таких, как магнаты пищевой промышленности, которые делают вид, что снижают цены, а на самом деле ухудшают качество продукции или просто меняют упаковку. Она получила результаты расследования на эту тему, гнев ее рос и ждал своего часа…

Гэри слушал вполуха.

Он играл с двумя мандаринами, катал их по столу между тарелкой и стаканом, вертел в руках, потом почистил один и протянул четвертинку.

— А как поживает Гортензия? — вздохнула Ширли, видя полное отсутствие интереса к своим рассказам.

— Гортензия как Гортензия… в своем репертуаре.

— А Шарлотта?

— Между нами все кончено. Ну, по крайней мере я так думаю… Мы не давали объявление в газеты, но на самом деле…

— Совсем все?

Ширли ненавидела копаться в его жизни, расспрашивать. Но это было сильнее ее: нужно нарушить царящее молчание, пачками подкидывая всякие дурацкие вопросы.

— Мама! Ну хватит! Ты же знаешь, я не люблю, когда…

— Ладно, — объявила она, вставая. — Аудиенция окончена, я убираю со стола.

Она начала собирать тарелки и складывать их в раковину.

— Да и не только в этом причина, — пробормотала она, — у меня полно дел. Спасибо за завтрак, он был великолепен…

Теперь он принялся за ягоды инжира. Катал их длинными пальцами по деревянному столу. Не спеша. Медленно, размеренно.

Словно никуда не торопился.

Словно не торопился задать вопрос, терзающий его на протяжении многих лет, вопрос, который нельзя задавать, потому что тогда женщина, сидящая напротив, женщина, которую он нежно любил, с которой они так долго были командой, с которой он победил столько химер и драконов, которую он не хотел ни обижать, ни расстраивать, — тогда она непременно будет обижена и расстроена. По его вине. Поскольку из-за него откроется старая рана.

Но ему нужно знать.

Ему нужно сравнить себя с тем, другим. С незнакомцем.

Иначе он никогда не будет цельным.

Всегда будет чувствовать себя половиной человека.

Половиной мужчины.

Она склонилась над посудомоечной машиной, и когда складывала вилки, ложки и ножи в корзинку для приборов, вопрос настиг ее, как выстрел в затылок.

Трусливо и предательски.

— Мам, а кто был мой отец?

Мы часто думаем, что прошлое безвозвратно ушло. Что оно никогда не вернется. Словно оно было написано мелом на волшебной доске и кто-то его стер. Мы еще думаем, что с годами выпутываемся из паутины ошибок молодости, проходных любовей, промахов и поражений, хитростей и уступок, разнообразных неблаговидных поступков и мелких гадостей.

Мы считаем, что все это выметено вон или уж заметено подальше под ковер.

Мы думаем, что прошлое носит свое имя по заслугам: все прошло.

Было да прошло, быльем поросло. Вышло из моды, из обихода. Время вышло.

Погребено под грузом лет.

Жизнь началась с чистого листа. С новой страницы, носящей имя: будущее. Та жизнь, к которой всегда стремились, которой можно гордиться, которую мы сами себе выбрали. А в прошлом не было возможности выбирать. В молодости поступаешь как придется, подвергаешься влияниям, не знаешь, в какую сторону пойти, ищешь себя, говоришь да или нет, не подумав и минуты, просто так. Для этого изобрели слово «прошлое»: чтобы сбросить в эту яму все, что нас стесняет, что заставляет дрожать от страха или краснеть от стыда.

И вот однажды оно возвращается.

Теснит настоящее. Влезает в него. Гадит.

И даже пытается испортить будущее.

Ширли считала, что окончательно избавилась от прошлого. Она верила, что никогда больше о нем не услышит. Однако порой думала о нем. Она встряхивала головой и скрещивала пальцы, шепча: «Уходи. Оставайся там, где тебе место». Она не знала, зачем раз за разом произносит эти слова, но это был ее тайный прием, вроде оберега. Средство прогнать опасность. Откреститься от нее. И вот опасность перед ней. И исходит она от самого любимого в мире существа — от родного сына.

В этот день, перед раскрытой посудомоечной машиной, перед потеками желтков на грязных тарелках, Ширли поняла, что ей предстоит встретиться с прошлым лицом к лицу.

Это неизбежно. На этот раз не спрятаться, не скрыться.

Один раз у нее получилось бежать от прошлого.

Но от этого прошлого у нее остался сын.

«О’кей, — сказала она, глядя в разверстую пасть посудомоечной машины, — о’кей».

Отпираться без толку. Гэри зачат не от Святого Духа. У Гэри есть отец. Гэри хочет знать своего отца. Это нормально, глубоко вдохни, посчитай до трех и вперед.

Она запустила посудомоечную машину, взяла тряпку, вытерла руки, сосчитала — раз, два, три — и повернулась к сыну.

Посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Что именно ты хочешь знать?

Ширли услышала свой голос со стороны: неестественно высокий, слегка дрожит, словно она в чем-то виновата. «С какой стати, — опомнилась она, — разве я сделала что-то плохое? Ничего. И что тогда? К чему виновато сутулиться, словно я совершила преступление?»

Ширли скрестила руки на груди, выпрямилась. Метр семьдесят девять, достаточный рост, чтобы принять удар. Набралась духу, изгнала из сердца страх, от которого слабели колени. И не такое пришлось повидать. «Не хватало еще, чтобы меня загнал в угол этот желторотый, которого я сиськой кормила».

— Я хочу знать, кто был мой отец. И хочу с ним познакомиться.

Он произнес это медленно, отчетливо выговаривая каждый слог. Стараясь говорить доброжелательно и ровно. Не обвиняя, не сводя счетов — просто желая получить ответ на свой вопрос.

До этого злополучного дня он не задавал вопросов.

Когда заполнял анкету для школы или получал паспорт, в графе «отец» он писал «неизвестен», словно это было естественно, словно все мальчики в мире родились от неизвестных отцов, словно все мужчины поголовно лишены какой-либо привязанности к детям. Его порой удивлял удрученный вид некоторых людей, прочитавших его анкету. Особенно огорчались сердобольные учительницы, они гладили его по голове и вздыхали. Он улыбался про себя и не мог понять, почему его жалеют.

Но однажды, после занятий сквошем, доиграв партию со своим приятелем Саймоном и устремившись в душ, он поймал на лету вопрос: «А чем занимается твой отец? Ты никогда не рассказывал…» Гэри пожал плечами, ответил: «У меня нет отца», — и зашел в кабинку под струи горячей воды. «Как это нет отца?! У всех есть отцы!» — «Ну а у меня нету!» — ответил Гэри, намыливаясь, стараясь натолкать как можно больше пены в уши. «Ну конечно же, у тебя есть отец!» — настаивал Саймон из соседней кабинки.

Саймон Мюррей был невысок, рыжеват и при этом неудержимо лысел. Он перепробовал все мыслимые средства от выпадения волос, чтобы сохранить на голове хотя бы подобие растительности.

Саймон Мюррей был ученым. Он входил в группу исследователей, изучающих в лаборатории воспроизводство личинок падальной зеленой мухи, дабы разработать новый вид антибиотика на базе сератицина, вещества, которое образовывается в результате деятельности органов секреции этих самых личинок. Эта субстанция способна бороться с внутрибольничными инфекциями. «Единственная проблема, — уточнил Саймон, — в том, что нам нужно двадцать чашек мушиных выделений, чтобы получить каплю сератицина!» — «Ну что, дружище, — засмеялся в ответ Гэри, — Нобелевская премия сама в руки идет!»

На этот раз пришел черед засмеяться Саймону.

— Ты у нас типа Иисус Христос? — насмешливо спросил он, выходя из душа и энергично растирая спину полотенцем. — А мама твоя, видать, Дева Мария? Хватит сказки рассказывать! Не хочешь говорить об отце — так и скажи, я больше никогда об этом не заикнусь, но не говори, что у тебя его нет! Увы, это физически невозможно!

Гэри разозлил менторский тон приятеля. Он не стал отвечать. Вернее, тихо пробурчал: «Not your business», и Саймон понял, что разговор окончен.

Дома, слушая в тысячу первый раз отрывок из «Хорошо темперированного клавира», он вспомнил о разговоре с Саймоном. Поставив пакет с экологически чистыми чипсами (мать одобряла только их), он произнес: «А ведь правда, что тут говорить! Он прав! Наверняка у меня есть отец!» И это открытие поразило его до глубины души.

Кто этот человек? Жив ли он? И где живет? Есть ли у него еще дети? Чем он занимается? Почему никогда не подавал никаких признаков жизни? Гэри уже не слышал звуков фортепиано. Он сел перед зеркалом, представил человека с такими же, как у него, волосами, с такими же глазами, такой же улыбкой, такими же узковатыми, как он считал, плечами, такого же сутуловатого…

«У меня есть отец».

Он был одновременно опустошен, зачарован, заинтригован, изнывал от жадного любопытства, тревожился и задавался уймой вопросов, трепеща в ожидании ответов.

«У меня есть отец».

Прежде всего — как его зовут?

Когда Гэри был маленький, он спрашивал у матери, есть ли у него отец, мать отвечала: «Конечно, есть, только я его не помню». А еще однажды они проходили под Триумфальной аркой в Париже, мать показала ему на Могилу Неизвестного Солдата и добавила: «Неизвестный, как твой отец». Гэри взглянул на огонек, горящий под высокими сводами, и повторил: «Неизвестный…»

Больше он не заговаривал об отце и исправно писал в школьной и других анкетах: «Неизвестен».

Но сегодня утром он жаждал узнать правду.

И поскольку мать лишь молча вздыхала, он добавил:

— Я хочу знать все. Даже если мне будет неприятно и тяжело это слышать.

— Сейчас? Здесь? Вот так сразу? Это длинная история…

— Давай я приглашу тебя сегодня поужинать! Ты свободна?

— Нет, я сегодня открываю серию собраний у себя в организации. Мы начинаем новый проект, будем нести слово истины в школы, надо подготовиться. Я занята по вечерам до субботы…

— Значит, в субботу вечером. У меня.

Ширли кивнула.

— Я тебе приготовлю что-нибудь такое…

Она улыбнулась и сказала:

— Пытаешься играть на моих чувствах…

Он встал, подошел к ней, широко раскрыл объятия, и она нырнула в них, точно прячась от бури.

Он ласково погладил ее по голове и прошептал:

— Мам, я никогда не стану тебе врагом. Ни при каких обстоятельствах…

Поцеловал ее на прощание, собрал вещички и, обернувшись в дверях, посмотрел на нее долгим взглядом.

Ширли упала на стул и сосчитала до трех. Не сходить с ума, раз, два, три, рассказать ему всю правду, и ничего, кроме правды, даже если она окажется довольно постыдной.

Она посмотрела на руки, они дрожали, и ноги дрожали — ясное дело, она боится. Боится, что вернется прошлое. Боится, что сын ее осудит. Боится, что он обидится. Боится, что невероятно сильная и прекрасная связь, существующая между ними, мгновенно оборвется. «А этого, — подумала она, пытаясь унять дрожь в руках, — я не вынесу. Я могу драться с подонками, могу вырвать зуб без анестезии и наживую зашить рану, могу позволить человеку в черном издеваться надо мной, но сына я не хотела бы терять из виду ни на минуту. Я не переживу расставания. Бесполезно храбриться и хорохориться, я потеряю вкус к жизни и дар речи, у меня не будет сил бороться за идеи…»

Ни к чему отрекаться от прошлого, откладывать все на потом, лучше взглянуть ему в лицо. Иначе прошлое станет навязываться все настойчивее, выставляя все больший счет, пока ты не бросишься на колени, прося пощады: сдаюсь, я все расскажу…

А иногда может быть уже поздно…

Иногда зло уже свершилось…

Иногда признание оказывается запоздалым.

Вам уже не верят. Вам уже не хотят верить, не хотят вас слушать, не хотят простить.

Она выпрямилась, раз, два, три, и сказала себе, что в субботу вечером расскажет ему все.

Люди бывают вредными по разным причинам.

Вредными по случаю, вредными по рассеянности, вредными от нечего делать, настырно-вредными, нагло-вредными — бывают и кающиеся вредины, которые, сделав гадость, бросаются к вашим ногам, моля о милосердии… Никогда не стоит недооценивать вредину. Не стоит думать, что можно смахнуть его рукавом или кухонной тряпкой.

Вредина опасен: он, как таракан, неистребим.

И вот этим утром, ближе к полудню, сидя в своем кабинете с высокими окнами, выходящими на Риджент-стрит, над бутиком «Черч’с», неподалеку от ресторана «Уолсли», куда он почти каждый день спускался обедать, Филипп решил, что ему придется сразиться с полчищем тараканов.

Все началось с утреннего телефонного звонка Беранжер Клавер.

«Лучшая подруга Ирис!» — так она обычно хвастливо возглашала, выпячивая губы, словно желая выразить всю силу своей привязанности.

Филипп не удержался и брезгливо сморщился, когда услышал ее имя.

Последний раз, когда он видел Беранжер Клавер, она без обиняков предложила ему себя. Длинные пряди волос, которые она откидывала взмахом ладони, призывный взгляд из-под полуопущенных ресниц, пышные груди в глубоком вырезе. Он сухо поставил ее на место и решил, что навсегда от нее избавился.

— Чем обязан такой честью? — осведомился он, поставив телефон на громкую связь, и отошел, чтобы взять у своей секретарши Гвендолин стопку писем и газет.

— Я на следующей неделе приеду в Лондон… И вот подумала, что мы могли бы увидеться… — И поскольку он не ответил, добавила: — Все будет честь по чести, конечно…

— Уж конечно, — повторил он, сортируя почту и одним глазом проглядывая статью в «Файнэншл таймс»: «Теперь уже никогда не будет как прежде. Более ста тысяч служащих в Сити потеряют работу. Это четверть имеющегося состава. Мы переворачиваем страницу Золотой век, когда средний служащий мог получить за год двухмиллионную премию, миновал».

За этими словами следовал заголовок: «Речь уже не идет о том, чтобы подсчитать убытки. Речь о том, чтобы выжить. Мы перешли от полной эйфории к полному кризису». Служащий Леман Бразерс объявлял: «Ситуация тяжелая. Нам обещали выдавать зарплату до конца этого года, а дальше — каждый сам за себя».

Такие понятия, как leverage, credit rating, high yield, overshooter[15], превратились в вонючие комки, которые бросают в мусорную корзину, затыкая нос.

— …Вот я и подумала, — продолжала Беранжер Клавер, — что мы могли бы поужинать, чтобы я тебе все это передала…

— Что передала? — спросил Филипп, отвлекшись от газеты.

— Дневники Ирис… Ты меня слушаешь, Филипп?

— А как так получилось, что у тебя ее дневники?

— Она боялась, что ты на них наткнешься, и передала их мне на хранение. Там столько пикантных историй!

«Пикантных» — от этого слова Филиппа опять передернуло, он аж зубами заскрипел.

— Если ей не хотелось, чтобы я их прочел, мне ни к чему их читать. Это очевидно. Значит, и встречаться нам не стоит.

В ответ — молчание. Филипп хотел уже было отключиться, как в трубке вдруг раздалось шипение:

— Ну ты и хам, Филипп! Подумать только, а ведь я всегда тебя защищала, когда слышала про тебя всякие гадости!

Филипп на мгновение замешкался, услышав последнюю фразу, но потом все-таки повесил трубку. Вредная, к тому же настырная, отметил он и попросил Гвендолин принести ему кофе — двойной, пожалуйста.

— Там вас к телефону мсье Руссо… Из вашего кабинета в Париже, — прошептала она. — Будьте осторожны: орет как резаный.

Рауль Руссо. Коллега. Тот, которому он продал свою долю и оставил в управление адвокатскую контору, когда хотел сделать передышку. Надоело тратить свою жизнь на папки, контракты, цифры и деловые ужины. У Рауля Руссо было прозвище Жаба. Он управлял конторой в Париже; у него были влажные полные губы сластолюбца и обжоры — особенно верхняя. Филипп участвовал в собраниях административного совета и присылал ему дела из Лондона, Милана, Нью-Йорка. Половинная занятость его вполне устраивала.

Филипп подошел к телефону.

— Рауль! Как поживаешь?

— Да как ты можешь задавать такие идиотские вопросы?! — взорвался Жаба. — Это цунами! Настоящее цунами! Все рушится! Я завален папками с делами! Контракты, которые следовало подписать, находятся в подвешенном состоянии, люди бесятся и выходят на митинги, они хотят гарантий, а банкиры трусят… А я все это разгребаю, как дурак!

— Успокойся, подыши глубоко… — остановил его Филипп.

— Легко тебе говорить! Ты, похоже, умыл руки!

— Нас всех это касается, и все мы в той или иной мере будем задеты. Что толку дергаться? Надо делать хорошую мину при плохой игре.

— Вверх по лестнице, бегущей вниз, старик. Если не будешь дергаться, улетишь в пустоту. Они все пришли сюда, ищут зацепки в тексте контрактов, чтобы не подписывать, не брать на себя обязательств, и в итоге все блокируют. Мы в полном дерьме, говорю тебе, в полном дерьме! Суд завален делами банкротов, и это еще только начало! Все впереди!

— Мы чисто ведем дела, не следует нервничать, переждем грозу и потом все выкупим заново.

— Это работа судебного писаря, согласен, но не работа, приносящая доход! Я хочу вести выгодные дела, мне неохота штопать дыры и подбирать крохи! Я хочу навара, большого навара!

— Время большого навара миновало…

— Собрание на следующей неделе в Париже! Технический персонал придется сократить! Когда ты сможешь приехать? Еженедельник! Быстро! — завопил он секретарше. — Принесите еженедельник!

Они договорились о дате, и Жаба повесил трубку, проквакав напоследок:

— В твоих интересах найти верное решение! Тебя зачем наняли, ты забыл?

— Меня никто не нанимал! Я не твой подчиненный, Рауль, не забывай об этом!

Филипп разозлился не на шутку. Вот тараканище! Вонючее насекомое, так и раздавил бы его каблуком. Конечно, все сейчас обрушится… Но потом опять поднимется, они вновь задешево выкупят дело и заработают еще больше денег.

Или он не станет выкупать…

Оставит все как есть. Так безобразно, как оно есть.

Он уйдет.

Последнее время его все чаще охватывало отвращение.

Тошнило от людской жестокости, трусости и узости мышления. Галерейщик из Лос-Анджелеса рассказал ему, что отныне брокеры будут играть на понижение. Чем больше теряет биржа, тем больше они выигрывают. «А если акции поднимутся?» — поинтересовался Филипп. «Так быстро они не поднимутся, люди здесь думают, что обвал будет продолжаться, в любом случае они готовятся к этому».

Времена скоро изменятся — так, может, оно и к лучшему? Мир кипел грязными страстями. Желтоватая пенка собиралась на потускневших чувствах.

Ему хотелось освободиться от этого.

Сегодня утром он вытащил все вещи из гардероба и попросил Анни отнести их в Красный Крест. Странная веселая легкость охватила его, когда он подумал, что больше не увидит в шкафах шеренгу серых костюмов, белых рубашек, галстуков в пристойную полоску.

И сказал себе, глядя на гору одежды у своих ног: наконец-то можно сбросить униформу.

Когда Филипп Дюпен решил удалиться от дел, поселиться в Лондоне и коротать время богатым бездельником, коллекционируя произведения искусства, экономическая ситуация в мире была стабильной. Да, уже гремели финансовые скандалы, уже появились первые ласточки — дела против фининсистов, уличенных в мошенничествах, но как будто ничто всерьез не угрожало мировому экономическому сообществу.

А сегодня снимали вывеску знаменитого магазина «Вулворт»: в результате административного расследования фирме пришел конец. Закрылись более восьмисот магазинов, и тридцать тысяч служащих оказались на улице. Сити бурлил, как кипящий котел. Время от времени оттуда просачивались самые невероятные слухи: сведения о нарушениях у «Маркс и Спенсер», «Дебенхэм», «Хоум Ретайл Групп» и «Некст», известия о крахе дюжины средних предприятий — от ста до двухсот магазинов, ликвидация к концу года четырехсот сорока небольших производителей и еще двести тысяч безработных. Производство предметов роскоши тоже оказалось затронуто кризисом. Увольнения у «Шанель» и «Малберри». Безрадостные новости плодились как мухи. Безработица, крах кредитной системы, повышение цен на продукты питания и общественный транспорт, падение курса фунта стерлинга. Эти слова, как комья глины, падали на гроб британской экономики.

Кризис представлялся серьезным. Мир должен измениться.

Ему необходимо измениться.

Но если повторять одни и те же ошибки, мы не сможем его изменить. Нынешний кризис затронул пока финансовый сектор, но скоро он выскочит на улицы, скоро коснется каждого из прохожих, за которыми Филипп ежедневно наблюдал из окна. Миру необходимо, чтобы люди взглянули на все вокруг с другой колокольни. Люди должны вновь обрести доверие к экономике, которая работает на них. Работает на то, чтобы у них была достойная и при этом прилично оплачиваемая работа. Для всех, а не только для кучки избранных, которые наживаются за счет тех, кто на них горбатится.

Кризис не победишь скидками и распродажами. Настало время, когда смелость, благородство, готовность пойти на риск способны перевернуть мир, сделать его человечнее.

Но прежде всего — Филипп это точно знал — должно вернуться доверие.

Доверие, вздохнул он, глядя на фотографию Александра на своем столе.

Нам всем нужно во что-то верить, безусловно доверять, знать, что мы можем все отдать проекту, предприятию, мужчине или женщине. Тогда мы чувствуем свою силу. Бьем себя в грудь и готовы бросить вызов миру.

Но стоит усомниться…

Когда появляется сомнение, рождается страх. Колебания, разброд, шатания.

Когда появляется сомнение, мы уже ничего не знаем наверняка. Ни в чем больше не уверены.

Внезапно появляются непреодолимые обстоятельства, на которые прежде никто не обращал внимания.

Вопросы, которые не следует себе задавать и которые тем не менее возникают.

И эти вопросы внезапно подрывают устои существования, выбивают почву из-под ног.

«Я действительно люблю искусство или просто спекулирую картинами?» — спрашивал он себя этим утром, бреясь перед зеркалом и слушая радио, которое сообщало, что единственной рекордной цифрой на последнем аукционе в Лондоне было число непроданных картин.

Филипп с детства что-то коллекционировал. Начал с марок и спичечных коробков, собирал и открытки. А однажды они с родителями зашли в Риме в маленькую церковь — Сан Луиджи деи Франчези.

Там было холодно и мрачно. Выщербленная лестница перед входом осыпалась под ногами. У входа сидел нищий, протягивая к ним скрюченную руку.

Филипп отпустил мамину руку и зашел бесшумно и осторожно — так волк ступает на след.

Словно знал, что ему предстоит чудесная встреча…

И явиться на встречу он должен один.

Он заметил картину, висевшую в маленькой часовенке слева от входа. Подошел и внезапно перестал понимать — то ли он входит прямо в картину, то ли, наоборот, она вплывает в его душу. Сон это или реальность? Так он и стоял, словно громом пораженный, затаив дыхание следил за игрой светотени, за переливами красок. Караваджо. «Призвание апостола Матфея». Он был потрясен: картина словно излучала свет. Мальчик был так невероятно счастлив, что боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть очарование.

Он не хотел уходить.

Не хотел выходить из картины.

Он протягивал руку, чтобы погладить по лицу каждого персонажа, пальцами касался солнечных лучей, присаживался на табурет, отодвигая в сторону шпагу, как тот человек, что стоял к нему спиной.

Он спросил, можно ли ее купить. Отец засмеялся. «Когда-нибудь — возможно, если станешь очень богатым».

Стал ли он богатым оттого, что хотел вернуть ощущение маленького мальчика, стоявшего перед картиной в полутемной церкви? Или он стал богат и утратил чистоту восприятия, заботясь лишь о наживе?

— Вас снова мадам Клавер, — предупредила Гвендолин. — На первой линии. А вот список ваших ближайших встреч.

Она протянула Филиппу лист бумаги, он взял его и положил на стол.

Филипп снял трубку и вежливо ответил:

— Я слушаю, Беранжер.

— Знаешь что, Филипп, хорошо бы тебе все-таки прочесть дневник. Там кое-что касается тебя и еще одного дорогого тебе человека…

— На кого ты намекаешь?

— На Жозефину Кортес. Твою невестку.

— При чем тут Жозефина?

— Ирис многократно о ней упоминает… нелестным образом.

— Ничего удивительного, они же сестры!

«С какой стати я с ней разговариваю? Скверная завистливая баба, способная все изгадить».

— Она вроде как влюбилась в преподавателя университета…

— Она доверилась сестре, а Ирис насмехалась над младшей сестрой-недотепой… Думаю, это могло бы тебя заинтересовать. Я слышала, вы так сблизились в последнее время… — Она хихикнула, Филипп молчал. Он разрывался между желанием узнать, о чем речь, и неприязнью к Беранжер Клавер.

Беранжер тоже молчала. Она знала, что попала в цель.

Раздосадованная очередным отказом Филиппа, она решила нанести ответный удар. Да кем он себя мнит, он что, считает, что ее можно безнаказанно отвергнуть? Ирис как-то проболталась, что Филипп называл ее «бесполезным и вдобавок вредным существом».

Ах, он утверждает, что она вредная? Тем более ему стоит в этом убедиться!

Беранжер ликовала, прислушиваясь к тишине в трубке. Значит, все верно: Филипп Дюпен неровно дышит к своей невестке. И роман начался еще при жизни Ирис. Беранжер продолжила вызывающе, стараясь, чтобы он хорошо понял пошлый намек:

— Она познакомилась с ним по работе, ну, эти ее исследования двенадцатого века… Красавчик профессор, из университета. Живет в Турине… Разведен, двое детей. Но в то время у них ничего не было. Он был женат. Ты же знаешь Жозефину, она у нас принципиальная… Но теперь-то он свободен и вроде в Париже… недавно их видели вместе… Похоже, между ними что-то есть… Мне одна подружка рассказала. Она работает в Сорбонне и знает твою невестку.

Филипп на секунду решил, что речь о Луке, потом сказал себе, что Лука — не профессор университета, не женат и детей у него нет. И потом, Лука весь сентябрь провел в клинике где-то в провинции.

— Это все, что ты хотела мне сказать, Беранжер?

— Его зовут Джузеппе… Пока, Филипп… Или, может, чао?

Филипп яростно сунул руки в карманы, рискуя порвать подкладку. «Невозможно, — подумал он, — это невозможно. Я знаю Жозефину, она бы мне сказала. За это я ее и люблю. Она прямая, как стрела».

Он и предположить не мог, что у Жозефины могла быть какая-то другая жизнь.

Что она может интересоваться каким-то другим мужчиной.

Откровенничать с ним, смеяться его шуткам, держать на улице за руку…

Он спросил себя, почему никогда о чем-то подобном не задумывался.

Подошло время первой деловой встречи. Гвендолин спросила, сможет ли он принять клиента.

— Минуточку, — попросил Филипп.

«Да, но ведь…

Она, возможно, боится сделать мне больно.

Не знает, как сказать.

На протяжении долгих месяцев она не отвечает ни на письма, ни на имейлы, ни на цветы».

Он начал прием.

Клиент оказался из тех, что безостановочно говорят и требуют лишь, чтобы в ответ кивали. Чтобы быть уверенным, что услышали. На нем была бежевая твидовая куртка и желтая рубашка. Узел на галстуке кривился вбок, повторяя форму носа.

Филипп кивал, исследуя взглядом изгибы носа и галстука.

Клиент говорил, Филипп кивал, но в его голове вертелся тот же вопрос: «Да, но если…»

Если Беранжер не врет…

Он разошелся с Ирис накануне ее трагической смерти.

Их история нашла свое завершение в Нью-Йорке. Он написал слово «конец» на белой скатерти стола в ресторане гостиницы «Астория»[16].

Когда узнал, что она умерла, он ужаснулся и расстроился. Какая жуть! Он сразу подумал об Александре. Потом каждый раз вздрагивал, встречая упрямый и мрачный взгляд Лефлок-Пиньеля с фотографии в журнале. «Так, значит, этот человек убил мою жену… Да, это он».

Потом боль притупилась, словно стерлись черты на фотокарточке. От Ирис осталось воспоминание: красивая пустышка.

Красивая пустышка, бывшая его жизнью…

Сегодня вечером он позвонит Дотти и спросит, не хочет ли она пропустить стаканчик.

Дотти — его друг и наперсница. У Дотти ласковый взгляд и светлые ресницы. Острые ключицы и пушистые волосы, тонкие, как у младенца.

Он больше не спал с ней. Не хотел чувствовать себя в ответе за нее.

— Чего ты хочешь? — спросила она как-то вечером, слегка под хмельком, держа сигарету так близко к волосам, что, казалось, они вот-вот вспыхнут. — Мне кажется, я люблю тебя. Ох! Знаю, я не должна тебе это говорить, но это правда, и мне неохота притворяться… Я открываю для себя любовь и представления не имею о ее стратегии и тактике… Я знаю, что сейчас могу отправить свою жизнь псу под хвост. Ну и плевать. По крайней мере я могу любить… а любить так здорово! Страдать не слишком приятно, конечно, но любить — прекрасно! Со мной такое впервые. Мне казалось, что я любила кого-то до тебя, но я просто влюблялась. Ты не сам решаешь, когда тебе полюбить, когда разлюбить. Любить — так на всю жизнь… В этом вся разница.

Вся разница…

Он понимал. С ним порой случалось заводить интрижку на вечер. Или на уик-энд.

Он замечал изящный изгиб плеч незнакомки, сворачивающей с улицы Челси, следовал за ней. Приглашал поужинать, проводил с ней несколько ночей. Поутру она интересовалась: «Вспомнишь ли ты обо мне через год? — Он не отвечал. Она продолжала: — С кем ты будешь через год? А с кем буду я? — Потом спрашивала: — Ну ты меня любишь хоть чуточку? — Он облизывал пересохшие губы, не в силах улыбнуться. — Вот видишь… через год ты будешь с другой, а меня забудешь…»

Он, конечно, возражал.

Но знал, что она права.

Одну ночь он провел с бразильянкой, которая гордилась тем, что может писать пять часов подряд и потом столько же времени делать зарядку, чтобы равно развивать и тело, и дух. Расставшись с ней, он порвал ее номер телефона, лениво проводив взглядом закружившиеся в воздухе клочки.

А как-то раз уехал на уик-энд с коллегой-адвокатшей, которая набрала с собой дел и проводила время перед папкой с бумагами, зажав телефон между ухом и плечом. Он спустился, оплатил счет в отеле, оставил ей записку и скрылся в неизвестном направлении.

На обратном пути, в пробке, он вспомнил юность и свои честолюбивые планы по завоеванию мира. Первую работу в Нью-Йорке в международной адвокатской конторе. Он был там единственным французом. Он научился работать по-американски. Снимал красивый дом в окрестностях Хэмптонс[17], посещал благотворительные вечера, на которые надевал смокинг и ходил гоголем, с непременной красоткой под ручку — причем каждый раз новой. Носил дорогие костюмы английского производства, рубашки от «Брукс Бразерс», завтракал в «Четырех сезонах». Он улыбался своему отражению в зеркале, когда брился, с удовольствием чистил зубы, выбирал костюм и галстук, думал: «О, как легко завоевать женщину, когда…» — и осекался, пристыженный.

Когда создается впечатление, что смотришь фильм с собой в главной роли.

И тут он встретил Ирис Плиссонье.

Сердце бешено забилось. Минуты тянулись века. Он мгновенно растерял свою самоуверенность, словно фильм кто-то выключил. Однако… Однако он был уверен в одном: это будет она. И никто другой. С ловкостью фокусника он проскользнул в ее жизнь. Достал из рукава восемь тузов и вытащил ее из грязной истории, в которую она вляпалась. Убедил выйти за него замуж. Любил ли он ее — или любил красивую картинку, прекрасный образ, который она пыталась создать? Любил ли он красивую картинку счастливой семейной пары?

Он ни в чем не был уверен.

Он изменился до неузнаваемости, стал другим человеком.

Полно, он ли это?

Сегодня утром, провожая до двери многословного человека с носом и галстуком наперекосяк, он прислонился к дверному лакированному косяку, и взгляд его упал на фотографию Александра. Он вздохнул. Что мы знаем о наших близких? Кажется, они как на ладони, а на самом деле скрыты от нас за семью печатями.

Александр изменился после смерти матери. Он замкнулся в тактичном молчании — словно считал, что на мучившие его вопросы отцу не под силу ответить.

Каждое утро во время завтрака Филипп ждал, что тот заговорит. Однажды он обнял сына за шею и спросил: «А что, если ты прогуляешь школу и мы куда-нибудь прошвырнемся?» Александр вежливо отказался: «Контрольная по математике, я не могу пропустить».

«Он меня избегает. Может, обижается на то, что я появлялся на людях с Жозефиной. Или его настигла тоска по матери».

Александр не плакал на Пер-Лашез. Ни губы, ни голос сына не дрожали во время кремации. Может, он сердился на отца, что тот не уберег мать?

В горе и в радости, в болезни и в здравии…

За эти несколько месяцев сын повзрослел, у него изменился голос, на подбородке появился пушок и маленькие красные прыщи. Он вырос физически и морально. Это уже не его малыш, не его сыночек. Он стал незнакомцем.

Как и Ирис.

«Странно, — подумал Филипп, — можно жить бок о бок и ничего не знать о человеке. Потерять друг друга из виду, беседуя каждый день на кухне. В супружеской жизни с Ирис я был гостем. Бледным силуэтом, скользящим по коридорам, садящимся за стол и уходящим на работу. По вечерам я засыпал в маске и с берушами в ушах».

Александру скоро пятнадцать, в этом возрасте родители раздражают да мешают. Иногда сын уходил куда-то по субботам. Филипп отвозил его и забирал. В машине они не разговаривали. У каждого были одинаковые холостяцкие привычки, жесты и манеры. Александр хлопал себя по карманам, чтобы проверить, на месте ли ключи, мобильник и мелочь, потом поворачивался к окну, приваливался лбом к стеклу и смотрел на размытые огни большого города.

Филипп порой узнавал собственные движения. И улыбался, глядя на дорогу.

Погода была необыкновенно зябкая для конца ноября, дул сырой пронизывающий ветер. Александр возвращался домой через парк, ругаясь на чем свет стоит: опять кто-то увел у него теплые меховые перчатки. Сплошные воришки в этом лицее. Стоит оставить шарф или перчатки без присмотра, будь уверен — стащат. А уж мобильники и айподы вообще стоит прятать подальше и не светить.

Он любил возвращаться домой пешком.

Проходил краешком Гайд-парка, прыгал в автобус. Двадцать четвертый, шестой или девяносто восьмой. У него был выбор. Он спускался с Джордж-стрит на Эджвер-роуд и шел пешком до Монтегю-сквер, 48. Александру нравилось новое жилье. Окна его комнаты выходили на маленький частный парк — у отца были ключи от калитки. Раз в году владельцы открывали парк и устраивали пикник. Отец отвечал за барбекю, сам жарил мясо.

В метро Александра подстерегала опасность застрять на четверть часа в туннеле — тогда он думал о матери. Она всегда появлялась в туннеле, когда останавливался поезд…

Во тьме леса, танцующая при свете фар, в тот самый момент, когда нож уже готов был вонзиться ей в сердце. Он втягивал голову в воротник куртки и до крови кусал губы.

Он запретил себе произносить слово «мама», иначе все становилось совершенно необъяснимым.

Александр шагал по парку. Проходил от «Южного Кенсингтона» до станции метро «Марбл Арк». Он старался шагать как можно шире, как на ходулях. И иногда так сильно растягивал ноги, что рисковал порвать мышцы.

Самой важной частью ритуала возвращения было прощание.

Он старался сказать «прощай» каждому человеку, встреченному по дороге, словно никогда больше его не увидит, словно тот умрет сразу, едва Александр повернется к нему спиной, и исследовал боль, которую ему доставляла эта мысль. Прощай, девочка, с которой вместе шел до угла. Ее звали Аннабель, у нее был длинный нос, белые как снег волосы, золотистые глаза с желтыми крапинками, и когда он поцеловал ее как-то вечером, у него чуть крышу не снесло. Аж забыл, как дышать.

Он потом спрашивал себя, хорошо ли поступил.

«Прощай, маленькая старушка, которая переходит улицу, улыбаясь всему миру. Прощай, дерево с изломанными ветвями, прощай, птица, клюющая грязные хлебные крошки, прощай, велосипедист в кожаном красно-золотом шлеме, прощай, прощай…

Они исчезнут, умрут за моей спиной, а что я буду в это время чувствовать?

Да ничего.

Но все же мне надо тренироваться, чтобы хоть что-то чувствовать, — убеждал он себя, шагая по газону, который был мягче под ногами, чем дорожка. — Я ненормальный. Поскольку я ничего не чувствую, во мне разверзается дыра, и это сводит с ума. Я не понимаю, на каком я свете».

Иногда он словно парил над миром и наблюдал за людьми из дальней-дальней дали.

«Может быть, если бы мы говорили об этом дома, я бы что-то почувствовал. Это было бы для меня вроде тренировки, и в конце концов эта дырища в груди, из-за которой все видится как из дальней дали, исчезла бы, затянулась…»

Но дома не говорили о матери. Никто не заговаривал на эту тему. Словно она и не умерла. Словно у него были все основания ничего не чувствовать.

Он пытался поговорить с Анни, но та встряхивала головой и отвечала: «Ну что я могу тебе сказать, малыш? Я же твою маму не знала…»

Зоэ и Жозефина. С ними он мог поговорить. Вернее, Жозефина нашла бы нужные слова. Она бы разбудила в нем что-то такое… Что-то, что могло бы создать ему почву под ногами. Чтобы он перестал чувствовать себя равнодушным исследователем, наблюдающим с самолета за чужой жизнью.

Он не мог довериться отцу. Нет, слишком личное… Александр думал даже, что отец как раз последний, с кем ему бы хотелось поговорить.

У него у самого в голове, должно быть, кавардак. Мама и Жозефина… Непонятно, как ему вообще удается в этом разобраться.

Сам Александр бы точно с ума сошел, если бы оказался между двумя девушками и любил бы при этом обеих. Он об одной-то Аннабель думал целыми днями. Первый раз, когда они поцеловались, это получилось случайно. Они одновременно остановились на переходе — загорелся красный свет, одновременно повернули головы и — оп-па! — их губы встретились, на вкус это было как сладковатая влажная промокашка. Ему хотелось повторить то ощущение потом, но все уже было по-другому.

Он опять поднялся на своем самолете. И смотрел вниз безо всяких эмоций.

На занятиях в лицее и на вечеринках он часто оказывался один, потому что слишком много времени у него уходило на прощания. А он никому не мог рассказать об этой игре. В какой-то степени это было удобно. Потому что когда его спрашивали: «А что это за тобой только папа всегда приходит? А мама-то где?» — он обычно не знал, что ответить. Если он говорил «она умерла», его собеседник кривился в непонятной гримасе, словно Александр перевалил на него какую-то тяжелую и весьма вонючую ношу. Проще было ни с кем не общаться. Попросту не иметь друзей.

Ну, по крайней мере не иметь близкого друга.

Так он думал, шагая по парку, пиная ногами комья земли на газоне, переворачивая их так, что зеленая трава оказывалась снизу, а коричневая земля — сверху, а потом обратно. Ему нравился этот переход от зеленого к коричневому, от коричневого опять к зеленому. Но вдруг он заметил странную штуку и замер, оцепенев от удивления.

Сначала ему показалось, что это огородное пугало машет руками и ныряет в один из металлических баков для мусора, расставленных по парку. Потом замотанное в тряпки существо выпрямилось, вытащило из помойки какие-то странные вещи и засунуло их под некое подобие пончо — большой плед, скрепленный крючком под подбородком.

«Что за чучело?» — подумал он, стараясь наблюдать за существом незаметно, чтобы не спугнуть.

Это была старая женщина, одетая в сплошное рванье. На ней были драные туфли, драный плед, дырявые перчатки, черные шерстяные чулки с дырками, сквозь которые просвечивала грязная кожа. На голове у нее было что-то вроде колпака.

Он стоял далеко и не мог видеть, какого цвета у нее глаза. Но в одном он был уверен: это была нищенка.

Его мать боялась нищих. Она специально переходила на другую сторону улицы, лишь бы не встретиться с клошаром, и он чувствовал, как ее рука в его руке дрожит от страха. Он не мог понять почему. Они не выглядели злыми или агрессивными.

Мать. Она вспоминала о нем, когда у нее вдруг образовывалась пауза в нескончаемых пустых хлопотах… Она поворачивалась к нему, словно внезапно вспоминала о его существовании. Начинала тискать его, повторяла: «Деточка моя, солнышко мое, как же я люблю тебя! Ты знаешь, как я тебя люблю, голубчик мой ненаглядный?» — словно пыталась убедить саму себя в правдивости своих слов. Он не отвечал. Еще совсем маленьким он понял, что не стоит обольщаться, она оставит его в покое точно так же, как только что схватила. Как оставляют зонтик в трамвае. Он всегда испытывал дружеское сочувствие к зонтикам, которые все везде забывают.

Мать была искренней и не изображала безупречную Ирис Дюпен лишь в те моменты, когда они встречали на улице нищего. Она прибавляла шагу, шепча при этом Александру: «Нет-нет, не смотри, не надо…» А если он спрашивал, куда она так спешит и чего так боится, она опускалась перед ним на корточки и, глядя прямо в глаза, говорила: «Нет, я не боюсь, но они такие уродливые, такие грязные, такие бедные…»

Прижимала Александра к себе, и он слышал, как бешено колотится ее сердце.

В этот вечер он прошел мимо нищенки, не остановившись, не обернувшись. Он заметил лишь, что она тащила на себе инвалидную коляску, закрепленную на поясе.

На следующий день он вновь увидел ее. Она причесала свои волнистые седые волосы. Закрепила их с двух сторон заколками. Двумя девчачьими заколками, одна с розовым дельфинчиком, другая с голубым. Она сидела в инвалидной коляске, мирно сложив перед собой черные от грязи руки в разноцветных перчатках. Смотрела на прохожих, провожая их взглядом, буквально выворачивая им вслед голову, словно не хотела упустить ни капли зрелища. Умиротворенно улыбалась, подставив морщинистые щеки под случайные лучики солнца.

Он прошел мимо нее и почувствовал, что она очень внимательно его изучает.

На следующий день она снова была на месте, снова сидела на своей каталке, и он прошел мимо нее уже помедленнее. Старушка широко улыбнулась ему, и он успел улыбнуться на ходу в ответ.

На следующий день он подошел к ней. Заранее приготовил две монетки по пятьдесят пенсов, чтобы дать ей. Он хотел увидеть ее глаза. Это была идея фикс, преследующая его с утра: а вдруг у нее синие глаза? Большие синие глаза, прозрачные и глубокие, как чернила в чернильнице.

Он подошел поближе. Остановился на некотором расстоянии. Молча кивнул.

Она, улыбаясь, смотрела на него. Просто молча смотрела.

Он подошел еще ближе, бросил монетки ей на колени, прицелившись поточнее. Она опустила глаза на монетки, взяла их темными пальцами с обломанными ногтями, положила в маленькую коробочку, которую прятала под правой рукой, и вновь посмотрела на него.

Александр отступил на шаг.

У нее были большие синие глаза. Как два глубоких горных озера с картинки в учебнике географии.

— Ты меня боишься, милай?

Она хотела сказать «милый», но произносила «милай», как продавец из газетного киоска возле дома.

— Немножко…

Он не хотел ей врать. Хорохориться, притворяться.

— А ведь я тебе не сделала ничего плохого, милай…

— Да я знаю…

— Но тем не менее я внушаю тебе страх… Потому что я плохо одета…

В ее синих глазах плескалась насмешка. Она достала немного табака из другой коробочки, металлической, которая тоже была где-то под рукой, и стала скручивать себе сигарету.

— А ты не куришь, милай?

Она провела языком по бумажке, не спуская с него глаз.

Глаза у нее и впрямь были синие, но какие-то выцветшие. Как потертые джинсы. Явно они долго служили хозяйке и многое повидали.

— А ты влюблен в кого-нибудь, милай?

Он покраснел.

— Ты уже взрослый. В этом возрасте пора иметь подружку… Как ее зовут?

— А твоя мама с ней знакома?

— Мамы нет.

— Она уехала?

— Она умерла.

Получилось! Он сказал это, смог выговорить. В первый раз. Ему хотелось заорать. Наконец он сказал это!

— Ну прости меня, милай.

— Не за что. Вы же не знали, вот и все.

— Она долго болела?

— Нет…

— А! Несчастный случай, да?

— Что-то вроде…

— Не хочешь говорить об этом?

— Не сейчас.

— Может, еще придешь со мной поболтать…

— У нее тоже были синие глаза…

— Она была несчастная или счастливая?

— Не знаю…

— А… ты не знаешь.

— Думаю, скорее несчастная…

Он порылся в кармане в надежде найти еще мелочь. Нашел еще монетку в пятьдесят пенсов и протянул ей. Она отказалась.

— Нет, милай, оставь себе… Мне приятно было с тобой поболтать.

— А что вы будете есть?

— Не волнуйся, разберусь, милай.

— Ну тогда пока!

— Пока, милай…

Он ушел. Шел, выпрямившись, как палка. Хотел любой ценой казаться выше. Ладно, он не сыграл в свою идиотскую игру, он не сказал ей «прощай», когда уходил, он сказал «пока», но он не хотел прежде всего, чтобы она возомнила себе, что он будет каждый день приходить с ней поболтать. Хорошенького понемножку. Да, он поговорил с ней, но он ничего такого особенного не рассказал. Только то, что его мать умерла. Не важно, что он говорил с ней в первый раз и что ему захотелось плакать, нет ничего стыдного в том, что тебе хочется плакать оттого, что умерла твоя мать. Это святое, повод что надо.

И поскольку он спиной чувствовал взгляд старушки, он обернулся и махнул ей рукой. Должно же у нее быть имя, подумал он перед тем, как влезть в автобус. Должно же у нее быть имя. Он прошел мимо кондуктора, не показав проездной. Ему сделали замечание, он извинился.

Кондуктор не шутил.

А ему, когда он заносил ногу на подножку автобуса, вдруг стало очень, очень страшно, что он больше никогда не увидит ее.

Зоэ бросила на кровать портфель и включила компьютер.

Два письма. От Гаэтана.

Дю Геклен ринулся к ее ногам. Она схватила его за голову, почесала между глазами, погладила всю голову, причитая: «Да-да, я знаю, мой черненький, мой страшненький, я знаю, что ты скучал, но видишь вот, Гаэтан мне пишет письма, и я не могу тобой заниматься… А мама еще не вернулась? Она вот-вот придет, не волнуйся!»

Дю Геклен слушал, прикрыв глаза, песню Зоэ, и в такт качал головой, а когда она оставила его в покое, растянулся возле стола и вытянул лапы, словно наработался на день вперед.

Зоэ скинула пальто и шарф, перешагнула через Дю Геклена и села за компьютер. Сейчас — читать его письма. Медленно, подробно. Не торопясь. Это было ее любовное свидание — каждый день, когда она возвращалась из лицея.

Гаэтан с начала учебного года жил в Нормандии. В городе Мон-Сент-Эньян, в маленьком домике, который дедушка с бабушкой отдали в пользование его матери. Его отправили во второй, предпоследний, класс частной школы. У него не было друзей. Не с кем было попить кофе по возвращении из школы. Он не вписался ни в какую компанию. Не ходил на вечеринки. Не зарегистрировался на Фейсбуке. И, вероятно, сменил фамилию.

«Я теперь даже не знаю, как меня зовут. Чесслово, когда в школе учитель делает перекличку, я всегда торможу, пока не пойму, что Манжен-Дюпюи — это я и есть!»

Зоэ в конце концов стала задумываться, а правильно ли было, что он поменял фамилию. Потому что о его отце, конечно, много писали в газетах, но к концу недели все уже обсуждали другую, не менее ужасную историю.

Но бабушка с дедушкой очень настаивали на смене фамилии. И Гаэтан стал Манжен-Дюпюи. В честь фамильного банка.

В голове у Зоэ Гаэтан никак не увязывался с убийцей тети Ирис. Гаэтан был Гаэтан, ее возлюбленный, тот, кто надувал воздушные шарики в ее сердце. Каждый вечер она записывала в дневник: «Я танцую в лучах солнца, я танцую в лучах солнца, жизнь прекрасна, как блюдо со спагетти!»

Она скотчем приклеила фотографию Гаэтана к ночнику, со стороны компьютера, и читала его письма, поглядывая на фотку. Туда-сюда, туда-сюда. Получался такой мультфильм.

Иногда ей казалось, что он грустит, иногда он выглядел веселым. Иногда он улыбался.

Открылось первое письмо.

«Зоэ, у мамы в постели какой-то чувак… Я пришел из лицея в пять часов, а она в постели с чуваком! Она услышала шум в прихожей и закричала: «Не заходите, я не одна!» Я дико расстроился. Сидел внизу, как дурак. Домитиль вечно нет дома. Интересно, что она там мутит? А Шарль-Анри вкалывает с утра до ночи. Я ни разу не видел этого типа, только его вонючие кроссовки при входе и кожаную куртку на диване. И дома теперь шмонит куревом. Не могу больше. Пропади все пропадом!»

На этом первое письмо заканчивалось. Некоторое время спустя он отослал второе:

«Не нравится он мне. Заранее не нравится. Лысый, очкастый, ну да, он высокого роста и прикинут неплохо, в принципе довольно симпатичный, не злой — но все равно он мне не нравится. Я ужас как волнуюсь за маму, а она злится на меня и орет что-то типа: «Я не должна перед тобой отчитываться!» Вот уж фигушки! Она должна передо мной отчитываться. Как я зол! Ведет себя как пятнадцатилетняя соплячка. Ты знаешь, где она подцепила Лысого? На сайте знакомств! Он ее моложе лет на пять как минимум. Ненавижу его. Никогда к этому не привыкну, клянусь, никогда!»

Зоэ резко выдохнула. «Вот зараза!» — подумала она. Изабель Манжен-Дюпюи трахается с лысым, выловленным на сайте знакомств. Наверное, когда она меняла имя, ей заменили и мозг при этом.

Она попыталась припомнить мать Гаэтана: хрупкая, тощая, бледная тень в ночной рубашке, она бежала за детьми, чтобы поцеловать их на дорогу, а потом внезапно останавливалась, словно забывала, за чем же, собственно, бежит, и спрашивала какие-то бессмысленные, незначащие вещи: «Ты красивая девочка… а ты любишь плавленые сырки "Веселая буренка"?»

Она изменилась. Видимо, оттого, что перестала принимать транквилизаторы. Но дойти до того, чтобы снимать чуваков на сайте знакомств… Некоторые девчонки из класса Зоэ уверяли, что это очень даже клево. Не нужно тратить время на долгие разговоры, «я тебе нравлюсь, ты мне нравишься» — и оба валятся в кровать, потягивая ром с колой. Они ужасали ее тем, что могли прыгнуть в постель с незнакомым парнем. Зоэ с Гаэтаном этого пока не делали. Выжидали.

Она по-прежнему спала со старым свитером, который ей оставил Гаэтан. Только вот запаха в нем уже не осталось. Зоэ ввинчивалась носом в каждую складочку, теребила его и терла — никакого результата, ничем не пахнет. Надо будет перезарядить свитер, когда Гаэтан приедет в Париж.

Она написала ответ. Сказала, что понимает, насколько неприятно знать, что твоя мать подцепила какого-то лысого с сайта знакомств, что он не одинок, у многих проблемы, вот у одной девочки из класса Зоэ две мамы, и они обе хотят прийти на родительское собрание, а девочка эта, ее зовут Ноэми, вовсе не хочет, чтобы вся школа знала, что у нее две мамы. Она сказала это по секрету только Зоэ, потому что знала, что у Зоэ траблы из-за отца. Они обещали друг другу, что встретятся, когда будут сорокалетними старухами, и, попивая красное винцо, скажут друг другу: «Мы были не такими, как наши родители. Мы не ударили в грязь лицом».

«Но две мамы — это и впрямь облом, — писала Зоэ, — как и твой Лысый со своими вонючими кроссовками. Кстати, я сегодня, когда шла из школы, видела новых хозяев той квартиры, где вы жили. Странно так видеть у тебя чужих людей…»

Она ни разу не была в гостях у Гаэтана. Его родители запрещали детям приводить гостей. Они встречались в подвале у Пола Мерсона. Там и случился их первый поцелуй.

Когда она обнаружила, что в квартиру Гаэтана въезжают новые жильцы, она заглянула в лестничный пролет и увидела двух мужчин — одному было лет сорок, другой постарше. Они обсуждали расстановку мебели. Явно не сходились во мнениях, спорили, ругались. «Раз это спальня, поставим там нашу кровать, и больше ни слова об этом!» — сказал молодой.

«Нашу кровать!» Эти двое спали в одной кровати.

«Представляешь, кто теперь у вас живет? Парочка голубых. Старый и чуть помоложе. Ив Леже и Мануэль Лопес. Так написано на домофоне. Они все перекрасили, все переделали, старик говорил о своем рабочем кабинете, а тот, что помоложе, — о спортивном зале. Интересно, где они работают? Как ты думаешь? Давай отгадывать на спор!»

Она хотела его как-то отвлечь, перевести мысли на другую тему.

«А ванденброковскую квартиру тоже уже купили. Пожилая пара, все из себя такие расприличные. Мсье и мадам Буассон. За те же деньги они могли бы называться Путассон, глаза у них абсолютно рыбьи. У них двое сыновей, которые приходят по воскресеньям к ним в гости. Яйцеголовые, это мне Ифигения сказала, оба прям такие ученые. Видел бы ты, как Ифигения смешно таращила глаза, когда это рассказывала! Яйцеголовые очкарики в застегнутых на все пуговицы рубашках под пуловером с треугольным вырезом, с прилизанными волосами. Одеты всегда похоже, словно близнецы. С одинаковыми черными зонтиками. Как Смиты в «Матрице». Поднимаются по лестнице, высоко поднимая колени.

Они никогда не пользуются лифтом. Папаша глядит сурово, и рот у него как застежка-«молния», а мамаше словно никогда в жизни и пукнуть не приходилось! Помнишь, как мадам Ван ден Брок заводила свои оперные арии и по всей лестнице неслась музыка? Так вот этому всему конец, теперь у нас тишина и покой — разве что окажется, что наши голубые на досуге любят танцевать танго!»

Если ей не удастся вызвать у него улыбку этой галереей портретов — литературная слава ей не светит. Зоэ обожала наблюдать и подмечать всякие яркие детали из жизни. Как Виктор Гюго. Она очень любила Виктора Гюго. И Александра Дюма. «Ах! Ах! — произнес он на бразильском языке, которого не знал». Она умирала со смеху от этой фразы. Рассказала ее Гаэтану, но он не смеялся.

Она была разочарована.

Она поставила When the rain begins to fall Джанет Джексон, выкрутила звук на полную мощность и начала танцевать — она всегда так делала, в радости и в горе, стремясь забыться или, наоборот, ликуя. Она прыгала и вихлялась, пока совсем не вспотела — так, что колготки приклеились к ногам. Она сорвала с себя тесный эластик, вопя при этом: «You’ve got to have a dream to just hold on» — и посылая воздушные поцелуи далекому Гаэтану. Он был ее солнцем, ее радугой, ее rainbow in the sky, the sunshine in her life! «And I will catch you if you fall…»

Под конец письма Зоэ спросила Гаэтана, когда он собирается в Париж, и назначила ему свидание в чате. Не проблема, он может жить у нее. А мать его пусть там воркует со своим Лысым. Тут она решила, что ляпнула лишнее, и стерла последнюю фразу. Подписала: «Твоя возлюбленная».

Нажала на кнопку «Отправить» и услышала, как хлопнула входная дверь. Мама пришла.

Дю Геклен вскочил одним прыжком и ринулся на Жозефину, едва не сбив ее с ног: чтобы удержаться, ей пришлось опереться о стену Зоэ расхохоталась.

— До чего же тебя любит этот пес! Как дела, мамусь?

— Сил моих больше нету таскаться в библиотеку, да и вообще как-то не по возрасту! И вот что я тебе еще скажу: достал меня этот двенадцатый век!

— Но ты ведь все равно будешь защищать диссертацию?.. — обеспокоенно спросила Зоэ.

— Ну конечно! Ты глупая, что ли? Ой, а ты видела? На четвертом этаже новые жильцы!

— Да. Семейная пара геев.

— Откуда ты знаешь?

— Я сунула нос в квартиру, там только одна кровать!

— Пара голубых в квартире Лефлок-Пиньеля! Вот ирония судьбы!

— Сделать тебе сегодня на ужин макароны с лососем?

— С удовольствием. Устала как собака.

— Пойду поищу рецепт в черной тетрадке…

— Ты что, его наизусть не знаешь?

— Знаю. Но люблю все же перечитывать, чтобы быть уверенной, что ничего не забыла… Не дай бог я ее потеряю. — Зоэ нахмурилась и тяжело вздохнула. — Без нее вообще как без рук, вся моя жизнь в этой тетради.

Жозефина улыбнулась и подумала: «Ну, малыш, твоя жизнь еще только началась».

В черной тетрадке Зоэ не просто записывала кулинарные рецепты: она скрупулезно помечала, кто ей их дал и при каких обстоятельствах. Она записывала и внезапно пришедшие в голову мысли, новые ощущения или эмоции. Это ее утешало в трудную минуту.

Некоторые секреты она могла доверить только своей тетрадке.

«Мама думает, что опять справится со всем сама, потому что уже один раз так сделала, но тогда она оказалась в тупике. Ей одной тяжело, нужен кто-то, на кого можно было бы опереться. Она слишком хрупкая. И жизнь у нее была нелегкая… Здорово ее жизнь потрепала, выжгла что-то в душе. Я не все знаю, но что-то я знаю точно. И я должна вытащить из нее все горе, выпить эту чашу до дна. Я не только за себя в ответе. Потому что если я брошу сейчас маму, ей конец».

Обычная толстая черная тетрадь. На обложку она приклеила фотографии мамы, папы, Гортензии, Гаэтана, своей подружки Эммы и пса Дю Геклена, добавила виньетки и цветочки, бисеринки и пайетки, нарисовала солнышко, смеющуюся луну, добавила вырезанные из открыток силуэт Монблана и тропический пляж с пальмами.

Рецепт «Спагетти с лососем» сопровождался примечанием: «Мне его дал Джузеппе, мамин приятель. Он тоже историк, изучает Средние века, как и мама. Он умеет петь неаполитанские песни, вращая белками глаз. Не знаю, как уж у него получается, но видно только белки, без зрачков. Еще он показывает волшебные фокусы. Он очень хорошо говорит по-французски. Мне он сказал, что хотел бы иметь такую дочку, как я, потому что у него рождаются одни мальчики. Мне кажется, он влюблен в маму, но она это отрицает. С начала учебного года он часто к нам приходит, когда приезжает в Париж. Как-то после ужина, когда я приготовила запеканку с цикорием, он дал мне рецепт этих макарон, чтобы отблагодарить за вкусную запеканку. Он особо отметил, что это семейная тайна, что этот рецепт дала ему его мать Джузеппина. Так по-итальянски звучит имя Жозефина, и тут он со значением посмотрел на маму. Он очень интересный мужчина, носит рубашки с вышитыми инициалами и разноцветные кашемировые свитера. У него очень красивые серо-голубые глаза. Он итальянец-итальянец, это сразу бросается в глаза. Во всем, что касается макарон, он отличается редкой скрупулезностью: сколько их варить, как часто помешивать, сколько добавить в воду оливкового масла и крупной соли. Он говорит не «соль», а «сол, атоrе». Первый раз, когда я решила приготовить макароны по его рецепту, я уронила лосося на пол, и все сожрал Дю Геклен! Я была вне себя».

Они только приступили к дегустации макарон с лососем, как в дверь позвонили.

Это была Ифигения.

Отдуваясь, плюхнулась на стул, предложенный Жозефиной, пригладила ладонью волосы, непонятно, впрочем, зачем, потому что они тут же вновь поднялись колосистой красно-синей нивой. Ифигения часто меняла цвет волос, а последнее время к тому же выбирала все более смелые оттенки.

— Я на минуточку, мадам Кортес. У меня малыши одни сидят в привратницкой, и потом вы сейчас ужинаете… Но я обязательно должна вам сказать. Я получила письмо от управдома. Он хочет выселить меня из привратницкой!

— Как это? Он не имеет права! Дай мне немного соли, Зоэ, пожалуйста.

— Что, недосолила? Я вроде все делала, как Джузеппе мне сказал.

Ифигения явно не на шутку разнервничалась:

— А вот и есть у него все права! С тех пор как вы там все так красиво отремонтировали, появились завистники. Одна такая вот на нее зарится. Я знаю точно, как почуяла неладное, сразу навела справки. Она вроде бы гораздо шикарнее, чем я: одевается модно и носит ожерелье из речного жемчуга — а в нашем доме некоторые мной типа недовольны. Что им надо, не пойму? Чтобы я говорила на латыни и греческом и давала уроки хороших манер? А что, консьержка обязана быть из благородных?

Она встряхнула головой и в порыве возмущения протрубила губами, как ненастроенный кларнет.

— А вы знаете, кто здесь мутит воду?

— Да все подряд, мадам Кортес! У всех словно шило в заднице… Тут я недавно играла с детишками и переоделась в Обеликса, сделала из трусиков уши-крылья, на голову кастрюлю надела вместо шлема, а тут мадам Пинарелли стучится в дверь. Было девять вечера, это мое свободное время, моя личная жизнь, можно сказать, девять вечера! Я как ей открыла, так она тут же свой змеиный язык проглотила! А потом сказала: «Я поражена этим зрелищем, Ифигения!» Поражена она! Я вот, например, ее не зову Элиана, а называю честь по чести — мадам Пинарелли! И не спрашиваю ее, почему ее пятидесятилетний сынуля до сих пор живет с ней!

— Хорошо, я позвоню управдому… Завтра, обещаю вам…

— Вот ведь незадача, мадам Кортес… управдом-то этот… Я боюсь, что он…

Она покрутила пальцем в воздухе.

— Крутит, — догадалась Жозефина. — С кем?

— Да вот как раз с той, что нацелилась на привратницкую. Я уверена! Мне подсказывает шестое чувство. И еще оно подсказывает мне, что я в опасности, что я им мешаю.

— Я подумаю, что тут можно сделать, Ифигения, и буду держать вас в курсе дела, обещаю!

— С вами он будет действовать осмотрительно, мадам Кортес. Он должен вас выслушать. Во-первых, потому что вы личность, а во-вторых, после того, что случилось с вашей сестрой, — она опять выдала коронный трубно-фыркающий звук, — он не посмеет вас расстраивать.

— А вы говорили об этом с мсье Сандозом? — спросила Зоэ, которая мечтала поженить мсье Сандоза и Ифигению.

Ей было обидно за него, столько времени вздыхает напрасно! Зоэ часто встречала мсье Сандоза у входа. Или в привратницкой. Он держался с достоинством, только глаза были грустные. Вечно в белом дождевике, вне зависимости от погоды. И лицо бледное, даже слегка сероватое. Зоэ показалось, что этот человек похож на потухший очаг. И зажечь его вряд ли удастся с одной спички. А еще он всегда немного горбится. Словно хочет казаться незаметным. Невидимым и прозрачным.

— Нет. С какой стати я буду с ним об этом говорить? Что за глупости?

— Ну я уж не знаю… Одна голова хорошо, а две лучше… А потом, у него все же жизненный опыт! Он мне рассказывал какие-то истории из жизни. Из жизни до того, как он получил испытание, которое едва его не убило…

— Да что ты? — машинально спросила Ифигения: рассказы Зоэ явно ее не заинтересовали.

— Он даже в кино работал в свое время. Может рассказать вам про кучу разных звезд. Он всех их знал… Начал подрабатывать еще мальчиком на съемках, в то время в Париже много снимали. Сначала мальчик на побегушках, потом мастер на все руки. У него небось до сих нор связи остались.

— Но я-то не звезда, я консьержка. Он ведь не большой знаток консьержек, а?

— Кто знает… — таинственно вздохнула Зоэ.

— Я всегда как-то одна справлялась, с какой стати мне сейчас спариваться с кем-то, когда на мое место метят! — прошипела Ифигения. — И к тому же знаете что? Он приврал про свой возраст. Тут как-то вечером у него из кармана выпали документы, я подняла и заглянула краем глаза в паспорт. Ну и вот! Пять лет себе убавил! Не шестьдесят ему, а шестьдесят пять. Если я хорошо посчитала. Выгоду ищет, как получше пристроиться. Кстати сказать, мужчины вообще только и знают, что устраивать проблемы, поверь уж мне, малютка Зоэ. Избегай их, если в тебе есть хоть толика здравого смысла…

— Когда делишься с кем-то бедами и радостями, жизнь не так печальна, — возразила Зоэ, думая о потухшем камине мсье Сандоза.

Ифигения встала, подняла тюбик губной помады и конфеты, выпавшие из кармана, и ушла, невесело протрубив на прощание ненастроенным кларнетом и приговаривая по дороге: «Влюблен, мало ли кто влюблен, а толку-то?..»

Зоэ и Жозефина услышали, как хлопнула дверь.

— Ну вот, ты у нас опять переквалифицировалась в сестру милосердия, — улыбнулась Зоэ.

— Сестра милосердия падает от усталости и обо всем этом подумает завтра. Ты во сколько встаешь?

Жозиана проскользнула в гостиную: ее Младшенький был там. Она только вернулась из универмага и тащила за собой полную тележку. В нее были нагружены спелые фрукты, сверкающая рыба, ярко-зеленый салат, свежие овощи, ножка молочного ягненка, новые губки и мочалки, флаконы с моющими средствами, бутылки минералки, пакеты с апельсиновым соком.

Она застыла, наблюдая за сыном. Есть от чего расстроиться: как всегда, сидит за столом, на коленях книжка. Одет как английский школьник: штаны из серой фланели, темно-синий блейзер, белая рубашка, галстук в зелено-голубую полоску, черные кроссовки. Солидный маленький господинчик. Он был погружен в чтение и едва поднял на нее глаза, когда она вошла.

— Младшенький…

— Да, мать…

— А где Глэдис?

Глэдис была новой домработницей. Стройная, высокая девушка с острова Маврикий, она протирала пыль, ритмично двигая бедрами под музыку с компакт-диска, который она приносила с собой. Хотя она была медлительной и рассеянной, даже, можно сказать, разболтанной, зато любила детей. И Бога. Она начала читать Младшенькому Библию и одергивала его, когда он говорил «маленький Иисус». «Великий! Нужно говорить великий Иисус. Иисус великий, он Бог, он твой Бог, и ты должен каждый день воздавать ему хвалы. Аллилуйя! Бог наш пастырь, он ведет нас на пышные пастбища счастья». Младшенький, казалось, с удовольствием слушал Глэдис, и Жозиана почувствовала облегчение: наконец им попалась няня, которая ему подходит.

— Ушла…

— Как ушла? Ушла в магазин, ушла отправить письмо на почту, ушла купить «Лего»?..

Услышав слово «Лего», Младшенький пожал плечами.

— Для кого «Лего»-то? Ты что, в твоем возрасте играешь в «Лего»?

— Младшенький! — завопила Жозиана. — Слышишь, хватит этих… ну… как его…

— Глумлений. Да, ты права, мать, я проявил неуважение… Прошу извинить меня.

— И КОНЧАЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ «МАТЬ»! Я ТЕБЕ МАМА, А НИКАКАЯ НЕ «МАТЬ»!

Он вновь погрузился в чтение, и Жозиана обессиленно рухнула на пуфик из черной кожи, сцепив руки и потрясая ими, как кадилом, не в силах постигнуть случившееся. «Боже мой! Боже мой! Ну что я Тебе сделала, что Ты решил послать мне этого… этого…» У нее не находилось слов, чтобы охарактеризовать Младшенького. В конце концов она с усилием справилась с собой и спросила:

— Так куда же ушла Глэдис?

— Она заявила, что складывает с себя обязанности няни. Не может больше со мной. Утверждает, что не получается совмещать уборку с чтением мне вслух «Характеров» Лабрюйера. Еще она утверждает, что эта книга написана мертвецом, трупом, что не нужно беспокоить мертвых, и мы с ней здорово повздорили на этот счет.

— Ушла… — повторила Жозиана, откинувшись назад на пуфе. — Но это невозможно, Младшенький. Это шестая за шесть месяцев.

— Для ровного счета. Это весьма показательно. Таким образом, мы нанимаем ежемесячных служанок.

— Но что ты ей такого сделал? Вроде она к нам привыкла, приспособилась?

— Да у нее аллергия на старину Лабрюйера. Она утверждает, что ничего не понимает, что он вообще не по-французски пишет. Что черви из его истлевшего трупа приползут сюда, чтобы поиздеваться над нами. И она просила меня вернуться сюда, в наше время, и тогда, чтобы доставить ей удовольствие и одновременно найти достойное занятие, я попросил ее подыскать мне пару нормальных мужских ботинок на мой размер, а то эти кроссовки спринтера никак не подходят к моему костюму. Она стала утверждать, что это невозможно… а поскольку я настаивал, она с холодной яростью сняла передник и сложила его, как складывают оружие. Ну, я был вынужден учиться читать сам, и, думаю, у меня получилось. Складывая звуки и слоги, а потом слова в словосочетания, все не так сложно…

— Боже мой! Боже мой! — застонала Жозиана. — Что же с тобой делать?! Ты отдаешь себе отчет, Младшенький: тебе всего два года. Не четырнадцать, нет.

— Ну, ты можешь считать годы как для семейства псовых, год за семь. Умножь мои два года на семь, и получится как раз четырнадцать… В конце концов, я вовсе не хуже собаки. — И заметив, что мать готова выйти из себя, участливо добавил: — Не беспокойся, милая мать, я малый не промах, в жизни не пропаду, даже и волноваться не о чем. Что ты купила вкусного? Свежие овощи и сочное манго так и благоухают.

Жозиана, казалось, не слышала его слов. Она бесконечно прокручивала в голове один и тот же сюжет: «Годы, долгие годы я мечтала о ребенке, долгие месяцы ждала его, надеялась, бегала по врачам, и тот день, когда я узнала, что у меня будет ребенок, был самым счастливым в моей жизни…»

Она вспомнила, как шла по двору особняка, где размещался офис фирмы Марселя, чтобы зайти в подсобку к своей подруге Жинетт и сообщить ей добрую весть, как боялась поскользнуться или оступиться и разбить хрупкое яйцо у себя в животе, как они с Марселем воссоединились, коленопреклоненные, перед лицом божественного ребенка. Она мечтала об этом ребенке, мечтала, как будет менять ему голубенькие ползунки, целовать розовые пяточки, смотреть, как он делает первые неуверенные шаги, пытаться разобрать первые смешные слова, помогать чертить первые корявые буквы, она мечтала получать ко Дню матери письма с ошибками и кривыми строчками, с по-детски построенными фразами, до того трогательными своей неуклюжестью, что сердце тает перед этим начертанным цветными фломастерами пожеланием «С празникам мама».

Мечтала.

Мечтала еще водить его в парк Монсо, привязывать ему к запястью жирафа на колесиках и смотреть, как он тянет своего жирафа по белому гравию аллеи, а красные листья кленов, кружась, летят на землю. Мечтала, как он перепачкается шоколадом, а она будет вытирать ему пухлые щечки, ворча: «Ну кто это так извозюкался, солнышко мое?» — и потом прижимать к себе, счастливая, такая счастливая, что может держать его на теплой материнской груди и укачивать, поругивая при этом, потому что она не умела баюкать, не ворча. Мечтала привести его первый раз в школу, втихомолку всхлипывая, передать его учительнице, подсматривать за ним с улицы в окно и незаметно подавать рукой знак: все в порядке, все образуется, мечтала бояться, что он расплачется, когда она уйдет и оставит его в школе одного, мечтала учить его раскрашивать картинки, качаться на качелях, кормить уточек хлебом, петь дурацкие считалки типа «Дождик-дождик, пуще, дам тебе гущи», и они оба смеялись бы, потому что он произносил бы «пуссе, гуссе».

Мечтала…

Мечтала делать все постепенно и последовательно, ничего не упуская, неспешно и нежно взрослеть вместе с ним, идти по жизни рука об руку…

Мечтала иметь такого же ребенка, как все другие дети.

А родился у нее вундеркинд, который в два года учится читать, расшифровывая «Характеры» Лабрюйера. И кстати, что такое этот бином?

Она подняла глаза на сына, внимательно посмотрела на него. Он уже закрыл книгу и смотрел на нее спокойно и доброжелательно. Она вздохнула: «Ох, Младшенький!» — и погладила связку порея, торчащую из тележки.

— Давай взглянем правде в глаза и честно скажем, милая мать, я не обычный ребенок, и к тому же я отказываюсь вести себя так же, как эти придурки, с которыми ты заставляешь меня общаться в парке… Которые писают в штанишки и плачут, когда у них отнимут сосочку.

— Ты что же, не можешь сделать над собой усилие и вести себя, как все дети твоего возраста, хотя бы на людях?

— Тебе стыдно за меня? — спросил Младшенький и густо покраснел.

— Нет… не то чтобы стыдно, как-то не по себе… Хочется быть просто обычной матерью, как все, а ты не можешь мне в этом помочь. Тут недавно, когда мы выходили из дома, ты крикнул консьержке: «Привет, коряга!» — и она чуть не проглотила свою вставную челюсть.

Младшенький разразился смехом и довольно почесал бока.

— Не нравится мне эта женщина, она так противно меня разглядывает…

— Да, но мне пришлось ей сказать, что ты имел в виду каляка-маляка, картинка в подъезде. Она странно посмотрела на тебя и сказала, что ты довольно-таки преждевременный ребенок для своего возраста.

— Она имела в виду преждевременно развитый, думаю.

— Может быть, Младшенький. Хотя если бы ты меня любил, ты попытался бы вести себя так, чтобы я каждую секунду своей жизни не тряслась бы в тревоге, что ты еще можешь выкинуть.

Младшенький обещал постараться.

И Жозиана безрадостно вздохнула.

В этот день они пошли в парк Монсо. Младшенький согласился на одежду, подходящую для его возраста, которую приготовила ему для прогулки мать: теплый комбинезончик и курточка-пуховик, — но категорически отверг коляску. Он старался идти широким шагом, чтобы сформировать свод стопы и развить аддукторы — так он называл мышцы под коленками.

Они вошли в парк, как полагается, без проблем. Миновали тяжелую черную решетку, пошли по аллее, блаженно улыбаясь. Жозиана села на скамейку, протянула Младшенькому мячик. Он безропотно принял его, кинул вперед, и мяч упал к ногам маленького мальчика, по виду ровесника Младшенького. Мальчика звали Эмиль, Жозиана часто видела его в парке с мамой, прелестной женщиной, которая при встрече широко улыбалась Жозиане. Жозиана надеялась, что получится с ней подружиться.

Мальчики некоторое время поиграли вместе, но Младшенький играл… как бы это сказать… несколько рассеянно. Видно было, что он с трудом сдерживает раздражение. Он кидал мяч Эмилю, который через раз спотыкался, пытаясь его отбить или поймать, ничего у бедняги не получалось. «Вот же увалень», — пробурчал Младшенький. К счастью, мама Эмиля ничего не услышала. Она с нежностью смотрела на мальчиков.

— До чего они милые, такие трогательные! И хорошо вместе играют…

Жозефина кивнула, радуясь, что она, как нормальная мать, произвела на свет нормального сына, который играет со сверстником в нормальную игру. Было ясно и тепло, колонны греческого храма словно светились изнутри прозрачным светом, белым светом разогретого зимним солнцем камня, березы, буки и орешник качали последними листиками, которые еще пощадила изморозь. Ливанский кедр, могучий гигант, царил над парком, неколебимый и равнодушный к порывам ветра. Повсюду были разбиты аккуратные газоны, глаз отдыхал на их радостной зелени.

Жозиана расстегнула верхнюю пуговицу пальто, ее переполняло счастье. Наступил час полдника, и она достала из сумки пакет с пирожками и бутылочку с соком. Как все нормальные матери. «Как все нормальные матери!» — ликовала она, ковыряя белый гравий аллеи носком туфли.

И вот тут-то мать Эмиля добавила:

— Как вы смотрите на то, чтобы ваш маленький Марсель пришел сегодня после обеда поиграть с Эмилем к нам домой? Мы живем здесь неподалеку, можем воспользоваться этим, чтобы попить чаю и поболтать…

Жозиана почувствовала себя на верху блаженства. Она словно парила в воздухе, стараясь уцепиться за кармин клена, за зелень лужайки, чтобы не взмыть в небо от избытка чувств. Наконец-то у нее появится подруга! Мамаша, с которой можно будет обмениваться кулинарными рецептами, советоваться насчет лекарств для прорезывания зубов, лечения детских болезней и диатеза, обсуждать близлежащие ясли, детские сады и школы. Она едва не замурлыкала от удовольствия. Она нашла решение, нашла средство от своих материнских терзаний: если попросить Младшенького изображать младенца несколько часов в день, эти несколько часов она будет его выгуливать, демонстрировать людям, сморкать ему носик, сюсюкать с ним, то тогда в остальное время она спокойно даст ему возможность изучать книги, исторические труды, пособия по математике — в общем, все, что он хочет. Это, в конце концов, не так уж трудно, просто каждый из них должен быть готов на какие-то уступки.

Она представила себе долгие посиделки с новой подругой — детишки играют, мамочки обмениваются душевными откровениями… Одиночество превратится в далекое и забытое воспоминание. И кто знает, вконец осмелела она, может быть, удастся организовать семейный ужин. «Выходить куда-то вместе. В театр, в кино. Может, даже играть пара на пару в канасту. Это бы нас сблизило. У нас с Марселем не так много друзей. Он целыми днями работает. В его-то возрасте! Пора ему уже поберечь себя… Почти шестьдесят девять лет! Не резон уже изнурять себя и работать не покладая рук, как раб на галерах».

Младшенький услышал предложение матери Эмиля и, застыв в довольно неуклюжей позе — зад отклячен, кулаки в бока, лицо перекошено от мысли об ожидающей его муке, напряженно ждал ответа Жозианы, рассчитывая, что она откажется. Ни в каком случае он не согласен проводить время с этим недоумком, закованным в памперс, который не способен даже по мячу попасть! Он так стоял, раскачиваясь как маятник, побагровев от гнева, и не обращал внимания на назойливого карлика, который во что бы то ни стало хотел играть и, смешно раскачиваясь, кинул ему мяч. Но когда он услышал, что мать ответила: «Да, конечно, это будет просто замечательно, они так прекрасно играют вместе», — он так саданул ногой по мячу, что едва не снес голову бедному Эмилю: малыш как подкошенный упал на гравий.

Мать вскочила, заверещав, схватила на руки ребенка и осыпала Младшенького проклятиями. Она обозвала его малолетним преступником, коварным негодяем, убийцей, фашистом в ползунках и умчалась, унося своего контуженного Эмиля подальше от подлого обидчика.

Тогда Жозиана подобрала мячик, жирафа на колесиках, пакет с шоколадками и бутылочку с апельсиновым соком, после чего удалилась из парка, кинув прощальный взгляд на зеленые газоны, на маленький каменный храм, на алый клен, на белые дорожки — так говорят прощай потерянному раю.

Она не удостаивала сына ни единым словом и шагала вперед с видом разгневанной королевы-матери.

Разъяренный Младшенький семенил за ней, бурча, что, видимо, никому нельзя доверять, что он заставил себя принять эту игру, чтобы сделать матери приятное, но ни при каких обстоятельствах он не согласится часами сидеть с невеждой, назойливым дурачком, который даже не сумел понять, что докучает человеку! Разумный парнишка сразу бы понял, что он ввязался в это мероприятие только для приличия. И не приставал бы. Добровольно бы оставил в покое мячик и не стал бы тревожить Младшенького в его чудесном одиночестве на лоне природы. «Я знаю, что в мире достаточно дураков, — вздохнул Младшенький, — и что необходимо приспосабливаться к жестокой реальности, но уж больно противен мне этот Эмиль. Пусть она найдет мне какого-нибудь математика или физика, который делает ракеты. Я буду учить про квадратные корни и центробежную силу. Я все это знал когда-то, надо только освежить в памяти».

Они почти дошли до дома, когда на дороге им попался журнальный киоск и Младшенький заметил на витрине под пластиковой обложкой журнала компас. Он остановился и даже слюнку пустил от удовольствия. Настоящий компас! Он не знал почему, но предмет этот показался ему знакомым. Где он уже видел компас? В книжке с картинками? У отца на письменном столе? Или в предыдущей жизни?..

Он ткнул пальцем в журнал, скрывающий в себе драгоценный артефакт, и потребовал:

— Я хочу вон ту штуку!

Жозефина повернулась к нему и знаком велела следовать за ней.

— Хочу компас… Хочу посмотреть, как он устроен.

— Ничего тебе не будет. Ты очень плохо себя вел. Ты эгоистичный и жестокий мальчик.

— Я не эгоистичный и не жестокий. Я любопытный, я хочу учиться, я отказываюсь изображать младенца и хочу знать, как устроен компас…

Жозиана схватила его за руку и поволокла к двери парадного. Младшенький напрягся и, упираясь кроссовками в асфальт, пытался затормозить. Мать в итоге схватила его под мышку, зашвырнула в лифт, в прихожей дала ему две хлесткие пощечины и втолкнула в комнату, закрыв за ним дверь на ключ.

Младшенький рычал и молотил кулаками в дверь.

— Ненавижу женщин! Все они глупые и тщеславные кокетки, которые думают только о своем удовольствии и используют нас, мужчин. Когда вырасту, стану гомосексуалистом!

Жозиана заткнула уши и ушла плакать в кухню.

Она плакала долго, плакала взахлеб, горючими слезами, оплакивая свою утраченную мечту о счастливом материнстве. Пыталась утешать себя, уговаривать: мол, все матери желают идеального ребенка, такого, как желает их сердце, а небеса посылают нам такого, какой есть, и надо с ним как-то научиться понимать друг друга. Повезет — и будет у тебя прелестный маленький Эмиль, а коли ты невезучий, приспосабливайся как можешь.

Она решила освободить сына. Открыла дверь, зашла в его комнату.

Он лежал на ковре в куче смятой и пыльной уличной одежды. Он так кричал, так бушевал, так бурно ломился в дверь, что свалился от усталости и спал — так спят храбрецы, сражавшиеся три дня и три ночи. Рыжие кудри разлохматились и спутались, лоб, щеки и шея пошли красными пятнами — след недавней ярости. Легкий храп доносился из открытого рта с пламенеющими деснами. Поверженный Геракл, уснувший на земле, распаренный от гнева и ярости.

Она присела рядом. Долго смотрела на спящего мальчика. Подумала: «Когда он спит, он малыш, это мой малыш, мой сыночек». Смотрела, смотрела, потом приподняла его, зажала между колен, потрепала по кудрям, как обезьянка, ищущая вшей в голове у детеныша, покачала, мурлыкая: «Робин Бобин Барабек скушал сорок человек, и корову, и быка, и кривого мясника… а потом и говорит: у меня живот болит».

Младшенький приоткрыл один глаз и объявил песенку идиотской.

— Почему же он такой глупый и неумеренный? Ясно же было, что живот заболит! И вообще так не бывает, люди столько не едят! — спросонья пробормотал он.

— Спи, малыш, спи… Мамочка с тобой, она тебя любит.

Он заурчал от счастья и уперся обеими руками и головой в мамин живот, а она обняла его со слезами на глазах. Так они сидели в полутьме комнаты; она опять что-то напевала себе под нос.

— Мам…

Жозиана вздрогнула от ласкового слова и крепче сжала объятия.

— Мам, ты знаешь, почему Лабрюйер написал «Характеры»?

— Нет, любимая моя крошечка, но ты ведь мне расскажешь?

Он, по-прежнему зарывшись в ее теплый живот, объяснил вполголоса:

— Ну вот, понимаешь ли, он очень любил одну девочку, у которой отец работал в типографии, его фамилия была Мишалле. Лабрюйер любил ее чистой любовью. Она наполняла его душу красотой и счастьем. Однажды он задумался — как же малышка будет выходить замуж, ведь у нее совсем нет наследства. И тогда он пришел к ее отцу, мсье Мишалле, и дал ему рукопись «Характеров», над которой он работал много лет. Он сказал ему: «Держите, друг мой, издайте этот труд, а если удастся выручить за него деньги, пусть они пойдут на наследство вашей дочери». Мишалле так и сделал, и в итоге мадемуазель Мишалле удачно вышла замуж. Правда, это замечательно, да, мам?

— Да, сынок, замечательно. Расскажи мне еще про Лабрюйера. Он кажется мне очень хорошим человеком…

— Прежде всего нужно его прочесть, знаешь… Когда я научусь бегло читать, стану читать тебе вслух. Нам больше не нужно будет ходить в парк, будем сидеть с тобой вдвоем, и я заполню твою голову множеством прекрасных, интересных вещей… Потому что я собираюсь учить греческий и латынь, чтобы читать Софокла и Цицерона в подлиннике. — Он насупил брови, призадумался на мгновение и добавил: — Мам, а с какой стати ты так гневалась недавно? Ты что, не видела, что этот мальчуган глуп и назойлив?

Жозиана захватила пальцами рыжую прядь и принялась крутить между пальцами, точно нитку пряжи при вязании.

— Понимаешь, мне хотелось бы, чтобы ты был таким, как все, как все мальчики твоего возраста… Мне не нужен гений, мне нужен мой двухлетний сыночек.

Младшенький помолчал, подумал, а потом сказал:

— Не понимаю. Я тебя от стольких хлопот избавляю тем, что сам занимаюсь своим образованием… Я-то думал, ты будешь мной гордиться… Знаешь, ты меня очень огорчаешь тем, что не можешь принять меня таким, какой я есть… Ты видишь во мне только мою необычность, странность, но неужели ты не замечаешь, как я люблю тебя, как хочу тебе понравиться? Не резон злиться на меня только потому, что я не такой, как все…

Жозиана разрыдалась и осыпала его градом мокрых от слез поцелуев.

— Ну прости меня, малыш, прости… Давай попробуем почаще устраивать себе вот такие чудесные моменты, когда наши сердца тянутся друг к другу, когда я чувствую, что ты мой родной, мой сыночек, и тогда я не стану навязывать тебе всяких глупых Эмилей.

Он, зевнув, спросил ее: «Обещаешь?» — и когда она прошептала: «Обещаю», немедленно провалился, как камушек, в крепкий, богатырский сон.

Вечером, когда Марсель Гробз скользнул в супружеское ложе, нашаривая толстыми пальцами, покрытыми рыжей шерстью, нежное тело подруги, Жозиана оттолкнула его, сказав:

— Надо поговорить.

— О чем? — спросил он, скривившись.

Он весь долгий рабочий день провел, ожидая тот сладкий миг, когда он взгромоздится на Жозиану и проникнет в нее нежно, неспешно и мощно, нашептывая любимой на ухо всякие ласковые словечки, которые он напридумывал между подписыванием контрактов, проверкой ведомостей, беседой с китайским поставщиком и спором с представителем мебельной фирмы, не желающим скинуть цену.

— О сыне твоем. Я тут застукала его за чтением «Характеров» Лабрюйера.

— Сыночек мой золотой! Ох, как же я его люблю! Ох, как же я горд! Сынок, плоть от плоти моей, ох, далеко пойдет мой ненаглядный, вот увидишь!

— Это еще не все! После того как он мне рассказал биографию Лабрюйера, он заключил, что желает выучить латынь и греческий, чтобы читать классиков в подлиннике.

Марсель Гробз, преисполненный ликования, почесывал пузо.

— Ну и правильно! Мой сын, сразу видно. Если бы кто-то меня немного подтолкнул, я бы, может, тоже выучил латынь, греческий и знал бы все про писателей и гипотенузы.

— Что за бред ты несешь? Ты был нормальным ребенком, и я была нормальным ребенком, но мы произвели на свет монстра!

— Ну нет же! Видишь ли, нас с тобой воспитывали пенделями да тумаками, ценили нас не выше морковной ботвы, а тут вдруг маленький гений… Разве жизнь не прекрасна?

— Да, вот только Глэдис, наша последняя домработница…

Марсель порылся в памяти. Последнее время домработницы менялись с головокружительной быстротой. И оплата была достойная, и условия труда вполне комфортные. Жозиана относилась к девушкам с уважением и сама не брезговала домашней работой, и притом готова была наброситься на любого, употребившего слово «прислуга». Она сама так долго была просто прислугой.

— Собрала вещички! А знаешь почему?

Марсель прыснул, едва сдерживая хохот.

— Нет, — сказал он, лопаясь со смеху.

— Из-за Младшенького. Он хотел, чтобы она ему читала, а она хотела заниматься уборкой.

— По-моему, читать прекрасные образцы изящной словесности гораздо менее утомительно, чем надраивать места общего пользования…

— Ты говоришь прям как он! Когда я с тобой познакомилась, ты говорил «нужник», как все нормальные люди…

— Ну, понимаешь… я читал ему каждый вечер, и это на меня повлияло… Я понимаю этого парня, он жаден до знаний, он любопытен, хочет учиться, не хочет скучать, когда с ним разговаривают. Нужно постоянно его чему-то обучать. И ты должна быть не только мамой, ты должна быть как Пико делла Мирандола.

— Это еще кто? Твой дружок?

Марсель расхохотался, стиснув ее ручищами.

— Кончай мозги компостировать себе и другим, птичка моя. Мы так счастливы втроем, а ты своими вопросами только неприятности накликиваешь…

Жозиана пробормотала что-то неразборчивое, и Марсель воспользовался этим, чтобы положить ей руку на грудь.

— А тебе не кажется, что он какой-то слишком красный? — снова взялась за свое Жозиана, слегка отодвинувшись. — Такое впечатление, что он все время в ярости. Покрасневший от гнева. Я его боюсь… Еще я боюсь, что не поспеваю за его мыслями, боюсь, что он будет меня за это презирать. У меня же нет высшего образования! Я не оканчивала государственный университет болтологии!

— Да Младшенькому глубоко наплевать, он выше этого! Знаешь, что мы сделаем, мусечка, мы наймем для него персонального преподавателя. Нянька этому парню не нужна, его надо с ложечки кормить свежими знаниями, учить его географии, латыни и греческому, учить, почему Земля вертится, почему она круглая и почему до сих пор не затерялась в бескрайних просторах космоса. Он просит, чтобы его научили пользоваться линейкой и компасом, применять правило буравчика и извлекать квадратные корни…

— А почему, кстати, говорят «квадратные корни»? Ведь, они не квадратные и совершенно не корни! Нет, мой волчище, с появлением наставника я почувствую себя еще более брошенной. Еще большей невеждой…

— Нет же! И потом, ты тоже научишься всяким замечательным штукам… Ты будешь присутствовать на занятиях и сама начнешь охать и ахать, аж рот раскроешь от удивления, как все это здорово и какие это тебе открывает горизонты…

— Несчастная моя голова, — вздохнула Жозиана, — совсем бедненько она обставлена. Ничему-то меня не учили. Понимаешь, о чем я тебе говорю, волчище, самая большая несправедливость в мире в том, что человек не может потреблять с рождения всю эту прекрасную премудрость.

— Ну вот ты и нагонишь! Зато потом ты мне будешь говорить: «Ох, ну ты и серость! Поразительное невежество!» — и мне тоже придется смиренно повторять с вечера уроки. Поверь мне, любимая, ты не глупее нашего сына, а этот парнишка послан небесами, чтобы нас научить… Он не такой, как все. Ну и отлично! Пусть будет не такой. Мне лично наплевать. Я готов на это, да хоть бы у него было три ноги и один-единственный глаз, уж какой есть. А ты чего хочешь? Ребенка, официально признанного нормальным? С печатью и подписью? Да уж деваться некуда от этой нормы! Она производит одинаковых ограниченных ослов, ревущих одну и ту же песню и совершенно неспособных думать. Надо взорвать эту норму, перетряхнуть хорошенько, перевернуть с ног на голову. К дьяволу всех этих настороженных мамаш с их заурядными отпрысками! Они не представляют, какое сокровище нам досталось, они не могут себе этого представить, у них шоры на глазах! Зато мы… О восторг и упоение! О счастье! О божественный подарок каждую секунду нашей жизни! Так что прижмись ко мне, мой любимый пухлик, кончай себе мозги накручивать, тебя ждет истинное блаженство, я вознесу тебя на небеса, куколка моя, нежная моя девочка, краса моя писаная, жена моя, обиталище мое, мой квадратный корень, помпадурочка моя…

И с каждым его словом мусечка успокаивалась, размякала и в конце концов замурлыкала, смятая натиском любимого своего рыжего здоровяка, и вот уже они вместе стенали и всхлипывали, карабкаясь на лестницу наслаждения.

На следующее утро, во время завтрака, им позвонил адвокат Анриетты. Анриетта Гробз, вдова Плиссонье, мать Ирис и Жозефины Плиссонье, вторым браком бывшая замужем за Марселем Гробзом, была готова подписать бумаги о разводе. Она была согласна на все условия, но только просит сохранить фамилию мужа.

— А с какой стати Зубочистке понадобилось сохранять твою фамилию? — недоверчиво спросила Жозиана, еще слегка помятая после ночи любви. — Она всегда ненавидела эту фамилию, ее буквально от нее тошнило. Тут пахнет жареным, она снова хочет втянуть нас в какую-то грязную историю, вот увидишь…

— Нет, сокровище мое! Она подчинилась, и это главное! Не ищи пятна на Солнце! Безумие какое-то: как только мы живем счастливо и гладко, ты везде видишь зло!

— Будто бы она смогла превратиться в кроткую овечку! Ни на секунду в это не поверю. Волк в овечьей шкуре, вот она кто. Она вовек не растеряет своей злобности…

— Да она сдается, говорю тебе. Я заставил ее глотать пыль и грызть землю, она без сил, она просит пощады…

Марсель Гробз чихнул, достал из кармана платок в клетку и трубно высморкался. Жозиана сморщила нос.

— А где те бумажные платки, которые я тебе с собой дала? Куда ты их дел?

— Ну, мусечка, я люблю свой старый клетчатый платок…

— Этот рассадник микробов, вместилище вирусов! И к тому же ты на кого похож? На деревенского мужика, вот!

— А мне не стыдно, что я из деревни… — отвечает Марсель, убирая платок в карман, прежде чем его схватит и отберет Жозиана. Она и так на прошлой неделе дюжину таких выкинула в мусорку.

— И вот эдакий мужлан хочет нанять сыну наставника! И вот эдакий мужлан хочет штурмовать высоты Мирандолы! Хорошо мы будем выглядеть перед источником познания с твоими подтяжками и платками в клетку!

— Я сегодня же начну разузнавать, где можно найти такого человека, — сказал Марсель, очень довольный, что удалось сменить тему.

— И будь добр, выбирай тщательно! Мне не нужен ни напудренный виконтик, ни бородач-марксист. Найди старорежимного умника, чтобы я могла понять хоть часть того, что он вещает!

— То есть ты не против?

— Ну, тут бабушка надвое сказала… я прежде на него гляну, а там разберемся. Не дай бог окажется шпион Зубочистки…

«А нужно ли в самом деле рассказывать ему правду, всю правду как есть? — задумалась Ширли, глядя, как Гэри убирает со стола, отчищает сковородку из-под лазаньи, льет на нее горячую воду, добавляет каплю средства для мытья посуды. Можно ли добиться счастья, говоря правду? Ширли вовсе не была в этом уверена. — Я все расскажу, и никогда уже не будет так, как раньше.

Нам сейчас уютно в привычном спокойствии, объединяющем нас, я знаю, когда он обернется ко мне, с какой ноги шагнет, какую руку вытянет, когда откинет прядь со лба, когда удивленно приподнимет бровь, я знаю все это, свое, родное, домашнее.

Ужин закончился, лазанья была — пальчики оближешь, негромко играет Гленн Гульд. Вот сейчас мы одновременно сыто кашлянем «кхе-кхе» и почувствуем, насколько мы едины.

А через две с половиной минуты…

Я заговорю, возведу между нами стену из слов, поставлю между нами незнакомца, и ничто более не будет ясным, понятным, прозрачным. Правда удобна для того, кто ее получает, возможно, но для того, кто должен ее открыть, — это суровое испытание. Как только я раскрыла «правду» о своем рождении человеку в черном, он начал меня шантажировать. И добился ежемесячной ренты в обмен на молчание[18]».

Сегодня утром, по дороге на Хэмпстед-Хит, она промчалась мимо большого рекламного плаката, прославляющего фирменные джинсы с помощью слогана: «Правда мужчины в том, что он скрывает», а ниже значилось: «Не стоит скрывать ваши формы, пусть их подчеркнут наши джинсы…» Она забыла название фирмы, но эти слова преследовали ее всю дорогу, и, привязывая велосипед к ограждению у пруда, она чуть не проглядела человека в шапочке и вельветовых штанах, который как раз собрался уезжать.

Damned!

Они улыбнулись друг другу. Он потер нос толстой кожаной перчаткой на меху и кивнул, словно подтверждая: вода замечательная. Она так и осталась стоять с разинутым ртом, а в голове крутилось: «Правда мужчины в том, что он скрывает». Что скрывается за учтивой улыбкой и широкими плечами этого человека? Человека, на которого ей жутко захотелось опереться. А может, он ничего не скрывает, потому-то она так и тянется к нему…

В этот момент протяни он ей руку — и она последовала бы за ним на край света.

Ширли вздохнула и стерла след от томатного соуса с красивой навощенной скатерти, которую Гэри привез из Парижа.

Подумала о докладе, который они сдали накануне: «Как изгнать пестициды из наших тарелок?» Какая польза есть фрукты и овощи, если они опасны для здоровья? В кисти винограда, собранной в одной из стран Евросоюза, обнаружено шестнадцать токсичных продуктов. «Я сражаюсь с ветряными мельницами».

Она подняла голову. Гэри сложил тарелки в раковину. Это означало, что он не собирается прямо сейчас мыть посуду — прямо сейчас он намерен начать разговор.

Она почувствовала ватный комок в горле, от которого мгновенно высохли язык, гортань, а заодно и все внутренности. Она нервно сглотнула.

— Сделаешь мне травяного чаю?

— Чабрец, розмарин, мята?

— А вербена у тебя есть?

Он посмотрел на нее с недоумением:

— Я тебе говорю, какой у меня есть, а ты спрашиваешь тот, которого нет…

Он казался слегка раздраженным. Напряженным.

— Ладно-ладно. Я буду чабрец.

Он налил воды в чайник, достал заварной чайничек, пакетик с чабрецом, чашку. По резкости, торопливости его движений Ширли поняла, что ему не терпится сесть напротив и начать задавать вопросы. Очень любезно с его стороны, что дал ей спокойно поужинать.

Со стены на нее внимательно смотрели Боб Дилан и Оскар Уайльд. Боб выглядел серьезным и усталым, Оскар двусмысленно ухмылялся, буквально напрашиваясь на оплеуху.

Она спросила:

— Ты видел своего преподавателя по фоно?

— Да, сегодня днем… очень классный. У меня была с ним встреча в Хэмпстеде, неподалеку от того места, где ты купаешься. Он живет в одной из мастерских в поселке художников на берегу пруда. Но я не думаю, что с утра пораньше он плещется в ледяной воде! Для его пальцев это не полезно.

— Значит, я могу портить себе руки сколько влезет…

— Я так не говорил! Ну и ну! Ты во всем видишь дурное… Relax, mummy, relax… Ты становишься жуткой занудой.

Ширли предпочла не обратить внимание на слово «зануда». Если они начнут цепляться к словам и обижаться, им так и не удастся поговорить. Но она взяла на заметку, что в следующий раз обязательно попросит его не употреблять в ее адрес это слово.

— Когда начнешь?

— В понедельник утром.

— Так сразу?

— Школьный год давно начался, и если я хочу нагнать, мне надо поторапливаться. Один урок раз в два дня у него, остальное время я работаю дома как минимум пять часов в день. Видишь, это для меня совсем не шутки.

— И сколько он берет за урок?

— Ему платит Ее Величество Ба.

— Гэри, мне это не нравится…

— Но в конце концов, она моя бабушка!

— У меня такое ощущение, что ты меня хочешь выкинуть из своей жизни…

— Да хватит дергаться по пустякам! Ты нервничаешь по поводу нашего сегодняшнего разговора и обижаешься на любую мелочь! Relax…

Он накрыл ее ладонь своей.

— Давай начинай… Чем скорее мы поговорим, тем скорее разрядится атмосфера.

— Ладно, согласна… Ох! Это не слишком долгая история. И сразу предупреждаю — не особо романтичная и не особо увлекательная.

— Я не жду от тебя романа с продолжением, мне нужны факты.

— Ладно-ладно… Знаешь, я, наверное, выпила бы вина. У нас еще осталось?

Она протянула стакан, и Гэри вылил в него все до капли.

— Знаешь примету? В течение года у тебя появится муж или ребенок, — засмеялся он.

— Вот еще! — буркнула она.

Ширли отхлебнула вина, подержала его во рту, проглотила и начала:

— Мне было лет шестнадцать, когда твой дед отправил меня в Шотландию. Сперва в закрытый пансион, где царили строгие правила, потом в Эдинбургский университет, потому что в Лондоне я устроила ему веселую жизнь. Я отгородилась ото всех глухой стеной, приходила домой, так скажем, не в кондиции, втыкала в нос иголки размером со спицу, носила широкие юбки типа «баба на чайнике» и курила вонючие самокрутки, отравляющие благопристойные коридоры дворца. У твоего деда уже не получалось совмещать обязанности камергера и обязанности отца. Что самое неудобное — мы ведь жили прямо в Букингемском дворце, — в любой момент мог разразиться скандал и запятнать честь королевы. Вот меня и отправили в Шотландию. Я продолжала бесконечную фиесту, но при этом умудрялась сдавать экзамены, так что меня не отчисляли. И главное, самое главное, — примерно год спустя я встретила парня, Дункана Маккаллума, красавца шотландца, из знатной семьи — замок, фермы, леса, угодья, все дела…

— Старинный шотландский род?

— Я не спрашивала его генеалогическое древо. Мы не слишком много значения придавали родословным и надписям на визитках. Быстрый взгляд, симпатия, ночь вместе, а потом — как в море корабли, и если вновь доведется встретиться, все начнется сначала — или вообще ничего не будет. С твоим отцом мы так начинали несколько раз…

— А какой он был?

— Как тебе сказать… Допустим, ты на него очень похож. Тебе нетрудно будет его узнать, если ты вдруг окажешься с ним нос к носу… Высокий брюнет с длинным носом, с зелеными или карими глазами — в зависимости от настроения, широкоплечий, как игрок в регби, сногсшибательная улыбка, короче, красивый парень… Что-то в нем было совершенно неотразимое. Мне уже было не важно, умен он, добр или смел, только бы оказаться в его объятиях. Я не одна была такая… Все девушки за ним бегали. А! Вот еще что: у него был длинный тонкий шрам через всю щеку, он утверждал, что его ударил саблей пьяный русский в Москве… Не уверена, что он когда-либо был в Москве, но эффект был потрясающий, девушки млели и просили дать потрогать…

— А ты уверена, что мой отец — именно Дункан Маккаллум, а не кто-либо другой?

— Я влюбилась — то есть я тогда запрещала себе так думать! Я бы лучше горло себе перерезала, чем призналась в таком мелкобуржуазном чувстве, — но в одном я уверена: с той минуты, как я его увидела, я уже не спала ни с кем другим…

— Ну, мне подфартило!

— Можно даже сказать, что ты — дитя любви… По крайней мере с моей стороны…

— Странная любовь, — вздохнул Гэри. — Сплошная халтура.

— Времена были тяжелые… для людей заканчивалась эпоха семидесятых: «Мы дети цветов, давайте любить друг друга», — и они оказались лицом к лицу с реальностью. А реальность была нерадостной. Это эпоха Маргарет Тэтчер, панков, групп «Клэш» и «Секс Пистоле», забастовок и всеобщего разочарования. Все пели, что мир — дерьмо, и действительно так считали. И то же самое с любовью.

— Ну а что он-то сказал, когда узнал?

— Мы были в пабе, вечером в субботу, я весь день искала его, чтобы поговорить… Он был там с приятелями, у всех по кружке пива в руке… я подошла… меня слегка колотило… Он склонился надо мной, обнял меня за плечи, я сказала себе: «Уф… я не одинока. Он мне поможет, независимо от того, что мы решим…» Я все ему рассказала, и со своей обворожительной, сногсшибательной улыбкой он ответил: «Честно говоря, дорогая, это твои проблемы», повернулся к друзьям и перестал меня замечать. Как в лицо плюнул.

— Он даже не хотел меня увидеть?

— Он бросил меня прежде, чем ты родился! Когда я его встречала, он со мной не здоровался. Даже когда у меня уже было пузо как воздушный шар!

— Но почему?

— Причина простая: есть такая штука, называется ответственностью, и вот она у него напрочь отсутствует…

— Ты хочешь сказать, что человек он не очень?..

— Я ничего не хочу сказать, я констатирую факт…

— И ты сохранила ребенка…

— Я знала, что буду тебя безумно любить, и не ошиблась…

— А что дальше?

— Я рожала одна. В больнице. Пришла туда пешком, пешком ушла. Записала тебя на свое имя. Очень быстро вернулась в университет. Я бросала тебя одного в комнатушке, которую мы снимали. Мы жили у очень милой дамы. Она помогала мне, смотрела за тобой, меняла подгузники, давала бутылочки со смесью, пела тебе песенки, когда я уходила на учебу.

— А как ее звали?

— Миссис Хауэлл…

— Миссис Хауэлл?

— Да. Она очень, очень тебя любила. Даже плакала, когда мы уезжали. Ей было тогда под сорок, ни мужа, ни детей, она знала твоего отца, была родом из той же местности в шотландской провинции. Ее мать работала в замке и бабушка тоже. Она говорила, что Дункан Маккаллум негодяй и бездельник, что он меня не стоит. Хорошая была женщина, добрая и славная, хоть и слегка поддавала. Ты был идеальным ребенком. Никогда не плакал, постоянно спал. Когда твой дед приехал навестить меня в Шотландию, его ждал шок. Я ничего ему не рассказывала. Он увез нас обоих в Лондон… Тебе было три месяца.

— И ты никогда больше ничего не слышала о…

— Никогда.

— Даже от этой женщины, миссис Хауэлл?

— Он ни разу не пришел к тебе, он не спросил мой адрес, когда я уезжала. Вот и все. Гордиться нечем.

— Я представлял свое появление более ярким и триумфальным.

— Увы и ах… Теперь от тебя зависит, сделаешь ли ты свою жизнь яркой и триумфальной.

«Двадцать лет спустя я предъявлю сына этому недостойному человеку. Сына, ради которого он в жизни пальцем не шевельнул. Ни одной бессонной минутки не провел. Ни разу не впал в панику, когда он температурил. Не потратил на него ни пенни. Ни разу не заглянул в дневник и не сводил к зубному.

Сына, готового его любить. Он будет говорить: «Это мой сын!» — представляя Гэри знакомым.

Я его отец. И его мать. Мать и отец в одном лице.

А он — осеменитель. Метатель сперматозоидов. Насладился — и скорее дальше».

Гортензия Кортес не знала страха.

Гортензия Кортес презирала страх.

Гортензии Кортес было отвратительно это чувство. «Страх, — заявляла она, — это плющ, опутывающий мозг. Он цепляется корнями, выпускает листья, наливается, душит нас медленно, но верно. Страх — это сорняк, а сорняки надо выпалывать и обрабатывать пестицидами».

Пестицид, который применяла Гортензия Кортес, в психологии назывался дистанцированием. Когда чувствовала, как страх поднимается удушливой волной, она отталкивала от себя опасность, отстранялась от нее, отделяя ее от всего окружения, и… смотрела ей в лицо, приговаривая: «Вовсе и не страшно. Не боюсь тебя, жалкая коряга, вырву тебя с корнем».

И ведь получалось.

У Гортензии Кортес — получалось.

Начала она еще в детстве, заставляя себя ходить из школы домой в одиночку в темноте. Она наотрез отказывалась, когда мать предлагала ее встретить. Прятала в кармане вилку. Зажав в руке вилку, высоко вздернув подбородок, шла вперед со своим школьным ранцем за плечами. Готовая защищаться до последнего. «Вовсе не страшно», — повторяла она, а ночь сгущалась вокруг, пугая призраками.

Потом она подняла планку выше.

Пригрозила своей боевой вилкой, когда парень вознамерился поцеловать ее против ее воли.

Вонзила ее в ляжку какому-то здоровяку, который преградил ей дорогу на лестнице, требуя два евро в качестве дани за проход. Вонзила ее в глаз насильнику, который хотел затащить ее в подвал.

Вскоре вилка ей уже была не нужна.

У нее появилась репутация.

Единственный вопрос, который задавала себе Гортензия в процессе научно обоснованного укрощения страха, был такой: почему только она так поступает?

Вроде бы так просто. Лежит на поверхности.

И тем не менее…

Отовсюду слышалось: «Я боюсь, мне страшно…»

Страшно, что не повезет, что не хватит денег, страшно кому-то не понравиться, страшно сказать да или нет, страшно, что будет больно. А ведь как только скажешь: «Я боюсь», — тут как раз и произойдет самое худшее. Почему же мать, взрослый человек, который должен защищать ее, дрожит от страха, завидев грубияна или получив письма со счетами? И вообще пугается собственной тени? Гортензия не понимала. Она решила больше не мучиться вопросами и двигаться дальше.

Двигаться вперед. Учиться. Не загромождать себе дорогу эмоциями, не обременять себя чувствами, страхами, желаниями, этими паразитами сознания. Словно время ее поджимало. Словно она не имела права на ошибку.

Единственное, что ускользало от безжалостной карманной вилки Гортензии, — смерть отца, которого сожрал крокодил в болотах Кении. Сколько ни пыталась она твердить: «Антуан», «крокодил», «ничуть не страшно», ей все снились страшные сны, в которых она погибала в зубастой пасти. Никогда, говорила она себе, просыпаясь в поту, никогда! И обещала укрепить себе стальной панцирь, чтобы выстоять. Чтобы противостоять этим снам. У нее не получалось уснуть. Мерещилось, будто в глубине комнаты желтым огнем горит жадный взгляд подстерегающего ее крокодила…

После того как Гэри Уорд бросил ее посреди улицы, после того как ее сердце и тело утонули в угольно-черном дыму желания, после того как он поцеловал ее так, что у нее едва крышу не снесло, Гортензия отдалила от себя образ Гэри, посмотрела на него со стороны, остудив свое сердце, разглядела во всех подробностях и решила, что самое разумное в ее положении — подождать. Послезавтра он позвонит.

Он не позвонил ни послезавтра, ни через день, ни потом.

Она вычеркнула его из всех списков.

Ее жизнь не зависела теперь от Гэри Уорда. Не зависела от поцелуя Гэри Уорда, от счастья, брызжущего с губ Гэри Уорда. Она была хозяйкой своей жизни — она, Гортензия Кортес.

Ей достаточно четко сформулировать свои желания и чаяния, чтобы удовлетворить их лишь собственной волей.

Гэри Уорд непредсказуем, невыносим, ненавистен, раздражающ.

Гэри Уорд безупречен.

Она хотела только его. И она его получит.

Но позже.

В этот день в метро на линии «Нозерн», черной линии, которая вела от ее колледжа до дома, где она снимала большую квартиру вместе с четырьмя другими студентами-парнями, между прочим, Гортензия прочла свой гороскоп в забытой на лавочке газете. В рубрике «сердечные дела» говорилось: «Если вам тяжело продолжать отношения, прервите их. А потом сможете возобновить…»

«Крибле-крабле-бумс», — прошептала она, складывая газету, решено: она его забудет.

Еще одно спасало Гортензию Кортес, кроме решимости и вилки в кармане: высокое мнение о собственной персоне. Мнение, которое она считала оправданным. Доказательством тому служили ее работы. «Я не какая-нибудь бездельница, я не филоню и не халтурю, бьюсь за то, чтобы получить свое и чтобы мою работу оценили».

Иногда она сомневалась, хватит ли ей упорства, чтобы продолжать борьбу.

Уверенности не было.

Ей нужны были результаты, чтобы поспешать дальше. Чем больше улыбалось счастье, тем быстрее она двигалась вперед. «Роман с Гэри отвлек бы меня от основной цели, — думала она, разглядывая людей вокруг. — Я, может, стала бы как та девица, что демонстрирует красные ляжки из-под мини-юбки, или как вон та, что жует жвачку и рассказывает, как они с Энди провели вечер: «Ну вот, и он мне говорит… ну а я ему говорю… короче, он меня целует… ну, мы это, понятное дело… А на следующий день он не звонит… что же делать?» Две несчастные жертвы, блеющие какую-то чушь на невнятном языке влюбленных. Не слишком отдаваясь любви, я ничем не рискую, и меня за это любят. Таковы мужчины: чем больше их любишь, тем меньше они себя растрачивают на ответное чувство. Закон природы. Поскольку я никого не люблю, у меня миллион воздыхателей, и я могу выбрать того, кто мне в данный момент больше подходит».

Поцелуй Гэри в черной лондонской ночи на фоне зелени парка нарушил ее душевное равновесие. Она почувствовала, что выбита из колеи. Чуть было не превратилась во влюбленную дуреху. «Нет, я не дуреха. Я не курю, не пью, не употребляю наркотики и не развратничаю. Сначала это была просто поза, не хотелось быть как все, сейчас это осознанный выбор, я поняла, что таким образом экономлю время. Когда я достигну цели — открою свой модный дом, когда у меня будет своя собственная марка, — я смогу обратить внимание на остальных людей. А пока мне нужно сконцентрировать всю энергию на карьерном росте. Начать собственное дело, быть эгоисткой до мозга костей, стать второй Коко Шанель, навязать свое видение моды, даже при том, — озарило ее мгновенное прозрение, — что мне еще учиться и учиться. Но я знаю, к чему стремлюсь: к исключительной элегантности, к высокой классике, нарушенной одной или двумя неожиданными деталями. Нарушить чистоту. Испачкать ее. И увековечить полученное, подписав моим именем. Научиться легкости линий, точности рисунка, а потом все смять, порвать красивую картинку. Удар кинжалом по безупречности».

Она вздрогнула, глубоко вздохнула. Не терпелось скорее ринуться в бой. «В любом случае я ставлю только на это. Человеческая плоть и ее устремления куда как скучны по сравнению с моими планами».

Она дошла до улицы Энджел, поскользнулась на обертке от «Макдоналдса», сердито выругалась. Проходя мимо сети ресторанов «Готовая еда», пожала плечами: ну и названьице, вот деревня! Последние метры, отделявшие ее от дома, посвятила картине апофеоза своей карьеры. Ее окружили журналисты со всего мира, и она в пиджачке и шароварах из шерстяного крепа цвета перванш и сандалиях «Живанши» объясняла им идею своей коллекции, как вдруг, открыв ключом дверь, она услышала язвительное замечание Тома, молодого англичанина, служащего в банке:

— Гортензия! Ну ты и засранка!

Гортензия холодно взглянула на Тома. Белобрысый блондинчик с длинной жидкой бородкой, он обычно смотрел на нее печально и безнадежно, как бассет на миску с едой, до которой никак не достать.

— Что стряслось, Томми?! Прихожу домой еле живая от усталости, весь день занятия, а тут еще ты со своими инсинуациями!

Она повесила пальто в прихожей, размотала толстый белый шарф, в несколько слоев обвивавший шею, поставила сумку, набитую учебниками и папками, и тряхнула длинными каштановыми волосами перед носом безобидного простака (так по крайней мере она считала до сих пор).

— Ты оставила использованный тампон в ванной.

— Ах! Ну извини. Я, верно, задумалась…

— И это все, что ты можешь сказать?

— Выходит, ты не знал, милый Томми, что раз в месяц у женщин случается кровотечение и это называется месячные?

— Но ты не имеешь права бросать свои тампоны в нашей ванной!

— Я же сказала: извини, я больше не буду… Сколько раз тебе повторять?

Она одарила его самой очаровательной из своих улыбочек.

— Ты, мерзкая эгоистка, даже не подумала о нас, о парнях, с которыми живешь в одной квартире!

— Я уже дважды извинилась, может, хватит? Я не собираюсь каяться, валяться у тебя в ногах и посыпать голову пеплом! Не должна я была его там забывать, это точно, ну а теперь что тебе еще нужно? Отдаться тебе в качестве компенсации? Исключено. Я, кажется, четко обрисовала ситуацию: никаких телесных контактов между нами быть не может. Как ты провел день, а? Небось трудно было на работе, на бирже падение… Тебя не выгнали ненароком? Ах, ну конечно! Давай сама догадаюсь: тебя выгнали, и ты срываешь на мне зло…

Томми, казалось, потерял дар речи от такого напора, но потом вновь принялся обличать Гортензию, через слово повторяя «тампон», «тампон».

— Ладно, Томми, хватит уже! Я готова поверить, что ты не знал, что такое тампоны, пока не нарвался на мой… Надо привыкать, если хочешь когда-нибудь замутить с девушкой… С настоящей девушкой. Не с той алкашкой, которую ты притащил в субботу вечером…

Он замолчал, развернулся и вышел из кухни, бормоча на ходу: «Жуткая девка, а? Просто Нарцисс в юбке! Говорил я им, никаких девок в квартире! И ведь прав был, как оказалось!»

Гортензия посмотрела ему вслед и проверещала:

— Знай же, что человек, который не сосредоточен на себе, ничего в жизни не добьется! Если я в двадцать лет не буду Нарциссом в юбке, к сорока я превращусь в мать Терезу! Нет уж, нет уж! А ты должен брать с меня пример, вместо того чтобы критиковать. Один урок — пятьдесят фунтов, если хочешь, я выпишу чек.

И она вошла на кухню, чтобы сварить себе кофе.

Ей предстояло всю ночь работать. Тема домашнего задания: нарисовать целый гардероб, основываясь на трех базовых цветах — черном, сером и темно-синем, начиная с обуви и заканчивая очками, платочком, сумкой и другими аксессуарами.

Остальные три соседа уже ждали ее возле кофе-машины.

Питер, Сэм и Руперт.

Сэм и Руперт работали в Сити, а Сити лихорадило. Они приходили с работы все позже, горбясь под грузом забот, и за чашкой вечернего кофе вспоминали, кого еще уволили за последний дни. А утром они вставали все раньше. Скрипя зубами, читали объявления в газетах.

На кухне установилась плотная удушливая атмосфера нависшей беды. Нахмуренные брови, унылые лица — страдание напоказ.

Гортензия выбрала в кофе-машине режим «очень крепкий», включила: ни единое слово не слетело с уст трех скорбящих. Она открыла холодильник, достала двадцатипроцентный творожок и кусочек ветчины. Ей необходим белок. Она взяла тарелку, выложила творожок, нарезала на тонкие ломтики ветчину. Они переглянулись с тем же трагическим видом.

— Да что случилось?! — спросила она наконец. — Вы все думаете про тампоны, и у вас отбило аппетит? Вы не правы. Знайте, что тампоны способны саморазлагаться и не засоряют природу.

Она хотела сострить. Сказать что-нибудь забавное, чтобы разрядить обстановку.

Они одновременно пожали плечами, глядя на нее с немым укором.

— Я не знала, что вы такие впечатлительные, парни. Я натыкаюсь на ваши грязные трусы в коридоре, на вонючие носки, на презервативы возле мусорного ведра и грязные тарелки в раковине, на липнущие кружочки от вашего пива и ничего не говорю! Или, наоборот, говорю себе — такова мужская натура, они всегда оставляют бардак на своем пути. У меня не было брата, но с тех пор, как с вами живу, я представляю, что это такое…

— У Тома сестра умерла. Сегодня утром покончила с собой… — перебил Руперт, испепеляя ее взглядом.

— Вот оно что! — с набитым ртом отозвалась Гортензия. — Вот почему он на меня набросился… А я-то думала, его из банка погнали… А почему она покончила с собой? Несчастная любовь или страх перед будущем?

Они пораженно уставились на нее. Сэм и Руперт одновременно поднялись и в едином порыве демонстративно вышли из кухни.

— Ох! Послушай, я ее не знала, его сестру! Ты что, хочешь, чтобы я рвала на себе волосы и истошно рыдала?

— Мне бы хотелось, чтобы ты проявила капельку сочувствия…

— Ненавижу это слово! До чего вонючее! А сахара нет больше? Если я обо всем не позабочусь, начинается черт знает что…

— Гортензия!!! — заорал Питер, громыхнув по столу кулаком.

Питер был высокий сухощавый брюнет. Двадцать пять лет, рябое от былых юношеских прыщей лицо, впалые щеки. Он носил маленькие круглые очки и слыл математическим гением. Гортензия так и не смогла понять, чем он занят — что-то связанное с механикой. Она кивала, когда он говорил о чертежах, опытах, проектах, двигателях, решив для себя, что ей не стоит вдаваться в эти материи. Она встретила его в поезде «Евростар», ей пришлось тогда тащить три тяжелые сумки. Он предложил помочь. Она протянула ему две, самые тяжелые.

Именно благодаря Питеру Гортензия смогла вселиться в дом. Он мужественно бился за то, чтобы друзья согласились на присутствие девушки в качестве соседки. Гортензии понравилась идея жить с парнями. Ее предыдущие опыты совместного проживания с разными девицами были плачевны. А парни, если отбросить их неряшество и пофигизм, были гораздо приятнее в повседневном быту. Они называли ее «принцессой» и сами чинили сломанные батареи и засорившиеся раковины. И все были немножко в нее влюблены… По крайней мере до сегодняшнего вечера… «Так-так, сейчас мне надо из кожи вон вылезти, чтобы вернуть их расположение. Мне необходимо остаться в этом доме, необходима поддержка Питера, если вдруг случатся неприятности. И потом, его сестра работает костюмершей в театре, и она вполне может когда-нибудь пригодиться. Успокойся, успокойся, деточка, и сосредоточься на судьбе этой несчастной самоубийцы».

— Ох, ну ладно. Согласна, это очень грустно. Сколько ей лет-то было?

— Не пытайся притвориться, что тебе интересно, так ты кажешься еще бессердечнее. Уж больно фальшиво звучат твои слова.

— Ну тогда что мне нужно говорить, а? — спросила Гортензия и развела руками, подчеркивая свое недоумение. — Я ее не знала, никогда не видела. Даже на фотографии! Ты сам хочешь, чтобы я притворялась, а когда я притворяюсь, ты на меня злишься!

— Мне хотелось бы, чтобы ты проявила капельку человечности, но требовать этого от тебя бесполезно…

— Вполне возможно. Я уже давно отказалась собирать в своем сердце всю мировую скорбь. Ее слишком много, я и так перегружена. Нет, серьезно, Питер, почему она решила наложить на себя руки?..

— Она потеряла на бирже все свои деньги… И еще целой кучи людей, которые на нее рассчитывали.

— А…

— Прыгнула с крыши собственного дома.

— А дом высокий? — Поскольку он вновь яростно на нее воззрился, она поправилась: — Ну, то есть я хотела спросить: умерла-то сразу, хоть не мучилась?

Она поняла, что зашла в тупик, и замолчала.

Так всегда бывает, когда притворяешься: начинаешь говорить неубедительно, и это сразу чувствуется.

— Да. Почти не мучилась. Несколько судорог, и все. Спасибо, что спросила.

«По крайней мере не страдала, — подумала Гортензия. — А может, на последних метрах она одумалась… Захотелось повернуть назад, затормозить… Ужасно, наверное, умереть в грязи. Выглядишь потом непрезентабельно. Служащий похоронного бюро заколотит крышку гроба, чтобы никого не напугать». Она подумала об отце и поморщилась.

— Гортензия, тебе надо измениться… — Питер помолчал минуту и добавил: — Мне пришлось бороться за то, чтобы ты могла здесь жить…

— Знаю-знаю… Но такая уж я есть. Не люблю изображать сочувствие.

— Ну а стать добрей ты не можешь? Хоть чуть-чуть?

Гортензия скривилась, услышав слово «добрей». Она ненавидела это слово. Такое же вонючее. Она призадумалась. Питер сверлил ее суровым вопрошающим взглядом.

А как у людей получается быть добрыми? Ни разу не пробовала. Попахивает обманом, душевными муками, изматывающими страстями и прочими трепыханиями.

Она доела творог и ветчину, допила кофе. Подняла голову. Посмотрела на Питера, который ждал от нее ответа, и выдохнула:

— Мне бы хотелось быть доброй, но не хотелось бы, чтобы это было заметно. Усек?

И вот настал день защиты диссертации.

День, когда после долгих лет занятий и исследований, конференций и семинаров, долгих часов в библиотеке, книг, статей и монографий Жозефина должна была предстать перед аттестационной комиссией и защитить свою работу.

Руководитель темы решил, что она готова. Была назначена дата. Седьмое декабря. Было решено, что все члены комиссии в сентябре получат по экземпляру ее работы, чтобы у них было время прочесть, изучить и сделать записи.

Было решено дать ей полчаса на представление, доклад и библиографию и полчаса, чтобы ответить на вопросы членов комиссии.

Было решено, что защита продлится с двух часов дня до шести вечера, в результате чего будет вынесен вердикт, а затем кандидат организует небольшой банкет с выпивкой.

Таков порядок.

Жозефина репетировала, словно собиралась участвовать в спортивных соревнованиях. Написала введение на триста страниц. Выслала по экземпляру работы каждому члену комиссии. И один экземпляр оставила на кафедре.

Защита была открытой. Ожидалось около шестидесяти слушателей, по большей части коллеги Жозефины. Она, впрочем, никого не приглашала. Ей хотелось остаться один на один с комиссией.

Всю ночь она ворочалась в кровати, пытаясь уснуть. Трижды вставала, чтобы убедиться, что текст лежит на журнальном столике в гостиной. Проверяла, не вылетел ли какой-нибудь листок. Считала и пересчитывала части. Перечитывала оглавление. Сличала названия глав. Все направления работы были развиты гармонично и логично. Главное — объем и смысл, советовал ей научный руководитель.

Она положила руки на огромную папку. Семь тысяч страниц. «Статус женщины в деревнях и городах Франции в двенадцатом веке». Пятнадцать лет работы, исследований, публикаций во Франции, Англии, США, Германии, Италии. Конференции, статьи, которые она в разное время публиковала. Она брала их наугад и листала: «…работа женщин в швейных мастерских… Женщины работали так же, как и мужчины… Ткацкие работы и изготовление уникальных ковров…», или же: «экономический переворот 1070–1130 годов во Франции… первые признаки экономического выдвижения городов… проникновение денежных отношений в деревню… развитие торговли и появление ярмарок в Европе… первые соборы», или вот последняя статья, заключение, где она проводила параллель между двенадцатым и двадцать первым веками… Деньги обретают всемогущество и вытесняют натуральный обмен, изменяя мало-помалу отношения между людьми и полами; деревни пустеют, развиваются города, Франция постепенно становится более открыта и подвергается иностранному влиянию, в Европе развивается торговля, и женщина занимает достойное место, дамы вдохновляют трубадуров, пишут любовные романы, оказываются в центре внимания мужчин, которые, в свою очередь, становятся все вежливее и тоньше… Экономика смягчает нравы или же, наоборот, делает людей более жестокими?

Эта глава представляла собой краткое изложение небольшой книги, опубликованной в издательстве «Пикар», научно-популярной, рассчитанной на широкого читателя, — продалось две тысячи экземпляров. Для университетского издания — большой успех.

Осознав для себя, что эта скромная и блестящая книга — ее несомненная удача, она успокоилась. И заснула, глянув на циферблат будильника: 4:08.

Жозефина приготовила завтрак.

Разбудила Зоэ.

— Думай обо мне, дорогая, думай обо мне сегодня днем между двумя и шестью… Я буду стоять перед комиссией.

— Защищаешься?

Жозефина кивнула.

— Страшно?

— Есть немного…

— Значит, время пришло, — ответила Зоэ, целуя ее. — Все пройдет хорошо, мам, не волнуйся, ты лучше всех…

Ее левая щека была измазана вареньем.

Жозефина пальцем стерла синий след ежевики и поцеловала дочку в ответ.

К полудню она была готова.

В последний раз проверила, в порядке ли папка, нервно грызя заусенцы, пересчитала страницы, посмотрела, на месте ли статьи.

Включила радио, чтобы развеяться, подпеть знакомой песенке, посмеяться шутке, послушать новости. Попала на передачу о приспособленчестве. Психиатр сообщил, что ребенок, с которым плохо обращались — били, мучили, терзали, ломали, насиловали, — став взрослым, продолжает воспринимать себя как вещь. Как вещь, недостойную любви. Что он готов на все, чтобы его любили. Готов выгнуться колесом, вывернуться наизнанку, отрастить шею, как у жирафа, нарисовать себе полоски, как у зебры…

Она взглянула на свою папку в большом ярком пакете «Магазин U»[19], сделала последний глоток из большой розовой чашки…

Декабрь, белый тусклый свет декабря… Луч мертвого света упал на ножку кухонного стола. И пылинки пляшут в бледном луче, словно в свете фар…

Скоро четыре месяца…

Четыре месяца, как Ирис ушла, кружась в танце на лесной поляне…

«Раньше я считала дни и недели, теперь считаю месяцы…»

«Эти дети, — лез в уши голос диктора радио, — становятся взрослыми, столь нуждающимися в любви, что они готовы на все ради нескольких крох, которые им могут уделить. Готовы забыться, перевоплотиться по воле другого человека, раствориться в нем… Только чтобы понравиться, чтобы его приняли и полюбили, вот так! Эти дети, — продолжал голос, — становятся первыми жертвами сект, безумцев, мучителей и садистов или, наоборот, становятся исключительно приспособленными к жизни и крепко стоящими на ногах.

Или одно, или другое».

Жозефина слушала голос, льющийся из радио. И опять думала о сестре. Пыталась ее понять.

«Готовы на все, чтобы их любили», — повторял голос.

«Они не настолько уверены в себе, чтобы стоять на своем, чтобы усомниться в чужих словах и высказать свое мнение, чтобы защитить свою территорию… Когда человек любит себя и уважает, он умеет защищаться. Он не позволит, чтобы им помыкали. А когда мы себя не любим, мы позволяем каждому вторгаться в наше пространство и пинать нас, и отталкивать…»

Она слушала… Слова укладывались в ее голове, росли, раздувались. Готовились указать ей путь.

Она старалась прогнать их: «Не сейчас, не сейчас! Позже… Мне нужно остаться в двенадцатом веке… В двенадцатом веке не было психоаналитиков. А колдунов, которые пытались проникнуть в головы людей, сжигали на кострах. Верили только в Бога. Вера была столь сильна, что святой Элигий отрезал своей лошади ногу, чтобы удобнее было ее подковать, и молил Бога поскорее приставить ее обратно. Лошадь едва не померла от потери крови, а святой Элигий был весьма удивлен!»

И она опять начала все сначала, упорно и старательно. Словно рассказывала на уроке таблицу умножения.

«Двенадцатый век — это эпоха строительства соборов, больниц, университетов. Именно в двенадцатом веке начало развиваться образование. В растущих на глазах городах буржуа хотели, чтобы их дети умели читать и считать, при дворе принцев все больше требовалось профессиональных писцов, бухгалтеров, архивистов… Молодой человек благородного происхождения, а порой и девушка, должны были обучаться грамматике, риторике, логике, арифметике, геометрии, астрономии и музыке… Преподавание шло на латыни… Учителя набирали учеников, которые платили им зарплату. Чем лучше преподаватель, тем выше зарплата, и учителя оказались в условиях жестокой конкуренции — оплата по заслугам. Самые талантливые, как Пьер Абеляр, собирали толпы, а завистливые коллеги их ненавидели. Именно к двенадцатому веку относится пословица: «Господь создал учителей, а сатана — их коллег».

Она была готова к встрече и с учителями, и с их коллегами.

Выбрала скромную юбку-годе, прикрывающую щиколотки, собрала волосы под черной тугой повязкой. Ни в коем случае нельзя выглядеть милой дамой, нужно быть похожей на училку, на синий чулок… «Бог создал учителей, а сатана — их коллег…» Она не включила в список «Такую смиренную королеву». Ибо знала, что коллегам не понравилось, что она выкинула столь необычный номер и обрела бешеный успех. За ее спиной шептались, подтрунивали, книгу называли шутовской литературой… Некоторые кричали о вульгаризации науки. Тогда она перестала упоминать книгу. Слилась с обстановкой. Скользила незаметная, как мышка. Не позволяла себе сиять во всю мощь…

Из папки торчал краешек голубого альбома. Жозефина попыталась запихнуть его на место. Поскольку он не желал влезать, она вытащила его из общей кипы. Это была глава о цветах и их трактовке в Средние века. Значение цвета в убранстве дома, в свадебных церемониях и погребениях, в праздничных обедах, которые готовила хозяйка дома. «Открою наугад и почитаю, — подумала Жозефина. — Нет-нет! К чему это, я и так знаю его наизусть». Она все же открыла и попала на главу о радуге. «Ирис» на старофранцузском. От латинского iris, iridis, в свою очередь заимствованного из греческого: Iris, Iridos — это имя богини — посланницы богов, олицетворения радуги.

В смущении отложила альбом.

Может быть, Ирис в детстве сломали…

Идея постепенно оформилась в голове Жозефины, обросла подробностями из жизни. Так, может, в этом и кроется причина боли, которая, как она думала, досталась только ей одной? Ей казалось, что Ирис эта боль пощадила, обошла стороной.

А может, Ирис тоже попала под удар?

Может, сестра в конце концов поверила, что она — вещь, что с ней можно делать все что угодно, может, она изнывала от дикой радости, предлагая себя в дар мужчине, который… который жестоко с ней обращался. Привязывал ее. Отдавал ей приказы.

В своем дневнике она рассказывает об этой странной радости, необъяснимом наслаждении. Рассказывает о днях и ночах, когда она превращалась в сломанную игрушку… искалеченную куклу…

«Но тогда, выходит, Ирис тоже?.. Ирис — так же, как и я?..

Обе искалечены».

Она попыталась прогнать эту мысль.

Нет-нет! Ирис не была искалечена. Ирис была вполне уверена в себе. Ирис была потрясающая, сильная, красивая. Это она, Жозефина, младшая, забитая и скромная, краснела до ушей от каждого пустяка, постоянно боялась кого-то потревожить, кому-то помешать, показаться уродливой, попасть впросак.

Но только не Ирис.

Жозефина закрыла дверь.

Достала билет на метро из маленького оранжевого бархатного кошелька, который ей подарила Зоэ.

Села в поезд.

Под мышкой она держала семикилограммовый пакет с диссертацией.

Но голосок не умолкал. Значит, они обе искалечены, сломлены в детстве одной и той же матерью — Анриеттой Гробз, вдовой Плиссонье.

Она пересела на остановке «Площадь Этуаль» на шестую линию в направлении «Дворца Наций».

Посмотрела на часы и…

Обнаружила, что не опаздывает.

Председатель комиссии — ее научный руководитель. А другие члены комиссии… она всех их знала. Коллеги, сами уже остепененные, считали ее вертихвосткой и шептались за ее спиной. К тому же женщина. Они перемигивались и ухмылялись — экая цаца. Для того чтобы поднять свой авторитет в глазах собеседника, они так и сыпали своими чинами, регалиями и связями: «во время моей юбилейной лекции в Коллеж де Франс…», «возвращаясь с виллы Медичи…», «когда я был на улице Ульм…[20]», «мои семинары в Каза де Веласкес…». Им необходимо было подчеркнуть, что они не абы кто.

Правда, был еще Джузеппе.

Эрудированный обаятельный итальянец, который приглашал ее на конференции в Турин, во Флоренцию, в Милан, в Падую. Он подбодрил ее взглядом, и ей стало легче. «Жозефина, bellissima! Ти боисси, о почьему, нье боиссь, я же здьесь, Жозефина…»

«Смелей, детка, вперед, — подумала Жозефина, — сегодня вечером все закончится. Сегодня ты все узнаешь… Так всегда было, это твоя жизнь — изучать, работать, сдавать экзамены. Так что не раздувай из этого целую историю. Расправь плечи и ступай навстречу комиссии с улыбкой на губах».

На стенах метро реклама прославляла рождественские подарки.

Золотые звезды, волшебные палочки, Санта-Клаусы, белые бороды, красные колпаки, снег, игрушки, видеоприставки, CD и DVD, фейерверки и петарды, елки, куклы с голубыми глазами.

Анриетта превратила Ирис в куклу. Холила, лелеяла, наряжала. «Вы видели мою дочь? Она такая красивая! Нет, ну чудо как хороша! Одни глаза чего стоят! А обратили внимание, какие у нее длинные ресницы? Заметили, как они загибаются на концах?»

Она выставляла ее, поворачивала так и сяк, поправляла складку на платье, прядь волос. Анриетта обращалась с Ирис как с куклой, но не любила ее.

«Да, но… ведь именно ее спасла Анриетта из бурлящих волн в Ландах…[21] Ее, не меня! Спасла, как спасают сумку с деньгами и документами во время пожара. Как трофей, выигрышный билет». Короткая фраза, услышанная по радио, обрастала деталями, и Жозефина слушала внутренний голос…

Она слушала, сидя в вагоне метро.

Слушала, когда заходила в университет, когда искала свою аудиторию.

Словно две музыки звучали в ее голове наперебой — короткая фраза, из которой выросла целая история, и двенадцатый век, который развертывался во всю силу, чтобы крепко встать на ноги и быть готовым к отпору, когда настанет час экзамена и посыплются вопросы.

Нужно начать с «биобиблиографии», объяснить, с чего она начала, как работала. А потом ответить на вопросы каждого из коллег.

Главное — не думать о публике, сидящей перед ней.

Не слышать скрипа стульев, царапающих пол, людей, которые двигаются, пересаживаются, шепчутся, вздыхают, встают и выходят… Сосредоточиться на ответах членам жюри, каждый из которых за эти полчаса скажет, что он думает о ее работе, что ему понравилось или не понравилось, что показалось интересным. Постараться толково вести диалог, слушать, отвечать, в случае необходимости защищаться, не нервничать, не терять головы…

Она повторила про себя все этапы защиты, которая будет длиться четыре часа, и в результате она получит должность профессора на кафедре с зарплатой от трех до пяти тысяч евро в месяц.

Или не получит.

Потому что существует риск, что она провалится. Ничтожный, но существует.

Когда все закончится, комиссия удалится на совещание. Через полтора часа члены комиссии вернутся и вынесут вердикт.

«Кандидат блистательно защитил свою работу и удостоился похвалы комиссии».

И взрыв аплодисментов.

Или: «Кандидат достойно защитил свою работу».

Скромные хлопки, кандидат недовольно кривится.

Или: «Кандидат защитил свою работу».

Смущенное молчание в зале.

Кандидат прячет глаза и ерзает на стуле.

Через четыре часа она все узнает.

Через четыре часа она начнет новую жизнь. Она еще не знает какую.

Жозефина глубоко вздохнула и толкнула дверь в комнату, где ожидала комиссия.

Каждое утро, когда лучи солнца золотили занавеску, Анриетта Гробз садилась в постели, включала радио, слушала последние сводки с азиатских бирж и вслух сокрушалась. Какой кошмар! Какой кошмар, повторяла она, содрогаясь, как от холода, под длинной белой ночной рубашкой. Ее сбережения таяли, как сало на сковородке, и она вновь вспоминала маленькую ферму в Юра и себя, худенькую девчушку, топчущуюся в тяжелых деревенских башмаках, чтобы размять затекшие ноги, и мать, вытирающую узловатые потрескавшиеся руки о грубый передник. Бедность красива и благородна только в этих лживых книжках. Бедность — это дырявая обувь, ветхая одежда, больные суставы. Глядя на изуродованные тяжелым трудом руки матери, Анриетта Гробз поклялась никогда не жить в бедности. Она вышла замуж за Люсьена Плиссонье, затем за Марселя Гробза. Первый принес ей пристойное благополучие, второй — процветание. Она почувствовала, что обрела желанное убежище, но тут Жозиана Ламбер украла у нее мужа. И хотя в процессе развода Марсель Гробз вел себя более чем благородно, Анриетту не оставляло ощущение, что ее обобрали. Буквально ободрали как липку.

А теперь еще биржа тает на глазах!

Она в конце концов окажется голая-босая на улице — как есть в ночной рубашке. Ну, бирже больше ничего не урвать. Ирис покинула этот мир — быстренько смылась, — а Жозефина…

Жозефину вообще лучше забыть.

В общем, ее ждет нищая старость.

— Чем же я заслужила такое наказание? — трагически сжав руки, спросила она Христа, распятого над ее кроватью. — Я была образцовой женой, превосходной матерью. А я наказана.

Самшит распятия пожелтел и рассохся. «С каких он здесь пор? — подумала она, подбородком потянувшись в сторону Мессии. — С той благословенной поры, когда я была осыпана золотой пылью с головы до ног». И она вновь понурилась, невыразимо жалея себя.

Она скупала все экономические журналы. Слушала по радио биржевые сводки. Читала и перечитывала доклады ведущих специалистов. Спускалась в привратницкую и умоляла там сына консьержки, Кевина, двенадцатилетнего парня, жирного и хамоватого, чтобы он посмотрел ей в Гугле последние новости финансовых учреждений. Он требовал с нее евро за соединение с Интернетом, а потом по евро за каждые десять минут и в конце по двадцать сантимов за каждый отпечатанный листок. Она, не говоря ни слова, подчинялась жестоким правилам жирдяя, который нагло глядел на нее, крутясь туда-сюда на винтовом табурете и щелкая зажатой между пальцами резинкой. Звук получался как у заржавленной пилы, частоту и высоту малый регулировал зубами. Анриетта попыталась улыбнуться, чтобы не потерять лицо, — а в душе уже вынашивала план мести.

Кто смог бы определить, на что противнее смотреть: на маневры жадного жирдяя или на холодную ярость сухопарой Анриетты? В безмолвной схватке оба проявляли и открытую злобу, и изощренную жестокость.

Анриетта нащупала на кровати последний текст, распечатанный Кевином. Неутешительный доклад одного европейского института: есть от чего встревожиться. По мнению некоторых специалистов, недвижимость упадет в цене, зато взлетят цены на нефть, газ, воду, электричество, пищевое сырье, и миллионы французов разорятся в течение четырех будущих лет. «И вы можете оказаться в их числе!» — так завершался доклад. Единственная ценность выстоит в этом вихре — золото. Значит, ей нужно золото. Наложить лапу на золотой прииск.

Она тихо застонала. Что же делать? Что делать? Она кряхтела, постанывала, проклинала Марселя Гробза и его коровищу, сокрушалась, что он вот так бросил ее, оставив ей одни слезы, и теперь она вынуждена выкручиваться, не церемонясь при выборе способов. И пусть от нее не требуют сочувствия к несчастьям других!

Чтобы победить ярость, растущую в душе, ей придется встать и начать действовать. Придется провести весь день на ногах! Она стянула на груди шаль с бахромой и выпростала бледные ноги из-под одеяла.

Взглянула в окно: на месте ли старый слепой нищий, у которого она подворовывала выручку, сидит ли он, как обычно, у ее подъезда? Старика не было, и Анриетта заключила, что он решил сменить дислокацию. Видно, вытряхивая свою старую бесформенную шляпу, смекнул, что сборы здесь скудные.

«Может, не стоило усердствовать, вытаскивая деньги из шляпы?» — подумала она, засовывая костлявые ноги в выцветшие домашние тапочки.

Шаркая, она притащилась на кухню, зажгла газ, чтобы приготовить растворимый цикорий «Рикоре», отломила хлеба, намазала маргарином и вареньем из маленьких баночек, которые таскала в отелях из тележек для завтрака. Это была ее новая стратегия: она проникала в гостиницы, когда убирали комнаты и горничные широко раскрывали двери, чтобы заходить и выходить когда захочешь, поднималась на этаж и, скользя как тень по коридору, наполняла сумку разными ценными штучками, начиная от душистого мыла и заканчивая маленькими упаковками меда и варенья. Иногда ей перепадали остатки фуа-гра, недогрызенная баранья нога, золотистые маленькие хлебцы, недопитое вино или шампанское, оставленное на подносе возле двери. Она любила эти мимолетные, незаметные кражи: они давали ей ощущение полноты жизни, волнующей опасности, и к тому же она приобщалась к шикарной жизни.

Она не спускала водянистого взора с молока в кастрюльке, и на ее иссохшей физиономии мелькнуло задумчивое выражение, внезапно смягчившее резкие черты. Когда-то эта женщина была красивой. На ее лице проглядывали остатки былой тонкости и женственности, и каждый чувствовал себя вправе спросить себя, что же такое случилось, отчего она стала такой сухой и черствой. Были ли это скупость, тщеславие, жадность или просто больное самолюбие человека, который, считая себя идеалом, отказывается открывать новые оттенки души и чувств своей состоявшейся личности? Зачем украшать лицо и сердце, если ты считаешь себя неуязвимым и всемогущим? Напротив! Ты приказываешь, гримасничаешь, мечешь громы и молнии, движением руки изгоняешь неугодного. Никого не боишься, потому что будущее в твоих руках.

До того дня, пока…

Карты ложатся иначе, и пухленькая беспомощная секретарша получает на руки четыре туза патронессы.

Сегодня утром, съев сэндвич, Анриетта Гробз решила в храмовой тиши поставить точку. Мир катится в пропасть, что поделаешь, но у нее нет желания составить ему компанию. Ей следует поразмыслить, как охранить себя от полного и окончательного разорения.

Она умылась, как кошка лапой, посыпала узкое длинное лицо пудрой, положила на тонкие губы слой красной помады, накрыла тощий шиньон широкополой шляпой, булавкой пригвоздила все сооружение, скорчила гримасу, глядя в зеркало, повторила несколько раз: «Стареть не сладко, девочка моя», — поискала тонкие кожаные перчатки, нашла их и заперла за собой дверь на несколько оборотов.

Ей нужно подумать. Что-то изобрести. Схитрить. Сосредоточиться.

Для этого идеально подходила церковь Сент-Этьен неподалеку от дома. Ей нравилось церковное гостеприимство, запах ладана в часовне Девы Марии — как входишь, направо, — это действовало на ее совесть как бальзам, и она творила зло во имя Божие. Она преклонила колени, почувствовав холод плитки, склонила голову и прошептала молитву: «Спасибо Тебе, Иисусе, за Твое милосердие, спасибо, что понимаешь, что я должна жить и выжить, благослови мои планы и намерения и прости зло, которое мне придется причинить, это на благо. Мне на благо».

Она поднялась с колен и села на плетеный стул в первом ряду.

Так, в мерцающем свете свечей, в тишине, прерываемой лишь шорохом шагов, она смотрела на голубое одеяние Девы Марии и изобретала план грядущей мести.

Она подписала бумаги для развода. Обратной дороги нет. Марсель Гробз повел себя великодушно. Это факт. Она сохранила его имя, квартиру и изрядное ежемесячное пособие. Ей подспудно хотелось бы это признать… Но увы, то, что любой другой человек окрестил бы благородством и добротой, Анриетта Гробз обзывала «подачками», «милостыней», «плевком в лицо». Каждое из этих слов звучало как оскорбление. Она бормотала их про себя, делая вид, будто истово молится. Ерзая на неудобном скрипучем стуле, она исходила желчью и невольно роняла обрывки фраз типа: «Я живу в паршивой мансарде, а он роскошествует во дворце», — сжимая бусины своих четок так, что они едва не трескались. Время от времени она вспоминала, какие баснословные барыши приносит фирма «Казамиа», детище Марселя Гробза, и прятала искаженное бешенством лицо в ладони. Цифры прибылей плясали у нее перед глазами, и она негодовала: теперь все это проплывает мимо ее носа! «А я столько вложила в это предприятие! Без меня он бы ничего не добился, ничего! Я имею право на все, полное право!»

Она попыталась добиться своего, прибегнув к услугам колдуньи Керубины, наводящей порчу[22]. Оказалась весьма близка к цели, но в итоге все окончилось провалом. Надо было выработать другую стратегию. Она не имеет права терять время. Способ существовал, Анриетта была в том уверена. Марсель Гробз, расслабленный домашним уютом, не может не допустить хотя бы несколько ошибок.

«Притушить гнев, выработать стратегию, с наивным видом девочки у первого причастия претворить свой план в действие», — перечисляла она в уме, глядя на картину напротив, представляющую предательство Иуды в Гефсиманском саду и арест Иисуса.

Каждый раз, когда Анриетта Гробз усаживалась на привычное место в этой часовне Пресвятой Девы Марии, она в конце концов поднимала взгляд к потолку и пристально рассматривала огромную фреску, изображающую первое искушение Христа: момент, когда Иуда приближается к нему, чтобы поцеловать в щеку. Римские стражи ждут, готовые схватить Иисуса. Анриетту охватывало странное чувство: смесь жалости, ужаса и неизъяснимого наслаждения, словно она присутствует при рождении основополагающей драмы христианства. Словно черная душа Иуды вползает в ее душу, преподнося ей грех — эдакий спелый, аппетитный, сверкающий алыми боками плод. Она всматривалась в светлое, добродушное, отчасти простоватое лицо Христа, потом глядела на Иуду: тонкий длинный нос, тяжелый взгляд черных глаз, густая борода, яркая красная туника. Он казался горделивым и статным, и Анриетта подозревала, что художник поддался той же пагубной слабости к этому хитрому, коварному, злонравному человеку.

Ведь добродетель порой так скучна…

Она подумала о своей дочери Жозефине. До чего Анриетту раздражали ее вечная отзывчивость и добросердечие, прямо мать Тереза! То ли дело Ирис, ее плоть от плоти, истинная дочь своей матери. Золотой прииск, а не дочь! Увы, она-то как раз и погибла, увы…

Она поцеловала четки и помолилась об упокоении души Ирис.

«Нужно придумать какую-нибудь хитрость, — прошептала она, лаская взглядом длинные худые ноги Иуды, выглядывающие из-под красной туники. — Помоги мне, темный принц Иуда, помоги мне тоже захапать мою горсть сребреников. Ты же знаешь, порок требует больше ума и воображения, чем глупая добродетель, дай мне идею, и я помолюсь за спасение твоей души».

Она услышала шаги кюре, который направлялся к ризнице, и поспешно перекрестилась, осознав, что допустила дурные мысли. «Надо бы, пожалуй, исповедаться, — подумала она, закусив губу. — Бог прощает все грехи, простит и мой гнев. Он сам не слишком-то свят в этом смысле! Непочтительно разговаривал с матерью и в ярости изгонял торговцев из храма. Мой гнев — праведный, Марсель меня обобрал, разорил, и я требую возмездия. Требую восстановления своих прав. Моя месть не требует большего, чем возмещение убытков, причиненных Марселем. Какая, в сущности, малость…»

В этой маленькой часовне она успокоилась, почувствовала умиротворение. Холодная полутьма благосклонно приняла ее. А идея появится со дня на день. Очень скоро она разработает стратегию, которая позволит ей переменить свое положение и стать важной, состоятельной дамой.

Когда рядом прошел кюре, она склонила голову с безутешным видом женщины, пережившей в жизни много горя, а потом возвела очи горе и вновь с восхищением впилась глазами в длинное сухое лицо Искариота. «Странно, — подумала она, — кого-то он мне напоминает. Может, в этом есть какой-то тайный знак? Скрытое послание о том, чье имя сквозит у меня в голове, указание на тайного сообщника?» Где же она видела это длинное, тонкое, смуглое лицо, хищный чуткий нос, горделивую осанку мрачного идальго? Она наклонила голову влево, вправо, вглядываясь в черты Иуды: «Ну да, точно, я знаю этого человека, я с ним знакома…»

Она вгляделась пристальнее, сощурилась почти до боли, нервно прищелкнула языком, чуть было не выругалась вслух: «А ведь совершенно точно, мне не следует действовать в одиночку, мне нужен мужчина, который помог бы мне с оружием в руках, новый Иуда, и мне нужно найти его в окружении Марселя…

Человек, через которого я получу доступ к счетам, компьютерам, заказам, к переписке с заводами и дочерними предприятиями…

Человек, которого я куплю с потрохами…

Чтобы был у меня под каблуком».

Анриетта прихлопнула руками в тонких перчатках.

Тощее тело охватила теплая волна радости, и она удовлетворенно вздохнула.

Встала. Быстро преклонила колени перед Девой в голубом облачении. Перекрестилась. Поблагодарила Бога за то, что тот поддержал ее. «Вдова и сиротка, вдова и сиротка, Боже мой, Боже мой, вы не сумели меня сберечь, но теперь вы придете ко мне на помощь, ведь правда?»

Она бросила три монетки по десять сантимов в церковный ящик для подаяний. Монетки звякнули, упав на дно. Скрючившаяся на стуле возле дверей бабка-святоша покосилась на нее. Анриетта адресовала ей елейную улыбку почтенной прихожанки и вышла, поправив на голове свой громадный блин.

Есть люди, с которыми проводишь большую часть жизни, а они не приносят никакого проку. Не светят и не греют, не питают и не вдохновляют. Хорошо еще, если не разрушают мало-помалу, не жарят на медленном огне, не виснут тяжким грузом и не сосут вашу кровь.

Но зато…

Есть те, кого встречаешь мимоходом, знаешь едва-едва, они адресуют вам одно словечко или фразу, тратят на вас пару минут или полчаса — и совершенно меняют вашу жизнь. Вы ничего от них не ждете, вы с ними едва знакомы, вы встречаетесь с ними легко, не задумываясь, — и однако, расставшись с этими удивительными людьми, вы осознаете, что они открыли в вас некую тайную дверь, раскрыли над вами невидимый парашют, подвигли вас на некое чудесное движение, которое само есть страсть, которое уносит вас ввысь и вдаль от повседневного, так высоко и далеко, что вы сами удивляетесь. Вы уже не тряпка, вы танцуете на улице, искрясь от радости, и ваши руки касаются неба…

Вот это и случилось однажды с Жозефиной.

Она пошла на встречу со своим издателем, Гастоном Серюрье.

Жозефина была с ним едва знакома. Они только разговаривали по телефону. Он ставил аппарат на громкую связь, чтобы успевать делать несколько дел одновременно: она слышала, как он в ходе разговора вскрывает письма, открывает ящики. Он сообщал ей, как продается книга, обсуждал возможность карманного издания, сокрушался, что застопорились съемки фильма. «Эти американцы, — бранился он, — ох уж эти американцы! Много обещают, а потом ничего не делают. На них совершенно нельзя положиться… Зато я всегда к вашим услугам, Жозефина!» Его голос становился тише, и Жозефина понимала: он наклонился, чтобы подобрать упавшую ручку, скрепку, договор или ежедневник.

Гастон Серюрье.

Это знакомый Ирис. Именно в разговоре с ним однажды вечером, во время одного из парижских ужинов, где все пыжатся и красуются друг перед другом, Ирис обронила невзначай: «Я пишу книгу…» И Гастон Серюрье, который небрежной беседой прикрывает свое отстраненное положение наблюдателя и снисходительно озирает блеклый и чахлый парижский мирок в колеблющемся свете свечей, самонадеянно мнящий себя светочем Вселенной, так вот этот Гастон Серюрье принимает вызов, брошенный Ирис, и просит показать ему…

Рукопись.

Чтобы доказать, что это не салонная болтовня, не прихоть скучающей легкомысленной барыньки, которая томится дома, пока богатый муж наполняет семейные закрома.

Так родилась «Такая смиренная королева». Рукопись, переданная Гастону Серюрье Ирис Дюпен. Прочитанная им и оцененная, а затем изданная в сотнях тысяч экземпляров. Рука дилетанта оказалась рукой маэстро.

Ирис Дюпен в одночасье проснулась знаменитой, стала королевой салонов, модных журналов и телешоу. Новой звездой на небосводе французской словесности. Все интересовались ее прической, вареньем, которое она не варила, любимыми писателями, ночными и дневными кремами, которыми она пользовалась, ее первой любовью и ролью Бога в ее жизни. Ее приглашали на открытие салона шоколада и автомобильного салона, на показ Кристиана Лакруа и на премьеры фильмов.

Потом разразился скандал, узурпаторшу разоблачили, и робкая сестрица утвердилась в авторских правах.

Гастон Серюрье следил за всеми этими перипетиями холодным взглядом знатока парижских нравов. История его позабавила. И несколько удивила.

Узнав о страшной смерти Ирис в Компьенском лесу, он и глазом не моргнул. До чего только не доходят некоторые женщины, чтобы испытать мощное потрясение. Женщины, которые постоянно искушают судьбу, словно бросают кости на зеленое сукно казино. Женщины, которые зевают от скуки и придумывают истории про первого попавшегося красавчика, чтобы разогреть свою холодную кровь.

Но его заинтриговала младшая сестрица, скромная и добрая…

Откуда такое бурное, неистовое воображение? Уж не из исторических трудов? Не надо байки рассказывать. В «Такой смиренной королеве» были сцены, которые в точности предвещали смерть прекрасной Ирис Дюпен. У истинных мастеров бывают трагические предчувствия. Истинные мастера своими книгами определяют жизнь. И эта скромная маленькая женщина, Жозефина Кортес, — она, безусловно, была настоящим писателем. Она предсказала смерть сестры. Странное противоречие: тихая дамочка и глубокий писатель. Когда Серюрье думал об этом, его холодный взгляд загорался любопытством.

Он назначил ей встречу в рыбном ресторане на бульваре Распай: «Вы любите рыбу? Вот и отлично, поскольку там, куда я вас поведу, нет ничего, кроме рыбы… Тогда договариваемся на четверть второго в понедельник…»

Жозефина пришла ровно в четверть второго. «Вы пришли первая», — предупредил официант, проводив к широкому столу, накрытому белой скатертью. Букетик анемонов в вазочке придавал элегантной сервировке оттенок робкой нежности.

Она сняла пальто. Села за стол и стала ждать.

Оглянулась вокруг, стараясь понять, что за народ собирается в этом месте. Завсегдатаи называли официантов по именам и, прежде чем усесться, спрашивали, какое нынче дежурное блюдо, а новички держались скованно и неловко, молча позволяли официантам проводить их на место и не могли развернуть салфетку без того, чтобы не уронить ее на пол. Завсегдатаи с довольным видом плюхались на скамейку, расслабленно вытягивая руки, а новички так и сидели, зажатые и неуклюжие, растерянные перед обилием посуды и проворством персонала.

Она несколько раз посмотрела на часы и вздохнула, удивляясь себе: «Сама виновата, в Париже не принято приходить вовремя. В Париже хорошим тоном считается опоздать. А ты ведешь себя как рохля».

Без четверти два он наконец явился. Вихрем влетел в ресторан, что-то при этом объясняя в мобильный телефон. Поинтересовался у Жозефины, давно ли она ждет. Ответил себеседнику в телефоне, что категорически на такое не согласен. Она пробормотала, что только что пришла, он ответил, что именно на это и надеялся. Сказал, что ненавидит заставлять людей ждать, но к нему прицепился один зануда, из тех, от кого никак не избавиться… Он смахнул с рукава невидимого надоеду, и она натянуто улыбнулась. «Может, в какой-то момент и я окажусь на месте этого надоеды», — подумала она невольно, глядя на рукав.

Он выключил телефон, быстро взглянул на меню, которое знал наизусть, и сделал заказ, не преминув добавить: как обычно. Поскольку у Жозефины было время выбрать, она тоже заказала несколько блюд. Он похвалил ее выбор, и она покраснела.

Потом он развернул салфетку, взял нож, кусочек хлеба, немного масла и спросил:

— А чем вы сейчас занимаетесь?

— Только что защитила диссертацию… с отличием.

— Потрясающе. А что это означает?

— Ну, это высший университетский диплом во Франции…

— Впечатляет, — сказал он, подзывая официанта, чтобы попросить карту вин. — Выпьете немного?

Она не осмелилась отказаться.

Он поспорил с официантом — сегодня не было вина, которое он обычно заказывал, заказал пулиньи-монраше 2005 года, «исключительного года», — уточнил он, взглянув на нее поверх полукруглых очков, звучно захлопнул карту, вздохнул, снял очки, потянулся к масленке, намазал себе второй кусочек хлеба и спросил:

— А теперь? Теперь что собираетесь делать?

— Ну, так сразу сложно сказать… я…

У Серюрье зазвонил телефон, он удивленно воскликнул: «Как?! Разве я его не выключил?! Вы позволите?» Она кивнула. Он нахмурил брови, что-то проговорил в трубку и отключился, проверив на этот раз, действительно ли телефон выключен.

— Вы мне рассказывали…

— Что защитила диссертацию с отличием и собиралась занять место на кафедре. Или стать у кого-нибудь руководителем работы… Этого бы мне очень хотелось… Я всю жизнь ради этого трудилась…

— Но этого не произошло?

— Дело в том, что… после постановления комиссии нужно еще ждать результатов, где все члены комиссии огласят соображения, которые не решились высказать вам в лицо…

— Попахивает двуличием, нет?

Жозефина втянула голову в плечи.

— И от этого доклада зависит ваше назначение…

Она вытерла о салфетку влажные руки и почувствовала, как ее уши заалели.

— И тогда мне дали понять… ох, не прямо, конечно, нет… я узнала от одного коллеги, что ни о каком назначении мне и мечтать не стоит, что я не нуждаюсь в престижной должности и повышении зарплаты и что всю свою жизнь буду заниматься все теми же исследованиями…

— Почему? — спросил Гастон Серюрье, удивленно поднимая бровь.

— Потому что… они не сказали прямо, но дело в одном: я получила много денег за роман… и они решили, что есть другие, более достойные, чем я… То есть я вновь оказалась на стартовой точке.

— Вы были в ярости, я полагаю…

— Я была расстроена. Я думала, мы одна семья, думала, что доказала свою состоятельность, и тем не менее меня отвергли по причине успеха, который… — Она сглотнула подступившие слезы. — Да они счастливы должны были быть, что публику увлекла история Флорины… А получилось наоборот.

— Это замечательно! Просто замечательно! — воскликнул Гастон Серюрье. — Поблагодарите их от моего имени!

Жозефина удивленно посмотрела на него и незаметно прикрыла руками пылающие уши.

— Знаете, я первый раз рассказала. Мне и думать об этом больше не хотелось. И никому не стала говорить. Было ужасно узнать, что все долгие годы работы… И меня буквально выбросили за борт!

Ее голос начал дрожать, она закусила губу.

— Так это превосходно, теперь вы сможете работать на меня! Только на меня.

— Как это? — удивилась Жозефина. Он что же, собирается открыть в издательстве отдел средневековой истории?

— Да потому что у вас золотое перо…

Он пристально, внимательно смотрел на Жозефину. Официант поставил перед ними салат из жареных кальмаров и карпаччо из окуня и лосося. Серюрье уставился долгим яростным взглядом на тарелку, схватил приборы.

— Золотое перо, которым вы можете писать книги, рассказывать истории… Находить то, что интересно людям, то, от чего они сами становятся интересны… объяснять людям уйму прекрасных вещей, не только про историю… Вы талантливы, проблема лишь в том, что вы сами этого не знаете, вы совершенно не сознаете свою ценность!

Его глаза, направленные на Жозефину, как два прожектора, высвечивали ее, как на сцене. Это уже не был тот вечно спешащий деловой человек, который ворвался в ресторан, распихивая официантов. Или тот светский человек, который нервничал, заказывая вино, бурчал, разворачивая салфетку, и едва извинился перед ней за опоздание…

Он смотрел на нее как на очень важного, ценного человека.

И Жозефина все забыла. Забыла нанесенную коллегами обиду, забыла тоску, терзавшую ее с того момента, как она узнала о намерении от нее избавиться, забыла, как эта тоска опустошила ее, лишила сил и идей. Книги по истории валились из рук, не хотелось писать ни строчки про двенадцатый век, в библиотеку не тянуло абсолютно. Все ее существо отказывалось признавать себя смиренной труженицей, которую поставили на место. И вот этот человек вновь возвращает ей признание и веру в себя. Говорит, что она талантлива. Она выпрямилась. Какое счастье сидеть напротив и слушать, какое счастье, что он смотрит на нее и интересуется ею.

— Что вы на это скажете? — спросил он, вновь нацеливая на нее свои прожекторы.

— Да вот…

— Вы не слишком привыкли, чтобы вам делали комплименты, да?

— Знаете, в университетских кругах принято скорее осуждать меня за то, что я написала эту книгу… Вот я и подумала…

— Что ваша книга плоха?

— Не совсем так. Я думала, что она не так уж хороша, что все это чистое недоразумение…

— Недоразумение, проданное в пятистах тысячах экземпляров? Вот бы каждый год такое недоразумение… Салат из кальмаров сегодня весьма неважный, — сказал он официанту, собиравшему тарелки перед переменой. — Вы что, решили поиздеваться над клиентами? Все хуже и хуже! На вашем месте я бы призадумался!

Официант понуро удалился.

Серюрье довольно усмехнулся и вновь обратился к Жозефине:

— А ваша семья?

— Ох… моя семья…

— Неужели они не гордятся вами?

Она смущенно хихикнула:

— Не особенно…

Он откинулся на стуле, чтобы рассмотреть ее повнимательнее:

— Тогда как это у вас получается?

— Что получается?

— Да просто жить… Я хочу сказать, что если никто не говорит вам, что вы потрясающая, где вы черпаете силы?

— Ну, я, наверное, привыкла… Так было всегда.

— Никто вас в грош не ставит? Даже вы сами?

Она повернула к нему восхищенное лицо, словно спрашивала: откуда вы знаете?

— А особенно сейчас, когда ваша сестра умерла… Вы говорите себе, что не имеете права жить, не имеете права писать, не имеете права дышать… Что вы ничего не стоите и даже, возможно, что это она написала книгу!

— Нет! Я уверена — это точно я.

Он смотрел на нее улыбаясь:

— Послушайте… Вы знаете, что будете делать дальше? — Жозефина помотала головой. — Вы начнете писать… Другую книгу. Прежде всего потому, что у вас кончатся средства. Деньги за одну книгу капают не вечно… Я не посмотрел ваши счета перед тем, как сюда прийти, но мне кажется, у вас там не слишком много осталось… Вы, вероятно, много потратили, купив квартиру…

И все закружилось.

Стол с безупречной сервировкой, белые скатерти, букеты анемонов, услужливые официанты — все завертелось белой пеленой. Жозефина едва не потеряла сознание. Одна на поле, покрытом руинами. Она почувствовала, как потеет от самых корней волос… Обезумевшим взором уставилась на Серюрье.

— Нет, не беспокойтесь… Вы не то чтобы на мели, но ваш кредит стал ниже. Вы что, не проверяете счета?

— Я мало что в этом понимаю…

— Ладно, заключаем договор: вы пишете мне книгу, я оплачиваю счета. Согласны?

— Но это значит…

— Вы вряд ли собираетесь тратить много денег, так что вы вдобавок недорого мне обойдетесь…

— М-м-м…

— Вы не похожи на женщину, привыкшую к роскоши. Не прибедняйтесь! Нужно уметь себя подать. Вы постоянно боитесь наступить на чью-нибудь тень.

Официант кашлянул, чтобы поставить два блюда, которые держал на руке. Серюрье подвинулся и заказал минеральную воду.

— Так и хотите, чтобы о вас всю жизнь ноги вытирали? Вам не надоело? Чего вы ждете, почему не можете занять подобающее вам место?

— Дело в Ирис… С тех пор как она… как она…

— Умерла? Правильно?

Жозефина поежилась.

— С тех пор как она умерла, вы предаетесь самобичеванию и запрещаете себе жить?

— М-м-м…

— Да уж… ну вы и рохля!

Жозефина улыбнулась.

— Почему вы улыбаетесь? Вы должны на меня разозлиться, я ведь назвал вас рохлей.

— Дело в том, что я сама так долго думала о себе: рохля и мямля… Но я работаю над собой и достигла некоторых успехов.

— Надеюсь. Для движения вперед необходима малая толика самоуважения, а я хочу от вас книгу. Хорошую книгу про жизнь. Такую, как первая… Но вы вовсе не обязаны дрейфовать в двенадцатом веке. Напишите о другом, иначе будете обречены на писание исторических романов и смертельно заскучаете. Это я еще мягко выражаюсь… Напишите роман о современниках, о женщинах и детях, о мужьях-обманщиках и мужьях-рогоносцах, об их женах, которые плачут и смеются, о любви и предательстве, о жизни! Сами знаете, времена нынче суровые, и люди хотят, чтобы их развлекли… Вы умеете рассказывать истории. Роман про Флорину очень хорош, а для первой попытки просто великолепен, снимаю шляпу!

— Я не нарочно…

Он ожег ее взглядом.

— Вы отныне должны запретить себе так говорить! Конечно же, вы нарочно так сделали! Она же не сама собой получилась, ваша книга?

Он прищелкнул пальцами в воздухе.

— Вы упорно работали, вы сочинили историю, написали диалоги, разработали характеры, это же все не раз плюнуть! Прекратите постоянно извиняться за свое существование! Вы утомительны, знаете… Хочется встряхнуть вас как следует.

Он внезапно смягчился, заказал два кофе: «Вы будете кофе? Тогда два кофе, один двойной, пожалуйста!», — достал длинную сигару, обнюхал ее, покатал между пальцами, зажег и добавил:

— Да, я знаю, теперь в ресторанах не курят. Только я курю. Плевать мне на законы. Знаете, Жозефина, литература — не терапевтическое занятие. Она абсолютно не лечит. Вообще ничто не лечит. Но это способ взять реванш у судьбы, а в вашем случае, как мне кажется, это будет безусловный реванш.

— Не знаю…

— Ну же, подумайте немного… Писать несложно, нужно просто взять свою боль, посмотреть ей в лицо и прибить к кресту. Потом станет все равно, вылечился ты или нет, ты уже взял реванш. Ты совладал со своим горем, а это порой дает силы жить дальше.

— Я не уверена, что вполне вас поняла…

— Найдите сюжет, который бы вас вдохновил, и пишите. Откройте шлюзы!.. Вложите в это все ваше горе, всю вашу боль и распните их на кресте. Попытайтесь, попытайтесь дышать по-новому, жить по-новому! Вы словно птенец на краю гнезда, который бьет крыльями и не решается взлететь. Но у вас-то уже были такие попытки, чего же вам не хватает?

Жозефине хотелось ответить: «Не хватает каждый день ужинать с кем-нибудь вроде вас», — но она промолчала.

— Люди устали, — продолжал Серюрье, — людям все обрыдло, расскажите им разные истории… Истории, от которых им бы хотелось вставать по утрам, ехать на метро и возвращаться домой вечером. Возродите старинные сказки, сказки «Тысячи и одной ночи». Давайте, а?

— Но… но я не знаю никаких историй!

— Это вам так кажется! У вас в голове тысяча историй, а вы даже не осознаете! У робких, бедных, незаметных людей всегда в голове куча историй, потому что они чувствительны и внимательны, все их трогает, все ранит, и эти душевные раны рождают чувства, персонажей, ситуации. Потому и несладкая жизнь у писателей: все время страдаешь… Поверьте, издателем быть куда лучше!

Он широко улыбнулся, в углу рта дымилась сигара. Взял кофе из рук официанта, спросив при этом, как тому удается удержаться на этой работе, ведь он ужасно неуклюжий, редко можно увидеть такого бестолкового парня!

— А с моим счетом что? — спросила Жозефина, вновь ощутив подступающую панику.

— Забудьте про счет и работайте! Деньги я беру на себя… Скажите себе, что начиная с сегодняшнего дня вы не одна перед лицом ваших бед и сомнений, и отпустите себя! Летите! А не то я обдеру вас как липку!

Жозефине хотелось броситься ему на шею, но она сдержалась, а затем в лицо ей попал клуб табачного дыма, так что она закашлялась, и только тогда блаженная улыбка сошла с ее лица.

Этим же вечером Жозефина, дождавшись, пока Зоэ ляжет спать, отправилась на балкон. Она надела толстые шерстяные носки, купленные накануне в «Топшопе» по велению Гортензии, которая внушила ей, что это лучшие носки в мире. Толстые носки до колен. Пижама, толстый свитер, пуховик.

И чашка чая из чабреца. И мед в ложке.

Она вышла на балкон, к звездам.

Вслушалась в холодную декабрьскую ночь — где-то взревел мотоцикл, прошелестел ветер, запищала сигнализация, залаяла собака…

Жозефина подняла лицо к небу. Нашла Медведиц, Малую и Большую, Волосы Вероники, Стрелу и Дельфина, Лебедя и Жирафа…

Давно уже она не разговаривала со звездами.

Начала с благодарности.

Поблагодарила за ужин с Серюрье: «Спасибо, спасибо. Я не все поняла, не все уловила, но мне хотелось расцеловать все каштаны на улице, хотелось стремглав лететь вперед, захватывая куски неба».

Она выпила глоточек травяного чая, покатала языком мед во рту. Что же он сказал? Что же он такое сказал? Такое, что мчишься, словно в семимильных сапогах…

«Слушай, слушай, папа…

Он сказал, что я талантлива, что я должна написать новую книгу.

Он сказал, что мне удастся распять мое горе на кресте и заглянуть ему в лицо.

Он сказал, что я должна попытаться, осмелиться. Забыть, что мать и сестра подрезали мне крылья, держали на голодном пайке чувств…

Он сказал, что эти времена прошли».

«Никогда, никогда больше!» — обещала себе она, глядя на звезды впервые за долгие месяцы.

«Я писатель, я великолепный писатель, и я достойна писать книги. Хватит думать, что все вокруг лучше меня, умнее, талантливее, а я так, недоразумение… Я напишу следующую книгу.

Одна. Сама. Так, как написала «Такую смиренную королеву». Своими собственными словами. Простыми, обычными словами, но только своими, неповторимыми. Он это тоже сказал».

Она поискала глазами маленькую звездочку, свою маленькую звездочку на ручке ковша, чтобы убедиться, что он вернулся, он будет сиять ей, понимать ее на все сто…

«Потому что, папа, ты же понимаешь, если я сама не могу собой гордиться, тогда кто сможет?

Никто.

Если я себе не доверяю, кто будет мне доверять?

Никто.

И я всю жизнь буду спотыкаться и разбивать нос.

Не слишком-то благородная цель в жизни — разбивать нос.

Не хочу, чтобы меня считали рохлей, не хочу жить на голодном пайке.

Не хочу слушать кого-то главного. Ни Ирис, ни Антуана, ни коллег по факультету, ни комиссий.

Я хочу относиться к себе серьезно. Доверять себе.

Даю торжественное обещание выстоять и рвануть вперед».

Жозефина долго смотрела на звезды, но ни одна ей не подмигнула.

Она попросила помочь, подсказать, как начать книгу.

Обещала, что настежь распахнет душу, глаза и уши, чтобы уловить любую мелочь, которая могла бы ей пригодиться.

Еще сказала: «Эй, звезды! Пришлите мне то, чего мне не хватает, чтобы начать дело. Пришлите мне инструмент, а уж я сумею им воспользоваться».

Посмотрела на окна квартир в доме за деревьями. В некоторых комнатах уже поставили елки. Они сияли как разноцветные карманные фонарики. Жозефина долго всматривалась в огоньки, пока они не начали плясать перед глазами, складываясь в гирлянды.

Остроконечные серые крыши, высокие силуэты деревьев, светлые каменные кирпичики — все это кричало о том, что она знает, почему живет в Париже, и от этого счастлива. Такая тайная неизлечимая любовь.

Она на своем месте, она счастлива.

И скоро напишет книгу.

И в ней словно случился взрыв — взрыв радости.

Дождь радости шел в ее сердце. Моря радости, потоки покоя, океаны силы. Она засмеялась в ночи и запахнула пуховик, чтобы не намокнуть.

Она поняла, что вновь обрела отца. Он не мигал звездочкой с ручки ковша, он посылал ей потоки счастья в сердце.

Затопил ее счастьем.

Жозефина посмотрела на часы: два часа ночи. Ей захотелось позвонить Ширли.

И она позвонила.

— Когда соберешься в Лондон? — спросила ее та.

— Завтра, — ответила Жозефина. — Я еду завтра.

Завтра была пятница. Зоэ собиралась на неделю к Эмме, вместе готовиться к экзаменам. Жозефина хотела просто побыть дома, навести порядок, погладить вещи. Ифигения настирала кучу одежды, которую нужно погладить.

— Что, правда? — удивилась Ширли.

— Правда. Этими словами расписываюсь на билете в Лондон.

Они умяли по ведру мороженого «Бен и Джерри» каждая и гладили себя по животам, лежа на полу на кухне, сожалея о попавших в организм жирах и углеводах, орешках, карамели и шоколаде, которые им придется теперь отрабатывать. Они смеялись и составляли списки вкусных и опасных вещей, которые им никогда больше не следует есть, чтобы не превратиться в двух толстых дам-курортниц.

— Если я стану толстой дамой-курортницей, я никогда больше не смогу танцевать танец живота для Оливера, и это будет весьма прискорбно…

Оливер? Жозефина насторожилась, подперла рукой щеку и открыла рот, чтобы задать вопрос.

— Молчи, молчи, ничего не спрашивай, слушай и потом больше об этом не заговаривай никогда, ладно? Обещаешь? Только если я сама заведу разговор…

Жозефина кивнула, прижала палец к губам: молчок, рот на замок.

— Я встретила человека с открытой улыбкой и широкой спиной, в потертых вельветовых штанах, человека, который ездит на велосипеде в толстых перчатках на меху, и думаю, что я в него влюбилась. По крайней мере очень возможно. Потому что с тех пор как его увидела, я как воздушный шар, надутый гелием. Он занимает все мои мысли, всю мою душу, все мое сердце, печень, почки и селезенку, распространяется во мне, и это так хорошо, о, как это хорошо, и никогда, никогда я не стану толстой дамой-курортницей, потому что хочу удержать этого человека. — Ширли закрыта глаза, раскинула руки и прошептала: — Все. Откровения завершены. Давай сыграем во что-нибудь.

Они играли в «Повезло — не повезло», лежа с вытянутыми руками и ногами, касаясь головами друг друга.

— Не повезло с Любовями, с учебой тоже не повезло, никогда не везет с капустным супчиком, не повезло пойти на последний концерт «Морчибы»[23], — перечисляла Ширли, загибая пальцы. — Но повезло с папой и мамой, повезло с качеством оргазмов, с водительским удостоверением, с воспитанием сына, повезло, что я дружу с тобой…

Жозефина подхватила:

— Мне совершенно не повезло с романтическими историями, с оргазмами тоже не задалось, с диетами не повезло, не повезло с матерью, зато повезло с красавицами дочками, повезло с научной деятельностью, повезло написать книгу, повезло быть твоим другом…

— Мне никогда не удавалось увидеть зеленый луч…

— А у меня никогда не получался майонез… — призналась Жозефина.

— Ни разу не повезло вырастить герань…

— А мне — поймать стрекозу.

Потом они перешли к игре «Что я больше всего ненавижу в людях».

— Ненавижу лжецов, — сказала Ширли. — Трусость ненавижу и малодушие. Ненавижу медуз, которые норовят обстрекать.

— И они еще носят сто одежек, — смеясь, добавила Жозефина.

— И кутаются в стихи Чосера:

И бросил учитель тогда апельсин

В тарелку предателя. Сколько же сил

Потрачено было и сколько любви

За долгие годы ученья… в крови

Должна была ненависть к мерзостной лжи

Остаться, других разъедающей жизнь.

Учил его чести, он был мне как сын…

Учитель указывает на апельсин:

— Держи его, сыне, предательства плод,

И долька за долькой клади его в рот.

Пусть стыд алым цветом окрасит чело,

Давись — он тобой воплощенное зло.

— Мороз по коже, — поежилась Жозефина.

— Эти строки я услышала из уст отца, когда он узнал, что я, не предупредив его, произвела на свет сына… Я запомнила их на всю жизнь. Они каленым железом выжжены в моей памяти…

Жозефина почувствовала, что озябла. Непонятно, Чосер ли был тому виной или сломанное центральное отопление, но на него словно повеяло ледяным ветром.

— И я больше никогда в жизни не лгала. Представь, столько времени от этого выигрываешь! Прямой путь — самый быстрый. Становишься настоящим человеком, настоящей женщиной.

— А отопление по-прежнему сломано?

— Запомни, дорогая, в Англии отопление всегда сломано… Работает через два дня на третий. Так же, как горячая вода и метро… да это и к лучшему. Чем меньше топят, тем меньше засоряют атмосферу. Скоро нефть кончится, топить будет нечем, нужно заранее тренироваться.

— В твоей стране лучше спать вдвоем!

— Кстати, а что у вас с Филиппом?

— Ничего. Всему виной моя больная совесть. Она запрещает мне радоваться жизни и заковывает меня в пояс верности, ключ от которого я потеряла…

— Да ты вообще не любительница скакать по постелям…

— А как Александр? Что-нибудь слышала о нем?

— Я говорила с Анни, его няней… Как любой подросток, у которого зарезали мать. Не особо, короче.

— Может, мне с ним увидеться?

— И с его отцом тоже…

Жозефина игнорировала намек. Она думала об Александре. О том, что он чувствует, когда гасит свет перед сном. Наверное, думает об Ирис, оставленной в лесу наедине с убийцей…

— А бывает так, что ты боишься?

— Чего?

— Всего…

— Всего?

— Да…

— Мне кажется, человек имеет право бояться только за одну вещь на свете: за детей, — твердо сказала Ширли. — Насчет всего остального — денег, работы, налогов, рваных колготок — нужно просто сказать себе: «Не боюсь!» — и рваться вперед…

— Думаешь, помогает?

— Еще как! Говоришь себе: «Хочу это», — и оно у тебя появляется. Но желать надо от всего сердца. Не лукавить. Ты сильно-сильно сосредотачиваешься и думаешь… «Хочу это, хочу это, хочу это…» Попробуем? Ты что хочешь вот прямо сейчас? Только не думай.

Жозефина закрыла глаза и сказала:

— Поцеловать Филиппа.

— Тогда сосредоточься, подумай об этом изо всех сил, и — я тебе обещаю, слышишь, обещаю! — это непременно произойдет…

— Ты правда в это веришь?

— Но только надо думать изо всех сил. Не обращай внимания на свою трусливую совесть. Скажи, например: я хочу…

— …броситься в объятия Филиппа…

— Нет уж, нет уж, так ничего не получится…

— Я хочу, чтобы он стиснул меня в объятиях и всю обцеловал…

Ширли сморщила нос:

— Неубедительно как-то…

— Хочу, чтобы он запрыгнул на меня, как горный козел! — завопила Жозефина, катаясь по ледяному полу кухни.

Ширли отползла и смотрела на нее удивленно и лукаво:

— Ну надо же! В таком случае точно получится!

Назавтра в субботний полдень Жозефина встретилась с Гортензией.

Та жила в Энджеле, квартале, напоминающем Монмартр. Фонарики, узенькие улочки с чередами лестниц, лавки старьевщиков. У ресторанчиков французские названия. Они сели в глубине кафе «Сакре-Кер», на углу Стад-стрит и Тебертон. Заказали две говядины с морковью и два бокала красного вина. Попробовали хлеб и решили, что это настоящий длинный батон, попробовали масло — оно пахло настоящим соленым нормандским маслом.

Гортензия открыла огонь:

— Ну все! Я стала настоящей англичанкой!

«У нее английский жених», — подумала Жозефина, с восхищением разглядывая дочь.

Гортензия влюбилась. Ее дочь, каменное сердце, сложила оружие перед англичанином в твидовом пиджаке. Интересно, это ее ровесник или постарше? И как он выглядит: розовощекий, с тяжелыми веками? Или остролицый, с хитрыми глазами? Гнусавит, как все англичане? Знает ли французский? Понравятся ему телячьи медальоны, которые Жозефина готовит? Понравятся ли сады Пале-Рояля, французские королевы в Люксембурском саду и площадь Вогезов ночью? И мост Искусств, и улочка Феру, где бродил Хемингуэй, оставшись без гроша в кармане? Она мысленно гуляла с ним по Парижу, рисовала в уме и радостно венчала лаврами человека, который сумел приручить неисправимую Гортензию.

Жозефина умиленно поглядела на дочь.

— И как зовут этого красавчика-англичанина? — спросила она, пытаясь унять радость в голосе.

Гортензия откинулась на стуле и разразилась хохотом:

— Мам, ты и впрямь безнадежна! Вообще не угадала! Я только что отпраздновала конец триместра в пабе, вечером, а проснулась с невыносимой головной болью и незнакомым англичанином в моей постели. Ты будешь смеяться, звали его Пэрис! Ай гоу ту Пэрис! Париж, я люблю тебя! Когда я сказала, что у него на редкость идиотское имя, он спросил, как меня зовут, и буркнул, что мое имя не менее ужасно! И мы разошлись, не сказав друг другу больше ни слова. Думаю, он обиделся!

— Ты хочешь сказать, что ты так напилась, что сняла парня в пабе и затащила его в постель?! — в ужасе воскликнула Жозефина.

— Вот именно… Надо же, ты стала довольно быстро все понимать… Я сделала то, что делают все англичанки по субботам.

— О-ля-ля! Гортензия! Я так понимаю, ты была слишком пьяна, чтобы…

— Чтобы подумать о резинке?

Жозефина кивнула, до крайности смущенная.

— Ох, мы так устали, что ничего и не было! Он утром попытался было все исправить, но мои слова подрезали ему крылышки! — Она положила вилку на тарелку и заключила: — И тем не менее я стала настоящей англичанкой…

— А что Гэри? Ты с ним видишься?

— Нет! У меня нет времени. И потом, в последнюю нашу встречу он бросил меня ночью посреди улицы…

— На него не похоже! — возразила Жозефина.

— Но я слышала, он всерьез занялся игрой на фортепиано. Нашел учителя, они отлично понимают друг друга, тот служит ему отцом, воспитателем и примером в жизни… Понимаешь, что я имею в виду? Он целыми днями занимается на фоно и общается с этим человеком. У них суровая мужская дружба… Это так увлекательно! Он вроде даже не знакомит его со своими друзьями, хочет оставить целиком для себя. Безумие! Как только люди влюбляются, они становятся ревнивы, начинают выстраивать ограничения…

— Я рада за него. Ненормально для парня не иметь никакого положительного мужского примера. Он наверняка повзрослеет, станет серьезнее, призадумается о жизни…

Гортензия откинула копну волос, словно сметая мысли о Гэри Уорде и роли отца в жизни любого мальчика. Это не ее проблемы. Все, что не касалось непосредственно самой Гортензии, было «не ее проблемами».

Жозефина подумала об Антуане. Гортензия была очень привязана к отцу, но никогда о нем не вспоминала. Видимо, считала это излишним. Прошлое есть прошлое, займемся настоящим. Именно так, очевидно, считает Гортензия.

Жозефина решила не задавать больше вопросов и сменила тему, спросив, нравится ли Гортензии говядина с морковью.

Это был их с Ширли последний вечер вместе. На следующий день Жозефина улетала в Париж.

— Может, сходим сегодня на концерт? — бросила Ширли, заходя в комнату Жозефины. — У меня два билета, отличные места… подруга отдала… Сама не смогла пойти, ребенок заболел…

Жозефина ответила, что идея ей нравится, и спросила, как следует одеться.

— Наведи красоту, — с таинственным видом сказала Ширли. — Кто знает…

Жозефина обеспокоенно глянула на подругу:

— Ты что-то намутила?

— Я?! — воскликнула Ширли с видом оскорбленного достоинства. — Ну уж нет! Что ты себе вообразила?!

— Ну, не знаю… Ты похожа на заговорщицу.

— Я похожа на волшебную флейту! Обожаю концерты…

«Мне даже не пришлось врать, — думала Ширли, — я ничего не подстраивала. Просто знала, что Филипп сегодня вечером тоже будет».

Она позвонила ему утром, чтобы спросить, как Александр. Александр грипповал, несколько дней скучал дома. Ширли поговорила с Анни, няней, пятидесятилетней энергичной, круглолицей, крепко сбитой бретонкой. Ширли уважала и ценила ее, да и та, видимо, тоже испытывала к ней симпатию. Няня в наши дни заняла место наперсницы из пьес Расина. Она знает обо всем, что происходит в доме, и может раскрыть вам кое-какие секреты, если найдете к ней подход. Анни была доброй, бесхитростной женщиной и любила поболтать. Она рассказала, что Александр вроде чувствует себя получше, температура спала, и Ширли спросила, можно ли его навестить. Анни ответила: «Да, конечно, но вот единственное — господина Дюпена вы не застанете, он идет сегодня на концерт. В Альберт-холл, — гордо добавила она, — там будут исполнять сонаты Скарлатти, а господин Дюпен их очень любит». Анни плохо удавалось скрыть обожание по отношению к работодателю.

Когда Ширли повесила трубку, в ее голове уже созрел план. Нужно пойти на концерт и устроить так, чтобы Филипп и Жози случайно столкнулись на лестнице в антракте. В любви без хитрости ничего не добьешься, и поскольку этой парочке приспичило играть в несчастных любовников, придется Ширли переквалифицироваться в сводню.

Шел легкий мелкий дождичек. Они вышагивали к остановке такси, и Ширли зябко куталась в розовую кашемировую шаль.

— Надо было надеть пальто, — посетовала она, называя адрес водителю.

— Хочешь, я за ним вернусь? — предложила Жозефина.

— Ладно, сойдет… В крайнем случае выкашляю легкие в скоротечной чахотке… Это будет так романтично!

Они быстро добежали до входа в театр и смешались с толпой зрителей. Ширли, держа в руке билеты, прокладывала дорогу и подгоняла Жозефину, чтобы та не отставала.

Ложа была просторной, в ней свободно разместились шесть обитых красным бархатом кресел с подлокотниками, украшенными помпончиками. Они сели и стали наблюдать, как постепенно наполняется зал. Ширли достала из сумки бинокль. Похожа на полководца, осматривающего расположение войск, подумала Жозефина. Она посмеялась про себя над серьезным видом подруги, но вдруг ее пронзила мысль: «А ведь завтра я уезжаю… и так его и не увижу… завтра уезжаю…» У нее не укладывалось в голове, как можно так запросто оставить Лондон, где останется Филипп, там, у нее за спиной, не представляла себе, как будет жить в Париже, заниматься обычными делами, зная, что целую неделю была так близко… Она подняла голову к куполу из стекла, венчающему зал, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

Когда хочешь кого-нибудь забыть, начинаешь думать о нем непрестанно.

Ее трясло от желания встать и скорее мчаться на поиски. Не надо было ехать в Лондон, здесь все напоминает о нем, может, он сегодня здесь, в этом зале… Она оглядела зал. Вздрогнула: а вдруг он не один? Наверняка с кем-нибудь.

«Закрываю глаза, открываю и вижу его», — подумала она, зажмурившись и сосредоточившись изо всех сил.

Ширли в это время, припав к биноклю, шарила взглядом по залу, как завсегдатай, который пытается найти в толпе знакомых. Жозефина подумала, что, может, ей лучше извиниться, встать, броситься вон, бежать до двери квартиры Филиппа… Она представила себе эту сцену: он дома, читает или работает, он открывает дверь, она бросается в его объятия, и они целуются, целуются…

Ширли насторожилась, покрутила колесико, наводя на резкость. Закусила нижнюю губу.

— Заметила кого-то? — спросила Жозефина, просто чтобы поддержать разговор.

Ширли не ответила. Она, казалось, была поглощена зрелищем, открывшимся ее взору, тонкие пальцы крепко сжимали бинокль. Потом она положила его и странно посмотрела на Жозефину — словно бы сквозь нее, словно ее и не было рядом. От этого взгляда Жозефине стало не по себе. Она заерзала, гадая, какая муха укусила подругу.

— Скажи, Жози, — произнесла Ширли, осторожно подбирая слова. — Тебе, часом, не жарко?

— Ты с ума сошла?! В театре почти не топят! И только что ты жаловалась, что замерзла!

Ширли сняла кашемировую шаль и протянула Жозефине:

— Ты не отнесешь ее в раздевалку? Я умираю от жары!

— Но… можно же повесить ее на спинку кресла!

— Нет! Она упадет, я затопчу ее ногами, а могу вообще забыть. Я этого не переживу, ведь шаль — подарок матери.

— А…

— Тебе неохота?

— Да нет…

— Я бы сама пошла, но там, в зале, один мой старый знакомый, и мне не хочется терять его из виду.

«А, — догадалась Жозефина, — вот с чего этот странный взгляд. Она собирается выследить его, шпионить с помощью бинокля, и ей не хочется, чтобы я это видела. Она готова умереть от холода, лишь бы нашлась идиотская причина, чтобы меня удалить».

Жозефина встала, взяла шаль и понимающе улыбнулась. Ее улыбка говорила: «Да-да, я догадалась! Тебе нужно побыть одной!»

— Иди в раздевалку музыкантов! — крикнула Ширли в спину уходящей Жозефине. — В других вечно очередища!

Жозефина повиновалась. По пути в раздевалку ее толкали солидные мужчины в костюмах и женщины с ярко накрашенными губами, спешившие в зал. Она прижималась к стене, ища глазами очередь.

Их было несколько. Она встала в одну, сдала шаль, получила номерок и пошла назад, едва волоча ноги. Почему ей вечно не хватает решимости, отваги? «Почему я не могу осмелиться и сделать по-своему? Почему? Меня пугает призрак Ирис. Я боюсь сделать больно призраку Ирис…»

Она на секунду остановилась, задумавшись.

Сумка и пальто остались в зале. Все равно нужно вернуться в ложу, объяснить все Ширли…

И тут…

Он появился из-за угла. Они увидели друг друга.

Застыли как громом пораженные.

Синхронно опустили головы, словно их ранило в лицо.

Прислонились к стене, словно их парализовало в момент последнего движения, которое они собирались сделать. Он хотел повесить пальто в раздевалку, она — убрать номерок в карман.

Замерли, как в детской игре, на ходу, на лету…

И стояли в свете хрустальных люстр, озаряющем просторный холл. Как незнакомцы. Как незнакомцы, которые знают друг друга, но им нельзя встречаться.

Нельзя приближаться. Нельзя друг друга касаться.

Они знали это. Одна и та же фраза, продиктованная разумом, одна и та же затверженная наизусть фраза вертелась в их головах, как мигалка на полицейской машине.

И оттого выглядели они словно два манекена — скованно, глупо, неестественно.

Все, что хотелось ему в эту минуту, все, о чем молча взывало все ее существо, — протянуть руку и коснуться.

Они стояли лицом к лицу.

Филипп и Жозефина.

Одни среди скопления людей, которые сдавали пальто в гардероб, громко говорили, хохотали, жевали резинку, читали программки, восхищались известным пианистом, произведениями, которые он будет исполнять…

Они стояли лицом к лицу.

Ласкали друг друга глазами, разговаривали на немом языке, улыбались, узнавая друг друга, спрашивали: «Это ты? Это точно ты? Эх, если бы тебе было известно…» Они пропускали мужчин и женщин, молодых и немолодых, терпеливых и беспокойных, и стояли в немом изумлении на разных берегах людской реки. Концерт должен был вот-вот начаться, быстро, быстро, сдаем пальто, быстро, быстро, заходим в зал, быстро, быстро, ищем место…

«Если бы ты знала, как я жду тебя», — говорил один, обжигая взглядом.

«Если бы ты знал, как я по тебе скучаю», — отвечала другая, краснея, но не опуская глаз, не отворачиваясь.

«И я уже с ума схожу от этого ожидания».

«И я схожу с ума…»

Они разговаривали, не разнимая губ. Не дыша.

Никого не осталось в холле, прозвенел длинный звонок: концерт начался. Гардеробщицы повесили последние пальто, отдали последние номерки, разобрали шубы, шляпы и дорожные сумки и уселись на табуретки в ожидании антракта.

Звонок звенел, театр был полон.

Опоздавшие зрители спешили, искали билетершу, нервничали, боялись упустить первые ноты, боялись остаться за дверью. Слышно было, как открываются и закрываются двери, стучат сиденья, шепот и кашель сливаются в один непрерывный негромкий рокот…

А потом они уже ничего не слышали.

Филипп схватил Жозефину за руку и утащил в уголок, настоящий темный уголок в старом театре, пахнущий пылью и временем.

Он так сильно прижал ее к себе, что она едва не задохнулась, едва не вскрикнула… Тихо застонала от боли, но этот стон тотчас перешел в стон наслаждения: ее нос вдавился в шею Филиппа, руки сцепились на его затылке.

Он сжимал ее крепко-крепко, он держал ее изо всех сил, чтобы никуда не убежала, никуда не делась.

Целовал ее, целовал волосы, шею, расстегнув белую блузку, целовал плечи, она прикрывала глаза, впивалась губами в его шею. Покусывала, лизала, наслаждалась его кожей, узнавала его запах — какие-то индийские пряности, закрывала глаза, чтобы навсегда запомнить этот запах, спрятать в ячейку памяти и там запереть, чтобы потом вдыхать и вдыхать…

Потом… запах его кожи, смешанный с ароматом туалетной воды, запах свежести от воротничка отглаженной рубашки, покалывания его щетины, складка кожи на шее…

— Филипп, — позвала она, гладя его по волосам. — Филипп?

— Жозефина… — шептал он, щекоча дыханием ее кожу, прикусывая зубами мочку уха.

Она, откинув голову, смотрела ему в лицо, спрашивала: «Это ты? Это правда ты?» — отстранялась, чтобы снова узнать его лицо, его глаза…

Он снова притягивал ее к себе…

Они стояли в темном уголке театра, на скрипящем паркете, закутанные во мрак, безымянные во тьме…

Они искали друг друга губами, жадно заглатывали, наверстывая упущенные часы, и недели, и месяцы, словно у них были тысячи изголодавшихся ртов, тысячи рук, тысячи жадных пальцев, вцепившихся друг в друга, чтобы никто не отнял, чтобы не изнывать в разлуке.

Поцелуй двух прожорливых гидр.

Поцелуй длиной в бесконечность.

— Почему же? Почему? — спросил Филипп, отводя волосы Жозефины с лица, чтобы заглянуть ей в глаза. — Почему ты молчала, почему ничего не объясняла? Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я такой дурак?

Голос его сделался грубым, нетерпеливым, раздраженным. Рукой он сгреб Жозефину за волосы, поднимая ее лицо вверх, к нему.

Жозефина опустила глаза, опустила голову и снова уткнула нос в его плечо, уткнула так сильно, что почувствовала кость, и нажала сильнее, еще сильнее, чтобы он замолчал. Нажимала лбом, носом, зубами. «Молчи, молчи, если ты начнешь говорить, призрак вернется, помешает, разлучит нас… Не нужно вызывать призраки, — шептала она, — прижимаясь всем лицом к его плечу.

Молчи, — умоляла она, — протискивая ногу между его ног, закручивая вторую ногу вокруг его бедра, карабкаясь на него, повисая, как ребенок на слишком высоком дереве, опасном дереве, запретном древе. — Молчи, — стонала она, — молчи. Не нужно слов.

Только мои губы и твои губы, только твои зубы, что съедают меня, твой язык, что облизывает меня, вдыхай мое дыхание, а я раскроюсь, расколюсь пополам, вся превращусь в это кипение внутри наших тел, в эту тишину вокруг нас, но не нужно слов, умоляю тебя, только кровь, только плоть, только дыхание, только влажность поцелуев, только дыхание и безбрежное наслаждение… но не нужно слов. Слова все портят, любовь моя, слова убивают. Если хоть слово выскользнет из наших губ, мы исчезнем, словно два несчастных эльфа».

— Жозефина, — сказал он тогда, — если бы ты знала, Жозефина…

И она закрыла ему рот рукой, не давая говорить, а он едва не проглотил ее ладонь, едва не задохнулся, и снова за старое, снова слова: «Я жду тебя каждый день, каждую секунду, каждую минуту, каждый час, я говорю себе: она придет, приедет как ни в чем не бывало, неожиданно сядет возле меня на террасе в кафе, пальцы ее будут в типографской краске от журнала, и я стану вытирать их один за другим…»

И он лизал ей пальцы, один за другим.

А в ее груди взорвалось солнце, и больше не было сил стоять, она могла только вцепиться в него…

Он удерживал ее на руках, она сжимала его изо всех сил, вдыхала его запах, чтобы выучить его наизусть на все те следующие времена, когда ей придется быть далеко.

— Любовь моя… — Слова вылетели сами и плавали в воздухе. — Ох! — воскликнула она, поразившись острой до боли радости, и эти слова вырвались опять: — Любовь моя, любовь моя…

Он принял их как признание, вырванное у заговорщика на допросе, и улыбнулся, улыбнулся во весь рот, и улыбка взвилась в воздух, как звездчатое знамя.

И тут она услышала эхо слов, которые произнесла сама, заколебалась на мгновение, потом начала сначала на разные лады: «Ты любовь моя, любовь моя во веки веков», она целовала его ухо, словно закладывала эти слова в сейф, и забывалась в объятии, несущем мир и покой, и так они стояли, обнявшись, в темноте, не двигаясь, пробуя на язык эти слова, наполняясь ими, напитываясь на грядущие дни одиночества, мучительных сомнений и великой грусти.

«Любовь моя, любовь моя, — тянули они вполголоса, прижимаясь друг к другу, прячась поглубже в темный уголок театра, чтобы их не нашли, чтобы их больше никогда не нашли. — Любовь моя, я люблю тебя с гордо поднятой головой, любовь моя, я люблю тебя навеки, люблю так, что горю заживо, моя любовь больше всего земного шара, сильнее ураганов и бурь, сильнее сирокко и трамонтаны, сильнее северных и восточных ветров…»

Они прославляли свою любовь, выдумывая для нее имена и даря их друг другу, сочиняя все более грандиозные, все более благословенные слова, слова из драгоценного дерева, из дорогого меха, курили слова-фимиам, рождали слова и клятвы, слившись воедино в темном уголке театра.

И целовались, целовались, и говорили слова, сковывающие их незримыми цепями…

Потом она положила обе ладони ему на губы, чтобы рот его закрылся, чтобы слова из него не разлетелись.

А он проник пальцем в ее рот, чтобы палец пропитался слюной от всех этих слов любви, которые она произнесла, чтобы никогда она не отказалась от своих клятв…

Две ее ладони лежат на его губах.

И его палец пишет слюной на ее губах.

Это была их клятва. Залог любви.

Они услышали, как захлопали кресла, услышали обрывки бесед, шум приближающихся шагов…

Начался антракт.

Они медленно, медленно разомкнули объятия, вернулись на лестницу, он пригладил ладонью волосы, она поправила жакет, они обменялись последним горящим, торжествующим взглядом, толпа людей огибала их, словно живой барьер, и вот они отделились друг от друга и разошлись медленно, с сожалением…

Им больше не было страшно. Они превратились в отважного рыцаря и его даму, которые должны расстаться, чтобы когда-нибудь встретиться, неизвестно где, неизвестно как…

Они разошлись в разные стороны, и каждый нес на теле отпечаток любимого.

«Любовь так прекрасна в самом начале, — подумала Жозефина, — а мы начинаем сначала каждый раз…»

Так они шли, не сводя друг с друга глаз, пока можно было видеть…

Ширли была на месте, ждала. Она сразу засекла сияющие глаза и заалевшиеся щеки подруги и едва заметно улыбнулась. Но сочла благоразумным помалкивать. Лишь лукавый отблеск мелькнул в ее безмятежном взгляде, обращенном на Жозефину.

Жозефина села в кресло. Удобно положила локти на подлокотники, словно стараясь вновь занять свое место в реальной жизни. Потрепала красные помпончики бахромы. Немного подумала. Взяла подругу за руку и крепко ее пожала.

— Спасибо, любимая подружка. Спасибо.

— You are welcome, my dear!

Ширли звучно чихнула, потом еще раз и еще.

— Сейчас умру! — Потом добавила: — И тебя не будет рядом, кто же будет меня выхаживать?

Николас Бергсон ждал Гортензию Кортес: они договорились позавтракать в «Уолсли». Ждал уже двадцать минут и слегка начал нервничать. Пустой стул напротив, казалось, свидетельствовал о каком-то неуважительном к нему, Николасу, отношении, вроде бы его низвели до положения подчиненного. «Тряпка, лакей, тупица! — издевался стул. — Ты забыл, что ли: это ты — арт-директор «Либерти», а тебя водит за нос какая-то девчонка! Shame on you[24]» — «Вот уж правда! Она обращается со мной как с мальчишкой!» — прошипел Николас сквозь зубы, во второй раз перечитывая меню.

Вокруг царило предрождественское волнение с хороводом украшений, иллюминаций, гимнов перед входом в метро, плакатов Армии спасения — из окна он наблюдал за праздничным зрелищем, поджидая Гортензию. Он пригладил рубашку, поправил узел на галстуке, вновь посмотрел на часы, кивнул знакомой за соседним столиком. «Ну и видок у меня сейчас! Очень вредно для моего имиджа… А ведь я ее трахал! Еще этим летом! Ну и попал я с этой девкой! С ней надо обращаться кое-как, только это она оценит. Иначе ей палец покажи — всю руку отхватит».

Он подумал: «Может, встать и уйти?» Поколебался, дал ей еще пять минут и обещал себе быть с этой оторвой как можно холоднее.

Отношения с Гортензией представляли для него головоломку. То она ластилась к нему, мурлыкала нежным голоском, то смотрела с холодной иронией, словно удивляясь: это еще кто такой? Один раз он обронил в досаде: «В конце концов, мы были любовниками, ты что, не помнишь?» Она окинула его ледяным взглядом: «Вот забавно, я пытаюсь вспомнить, но никак не получается! Не слишком приятно для тебя, да?»

Он никогда ни в ком не встречал столько равнодушия и высокомерия. Эта девушка способна прыгнуть с парашютом… без парашюта. «Нужно признать, — подумал он, вновь взглянув на часы, — что она так ведет себя со всеми. Весь мир у нее в лакеях».

Он вздохнул.

«Хуже всего, что по этой причине я здесь жду ее как идиот…»

Ровно в тот момент, когда он собирался встать и бросить на стол салфетку, Гортензия рухнула на пустой стул. Ее шикарные каштановые волосы, сверкающие зеленые глаза и ослепительная улыбка излучали такую радость жизни, такой здоровый аппетит, что Николас Бергсон поневоле восхитился и умилился. Какая же она красивая! Шик и блеск! На ней было драповое черное пальто в талию, рукава она слегка завернула, демонстрируя «Ойстер Ролекс» на запястье, бежевые джинсы — «Бальмен» за девятьсот восемьдесят фунтов, — отметил он, — черная кашемировая водолазка и сумка из телячьей кожи «Гермес».

Он поднял бровь и поинтересовался:

— Откуда такая роскошь?

— Я нашла сайт в Интернете, где можно брать в аренду любые вещи на месяц. За какие-то гроши! И видишь, добилась успеха, ты сразу обратил внимание. Ты со мной даже не поздоровался, в твоей головешке законодателя мод сразу пронеслось: «Вау, какая шикарная!» Ты такой же, как все, тебе легко пустить пыль в глаза.

— И как это происходит?

— Подписываешься на услугу, оставляешь некоторую сумму в залог и — крибле-крабле-бумс — берешь поносить все что хочешь. И ты одета как принцесса! На тебя оборачиваются, смотрят с почтением, тебя превозносят! Ты уже выбрал? — спросила она, пробегая глазами меню.

— У меня было время сделать выбор, — проворчал Николас. — Я меню уже наизусть выучил.

— И что ты будешь? — тотчас поинтересовалась Гортензия, не обращая внимания на холодность собеседника. — О, точно! Я знаю, что хочу. Ты не мог бы позвать официанта? Я умираю с голоду!

Она подняла на него глаза, внимательно посмотрела и зашлась хохотом:

— Ты что, геем заделался?

Николас едва не задохнулся от возмущения:

— Гортензия! Что ты себе позволяешь?!

— А ты видел себя в зеркале? Оранжевая рубашка, розовый галстук, фиолетовый пиджак! Я нигде не читала, что такова последняя модная тенденция. Если только ты правда не сменил ориентацию…

— Нет, пока не сменил, но, боюсь, придется, если буду продолжать с тобой общаться. Тебя одной достаточно, чтобы возненавидеть женский пол…

— Заметь, меня это нисколько бы не огорчило. Наоборот. Я бы сохранила тебя для себя целиком, не пришлось бы тебя делить с какой-нибудь дурехой. Мне ненавистна мысль, что я буду делить тебя с дурехой. Так что у тебя два выхода: стать монахом или геем…

— Дорогая Гортензия, чтобы меня сохранить, нужно обращаться со мной более уважительно. Должен заметить, что…

— Позови официанта, я сейчас в обморок упаду!

— И еще перебиваешь…

— Ненавижу, когда ты ноешь… Ты предлагаешь мне встретиться, объявляешь, что хочешь рассказать что-то жутко интересное, я нафуфыриваюсь, кручусь перед зеркалом, думаю, что ты меня представишь Стелле или Джону[25]… А меня встречает расписной печальный клоун, который в одиночестве тоскует за столиком. Не слишком-то сексуально!

— Я тоскую, потому что ты опоздала на тридцать пять минут. А один я — потому что подписался поужинать с тобой, а не со всей шайкой-лейкой! — взорвался Николас, уже вне себя.

— Ох! Я опоздала? Это возможно… Но не смертельно. А ты можешь все же позвать официанта, я умираю с голоду! Я вроде уже говорила.

Николас подчинился. Они сделали заказ.

Он сидел молча, надутый.

— Хорошо, я осознала. Кончай злиться и смотреть на меня волком. Давай я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечать да или нет, так ты можешь беспрепятственно продолжать дуться, и моя честь будет спасена. Первый вопрос: твоя необыкновенная новость касается тебя?

Николас отрицательно покачал головой.

— Значит, она для меня?

Он кивнул.

— По поводу школы?

Опять нет.

— Насчет работы?

Он опять кивнул.

— Потрясающая работа, которая может послужить трамплином для моей будущей головокружительной карьеры?

Он кивнул.

— Предупреждаю: ты мне все рассказываешь, или же я при всех всажу тебе в глаз вилку!

Он проигнорировал ее слова, поигрывая ножичком, делая вид, что его очень интересует ручка из слоновой кости.

— Ладно, согласна… Я приношу свои извинения за то, что опоздала. И хочу крепко поцеловать тебя в губы, чтобы доказать всем, что ты не гей, а вполне приличный любовник.

— Не более чем вполне приличный?

— Вполне достойный любовник, и это мое последнее слово… Ну так о чем речь?

Николас вздохнул и сдался:

— «Харродс». Витрины. Те самые знаменитые витрины. Две из них будут в твоем распоряжении. Они еще не знают, кому их поручить, и ты можешь отправить свое портфолио некоей мисс Фарланд сегодня до пяти часов…

Гортензия смотрела на него раскрыв рот.

— Невероятно! Это невероятно! И ты думаешь, что…

— Я даю тебе адрес офиса мисс Фарланд, ты берешь портфолио и стараешься себя продать. Все зависит от тебя.

— А как так получилось, что витрины «Харродса» не заняты? — недоверчиво спросила Гортензия. — Обычно ведь на них записываются за многие месяцы вперед…

— Это витрины на март — апрель, для молодых дизайнеров. Они предназначались для Хлои Пинкертон…

— …которая разбилась на машине вчера вечером, возвращаясь в свой загородный дом. Ну и правильно! Нечего быть снобкой и гнушаться жить в Лондоне! Я всегда считала ее неестественной, деланой. Не могла понять, как ей удалось пробиться… Ну, что ни делается, все к лучшему!

— Иногда, — потрясенно сказал Николас, — я спрашиваю себя, действительно ли ты человеческое существо? Потому что человеку свойственно много дурного, но зато и нежность, и сострадание, и благородство, и порывы…

— Ты думаешь, я могу прямо сейчас поехать к ней? К мисс Фарланд?

— Но мы же еще не пообедали!

— Я поеду… А потом вернусь.

— Ни за что! Ты должна хотя бы пообедать со мной после того, как заставила столько ждать!

— О’кей! Но если я не успею, я больше с тобой никогда не буду разговаривать! Кстати, я уже не голодна и все мои мысли занимают витрины…

Николас тяжело вздохнул и развернул салфетку.

— А что ты делаешь на Рождество?

— Париж, мама, сестрица, Ширли, Гэри и обычная тягомотина! Мама запечет индейку, сожжет ее и в порыве сентиментальности расплачется, Зоэ наделает идиотских подарков в стиле французских скаутов, Ширли будет стараться спасти положение, а мы с Гэри будем смотреть друг на друга, как фарфоровые собачки…

— О! Красавчик Гэри Уорд тоже там будет…

— Уж как обычно…

— Знаешь, Шарлота Брэдсберри никак не может оправиться после их разрыва…

— Мне-то что…

— Она говорит, что все из-за тебя, и распространяет по Лондону всякие слухи.

— Так, глядишь, я и прославлюсь!

— Она говорит, что на первом же твоем дефиле она тебе покажет, где раки зимуют…

— Прекрасно! Пусть обо мне говорят плохо, чем вообще не говорят.

— В общем, она в печали…

— Мне абсолютно все равно. Сердечные раны Шарлотты меня нисколько не волнуют. Я думаю о двух витринах «Харродса». Двух огромных полотнах, на которых будет прописан мой талант. И за эти шесть недель мир поймет, на что я способна, весь мир услышит о Гортензии Кортес… Крибле-крабле-бумс, я стану модной, знаменитой и богатой, богатой! Контракты посыпятся один за другим! Надо найти хорошего адвоката. У тебя есть кто-нибудь на примете?

Она прервалась, на мгновение призадумалась, стала серьезной и сосредоточенной.

— Надо найти тему. Ты помнишь мой показ в колледже Святого Мартина?

— Sex is about to be slow…

— Было неплохо, правда?

— Великолепно. Но это было еще до кризиса…

— Да плевать на кризис! Люди забудут про кризис, когда посмотрят на мои витрины! Я покорю их сердца, вот увидишь!

— У тебя пока нет этой работы! Знаешь, сколько там претендентов…

— Я всех их сделаю. Обещаю тебе! Хоть бы мне пришлось работать день и ночь, ночь и день, валяться в ногах мисс Фарланд или подложить куда-нибудь бомбу, чтобы уничтожить их физически…

Она подозвала официанта и заказала свежевыжатый лимонный сок.

— Ты пьешь лимонный сок? — удивился Николас.

— Каждое утро, как встаю. Это полезно для кожи, для волос, для печени, к тому же профилактика от микробов и вирусов. А сегодня утром я забыла его выпить.

Она оперлась подбородком о руку и повторила несколько раз:

— Нужно найти грандиозную идею, нужно найти грандиозную идею…

— Да поскорее, — уточнил Николас.

— Они созданы для меня… Для Гортензии Кортес. И я получу эти проклятые витрины!

— Ни секунды не сомневаюсь, дорогая… Если уж женщина чего-то захочет…

В половине третьего Гортензия Кортес стояла в очереди на восьмом этаже дома на Бонд-стрит среди пятидесяти других кандидатов и кандидаток, которые недружелюбно разглядывали друг друга. Каждый стоял отдельно, гордо выпрямившись, и ревниво следил за действиями остальных. Из двери, за которой проходил отбор, вылетела девушка и провозгласила: «Хватит тут груши околачивать, расходись, меня уже взяли!» Некоторые посмотрели на нее обескураженно и покинули очередь. Гортензия не поверила ни единому слову.

Десятью минутами позже некто по имени Алистер Брен-стол, известный дизайнер, выпустивший коллекцию весьма оригинальных очков, вышел и объявил, что на всех не хватит времени и последних из прибывших принять не успеют. Костюм на нем был в черно-зеленую клетку, на носу красовались очки в форме жирафа.

Гортензия пожала плечами и не тронулась с места.

Потом ассистентка мисс Фарланд вышла и объявила, что примут еще только десять человек. Гортензия быстро посчитала: она была четырнадцатой.

Она тихо зарычала от ярости, прокляла громадный десерт, вторую чашку кофе и Николаса, посчитала еще раз. Несколько человек ушли. Она решила остаться.

Теперь она была одиннадцатой.

— Я сказала, что примут только десять человек, — повторила ассистентка, в упор глядя на Гортензию.

— А я решила, что не умею считать, — с широкой улыбкой ответила Гортензия.

— Дело ваше, — фыркнула ассистентка и повернулась к ней спиной.

Когда десятая кандидатка ушла с досье под мышкой, Гортензия постучалась в дверь кабинета мисс Фарланд.

Ей открыла ассистентка. Снисходительно улыбнулась.

— Мне нужно к мисс Фарланд.

— Я же вас предупредила, больше мы никого не примем.

— Мне нужно к мисс Фарланд.

Ассистентка пожала плечами: мол, настаивать бесполезно.

— Скажите ей, я работала с Карлом Лагерфельдом и у меня есть рекомендательное письмо, подписанное его рукой…

Ассистентка заколебалась. Впустила Гортензию и попросила подождать.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Вскоре она вернулась и позвала Гортензию в кабинет.

Мисс Фарланд сидела перед длинным овальным стеклянным столом. Не женщина, а тень: бледная как смерть, кожа да кости, огромные темные очки, высокий пучок цвета воронова крыла, ярко-алый рот, огромные золотые серьги скрадывают щеки. Худая — аж прозрачная.

Она попросила ассистентку оставить их и протянула руку за письмом от Лагерфельда.

— Нет у меня никакого письма. И с Лагерфельдом я никогда не работала. Это блеф, — бестрепетно заявила Гортензия. — Я хочу эту работу, она создана для меня. Вы сами удивитесь, обещаю. У меня миллион идей. И потом, я неутомимая труженица и ничто меня не пугает.

Мисс Фарланд с удивлением разглядывала ее.

— И вы думаете, я поверю вашей болтовне?

— Да. Мне еще нет двадцати, я француженка, учусь на втором курсе. В колледже Святого Мартина был конкурс пятнадцать человек на место… Тема моего дефиле — Sex is about to be slow. Одну из моих моделей показывала Кейт Мосс… Вот это я могу вам доказать, есть диск с записью и пресса… А кроме того, я твердо знаю, что я лучше пятидесяти других претенденток.

Мисс Фарланд обвела взглядом черное приталенное пальто, завернутые рукава, джинсы «Бальмен», широкий пояс «Дольче и Габбана», сумку «Гермес», часы «Ролекс» и рукой в черной перчатке тронула стопку досье.

— У нас даже не пятьдесят претендентов, вы, должно быть, сотая — и то только на сегодня!

— Ну так я лучше, чем сто претендентов!

Губы мисс Фарланд тронула улыбка, почти приветливая.

— Эта работа создана для меня, — повторила Гортензия, мгновенно почуяв слабину.

— Их выбрали за то, что они чего-то стоят, они это уже доказали…

— Они доказали, потому что им дали шанс. Самый первый шанс… Дайте мне шанс, прошу вас.

— У них уже есть опыт…

— У меня тоже есть опыт. Я работала с Вивьен Вествуд и Жан-Полем Готье. Вот они не боялись мне доверять. А мои первые модели показывал плюшевый медведь, когда мне было шесть.

Мисс Фарланд опять улыбнулась и открыла шкаф, чтобы достать свободную папку.

— Вы не пожалеете, — не унималась Гортензия, чувствуя, что нельзя ослаблять давление. — В один прекрасный день вы сможете говорить, что были первой, кто дал мне шанс, у вас будут брать интервью, вы будете частью моей легенды…

Мисс Фарланд это явно позабавило.

— У меня нет свободных папок, посмотрю, есть ли еще одна у моей ассистентки, мисс…

— Кортес. Гортензия Кортес. Как конкистадор. Запомните это имя…

Мисс Фарланд вышла в соседнюю комнату к ассистентке, Гортензия слышала их разговор. Ассистентка говорила, что папок больше нет, мисс Фарланд настаивала.

Гортензия сидела нога на ногу. Покачивала ногой. Оглядывала кабинет, где царил ужасный беспорядок. На столе еженедельник, пестрящий пометками о встречах и номерами телефонов. Она заметила пудреницу «Шисейдо», тюбик губной помады «Мак», туалетную воду «Шанс» марки «Шанель», множество фломастеров, перьевых ручек, шариковых ручек, гелевых ручек, хромированных ручек, позолоченных ручек и даже чернильный прибор с перодержателем.

Нигде не было фотографий ни мужа, ни ребенка. Видимо, на праздники она остается одна. Ненакрашенное лицо, бледные губы, волосы свисают сальными прядями, на ногах разношенные домашние тапочки, дождь барабанит в стекла, телефон не звонит, она порой проверяет, исправен ли он, и считает дни до возвращения на работу… Грустные праздники!

Взгляд ее бродил по комнате, пока не упал на стопку папок. Толстая пачка уже отобранных кандидаток.

Как заполняют такие штуки? Никогда такого не делала…

Уйти с папкой под мышкой недостаточно, нужно знать, как ее заполнить. Сделать это, чтобы твой формуляр не полетел в мусорную корзину.

Она резко вскочила, открыла сумку, сунула в нее с десяток папок. Она использует предложения соперниц, чтобы развить и напитать свое, а заодно выведет из игры несколько кандидатур.

Она закрыла сумку, села нога на ногу и вновь принялась качать правой ногой. Сосчитала ручки на столе, глубоко вздохнула.

Когда вернулась мисс Фарланд, она обнаружила Гортензию скромно сидящей на месте, с сумкой на коленях. Протянула ей большой конверт.

— Заполните и принесете завтра… Семнадцать часов — последний срок; никакой пощады опоздавшим. Поняли?

— Поняла.

— В вас есть стержень. Мне это нравится.

У мисс Фарланд оказалась очень красивая улыбка.

Гортензия удосужилась прочесть все украденные досье, прежде чем заполнить свое. Прибавила к своему жизнеописанию благотворительную поездку в Бангладеш, вдохновилась рассказом художника-декоратора в театре, воспользовалась опытом ассистента фотографа, сочинила рекламную кампанию в Хорватии…

Вписала адрес, имейл, номер мобильного телефона.

В три часа десять минут положила папку на стол мисс Фарланд.

И отправилась за билетами на «Евростар» в направлении каникул, Рождества и Парижа.

В конверт, предназначенный для мисс Фарланд, она сунула ручку с золотистой Эйфелевой башней, мерцающей в темноте.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Иногда жизнь любит подшутить над нами.

Подкладывает бриллиант под автобусный билетик или за занавеску. Прячет его в оброненном слове, взгляде или дурашливой улыбке.

Нужно быть внимательнее к деталям. Они усеивают нашу жизнь, словно камушки на пляже, и ведут нас по ней, как мальчика-с-пальчик. Люди грубые, торопливые, люди, которые носят боксерские перчатки и шаркают ногами по гравию, не замечают деталей. Им нужны вещи весомые, наглядные, очевидные, они не хотят терять ни минуты, у них нет времени, чтобы наклониться и поднять монетку или соломинку, чтобы подать руку незаметному испуганному человечку.

Но если наклониться и вглядеться, если остановить время, можно заметить бриллиант в протянутой руке…

Или в помойном баке.

Что и произошло с Жозефиной в ночь на 2 декабря.

Вечер начался отлично.

Из Англии вернулась Гортензия, и жизнь сразу набрала обороты. Куча рассказов, проектов, новых мелодий, куча грязного белья, которое нужно перестирать, куча складочек на блузке, которые нужно перегладить, куча удивительных событий и приключений, и еще напомните мне позвонить Марселю и спросить… и номера телефонов, и списки, и знаешь что, а вот скажи-ка на милость, и главное чудесное приключение, о котором она рассказала матери и сестре, сидя на кухне, — история про витрины «Харродса». «Представляешь, мам, представляешь, Зоэ, у меня будут две витрины, и мое имя будет написано большими буквами, на Бромптон-роуд в Найтс-бридже! Две витрины «Гортензия Кортес» в самом популярном в Лондоне универмаге! Да, согласна, не самом шикарном и не самом изысканном, но зато именно там болтаются большинство туристов, большинство миллиардеров, большинство людей, которых не оставит равнодушным мой уникальный, удивительный талант».

Она раскидывала руки и кружилась по кухне, кружилась по прихожей, кружилась по гостиной, хватала Дю Геклена за лапы и заставляла вальсировать вместе с ней, кружиться, кружиться, и так смешно было смотреть на здоровенного простофилю Дю Геклена, который не понимал, как себя вести, кидал беспокойные взгляды на Жозефину, а в конце концов попал в такт шагам Гортензии и залился радостным лаем.

— Но послушай, — спросила Жозефина, когда Гортензия, выдохшись, плюхнулась на стул, — ты уверена, что выиграешь конкурс?

— Не то что уверена, мам, — убеждена! Я нагрузила свое жизнеописание оригинальными и живописными фактами и поступками. Развила две идеи, одну из которых считаю гениальной: «Что делать с жакетом зимой?» Нужно ли носить его с теплым свитером, с большим шарфом, с кардиганом, небрежно завязанным вокруг талии, или, наоборот, вписать его в шерстяной плед, чтобы получилось нечто вроде пальто? Жакет зимой — настоящая головоломка. В нем одном мерзнешь, а если носишь под пальто — жарко. Надо придумать что-то новенькое. Утеплить, не утяжеляя силуэт, и сделать легче без риска подхватить воспаление легких. Я развила эту идею, сделала наброски. А еще мисс Фарланд положила на меня глаз, так что меня выберут, будь спокойна!

— А когда будет известно?

— Второго января… Второго января мой телефон зазвонит, и я узнаю, что принята. Если бы вы знали, в каком я возбуждении! Мне осталось десять дней, чтобы придумать идею, буду кружить по Парижу, липнуть носом к витринам и наконец найду идею, гениальную идею, которую останется только воплотить в жизнь… Крибле-крабле-бумс! И вот я — королева Лондона!

Она вскакивала и слегка подпрыгивала, чтобы подчеркнуть свой оптимистичный настрой и хорошее настроение.

— Сегодня вечером, чтобы отпраздновать, я приготовлю для тебя яблочный мусс! — объявила Зоэ, одернув маечку со Снупи, подаренную Гортензией.

— Спасибо, Зоэ! А дашь мне рецепт? Я приготовлю его для парней, с которыми снимаю квартиру. Им есть за что на меня злиться…

— Да-да! Конечно! — завопила Зоэ — она была счастлива приобщиться к жизни Гортензии в Лондоне. — Ты скажешь, что это я, ладно? Скажешь им, что это я дала рецепт…

И она помчалась в свою комнату за драгоценной черной тетрадкой, чтобы начать великое дело — изготовление яблочного мусса.

— Ох, мам! Я так счастлива… так счастлива! Если бы ты знала! — Гортензия потянулась и вздохнула: — Хочется, чтобы уже скорее наступило второе января…

— Но… вдруг ты не выиграешь конкурс? Нельзя так увлекаться…

Снисходительно улыбается, пожимает плечами, поднимает глаза в потолок и тяжело вздыхает:

— Как это «не выиграю»? Это невозможно! Я окрылила эту женщину, я ее заинтриговала, растрогала, населила ее одиночество великой мечтой, она через меня увидела себя, вновь пережила свою юность, надежды… И я сдала ей безупречное жизнеописание. Ей остается просто выбрать меня! Я запрещаю тебе сомневаться, ни единой негативной мысли, не то ты меня заразишь!

И она отодвинулась от матери вместе по стулом.

— Я говорю это из соображений предосторожности… — извинилась Жозефина.

— Ну и ладно! Не говори так больше, не то принесешь мне несчастье. Мы не похожи, мам, не забывай об этом, и я не хочу быть на тебя похожей… в этом, — добавила она, чтобы смягчить грубость своих слов.

Жозефина побледнела, резко выпрямилась. Она успела забыть, какая решимость свойственна Гортензии, какая она цельная натура, как все вокруг нее кипит и бушует. Дочь идет по жизни с волшебной палочкой в руке, а она, Жозефина, ковыляет, как подраненная жаба.

— Ты права, солнышко мое, ты выиграешь… Только мне страшно за тебя… Это материнский инстинкт.

Гортензию передернуло при этих словах, и она поспешила сменить тему. Так даже лучше.

— Как поживает Ифигения? — спросила Гортензия, скрестив на груди руки.

— Хочет сменить профессию.

— Надоело жить в привратницкой?

— Скорее боится, что надоела в роли привратницы и ее выставят за ворота, — ответила Жозефина, радуясь каламбуру, который Гортензия даже не заметила.

— Надо же! А почему?

— Она считает, что какая-то женщина метит на ее место… Завтра она вдет устраиваться на работу к врачу: отвечать по телефону, записывать посетителей, распределять дела на день… Она отлично для этого подходит…

Гортензия зевнула. Ее интерес к судьбе Ифигении иссяк.

— Что-нибудь слышно от Анриетты?

Жозефина покачала головой.

— Ну и к лучшему… — вздохнула Гортензия. — После того, что она с тобой сделала!

— А тебе она не звонила?

— Нет. Видно, ей не до того. А еще какие новости?

— Я получила письмо из Китая от Милены. Хочет вернуться, спрашивает меня, могу ли я помочь… То ли найти ей работу, то ли поселить у себя…

— Ну и наглость!

— Я ей не ответила…

— Еще бы! Пусть сидит и не рыпается, а нас оставит в покое.

— Ей, должно быть, одиноко…

— Это не твоя проблема! Ты не забыла, что она была любовницей твоего мужа? Нет, от тебя с ума можно сойти! — Гортензия сурово посмотрела на мать. — А как новые соседи?

Жозефина начала что-то говорить, но тут на кухню ворвалась Зоэ, вся в слезах.

— Мам! Я не могу найти мою тетрадь с рецептами!

— Ты везде посмотрела?

— Везде, мам! Ее нет! Она пропала.

— Да не может быть… Засунула куда-нибудь и не можешь вспомнить.

— Нет, я везде искала, везде! Меня это уже выводит из себя! Я все складываю, как мне удобно, а Ифигения все рушит, все перекладывает, и я ничего не могу найти…

Глаза Зоэ были полны слез, в них светилось такое отчаяние, такая мука, которые невозможно унять словами.

— Да найдется она, не волнуйся…

— А я знаю, что нет! — закричала Зоэ еще более пронзительно. — Она ее выкинула, она все выкидывает! Я сто раз ей говорила, чтобы она ее не трогала, а ей по фигу! Она со мной обращается как с ребенком… Мам, это так ужасно! Я сейчас умру!

Жозефина встала и отправилась искать сама.

Но напрасно она поднимала матрас, отодвигала кровать, рылась в стенном шкафу, перетряхивала постель, переворошила кучу трусиков и носков — черной тетрадки нигде не было.

Зоэ сидела на ковре, плакала и вытирала нос майкой со Снупи.

— Я всегда кладу ее на место, на письменный стол. Если не уношу на кухню… Но потом опять возвращаю… Ты знаешь, как я ею дорожу, мам! А теперь ее нет! Ифигения выбросила ее, когда делала уборку.

— Ну нет же! Это невозможно!

— Возможно, как раз возможно, она такая безжалостная!

И Зоэ вновь разрыдалась. Она всхлипывала, как раненое животное, которое бьется в последних судорогах, ожидая неминуемой смерти.

— Зоэ, умоляю тебя! Не убивайся так! Найдем мы твою тетрадь!

— Если она не найдется, я никогда в жизни больше не буду готовить! — вопила Зоэ. — И я останусь без воспоминаний, без прошлого, потому что они в моей тетради! Вся моя жизнь!

Гортензия наблюдала это бурное горе со смесью сочувствия и раздражения.

Ужин прошел в гробовом молчании.

Зоэ роняла в тарелку слезы, Жозефина тяжко вздыхала, Гортензия никак не комментировала происходящее, но явно не одобряла сестру, устроившую сцену из-за какой-то тетрадки с рецептами.

Они едва поклевали петуха в белом вине, приготовленного Жозефиной в честь приезда Гортензии, и отправились спать, разговаривая вполголоса, словно вернулись с похорон.

С того дня, как Жозефина поужинала с Гастоном Серюрье и он поведал ей, что авторские отчисления существенно сократились, она стала плохо засыпать. Она переворачивалась с боку на бок, принимала удобные позы, совала руку под подушку, зажимала одеяло между ногами, а в голове плясали безумный канкан цифры, предрекая крах. К ней вернулся страх нищеты. Старый приятель, которого Жозефина как будто навсегда изгнала из своей жизни. И теперь она слышала приближающийся яростный стук его деревянных башмаков.

Жозефину накрыла первая волна паники.

Она пошла в кабинет, достала банковские бумаги, принялась считать и пересчитывать, сбивалась, начинала сначала, потом наконец вернулась в постель, снова встала, чтобы заново все посчитать, потому что забыла включить налог на жилплощадь… Не исключено, что придется продать квартиру, переехать в более экономное жилье… У нее хотя бы есть хорошая квартира в хорошем районе. Недвижимость, которую можно продать. Да, но ведь у нее кредит… А еще обучение Гортензии, квартира Гортензии плюс каждый месяц деньги на жизнь Гортензии… Она не говорила об этом с Серюрье. Никогда бы не осмелилась.

Некоторое время ей удалось не думать о деньгах. Это была чудесная передышка. Своего рода роскошь. А сейчас вновь подступает страх…

По поводу Зоэ она никогда не беспокоилась. Только мысль о Гортензии наполняла ее страхом. Она не сможет покупать ей красивую одежду, заставит переехать в квартиру подешевле, помешает осуществлению ее мечты… Невозможно! Она любовалась энергией и честолюбием дочери. Чувствовала себя в ответе за ее шикарные привычки. Она никогда не умела противиться ее желаниям. И теперь расплачивается.

Жозефина набрала в грудь побольше воздуха, говоря: «Мне нужно только сочинить сюжет и приняться за работу. Один раз у меня получилось…»

Но новая волна паники накрыла ее, сокрушая все на своем пути. Железные тиски впились в грудь. Она не могла дышать. Ловила ртом воздух. Хлопала себя по бокам. Принималась считать, чтобы успокоиться, выровнять дыхание. «Раз, два, три, ничего не выйдет, хоть умри, четыре, пять, шесть, что мы будем есть, я мечтала, что со всем справлюсь, два года провела в иллюзорном покое, десять, одиннадцать, двенадцать, библиотечная крыса не может этим заниматься, я не писатель, нет, не писатель… Крыса, которая добывает себе пропитание среди пыльных стеллажей, уставленных фолиантами. Серюрье сказал, что я писатель, чтобы подбодрить и заставить работать, но сам в это не верит ни минуты… Он ведет такой разговор со всеми своими авторами, за обедом в том же самом ресторане, неспроста он знает меню наизусть…»

Она опять встала.

Пошла попить водички на кухню. Паника охватила ее так сильно, так неистово, что ей пришлось опереться о край раковины, чтобы не упасть.

Дю Геклен беспокойно смотрел на нее. Она ответила на его немой вопрос: «Ничего у меня не выйдет, в прошлый раз получилось только потому, что Ирис толкала меня вперед. У нее сил было на двоих, она не знала сомнений, не вскакивала среди ночи, чтобы проверить счета, мне так не хватает ее, Дуг, как же мне ее не хватает…»

Дю Геклен вздохнул. Если она называет его Дуг, значит, и впрямь дело серьезное. Он склонил голову направо, потом налево, чтобы догадаться, о большом счастье или большом горе идет речь. В его глазах читалось такое отчаяние, что Жозефина опустилась на корточки, обняла, потрепала своего верного рыцаря по тяжелой черной голове.

Она вышла на балкон, к звездам. Села, склонила голову, опустив руки между колен, и попросила у них сил и покоя.

— С остальным я как-нибудь разберусь… Дайте мне только порыв, немного вдохновения, и я стартую, обещаю вам. Так трудно все время быть одной… В одиночку налаживать жизнь семьи.

Она произнесла вслух свою молитву, ту, что звезды обычно слышали и раньше всегда исполняли ее желание.

— Звезды, прошу вас, сделайте так, чтобы я была не одна, чтобы я не знала бедности, чтобы больше не терзалась и не дрожала от страха… Страх — мой худший враг, он парализует мою волю. Дайте мне покой и силы, верните мне того, кого я тайно жду, к кому не решаюсь приблизиться… Сделайте так, чтобы мы наконец встретились и больше не расставались. Потому что любовь — самое большое богатство, и я не могу без нее обходиться…

Она громко молилась, отправляя в звездное небо вереницу своих забот. Тишина, ароматы ночи, шелест ветра в ветвях, все эти тайные знаки, давно ставшие привычными, нежно обволакивали ее слова, смягчали мятущийся рассудок. Страхи рассеялись. Она вновь дышала полной грудью, разжались раскаленные тиски, она прислушивалась к шуму такси, остановившемуся у дома, хлопанью дверцы, стуку каблучков по тротуару, стуку двери парадного, как поздно она возвращается, интересно, она одинока или дома спит муж? Ночь — прекрасная незнакомка. Ставшая уже родной. Ночь уже не несет угрозы.

Но все равно в эту ночь покой не упал с неба.

Сжав руки под пледом, Жозефина повторяла: «Тетрадь Зоэ, тетрадь Зоэ», — эта мысль сверлила ей голову, она умоляла небо поскорее явить эту злосчастную тетрадь. «Тетрадь Зоэ, тетрадь Зоэ», — эти слова болью отдавались в голове. Зоэ и кулинария, Зоэ и пряности, соусы, воздушные суфле, взбитый в пену яичный белок, расплавленный шоколад, золотые, как солнца, желтки, разрезанные пополам яблоки, прилипшее к скалке тесто, светлеющая на огне карамель и пироги с пылу с жару, только из духовки. Вся жизнь Зоэ была в этой тетради: цыпленок-велосипед — национальное кенийское блюдо, «настоящее» пюре, которое готовил Антуан, креветки по-скандинавски — рецепт подруги Эммы, крамбл по рецепту учительницы истории мадам Астье, лазанья, которую научила готовить Милена, знаменитые макароны с лососем от Джузеппе, фондю из карамели Карамбар и фирменная нуга Ифигении… Вся ее жизнь была в этих рецептах, которые перемежались короткими рассказами. Какая была в это время погода, что на ней было надето, что сказал такой-то и что из этого получилось — приметы, обрисовывающие момент. «Пожалуйста, звезды, верните ей эту тетрадь — вам же она ни к чему!»

— Это будет отличный подарок на Рождество, — добавила Жозефина, напряженно вглядываясь в небо.

Но звезды не отвечали.

Жозефина встала, поправила плед на плечах, вернулась в квартиру, засунула голову в комнату Зоэ — та спала, посасывая ногу плюшевого медвежонка. Нестор еще может ее успокоить, а ведь ей уже пятнадцать…

Она прошла в свою комнату, бросила плед на кровать. Велела Дю Геклену прилечь рядом на ковер. Нырнула в теплую норку, закрыла глаза, твердя про себя: «Тетрадь Зоэ, тетрадь Зоэ…» И тут ей все стало ясно: нужно посмотреть в помойке! Зоэ, вероятно, права: возможно, Ифигения, которая не переносит ни малейшего беспорядка, выбросила тетрадь на помойку.

Она вскочила, в сердце застучала радостная надежда. Помойка! Помойка!

Она надела джинсы, толстый свитер, сапоги, затянула волосы в хвостик, захватила пару резиновых перчаток, карманный фонарик, свистнула Дю Геклену и спустилась во двор.

Зашла в бытовку, где, подвешенные к потолку, как туши в лавке мясника, висели несколько разнокалиберных велосипедов, и в углу обнаружила четыре бака для отходов. Темные, величественные, они были заполнены до краев. Она вдохнула вонь гниющих продуктов. Скривилась от отвращения. Но, подумав о Зоэ, решительно погрузила руки в ближайший бак.

Она открывала мешки, нащупывала что-то скользкое, вязкое, картофельные очистки, старые губки для посуды, обглоданные кости, картонные упаковки, пустые бутылки. «Да, разделение мусора в нашем доме не практикуют», — посетовала она, нащупывая гладкую картонную обложку.

Она с тщанием слепца перебирала пальцами отходы.

Несколько раз она прерывалась — настолько невыносим был мерзкий, настырный запах.

Отворачиваясь, предпочитая не видеть того, что трогает, доверяя рукам честь опознать драгоценную тетрадь. Отбрасывала, перекладывала, порой замирала, натолкнувшись на четырехугольный предмет, который на поверку оказывался коробкой от обуви или от конфет, вновь погружала руки в мусор, отворачивала голову, захватывала глоток менее вонючего воздуха и вновь бросалась на приступ.

На третьем баке она была готова сдаться. Пол был скользкий, она едва не упала.

Вынув руки из бака, она перевела дыхание, почти обессиленная.

Зачем Ифигения выбросила тетрадь?

Она ведь прославляла образование и твердила, что это единственная надежда бедняков. «Только образование может сделать нас выше, мадам Кортес. Вот, посмотрите на меня, я неученая и теперь локти себе кусаю…» В начале учебного года она аккуратно оборачивала учебники, наклеивала этикетки, высовывая от напряжения язык, тщательно подписывала тетрадки, надевала обложки, делала яркие разноцветные закладки. Она никогда бы не выбросила записную книжку, в которой было бы что-нибудь написано! Она бы открыла ее, внимательно изучила, сев за стол и положив локти с двух сторон…

Горе Зоэ, ее безутешные рыдания, искривленный страданием рот вновь вспомнились Жозефине, и она не решилась бросить дело на полпути.

Она набрала побольше воздуха, взбодрилась, прижала локти к бокам, приподняла крышку, нашла вполне приличную сахарную косточку, которую протянула Дю Геклену, и вновь принялась за раскопки.

И тут ее рука в перчатке натолкнулась на четырехугольный твердый предмет. Тетрадь! Тетрадь!

Счастливая и гордая собой, она достала ее из бака.

Осветила карманным фонариком.

Это действительно была толстая черная тетрадь — но только не тетрадь Зоэ.

На обложке не было ни фотографий, ни рисунков, ни цветных стикеров. Старая-старая тетрадка, которая давно развалилась бы, не будь она заботливо склеена скотчем.

Жозефина сняла перчатки, открыла тетрадку на первой странице и начала читать при свете карманного фонарика.

«Сегодня, 7 ноября 1962 года, мой первый рабочий день, первый день съемок. Меня приняли в качестве младшего-премладшего ассистента на съемки фильма «Шарада» Стэнли Донена. Я разношу кофе, бегаю за сигаретами, звоню по телефону. Меня устроил сюда друг отца в награду за то, что я закончил школу на «отлично». На съемках я могу работать только в пятницу вечером и в выходные, потому что в остальное время я готовлюсь к вступительным экзаменам в Политехническую школу. Я не хочу туда, не хочу быть инженером…

Сегодня моя жизнь изменится. Я вступлю в новый мир, опьяняющий мир кинематографа. Я задыхаюсь дома. Задыхаюсь. Моя будущая жизнь словно известна мне наперед. Родители уже все за меня решили: что я стану делать, на ком я женюсь, сколько у меня будет детей, где буду жить, что буду есть по воскресеньям… Мне не хочется иметь детей, не хочется жениться, не хочется в высшую школу. Хочется чего-то другого, а чего — я не знаю… Кто знает, чем кончится это приключение? Профессия, любовь, радости, неудачи? Я не знаю. Но знаю, что в семнадцать лет можно надеяться на все что угодно, вот я и надеюсь на все что угодно и даже больше».

Почерк был странный, вытянутые буквы. Хвостики слов иногда съеживались, как поджатые лапы. Как культяпки. Едва читаемый текст. И бумага желтая, в пятнах. Кое-где чернила выцвели, не разберешь. Ближе к середине целые страницы слиплись, их трудно разделить, не порвав. Жозефина перевернула страницу, чтобы читать дальше.

«До последнего времени я и не жил. Я повиновался. Родителям, преподавателям, тому, что предписано делать, что полагается думать. До последнего времени я был немым отражением, хорошо воспитанным отражением в зеркале. Никогда не был собой. Да и вообще я не знал, что такое «я». Словно я только родился, а на меня уже надели готовую одежку… Благодаря этой работе я, возможно, открою, кто я на самом деле и чего жду от жизни. Хочется знать, на что я способен, когда свободен. Мне семнадцать. И мне плевать, что могут не заплатить. Да здравствует жизнь. Да здравствую я! Впервые во мне поднялся ветер надежды… Это так здорово — ветер надежды…»

Это был личный дневник.

Как он попал в помойку? Чей он? Кого-то из этого дома, иначе как бы он сюда попал… Но почему его выкинули?

Жозефина зажгла свет в кладовке, села на пол. Под руку попалась картофельная кожура, прилипла к ладони. Она брезгливо отбросила кожуру, вытерла руку о джинсы, спиной оперлась о мусорный бак и вновь принялась за чтение.

«28 ноября 1962 г.

Я наконец встретился с ним. С Кэри Грантом. Звездой этого фильма вместе с Одри Хепберн. Он красавец! Остроумный и такой простой… Он заходит в комнату и заполняет ее целиком. Вокруг все меркнет. Я как раз нес кофе начальнику осветителей, который даже не сказал мне спасибо, и увидел, как снимают сцену. Они никогда не идут по порядку, как в фильме. И снимают всего по две-три минуты. Режиссер говорит «стоп», и они обсуждают какую-нибудь мелочь, ничтожную деталь, и начинают сначала, и так несколько раз подряд. Не знаю, как это у актеров получается… Надо постоянно изображать совершенно разные чувства или же повторять одни и те же, но по-разному. И к тому же все должно получаться совершенно естественно! Кэри Грант начал спорить с режиссером, ему казалось, что от заднего света его уши будут выглядеть на экране большими и красными. Понадобилось наклеить ему за ушами полоски непрозрачного скотча, а кто же должен найти непрозрачный скотч в мгновение ока? Я. И когда я вошел, потрясая катушкой скотча, гордый тем, что нашел ее так быстро, он сказал мне спасибо и добавил: «Разве мой персонаж будет привлекателен, обладай он большими красными ушами, правда, my boy[26]?»

Он так и назвал меня — «my boy». Словно создал какую-то связь между нами. Первый раз, когда он мне это сказал, я аж подпрыгнул, мне казалось, я неправильно расслышал. Но когда он сказал «my boy», он посмотрел мне в прямо глаза — ласково, с интересом. Я был потрясен.

«Нужно как минимум пятьсот мелких деталей, чтобы понравиться, — вот что он еще добавил. — Ты уж поверь, my boy, я долго прорабатывал детали и в пятьдесят восемь лет знаю, о чем говорю…» Я посмотрел, как он играет свою сцену, и был ошеломлен. Он входил в роль и выходил из нее так, словно куртку снимал. С тех пор как он заговорил со мной, моя жизнь больше никогда не будет прежней. Словно он уже не Кэри Грант, некий герой с обложки «Пари Матч», а Кэри… Мой Кэри, только для меня.

Говорят, Одри Хепберн согласилась сниматься в этом фильме только при условии, что он будет ее партнером… Она его обожает! В фильме есть забавная сцена, где она ему говорит:

— А знаете, что в вас не так?

Он с беспокойством смотрит на нее, и она с широкой улыбкой отвечает:

— А все в вас так.

Это правда, в нем все так. Ничто не режет ни глаз, ни ухо.

В фильме снимался один французский актер по имени Жан Марен. Он не говорит по-английски, ну, или говорит еле-еле, и ему все диалоги написаны транскрипцией. Это ужасно смешно, и все над ним хохочут.

8 декабря 1962 г.

Наконец-то! Мы стали друзьями. Когда я прихожу на площадку и он в этот момент не снимается и ни с кем не разговаривает, он делает мне небрежный знак рукой — дескать, привет, эй, рад тебя видеть… и я густо краснею.

Между двумя сценами он заходит ко мне и задает мне уйму вопросов про мою жизнь. Он все хочет знать, но мне нечего ему рассказать. Я говорю, что родился в Мон-де-Марсан, его смешит это название — Мон-де-Марсан, что мой отец руководит угледобычей во Франции, что он окончил Политехническую школу, это самая престижная высшая школа во Франции, что я единственный сын, я окончил среднюю школу на «отлично» и мне семнадцать лет…

Он говорит мне, что когда ему было семнадцать, он уже пережил тысячи жизней… Повезло же ему! Он спросил меня, есть ли у меня подружка, и я опять покраснел как рак! Он словно и не заметил. Такой деликатный…

Если бы он знал, что существует девушка, дочка друзей моих родителей, с которой мы заранее обручены, он бы удивился. Она рыжая, тощая, и у нее влажные руки. Зовут Женевьева. Каждый раз, когда она приходит с родителями в гости, ее сажают рядом со мной за стол, и я не знаю, о чем с ней говорить. У нее еще усики над верхней губой. Родители смотрят на нас и говорят: «Это нормально, они робеют друг перед другом», — а мне хочется бросить на пол салфетку и убежать в свою комнату. Она моя ровесница, но ей с тем же успехом можно дать в два раза больше. Она совершенно меня не вдохновляет. И не заслуживает названия «подружка».

Он влюблен в актрису по имени Дайан Кэннон. Показывал мне ее фотографию. Мне она показалась слишком накрашенной, как-то слишком у нее много волос, слишком много ресниц, слишком много зубов, всего чересчур… Он спросил мое мнете, и я сказал, что, на мой вкус, она слишком напудрена, и он со мной согласился. Он ругается с ней, просит ее быть естественней. Сам он не пользуется макияжем, он всегда загорелый и утверждает, что загар — это лучший в мире макияж. Вроде бы она собирается в Париж на Рождество. Они договорились провести сочельник с Одри Хепберн и ее мужем Мелом Феррером в их большом доме на окраине Парижа. Одри Хепберн придирчиво относится к одежде. У нее на каждый случай три одинаковых костюма, мало ли что… и у нее французский портной. Всегда…»

В бытовке сработал таймер. Свет погас, Жозефина оказалась в полной темноте. Она встала, на ощупь нашарила выключатель, снова его включила и оставила на всякий случай включенным фонарик, для следующего раза. Вновь осторожно опустилась на пол.

«Его заботит каждая мелочь. Он все изучает в лупу, костюмы — даже те, что на статистах, декорации, реплики, и заставляет переделать или переписать, если ему не нравится. Для продюсеров это обходится в кучу денег, и я слышал, как некоторые ропщут, что он не был бы так требователен, если бы сам за все платил, намекая, что он жмот… Никакой он не жмот. Он подарил мне очень красивую рубашку фирмы «Шарве», потому что решил, что у моей слишком короткий воротничок. Я теперь все время в ней хожу. Сам ее стираю. Родители говорят, что неприлично принимать подарки от чужого человека, тем более иностранца, что эти съемки вскружили мне голову и что давно пора сосредоточиться на учебе, на подготовке к экзаменам… «Я изучаю английский, — отвечаю я, — изучаю английский, и это пригодится мне на всю жизнь». Они говорят, что не понимают, как английский может пригодиться студенту Политехнической школы.

Не хочу я в Политехническую школу…

И жениться не хочу. И иметь детей.

Я хочу стать…

Еще сам не знаю кем…

Он помешан на своей шее. Он заказывает все рубашки по индивидуальной мерке с высоким воротничком, потому что хочет спрятать шею, она у него якобы слишком толстая… Костюмы ему шьют в Лондоне, и когда их присылают, он берет сантиметр и вымеряет, все ли размеры соблюдены!

Он рассказывал, что во время первых проб перед камерой для одной большой киностудии — забыл, как называется… А! Точно! «Парамаунт»… — его не взяли из-за толстой шеи и кривых ног! И еще они сказали, что у него слишком толстые щеки! Стыд какой! Это было накануне кризиса 1929 года. Театры в Нью-Йорке закрывались один за другим, и он оказался на улице. Вынужден был подрабатывать человеком-сэндвичем, рекламой на ходулях для китайского ресторана! А по вечерам оказывал эскорт-услуги. Сопровождал вечером одиноких мужчин и женщин. Именно тогда он научился быть по-настоящему элегантным…

Тогда в Нью-Йорке он познал и бедность, и одиночество. Его жизнь изменилась в двадцать восемь лет, когда он уехал в Голливуд. Но до того времени, как он, улыбаясь, говорил, «жизнь была ко мне сурова»… Десять лет на случайных работах. Без крыши над головой, сплошные неудачи и отказы, порой и голод. «Ты не знаешь, что это такое, my boy… Ведь правда?» И мне было стыдно за мою размеренную, правильную жизнь.

Мало-помалу я узнаю о его жизни все…

Он продолжает называть меня «my boy», и это мне очень нравится…

Меня немного удивляет его интерес ко мне. Он говорит, что очень меня любит. Что я сильно отличаюсь от американских парней моего возраста. Просит рассказать о моей семье. Он говорит, что часто в жизни бывает, что люди женятся на ком-то похожем на их родителей, и этого надо избегать, потому что тогда повторяется одна и та же история, и этому нет конца.

15 декабря.

Он постоянно рассказывает мне о своих первых годах в Нью-Йорке, когда умирал с голоду и у него совсем не было друзей.

Однажды он встретил приятеля, которому доверился. Приятель, Фред, отвел его на крышу небоскреба. День был дождливый и холодный, видимость плохая. Фред объявил ему, что за туманом наверняка скрывается великолепный пейзаж, и если они его не видят, это еще не означает, что он не существует. Верить в жизнь, добавил он, значит верить, что пейзаж существует и что за туманом есть местечко и для тебя. Сейчас, в данный момент, ты считаешь себя маленьким и незначительным, но где-то за всей этой серостью тебе заготовлено место, где ты будешь счастлив… А значит, не суди свою жизнь исходя из того, кто ты сегодня, суди ее в расчете на то место, которое ты в конце концов займешь, если действительно к тому стремишься…

Он велел мне крепко-накрепко это запомнить.

Интересно, как это получается? Нужны, наверное, очень сильная воля и богатое воображение.

И вера в себя. Отказаться от всего ради этого будущего места. Но ведь это опасно… Если меня примут в Политехническую школу, хватит ли у меня смелости не пойти туда и рассказать родителям историю про место за туманом? Не уверен. Хотелось бы иметь достаточно решимости…

Он — другое дело. У него не было выбора.

В девять лет он потерял мать… Мать он обожал. Это была какая-то невероятная история. Он сказал, что расскажет мне ее позже. Что как-нибудь вечером пригласит меня выпить по стаканчику в его номере в отеле. Вот тут у меня и впрямь закружилась голова! Я представил, что мы с ним останемся вдвоем, и испугался. Ужасно испугался… Здесь-то, когда мы с ним видимся, вокруг полно людей, мы никогда не бываем наедине, и при этом все время говорит он один.

Но я понял, что мне все-таки очень хочется остаться с ним наедине. Думаю даже, я мог бы сесть в углу и просто смотреть на него. Он так красив, просто безупречен… Я не могу понять, что за чувство к нему испытываю… Никогда еще такого не переживал. Волна тепла поднимается по всему телу, и хочется быть рядом с этим человеком, и я все время думаю о нем. У меня не получается сосредоточиться на работе, совершенно не получается!

Он был очень удивлен, когда узнал, что я напряженно занимаюсь, чтобы поступить. Сказал, что не уверен, что это так уж необходимо. Что он всему выучился безо всяких институтов. Простой парнишка из английского города Бристоля, предоставленный сам себе. Он наделал кучу глупостей. В четырнадцать лет попал в труппу бродячего цирка, уехал на гастроли в Америку, а когда пришло время возвращаться, остался в Нью-Йорке. В восемнадцать лет! Один как перст, без гроша в кармане! Ему было нечего терять…

Он все оставил: Англию, родной город, семью… ничто его не связывало. Нужно было начинать с нуля. Нужно было что-то придумать. И он придумал Кэри Гранта! Потому что сначала, он сказал, никакого Кэри Гранта не было. Его настоящее имя — Арчибальд Лич. Забавно, имя Арчибальд ему ну совершенно не подходит!

Тут как-то раз я сказал ему, что хотел бы быть на него похожим. Он рассмеялся и ответил: «Всякий хочет быть Кэри Грантом, даже я сам!» Было видно, что он не хвастает, скорее у него самого проблемы с персонажем, которого он создал. «Мне кажется, я в какой-то момент превращаюсь в того персонажа, которого изображаю на экране. В конце концов сам становлюсь «им». Или он становится мной. И я уже не понимаю, кто я такой».

Я был озадачен. Подумал, что трудно стать кем-то. И трудно понять, кто ты такой.

Мысль о его отъезде сводила меня с ума. Я был готов умереть. Что, если уехать с ним?

Но что я скажу родителям? Папа, мама, знаете, я влюбился в мужчину пятидесяти восьми лет, актера американского кино? Они в обморок упадут. И все семейство вместе с ними. Потому что это правда, я отдаю себе отчет, я влюбляюсь на глазах… Может, это неподходящее слово. Разве может мужчина влюбиться в мужчину? Я знаю, что такое существует, но… В то же время, когда он подходит слишком близко, у меня душа уходит в пятки!

Не хочу жениться, не хочу заводить детей, не хочу быть инженером, — это я знаю точно… а все остальное не могу понять.

Если он предложит мне уехать вместе, я последую за ним…»

Опять сработал таймер, погас свет, и Жозефина встала, чтобы включить его. Выключатель был липким и влажным, и от запаха помойки ее чуть не стошнило. Но так хотелось читать дальше…

«Мне поскорее хотелось узнать историю его матери. Кажется, это сильно на него повлияло. Он говорит, что не доверяет женщинам из-за того, что случилось с его матерью. Кажется, он рассказал об этом Хичкоку, который воспользовался этим для своего фильма «Дурная слава» с Ингрид Бергман. В диалоге с Ингрид Бергман персонаж, которого он играет, говорит: «Я всегда боялся женщин, но в конце концов это пройдет».

«И это чистая правда, my boy, но я над этим работаю». Он говорит, что надо работать над отношениями с людьми, не пользоваться раз и навсегда устоявшимися схемами. «Я вот, my boy, из-за этой истории с матерью всегда более свободно чувствовал себя с мужчинами. Я мог им доверять. Предпочитаю жить с мужчиной, чем с женщиной».

Он уже откровенничает со мной, подумал я. Откровенничает, как с другом. И я был безгранично счастлив, что он мне доверяет… Нужно было, чтобы я рассказал о нем кому-то, и я рассказал Женевьеве. Я не все ей рассказал, лишь несколько вещей вроде этой. На нее это, похоже, не произвело никакого впечатления. Думаю, она немного ревнует… а она еще знает далеко не все!

У нас не слишком много времени для разговоров на съемочной площадке, потому что нас все время перебивают, но когда я пойду выпить этот пресловутый стаканчик в его отель, я задам ему множество вопросов. Он обладает удивительным искусством общаться с людьми, с ним чувствуешь себя абсолютно свободно, я совершенно забываю, что это знаменитый актер. Звезда первой величины…»

Впереди были еще страницы и страницы…

Жозефина перескочила в конец, чтобы узнать, чем закончилась вся история.

Ей казалось, что она читает роман.

Дневник заканчивался письмом Кэри Гранта к тому, кого она назвала Скромным Юношей. Тот добросовестно переписал его в дневник. Даты не было. Он только пометил: «Последнее письмо перед тем, как он покинул Париж».

«Му boy, запомни вот что: каждый сам несет ответственность за свою жизнь. Не нужно никого винить за свои ошибки. Каждый сам кузнец своего счастья, а порой — и главная преграда на пути к нему. Ты сейчас только начинаешь свою жизнь; моя клонится к концу. Я могу дать тебе только один совет: слушай, слушай тихий голосок внутри себя, прежде чем отправишься по дороге жизни… А когда расслышишь, следуй ему слепо, без колебаний. Не давай никому сбить себя с толку. Никогда не бойся требовать и добиваться того, к чему у тебя лежит душа.

Вот это и будет тебе труднее всего, my boy. Ты так вбил себе в голову, что ничего не стоишь, что не можешь вообразить себе действительно яркое, счастливое будущее, в котором оставишь свой след. Но ты молод, ты еще можешь стать другим, и ты не обязан жить так, как живут твои родители.

Love you, my boy…»

Что сделал Юноша после окончания съемок? Поехал ли он за Кэри Грантом? И почему эта черная тетрадка с кучей драгоценных воспоминаний выброшена в мусор?

Жозефина утерла лоб ребром ладони, отложила дневник Юноши и вновь взялась за поиски тетради Зоэ.

Тетрадь отыскалась в последнем контейнере. В мусорном мешке она соседствовала с дырявым свитером Зоэ, комком шерсти Дю Геклена, линялым носком и какими-то рваными бумажками. Ифигения выбросила ее не нарочно. Она наверняка прихватила тетрадь с кучкой рваных листков на столе у Зоэ.

«Если бы я начала с другого конца, я нашла бы ее сразу, — подумала Жозефина. — Но тогда я не нашла бы этот дневник!»

Она прикрыла дверь в бытовку и поднялась к себе. Тщательно вычистила черную тетрадь Зоэ. Протерла губкой обложку, положила на видное место на кухонном столе. Спрятала дневник Скромного Юноши в выдвижной ящик своего письменного стола.

И рухнула в постель.

В семь утра пришли мусорщики и вытряхнули все помойные баки.

Ифигения сморщила нос и скорчила ужасную рожу. Ее ожидала встреча по поводу приема на работу, и у нее аж голос сел от страха. Секретарша в кабинете подолога, это ей подходит. Врачи никогда не останутся без работы. Люди уже забыли, откуда у них ноги растут. Ходят кое-как. Не знают, где у них мыщелок, а где лодыжка. Думают, может, это названия каких-то полевых цветов.

Последний раз она ходила на собеседование перед тем, как встретить того человека, от которого видела потом столько горя. Она даже имя его не хотела произносить, опасаясь, что он вновь возникнет на горизонте. Ее тогда приняли. Она проработала шесть лет у двух диетологов и диабетологов в девятнадцатом округе. Она называла их доктор Тяп и доктор Ляп, так они были похожи. Оба серенькие, гладкие, с маленькими карими глазками и жидкими взъерошенными волосами; впрочем, оба довольно милые. Ей пришлось уйти, когда родилась Клара. Слишком много работы, кормилицы на найдешь, бессонные ночи и муж, который бьет. Она уже не знала, как объяснить пациентам, почему у нее постоянно появляются новые синяки и кровоподтеки. Доктор Тяп сказал, что они вынуждены с ней расстаться, а доктор Ляп добавил, что это плохо попахивает, подозрительные какие-то отметины. Или Ляп первый начал говорить, она уж не помнит… Пришлось уйти. Человека, имени которого она не хотела называть, через месяц арестовали за нападение на полицейского. И с тех пор он сидел на нарах. Туда ему и дорога! Она убежала с детьми. Нашла место консьержки в одном из дорогих парижских районов. И каждый день радовалась. Жилье, свет, отопление, бесплатный телефон, пять недель каникул, никаких налогов на жилище, а взамен пять часов ежедневной работы и присутствие на месте по ночам. Тысяча двести пятьдесят четыре евро в месяц, к которым прибавлялась плата за работу по дому и глажку у частных клиентов. Сладкая жизнь, ничего не скажешь! Она фыркнула погромче, чтобы прокачать сдавленное страхом горло. Дети в хорошей школе, общаются с нормальными детьми, тетрадочки у них в порядке, и училки никогда не бастуют! Жизнь богатых, конечно, в чем-то порочна, но, ей-богу, с бытом стало намного легче!

Но сейчас ей и ее привратницкой угрожает опасность.

Ей нужно иметь запасной аэродром. Нужно обеспечить отступление.

— Я не позволю закласть себя, как пасхального агнца! — изрекла она, призывая в свидетели буколическую картину на стене, на которой паслись овечка и ягненок, а за ними из чащи следил голодный волк. — Нет уж, волк сломает об меня зубы!

Она могла говорить сама с собой вслух, все равно одна в приемной.

Тут дверь открылась и какая-то женщина поманила ее в кабинет, где стоял стойкий запах маргариток — так порой пахнет в кабинетах врачей. Тяжелый, искусственный аромат. Женщина несла чашку чая на блюдце. Она прошептала Ифигении, прежде чем впустить ее в дверь: «Вот увидите, он не слишком-то приятный человек».

Человек в кабинете не был ни красив, ни уродлив, ни толст, ни тощ, ни молод, ни стар, ни сутул, ни прям. Серенький, как доктор Тяп или доктор Ляп. Может, из-за того, что медицине так долго и трудно учиться, они к концу курса обесцвечиваются?

Он посмотрел на нее холодным взглядом, точно вычисляя с ног до головы, она ответила ему прямым взглядом, и он отвел глаза. Для собеседования она тщательно отмыла голову, и волосы у нее были вполне пристойного цвета: не красные, не голубые, не желтые. Каштановые.

Он повернулся к ассистентке и высоким резким голосом спросил:

— Этот пакетик с чаем давно заваривается или вы его только что положили?

— Только что положила…

— Тогда унесите эту чашку и принесите, когда чай заварится.

— Но почему?

— Потому что я не знаю, куда девать пакетик!

— Понятно… Но я для того и принесла блюдечко, чтобы вы положили на него пакетик…

— Вот как… но на использованный пакетик неприятно смотреть! Вы должны были об этом подумать!

Он поджал губы и поднял бровь, явно угнетенный идеей, что все вокруг покоится лишь на его хрупких плечах: и искусство чайной церемонии, и прием новой секретарши, которую он оценил с первого взгляда.

Потом он повернулся к Ифигении, взял ручку, открыл блокнот и спросил безо всяких предисловий:

— Семейное положение?

— Разведена, двое детей.

— Разведена и одинокая или разведена и есть спутник жизни?

— Это вас не касается!

Ассистентка закатила глаза, словно Ифигения только что подписала свой смертный приговор.

— Разведена и одинокая или разведена и есть спутник жизни? — повторил доктор, не поднимая глаз от блокнота.

Ифигения расстегнула пуговицу пальто, вздохнула. «Сколько раз он будет задавать один и тот же вопрос? Заело его, что ли, или он таким образом пытается мне указать мое место, напомнить, что я всего лишь робкая мышка, которая пытается выгрызть себе корочку хлеба? Что я целиком завишу от его настроения, от его решения?» Она ответила:

— А если я скажу вам, что живу одна? Вас это устроит?

— Это удивительно в вашем-то возрасте!

— Почему?

— Вы хорошенькая и притом на вид довольно симпатичная. Что-то с вами не так?

Ифигения воззрилась на него, разинув рот, и решила не отвечать. «Если я отвечу, я такое ему скажу, что придется встать и отправиться восвояси — и дорога назад отрезана».

— Когда вы утром встаете, вы убираете за собой постель? — продолжил как ни в чем не бывало доктор, озабоченно почесывая указательный палец.

— Да, но… что за неприличные вопросы! — возмутилась Ифигения.

— Это многое говорит о вашем характере. Нам придется много времени проводить вместе, мне хотелось бы знать, с кем я имею дело.

— Я не стану отвечать. Это неподобающий вопрос.

Этому слову ее научила мадам Кортес. Не всякий употребляет в речи слово «неподобающий». Это слово вас сразу позиционирует, придает вес и достоинство. Пусть знает, с кем имеет дело, раз это его так беспокоит.

Доктор что-то черкал в своем блокноте и продолжал задавать более или менее подобающие вопросы.

— Последний фильм, который вы смотрели? Последняя книга, которую вы читали? А можете рассказать содержание? Что вы считаете самой большой удачей в жизни? А самым серьезным разочарованием? Сколько у вас проколов на правах? Какие отметки за диктанты вы получали в начальной школе?

Ифигения больно прикусывала щеку, чтобы не взорваться. Ассистентка помалкивала, но на губах ее играла тонкая улыбочка, говорившая, что ей на смену явно придет не эта упрямая, замкнутая женщина. Потом зазвонил телефон, и она вышла, чтобы ответить.

— А что это за вопросы? — спросила Ифигения. — Какое это имеет отношение к моим обязанностям отвечать на телефонные звонки, заполнять бумаги и назначать деловые встречи?

— Я хочу понять, что вы за человек и впишетесь ли вы в нашу команду. Нас трое специалистов, у нас давняя клиентура, и я не хочу рисковать. Заранее могу сказать, что вы кажетесь мне слишком вспыльчивой для работы в команде…

— Но вы не имеете права у меня все это спрашивать! Это личная жизнь, и это не ваше дело!

— Дурное воспитание, — отметил доктор, наставив на нее указующий перст, — и дурные манеры!

Указательный палец на его правой руке был желтым от табака, и он, вероятно, пытался скрыть запах, опрыскивая кабинет дешевыми духами с ароматом маргариток. «Душится «Туалетным утенком», чтобы скрыть свой порок», — мстительно подумала Ифигения, стиснув зубы.

— Вы зарабатываете минус за минусом, когда не отвечаете на вопросы…

— А вот я хочу вас спросить, заправляете ли вы кровать, спите ли у стенки или с краю, пьете ли кофе с молоком? И почему вы курите как паровоз? А ведь мне тоже придется жить бок о бок с вами! Я же вам не в жены нанимаюсь, а в секретарши! Мне, кстати, ее искренне жаль, вашу жену, вот бедняжка!

Доктор вдруг опустил плечи, подбородок у него задвигался, губы задрожали, словно на него налетела волна отчаяния, он обмяк и выдохнул:

— Она умерла! Умерла на прошлой неделе! Скоротечный рак…

Воцарилась долгая тишина. Ифигения смотрела на ноги подолога, на красивые черные начищенные ботинки со шнурками и надеялась, что сейчас вернется ассистентка. Другая чашка чая с другим блюдцем и пакетик чая. Доктор, казалось, не мог остановиться и всхлипывал, нащупывая в шкафу что-нибудь, что могло бы послужить ему платочком.

— Видите, к чему приводят вопросы, которые не имеют отношения к профессиональному собеседованию! Хотите, я выйду, чтобы вы могли прийти в себя?

Он помотал головой, нашел наконец платок и трубно высморкался.

Придя в себя, вновь схватился за блокнот.

— Вы уже работали секретарем у врача?

— О! Вот это достойный вопрос, — похвалила его Ифигения.

И ласковым, успокаивающим голосом поведала ему историю про доктора Тяпа и доктора Ляпа. Подробно расписала свои обязанности в кабинете. Походя отметила свою организованность, умение общаться с пациентами и сочувствовать им… Уточнила, что может работать по старинке, с помощью карандаша и бумаги, а может на компьютере. Что для истории болезни она может заводить папки в компьютере, а может — бумажные, что может готовить для каждого клиента конверт, в который вложен листочек с информацией, записывать под диктовку, вести расписание приема, отвечать по телефону. Добавила, что знакома с медицинской терминологией и умеет записывать термины. Про то, что у нее нет образования, она умолчала. Умолчала и об истинных причинах своего ухода. Рассказала лишь, что ради детей, ради того, чтобы иметь возможность встречать их из школы, она была вынуждена согласиться на место консьержки в шестнадцатом округе.

Он выпрямил спину, человек в футляре, протер еще мокрые глаза маленькими тонкими пальцами. Сложил платок в карман. Обещал позвонить в конце недели и дать окончательный ответ. Спросил, может ли позвонить ее предыдущим работодателям. Ифигения кивнула, моля небо, чтобы те не стали особенно распространяться о причине ее ухода.

Он больше не задавал вопросов и даже не поднялся, когда она вышла из комнаты.

Когда Ифигения закрывала за собой дверь, она услышала, что он зовет ее.

— Да-да? — переспросила она, просовывая голову в кабинет.

Мужчина, казалось, вновь обрел уверенность в себе. Он выпятил грудь, словно желая скрыть свой недавний приступ слезливости, засунул большие пальцы за пояс брюк. Кривая улыбочка, казалось, восстанавливала статус-кво, он вновь главенствовал, как и полагалось.

— Вы так и не желаете ответить на вопрос — одна вы живете или у вас есть спутник жизни?

Зоэ открыла пакет «Шокобарокко» и сразу подумала, что сделала это зря. Если Гаэтан приедет на Рождество в Париж, ей нужно быть стройной и без прыщей. Ведь шоколадки — лучший способ стать толстой и испортить цвет лица. «Шокобарокко» — почувствуй себя королевой! Жирной и прыщавой королевой, ага, подумала Зоэ, пытаясь устоять перед искушением.

Часы показывали четверть шестого. У них с Гаэтаном было назначено свидание в чате.

Он на четверть часа запаздывал, и она начала паниковать. Он встретил другую девушку, забыл ее, он слишком далеко, она недостаточно близко, он так красив, она же уродлива…

В семнадцать двадцать пять она вгрызлась в «Шокобарокко». Основная проблема с «Шокобарокко» в том, что одну съесть практически невозможно. Хватаешь одну за другой, не распробовав. Даже привкуса шоколада во рту не остается. И сразу нужно начинать новую пачку.

Она почти доела пачку, когда наконец появилось сообщение от Гаэтана.

«Ты здесь?»

Она написала: «Да, как дела!», и он ответил: «Уф… Уф…»

Спросила: «Хочешь, расскажу тебе потрясающую штуку?»

Он ответил: «Как хочешь», — со смайликом, который располагал к откровенности, и она принялась рассказывать. Поведала историю про черную тетрадь, найденную мамой на помойке, громко трубя о своей радости, чтобы он улыбнулся и тоже порадовался вместе с ней.

«Знаешь, это глупо, но у меня все в этой тетради… Даже описано, как мы растапливали жевательные леденцы в камине гостиной… Помнишь?»

«Везет тебе, твоя мать тобой занимается. А вот мне от моей плакать хочется. Она привела оценщика, чтобы продать мебель, поскольку утверждает, что больше не может ее выносить, она напоминает ей о прошлой жизни, но я-то знаю, это оттого, что у нее больше нет ни гроша. Она не заплатила ни за электричество, ни за телефон, ни за новенький телевизор… Она подает кредитную карту автоматически, даже не думая… Когда приходит счет, она кладет его в ящик. Когда ящик наполняется, она все выбрасывает и начинает сначала!»

«Все обойдется, бабушка с дедушкой помогут…»

«Их все достало. Она делает глупость за глупостью… Знаешь, я скучаю по тем временам, когда был жив отец…»

«Ты не можешь все-таки так говорить. Ты все время злился на него…»

«Да, а теперь я все время злюсь на нее… Знаешь, сейчас она болтает по телефону с Лысым… А как смеется — просто кошмар! Ужас как фальшиво! Пытается затолкать в этот смех сексуальный подтекст. Мне обидно и противно, ох, как мне обидно! А потом изображает обиженную маленькую девочку!»

«Лысый с сайта знакомств? Они все еще встречаются?»

«Она говорит, что он замечательный и они поженятся. Я опасаюсь худшего. Вроде бы наши несчастья только закончились, а они тут как тут, и это ужас как достало, Зоэ… Мне так хотелось иметь настоящую семью! Раньше мы были настоящей семьей, а теперь…»

«А что ты делаешь на Рождество?»

«Мама уезжает с Лысым. Хочет нас одних оставить дома. Она говорит, что хочет начать новую жизнь, и это звучит так, словно нам в ней места нет! Она нас пытается исключить из своей жизни, да какое право она имеет?!

Я спросил, можем ли мы поехать с ней, и она ответила — нет, с вами не хочу. Хочу начать сначала. То есть начать сначала — это значит без нас…»

«Она так говорит, потому что она несчастна. Знаешь, у нее тоже могла крыша поехать… Она попала из жизни в монастыре на свободу, поди разберись, что и как».

«…у меня крохотная комнатка, а Домитиль просто невыносима. Она проворачивает мерзкие делишки с какими-то мутными торчками, это плохо кончится. А по ночам она вылезает на крышу и курит там, часами болтая по телефону со своей подружкой Одри. И у обеих полно бабла, между прочим. Хотел бы я знать, откуда деньги…»

«Приезжай к нам на Рождество. Мама согласится, будь уверен… Тем более если твоей матери не будет дома…»

«В сочельник мы едем к бабушке с дедушкой, только потом она уедет…»

«Ну вот, потом ты свободен… Мама может позвонить твоим бабушке с дедушкой, если хочешь…»

«Нет… Она им не рассказала, что уезжает и оставляет нас одних. Она сказала, что увозит нас кататься на лыжах, чтобы они дали ей денег. Но они же не кретины, они ее раскусят наверняка. А ей наплевать!»

«А брат с сестрой что говорят?»

«Шарль-Анри молчит как рыба. Даже страшно, как можно так молчать! А Домитиль вытатуировала себе «Одри» на пояснице! Представляешь! Если бабушка с дедушкой заметят, они помрут на месте! Она расхаживает по дому, как боевой петух, хотя на самом деле она мокрая курица, глупая гусыня, драная ворона…»

«Ух! Ты, я смотрю, разозлился не на шутку!»

«А когда обкурится, она встает на четвереньки и ползает, приговаривая: «Вот дерьмо! Как же, должно быть, неудобно трехногим собакам! И так уже приходится на четырех лапах бегать, а когда еще на одну меньше, это ужас что такое». Она бредит, понимаешь?»

«Приезжай ко мне, отдохнешь, развеешься…»

«Попробую что-нибудь придумать. Как же меня это все достало — не представляешь! Хоть бы уже все кончилось…

Но только вот не знаю, как все может кончиться хорошо…»

«Не говори так… А в школе как?»

«Там-то все нормально. Это единственное место, где я чувствую себя спокойно. Только и там Домитиль засветилась… все время выдрыгивается, сил нет просто. Учителя ее тянут как могут, а она вообще не учится…»

«А люди знают? Ну, про вас?»

«Не думаю. В любом случае со мной они об этом не говорят. Ну и хорошо! И без этого тошно!»

«Попробуй приехать… Я договорюсь с мамой, а ты все уладишь…»

«О’кей. Все, отсоединяюсь, она пришла и пытается за моей спиной прочитать нашу переписку. Чао!»

Ни одного нежного слова. Ни одного слова про любовь. Ни одного такого слова, чтобы цветы зацвели в ее душе. Он так сильно и часто злился, что уже никогда не говорил ей таких чудесных слов, как раньше. Они больше не совершали воображаемых путешествий, больше не говорили: «Ну все, мы едем в Верону и будем целоваться под балконом у Капулетти». Каждый теперь сидел в своем углу. Он со своими заботами, своей матерью, сестрой, Лысым, а ей так хотелось, чтобы он с ней поговорил. Чтобы сказал, что считает ее красивой, что она прикольная и так далее.

Нужно выбить все эти драмы у него из головы.

Он чувствует себя ответственным за мать, за сестру, за все эти счета, которые нужно оплачивать. Зажат в новой жизни, в которой ровным счетом ничего не понимает. И потерял ориентир, его компас сбился.

У него остался единственный ориентир: она, Зоэ.

И она почувствовала себя сильной, мощной — как компас, который всегда показывает на север.

Она посмотрела на пакет «Шокобарокко», потрясла, и оттуда выпала последняя шоколадка. Она взяла ее, поднесла ко рту, остановилась, подозвала Дю Геклена и протянула шоколадку ему.

— Держи, тебе-то наплевать, толстей сколько влезет… И прыщей у тебя не будет… А ведь правда, у собак никогда не бывает прыщей.

Ни прыщей у них не бывает, ни возлюбленных, которые ужас как огорчают. Собаки рады одной-единственной шоколадке. Они облизываются и виляют хвостом. Только вот у Дю Геклена нет хвоста. Никогда не знаешь, когда он действительно доволен. Ну или нужно угадывать по глазам.

Зоэ вскочила и со всех ног побежала к матери, спросить, можно ли Гаэтану приехать к ним на Рождество.

Ифигения сидела на кухне, держа на коленях выходную сумочку — красивую сумочку, искусственная кожа под крокодила, застежка под «Гермес». Нужно быть зорким как сокол, чтобы углядеть, что кожа искусственная. Волосы у нее были настолько обычного цвета, что Зоэ не сразу ее узнала. Мало того что волосы не переливались всеми цветами, они еще были аккуратно приглажены и висели, обрамляя лицо, подобно убору античной вдовы.

Она рассказывала Жозефине о своей встрече с доктором-подологом и очень возмущалась:

— Если человек ищет работу, разве это повод, чтобы обращаться с ним как со скотиной, мадам Кортес? Вот вы как думаете?

— Нет, конечно… Вы абсолютно правы, Ифигения. Очень важно сохранять собственное достоинство.

— Пф! Достоинство! До чего старомодное слово!

— Ну отчего же? Нужно вновь ввести его в обиход… Вы не позволили, чтобы о вас вытерли ноги, и это прекрасно.

— Дорого стоит это ваше достоинство! Как пить дать он меня не возьмет. Я, может, и шибко упрямая, но он такие вопросы задавал! У меня не было другого выхода, кроме как сказать, что это не его дело.

Обе женщины замолкли. Ифигения теребила застежку сумки из ненастоящего крокодила, а Жозефина кусала губы, пытаясь выработать стратегию спасения Ифигении. Из радиоточки на кухне неслись звуки джаза, и Зоэ узнала трубу Чета Бейкера. Она навострила уши, чтобы услышать название песни и проверить, не ошиблась ли она, но тут голос Ифигении перекрыл дикторский текст:

— Что будем делать, мадам Кортес?

— Вас же вроде никто не гонит из привратницкой? Пока есть время…

— Я носом чую неприятности… Надо найти трюк, чтобы они не могли меня выставить.

— У меня, кажется, есть идея.

— Говорите же, мадам Кортес, я слушаю.

— Можно составить петицию… петицию, которую все подпишут, с требованием оставить вас на работе… И если вдруг управдому придет идея вас прогнать… В конце концов, все решает собрание владельцев дома.

— Это хорошая идея, мадам Кортес. Очень хорошая! А вы составите мне эту петицию?

— Да, и всех обойду, чтобы подписать. Вы в хороших отношениях с жильцами, Ифигения?

— Да. Только Бассоньериха меня ненавидела, но с тех пор…

Она издала сдавленный хрип, имитирующий предсмертный стон мадемуазель де Бассоньер, зарезанной на помойке в их доме[27].

— С тех пор как она усопла, я больше ни с кем не ссорюсь.

— Ну и отлично! Мы составим петицию, и если вас станут выгонять, потрясем ею где надо, и управдом уймется.

— Ну вы сила, мадам Кортес!

— Спасибо, Ифигения. Просто мне не хочется вас терять. Вы замечательная консьержка!

Зоэ подумала, что Ифигения сейчас расплачется. Ее глаза заблестели от слез, но она взяла себя в руки, насупила черные брови и ответила:

— Вы меня растрогали, мадам Кортес. Никто никогда мне не говорил, что я хорошо делаю свою работу. Люди со мной очень любезны, но никто никогда меня не хвалит. Они считают, что это в порядке вещей… Ни тебе «Спасибо, Ифигения!», ни «Вы молодчина!». Никогда не заметят: «О, лестница сияет как хрусталь! Вы волшебница!» Ничего подобного! Словно им абсолютно все едино, выкладываюсь я или нет.

— Ладно, Ифигения! Не берите в голову! Оставят вам вашу привратницкую, обещаю.

Ифигения шмыгнула носом и постаралась успокоиться. Чтобы унять чувства, она протрубила губами отбой — коронный звук ненастроенной трубы — и, глядя Жозефине прямо в глаза, спросила:

— Вот скажите мне, мадам Кортес… Есть одна штука, мне непонятная. Когда дело касается других, вы бьетесь, как раненый лев, а когда речь о вас, любому позволяете садиться себе на шею и ездить верхом…

— О! Серьезно?

— Ну конечно! Вы не умеете защищаться…

— Может, просто со стороны виднее. Про других всегда все ясно. Сразу видно, что нужно сделать, чтобы помочь, а вот как помочь себе — непонятно…

— Вы, конечно, правы… Только вот отчего так получается?

— Я не знаю…

— Вы считаете, что у людей недостаточно уважения к себе? Что они не считают себя достаточно важными?

— Может, и так, Ифигения… Мне всегда кажется, что люди умные, а я глупая. И всегда так было.

— Вы когда займетесь этой петицией, мадам Кортес?

— Сейчас вот пройдут праздники, а там, если управдом пойдет в атаку, мы предпримем контрнаступление.

Ифигения кивнула и встала, застегивая пальто и сумочку из ненастоящего крокодила, зажатую под мышкой.

— Боюсь, мне вас за целую жизнь не отблагодарить за все, что вы для меня делаете.

Когда Ифигения ушла, Зоэ уселась напротив матери и заявила, что у нее тоже есть проблема.

Жозефина вздохнула и потерла крылья носа.

— Ты устала, мам?

— Нет… Надеюсь, мне удастся выполнить обещание, данное Ифигении…

— А Гортензия-то где?

— Пошла слоняться по Парижу в поисках идеи…

— Для харродских витрин?

— Ну да…

— Ага… Так какая у тебя проблема, детка?

— Гаэтан… Он несчастен, его мать не в своем уме… — Зоэ глубоко вдохнула и на выдохе выпалила: — А можно он приедет к нам на каникулы?

— На Рождество? К нам? Но это невозможно! Здесь будут Гортензия, Гэри, Ширли…

— Рождество он проведет с семьей, но мне хотелось бы, чтобы он приехал после… У нас же большая квартира, всем места хватит.

Жозефина внимательно посмотрела на дочь.

— Ты уверена, что ему хочется возвращаться в наш дом? После того, что здесь произошло? Вы об этом говорили?

— Нет, — растерянно ответила Зоэ.

— Не думаю, что из этого выйдет что-то путное…

— Но, мам, в таком случае он сюда больше никогда не придет!

— Может, и так…

— Но это невозможно! Где же мы тогда увидимся?

— Я даже не знаю… Мне правда сейчас не до этого.

— Ну нет! — завопила Зоэ, топнув ногой. — Я хочу, чтобы он приехал! Ты готова тратить свое время на Ифигению, вникаешь в ее проблемы и ищешь решения, а до меня тебе дела нет! Я все же твоя дочь, я поважнее Ифигении!

Жозефина повернулась к дочери. Щеки пылают, поза боевая, пятнадцать лет, метр семьдесят, грудь растет, ноги растут, и вот уже в ней проснулась женщина. «Моя дочь заявляет о своем праве иметь любовника! Помогите, люди добрые! В пятнадцать лет я краснела, поглядывая украдкой на долговязого простофилю по имени Патрик, и когда наши взгляды случайно встречались, сердце у меня колотилось и буквально выпрыгивало из груди. Если бы он захотел поцеловать меня, я бы упала в обморок, а когда мы случайно касались друг друга, я тихо млела».

Она протянула руку к Зоэ и сказала:

— Ладно. Начнем все сначала, я тебя готова выслушать…

Зоэ рассказала обо всех несчастьях Гаэтана. Каждую фразу для пущего драматического эффекта она завершала ударом кулака по ляжкам, словно ставя жирную точку.

— А если он приедет, где он будет спать?

— Ну как где… В моей комнате.

— Ты хочешь сказать, в твоей кровати?

Зоэ, покраснев, кивнула. Прядь волос упала ей на глаза, видок у нее был диковатый, непримиримый.

— Нет, Зоэ, нет. Тебе пятнадцать, ты не можешь спать с мальчиком.

— Но, мам, все девочки у нас в классе…

— Если так делают все девочки, это вовсе не значит, что и ты должна так делать. Нет, и речи быть не может!

— Но, мама!

— Сказано — нет, Зоэ, и хватит об этом… Тебе еще рано, пойми раз и навсегда.

— Но это смешно! В пятнадцать лет я не имею права, а в шестнадцать, значит, уже буду иметь?

— Я вовсе не сказала, что в шестнадцать лет ты будешь иметь право…

— Ну ты и отсталая, мам!

— Дорогая, скажи честно, ты действительно хочешь переспать с мальчиком в таком возрасте?

Зоэ отвернулась и ничего не ответила.

— Зоэ, посмотри мне в глаза и скажи, что до безумия хочешь переспать с ним… Это серьезное заявление. Это не то, что зубы почистить или джинсы новые купить.

Зоэ не знала что ответить. Ей хотелось, чтобы он всегда был здесь, с ней. Чтобы обнимал ее, шептал на ушко нежные слова, клялся в вечной любви. Хотелось вдыхать его запах, настоящий запах, не тот, что в старом свитере, который уже весь выдохся. А про остальное она не думала. Вот уже четыре месяца она его не видела. Четыре месяца они переговаривались по имейлу или в чате. Иногда — по телефону, но разговор не получался, сплошные паузы.

Она почесала голень пяткой другой ноги, закрутила прядку волос вокруг пальца и пробурчала:

— Это несправедливо! Гортензия в пятнадцать лет имела право на все, а я ни на что!

— Гортензия в пятнадцать лет не спала с парнем!

— Это ты так думаешь! Она это делала за твоей спиной, ты ничего и не знала! Она-то разрешения не спрашивала! А я спрашиваю у тебя разрешения, ты говоришь мне нет, и это несправедливо! Я его позову к Эмме и сама пойду туда, и ты ничего не узнаешь!

— И что дальше?

— Меня достало, ужас как достало! Меня достало, что со мной обращаются как с ребенком…

— А Эмма спит с парнем?

— Ну… нет. Потому что у нее нет любимого парня, вот! Нет настоящей любви. Мам, я хочу видеть Гаэтана!

«Хочу видеть Гаэтана, хочу видеть Гаэтана…» — она принялась бормотать эти слова, как старый причетник молитвы. Пальцем одной руки она чертила на столе круги, другой палец сунула в рот и сосала, заливаясь гневной слюной.

Жозефина с ласковой иронией посмотрела на нее. Она пережила столько неистовых бурь с Гортензией, что бунт Зоэ казался ей легким ветерком и не мог вывести из равновесия.

— Как большой ребенок, — прошептала она в порыве нежности.

— Я не ребенок! — пробурчала Зоэ. — И я хочу видеть Гаэтана…

— Я уже поняла, не надо повторять… я не тупая.

— Иногда я в этом сомневаюсь…

Жозефина привлекла ее к себе. Зоэ сперва сопротивлялась, напряглась всем телом, как деревяшка, но потом расслабилась, когда мать прошептала тихим голосом ей в ухо: «У меня идея, отличная идея, нам обеим понравится…»

— Ну давай, говори, — ответила Зоэ, не вынимая пальца изо рта.

— Ты пригласишь Гаэтана, он будет спать здесь, в твоей комнате, но…

Зоэ выпрямилась, насторожилась, готовая к обороне.

— …но Гортензия будет спать с вами.

— В моей комнате?

— Положим на пол матрас, он будет спать на нем, а вы вдвоем будете спать на твоей кровати.

— Она ни за что не захочет!

— А у нее не будет выбора. Ширли и я в моей комнате, Гэри в комнате Гортензии, и вы трое в твоей… Вы будете вместе, но у вас не будет абсолютной свободы делать все, что вам захочется!

— А если она захочет спать с Гэри?

— По словам Ширли, это неактуально. Они пока на ножах.

Зоэ попросила минуту на размышление. Насупила брови. Жозефина могла проследить ход ее мысли по движению кончика носа, губ, глаз, устремленных в пустоту: девочка взвешивала все за и против. Сверкали медные кудри, сверкали карие глаза, сверкали белоснежные зубы, улыбка пряталась в ямочку на левой щеке, невинный след ушедшего детства. Она знала дочку наизусть, до кончиков пальцев. Зоэ не воительница, нет, — это нежное создание, еще по-детски наивное. Жозефина почти слышала ее мысли, звенящие в голове: «Я хочу быть как все, я хочу похвастать в классе, что спала с Гаэтаном, получить орден за взрослость, я хочу похвалиться перед Эммой, но вот остального побаиваюсь. Что будет дальше? А у меня получится? А что будет потом? Может, будет больно?» Она читала в глазах Зоэ ту же тревожную мольбу, как и в тот день, когда та потребовала купть ей лифчик, хотя была плоской, как доска. Жозефина уступила. Купила красивый лифчик нулевого размера. Зоэ надела его один раз. И набила для правдоподобности ватой. Чтобы все поверили, чтобы не потерять лицо.

Зоэ была в том возрасте, когда видимость значит больше, чем реальность.

— Ну так что? — спросила Жозефина, легонько толкнув ее плечом.

— Согласна… — вздохнула Зоэ. — Согласна, раз по-другому не получается.

— Заключаем договор: я тебе доверяю, оставляю вас наедине… Со своей стороны ты мне обещаешь, что ничего не случится… У тебя еще есть время, Зоэ, еще полно времени… Первый мужчина — это очень важно. Ты потом будешь вспоминать об этом всю жизнь. Ты же не хочешь, чтобы это получилось кое-как, второпях? И потом, вдруг ты забеременеешь?

Зоэ подпрыгнула, словно ее ужалила в пятку гадюка.

— Забеременею?

— Знаешь, это случается, если спишь с парнями.

Обе надолго замолчали.

— В тот день, когда ты решишь, что без этого действительно нельзя обойтись, что ты сходишь с ума от любви и он тоже сходит с ума от любви, мы пойдем в аптеку и купим таблетки.

— Я об этом не думала… А как Гортензия выходила из положения?

— Я ничего об этом не знаю.

«И предпочитаю никогда ничего об этом не знать», — подумала Жозефина, но не произнесла это вслух.

Вот так они все и встретились на Рождество — Ширли, Гэри, Гортензия, Зоэ, Жозефина, — под елочкой, которая так чудесно пахнет и которую так приятно украшать: «Ты подумала о звезде на верхушку? А шарики, здесь лучше больше белых или больше красных?» Играют рождественские гимны, все придумывают меню на ужин, горланят песни, раздвигают столы, раскладывают под елочкой официальные подарки, прячут под кровать, в шкаф, в кладовку другие подарки — тайные сюрпризы, хлопают пробки, летят в потолок, пенится шампанское, все празднуют удачно испеченное безе или отгаданную загадку.

«Почему слон в Лондонском зоопарке носит зеленые носки? — Потому что голубые в стирке».

«Как можно догадаться, что в твоей постели лежит бегемот? — У него на пижаме вышито большое Б.».

«Летела совсем маленькая стайка птиц. Сколько было птиц и как их звали? — Их звали семь сов».

Ширли привезла крекеры, пудинги, рождественские носки, наполненные сластями, коробками с чаем, бутылками выдержанного виски, Гэри приволок диски с записями Гленна Гульда, которые нужно слушать, как следует подготовившись и сосредоточившись, и старинные сигары — по словам Гэри, именно такие предпочитал Уинстон Черчилль. Ширли прыскала, Жозефина таращила глаза, Зоэ, высунув от старания язык, переписывала рецепт старинного английского пудинга, Гортензия потешалась над тщанием, с каким все старались соблюсти праздничные обычаи, которые они уже давно привыкли отмечать вместе. Она ни на шаг не отходила от своего мобильного на случай, если мисс Фарланд вдруг пожелает позвонить ей… и каждый раз, как раздавался звонок, принимала таинственный вид.

Гэри над ней потешался. Называл отвратительной бизнесвумен. Прятал ее мобильный в холодильник, в связку лука-порея, засовывал под подстилку Дю Геклена. Гортензия орала и требовала прекратить этот детский сад. Гэри улепетывал, прыгая словно белка, руки перед грудью, ноги вместе.

— Бельчонок знает, где лежит телефон, он запас его себе на зиму, когда останется один, без друзей, в дремучем лесу. Бельчонку одиноко в холода… Ему грустно в огромном парке. Особенно по понедельникам, когда уже нет никого из воскресных гуляк… Когда никто больше не бросает ему арахис и лесные орешки, он тоскует и ждет следующей субботы… Или весны…

— И он хочет, чтобы я приняла его за прекрасного принца, — усмехнулась Гортензия.

— Так мой сын и есть прекрасный принц! — возразила Ширли. — Ты одна об этом не знаешь.

— Избавь меня боже от прекрасных принцев и комнатных белок… — И она, бранясь про себя, отправлялась на поиски телефона.

Иногда Гэри склонялся над ней, словно желая поцеловать, и в конце концов оставлял мазок шоколадного мусса у нее на лбу. Она вцеплялась ему в горло. Он убегал, крича на ходу: «Она поверила, что я ее поцелую, все они одинаковые, все одинаковые!» — а она вопила: «Ненавижу его, ненавижу!» Или он ложился на канапе, слушая «Хорошо темперированный клавир», отбивая ритм длинными ногами в рваных носках, комментировал великолепную игру Гленна Гульда, объяснял, что когда слушаешь его рояль, слышишь оркестр: «Каждая тема отзывается каноном, срывается с правой руки, чтобы ее подхватила левая, клонится от тона к тону, чтобы возродиться в следующей мелодии. Тишина и вздохи чередуются между собой, придают объем произведению, и ты слушаешь затаив дыхание. Его туше — не назвать стаккато, но ни в коем случае не легато, — просто отчетливое. Каждая нота играется отдельно от других, ни одна не связана с другими, и ни одна при этом не бывает случайной, непродуманной. Это и есть искусство, Гортензия, настоящее искусство…» А Гортензия тем временем, сидя у его ног, рисовала проект витрины в большом белом отрывном блокноте, разбросав вокруг себя карандаши. Это были моменты перемирия. Она набрасывала, стирала, чертила линии, вспоминала рождественские декорации для витрин «Гермес» в Париже на улице Фобур-сент-Оноре, «ты должен видеть это, Гэри, восточные краски, теплые, даже жаркие, минимум предметов, кожа и мечи, львы, тигры, попугаи, длинные драпировки, все очень красиво и как-то… необычно. Я тоже хочу сделать красиво и необычно». Он протягивал руку и гладил ее по волосам: «Люблю, когда ты про умное думаешь». Она закусывала карандаш и просила: «Поговори со мной, расскажи все равно что, и тогда я придумаю, я найду тему». Он читал ей Байрона, ронял негромко английские слова, словно еще один инструмент вплетался в общую мелодию, словно его собственная музыка соединялась с музыкой Баха, дополняя аккорды, заполняя голосом паузы. Он закрывал глаза, задерживая руку на плече Гортензии, у ее карандаша ломался грифель, она начинала нервничать, бросала блокнот, говорила: «Я не могу придумать, никак не могу придумать, а время идет…» — «Ты придумаешь, обещаю тебе. Идеи находятся только в спешке, в критических обстоятельствах. Ты все придумаешь вечером накануне звонка этой твоей отвратительной мисс Фарланд. Заснешь, не ведая, а проснешься уже с идеей, верь мне, верь…» Она поднимала к нему голову, тоскующая, усталая:

— Ты так думаешь, ты правда так думаешь? Ох! Я опять ничего не понимаю, Гэри… Это ужасно, во мне поселилось сомнение. Ненавижу это слово! Ненавижу быть такой… но вдруг у меня не получится?

— Это противоречит твоему девизу…

— А какой у меня девиз?

— «Я верю только в себя».

— Это новость для меня…

Гортензия покусывала кончик карандаша, вновь принималась за рисунок. Ерошила рукой волосы, жалобно стонала. Он ронял еще какие-то замечания про искусство игры на фортепиано, про манеру отделять одну ноту от другой и как бы изолировать ее от других, как бы холодно раздевать и выставлять на всеобщее обозрение…

— Вот что тебе нужно сделать — раздеть, разоблачить твои идеи одну за другой. У тебя их слишком много, они бегают в голове и мешают сосредоточиться…

— Может, для пианино это подходит, но для меня…

— Ну подумай хорошенько: одна нота, потом еще одна нота, потом еще одна, не то что целая куча нот… Вот в чем разница!

— Ох! Я ничего не понимаю, что ты говоришь! Если ты думаешь, что этим мне поможешь…

— Я тебе помогаю, только ты этого не понимаешь. Иди поцелуй меня, и да будет свет!

— Мне сейчас нужен не мужчина, мне нужна идея!

— Я твой мужчина и все твои идеи. Знаешь что, Гортензия, милашка, ты без меня — расколотая чашка…

Жозефина и Ширли молча смотрели на них и улыбались. Потом ретировались на кухню, закрыли дверь и бросились друг другу в объятия.

— Они любят друг друга, это точно, только сами еще этого не понимают, — уверяла Жозефина.

— Как два влюбленных тупых ослика…

— Дело кончится большой белой фатой, — радовалась Жозефина.

— Или подушечным боем в постели, — отвечала Ширли.

— Мы будем две отличные бабушки!

— Но это не помешает мне трахаться вволю! — возразила Ширли.

— Такие они хорошенькие, наши малыши.

— Оба порядочные свиньи!

— Я была такой клушей в их возрасте.

— А у меня уже родился ребенок…

— Как ты думаешь, Гортензия предохраняется? — забеспокоилась Жозефина.

— Ты мать, тебе видней…

— Надо бы у нее спросить…

— По-моему, она пошлет тебя куда подальше…

— Да, ты права… Поверь, легче иметь одного сына, чем двух дочерей.

— Откроем сегодня фуа-гра?

— С вареньем из инжира?

— Да-да! Конечно!

— А если съесть немножечко прямо сейчас? Никто и не узнает! — предложила Ширли, глаза ее сверкали от вожделения.

— И будем пить шампанское и болтать о всяких глупостях.

Пробка выскочила, пена полилась из бутылки, Ширли быстро-быстро подставила стакан, Жозефина собрала пену пальцем и облизала палец.

— Знаешь, я нашла давеча вечером, когда рылась в помойке, черную тетрадку — личный дневник.

— Ууу! — промычала Ширли, отхлебывая шампанское. — Как вкусно! И кому же он принадлежит?

— Точно не знаю…

— Думаешь, его нарочно выкинули?

— Видимо… Наверняка кто-то из жильцов нашего дома. Тетрадка старая. 1962 год… Неизвестный пишет, что ему семнадцать и его жизнь только начинается.

— Это означает, что сейчас ему должно быть… погоди… порядка шестидесяти пяти лет! Уже не зеленый юнец… Ты прочла его?

— Начала… Но я собираюсь погрузиться в него с головой, когда все разъедутся…

— А много здесь в доме мужчин в возрасте шестидесяти пяти?

— Человек пять или шесть… И есть еще мсье Сандоз, воздыхатель Ифигении, который, по ее словам, скрывает свой возраст, а на деле ему шестьдесят пять… Я проведу расследование! Под подозрение попадают и корпус А, и корпус Б, поскольку помойка общая.

— Забавно! — фыркнула Ширли. — Единственное место, где люди из разных корпусов у вас пересекаются, — помойка!

Зоэ с нетерпением ждала 26 декабря. Она жирно обвела фломастером этот день в своем календаре и каждое утро вскакивала с постели, чтобы зачеркнуть еще одно число. «Я изголодалась, как корова без травы! Еще целых два дня! Вечность! Я не выдержу! Я умру раньше… А можно за два дня потерять два с половиной кило? И высушить прыщ? Остановить потоотделение? Выучиться хорошо целоваться? А волосы! Нужно выпрямлять их гелем или нет смысла? А заколоть или оставить распущенными? Столько непонятного! А хотелось бы быть уверенной…

А главное — что мне надеть? Такие вещи следует обдумать заранее… Можно спросить Гортензию, но ей сейчас не до этого».

Гортензия согласилась на роль ночной дуэньи. «И я не хочу просыпаться от звуков совокупления! Поняла, Зоэ? Второго я должна быть в форме. Свежая и розовенькая. А это означает здоровый крепкий сон. Не собираюсь изображать тюремщика. Так что придержите шаловливые ручонки и не вздумайте скакать друг на друге, не то настучу!»

Зоэ покраснела. Ей ужас как хотелось спросить Гортензию, как правильно скакать друг на друге и больно ли это.

Двадцать шестого декабря около пяти часов вечера Гаэтан позвонил в дверь. Его поезд прибыл в шестнадцать восемнадцать на вокзал Сен-Лазар. Никто, кроме Зоэ, не имел права открыть ему дверь, и никто не имел права показываться, когда он приедет: «Разойдитесь по своим комнатам или уйдите куда-нибудь и не появляйтесь, пока я вас не позову! А не то какой шок для парня — все эти направленные на него любопытные взгляды».

Они долго обсуждали и выясняли, смущает ли его необходимость вернуться в дом, где он когда-то жил. Гаэтан сказал, что не смущает. Он хорошенько подумал и простил своего отца. И искренне его жалеет. Он говорил столь серьезно, что Зоэ показалось, что перед ней незнакомец. «Ты понимаешь, Зоэ, когда знаешь, что он пережил в детстве, как его бросили, как мучили, издевались, терзали непосильным трудом, трудно было бы ожидать, что он вырастет нормальным человеком… Он пытался быть нормальным, но не мог. Как если бы он родился хромым и от него бы потребовали пробежать стометровку за девять секунд! В нем всего было намешано: и любовь, и ярость, и месть, и гнев, и целомудрие. Он хотел убивать и хотел любить, но не знал, как это — любить. Мне грустно из-за твоей тети, но из-за него мне не грустно… Даже сам не знаю почему… По-своему он любил нас. У меня не получается на него злиться. Он был безумен, вот и все. А я не стану безумцем, я это точно знаю».

Он часто повторял: «А я не стану безумцем».

Зоэ ждала в комнате, запаковывала подарки, которые сделала из кусочков проволоки, картона, обрывков шерсти, соломинок, клея и красок. Когда голова и руки были заняты, время летело быстро. Она сосредотачивалась, думала, какой выбрать цвет, куда приклеить картинку или ткань. Слизывала высыхающий клей, закусывала нижнюю губу, словно пробовала вкуснейшую сладость. Слушала пианино, несущееся из гостиной, и понимала, почему Гэри так любит музыку. Вслушивалась в ноты, они влетали ей в голову, прорастали в желудке, щекотали горло. Музыка захватывала ее, влекла за собой, это было волшебно. Она попросит Гэри переписать все компакты, чтобы слушать их, когда уедет Гаэтан. С музыкой будет не так грустно…

Потому что она уже думала о том дне, когда он уедет.

Она не могла с собой справиться. И заранее готовилась к горю, кторое охватит ее в момент его отъезда. Зоэ считала, что к горю нужно готовиться дольше, чем к большому счастью. Счастье — это так легко, достаточно скользить в нем, плыть, купаться. Это как спускаться с вершины холма. А горе — это когда ты поднимаешься пешком на очень высокую вершину.

Она задумалась: «Почему же я такая?» И достала тетрадку, чтобы записать свои мысли. Прочитала последнюю запись, посасывая колпачок шариковой ручки.

«Пошла с классом на выставку современного искусства, ничего не поняла. Оно меня раздражает. Надувной красный бассейн с валяющимися вилками на дне и наполовину надутыми резиновыми перчатками — ну вообще не вдохновляет. Учитель наш изумлялся и ахал, а я подумала: какое убожество!

На выходе мы столкнулись с группой бомжей, пьющих пиво из банок, и один из них захотел подраться с учителем. Но учитель не подписался с ним драться, потому что бомж явный хиляк, а учитель здоровенный дядька. Мне было жаль этого бомжа, хоть он и довольно противный. И настроение окончательно испортилось. Учитель сказал, что невозможно спасти весь мир, но мне на это наплевать. Я уже купила два кольца и ладан на благотворительной распродаже в лицее в пользу стран третьего мира. И я по-прежнему угощаю пирожками бомжей на улице и улыбаюсь им. Такая уж у меня бунтарская натура.

Тогда учитель сказал, что мне уже хватит витать в облаках и что идеального мира не существует. И тут мне захотелось плакать. Ох! Знаю, это сверхтупость, но я почувствовала, как щеки запылали огнем. Тогда я рассказала обо всем Эмме, и она сказала: «Кончай, Зоэ, учитель прав, тебе пора повзрослеть…»

Не хочу я взрослеть, если от этого становишься как этот учитель, которому нравятся надувные бассейны с вилками на дне и который отказывается спасать мир. Хрен знает что! Хочется, чтобы меня понимали. Я чувствую, что полна под завязку, а остальные совсем пусты, и потому я чувствую себя до жути одинокой. И такова, получается, жизнь? Жизнь — это когда тебе плохо? Это и означает повзрослеть? Когда одновременно хочется двигаться вперед, хочется все пробовать, а потом хочется выблевать все и начать сначала. Ну уж нет! Я такой быть не желаю. Нужно поговорить об этом с Гаэтансм».

За записью о музее следовал рецепт сардинок в масле с тертым зеленым яблоком, который дала Зоэ одна девчонка, которая тоже думала, что бассейн с вилками и резиновыми перчатками — полный отстой. Ее звали Гертруда, и у нее не было друзей, потому что все считали, что зваться Гертрудой просто ужасно. Зоэ нравилось разговаривать с Гертрудой, и она считала, что несправедливо превращать человека в изгоя лишь потому, что его имя пахнет нафталином.

Зато у Гертруды было полно свободного времени, чтобы думать, и порой она выдавала фразы, прекрасные, как капли росы. В частности, когда уходили из музея, она сказала: «Знаешь, Зоэ, жизнь прекрасна, а вот мир — нет…»

И Зоэ обрадовали эти слова: жизнь прекрасна, а мир — нет, потому что они обнадеживали, а ей сейчас так нужна была надежда.

— Когда пьешь шампанское, полагается откровенничать, — объявила Жозефина. — С тебя как минимум две тайны. По количеству выпитых каждой из нас бокалов.

— И это еще не предел…

— Ну? Первое откровение…

— Я совершенно точно влюбилась…

— Имя! Как его имя?

— Так ты же знаешь, его зовут Оливер. Оливер Бун. Он ходит в красной шотландской аляске и потертых вельветовых штанах, носит шерстяную шапочку, у него пальцы часовщика…

— Тот мужчина из пруда?

— Мужчина из пруда, оказывается, прекрасный пианист… Он становится известным, гастролирует по всему миру. Между двумя концертами живет в Лондоне, недалеко от моего пруда. Бултыхается среди бурых водорослей и ездит на велосипеде…

— И ты часто с ним видишься?

— Тс-с! Тс-с! Все только начинается! Мы сходили вечером в паб, выпили, он поцеловал меня и… О боже! Жозефина! Как же нравится, когда он меня целует! Я чувствую себя девчонкой. Он такой… Даже не знаю, как его описать, но знаю одно, я совершенно точно в этом уверена, мое единственное желание — быть с ним… и делать кучу идиотских вещей, как, например, крошить уткам хлеб, смеяться над царственным видом лебедей, бесконечно повторять его имя, глядя ему в глаза… Когда я с ним, у меня возникает странное чувство, что я все правильно делаю…

— Я так за тебя рада!

— …что я на своем месте… Я уверена, это и есть настоящая любовь: когда у тебя есть странное чувство, что ты живешь своей жизнью, а не чьей-нибудь. Что ты в правильном месте. Что тебе не нужно себя принуждать, что-то изображать, чтобы понравиться. Что ты можешь оставаться такой как есть.

Жозефина подумала о Филиппе. С ним она испытывала то же самое.

— Когда мы увиделись в пабе… — продолжала Ширли, — я сказала, что уезжаю в Париж, и он посмотрел на меня своим добрым теплым взглядом, который обволакивает и приподнимает, и дает желание устремиться к нему, утонуть в нем, он сказал мне: «Я подожду, это еще лучше, когда ждешь…» — и я почувствовала, что еще секунда — и ждать будет невыносимо… И знаешь, мне кажется, я буду счастлива. Умом, сердцем, телом и даже кончиками пальцев на ногах!

Жозефина сказала себе, что никогда не видела свою подругу такой сияющей и — впервые в жизни — нежной, такой нежной. Ее короткие светлые волосы вились колечками, кончик носа покраснел от избытка чувств.

— А Филипп? Как ты думаешь, что он делает сегодня вечером? — прошептала Жозефина.

Она допила свой бокал и еще больше разрумянилась.

— А ты ему не звонила? — спросила Ширли, наливая себе еще.

— С того последнего вечера в Лондоне? Нет… Словно все должно оставаться тайной. Никто не должен знать…

— Вечер только начинается… Может, он еще позвонит в дверь с бутылкой шампанского. Как в прошлом году. Помнишь? Вы закрылись на кухне, и сгорела индейка…[28]

— Это было так давно… А вдруг я все испортила?

— Он предпочел выжидательную позицию. Не хочет тебя торопить, принуждать. Он знает, что нельзя справиться с горем так же быстро, как погасить свет. Только время лечит, пройдут долгие дни и недели, боль притупится…

— Я не знаю, где мое истинное место. Скажи, Ширли, как это понять? Мое место между Ирис и Филиппом… Как я могу говорить о том, что люблю его, когда я всегда рядом с Ирис? А когда я рядом с ним, как могу не броситься ему на шею? Все становится так доступно, когда человек на расстоянии вытянутой руки… и так сложно, когда он далеко…

— По сути дела, если я правильно тебя понял, мы все плывем на пароходе, на котором больше нет ни капитана, ни двигателя, но никто пока об этом не знает, — сказал по телефону Филипп своему другу Станисласу, который позвонил ему, чтобы пожелать счастливых рождественских праздников.

Станислас Веззер помог Филиппу, когда тот начал свое дело и открыл адвокатскую контору Именно он консультировал Филиппа, когда тот решил продать свою долю и отойти от дел. Станислас Веззер был долговязый, флегматичный человек без комплексов, которого ничто, казалось, не может вывести из равновесия. Сейчас он высказывал самые мрачные, самые пессимистические предположения, но Филипп опасался, что Веззер прав.

— Неуправляемый пароход, который врезается в зеркальную стену… «Титаник» со всем миром на борту. Разобьемся как пить дать, и ничего веселого в этом не будет! — ответил Станислас.

— Ну, спасибо тебе, друг, за добрые вести, и счастливого Рождества.

Станислас засмеялся, затем сказал:

— Знаю, я не должен был заводить сегодня об этом речь, но меня достало слушать, как всякие дебилы говорят, что кризис миновал, когда он только начинается. Незадолго до падения «Леман Бразерс» президент «Дойче банка» обронил в разговоре, что худшее позади и что, закидывая миллиарды в топку банков и страховых компаний, мы спасем нашу систему! Нам не просто кризис предстоит пережить, а полный распад капитализма, вихрь, цунами… И все эти важные господа не видят дальше своего носа! Для них все оказывается неожиданностью.

— И все же есть ощущение, что жизнь идет своим чередом, что никто не представляет себе, сколь глубока пропасть, в которую мы летим.

— Это и поражает! Кризис распространятся неотвратимо, как прилив в бурном море, а миллиарды, брошенные в жертву виртуальной экономике, послужат лишь для того, чтобы взорвать систему.

— А люди тем временем покупают рождественские подарки, готовят индеек и украшают елочки, — заметил Филипп.

— Да… Словно привычка сильнее нас… Словно она накладывает на глаза шоры. Словно пробки, снег, кафе за углом, свежая газета, симпатичная девушка в автобусе и сводка новостей по утрам вселяют в нас надежду на лучшее будущее. Это дает уверенность в том, что кризис не унесет нас, не тронет, пощадит. Готовься к кардинальным переменам, Филипп! Я уже не говорю о том, что скоро грядут и другие перемены: изменятся климат, окружающая среда, источники энергии. Нужно будет попасть в струю времени и пересмотреть весь образ жизни!

— Да знаю я, Станислас… Я даже думаю, что долго к этому готовился… сам того не подозревая. Вот что удивительно. У меня было нечто вроде предчувствия года два назад. Я предвидел то, что сейчас происходит. Медленно нарастающее отвращение… Я не выносил ни мира, в котором жил, ни своего образа жизни. Я бросил работу в конторе, бросил всю прежнюю жизнь, развелся с Ирис, переехал жить в Лондон и с тех пор вроде как жду чего-то… Какой-то новой жизни. А какая она будет? Не знаю. Иногда пытаюсь представить ее себе…

— Надо быть семи пядей во лбу, чтобы ответить на этот вопрос! Мы куда-то движемся, это точно, но вслепую, на ощупь… Можем поужинать вместе после праздников, если ты свободен. Продолжим наши мрачные прогнозы! Ты останешься в Лондоне?

— Сегодня я ужинаю у родителей. В Южном Кенсингтоне. Сначала отпразднуем с ними Рождество, а там поглядим, что нам с Александром в голову взбредет! Я пока ничего не решил… Я говорил тебе, что пустил дело на самотек, пусть все идет своим чередом, я принимаю все как есть и стараюсь найти в этом радость.

— Как Александр?

— Не знаю. Мы редко разговариваем. Мы сосуществуем, и это меня удручает. Я только начал его для себя открывать, мне так нравилась наша мужская дружба, и вот она словно улетучилась.

— Возраст такой… А может, реакция на смерть матери. Вы говорили об этом?

— Никогда. Я даже не знаю, стоит ли пытаться… Хотелось бы, чтобы инициатива исходила от него.

У Станисласа Веззера не было ни жены, ни детей. Но он отлично умел давать советы отцам и мужьям:

— Не волнуйся, он к тебе вернется… Между вами связь, которую не порвать… Поцелуй его от меня, и посмотрим, что будет. Ты кажешься очень одиноким… Опасно одиноким… Не хватайся за все подряд, чтобы заполнить одиночество… Это худшее из решений.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Не знаю… Может, делюсь собственным опытом…

Филипп ждал, что Станислас будет дальше откровенничать, но тот замолчал. Тогда он решил закончить разговор:

— Салют, Стан! Спасибо, что позвонил.

Положив трубку, он долго смотрел, как снег падает в сквере на деревья. Большие, тяжелые хлопья спускались с неба медленно и величественно, кружились, как пушистые клочья ваты.

Станислас, несомненно, прав. Мир, который он знал, скоро исчезнет. Он больше его не любил. Единственное, в чем вопрос: на что же похож этот дивный новый мир?

Он пошел в гостиную, позвал Анни.

Она вошла, высокая, прямая, в длинной серой юбке и тяжелых черных туфлях: «Снег идет, мсье Филипп, не выходите на улицу в ботинках на гладкой подошве, не то поскользнетесь». В руках у нее была большая ваза цветов, белые розы, которые она купила на рынке, вперемежку с ветками оливы, зелеными-презелеными.

— Очень красивые цветы, Анни…

— Спасибо, мсье. Я думаю, так в гостиной будет веселее…

— Вы не видели Александра?

— Нет. И я хотела с вами о нем поговорить. Он в последнее время то и дело куда-то исчезает. Из школы приходит с каждым днем все позже, а в выходные его вообще не видно.

— Может, он влюблен. Возраст такой…

Анни даже поперхнулась и закашлялась.

— Вы серьезно так думаете? А если он попал в дурную компанию?

— Главное — чтобы он пришел домой в семь. Мои родители ужинают очень рано, даже в сочельник… И совершенно не выносят, когда опаздывают. Отец ненавидит праздники, колокольный звон и прочую мишуру. Уверен, в полночь вы уже будете в постели!

— Очень любезно с вашей стороны, что вы взяли меня с собой. Хочу вас поблагодарить.

— Не за что! Анни, я не могу позволить, чтобы вы сидели одна в комнате, когда другие празднуют сочельник!

— Я, знаете, привыкла… Каждый год одно и то же. Выбираю себе хорошую книжку, покупаю маленькую бутылочку шампанского, ломтик гусиной печени, поджариваю тосты и поджидаю Рождество за чтением. Зажигаю свечу, ставлю музыку, мне очень нравится арфа! Это так романтично…

— А в этом году с какой книгой вы собирались провести Рождество?

— Александр Дюма. «Ожерелье королевы». Прекрасная книга, просто прекрасная!

— Давненько я не читал Дюма… Надо бы взяться за него…

— Хотите, я дам вам свою книгу, когда закончу?

— С удовольствием, спасибо, Анни! Идите собирайтесь, скоро выходим!

Анни поставила вазу на низкий столик в гостиной, отошла подальше, чтобы полюбоваться общей картиной, подошла, разделила две сцепившиеся оливковые ветки и побежала в комнату переодеваться.

Филипп, улыбнувшись, смотрел ей вслед: в ее поспешности он углядел и нетерпение девушки, собирающейся на любовное свидание, и предательскую тяжесть лет, тормозящую этот искренний порыв. «Какой могла бы быть ее тайная жизнь?» — заинтересовался он, наблюдая за снующей по коридору Анни. Никогда раньше он над этим не задумывался…

Под старым дубом, устремившим в небо голые черные ветви, Александр и Бекка наблюдали, как падает снег. Александр протягивал руку и хватал хлопья, Бекка смеялась: снежинки так быстро таяли в ладони Александра, что он не успевал их рассмотреть.

— Я слышал, что, если смотреть в лупу, снежные хлопья напоминают морских звезд!

— Может, тебе пора домой… Твой отец будет волноваться.

— Я не тороплюсь… Мы будем обедать у бабушки с дедушкой, это кошмар…

— А что с ними не так?

— Да черствые, как два старых сухаря! Никогда не смеются и колются, когда их целуешь!

— Старики часто бывают колючие…

— Но ты-то не колючая. У тебя очень нежная кожа. Ты не настоящая старушка, врешь ты все!

Бекка засмеялась. Поднесла руки в фиолетовых митенках к лицу, словно раскрасневшись от комплимента.

— Мне семьдесят четыре, и я нисколько не вру! Наконец я достигла того возраста, когда честно отвечаешь, сколько тебе лет. Долгое время я молодилась, мне не хотелось становиться старой клячей…

— Ты не старая кляча! Ты молодая кляча!

— Мне на это наплевать, милай… Старость — время отдыха, знаешь, нет нужды притворяться, что-то из себя воображать… становится наплевать, что думают о тебе люди…

— Даже когда нет денег?

— Подумай немного: если бы у меня были деньги, мы бы с тобой не встретились. Я не торчала бы в этом парке на этой каталке. Я бы удобненько сидела дома. Одна как перст. К старикам никто не ходит в гости. Никому не нравятся старики! Старики несут околесицу, старики колючие, старики плохо пахнут и вечно нудят о старых добрых временах. Куда лучше не иметь денег и иметь возможность встретить тебя… Потому что благодаря тебе тараканы в моей голове куда-то подевались.

Каждый вечер, возвращаясь из школы, Александр встречал Бекку. По-настоящему ее звали Ребекка, но все называли ее Бекка.

— А кто эти все? — спросил Александр. — У тебя есть друзья?

— Ну конечно, есть… То, что у меня нет дома, вовсе не означает, что у меня нет друзей. Таких, как я, знаешь сколько? Ты этого не видишь, потому что живешь в квартале, где одни богатеи, в центре Лондона не часто увидишь нищего, они прогоняют нас, отталкивают нас подальше, подальше. Надо, чтобы мы держались подальше от туристов, богатых джентльменов, дорогих машин, красивых дам и шикарных ресторанов… Но знаешь что я скажу тебе, милай, становится все больше таких, как я. Зайди как-нибудь в ночлежку и посмотри, сколь длинными стали очереди. И там самые разные люди! Не только старики. Молодых тоже хватает. И хорошо одетые господа тоже протягивают плошку за бесплатной кашей… В прошлый раз я стояла в очереди за бывшим банкиром, который читал «Войну и мир». Мы разговорились. Он потерял работу и одновременно с ней дом, жену и детей. Оказался на улице ни с чем, гол как сокол, у него остались только книги да антикварное кресло. Красивое кресло, обитое небесно-голубым бархатом, называлось как-то про французкого короля. Он жил возле церкви на Бейкер-стрит. Мы сдружились, потому что у каждого было кресло. Когда он уходил, кресло оставлял в ризнице церкви.

— А! — ответил Александр. — Я думал, ты всегда жила одна… А почему тогда ты не хочешь пойти в ночлежку к своим друзьям? Это по крайней мере лучше, чем спать на улице…

— Я уже говорила: ночлежки не для меня. Я пыталась… Одна вот особенно, мне про нее столько рассказывали, на Севен-Систерс-роуд… И что же! Да я в жизни туда не вернусь!

— Но почему?

— Там безрукие в зеленых майках, которые тебя избивают!

— Да как же они могут избить, если они безрукие?

— Они бьют ногами, коленями, грызут зубами! Они жуткие, брр. А приходить туда нужно к назначенному часу, да еще что-то платить, хоть и недорого… И там всех обворовывают, в этих ночлежках… Там полно здоровенных негров с дредами, которые орут, втихаря наливаются пивом и писают где придется! Нет-нет! Я уж лучше на моем инвалидном креслице…

— Но когда идет снег или дождь, Бекка?

— Я хожу к интенданту королевы! Удивлен, я погляжу?

— Это кто еще такой?

— Очень симпатичный типчик. Живет в маленьком кирпичном домике в парке… Немного в глубине, ближе к озеру Серпентайн. Он следит за садами королевы. Это официальная должность, потому что все большие парки принадлежат или королевской семье, или герцогам. Когда особенно холодно, я прихожу к нему и прячусь в деревянном сарайчике. Он законопатил там окна и поставил печурку — для меня. Он приносит мне суп, хлеб, горячий кофе. Я сплю, а вокруг грабли, бороны, лопаты, косилки, дрова. И чудесно пахнет деревом и травой. Глаза сами закрываются, до того хорошо пахнет. Разве ж это не роскошь? А когда процарапываю глазок в заиндевевшем стекле, я вижу парк, белок, скачущих по снегу, вижу свет в окне его гостиной, вижу его жену, она смотрит телевизор, а сам он читает книгу и переворачивает страницы, послюнявив палец… Для меня это как кино!

— Ты такая смешная, Бекка! Ты всегда счастливая, хотя к этому нет никаких оснований!

— А что ты знаешь о жизни?

— Помню маму… У нее было все для счастья… но она никогда не была счастливой. У нее были припадки отчаяния и вспышки радости, то так, то так, но это не было настоящее счастье. Я думаю, она постоянно грустила.

Бекка заслушалась, широко раскрыв рот, когда Александр заговорил о матери. Она затрясла головой, всплеснула руками в фиолетовых с желтым митенках и запричитала:

— Вот несчастье-то какое! — Воздела руки к небу и воскликнула: — Мне бы такого мальца, как ты! Нет, ну мне бы такого мальца, как ты!

Прикрыла глаза, а когда открыла, они были влажными. Александр подумал, что у нее такие светлые, словно вылинявшие глаза оттого, что она много плакала.

Он постоянно думал о голубых глазах Бекки. Такие голубые, что он ощущал головокружение, когда погружался в них взглядом; все вокруг становилось каким-то нечетким, размытым. Бекка не была старой клячей. Маленькая, хрупкая, она высоко держала гордую головку с седой гривой волос, вертела ею, как птичка, высматривающая корм, а когда снимала вечно наверченные на нее тряпки, обнаруживалась стройная талия юной девушки в корсете. Он часто задумывался, давно ли она живет в бедности, потому что она очень хорошо сохранилась для женщины ее возраста. Ему страшно хотелось выяснить, как же она оказалась посреди парка на инвалидной коляске.

Но он не осмеливался задавать вопросы. Инстинктивно чувствовал, что это опасная зона и нужно иметь много душевных сил, чтобы узнать о несчастьях другого человека. Порой он говорил что-то вроде:

— Жизнь сурово с тобой обошлась…

— Жизнь — она что может, то и делает… Она не может испортить весь мир. А кроме того, счастье не всегда оказывается там, где его ждут. Иногда оно так запрятано, что никто его не видит. И потом, что за ерунда, почему это мы должны быть все время счастливы?

Она занервничала, заерзала на коляске, с нее стали сползать шерстяные тряпки, и она кое-как, вкривь и вкось, натягивала их назад.

— Нет, правда! Никто не обязан быть счастливым постоянно… или быть счастливым так, как это принято. Человек сам придумывает себе счастье, каждый на свой манер, не существует универсального рецепта. Думаешь, людей непременно делают счастливыми большой красивый дом, дорогая машина, десять телефонов, телеэкран в полстены и задница в тепле? Я вот решила быть счастливой по-своему…

— И у тебя получается?

— Не каждый день, но в целом да. Но если бы я была счастлива каждый день, я бы не могла оценить, что я счастлива! Ты понят меня, милай? Понял?

Он согласно кивал, чтобы не перечить, но понимал отнюдь не все.

Наконец она успокоилась. Покрутилась на коляске, чтобы поймать краешек шали, поправить пончо, застегнуть расстегнувшийся крючок под подбородком, провела рукой по лицу, словно смахивая гнев, и тихо сказала:

— Знаешь, что нужно в жизни, милай?

Александр покачал головой.

— Нужно любить. Изо всех сил. Все отдавать, ничего не требуя взамен. И тогда все получается. Но это кажется таким простым и очевидным, что никто не верит в этот рецепт. Когда кого-то любишь, ты уже не боишься умереть, ты больше ничего не боишься… Например, с тех пор, как мы познакомились, с тех пор, как я знаю, что увижу тебя, что ты пробежишь мимо по дороге из школы, остановишься поговорить или просто махнешь мне рукой, ну что сказать… я счастлива. Для меня счастье — просто видеть тебя. Мне от этого хочется скакать на одной ножке. Это мое личное счастье. Но если такое счастье предложить толстяку, набитому деньгами, он придет в раздражение, посмотрит на него, как на полное дерьмо, и выбросит в помойку…

— Если я больше не буду заходить к тебе, ты будешь несчастна?

— Я буду не то чтобы несчастна, я потеряю желание жить, и это хуже всего! Любовь — рисковая штука. Риск всегда существует, с деньгами, с дружбой, с лошадьми на бегах, с погодой, всегда… Я всегда готова идти на риск, потому что с него начинается счастье!

«Любить кого-то…» — подумал Александр.

Он любил отца. Любил Зоэ, но они теперь не виделись. Ему очень нравилась Аннабель.

— Очень нравиться — это то же, что любить?

— Нет, любить — это любить, без степеней сравнения.

Значит, он любил отца и Зоэ. И Бекку. Не слишком длинный список.

Ему надо было найти еще кого-то, чтобы любить.

— А можно полюбить кого-то по заказу? Решить и полюбить?

— Нет, по заказу не получается.

— А можно помешать себе любить?

— Не думаю… Но у некоторых людей это получается — они прячутся за двойные засовы.

— А можно умереть от любви?

— Ох да! — воскликнула Бекка, тяжко вздохнув.

— С тобой такое случалось?

— Увы.

— Но ты не умерла!

— Едва не умерла. Я погрузилась в свое горе, перестала бороться… Так я в итоге и оказалась на этом кресле, а потом внезапно подумала: «Старушка Бекка, ты еще можешь улыбаться, ты еще можешь ходить, ты вполне здорова и не утратила своих способностей. Ты еще можешь сделать множество вещей, встретить множество людей…» И радость вернулась. Радость жизни. Это трудно объяснить. Я вновь захотела жить, и знаешь, что случилось? Через два дня я встретила тебя!

— А если я исчезну? Если меня раздавит автобус или укусит ядовитый паук?

— Типун тебе на язык!

— Я хочу знать, можно ли несколько раз подряд умирать от любви?

— Я, несомненно, снова выкарабкаюсь и буду вспоминать о счастье, которое ты подарил мне, буду жить этими воспоминаниями…

— Знаешь, Бекка… Я больше не играю в эту игру, не говорю всему «прощай», с тех пор как встретил тебя… И больше не представляю себе, что все однажды умрут.

Это была правда.

Она не хотела больше, чтобы он давал ей деньги, и потому он приносил ей хлеб, молоко, соленые орешки, курагу и фиги. Он где-то прочел, что это самая питательная пища. Он утащил из стенного шкафа, в который отец собрат вещи матери, красивые шали, шерстяные свитеры, серьги, помаду, перчатки и сумочку и подарил Бекке, сказав, что у них на чердаке стоят старые, никому не нужные чемоданы, и уж лучше она будет носить эти вещи, чем их отдадут в Армию спасения.

Бекка стала красивой и элегантной.

Однажды он отвел ее к парикмахеру. Он взял деньги, которые валялись на письменном столе отца, и — хоп! — они пошли к парикмахеру.

Он ждал на улице — охранял инвалидную коляску, чтобы ее никто не укатил, и когда она вышла, благоухающая и кудрявая, вся такая воздушная, со свежим маникюром, он воскликнул: «Вау!» — и захлопал в ладоши. Потом с оставшимися деньгами они пошли есть пончики в кафе на углу. Чокнулись чашками кофе с молоком. Провели конкурс усов среди прохожих. «А вот эти шикарные! Эти еще шикарней!» — говорил он улыбаясь.

А она так смеялась, что подавилась кусочком пончика и закашлялась. Вмешался какой-то мужчина. Он обхватил ее, наклонил, сильно нажал сверху, и дыхание восстановилось. Посетители кафе столпились, чтобы поглядеть, как умирает красивая пожилая дама, подавившись пончиком.

Но только она не умерла.

Она выпрямилась, поправила заколки, одернула старое пончо и попросила стакан воды.

А потом они под ручку вышли из кафе, и одна старая дама сказала, что Бекке страшно повезло, что у нее такой внук.

Он смотрел на нее сквозь пелену снежных хлопьев, падающих с неба. Она, моргая, тоже смотрела на него. Не нравилась ему идея оставить Бекку одну в сочельник. Он хотел убедить ее хотя бы на один вечер пойти в убежище. Там наверняка организуют благотворительный праздник, елку, крекеры и чипсы, лимонад и подставки для стаканов.

Но она отказалась. Она предпочитала провести этот вечер одна в сарае интенданта королевы. Он оставил дверь прикрытой и положил в печку дров.

— Ты будешь совсем одна?

— Да, милай…

— Но это же так грустно…

— Нет! Я буду смотреть в окошко.

— Мне хотелось бы привести тебя к нам… Но я не могу. Сегодня вечером мы идем ужинать к бабушке с дедушкой, и кроме того, я еще ни разу не говорил о тебе с отцом…

— Не терзай себя, милай… Постарайся хорошо провести время, а завтра мне все расскажешь…

Филипп как в воду глядел.

Они прибыли к родителям в половине девятого. Мсье Дюпен был в темно-синем блейзере, вокруг шеи шелковый платок. На мадам Дюпен было ожерелье в три ряда и розовый костюм. «Это так принято, — шепнул Александр Анни, — она одевается в те же цвета, что и королева». Анни нарядилась в черное платье с пышными газовыми рукавами, похожими на крылья. Она держалась очень прямо и постоянно поддакивала и кивала, опасаясь допустить какую-нибудь оплошность и обратить на себя внимание.

Они уселись за стол, отведали фаршированной лососины, жареной индейки, рождественского пудинга. Александру было позволено налить «на палец шампанского».

Дедушка говорил отрывисто и резко, хмурил суровые брови, выпячивал квадратный мужественный подбородок. Бабушка улыбалась, крутя тонкой длинной шеей; ее полуопущенные веки, казалось, говорили да всему и в первую очередь своему Господину и Повелителю.

Потом наступила череда подарков…

Разрезали веревочки, шуршали бумагой, восклицали, целовались, благодарили, обменивались банальными фразами, всем известными новостями, долго ругали кризис. Мсье Дюпен спросил у сына совета по одному деловому вопросу. Мадам Дюпен и Анни убрали со стола.

Александр смотрел в окно, как падает снег, густой, преображающий привычный городской пейзаж в какой-то загадочный белый город. А если Бекка увязла в снегу на своей коляске и не попала в сарай к интенданту? А вдруг она замерзает, вдруг умирает от холода, пока он тут, в тепле и уюте, наслаждается шампанским и жареной индейкой?

В десять минут двенадцатого они уже стояли на пороге квартиры и обнимались на прощание.

Улица была вся покрыта снегом, и движение стало таким медленным, что казалось — машины буксуют на месте.

— Пап, можно с тобой поговорить? — спросил Александр, усевшись на заднее сиденье.

— Ну конечно…

— Ну вот, короче говоря…

Он рассказал о Бекке, как он ее встретил, в каких условиях она живет, какая она красивая, чистенькая, честная, уточнил, что она не колется, когда ее целуешь в щеку. Еще добавил, что сегодня вечером она одна в деревянном сарае и он постоянно об этом думает, что даже жареная индейка, которую он всегда ужасно любил, не могла отвлечь его от этих мыслей.

— У меня словно комок вот здесь, — сказал он, показывая на живот.

— И что, ты считаешь, нам следует сделать? — спросил Филипп, наблюдая за сыном в зеркальце заднего вида.

— Я бы хотел, чтобы мы поехали за ней и привезли ее к нам домой.

— К нам домой?

— Ну да… Она совсем одинокая, сегодня ночью Рождество, и мне от этого очень плохо… Несправедливо это…

Филипп включил поворотник и перестроился в другой ряд. Дорога была такая скользкая, что он чуть не потерял управление, но сумел мягко выровнять машину. Озабоченно нахмурил брови. Александр счел это за молчаливый отказ и начал настаивать:

— Квартира у нас большая… Можно отвести ей место в бельевой, правда, Анни?

— Ты уверен, что действительно этого хочешь?

— Да…

— Если ты приведешь ее в дом, ты будешь за нее в ответе. Ты уже не вправе будешь вновь отпустить ее на улицу…

Анни, сидевшая рядом с Филиппом, молчала. Она смотрела прямо перед собой на плотную пелену снега и протирала перчаткой ветровое стекло, словно могла сбросить толстый слой снега снаружи.

— Она не будет шуметь, не будет обузой Анни, я обещаю… Просто я не смогу уснуть, зная, что она в такую погоду на улице… Поверь мне, пап, я ее очень хорошо знаю… Ты не пожалеешь… и вообще, — вдруг Александр возвысил голос, словно проповедник, — это бесчеловечно — бросать людей замерзать на улице!

Филипп улыбнулся праведному гневу сына.

— Ну что, поехали за ней.

— Ох, спасибо! Папочка! Спасибо! Ты увидишь, это удивительная женщина, которая никогда не жалуется и…

— Ты поэтому стал приходить по вечерам все позже и позже? — спросил Филипп, бросив лукавый взгляд на сына.

— Да, а ты что, заметил?

— Я-то решил, что у тебя появилась девушка…

Александр не ответил. Аннабель — это его личная история. Он хотел бы поговорить об этом с Беккой, а больше ни с кем.

— А ты знаешь, где находится дом интенданта? Гайд-парк ведь большой!

— Это недалеко от Альберт-холла, знаешь, куда ты ходишь на концерты.

Филипп побледнел, и его глаза, только что счастливые и смеющиеся, затуманились. Стало невыразимо грустно, невыразимо одиноко, перехватило горло, пересохло во рту. Сонаты Скарлатти, поцелуй Жозефины, объятия в темном уголке, пропахшем воском и древней пылью, ее пылкие губы, ее плечи, он все вдохнул одним восхитительным и мучительным глотком… Филипп не осмелился позвонить ей сегодня вечером. Не хотел тревожить ее в сочельник. А к тому же он не понимал, что может сказать, каким тоном может с ней говорить. Он не находил слов.

Он правда не знал, как быть с Жозефиной. Боялся того дня, когда ему будет уже нечего сказать, нечего сделать. Он поверил сперва, что терпением можно утихомирить боль, успокоить горе, смягчить горечь воспоминаний, но увы, вынужден был признать, что, невзирая на последнюю встречу в театре, ничего не изменилось, и для нее он по-прежнему в стане побежденных.

Он тайно опасался — хотя в жизни бы себе в этом не признался, — что их тайное мимолетное объятие возле лестницы в театре было прощальным, что ему пора перевернуть страницу.

«Это конец моей прежней жизни и начало новой, быть может», — подумал он, прислушиваясь к объяснениям Александра, который показывал ему дорогу к сараю возле дома главного интенданта садов королевы.

Наконец они увидели сторожку. Маленький домик красного кирпича напротив большого дома красного кирпича, сиявшего огнями в ночной темноте. Филипп припарковал машину перед барьером, отодвинул его и пропустил Александра, чтобы тот постучал в дверь.

— Бекка! Бекка! — зашептал Александр. — Это я, Александр! Открой!

Филипп заглянул в маленькое оконце и попытался увидеть, что внутри. Он заметил зажженную свечу, круглый стол, старую печку, мерцающую в темноте, но Бекки не было видно.

— Может, ее там нет? — сказал он.

— А может, она затаилась, боится открывать, чтобы ее не увидели.

— Покажись в окошко и постучи…

Александр встал возле окна и поскребся:

— Бекка, Бекка, это я, Александр, — повторяя все громче и громче.

Они услышали внутри какой-то шум, потом шаги, и наконец дверь открылась.

На пороге стояла Бекка. Маленькая женщина с седыми волосами, закутанная в шали и пледы. Она оглядела обоих, затем взгляд ее остановился на Александре.

— Привет, милай, что это ты здесь делаешь?

— Я приехал за тобой. Я хочу, чтобы ты поехала к нам, в наш дом. Хочу представить тебе моего отца…

Филипп поклонился. Он сморгнул, заметив длинный небесно-синий кашемировый шарф с бежевой каймой, который давным-давно подарил Ирис, когда она жаловалась, что в Межеве дикий холод, и сокрушалась, что напрасно уехала из Парижа от рождественских празднеств.

— Добрый вечер, мадам, — сказал он, еще раз поклонившись.

— Добрый вечер, мсье, — сказала Бекка. Она разглядывала его, опершись рукой о косяк двери, которую держала полуоткрытой.

В ее седых волосах пролегала безупречная полоска пробора, волосы с двух сторон она заколола двумя заколками в форме дельфина: розовой и голубой.

— У Александра появилась прекрасная идея, — продолжал Филипп, — он хотел бы, чтобы вы провели у нас Рождество…

— Мы тебя поселим в бельевой. Там есть кровать, и там тепло, и ты можешь там есть и спать все время, пока…

— Все время, которое вы пожелаете у нас провести, — перебил его Филипп. — Вас никто не принуждает, вы можете действовать по своему усмотрению, и если назавтра захотите уйти, мы охотно согласимся и не станем вас удерживать.

Бекка провела рукой по волосам, пригладила их кончиками пальцев. Поправила шаль, одернула юбку, пытаясь в движениях своих тоненьких пальцев найти ответ, которого почтительно ожидали мужчина и мальчик, стоявшие у порога. Они ее не торопили, словно понимая серьезность момента: в каком-то смысле они собирались перевернуть ее жизнь. Она спросила, можно ли ей подумать, объяснила, что их приглашение застало ее в тот момент, когда она уже примирилась с темнотой, холодом, голодом, со всей этой жизнью, которую вела, и что они должны понять, что ей удобнее думать одной, прислонясь спиной к двери. Она не желала выглядеть убогой попрошайкой, погрязшей в нищете, вымаливающей милости, она хотела принять беспристрастное решение, и для этого ей понадобилось несколько секунд одиночества и размышлений. Она вела странную жизнь и знала это, но она сама ее выбрала. А даже если она ее и не выбрала специально, она приняла ее отважно и чистосердечно и дорожила этим выбором, так как он давал ей свободу.

Филипп согласно кивнул, и дверь медленно затворилась. Александр был поражен.

— Почему она так говорит? Я ничего не понял.

— Потому что это порядочная женщина. Хороший человек, одним словом.

— А… — сказал Александр, не сводя с двери растерянного взгляда. — Ты думаешь, она не поедет?

— Я думаю, что мы требуем от нее чего-то невероятного, огромного, такого, что может перевернуть ее жизнь, и она сомневается. Я ее понимаю.

Александр на несколько минут удовлетворился таким ответом, а потом вновь принялся расспрашивать отца:

— А если она не захочет ехать, мы ее так здесь и бросим?

— Да.

— Ты просто не хочешь, чтобы она ехала с нами! Потому что она нищенка, и ты стыдишься поселить ее у себя!

— Да кет же! Я тут совершенно ни при чем. Она сама решает. Это личность, Александр, свободная женщина…

— Тем не менее ты испытываешь облегчение!

— Я запрещаю тебе так говорить! Слышишь: запрещаю!

— Ну хорошо, если Бекка не поедет, я останусь здесь! Я не оставлю ее одну в рождественскую ночь!

— А вот и нет, ты так не сделаешь! Я возьму тебя за ухо и оттащу домой… Знаешь что? Ты не заслуживаешь такого друга, как Бекка. Ты даже не понял, что она за человек…

Александр оскорбленно замолчал, и так, в тишине, они стояли и ждали.

Наконец дверь сарая раскрылась, и на пороге возникла Бекка со множеством пластиковых пакетов в руках.

— Я еду с вами, — сказала она. — Но только можно мне взять с собой мое кресло? А то я буду бояться, что оно пропадет, если я его здесь брошу…

Филипп как раз складывал инвалидную коляску, чтобы засунуть в багажник, когда зазвонил телефон. Он ответил, зажав телефон между ухом и плечом, а коляску — между коленями. Звонила Дотти. Она что-то верещала в трубку, но Филипп не мог разобрать ни слова, поскольку слова обильно перемежались рыданиями.

— Дотти… Успокойся. Вдохни поглубже и скажи мне четко, что случилось?

Он услышал, как она, отведя телефон от уха, вдыхает побольше воздуха и выпаливает:

— Я пошла погулять с моей подругой, ее зовут Алисия, она тоже оставалась одна в этот вечер, у нее были неприятности, и у меня тоже, потому что меня выгнали с работы. Я собиралась уходить, как раз убирала рабочее место, чтобы вновь взяться за работу в понедельник, и тут входит шеф и говорит, что начальство велело провести чистку среди сотрудников, и поэтому вы уволены. Вот так… И ни слова больше! Ну и мы с Алисией пошли в паб, поговорили там, выпили, совсем немного, клянусь тебе, и там были два каких-то типа, они начали к нам приставать, а мы их послали, и они обозлились, и пошли за нами, когда мы вышли из кафе… Алисия взяла такси, потому что далеко живет, а я пошла домой пешком, и прямо перед подъездом моего дома они на меня набросились… Меня достало! Меня все достало! Жизнь — ужасно тяжелая штука, и я не хочу больше домой, и не хочу сидеть дома одна, я боюсь, что они вернутся…

— Что они с тобой сделали?

— Побили… У меня губа разбита, и глаз заплыл! Меня все достало, Филипп! Я все-таки порядочная девушка. Никому в жизни ничего плохого не сделала, и вот все, что я получила: меня выгнали с работы, и два каких-то придурка настучали мне по башке…

Она вновь разрыдалась. Филипп стал уговаривать ее успокоиться, а сам тем временем соображал, что ему делать.

— Где ты находишься, Дотти?

— Я вернулась в паб, мне не хочется оставаться одной… Мне страшно. И к тому же что за Рождество такое — одна дома!

Голос ее сорвался, и она вновь запричитала.

— Ладно, — решился Филипп. — Никуда не уходи. Я еду…

— О! Спасибо… Ты такой хороший… Буду ждать тебя внутри, мне слишком страшно, я боюсь выйти…

Филипп, сражаясь с креслом, прищемил себе палец рессорами, пришел в ярость, выругался и наконец закрыл кофр, испустив вздох облегчения. Видать, не часто ей приходилось складывать свое кресло!

В час ночи он наконец припарковался возле дома. Между двумя сугробами. Анни первой вылезла из машины, нащупывая в темноте, куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться, сонная, в смутной тревоге оттого, что придется переустраивать весь быт, ставить новые кровати.

— А мадемуазель Дотти где будет спать, мсье Филипп?

— Со мной, Анни, и далеко не в первый раз!

— В каком часу явятся гости? — поинтересовался Младшенький, наводя лоск на черные мокасины, полученные в подарок на Рождество. Наконец-то у него появилась обувь, подходящая к его элегантным костюмам. Он уже видеть не мог свои кроссовки на липучках. Да они и не вязались с его обликом. Мокасины он заприметил в витрине, возвращаясь с матерью из парка. Магазин назывался «Мальчик-с-пальчик» и специализировался на детской обуви. Витринные мокасины были всех цветов радуги. Модель называлась «Игнатий», и цена вполне приемлемая: пятьдесят два евро. Он указал на них пальцем: «Вот что я хочу на Новый год — ботинки, которых не буду стыдиться». Жозиана остановилась, присмотрелась к витрине и ответила: «Я подумаю» — и спросила еще, какой цвет ему нравится. Он чуть было не ответил: «Хочу всех цветов, какие есть!» — но сдержался. Он знал свою мать, ее разумную бережливость и строгие воспитательные принципы, и выбрал классический цвет — черный. Она кивнула. Коляска покатилась дальше, и Младшенький, очень довольный, откинулся на спинку. Он счел дело улаженным.

— Думаю, они появятся примерно в половине первого, — ответила Жозиана.

Она стояла у плиты в ночной рубашке и терла на терке сыр эмменталь.

В кастрюле на медленном огне таяли масло и мука. Рядом в плетеной корзиночке лежали чудесные яйца, снесенные курами, постоянно клюющими свежее зерно на свежем воздухе.

— Значит, они выйдут из дома около полудня? — подсчитал Младшенький, заботливо размазывая черный крем по мокасинам.

— Можно предположить, что так, — осторожно ответила Жозиана.

Она не доверяла вопросам сына, которые выбивали ее из колеи.

— Если они позвонят в половине первого в нашу дверь, сколько времени будет на стенных часах в их доме, который они покинули получасом раньше? — поинтересовался Младшенький, заботливо натирая ботиночки тряпкой.

— Ну как… тоже половина первого, черт возьми! — воскликнула Жозиана, сбрасывая тертый сыр в пиалу и отставляя ее в сторонку.

С удовлетворением студента, верно ответившего на вопрос экзаменатора, она долила в кастрюлю, стоящую на огне, холодного молока и осторожно помешивала в ожидании, когда смесь загустеет до нужной консистенции.

— Нет, — осадил ее Младшенький. — Будет половина первого в абсолютном времени, это так, но не половина первого по местному времени, ведь ты не учла скорость света и сигнал, который посылает свет… Время нельзя определять абсолютной величиной, существует нерасторжимая связь между самим временем и скоростью сигнала, измеряющего время. То, что ты называешь временем, когда, например, смотришь на часы, — не более чем местное время. Абсолютное время — это время, которое не принимает в расчет противоречия реального времени. Часы, которые движутся, не работают в том же ритме, что часы, которые отдыхают. Ты совершаешь ту же ошибку, что Лейбниц и Пуанкаре! Я так и думал!

Жозиана вытерла пот со лба, стараясь не закапать все вокруг себя бешамелью, и взмолилась о пощаде:

— Младшенький! Умоляю, остановись! Сегодня Рождество, выходной. Не надо морочить мне голову! У меня каждая минута на счету! Я с ног сбиваюсь! Ты зубы сегодня утром чистил?

— Хитрая женщина хочет бежать бесед о предмете, что ей не понять! В речи коварно нападки вплетает, в чем превосходство свое обретает! — продекламировал Младшенький, твердой рукой щупая мысок ботинка, чтобы удостовериться, что крем хорошо впитался.

— Что толку быть мудрым и мыслью проворным, когда отпугнешь ты дыханьем тлетворным? — парировала Жозиана. — И ты думаешь, что, повзрослев, будешь привлекать девушек речами ученейшего Косинуса[29]? Нет же! Ты соблазнишь их открытой улыбкой, белоснежными зубами и свежим мятным запахом изо рта…

— Плеоназм, дражайшая мать, плеоназм!

— Младшенький! Перестань, или я унижу тебя перед всеми во время обеда, подав тебе кашку и повязав слюнявчик!

— Какая подлая, низкая месть! «Дети богов, так сказать, извлекают себя из правил природы и являются как бы исключением. Они не ждут почти ничего от времени и лет. Заслуги у них предшествуют возрасту. Они рождаются образованными, они становятся совершенными людьми скорее, чем обыкновенные люди успевают выйти из детства». Это Лабрюйер, дражайшая мать. Он говорил обо мне, хоть сам этого не знал…

Жозиана обернулась и уставилась на сына, вместо указки направив на него ручку деревянной ложки.

— Постой-ка, Младшенький! Ты умеешь читать?! Раз цитируешь наизусть Лабрюйера, значит, ты сам разобрал этот отрывок…

— Да, мать моя, я готовил тебе сюрприз на Рождество…

— Боже мой! — простонала Жозиана, стуча себя в грудь наполненной соусом ложкой. — Это катастрофа! Ты развиваешься слишком быстро, сынок, слишком быстро… Если так пойдет, ни один учитель не сможет с тобой заниматься. Они все отсталые, депрессивные, взбалмошные. Они окажутся тупыми ослами, и мне придется их прогнать… А они могут сболтнуть о тебе журналистам, и у нас начнется балаган!

— Дай мне книги, я сам займусь своим образованием! И вам меньше расходов…

Жозиана огорченно вздохнула:

— Так дела не делаются. Все не так просто. Тебе нужен наставник. Необходимо следовать программе, использовать определенные методики. Я-то в этом ни в зуб ногой… Тут нужна система, порядок… Знания — это святое.

— Знание слишком важная вещь, чтобы доверять невеждам-преподавателям…

— Ты становишься невыносимым… Как верблюжья колючка!

Она бросила взгляд на столешницу и выругалась: забыла, сколько разбила яиц. Для суфле необходимо шесть, ни больше ни меньше.

— Младшенький! Я запрещаю тебе говорить со мной, когда я готовлю! Ну, можешь читать мне вслух детскую сказку… Что-то такое, что меня успокоит и не будет отвлекать.

— Прекрати нервничать! Просто пересчитай скорлупки, раздели их число на два, и ты получишь число яиц, о женщина, несведущая в науках! А про детские сказки забудь, они парализуют мне мозг и не щекочут божественные глубины души! Ибо мне необходимы эти дивные мурашки, чтобы я чувствовал себя живым. Я испытываю жажду познания, мама! Мне тошнотворны истории для детей моего возраста.

— А я нуждаюсь в покое и уюте, когда я на кухне. Для меня это разрядка, а не морока!

— Я могу помочь тебе, если хочешь… когда дочищу ботинки.

— Нет, Младшенький. Это мой тайный сад. Та область, в которой я чувствую себя непревзойденной и наслаждаюсь возможностью вершить все по собственной воле. Ни в коем случае ты не коснешься моих кастрюль! И вот еще что: когда гости соберутся, никаких разговоров об относительности времени и Лабрюйере. Помнишь, ты обещал вести себя как ребенок твоего возраста, когда мы среди посторонних… Я на тебя рассчитываю.

— Согласен, мать моя. Я постараюсь… Только ради тебя и чтобы насладиться совершенством твоей кулинарии.

— Спасибо, мой дорогой. Помой ручки после того, как почистил обувь, иначе можешь отравиться…

— И ты расстроишься?

— Расстроюсь ли я? Да я все зубы потеряю от горя, мой рыжий медвежонок.

— Я люблю тебя, моя милая мамочка…

— И я тебя люблю, свет моих очей, ласточка моя небесная, что принесла в наш дом весну…

Младшенький отставил ботинки, бросился к матери и яростно чмокнул ее в щеку. Жозиана зарделась от удовольствия и стиснула его в объятиях. Они мурчали, сюсюкали, терлись носами, щеками и надбровными дугами, покрывали друг друга влажными поцелуями, повизгивали, порыкивали и одаряли один другого нежными прозвищами, состязаясь в поэтичности образов и стремясь превзойти самих себя. Младшенький пальцем пощекотал маме складочку на шее. Жозефина увернулась и ущипнула своего рыжего бутуза за щечку. Так они муськались среди кастрюль и сковородок, осыпая друг друга ласками и словами чистейшей нежности. Мать и сын слились воедино, сплелись в могучий узел, гремящий раскатами хохота, от которых сотрясались стены дома.

— Как вы там, мои тролли? — проворковал Марсель, влетая на кухню. — Я был в кабинете, проверял счета и вдруг почувствовал, что стены нашего дома дрожат. Ах-ха-ха! Я смотрю, у вас тут поцелуйчики, вот и славно, как я рад! Жизнь прекрасна, сейчас придут гости! И дорогие для меня гости. Сегодня Рождество, рождение Иисуса, восторженные пастухи, Пречистая Дева Мария, Иосиф, вол и ослик, вспомните классику и пойте гимны об этом прекрасном дне…

— Аминь, — сказала Жозиана, размыкая объятия.

— Иди сюда, сынок, мы будем выбирать вино, которое подадим гостям… Пора тебе разбираться в купаже, годе и сортах винограда. Пора научиться смаковать бархатный нектар во рту и довольно урчать, различая в нем тысячу нот и оттенков…

— Марсель, оставь! Он для этого еще слишком мал!

— Виноделие — это целая наука, мусечка. Наука, которая развивается и требует времени, обоняния и прилежания…

— Еще один взмах тряпки по ботинкам, и я в твоем распоряжении, о обожаемый родитель!

Жозиана посмотрела, как они удаляются по коридору, рука в руке, в направлении погребка-холодильника, который Марсель разместил в самой дальней комнате. Рыжий гигант, склонившийся над маленьким толстолапым рыжиком. Две новогодние ели. Добрые и сильные, уверенные и нежные, сластолюбивые и хитрые. Они не похожи ни на кого из тех, с кем знакома Жозиана. Марсель что-то говорил, выпуская в воздух гирлянды эпитетов, Младшенький скакал от восторга и просил еще, еще всяких несуразных слов! Картина счастья, которого никто не должен нарушить. Запретная зона, не приближаться! Она тронула рукой ложбинку между грудями: там вновь ощущался мучительный комок. Она тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение. И почуяла запах горелого. Она завопила: подгорал ее бешамель! Она выругалась, схватила ложку и принялась мешать, мешать, молясь, чтобы соус не свернулся, смахивая при этом с кончиков ресниц невольную слезу, одну-единственную слезинку, рожденную вечной тревогой ее сердца. «Не трогай эту парочку, Господи! Не трогай, не то я вобью еще один гвоздь в Твой крест!» Кровь застучала у нее в висках, она прищурилась и повторила: «Только не эту парочку! Только не эту парочку!» Зазвонил телефон, на мгновение заколебавшись, она сняла трубку.

— Жозиана? Это Жозефина…

— Привет, Жози! Я на кухне…

— Я тебя отвлекаю?

— Нет, но давай поскорее… Соус может свернуться. Вы придете, все в порядке? Только не говори, что не получится…

— Нет-нет, мы придем. Я не потому звоню…

— Что-нибудь не то с девчонками?

— Нет, с ними все нормально… Просто хотела обсудить с тобой одну вещь, о которой неудобно говорить при гостях…

— Тогда подожди, я убавлю огонь…

Жозиана сделала маленький-маленький огонь и вновь взяла трубку. Прислонилась к столешнице и приготовилась слушать.

— Ну вот… — начала Жозефина, — вчера в журнале в рубрике «Герой завтрашнего дня» я прочитала историю про двух сверходаренных детей, таких, как Младшенький.

— Как Младшенький? Таких, как он?

— Один в один. Первый — мальчик. Он живет в Сингапуре и с девяти лет сочиняет программы для айфонов, сверхсложные, которые до него никто еще не создавал. В два года он был уже непревзойденным в области информатики и знал все базы программирования. Он говорит на шести языках и сейчас продолжает разрабатывать десятки игр, приложений и анимаций, которые затем предлагает в «Эппл»…

— Быть не может!

— А другой ребенок, послушай, Жозиана, вернее — другая… Это маленькая девочка, которая опубликовала свою первую книгу в семь лет, триста страниц — рассказы, стихотворения, философские высказывания о мире, политике, религии, прессе… Она печатает от восьмидесяти до ста двадцати знаков в минуту, читает две-три книги в день и преподает литературу… Ты слышишь меня, Жозиана? Она читает лекции по литературе, устраивает конференции для взрослых и берет при этом триста долларов за пятьдесят минут! Ее отец построил студию в подвале их дома, где она готовит радиопередачи, которые потом расхватывают разные радиостанции! Она живет в Америке. Ее отец — инженер, мать росла в Китае во время «культурной революции», и у нее идиосинкразия ко всем формам группового обучения, она сама занималась с дочкой. И уверяет, что ту не нужно было заставлять, она сама каждый вечер сидела до полуночи над уроками! Представляешь?! Это означает, что не только ты родила гения! Ты не одна такая! Это же все меняет…

— Где ты все это вычитала? — спросила Жозиана, которая вдруг заподозрила, что Жозефина рассказывает ей рождественские сказки.

— В «Международном курьере». Это все Гортензия. Она скупает все журналы, надеясь найти идею для своих витрин. Витрин «Харродса»… Ты не в курсе? Я потом расскажу… Журнал еще продается. Беги купи его, вырежи эту статью и не переживай. Твой Младшенький, вполне возможно, вполне средний среди маленьких гениев. Как раз норма.

— Ох! Моя Жози! Если бы ты знала, какую внушила мне надежду. Какая же ты добрая! Я прямо вся поплыла от счастья…

Жозиана и Жозефина стали очень близки после смерти Ирис. Жозефина приходила в гости к семейству Гробзов на уроки кулинарии. Училась делать пирожные «Мадлен» с лимоном и шоколадом, рагу из зайца, тушеное мясо с черносливом, фаршированные яйца, фондю из моркови с луком-пореем, соленое печенье, сладкое печенье, макаронный пирог и корзиночки с авокадо и креветками. Иногда Зоэ сопровождала ее и записывала рецепты в свою черную тетрадочку. Жозиана умела найти слова, чтобы успокоить Жозефину. Она прижимала ее к сердцу, баюкала на могучей груди, гладила по голове. Жозефина размякала и слушала речи подруги о том, что «все пройдет, хорошая моя Жози, все пройдет, ей там лучше, чем на этом свете, ты знаешь, она уже не могла с собой справиться, ненавидела себя, она сама избрала свой конец, она умерла счастливой…» Жозефина поднимала нос и бормотала: «Словно я с мамой, скажи мне, именно так бывает с мамой?» — «Не говори глупостей, — бурчала Жозиана, — ты мне не дочь, и тем более у меня тоже не было нормальной матери, ну ни вот на столечко!» — Она разглаживала ей морщинки на лбу, придумывала всякие ласковые прозвища, смешные словечки, которые вертелись как волчки, и в конце концов Жозефина задыхалась от смеха, уткнувшись в обширный бюст.

— Спасибо, Жози, спасибо! Прямо гора с плеч… Я начинаю вновь радоваться жизни, думая о Младшеньком… Знаешь последние новости? Он сам научился читать, он цитирует Лабрюйера и анализирует теорию времени…

— Вполне возможно, вас таких много с гениальными детьми… Возможно, даже очень много, но их скрывают, потому что все родители, как ты, боятся неприятностей. Это новая раса. Дети запрограммированы, чтобы вывести мир к свету… Они наши спасители!

— Какая ты замечательная! — повторяла Жозиана, и слезы текли по ее лицу, слезы радости, слезы облегчения, слезы надежды — ее малыш, возможно, совершенно нормальный!

Ох! Ну не такой нормальный, как все дети, но нормальный — как горстка ему подобных. Дети, на которых не показывают пальцем, но про которых пишут восторженные статьи в журналах.

— Надо привыкнуть, твой ребенок не исключение…

— Ты же знаешь, как это тяжело. Я все время чего-то опасаюсь. Боюсь любопытных взглядов. Боюсь, что на нас обратят внимание в автобусе, что у меня его похитят, боюсь, что он станет писать программы для компьютеров и изобретать ракеты с ядерными боеголовками, газы для химической войны и какие-нибудь опасные бактерии. Как-то в метро он нарисовал нотный стан и что-то напевал, записывая ноты. Там была дама, которая сказала своему мужу: «Вон, гляди, мальчуган записывает «Маленькую ночную серенаду»!» Это, наверное, была преподавательница музыки, и она узнала партитуру. А типчик с ней ответил, прикрыв рот, чтобы я не слышала: «Ох, ты права! Видать, ненормальный какой-то…» Мы поскорее вышли и дошли пешком.

— Ты не права! Ты должна была вздернуть подбородок и гордиться сыном! Как гордился отец Моцарта. Ты думаешь, он стыдился своего сына? Нет! Он представил его ко всем королевским дворам Европы, когда малышу было четыре года!

— Ну, будем надеяться, мне это прибавит смелости, потому что сейчас мне порой не по себе!

Она сказала в трубку «до скорого» и, счастливая, вернулась к своим кастрюлькам. Груз упал с ее души. Она осмотрела поле боя ясным взором из-под выщипанных бровей. Младшенький — нормальный, совершенно нормальный, и у него полно друзей на другом конце света. Это не слишком удобно для детских дней рождения, но по крайней мере она теперь знает, чем себя утешить во время очередного приступа тоски и тревоги…

— А теперь, сынок, мы будем выбирать подарки гостям, — объявил Марсель, вылезая из погребка с несколькими красивыми бутылками. — Я тут подобрал кое-какие побрякушки для наших дам, а еще есть часы, которые я подарю Гэри, английскому джентльмену, который тоже к нам придет.

— Мне нравится Гэри, — объявил Младшенький, любуясь сиянием своих мокасин. — Он элегантен, красив и как будто даже этого не замечает. Все девушки, должно быть, сходят по нему с ума. Иногда, пап, я предпочел бы быть не столь проворным разумом, но более симпатичным ликом. Продавец газет называет меня Краснокожим, и это так огорчительно…

— Вот вонючий хорек! — воскликнул Марсель. — Да как он посмел! Он завидует солнцу в твоих волосах, вот и все! Сам-то плешивый да облезлый!

— Жозефину, Ширли и Зоэ я тоже люблю. Они добросердечны и человечны. Но Гортензия меня огорчает. Она называет меня Карликом и тискает…

— Она молодая, зеленая, жизни не знает… Не волнуйся, сынок, скоро она будет есть из твоих рук.

— Она красивая, бесстрашная, надменная. В ней живут множество женщин, кроме одной — влюбленной… Она не мягкая, размягченная страстью женщина, какой бывает мама, когда вы направляетесь вечером в спальню и ты держишь ее за талию. Я тогда ощущаю, как в ее склоненном затылке стучит вожделение… Бесчувственная женщина — это женщина, которая еще не любила. Гортензия — это лед, потому что никто еще не растопил ее ледяную броню.

— Надо же, Младшенький, ты неплохо разобрался в красотке Гортензии!

Младшенький покраснел и взъерошил рыжие кудри.

— Я изучал ее, как карту поля битвы, мне бы хотелось, чтобы она посмотрела на меня по-другому, мне надоели ее холодные удивленные косые взгляды. Я поражу ее до глубины души… Но это непросто: мама велела мне во время ужина изображать младенца…

Марсель не знал что ответить. По-прежнему держа в руках бутылки, он размышлял, покусывая губы. Ему было все равно, нормален его сын или нет, но он понимал беспокойство жены. Он знал, как сильно она ждала этого малыша, как воображала себе, как будет учить его по букварю и кормить с ложечки, она хотела быть лучшей из матерей для прекраснейшего из младенцев.

Она не могла предусмотреть, что у ее ребенка будет могучий мозг ученого мужа.

— Ты слышишь меня, отец?

— Да, и я в полной растерянности. Кому из двух угодить? Матери или юной кокетке? Сейчас Рождество, сделай маме приятное, у тебя еще будет время очаровать Гортензию.

Младшенький повесил голову, поскреб этикетку бутылки, которую отец поручил ему донести до столовой. И пробормотал:

— Я попробую сделать как можно лучше, отец, обещаю. Но бог мой, как же это трудно — быть младенцем! А другие-то как справляются?

— Я уж и не помню, — засмеялся Марсель. — Похоже, у меня не было таких проблем! Знаешь, Младшенький, я простой человек, который радуется жизни, наслаждается каждым ее мигом…

Младшенький явно призадумался над концепцией простого человека, и Марселю показалось, что он разочаровал сына. Мрачная мысль пронзила его: а вдруг мальчик скучает? Вдруг ему тоскливо с родителями, лишенными столь сладкого для него знания и неспособными двигать его вперед гигантскими шагами? Вдруг он станет бледным неврастеником? Бедный ребенок зачахнет, а они с мусечкой этого не переживут.

Он двинул плечом в воздухе, чтобы прогнать дурную мысль, и крепко сжал ладошку сына в своей.

Они открыли шкатулку, в которую Марсель положил драгоценности, — каждый год он доставал оттуда красивые вещицы и раскладывал по тарелкам за рождественским обедом, чтобы прославить рождение Мессии в Галилее и появление в его доме рыжего ангелочка-эрудита.

— Иди сюда, выбирай… А я расскажу тебе, как называются драгоценные камни.

В тарелках на столе под плотными дамасскими салфетками оказались изящного плетения золотой браслет с бриллиантами для Зоэ, золотые карманные часы для Гэри, подвеска в форме сердца, обрамленная бриллиантами, для Жозефины, длинные серьги с подвесками из голубых и желтых сапфиров для Ширли и витой золотой браслет «Картье» для Гортензии.

Отец и сын обменялись восхищенными взглядами, отец сжал ручку сына в своей, и тот изо всех сил вцепился в ответ в руку Марселя.

— И да будет праздник! — бросил Марсель. — Как славно, как приятно делать подарки родным людям! У меня сердце радуется!

— Bonum vinum laetificat cor hominis! Доброму вину сердце радуется! — снизошел до перевода Младшенький.

— Ты еще и на латыни говоришь! — воскликнул Марсель.

— Да просто запомнил одно выражение, когда читал старинный текст.

«Ну и ну», — подумал Марсель. Жозиана права: парень торопится взрослеть, опасно это, мало ли что…

«Грамматическая категория имен включает в себя имя существительное и имя прилагательное, которые могут быть женского и мужского рода, а также единственного и множественного числа. Они обладают целым рядом достаточно схожих характеристик и функций.

Имя существительное и имя прилагательное различаются следующим образом:

а) с точки зрения формы имя существительное и имя прилагательное по-разному соотносятся с категориями рода и числа. Как правило, род имени существительного определяется с помощью артикля (или его эквивалентов); в свою очередь, прилагательное может иметь степени сравнения и интенсивности;

б) что касается роли в предложении, то только существительное может служить подлежащим, дополнением и обстоятельством, имя же прилагательное постоянно выступает в роли определения…»

Анриетта Гробз закрыла грамматику «Ларусс», прихлопнув ладонью зеленую обложку.

— Все, хватит! — завопила она. — Хватит этой абракадабры! Как можно формировать сознание ребенка, напичкивая его мутными понятиями! Разве нельзя преподавать французский более простым способом? В мое время все было понятно: подлежащее, сказуемое, дополнение. Прямое дополнение, косвенное дополнение. Наречие, прилагательное. Главное предложение, придаточное предложение. И они еще удивляются, что с потока сходят одни двоечники! Возмущаются, что дети разучились думать, рассуждать! Да их с толку сбивают этим претенциозным жаргоном! Фаршируют им головы своим мерзким месивом!

Она внезапно испытала тошнотворную жалость к ребенку, которого ей надлежало вызволить из когтей среднего образования. Кевин Морейра дос Сантос, сын консьержки, — она его нанимала для странствий по Интернету. Мало того что каждое путешествие стоило ей десяток евро, в последний раз он отказался шевельнуть мышкой из тех соображений, что она мешает ему заниматься и что из-за нее он попал в отстающие.

— Это что означает? Я мешаю тебе блистать знаниями в классе?! — поразилась сухопарая Анриетта.

— То время, которое я трачу на тебя, я не занимаюсь, и у меня от этого плохие оценки.

— Да ты и так всегда учился на круглые нули! — возмущенно воскликнула Анриетта, тряся головой.

— Уж конечно, потому что ты отнимаешь все мое время, старая вонючая карга!

— Я тебе запрещаю мне тыкать и обзываться! Мы с тобой свиней вместе не пасли, насколько я помню…

Кевин Морейра дос Сантос так и прыснул:

— Куда уж там свиней пасти! Ты столетняя старуха, а я юный свежий парень. А что я тебе тыкаю — так и ты мне тыкаешь. А что ты вонючая, так я это чувствую, когда ты подходишь ближе. Это не обзывательства, это объективные замечания. И к тому же я не звал тебя, ты сама ко мне липнешь, настаиваешь, уж так тебе надо в Интернет. А я клал на это с прибором! Ты меня достала!

И в подтверждение своих слов он воздел вверх палец и торжествующе держал его так, чтобы она могла уловить суть его высказывания. А суть была в том, что ему не хотелось мириться со старухой, у которой воняет изо рта, и вообще она вся воняет, к тому же у нее на роже слой белой штукатурки, а маленькие злобные глазки так близко посажены, что, кажется, один глаз на вас, а другой — в Арканзас.

— Ты вся воняешь! У тебя нет дома водопровода или ты экономишь воду?

Анриетта проглотила это изощренное оскорбление и решила сменить тон. Она поняла, что торговля неуместна. У нее ни одного туза в рукаве. Она зависит от этого наглого жиртреста.

— Ладно, маленький паршивец! Сыграем по-честному. Я тебя ненавижу, и ты меня ненавидишь, но ты можешь сослужить мне службу, да и я тебе пригожусь. Давай составим пакт о плодотворной ненависти: ты впускаешь меня в Интернет, а я делаю за тебя уроки и, помимо этого, еще и деньжонок подкидываю. Что на это скажешь?

Кевин Морейра дос Сантос окинул ее оценивающим взглядом, в котором промелькнуло нечто вроде уважения. Старуха-то не промах! Ее так просто не возьмешь. Мало того что от нее будут продолжаться отчисления, она еще берет на себя все эти дебильные уроки, в которых он ни в зуб ногой и из-за которых он постоянно получает жуткие нагоняи от матери, тычки от отца, и к тому же существует риск, что на следующий год его вообще отправят в интернат.

— Говоришь, все уроки? — уточнил он, нажимая на клавишу «ввод» на клавиатуре. — И грамматику, и орфографию, и историю, и математику, и географию? Тогда сойдемся.

— Все, кроме блок-флейты и изобразительного искусства, с этим сам разбирайся.

— И ты не выдашь меня предкам? Не будешь жаловаться, что я нагло с тобой разговаривал, плохо обращался…

— Да мне плевать! Тут речь не о том, что нравится и не нравится, речь об обмене знаниями. Дашь на дашь!

Кевин Морейра дос Сантос колебался. Опасался, как бы чего не вышло. Теребил напомаженную прядь волос, которая бледным гребешком торчала на макушке. Его маленький мозг, такой медленный на подъем, когда нужно уяснить роль существительного или прилагательного в предложении и признак делимости на три, силился взвесить все за и против и в конце концов решил, что сделка ему выгодна.

— О’кей, старая кляча. Я буду притаскивать тебе уроки, а ты будешь приносить сделанные задания под предлогом, что ты со мной занимаешься… Предки станут тебя любить и ничего не заподозрят, а мой дневник зацветет и заколосится! Но помни: компьютерное время по-прежнему платное!

— Вообще никаких поблажек? — поинтересовалась Анриетта и скривила рот, изображая мольбу, как торговка на базаре.

— Там поглядим. Сперва попробуем, если получится, я пересмотрю расценки. Но запомни: музыку заказываю я.

И вот теперь, в рождественский вечер, Анриетта при колеблющемся свете свечи вгрызалась в жесткий гранит бессмысленных знаний, содержащихся под зеленой обложкой «Ларусса».

— Да как же мне его учить, этого прыщавого невежду? — терзалась она, пытаясь выдернуть из родинки волосок. — Его мозг — непаханая целина… Пустыня без оазиса, и негде повесить гамак усталому путнику… Не от чего оттолкнуться, чтобы начать занятия. Все строить с нуля! Делать мне больше нечего!

А ведь ей было чем заняться! У нее созрел наконец план. И какой план!

Он огненным всполохом зажегся в ее голове, когда, коленопреклоненная, она стояла перед Девой Марией.

Тот лицемер на картине, Иуда, подсказал ей эту мысль. Иуда босоногий, тонконогий, нервный, Иуда в длинном красном одеянии, с изможденным лицом… Это ведь вылитый Шаваль! Вот почему, разглядывая картину о страстях Христовых, она глаз не могла отвести от мрачного лица убийцы. Шаваль, циничный, шустрый Шаваль, который раньше работал на предприятии Марселя Гробза и ушел в конкурирующую фирму… «В «Икею», точно!» — вспомнила Анриетта. Шаваль, который ездил в кабриолете, заваливал женщин на капот, задирая им ноги себе на плечи, а потом там же, на месте, безжалостно бросал. Он отлично сложен, обходителен, жесток и алчен. Все необходимые качества… Бизнес Марселя он знал как свои пять пальцев. Методы, партнеров, клиентов, все магазины и филиалы. Шаваль! Конечно же, Шаваль! Ее лицо осветилось чистой радостью, и священник, прошедший рядом, подумал, что ангел спустился в часовню Пресвятой Девы. «Божественное явление? — взволнованно прошептал он ей в ризнице, нервно комкая полы облачения. — Божественное откровение в стенах нашего храма! О, храм от этого возвысится и начнет процветать, к нам потянутся туристы со всего мира, мы попадем в газеты… А ведь в церковной кассе шаром покати…» — «Вы правы, святой отец, сам Господь мне явился…» Она быстро сунула ему пожертвование на парочку свечей и выскользнула из церкви, чтобы отправиться на поиски адреса и телефона Бруно Шаваля. «Желтые страницы» в компьютере Кевина. Он будет моим пособником и сообщником, он поможет мне расставить ловушку этому борову Марселю. «Шаваль! Шаваль! — напевала она, быстро перебирая костлявыми коленками. — Именно его я увидела, когда встала на колени в церкви Сент-Этьен. Это божественный знак, поддержка свыше. Спасибо, милый Иисус! Я прочту девять девятидневных обетов в Твою честь».

Она обзвонила всех Шавалей в справочнике и нашла нужного в квартире его матери, мадам Роже Шаваль. И была неприятно удивлена.

Живет у матери. В его возрасте…

Она назначила ему свидание резким тоном бывшей хозяйки и удивилась, что он согласился не ломаясь.

Они встретились в церкви Сент-Этьен. Она знаком велела ему встать на колени рядом с ней и говорить тише.

— Ну, как жизнь, милейший Бруно? Давненько не виделись… Я о вас часто думала, — прошептала она, сложив руки у лица, словно истово молясь.

— О! Мадам, я теперь не бог весть что, тень самого себя, бледное подобие.

И произнес страшные слова:

— Я безработный.

Анриетта содрогнулась. Она приготовилась к встрече с биржевой акулой, крутым менеджером, богатеньким парнем с Уолл-стрит, а к ней пришел нищий голодранец. Она повернулась, чтобы получше его рассмотреть. Облысевший, потускневший, обрюзгший, потухший. Амеба. Она постаралась преодолеть отвращение.

— А что случилось? Вы прежде были таким бойким, способным и безжалостным молодым человеком…

— А сейчас я не более чем плавающая в океане медуза, мадам. Я встретил самого дьявола!

Анриетта перекрестилась и приказала ему не произносить больше это страшное слово в святом месте.

— Тем более что его не существует! Только у вас в голове.

— О нет, мадам! Существует… Он носит легкое платье, у него две длинные стройные ножки, тонкие запястья с голубыми прожилками, две крепкие маленькие грудки, язычок, призывно облизывающий губы. Ох! Эти губы, мадам, кроваво-алые губы, привкус ванили и клубники, маленький животик поднимается, опускается, опять поднимается, круглые соблазнительные коленки, у меня от нее огонь зажигался в чреслах… У меня дыхание обрывалось, когда я смотрел на нее и вдыхал ее запах, я ходил за ней как приклеенный, часами ее ждал… Взгляд у меня, видно, был тогда как у олигофрена, который смотрит на сверкающий огонек, который то приближается, то удаляется, а потом опаляет дурака, и тот погибает. Меня захватила невыразимая страсть. Я стал грезящим наяву маньяком, меня спалила похоть, я думал только об одной штуке, и тут, мадам, я могу показаться вам грубым, вы будете шокированы, но вы должны понять, в какую пропасть я скатился, я больше не думал ни о чем, кроме как… дотронуться руками, лицом, губами до сладостного куста, источающего сок подобно спелому фрукту…

Анриетта вскрикнула, эхо разнеслось по церкви. Шаваль посмотрел на нее и медленно покачал головой.

— Теперь вы поняли, мадам? Ощутили всю глубину моего горя?

— Но это невозможно! Невозможно так потерять голову из-за…

— Из-за недозрелого персика нимфетки? Увы, можно! Потому что я первый вложил меч в эти драгоценные ножны… Ее вагина ублажала мой член с мастерством и умением старой, опытной и развратной шлюхи. Она доводила меня до изнеможения, заглатывала член, как прожорливая глотка, всепоглощающая влажная воронка, а когда я уже был готов отдать Богу душу, девчонка останавливалась и смотрела мне в лицо невинными глазами, чтобы удостовериться, что я на грани… Я умолял ее не останавливаться, закатив глаза и высунув язык, как умирающий от бешенства пес, горло горело огнем, член, казалось, вот-вот лопнет… Она смотрела на меня холодным безразличным взглядом, бесконечно спокойная, и требовала еще денег, еще один топик «Прада», еще сумочку «Витон», и я шептал, задыхаясь: «Все что хочешь, все что хочешь, дорогая!» — лишь бы она вновь продолжала так чудесно двигаться вверх и вниз по моему члену, смачивая его своими соками, вытягивая наслаждение капля за каплей, мадам, капля за каплей, словно она была в печи и это был единственный источник, чтобы утолить жажду, она медленно давила своим органом на мой, который уже ничего не мог, и она делала с ним все что хотела, пока окончательно не добивалась своего, и тогда бросалась в финальную атаку, распиная меня наслаждением внутри ее нежной и упругой плоти и вынуждая отдавать Богу душу…

— Вы осмеливаетесь говорить о душе и о Боге! Ну, вы и богохульник!

— Так она моей душой и манипулировала! Я могу вам точно сказать, — прошептал он, перенося вес тела с правой коленки на левую на жесткой деревянной приступке. — Эта девчонка — ей ведь не было и шестнадцати! — эта девчонка даровала мне встречу с Богом в своем органе-удаве, я заглянул в глаза ангелам и услышал пение архангелов. Я лучился счастьем, источал сладострастие, я летал, я владел всем миром, я растекался лужицей от наслаждения, и когда я взрывался внутри нее, я попадал прямиком в рай! А потом, потом… я становился простым смертным, слетал с небес на землю, в грязь, пытаясь лизнуть напоследок небеса, стремительно удаляющиеся от меня, а девчонка, насытившись моей кровью, подстерегала меня, чтобы получить полагающуюся ей военную добычу. И если я забывал что-нибудь, туфельки или конвертик с деньгами, она обдавала меня холодом и отказывалась от встреч до тех пор, пока я не сложу к ее ногам все трофеи… И к тому же лишала меня каких-нибудь маленьких радостей, чтобы наказать за то, что я заставил ее ждать.

— Кошмар какой! Эта девчонка просто маленькая потаскуха! Вам обоим гореть в аду.

— О нет, мадам, то было несравненное счастье… У меня буквально крылья выросли, я был счастливейшим из людей, но увы, счастье длилось недолго. Когда мой член начинал твердеть и я вновь принимался клянчить разрешения на въезд, она щелкала крепким язычком по нёбу, сверлила меня холодным взглядом и спрашивала: «А что ты мне за это дашь?» При этом она красила ногти или подводила ясный глазок серым карандашом. Она была ненасытна. А я между тем работал все меньше и окончательно запутывался. Играл в карты, в лото, в рулетку, а поскольку мне не везло, я начал воровать деньги в кассе моей фирмы. Махинации с чеками и так далее. Сначала маленькие суммы, потом больше и больше… так я и погорел. Погорел напрочь — мало того что потерял место, так еще и лишился рекомендаций. Мое резюме можно выбросить в ближайшую сточную канаву.

— Скажите, несчастный грешник, вы, надеюсь, больше не виделись с этой малолетней Далилой?

— Нет. Но не по моей инициативе! Я бы на карачках приполз, если бы она меня позвала!

Он опустил голову. Вид у него был жалкий.

— Ей все надоело. Она сказала, что физическую любовь явно переоценивают… Что ей это больше не интересно. Вечно одно и то же, туда-сюда-обратно, она от этого скучает. Она на мне отточила свое оружие. Изучила военные приемы, поняла, что ее тактика работает. И наш с ней роман свела до уровня контрольного теста. И не задумываясь бросила меня под предлогом… что я стал приставучим. Она твердила это непрерывно: приставучий! Она же все-таки такая юная. Я напрасно предлагал ей тысячу разных вещей: забрать кассу, совершив ограбление века, уехать в Венесуэлу, соблазнял бриллиантами и изумрудами, личным самолетом, гасиендой на море, кораблями с грузом вещей «Прада»… Мы оба на бережку синего теплого моря в шезлонгах, а нам прислуживает бой в набедренной повязке…

Анриетта пожала плечами:

— Какая банальность!

— Именно этими словами она мне и ответила, — сказал Шаваль и скорбно склонил голову, словно желая почтить память своего несчастья. — Велела мне вернуться к работе в конторе, а у нее другие планы. Она отлично развлеклась, научилась доводить мужчину до неистовства, пополнила гардероб — и на этом все! Она захотела пробиться в люди сама, без помощи «мужской пиписки, этой жалкой сосиски».

Анриета так и подскочила на месте.

— И при этом ей еще не было шестнадцати! — измученно вздохнул Шаваль.

— Боже! Что нынче за дети!

— В тринадцать они уже умеют вертеть мужчинами. Читают «Камасутру», делают упражнения для укрепления влагалища, учатся правильно втягивать и отпускать, напрягаться и содрогаться. Ставят себе карандаш между ягодиц и тренируются. Некоторые даже могут сигарету так курить! Да-да, уверяю вас…

— Я вас умоляю! Держите себя в руках… Вы забываете, что разговариваете с почтенной дамой!

— Да что тут говорить… вы сами видите!

И он сжал скрещенные ноги, словно раздавливая между ними свой член.

— Она уехала к дальним берегам, надеюсь… — прошептала Анриетта.

— В Лондон. Учиться на модельера. Хочет стать новой Коко Шанель.

Анриетта побледнела. Ее обширная шляпа содрогнулась. Ей все стало ясно. Она вспомнила, как четыре года назад Гортензия проходила стажировку в фирме «Казамиа», как задыхался и бледнел Шаваль, как цокали быстрые каблучки Гортензии по двору предприятия, как ребята со склада бегали за ней, пуская слюни. Так вот в чем дело! Парень до такой степени одержим своей страстью, что забыл: речь идет о ее внучке. О ее собственной внучке. Он не способен даже провести связь между ней и Гортензией. Он возвел Гортензию в ранг мадонн, которым молятся на коленях. Она для него выше всех прочих женщин. Страсть помутила его рассудок. Анриетта склонилась над молитвенной скамеечкой и скрестила пальцы. «В каком мире мне приходится жить! О, что это за мир! Моя внучка! Потаскуха, которая доводит мужчин до изнеможения, чтобы вытягивать из них деньги! Плоть от плоти моей! Вот тебе и потомки…»

Потом призадумалась. Шаваль ей нужен. Ее план гроша ломаного не стоил без черного рыцаря-предателя. Какая, по сути, разница, что ее внучка — шлюха? У каждого своя судьба! Все слова утратили смысл. Разговоры о чести, скромности, достоинстве и морали вызывают только смех. И потом, будем реалистами, она всегда высоко ценила эту девчонку, которая может заставить себя уважать…

— Послушайте, Шаваль, думаю, на сегодня я услышала достаточно… Я хочу побыть некоторое время одна, чтобы очиститься. Помолиться о спасении вашей души. Выйдите из этой церкви, которую вы только что осквернили… Я назначу вам встречу в ближайшие дни, чтобы поговорить о делах. Могу вам предложить одно дельце, которое поправит ваше материальное состояние. Встретимся в кафе на углу улицы Курсель и авеню Ваграм. Но прежде скажите на милость, вы перестали вести рассеянный образ жизни? Ваши способности в порядке? Потому что мне нужен человек в здравом рассудке, разумный и четкий, а не развалина с воспаленным либидо!

— Она ободрала меня как липку, выжала как лимон. У меня нет сил, я конченый человек. Живу на пособие и мамину пенсию. Я играю в лото, потому что у человека должно остаться хоть немного надежды, но я ни во что не верю, даже когда вычеркиваю клеточки. Я как наркоман в ломке. У меня больше не стои́т, мадам! Она уехала и увезла мое либидо! Когда я знакомлюсь с девушкой, меня охватывает такой страх, что я удираю поджав хвост…

— Вот и отлично! Так и держитесь. И обещайте мне одну вещь: если я восстановлю ваше здоровье, в смысле финансовое, конечно, вы обещаете мне стать сдержанным, целомудренным и не увлекаться больше юными развратными весталками?

— Наши с ней пути не должны пересекаться, мадам. Если я вновь ее увижу, я опять превращусь в оголодавшего волка…

— Раз она живет в Лондоне…

— Это единственный риск, мадам. Единственный… Я убить готов за возможность снова обладать ею! Снова проникнуть в этот узкий влажный коридор… Познать божественную судорогу…

Он зарычал, как хищный зверь в темном лесу, мышцы на шее вздулись, челюсти сжались, зубы скрипнули, он вновь зарычал, опустил руку между ног, схватил член, и глаза его наполнились жутким сладострастием.

Анриетта в ужасе смотрела, как этот человек, прежде такой гордый и мужественный, корчится на скамеечке рядом с ней. «Слава тебе, Господи, что ты уберег меня от этого порока, — пробормотала она сквозь зубы. — Мерзость какая! Я умела управлять мужчинами. Вела их по жизни твердой, достойной, солидной рукой. С достоинством вела. Железная рука в железной перчатке. Никогда я не использовала в качестве инструмента этот женский причиндал, эту беззубую челюсть…»

Жуткая картина возникла в ее голове. Железная рука, стальные челюсти… И она прочла три раза «Отче наш» и десять «Богородицу», а тем временем Шаваль, сгорбившись, вышел из церкви, окунув походя правую руку в чашу со святой водой.

И вот наступило Рождество. А она сидит одна перед открытой грамматикой «Ларусса». С литром красного вина, банкой сардин в растительном масле, кусочком сыра бри и замороженным тортом-поленом, на который посадила трех жизнерадостных гномиков, извлеченных из глубин шкафа. Воспоминания о стародавних временах, когда скатерть была белой, а свечи — алыми, когда под каждой салфеткой подле тарелки лежали шикарные дорогие подарки супруга, когда букеты заказывались у Лашома, свечи источали дивный аромат, бокалы были хрустальными, а приборы — серебряными, словом, во всем ощущалось рождественское ликование и процветание.

Клеенка на кухне была вся в пятнах, в темных кругах от горячих кастрюль, наспех поставленных прямо на стол, а угощение она украла в магазине Эда-бакалейщика. Она поменяла тактику. Появлялась перед кассой, одетая как гранд-дама, в самых выигрышных прежних нарядах, в перчатках и шляпе, с сумочкой из крокодиловой кожи на запястье, клала на движущуюся ленту у кассы зерновой хлеб и бутылку минералки, а в глубине сумочки таились украденные сокровища. Она говорила: давайте поскорее, меня ждет водитель, ему негде припарковаться, и кассирша торопливо пробивала евро семьдесят пять сантимов, стараясь услужить нетерпеливой и высокомерной старухе.

— Вот так, — вслух произнесла она, снимая обертку с хлеба. — Я знала лучшие времена — и они еще впереди. Не нужно отчаиваться. Только слабые пасуют перед неудачей. Вспомни-ка, подружка Анриетта, знаменитую фразу, которую талдычат все страдальцы: «То, что не убивает, делает нас сильнее».

Она вздохнула, налила себе бокал вина и резким движением открыла учебник. Постаралась заинтересоваться содержанием. Пожала плечами. В двенадцать лет — в четвертом классе! Тупица. Он просто тупица. В орфографии, грамматике, в арифметике и истории. Ни в одном предмете не силен. Он все же переходил из класса в класс, мать на него ругалась, а отец наказывал, но дневник красноречиво свидетельствовал, сколь удручающей была его школьная эпопея. Ужасные оценки и резкие замечания учителей, уставших его учить: «Хуже не бывает», «В жизни не видел подобного невежества», «В школе ему не место», «Попадет в книгу рекордов среди лодырей», «Лучше бы он не раскрывал рта!».

Для Кевина Морейра дос Сантоса дольмены были предками остготов, Рим находился в Испании, Франциск Первый был сыном Франциска Нулевого. В Карибском море жили караимы. А биссектриса была настоящая крыса, которая бегает по углам.

Она подумала о Кевине. И о Шавале. Решила, что миром правят невежество и похоть. Прокляла свой век, в котором не осталось уважения, допила пол-литра вина, покрутила в руках жидкую седую прядку и решила реформировать систему преподавания французского в четвертом классе.

Двадцать шестого декабря в семнадцать десять Гаэтан позвонил в дверь квартиры Кортесов.

Зоэ побежала открывать.

Она была дома одна.

Жозефина и Ширли пошли погулять, чтобы не мешать их встрече. Гортензия и Гэри вновь бродили по Парижу в поисках идеи для витрин все того же «Харродса».

Гэри нес фотоаппарат или айпад, поднимал воротник куртки, повязывал синий шарф, надевал перчатки на меху.

Гортензия проверяла, на месте ли блокнот и цветные карандаши.

Приходили они счастливые или сердитые, одно из двух.

Молча дулись по углам или валились на диван перед телевизором, переплетаясь в узел, и беспокоить их не следовало.

Зоэ смотрела на них и думала, что любовь — сложная штука. Все меняется каждую секунду, поди пойми, с какой ноги ступать…

Когда Гаэтан позвонил, Зоэ открыла и остановилась на пороге. Она немного запыхалась и выглядела глуповато, при этом совершенно не знала что сказать. Наконец спросила, хочет ли он положить сумку в комнате или что-нибудь выпить. Он смотрел на нее улыбаясь. Спросил, есть ли третье предложение. Она поежилась и сказала, что все оттого, что ей страшновато…

Он сказал: «Мне тоже», — и уронил сумку.

Так они стояли, замерев и глядя друг на друга.

Зоэ подумала, что он весь как-то увеличился. Рот стал больше, плечи шире, даже волосы отросли. А особенно вырос нос. Стал явно длиннее. И сам Гаэтан повзрослел, помрачнел. А Гаэтану показалось, что она совсем не изменилась. Он произнес это вслух, и Зоэ почувствовала себя увереннее.

— Столько всего нужно тебе рассказать! — сказал он. — Даже не представляю, с чего начать…

Она сделала внимательное и заботливое лицо — мол, не переживай, я готова выслушать.

— Я только с тобой могу поговорить…

Он обнял ее, и она подумала: «Как же долго я этого ждала…» Непонятно было, что делать дальше, и почему-то захотелось плакать.

Потом он наклонился к ней, почти согнулся и поцеловал.

Она забыла обо всем. Потащила его в свою комнату, и они упали на кровать, он опять обнял ее и сжал крепко-крепко и сказал: «Как же я давно этого ждал, я уже не знаю, что делать и что говорить, Руан так далеко, а мать постоянно плачет, потому что Лысый с сайта знакомств уехал, но мне плевать, потому что ты здесь и нам так хорошо…» Он говорил с ней так ласково и нежно, говорил только о ней, и Зоэ в конце концов решила, что любовь вовсе не такая сложная штука.

— А где я буду спать? — спросил он.

— Ну как… со мной…

— Да ну! Ты гонишь! Твоя мать разрешила?

— Да, но… мы с Гортензией будем спать в моей кровати, а ты на полу на надувном матрасе.

— А…

Он замолчал, перестал дышать ей в шею, и у нее внезапно заледенело ухо.

— Как-то неприятно, тебе не кажется?

— Но это был единственный вариант, иначе тебе не разрешили бы приехать…

— Хрень какая-то, — сказал он.

Он отодвинулся от Зоэ, лежал и думал: «Ну правда, хрень, неприятно…» Вид у него был такой отстраненный, что ей показалось, что рядом чужой… Он смотрел в одну точку, повыше дверной ручки, и упорно молчал.

И Зоэ подумала, что любовь — действительно сложная штука.

Гортензия пришла к выводу, что самые красивые парижские проспекты расходятся от Триумфальной арки. И там как раз самые красивые здания. И эти стройные, гладкие, гармоничные дома подскажут ей идею витрин. Она не могла объяснить почему, но знала это наверняка. Она твердила: «Это где-то здесь, это где-то здесь», — и не принимала никаких возражений.

С утра до вечера Гортензия и Гэри кружили по авеню Ош, по авеню Мак-Магон, по авеню Ваграм, Фриланд, Марсо, по авеню Клебер, по авеню Виктора Гюго. Они тщательно избегали авеню Великой армии и Елисейских Полей. Гортензия от них сразу отказалась, они, по ее словам, утратили свой дух. Торгашество, показуха, неон и рестораны быстрого питания исказили архитектурное своеобразие района, задуманное бароном Османом и его командой архитекторов.

Гортензия уверяла Гэри, что светлый камень зданий внушает ей вдохновение. Она говорила, что стены в Париже напитаны неким таинственным духом. Каждое здание непохоже на другие, каждое здание — отдельное произведение искусства, и тем не менее они все составляют общий ансамбль и подчиняются одним и тем же строгим правилам: фасады из крупного камня, стены с раскреповкой[30], на третьем и шестом этажах тянущиеся вдоль всего дома балконы с коваными решетками, высота зданий строго соответствует ширине пути, который они обрамляют. Это единообразие рождало стиль. Неповторимый стиль, которому Париж обязан славе красивейшего города мира. Но почему, терзалась она, в чем тут дело?

Что-то в этом было странное, таинственное, вечное. То неуловимое, что ощущается в пиджаке «Шанель». Или смокинге «Сен Лоран». В сумке «Гермес». Джинсах «Левайс». Бутылке кока-колы. Зажигалке «Зиппо». Капоте «Феррари». Гармония, линия, силуэт, которые варьируют до тех пор, пока они не станут признанной во всем мире классикой.

В ее витринах должно быть это нечто. То, что заставит прохожих остановиться, удивиться и сказать: «Ничего себе! Вот это и есть стиль!»

Оставалось найти «вот это».

Она хватала фотоаппарат Гэри и снимала балконы, каменные консоли, арочные окна, деревянные солидные двери. Зарисовывала силуэты зданий. В фас, в профиль. Детально рассматривала детали, подъезды, насупливала брови. Гэри шел за ней и на ходу сочинял музыку, напевая «до-ми-соль-фа-ля-ре». Преподаватель по фортепиано подкинул эту идею: сочинять мелодии, когда ждешь автобуса, сидишь на скамейке перед голубем со сломанным крылом или любуешься памятником. Всегда хранить в голове ноты и веером раскидывать их вокруг себя. Надо бы послать ему открытку из Парижа. Дать знать, что думает о нем, что безмерно рад знакомству, что уже не чувствует себя таким одиноким. Что ощутил себя мужчиной… Мужчиной, у которого растет щетина и не складываются отношения с девушками, но он может отрастить бороду или сбрить ее, охмурить девушку или вообще о ней не думать… Хорошо, что у него в жизни появился такой человек.

Так напевал он, напевал…

Иногда это раздражало Гортензию, иногда она смеялась, иногда просила замолчать: сбивало с мысли. Она шептала тогда: «Ну все, упустила идею…» Гэри обнимал ее и уговаривал: «Вообще перестань думать, и мысль сама объявится, как по волшебству. Расслабься, пусть спадет напряжение. А то ты такая зажатая, что воздух не проходит…»

Они словно каждый раз исполняли один и тот же церемониал. Шли и шли, будто бы без цели. Потом Гортензия останавливалась и, прикрыв глаза, гладила рукой светлый камень какого-нибудь дома, ощупывала пальцами каждый выступ, затаив дыхание, повторяла пальцами каждую ложбинку на гладкой поверхности, словно чародейка, подкрепляющая заклинания движением волшебной палочки.

Гэри бормотал тогда, что так млеть от каких-то обтесанных каменных глыб — безумие. Цитировал Эрнеста Ренана. Вспоминал, что остров Большой у берегов Бретани был удален с карты потому, что барон Осман[31] практически стер его с лица земли, превратив в один большой карьер для добычи камня, из которого строили прекрасные парижские здания.

— И по-твоему, это порядочно, а? Уничтожить остров, чтобы построить город?

— Ну и ладно, мне не важны средства, раз результат так прекрасен. Со всего мира люди съезжаются, чтобы посмотреть Париж. А кому интересен остров Большой? Да плевать на него!

— Для тебя золото все, что блестит.

— Для меня все, что блестит, красиво… Особенно когда речь о Париже.

— И потом он выскочка, такой же барон, как я — китайская балерина!

— И на это мне плевать! Замолчи уже.

— Поцелуй меня…

— Даже и не мечтай, пока я не придумаю идею!

Тогда он насвистывал песню камня, потерявшего родину, стон раненого камня, вырванного из карьера, обтесанного под единый стандарт, утратившего свой привычный облик и запах родного острова, его плач по жизни в изгнании, среди смога, граффити и писающих на него собак.

Гортензия решала не обращать на него внимания. Или огрызалась — дескать, заткнись.

Время от времени он исчезал. Заворачивал за угол улицы Маргерит и бульвара Курсель, заходил в кондитерскую «Эдиар», покупал кучу разных шоколадок и цукатов, болтал с продавщицей-креолкой, нахваливавшей засахаренные ананасы, или в доме 221 по улице Фобур-Сент-Оноре (напротив концертного зала «Плейель») садился за рояль и рассеянно пробегал пальцами по клавиатуре.

А Гортензия все ломала голову над своей идеей.

Он вновь улетучивался, перебегал улицу, заскакивал в книжный бутик «Марьяж» и проходил в знаменитый «Чайный подвал». Вдыхал ароматы отборных сортов черного, белого и зеленого чая в больших красных банках, которые подавал ему чрезвычайно серьезный молодой продавец. Он кивал с видом знатока, что-то покупал, вновь переходил улицу и оказывался в «Доме шоколада», где погружался в сладостные мечтания…

Потом ему приходилось бежать, чтобы нагнать Гортензию.

— Но почему же? Почему? — вопрошал Гэри, протягивая любимой шоколадную вафлю. — Почему ты зациклилась на этих домах из обтесанного камня? Бессмыслица! Пойди лучше в музей, картинную галерею, поболтайся по букинистическим. Вот где идеи. Целая куча идей.

— Потому что в детстве меня поразила красота парижских зданий, и когда гуляю по Парижу, я словно наслаждаюсь произведением искусства. Ты не видишь, что здесь красота на каждом углу?

Гэри пожимал плечами.

Время шло. Гортензия с каждым днем становилась все мрачнее.

Миновало 26 декабря.

Затем 27-е, 28-е, 29-е, 30-е…

Они все бродили в поисках идеи.

Гэри уже не напевал. Не фотографировал великолепные фасады. Не покупал курагу в шоколаде и мороженые каштаны. Больше не пытался ее поцеловать. Не клал руку ей на плечо. Он просил передышки. Попить горячего шоколада с миндальными пирожными в «Ладуре» или заказать в пивной здоровенный «Париж-Брест»[32] с огромным количеством взбитых сливок. Или пойти в киношку, где тот самый таинственный дух витает и нашептывает идеи в темных залах, и она повернет к нему губы, и…

Она заткнула уши и с безумным упорством устремилась вперед.

— Ты не обязан со мной ходить! — бросила она, прибавив шагу.

— А что еще-то делать? Снимать девиц на набережных Сены? Изображать дуэнью с Зоэ и Гаэтаном, в одиночестве жевать поп-корн перед экраном? Нет уж, спасибо… по крайней мере с тобой я могу развеяться, я вижу автобусы, каштаны, площади и перекрестки, зеленые фонтанчики Уоллеса, там удается перехватить шоколадку, там коснуться клавиш… и к концу каникул я смогу сказать, что знаю Париж. По крайней мере зажиточный, буржуазный Париж, не тот Париж, который кишмя кишит и воняет…

Гортензия остановилась, долго смотрела на него, улыбнулась самой прекрасной из своих улыбок и пообещала:

— Если я найду ту самую идею, я тебе отдамся. Вся как есть…

— Честно? — спросил Гэри, недоверчиво подняв бровь.

— Честнее не бывает, — сказала Гортензия, придвинувшись так близко, что он почувствовал на губах ее горячее дыхание.

— Но, — сказал он, резко высвободившись, — может, мне уже не хочется… Может, я нашел девушку, которая…

— Ах! Ну пожалуйста, Гэри! Не начинай!

— Желание так мимолетно, my lovely one, нужно ловить его сразу, едва появится… Не знаю, смогу ли я завтра так же верно стоять на посту…

— Значит, твое желание скудно и убого, но я на это не обижаюсь!

— Желание эфемерно и непредсказуемо, и я доверяю ему, чтобы неустанно удивляться… А иначе это уже не желание, а рутина…

Он крутанулся на месте и ушел.

Наконец 31 декабря появился тот самый таинственный дух и нашептал все, что надо.

Это случилось под вечер чудесного зимнего дня, когда солнце закатывается за крыши и голубой прозрачный воздух начинает сереть, а по плечам прокатывается волна откуда-то взявшегося холода…

Гортензия уселась на скамейку в парке. Нос задран к солнцу, нижняя губа капризно оттопырена…

— Всего двадцать четыре часа, Гэри, всего двадцать четыре часа, и если ничего не придумаю, я буду бормотать что-то невнятное в трубку, когда мне позвонит мисс Фарланд. Чувствую себя как большой кит, задыхающийся на пляже.

— О несчастный серо-белый кит, серо-белый кит, серо-белый кит, потерял он сон и аппетит, сон и аппетит, сон и аппетит… — пропел Гэри на мотив Yellow Submarine, танцуя вокруг скамейки.

— Прекрати! От тебя голова кружится!

— Сон и аппетит, сон и аппетит!

— Прекрати! Говорю тебе — прекрати! Если ты думаешь, что это остроумно…

— Серо-белый кит, серо-белый кит!

Гортензия вскочила и подняла руку, чтобы заткнуть ему рот.

Ее рука застыла в воздухе, и Гэри подумал, что она таким образом восхваляет его вокальные данные. Он поклонился, чтобы она ему похлопала, трижды махнул в воздухе воображаемой мушкетерской шляпой, пропел:

— О, благодарю, благодарю! Благодарю вас, прекрасная дама! Мое сердце трепещет при мысли, что вы… — и вдруг был прерван сухим и резким:

— Хорош идиотничать! К нам идут Жозиана и Младшенький.

Он обернулся и увидел вдали мать с ребенком, которые действительно направлялись прямо к ним.

— А! — разочарованно протянул он. — Вот оно в чем дело, а я-то подумал…

— Черт! Еще придется разговаривать с этим рыжим стручком!

— Ладно, не преувеличивай! Малец-то прикольный…

Он плюхнулся на скамейку рядом с Гортензией и стал ждать, пока упряжка мать — сын до них дотащится.

— Жалко, я отдал матери фотик, а то бы их сфотографировал…

— Толстуха и ее Карлик на улицах Парижа! Как увлекательно!

— Да что с тобой?! До чего противная! Завтра, обещаю, — пойдешь одна! Ты меня достала! Ты такая злобная, что даже Париж делается с тобой уродом!

И он повернулся к ней спиной, ища глазами какую-нибудь красивую девушку — исключительно чтобы позлить вспыльчивую Гортензию.

— Ты не понимаешь, что сегодня тридцать первое! Завтра первое января, а я по-прежнему ничего не нашла! А ты хотел, чтобы я сияла от радости, ходила колесом и насвистывала с тобой песенки?

— Я уже говорил тебе и еще повторяю: расслабься, освободи голову. Но ты упорствуешь и напрягаешь измученный мозг!

— Молчи, они идут! Улыбнись! Я не хочу, чтобы они видели, как мы ругаемся!

— Да ты к тому же и лицемерка!

Жозиана заметила их и приветствовала широкой улыбкой счастливой женщины.

Все было в порядке. Мальчик, переодетый в обычного малыша, грыз печенье, пуская слюнки, последний розовый луч солнца озарял черепичные крыши, его щечки раскраснелись от свежего воздуха, они шли домой, там она наполнит для Младшенького ванну, погрузит в воду локоть, чтобы проверить, какая температура, намылит его тельце овсяным мылом для чувствительной кожи, они будут болтать и смеяться, и он замурлыкает от счастья, когда она завернет его в теплое махровое полотенце, зачмокает губами, показывая, как целует мамочку, о, как прекрасна жизнь, как прекрасна…

— Привет всем! — воскликнула она, поставив коляску на тормоз. — Каким ветром вас сюда принесло?

— Зловонным дыханием Парижа, — объяснил Гэри. — Гортензия ищет идею, облизывая стены парижских домов, а я хожу с ней за компанию. Ну, я еще пытаюсь…

— Что же за идею ты ищешь, красавица моя? — спросила Жозиана, заметив мрачную физиономию Гортензии.

— Она ищет идею своего проекта. И не находит. И зла на весь мир, предупреждаю…

Гортензия отвернулась, чтобы не отвечать.

— Где же ты ищешь идею? В кронах каштанов? На террасах кафе?

Гортензия пожала плечами.

— Нет! — объяснил Гэри. — Она думает, что идея выскочит готовенькая из камня зданий. Ощупывает камни, гладит их, рисует, учит наизусть. Глупость, конечно, но что поделаешь!

— Вот как! — удивленно воскликнула Жозиана. — Идея, выходящая из камня… Я не совсем понимаю, но, может, это оттого, что я не большого ума…

«До чего тупая баба! — подумала Гортензия. — А как разряжена! Сплошная безвкусица. Мещанка, домохозяйка, которая читает всякие сюси-пуси типа любовных романов и одевается в магазинах для толстух».

И тут Младшенький оставил свое обмусоленное печенье и объявил:

— Гортензия права. Эти здания великолепны. И они вдохновляют. Я каждый раз смотрю на них, когда мы идем в парк, и они не надоедают. Они так похожи и такие разные…

Гортензия подняла голову и в упор взглянула на рыжего стручка.

— Скажите, пожалуйста, Карлик-то развивается на глазах! Когда мы были у вас на Рождество, он так не разговаривал…

— Да, я изображал младенца, чтобы сделать приятное матери! — объяснил Младшенький. — Она прямо светится от счастья, когда я лепечу всякий детский бред, а поскольку люблю ее больше всех на свете, я стараюсь изображать перед всеми дебила…

— Ну и ну, — зачарованно пропела Гортензия, не сводя глаз с малыша. — И много ты знаешь слов, которые от нас скрываешь?

— Великое множество, моя милая дама, — провозгласил Младшенький, заливаясь смехом. — Например, я могу объяснить, почему тебе нравятся эти здания из золотистого камня. Попроси меня ласково, и я скажу…

Гортензия попросила, ей было страшно интересно, что собирается сообщить ей Карлик.

— Деталь, именно деталь составляет красоту этих зданий, — объяснил Младшенький. — Они не похожи друг на друга, и тем не менее все подобны. Деталь была росписью архитектора. Он не мог нарушить единство ансамбля, поэтому углублялся в поиски детали, в этом как раз самовыражаясь. И деталь все меняла. Делала здание неповторимым. Деталь составляет стиль. Intelligenti pauca. Fiat lux. Dixi[33]…

Гортензия пала к подножию коляски. Поцеловала мокасины малыша. Сжала ему руку. Готова была поцеловать и небо, но поскольку это невозможно, пустилась в пляс, в безумную джигу, громко скандируя:

— О несчастный серо-белый кит, серо-белый кит, серо-белый кит, потерял он сон и аппетит, сон и аппетит, сон и аппетит… Спасибо, Кроха! Спасибо! Ты нашел мне ту самую идею! Ты гений!

Младшенький мурлыкал от радости.

Он вытянул ручки, вытянул ножки, вытянул в поцелуе губы к той, которая теперь называла его прекрасным принцем, ученейшим принцем, принцем-чудотворцем.

Теперь он был не Карлик, теперь он был Кроха.

— Но что ты там прячешь под пальто? — спросила Ширли у Жозефины. — Торчит, словно огромная шишка… очень странно. Можно подумать, что ты беременна, но только с одной стороны.

Они ехали в метро в направлении галерей и магазинов «Швейцарской деревни»[34], чтобы поглазеть на витрины. Полюбоваться антикварной мебелью, послоняться по Марсову полю, похихикать над туристами, сгрудившимися у подножия Эйфелевой башни, посчитать, сколько среди них японцев, сколько китайцев, американцев, англичан, мексиканцев, папуасов, подняв голову, полюбоваться панорамой Трокадеро, затем не спеша вернуться на Пасси, носом уткнувшись в витрины, — такова была цель прогулки, которую они предприняли тридцать первого декабря.

Чтобы закончить год красиво.

И поставить точку.

На том, что они до сих пор не успели сказать друг другу. Последние откровения, которые срываешь, как увядшую кожу, слыша биение сердца. Признания, проскальзывающие между позолоченной бронзой Клода Галле, прикроватным столиком Людовика XV или канапе работы Жоржа Жакоба из золотистого дерева, выкрашенного в бирюзовый цвет. Шепот: «О, как это красиво!» И тут вплетается: «А знаешь, забыла тебе сказать, что…» А подруга, наперсница, тем временем не сводит взгляд с драгоценного предмета и едва отвечает, чтобы не спугнуть, чтобы услышать признание:

— У меня с собой бутылка воды…

— Но зачем?

— А вдруг нам пить захочется?

— Если нам пить захочется, мы зайдем в кафе! Ну ты и удумала!

— Я еще подумала, что после антикварных магазинов мы можем доехать до университета… Мне надо взять одну папку, чтобы подготовиться к конференции. Нужно же оправдывать мою зарплату…

— Тридцать первого декабря? Но ведь все закрыто…

— Нет… Это недалеко от «Швейцарской деревни». Та же линия метро…

Ширли пожала плечами и сказала «ладно».

Жозефина почувствовала облегчение.

— Зато я могу сфотографировать твое место работы, — добавила Ширли, улыбаясь.

— О! Там не то чтобы очень красиво…

— Мне хоть будет чем заняться… Гэри одолжил мне фотоаппарат, надо его использовать.

— Ну что, подождешь меня здесь? Я мигом…

— А мне можно пойти с тобой?

— Лучше не надо…

Ширли была заинтригована. Она посторонилась и пропустила Жозефину, проследила взглядом, как та проходит через холл факультета, загроможденный досками с объявлениями и расписаниями, столами и стульями, мусорными баками, горшками с чахлыми комнатными растениями. Жозефина обернулась и махнула ей рукой, как бы отпуская ее. Ширли отступила, сфотографировала стеклянный фасад. Потом вернулась, проскользнула в холл, поискала глазами Жозефину, но не увидела. Что она затеяла? К чему такая таинственность? У нее любовное свидание? Она не хочет никому о нем рассказывать?

Крадучись, Ширли прошла через холл и вдруг резко остановилась.

В дальнем углу она увидела Жозефину, сидящую на корточках над каким-то растением в горшке. Дохлый кустик с пожухлыми листьями. Жозефина достала из сумки ложку и прорыла канавку вокруг ствола, что-то при этом тихо приговаривая. Ширли не слышала, что она говорит, видела только, как двигаются ее губы. Жозефина осторожно сорвала несколько сухих листиков, раздвинула остальные, еще живые, протерла их платочком, поправила палку, поддерживающую ствол, проверила, крепко ли они связаны, и непрерывно при этом говорила. Так возмущалась бы хозяйка по поводу небрежного обращения с ее растением. Потом она достала из кармана плаща бутылку, медленно вылила ее в горшок, стараясь, чтобы почва основательно пропиталась, подождала, пока лопнут последние пузыри и земля сыто вздохнет.

Жозефина выпрямилась и почесала поясницу. Ширли решила, что та собралась уходить, и спряталась за бетонной колонной. Но Жозефина все сидела на корточках. Поскребла горшок. Встала. Пробормотала что-то неразборчивое. Опять присела. Пощупала пальцем землю, достаточно ли влажная. Чуть передвинула горшок, чтобы растению досталось хоть немного тускло-серого декабрьского света. Радостно и удовлетворенно поглядела на дело своих рук. На ее губах играла улыбка сестры милосердия. Улыбка человека, который только что принес кому-то пользу.

Ширли навела объектив на лицо подруги. Сделала несколько снимков этой невнятной, расплывчатой улыбки, дарящей свет, озаряющей лицо кротким достоинством первосвященника. Убрала аппарат, тихо перебежала холл и встала как ни в чем не бывало на улице.

Когда Жозефина вышла, в руках у нее ничего не было, шишки под пальто тоже.

— Что, не нашла папку?

— Нет…

— А бутылку по дороге потеряла?

— О! — воскликнула Жозефина, став пунцовой, как бегония, и захлопала по карманам, словно в поисках бутылки.

— Я дико замерзла. Знаешь какое-нибудь место с горячим чаем и пирожными?

— Можно зайти в «Каретт», на Трокадеро. У них лучший горячий шоколад в мире, потрясающие пальмы… И маленькие белые лампочки, которые горят, словно свечки, таким радостным светом…

Они опять пересекли Марсово поле, прошли по Йенскому мосту, перешли через площадь Варшавы, прошли сквозь сады Трокадеро. Желтые ковры пожухлых, замерших от зимнего холода газонов истоптаны безжалостными подошвами вечно спешащих туристов. Картонные стаканчики, банки из-под колы, сигаретные окурки пестрели на гравии аллей, забытый свитер сиротливо свисал с края скамейки, вокруг носились дети, то гоняясь друг за другом с криками диких апачей, то хвастаясь рождественскими подарками родителей, ожидающих в обмен послушания. Крики эхом отдавались в пустом лесу, дети налетали друг на дружку, визжали, ругались как извозчики, строили зверские рожи, пугая друг друга.

Ширли то и дело останавливалась: ей нужно было сфотографировать кавказскую лещину, медвежий орех, тюльпанное дерево, вирджинскую магнолию, сибирский приземистый вяз, японскую софору, индийский конский каштан…

Жозефина смотрела на нее с открытым ртом:

— Откуда ты знаешь названия всех этих деревьев?

— Это отец… Когда я была маленькая, он водил меня по паркам и садам и учил, как называются деревья… Он рассказывал о гибридах, о скрещивании, об отростках и отводках, о вершках и корешках, о листве и хвое. Я это никогда не забуду. Когда Гэри научился ходить, я, в свой черед, потащила его по лондонским паркам. Я рассказала ему, как называются деревья, научила обнимать стволы и набираться сил. Открыла: когда на душе тяжело и смутно, вековые деревья выслушают тебя, утешат, нашепчут добрые советы и отгонят мрачные мысли… Потому он так любит гулять по паркам. Стал настоящим лесным человеком…

Они сидели за столиком в «Каретт», перед ними стояли горячий шоколад и тарелочки с разноцветными пирожными, вокруг росли пальмы и горели маленькие белые фонарики, льющие теплый радостный свет. Ширли положила фотоаппарат на стол, подперла лицо ладонью и молча наблюдала за худенькими угрюмыми официантками, которые сновали туда-сюда, записывая заказы. Жозефина захотела посмотреть фотографии, которые сделала Ширли, и они воспроизвели весь ход прогулки, комментируя каждый кадр, охая и ахая, пихая друг друга локтями при виде забавной детали.

— А это еще что? — спросила Жозефина, увидев на фото спину женщины, сидящей на корточках.

— Сейчас увидишь…

Ширли показала следующий снимок, еще один, еще…

Жозефина раскрыла рот и тут же покраснела.

— Это я…

— Это ты со мной в прятки играешь!

— Ну, я просто…

— Просто испугалась, что я сочту тебя клушей?

— Что-то вроде того…

— Это вполне в твоем духе, Жози! Проехать пол-Парижа, чтобы полить несчастный кустик!

— Просто, понимаешь, именно на это растение никто не обращает внимания. Его не помыли, когда мыли остальные, а поливают когда в голову взбредет, а иногда и вовсе не поливают. Особенно в каникулы… Каждый раз, когда хожу в университет, я подхожу к нему и поливаю…

— Знаешь, Жози, именно за это я и люблю тебя до жути!

— А я боялась, что ты примешь меня за умственно отсталую. А другие фотографии посмотрим? Которые делали Гэри с Гортензией? Думаешь, можно?

— Вообще-то, конечно, нехорошо, но я умираю от любопытства!

Перед ними замелькали фотографии, сделанные на улицах Парижа. Гортензия рисует на скамейке, Гортензия с недовольной физиономией, Гортензия изображает каратиста, роскошное белое фортепиано в витрине магазина, пирамида из шоколадок, крупным планом шоколад с фисташками и миндальной крошкой, лимонный крем между слоями орехового бисквита, шоколадный мусс, усеянный флорентийскими блестками, куча черных коробок, красных коробок, цесарка в желе, фасады зданий, детали фасадов зданий, балконы с коваными решетками, колоколенка, каменные фризы, еще фасады зданий и…

Веселый человек с кружкой пива в руке.

Ширли выронила фотоаппарат, как роняют слишком тяжелый камень.

Жозефина с удивлением посмотрела на нее.

— Что с тобой?

— Человек… тут… на фотографии…

Жозефина взяла аппарат и рассмотрела мужчину, который смеялся в пенные пивные усы. Высокий, гордый человек, рожденный, чтобы нравиться, человек, не ведающий страха, очертя голову бросающийся в жизнь. Потрясающий мужчина с мускулами землепашца и пальцами музыканта.

— Красавец какой, посмотри-ка!.. Вид у него такой… уверенный, свойский… Это приятель Гэри? Он кажется гораздо старше… А есть еще его фотографии?

Ширли молча нажала на кнопку. Они обнаружили еще фотографии того мужчины. Возле полок в супермаркете… Усов из пены у него уже не было, зато в руках была металлическая корзинка со всевозможными горшочками, коробочками, йогуртами, пакетами молока, упаковками яблок и груш. Гэри кривлялся, как клоун, корчил рожи, потрясая букетом из брокколи.

— Это друг Гэри? — вновь спросила Жозефина, удивленная переменой в Ширли: та молчала и лишь механически нажимала на кнопку.

— Еще хуже.

— Я не понимаю… Похоже, настал конец света.

— Жозефина, этот человек на фотографиях…

— Что?

— Это его преподаватель по фортепиано!

— Ну и что? Они вроде отлично ладят. Тебя это раздражает?

— Жозефина…

— Ширли, без субтитров мне, пожалуй, не понять…

— Это Оливер. Мой Оливер.

— Человек, которого ты встретила, когда ходила купаться?

— Да. Он самый.

— В которого ты влюблена?

— Это учитель по фортепиано! Тот, о котором Гэри мне все уши прожужжал, ни разу не называя его имени, всегда «он», всегда «его», в крайнем случае — с радостным смехом — «Маэстро»… А может, и называл, да я не расслышала, не хотела слышать, не придала значения. В Лондоне сотни преподавателей по фортепиано, почему Гэри попал именно к нему?

— Но у вас совершенно разные роли…

— Гэри немного говорил об этом, но я поняла, что этот человек очень важен для него. У него не было отца, Жози, ему нужен мужчина рядом…

Она произнесла это с болезненным удивлением той, что впервые обнаружила, что у нее только две руки. Что она не все может сделать сама. Что безбрежная река ее любви натолкнулась на жесткую холодную скалу, и волной ее отбросило на место, на место обычной матери.

— Первый раз в жизни у него есть друг-мужчина, не мальчик, мужчина, с которым они понимают друг друга, с которым можно поговорить, которому можно довериться, и к тому же этот мужчина преподает ему то, что он любит больше всего, — преподает музыку. Я ему много раз говорила: «Познакомь меня с ним», — он каждый раз отвечал: «Нет, это моя история, я не хочу, чтобы ты в нее вмешивалась». Это его владения, Жози, его частные владения. А я вторглась на его территорию!

— Но ты же не знала!..

— Но теперь-то знаю… И знаю к тому же, что не должна его больше видеть. Никогда!

Один за другим она пролистала снимки человека в красной шотландской аляске и выключила фотоаппарат, словно опустила на скорбное лицо черное покрывало безутешной вдовы.

— Это было так прекрасно, а теперь…

— Не говори так! Может, Гэри поймет!

— Нет. Гэри не в том возрасте, когда понимают… Он в возрасте нетерпеливом и жадном, ему нужно все или ничего. Делиться он не согласен. Оливер его друг, и он ни в коем случае не должен быть моим. Он не захочет делиться. Сейчас он строит свою независимость, создает свою жизнь. Я это чувствую и очень довольна. Мы слишком долго жили бок о бок. Похоже смеялись, похоже думали, подмигивали друг другу вместо слов… С Оливером он начал делать что-то свое. Ему это нужно как воздух, он этим дышит, и я не хочу, чтобы из-за меня он страдал от удушья. Я удаляюсь. И точка. Конец фильма.

Она оттолкнула тарелку с печеньями и тряхнула головой.

— Но, — слабым голосом спросила Жозефина, — тебе не кажется, что…

— Я сказала — конец, Жозефина, и хватит об этом!

И маленькие беленькие фонарики с абажурами цвета слоновой кости перестали казаться теплыми, ласковыми и дружелюбными, но сделались вдруг бледными и зловещими. Как искаженное болью лицо Ширли.

Зоэ изнемогала от любви. Она напевала, тискала Дю Геклена, трепала его за морду, за уши, приговаривая: «Ух, знаешь, как я тебя люблю! Как же я тебя люблю!» Оставив его в покое, носилась по квартире, смеялась, воздевала к небу руки, висла на шее у возлюбленного, спрашивая: «А тебе нравится агрессивно-синий или нежно-голубой?» Не дождавшись ответа, бежала в комнату, надевала серую маечку, торопливо урывала поцелуй, а вечером с таинственным видом душилась за ушком, словно прятала там некий таинственный талисман, обеспечивающий ей вечную любовь избранника. Гаэтан следовал за ней по пятам и пытался соответствовать. Но поскольку он не был привычен к такому бурному веселью, иногда его раскаты хохота затихали сами собой, оказавшись не к месту. Он сам слышал, что его смех звучит фальшиво, и внезапно замолкал, остро почувствовав себя смешным и неловким. Долго молчал, стремясь вернуть себе статус серьезности и ничем не замутненной респектабельности. Получалось как в цирковой антрепризе — грустный клоун и веселый клоун, и Жозефина наблюдала за радостным возбуждением дочки, моля небо, чтобы той не пришлось разочароваться. Столь бурное веселье настораживало и тревожило ее.

В тот вечер, когда Жозефина и Ширли вернулись из кафе «Каретт», Зоэ, раскинув руки, кружилась по квартире, останавливаясь перед зеркалом, чтобы поправить прядь волос, завернуть воротник, подтянуть джинсы, и вновь летала, напевая: «О, как прекрасна жизнь! Жизнь прекрасна, а я влюблена, так что только держись!» — а Гаэтан помалкивал, явно не владея ситуацией, и пытался принять солидный вид мужчины, который в ответе за это огромное счастье.

— Мы ходили в кино, а когда вернулись, встретили новых жильцов! — пропела Зоэ, плюхнувшись на край дивана. — Мсье и мадам Буассон и их сыновья — рот на замке, взгляд исподлобья, а в лифте с нами ехали два парня, которые возвращались с рождественского бала, разряженные, надушенные — надушенные так, что в лифте я чуть не задохнулась! Правда, Гаэтан, ведь правда? Скажи, что правда, не то мама мне не поверит…

— Это правда, — произнес Гаэтан. Ему по сценарию полагалось поддакивать.

— А пока вас ждали, мы приготовили еду!

— Вы сами стряпали?! — воскликнула Жозефина.

— Я положила баранью ногу на противень, обтерла чабрецом, розмарином, маслом и крупной солью, нашпиговала зубчиками чеснока, а на гарнир сварила зеленую фасоль и картошку. Тебе больше почти ничего делать не надо… И еще, мам, давай косточку отдадим Дю Геклену. С какой стати у всех новогодний праздник, а у него нет!

— А он-то где, старина Дуг? — забеспокоилась Жозефина, удивившись, что пес не бросается к ней стремглав, как раньше.

— Он на кухне слушает джазовую волну, и ему, по-моему, очень нравится!

Жозефина открыла дверь на кухню.

Дю Геклен, лежа рядом с радиоприемником, слушал Му Favourite Things Джона Колтрейна. Уши его вздрагивали. Он никак не отреагировал на вторжение, даже не приподнял головы с вытянутых лап.

— Удивительно, как эта собака любит музыку! — сказала Жозефина, вновь прикрыв дверь.

— Это в порядке вещей, мам, ведь ее предыдущий владелец был композитором.

— А где Гортензия?

— В своей комнате… С Гэри. Она нашла свою идею для витрин, на седьмом небе от восторга, готова расцеловать весь мир. Попробуй этим воспользоваться…

— И что за идея?

— Она обещала нам сказать во время ужина… Давай я начну накрывать?

— Я смотрю, тебе на месте не сидится, солнышко мое!

— Да, потому что я хочу праздника, настоящего праздника, да, Гаэтан?

И Гаэтан снова кивнул.

В дверях Ширли все-таки решилась улыбнуться. «Начнешь улыбаться, а там и развеселишься, — убеждала она себя, — а то ведь совсем измучилась». Не думать больше о красной шотландской аляске, не называть его больше по имени, не чувствовать его теплую руку на своей, его взгляд на ее губах… Его губы, вот они, приближаются, уже касаются ее губ, захватывают их, его губы, которые она покусывает перед глубоким поцелуем. Это счастье теперь под запретом. Теперь остается только вспоминать, чего отныне не следует делать. Не следует чувствовать, как замирает и падает в свободном полете сердце, не поджидать час свидания, подгоняя секундную стрелку, не высматривать издали его велосипед, не обмирать при виде ездока, не представлять себе его руку на своем плече, не вспоминать, как твоя рука поднимается по его спине к голове, ерошит густые волосы, как пальцы раздвигают тяжелые пряди…

Никогда больше…

— Помочь тебе? — спросила Ширли у Зоэ.

— Как хочешь… Возьмем тарелки с перламутровой каемкой и приборы с перламутровыми ручками?

Она кружилась вокруг стола, отправляя воздушные поцелуи Гаэтану, который сидел с постной миной, и порхала от одного стула к другому, там поставит стакан для воды, там бокал для вина, там фужер для шампанского.

— Мы будем пить шампанское, а иначе весь праздник насмарку!

Ширли тряхнула головой, отгоняя рой смертоносных пчел, звенящий в ее ушах. Забыть, забыть, сохранить лицо перед Гэри. Подвинуться, дав ему место. Все место целиком.

— Море шампанского, — ответила она Зоэ веселым голосом, но какая-то в нем прозвучала скрытая тоска.

Гаэтан поднял голову, насторожившись. Он уловил эту фальшивую ноту, его она тоже не раз выдавала, и в глазах его застыл один-единственный вопрос: «И вы тоже?»

Ширли внимательно посмотрела на него: маленький жених вынужден изображать взрослого. Он сидит здесь, в гостиной, в квартире этажом выше той, где они жили с отцом. Она прочла в его глазах, что он не может не думать об этом, не ловить снизу звук чужих шагов. Он помнит расположение комнат, может там ориентироваться с закрытыми глазами. Он знает, где стояла его кровать, где он так часто засыпал, проклиная отца. Отца, которого больше нет и которого так порой не хватает…

Даже если отец — преступник, недостойный человек, даже тогда его может не хватать ребенку. Потому-то парень смеется невпопад и улыбается не к месту. Потерялся между ролями блудного сына и счастливого возлюбленного и болтается туда-сюда. Не знает, как удержаться на месте. И хочется ему сбросить весь этот груз горя, но он еще не настолько силен, чтобы освободиться от него одним движением плеч. Вот он и бродит по гостиной с неуверенным видом и грустным взглядом, взглядом, устремленным в себя, не замечающим никого вокруг.

Она все это мигом поняла и стала наблюдать за Гаэтаном. Тот сидел на диване прямо, словно аршин проглотил.

Она почувствовала родственную душу. Она, отважная женщина, которая всегда умела защищаться, умела отразить натиск врага — но укол в сердце оказался способен сделать из нее тряпку.

Она положила ножи и вилки с перламутровыми ручками на край белой скатерти, присела рядом с Гаэтаном и, пользуясь тем, что Зоэ и Жозефина на кухне доставали из духовки ногу, благоухающую душистыми травами, взяла мальчика за руку и сказала: «Я понимаю, понимаю, что происходит в твоей голове… — Он недоверчиво посмотрел на нее, она положила руку ему на лоб, смахнула прядь волос, тихонько добавила: — Ты поплачь, знаешь, это помогает…» Он тряхнул головой с видом «парни не плачут! Тем более влюбленный парень… Но все равно спасибо вам, спасибо, что ко мне подошли…» И так они сидели несколько секунд, горе рядом с горем, голова к голове, руки Ширли обвивали тонкое тело паренька, обязанного изображать мужчину, и оба поддерживали друг друга, обменивались общей болью.

Когда они опомнились, на губах обоих плавало подобие улыбки. Гаэтан пробормотал: «Спасибо, теперь гораздо лучше…» Ширли взъерошила ему волосы и сказала: «Спасибо тебе тоже». Он с удивлением посмотрел на нее, и она добавила: «Разделить с кем-то — уже неплохо». Он не очень понял, о чем она, что разделить? Он угадал, что она доверила ему секрет, и этот секрет обогатил его, выделил из общей массы, даровал ему самоуважение: она была с ним откровенна, она ему доверяет, и даже если он не слишком понял, в чем дело, это не так важно. Он больше не одинок, и благодаря этой мысли развязался узел, который стягивал ему горло с тех пор, как он вернулся в этот дом, как вновь увидел этот холл и эти лестницы, этот лифт и эти большие зеркала при входе, и он снова улыбнулся. Его губы больше не дрожали. Он улыбался искренне, открыто и уверенно. Он встряхнулся, немного стесняясь этого момента неожиданной близости: «А на стол уже все накрыли?» Поднялся, чтобы вновь занять свое место влюбленного кавалера, и она тоже вскочила, разразившись внезапно горьким смехом, переходящим в плач по человеку с пивными пенными усами.

Зато оба знали, что отныне они друзья.

Гортензия бросилась к столу, плюхнула локти на скатерть так, что задрожали стаканы и тарелки.

— Готово дело! Конец близок. Я голодна как волк.

Жозефина, которая нарезала ногу, застыла с ножом в руке и спросила:

— А можно узнать, что и как?

— Ну вот… — оживилась Гортензия, протягивая тарелку, она метила на большой красный кусок мяса. — Название моего шоу на две витрины: Rehab the detail… «Реабилитация детали». По-английски это лучше звучит. А так сразу на ум приходит клиника для наркозависимых…

Она утащила несколько маленьких жареных картошек, горсть фасоли, добавила соус, облизнулась, сладострастно взглянув на дымящееся блюдо, и продолжила:

— Я обошла все здания эпохи барона Османа, похожие здания. Гэри — свидетель…

Гэри вздохнул. Он играл с телефонами: взял свой телефон и телефон Гортензии и положил как две костяшки домино на скатерть.

— Ох, столько времени потеряли из-за этих проклятых зданий! Все каникулы псу под хвост!

— Короче, я продолжаю: эти фасады изначально одинаковые и при этом разные… Почему? Потому что каждый фасад архитектор отметил особыми деталями, незначительными на первый взгляд деталями, которые дают свой неповторимый стиль всему ансамблю… То же с модой. Одежда не имеет значения. Одежда — мрачная, хмурая, невыразительная штука, которая ничего не значит без детали. Деталь облагораживает ее, поддерживает, возвышает. Поняли, пингвины?

Они слушали ее завороженно. Она умудрялась соединить нежную женственность парижанки с острым глазом бородатого художника, набрасывающего эскизы углем у себя в мастерской.

— Продолжаю… Первая витрина, в углу, слева: дама, одетая по всем правилам, в красивом пальто — в черном, понятное дело, пальто, в ботинках на небольшом каблучке — ботиночки тоже черные, с хорошей сумкой — ярко-синей, в дорогих колготках — черных, в ярко-синей юбке, виднеющейся из-под пальто, волосы распущены, бледное лицо. Она красива, хорошо одета, о'кей. Но ее нет. Это фасад здания. Все четко, симметрично, скучно, однообразно, мрачно… Ее не видно.

Она выстраивала в воздухе идеи, как режиссер, при этом не забывая набивать рот бараниной и жареной картошечкой.

— Вокруг этой условной и невыразительной женщины, которая как бы парит в воздухе, я расположу аксессуары, которые будут плавать, как детали мобиля Колдера[35]. Вы следите за моей мыслью, пингвины? В глубине будет на огромном экране проигрываться клип Эми Уайнхаус, которая голосит свою Rehab. Скромная женщина всегда скромна. Ничто не движется, кроме аксессуаров, божественной детали. Даже ее прекрасные волосы не развеваются… И тут мы переходим ко второй части витрины, справа. И тут — крибле-крабле-бумс! Скромница преображается в убийственно модную женщину. Перед нами fashion killer. Волосы стянуты сзади, на бледном лице выделяется ярко-алый рот, на ней большой шарф, такая огромная штука вокруг шеи — чем больше навернуто на шее, тем стройнее кажется девушка… Бежевый ремень, тонкий, длинный-предлинный, в несколько рядов опоясывает пальто, и оно уже больше не пальто, а какая-то женственная неопределимая штука… Сумка? Она не носит ее как аксессуар, ни на руке (чересчур по-дамски), ни на плече, ни по-почтальонски (как герлскауты, боже упаси!), она держит ее в руке! И тут же она обретает существование. Она красива, она невообразима, необъяснима… Юбка на два сантиметра вылезает из-под пальто, таким образом возникает новый слой, и тут-то появляется убийственная, бессмертная деталь: коротенькие флюоресцентные носочки, надетые на черные колготки, фиолетовые носочки, прославляющие цвет, весну, солнце, пробуждение природы! Женщина больше не скромница, фасад уже не просто фасад, они преображены деталями… Это только начало, я еще найду массу других идей, можете мне поверить!

Она проглотила еще один кусочек баранины, протянула бокал, чтобы ей налили вина, и продолжала свою речь:

— И нечто подобное я сделаю с другой витриной, с той разницей, что люди уже поняли принцип и объяснять больше не надо. Я расположу по витрине манекены, одетые так, чтобы деталь меняла весь облик. Девочка в джинсах, маечке и черной куртке… с той разницей, что я сделаю дырку на джинсах, дырку на майке, у куртки будут засучены рукава и поднят воротник, на отвороте куртки будет большая английская булавка с подвешенными брелками, на голове пышным узлом повязан платок, коротенькие перчатки открывают запястья, на шее намотан огромный индийский шарф… В общем, я их задавлю деталью! А другая девушка в мужском пальто, которое ей велико, мужской жилетке, длинной рубашке, мужских брюках, с золотой цепочкой вокруг пояса и меховым боа вокруг шеи, из искусственного меха, конечно, а то разгромят мою витрину… Я оперирую деталью… Я играю концепцией, навязываю уличную моду, мое изобретение пахнет асфальтом и лавкой зеленщика. Я сочиняю, перетасовываю, переставляю, я уважаю кризис и включаю воображение… я гениальный изобретатель, я сыплю идеями, обезоруживающими мелочами… Все будут останавливаться, делать пометки в блокноте и искать со мной встречи!

Они смотрели на нее разинув рты. Не уверенные, что все поняли, — кроме Зоэ, которая пришла в бешеный восторг:

— Как же круто иметь такую гениальную сестру!

— Ну спасибо, спасибо… Я на месте не могу сидеть, мне хочется орать, плясать, всех вас расцеловать! И я запрещаю вам думать то, что вы подумали в эту минуту! Прежде всего ты, мама, королева тараканов в голове!

Жозефина опустила нос в тарелку и принялась старательно нарезать баранину.

— А вдруг моя дочь не выиграет конкурс? Ты об этом думаешь, а?

— Да нет же, милая! — запротестовала Жозефина, которая в этот момент действительно думала об этом.

— Да-да, я прямо услышала, как ты сомневаешься! И я тебе категорически заявляю: я выиграю… У меня не появилась бы эта идея, если бы я не должна была выиграть. Ясно, нет?

— Ну вообще-то…

— А! Вот видишь! Я права. Вечно ты чего-то боишься, представляешь себе худшее, прячешься от воображаемых неприятностей, а я — никогда! Результат: никогда или почти никогда ничего плохого не случается и я наверху! Рим у моих ног, римляне подбирают полы тог, чтобы ко мне приблизиться. Кстати, вы в курсе, что Младшенький знает латынь?

Они пробормотали, что нет, понятия не имели. Она заключила:

— Вот так-то. Болтает на латыни, и вообще, могу сказать, этот малыш — вовсе не неуклюжий рыжий альбинос, а нечто иное… Парнишка очень интересный, надо встречаться с ним почаще, и он не устанет нас удивлять!

Потом повернулась к Гэри и бросила как бы между прочим:

— А сегодня вечером, Гэри, что мы будет делать сегодня вечером? Не торчать же дома… Может, встретимся с Питером и Рупертом, они вроде в Париже. Отпразднуем, потанцуем, будем пить «Джонни»-гуляку[36] и курить сигареты, от которых кружится голова. Потому что я в таком настроении, мне не усидеть на месте. Давай в полночь расцелуем весь народец и отправимся праздновать!

— Я бы хотела спуститься с Гаэтаном в подвал, мам. Возьмем свечку, бокал шампанского и пойдем целоваться туда, где все началось… — объявила Зоэ с видом инокини, собирающейся в путешествие по святым местам.

— Гэри! Ты слушаешь меня? — всполошилась Гортензия.

Гэри не слушал. Он быстренько писал эсэмэску, спрятав руку с телефоном под стол.

— Гэри! Что ты там делаешь? — возмутилась Гортензия. — Бьюсь об заклад, ты даже не слушал про мою гениальную идею.

«Она говорит с моим сыном так, будто он — ее собственность, — Ширли не могла удержаться от этой мысли. — Восстань, сынок, возмутись, скажи ей, что получил эсэмэску от Шарлотты Брэдсберри, что она в Париже и ты бежишь к ней на встречу».

Гэри поднял голову и улыбнулся. Может, правда Шарлотта, понадеялась Ширли. «Не нравится мне, когда так собственнически относятся к моему сыну. — И тут же обозвала себя матерью-наседкой. — Но ведь у меня только он и остался!» — попыталась она оправдаться. Она полузакрыла свои большие измученные глаза женщины, которая вынуждена прежде времени сойти со сцены, женщины, теряющей любовь, которую ждала со всей страстью изголодавшейся самки. «Не буду больше изголодавшейся самкой, — подумала она, хлеща себя жестокими словами, чтобы вновь обрести утраченное достоинство. — Ты все подмечай, но не злись по пустякам и дай этим двоим любить друг друга так, как им хочется, не твое это дело». Она почувствовала, как отчаяние растет и крепнет в ней, и стала нашаривать пальцами край скатерти, чтобы мять его и комкать и так успокоиться.

— Это Маэстро, он поздравляет меня с Новым годом! — сказал Гэри, закрывая телефон. — Пожелал счастья в новом году. Сказал, что счастлив, полон планов и ждет одну женщину, которая уехала на каникулы в Париж. Мне кажется, он влюблен…

В час ночи, поцеловав ветку омелы, Ширли, девочек, Гаэтана и Гэри, постелив в гостиной красивую белую скатерть, сложив все приборы с перламутровыми ручками, вымыв тарелки и потушив свечи, проводив свою страдающую подругу, которая надеялась забыться сном, Жозефина вышла на балкон, чтобы произнести свои пожелания серебряному растущему месяцу.

Первое января. Первый день нового года. А где ее застанет последний день грядущего декабря? В Лондоне или Париже, одну или с кем-то? С Филиппом или без Филиппа, который не позвонил и тоже, возможно, смотрит сейчас на месяц со своего английского балкона.

В момент, когда вытягивала перину на балкон, она услышала тихий женский смех, и мужской голос шептал: «Ядвига, Ядвига!» — а потом тишина, ни звука. Она представила прорезающий ночь поцелуй и увидела в этом знак. И тотчас побежала за телефоном, чтобы позвонить мужчине на английский балкон.

Затаив дыхание, набрала номер. Подождала несколько гудков. Стиснула зубы, попросила: «Возьми трубку». Потерла виски. Он вышел. На мгновение захотела повесить трубку. «А что я ему скажу? С Новым годом, я думаю о тебе, скучаю по тебе? Плоские, пустые слова, которые ничего не говорят о моем бешено бьющемся сердце и мокрых от страха руках. А если сейчас он пьет шампанское с друзьями или, что еще хуже, с разомлевшей красавицей, которая повернет к нему голову и, наморщив брови, спросит: «Это еще кто?» И тогда останется мне только тонкий лунный серпик, чтобы согреться». Она провела пальцем по холодной плитке балкона, потерла ее немного, словно чтобы согреть, чтобы стать смелее. Нарисовала круглую рожицу со стоящими дыбом волосами, большим носом и широкой глупой улыбкой. «Ну, значит, либо он не слышит, либо вообще выключил телефон. Когда он склонился ко мне в полумраке театра, его рот показался мне таким большим, и он взял мое лицо в руки, словно желая выучить его наизусть… Помню, шерсть его пиджака показалась мне мягкой и нежной. Помню, как его горячие ладони обхватили мою шею и я задрожала, забыла обо всем на свете… Это не просто безобидные дружеские знаки внимания. Он наверняка вспоминает обо мне, когда первая ночь года опускается на скверик напротив его квартиры. Он спрашивает себя: где я? Почему не звоню?

Подойди, Филипп, подойди. Или я сброшу вызов, и никогда уже у меня не хватит смелости позвонить. Не хватит смелости подумать о тебе, стыдливо не потупившись и горестно не вздохнув по упорхнувшему счастью. Опять стану благоразумной женщиной, смирившейся с тем, что радость миновала. Я знаю эту роль наизусть, неоднократно ее исполняла, но мне хотелось бы изменить текст в первую ночь нового года. Если не хватит смелости в эту благословенную ночь, я не осмелюсь уже никогда…»

Никогда! И едва она мысленно произнесла это ужасное слово, уничтожающее всякую надежду, как тут же захотела сбросить вызов — чтобы надежда еще оставалась.

Но с другой стороны Ла-Манша чья-то рука сняла трубку, прервав песню телефонного гудка. Жозефина едва собралась прошептать в трубку, что это она, как женский голос произнес:

— Да!

Женский голос.

Жозефина онемела.

Из трубки в ночь неслись вопросы. Женщина спрашивала: «Кто у телефона?» Она объясняла: «Я не слышу, здесь очень шумно!» Она уже сорвалась на крик: «Кто это, кто это, говорите же…»

«Никто», — чуть не сказала Жозефина. Это никто.

— Алло, алло! — сказала еще женщина с сильным лондонским акцентом, смягчающим слоги, приглушающим гласные.

— Дотти! Я нашел твои часы! Они в вашей комнате, на ночном столике у папы. Дотти! Пошли с нами на балкон. Там в парке салют!

Голос Александра.

Каждое слово убивало ее. Ваша комната, папин ночной столик, пошли с нами…

Дотти живет у него. Дотти с ним спит. Дотти проводит с ним сочельник. Он целует Дотти в первую ночь нового года. Его горячие ладони обхватывают ее шею, его губы спускаются к шее Дотти…

Боль охватила ее могучей волной, повлекла за собой, понесла, бросила и вновь подхватила. Несколько простых слов разрезали ее на кусочки. Каждодневных слов из повседневной жизни. Спальня, ночной столик, балкон. Ничего не значащие слова. Она стиснула грудь, успокаивая боль, сдерживая ее, словно заряд, готовый взорваться.

Подняла голову к небу и спросила: «Почему?»

Почему?

— Ну, теперь ты довольна? Нашла свои часы? — спросил Филипп, обернувшись к Дотти, вышедшей на балкон.

— Прекрасные часы. Ты мне подарил их в нашу первую ночь[37], — ответила Дотти, скользнув к нему поближе. — Мне холодно…

Он обнял ее так рассеянно, как придерживают дверь в кафе. Она это заметила, взгляд ее потух.

«Что сейчас делает Жозефина?» — подумал Филипп, глядя на красные и зеленые ракеты, разрывающиеся в черном небе гигантскими бархатными тысяченожками. Она не позвонила. Она бы позвонила, если бы была у себя с Ширли, Гэри и девочками. Значит, она не дома… В ресторане… С Джузеппе… Они поднимают бокалы и шепчут друг другу пожелания. Он в темно-синем блейзере и рубашке в бело-голубую полоску, на которой вышиты его инициалы, волосы у него каштановые, а глаза зеленые, как болотная вода, чуть кривая улыбка. Он всегда улыбается и жестикулирует, когда говорит. Он восклицает: «Ма-а-а!» — всплескивая руками в знак удивления или ярости. Он угощает ее шоколадом «Джандуйя», лучшим в Турине, потому что научил ее ценить вкус сладкого. И декламирует ей стихи Гвиницелли, поэта-трубадура двенадцатого века, которые так поразили Жозефину, что она переписала их и отправила Ирис по почте в Межев. Ирис прочла стихи вслух, встряхивая головой и повторяя: «Бедная моя сестричка, вот же дурочка! В ее возрасте переписывать стишки! Ну и кулема…»

Io voglio del ver la mia donna laudare,

Ed asembrarli la rosa e lo giglio

Più che Stella diana splende e pare,

E cio ch’e lassù bello a lei somiglio[38].

Филипп сунул потом открытку в карман пиджака. Ему эти стихи тоже показались прекрасными. Любовь так чудесно звучит по-итальянски. А потом он призадумался, почему они так ему понравились.

— Мне холодно, я схожу за свитером, — сказала Дотти, высвободившись.

Глаза ее блестели от слез.

— Тебе грустно? — спросил отца Александр.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Ты думаешь о маме… Она любила салют. Знаешь, иногда мне ее не хватает. Хочется сказать ей что-то, а ее нет.

Филипп не знал, что ответить. Потерял дар речи, проглотил язык, застигнутый врасплох. И смелости тоже недоставало. Говорить — значит называть вещи словами. «Если у меня вырвутся какие-то неловкие, неосторожные слова, Александр их запомнит. Но тем не менее я должен поговорить с ним…»

— Это тем более странно, поскольку мы не особенно много с ней разговаривали… — добавил Александр.

— Я знаю… Она была сдержанной, скрытной… Но она любила тебя. Она ложилась в твоей комнате, если ты долго не засыпал, баюкала тебя, а я из-за этого приходил в ярость!

— С тех пор как Бекка здесь, и еще Дотти, все стало гораздо лучше, — сказал Александр. — Было так грустно, только мы вдвоем…

— Да?

— Мне нравится жить как сейчас.

— Мне тоже…

Он говорил правду. Они провели вместе праздники. Каждый нашел в доме свое место. Бекка в бельевой, переделанной в комнату. Дотти и он — в его комнате. Присутствие Дотти было легким и необременительным: она ничего не требовала и дрожала от скрытого счастья, боясь слишком явно выказать его, чтобы не спугнуть. Анни болтала с Беккой, показывала ей открытки родной Бретани. «Брест. Это Брест, а вот это Кимпер, — повторяла она, — Кимпер». У Бекки не получалось произнести ни «Брест», ни «Кимпер», она мычала что-то невнятное, вечная английская овсянка во рту.

— Я доволен, папа.

— А я доволен, что ты доволен.

— Не хотелось бы, чтобы что-то менялось.

Бекка пошла спать в половине первого: «Как только у меня появился настоящий дом, я стала все время спать. Превратилась в настоящую маленькую старушку. Комфорт разнеживает. Я уже не та отважная нищенка из парка». Она говорила улыбаясь, но можно было догадаться, что она действительно так думает и ей это не слишком нравится.

— Я даже думаю, что никогда не был так счастлив… — вздохнул Александр.

Он посмотрел на отца. Широко улыбнулся. Как мужчина мужчине.

— Я счастлив, — произнес он вновь, глядя на финальный букет салюта, озаривший парк.

Зоэ и Гаэтан спустились в подвал. Со свечкой, спичками, шампанским на дне бутылки и двумя бокалами. Гаэтан чиркнул спичкой, и подвал озарился мерцающим неверным светом. Зоэ поджала под себя ноги и съежилась, ругая про себя холодный и твердый пол.

— Помнишь, как в первый раз… тут, в подвале, с Полем Мерсоном?

— Что-то Поля не видно…

— Должно быть, уехал в горы, на лыжах кататься…

Она запахнула ворот пальто и сунула подбородок в воротник. Воротник был довольно колючий.

— Через три дня ты уезжаешь, — прошептала она.

— Не думай об этом. Это совершенно ни к чему.

— Не могу удержаться…

— Тебе так нравится быть несчастной, страдать?

— А ты будешь страдать, а? — спросила она, подняв к нему обеспокоенный чуткий нос женщины, которая всегда настороже.

Она неуверенно чувствовала себя с этим новым человеком, который пытался казаться взрослым и владеть ситуацией. Она больше ни в чем не была уверена. Наверное, она такая — влюбленность. Ни в чем не быть уверенным, сомневаться, бояться, воображать себе самое худшее.

Он уткнулся носом в волосы Зоэ и ничего не ответил.

Зоэ вздохнула. «Любовь — это как американские горки, взлетаешь и падаешь, все меняется каждую секунду. Вдруг я уверена, что он любит меня, и готова плясать от радости, и так же вдруг уже не уверена и готова сесть на землю и умереть на месте».

— А зачем ты моешь голову каждый день? — спросил Гаэтан, двигая носом в волосах Зоэ.

— Потому что не люблю, когда по утрам они пахнут… пахнут сном…

— А мне вот нравится по утрам чувствовать сон в твоих волосах…

И тут тело Зоэ расслабилось, плечи опустились. Она прижалась к нему, как зверек, который прячется в тепле другого зверька, чтобы уснуть, и протянула ему бокал, чтобы он наполнил его шампанским.

Жозефина скользнула в кровать под бочок к Ширли. Та спала на спине, скрестив на груди руки. Жозефина подумала о лежащих статуях святых Средневековья, о тех замечательных мужчинах и женщинах, которых они представляли. Скульптуры, лежащие на слое камня или мрамора, защищали именем Господа провинцию, аббатство, замок, которые разоряли банды мародеров и воинственных соседей, от огня, от потоков расплавленной смолы, от бесчинств солдат, которые отрезали носы и груди и насиловали женщин. Мы — две женщины, разоренные мужчинами, две женщины, которые лежат бок о бок, сжав кулаки, в ледяной тишине замка или монастыря. Лежат, потому что мертвы. В Средние века спали сидя, вытянув ноги, обложившись подушками, поддерживающими тело под прямым углом. Горизонтальная позиция казалась опасной. Она означала смерть.

Дю Геклен толкнул дверь комнаты и свернулся у изголовья кровати. Жозефина улыбнулась в темноту. Он уловил ее улыбку, подошел, лизнул ей руку. Собака у ног лежащей статуи означала верность. «Дуг прав, я верная женщина, — подумала Жозефина и погладила Дю Геклена. — Я верная женщина, а он спит с другой».

Ночью Ширли проснулась и услышала, что Жозефина тихонько плачет.

— Почему ты плачешь? Нехорошо начинать год со слез…

— Это все Филипп… — всхлипнула Жозефина. — Я ему позвонила. Дотти подошла к телефону… В общем, она спит с ним. Она даже живет у него, в его комнате, и мне от этого так больно… Она не могла найти свои часы, а они были на ночном столике у Филиппа, и в этом не было ничего необычного…

— Ты с ним говорила?

— Нет… Я положила трубку. Я не могла говорить с ним… Я услышала, как Александр все это говорит, обращаясь к Дотти… Он кричал: я нашел твои часы, они у папы на ночном столике…

Ширли не была уверена, что уяснила все до конца. Лишь понимала, что Жозефине плохо и не стоит требовать от нее более подробных объяснений.

— Сегодня не наш день, а?

— Нет, вообще не наш, — подтвердила Жозефина, жуя кусочек простыни, чтобы сдержать рыдания. — Год начался из рук вон плохо…

— Но у нас целый год, чтобы все исправить!

— Я уже ничего не могу исправить. Закончу дни как Хильдегарда Бингенская. В монастыре…

— Ты себе льстишь, нет? Она же была вечной девственницей.

— Я отказываюсь от любви… И потом, я слишком стара! Мне уже скоро сорок пять…

— Через год!

— Моя жизнь закончена. Я прошла свой круг. — И она зарыдала пуще прежнего.

— О-ля-ля! Зачем ты все валишь в одну кучу, Жози?! О'кей, он проводит новогоднюю ночь с Дотти, но ты сама отчасти в этом виновата… Ты молчишь, не появляешься, не звонишь, торчишь здесь, во Франции, как столб…

— А как мне прикажешь действовать?! — вскричала Жозефина, выпрямившись в кровати. — Это муж моей сестры! Я ничего не могу с этим сделать!

— Но твоя сестра умерла!

— Да, ее больше нет, но я непрерывно о ней думаю…

— Подумай о чем-нибудь другом! Подумай о ее прахе и стань наконец живой, желанной, сексуальной!

— Я совсем не сексуальная, я некрасивая, старая и глупая…

— Этого-то я и боялась! Ты совершенно чокнутая… Вернись на землю, Жози, этот мужчина великолепен, и ты вот-вот его упустишь со своим трауром безутешной вдовы! Это ты его бросила, а не он!

— Как это я его бросила?! — остолбенела Жозефина.

— Вот так… Целуешься с ним как ненормальная, а потом не подаешь признаков жизни!

— Но ведь он тоже целовал меня как ненормальный и после этого мог бы позвонить!

— Да его достало посылать тебе цветы, письма и сладости, которых ты не замечаешь или выкидываешь в мусорное ведро! Поставь себя на его место! Всегда нужно поставить себя на место человека, если хочешь его понять…

— Ты можешь объяснишь мне, что происходит?

— Да все очень просто. Так просто, что ты даже об этом не подумала! Он был один на Новый год. Пригласил друзей и попросил Дотти помочь ему принимать гостей. Ты следишь за моей мыслью?

Жозефина кивнула.

— Дотти приехала с большим зонтиком, в теплых ботинках, теплом пальто, толстом свитере, напоминаю тебе, что в Лондоне на Новый год был снег, можешь посмотреть метеосводки, если не веришь, и тогда он сказал ей, что она может переодеться, платье, туфельки, губная помада, сережки, я уж не знаю, что там еще!

Она изобразила жест той, которая уж не знает, что там еще, воздев руку к потолку.

— Он предложил ей переодеться в его комнате… Она помогала ему накрывать на стол, стряпать, они смеялись и пили на кухне, они друзья, Жози, друзья… как мы с тобой, не более того! А потом она пошла принять душ, положила часы на ночной столик Филиппа, нарядилась, накрасилась и вернулась в гостиную к Филиппу, Александру и их друзьям, забыв в комнате часы… Вот что случилось, и ничего более… А ты устраиваешь из этого роман с продолжением, представляешь себе Дотти в прозрачной ночнушке в постели Филиппа, да еще с обручальным кольцом на пальце! Ты воображаешь себе их первую брачную ночь и рыдаешь в подушку!

Жозефина спрятала подбородок в простыню и внимательно слушала. Ширли права. Ширли в очередной раз права. Именно так все и происходило… Как хочется поверить в придуманную Ширли историю… Хорошая получилась история. Но она почему-то в нее не верит. Видно, подобная версия может успокоить таких, как Ширли, но только не ее, не Жозефину.

Она никогда не тянула на роль героини.

Когда влюблен, вечно придумываешь себе истории. Придумываешь соперников… или соперниц, кто как. Придумываешь интриги, сорванные украдкой поцелуи, авиакатастрофы, молчание в телефонной трубке, внезапно сломавшийся телефон… Придумываешь опоздания на поезд и потерявшиеся письма, ни минуты покоя. Как будто счастье противопоказано влюбленным… Как будто счастье существует только в книгах, детских сказках и на витринах магазинов. Но не на самом деле. Или оно бывает так мимолетно, что утекает между пальцами, и только удивляешься, отчего в руке ничего не осталось…

Свеча догорала, слабый огонек дрожал на тонком фитиле.

Скоро в подвале станет совсем темно. Зоэ боится. Она чувствует, как комок в животе надувается и надувается, и пытается сдуть его, надавив на живот руками.

Гаэтан замолк. Он тоже, наверное, чувствует опасность.

Первый день нового года. Они вдвоем в подвале. Через три дня он уедет. И они не увидятся еще до… еще до… до чего? Еще долго.

Это случится сегодня вечером.

Опасность…

Сейчас или чуть позже.

Это случится.

Они уже не могли решиться посмотреть друг другу в глаза.

Неоновая лампа в подвале загорелась, и они услышали звук шагов.

Они прочли один и тот же страх в глазах друг друга.

Услышали приближающиеся шаги, голоса людей, которые заблудились. Они искали паркинг, «кажется, это здесь, — утверждал один голос, — нет, здесь». Потом дверь хлопнула, неоновый свет мигнул и погас.

Гаэтан долил себе из бутылки последние капли. Зоэ подумала: «Для храбрости, он так же боится, как я». Она попыталась разглядеть его в темноте, темный неясный силуэт, от него исходила опасность. Ее сердце колотилось со скоростью сто семьдесят ударов в минуту. Хотелось встать и сказать: все, давай пойдем. Она ничего не понимала. В голове и животе у нее творилось нечто безумное. Словно пульсы бились во всем теле. Она не была уверена, что сможет устоять на ногах.

Он расстелил пальто Зоэ, снял с нее туфельки и колготки. Ему понадобилось время, чтобы разобраться с застежками лифчика, и Зоэ чуть не рассмеялась, но смех внезапно повис в воздухе. Она больше не знала, смеяться ей или дрожать от страха. Смеялась и дрожала одновременно. Дрожала как осиновый лист, и его рука на ее спине дрожала тоже. В подвале было холодно, но ее бросило в жар. Она тихо пробормотала: «Это в первый раз…» Он ответил: «Знаю, не волнуйся…» Голос больше не дрожал, Гаэтан вдруг показался ей высоким, взрослым, гораздо более взрослым, чем она, и она задумалась, приходилось ли ему когда-нибудь делать это. Но спросить не решилась. Ей захотелось прижаться к нему, довериться ему, страха уже не было. Он не причинит ей зла, теперь она это знала.

Он снял кроссовки, расстегнул штаны, стянул их, стоя на одной ноге, чуть не упал, она засмеялась.

Потом он лег на нее, и она сказала: «Поговори со мной таким голосом, который меня успокоит».

Он не понял, что она имеет в виду. Он повторил: «Я знаю, знаю, не бойся, я здесь…» — как будто в подвале была какая-то еще опасность, кроме него самого.

И тогда она почувствовала, как становится легкой-легкой.

И тогда все сразу стало легко. Или голова пошла кругом, или она потеряла голову. Они остались теперь только вдвоем, как ей показалось, они даже одни во всем городе. И сердце города перестало биться. И ночь сгустилась, чтобы укрыть их. «Я безумно люблю тебя, — сказал он тем голосом, который ее успокаивал. — Я не сделаю тебе плохо, Зоэ, я так люблю тебя, Зоэ». И это короткое имя, это Зоэ, шелестящее в ночи, когда она лежит обнаженная рядом с ним, ей страшно, она скрещивает руки на груди, это имя, которые все подряд произносят по много раз на дню, Зоэ, в лицее или дома, это короткое имя развернулось, стало уникальным, стало огромным, стало гигантским, оно охраняет ее, и она больше не боится. Земля перестала вращаться, мир затаил дыхание, и она тоже затаила дыхание, когда он вошел в нее тихо и нежно, не принуждая, не торопясь, и она открылась для него, она больше ни о чем не думала, ничего не слышала, только это было важно, любовь, которая в их телах, любовь, которая занимает все их тела целиком. Она — только для него, и он — только для нее, и они составляют полную карту мира с крыльями, круглую карту мира с корнями, и они путешествуют в пространстве. Все кружится, кружится… Все кружится, не останавливаясь, и она не знает, вернутся ли они назад.

А потом…

Они разомкнули объятия, он повернулся к ней, она к нему, и они ошеломленно уставились друг на друга. Он пропел строчку из песни Кабреля — «я до смерти люблю тебя, я люблю тебя до смерти» — и она поцеловала его медленно, как опытная женщина.

Она никогда уже не будет прежней. Она это сделала.

Они вернулись домой, в широкую кровать Зоэ.

Гаэтан по дороге сказал: «Давай не поедем на лифте» — и они пустились наперегонки по лестнице. Гаэтан побежал первым, и она закричала: «Ты жухаешь, это нечестно, ты не подождал меня на старте!» Она не была уверена, что сможет сейчас бежать с этим новым женским телом, этими новыми женскими ногами. И женской грудью. Кости ломило, она шла, расставив ноги. Ей казалось, она внезапно выросла и все это сразу заметят. Она прокрутила весь фильм в голове и подумала, что никогда больше не сможет мечтать о первом разе, представлять его, фантазировать. От этого стало грустно. Но не очень. Она не слишком горюет еще и потому, что фильм ей понравился. Очень понравился. Она спросила себя: «А Эмме так же повезло? И Гертруда уже это сделала. А Паулина?» Она помчалась вверх по лестнице. Он остановился, она бросилась к нему, он покружил ее, получилось как в балете, потом они целовались на каждом этаже. Им больше не страшно, больше не страшно. Они это сделали.

Зоэ заметила, что на ее губах блуждает идиотская улыбка. На его лице была такая же. Они оперлись, обессиленные, на косяк входной двери. Едва не теряя сознание, потянулись друг к другу, уперлись лбами, соприкоснулись губами…

— Никому не скажем, — сказал Гаэтан.

— Никому не скажем. Это наш с тобой секрет, — ответила Зоэ.

И ей захотелось растрезвонить его по всему свету.

Было десять утра, когда Гэри и Гортензия вышли из ночного клуба Show Case под мостом Александра III.

Они остановились подождать Питера и Руперта, которые заигрывали с молодой хорошенькой гардеробщицей. Они хотели забрать ее с собой, просили найти подружку, чтобы получилось две пары, а девушка молча улыбалась в ответ и вытирала пальчиком зеленые тени, расползшиеся по утомленным векам.

Гортензия и Гэри оперлись на каменную балюстраду над водами Сены. Они вздохнули в едином порыве — до чего же прекрасен Париж, и заговорщически толкнули друг друга локтями.

Бледное серо-желтое свечение отражалось в черных водах, создавая иллюзию зыби, и туман длинной белой простыней струился над рекой. Под мостом прошел пароход, пассажиры с мостика закричали: «С Новым годом!» — протягивая к ним бутылки и стаканы. Они вяло помахали в ответ.

— Девчонка никуда не пойдет, — сказал Гэри.

— А почему нет?

— У нее еще не закончилась ночная смена, она падает от усталости, до смерти хочет спать, переворошила сегодня кучу чужих пальто, выдала кучу номерков, и ее достали праздные гуляки, которые пытаются с ней заигрывать…

Она мечтает только об одном: упасть в свою теплую постельку и уснуть.

— Мсье — тонкий психолог, — улыбнулась Гортензия, погладив рукав Гэри.

— Мсье наблюдает за людьми. И еще мсье очень хочет вас поцеловать…

Она поколебалась мгновение, качнулась, закрыла глаза и наклонилась над балюстрадой, нависшей над выщербленным камнем набережной.

На губах Гортензии играла легкая улыбка, и улыбалась она явно себе самой.

— Хотел бы я знать, о чем ты думаешь, — сказал Гэри.

— Я думаю про свои витрины. Через двадцать четыре часа я буду знать…

— Достала ты меня!

К ним подошли Питер и Руперт. Гэри оказался прав — девушка мечтала только о теплой постельке.

— Ну что, голубки? Будем праздновать первый день нового года? — спросил Питер, протирая круглые очки концом длинного шерстяного шарфа, оставлявшего на всем клочья пуха.

— Ничего не будем праздновать! — сказал Гэри, резко отстраняясь от Гортензии. — Лично я пошел домой…

— Меня-то подожди! — закричала Гортензия вслед, но он уже стремительно удалялся из виду, воротник куртки поднят, руки оттягивают карманы.

— Что это с ним? — спросил Питер.

— Ему кажется, я недостаточно романтична…

— Если ему нужна романтичная девушка, он явно обратился не по адресу, — заметил Питер.

Руперт заржал. Он попивал шотландский виски прямо из горлышка бутылки, которую сунул в карман, выходя из клуба.

— Вчера вечером у Жана мы играли в покер в Интернете, и я выиграл стриптизершу, — похвастал Руперт.

— А вас кто приютил? — спросила Гортензия, отказавшись от мысли остановить Гэри.

— Дядюшка Жана.

— Кто такой этот Жан?

— Наш возможный новый сосед…

— Как это?

— Тебе еще не сказали? Нам пришлось начать поиски нового жильца…

— Могли бы и со мной посоветоваться…

— Мы не уверены, что сможем дальше оплачивать жилье, — объяснил Питер. — Сэм с минуты на минуту ожидает увольнения, он съезжает и возвращается к родителям. У него ни гроша за душой…

— Все сейчас разорены, — добавил Руперт. — Все сваливают, Сити пустеет, банкиры устраиваются в «Макдоналдс» продавать картошку фри, ужас просто! Ну вот мы и поехали в Париж. Нас Жан пригласил. К своему дяде.

— Я уехала всего на десять дней, и вы этим воспользовались, чтобы все переиначить…

— Мы еще не решили, но очевидно, что Жан — наш новый друг… — хором произнесли оба парня.

— Он француз?

— Да. Француз, и вполне достойный… На первый взгляд у него не слишком выигрышная внешность, тебе, может, сначала будет с ним неприятно…

— Хорошенькое начало, — зевнула Гортензия. — Мне уже скучно.

— Он учится в Лондонской школе экономики, изучает экономику и международные финансы, работает, чтобы оплатить себе сэндвич и крышу над головой, соблазнить его тебе вряд ли захочется… так как у него акне, а мы знаем, как тебе нравятся чистые лбы и розовые щеки чистеньких, здоровеньких, аппетитных мальчиков!

— Мне придется делить ванну с этим прыщавым…

— Мы еще не решили, но он нам нравится, это точно… — сказал Питер.

Она поворчала для проформы. Она ведь знала, что жизнь этих парней с каждым днем становится все труднее: те, кто работает, молятся о том, чтобы сохранить место, другие зависят от родителей, которые, в свою очередь, молятся о том, чтобы сохранить место.

А кроме того, она была бы в ярости, если бы они выбрали девчонку.

Она не любила девчонок. Ненавидела ужины с подружками, кудахтанье, охи и ахи, откровенные разговоры, совместный шопинг, улыбки, скрывающие зависть. С девчонками всегда нужно осторожничать, продвигаться крадучись, учитывать их слабости, щадить чувства.

А она предпочитала идти прямо к цели. Быстрее получается, когда идешь прямо к цели. И к тому же ей абсолютно нечего сказать людям.

— Либо так, либо они хотели поднять нам всем троим плату с учетом цен, которые растут на глазах…

— Прямо до такой степени? — скептически поинтересовалась Гортензия.

— Все подорожало, к «Теско» уже не подступиться! Черносмородиновая «Рибена»? Не подступиться! Чипсы «Уокерс» с уксусом — не подступиться! Темный шоколад «Кэдбери»? Не подступиться! Хрустящие крекеры «Каррс»? Не подступиться! Отвратные свиные сардельки, которые мы обожаем, — а не подступиться! Вустерский соус? Держи карман шире! И билеты на метро опять подорожали!

— Так что времена нынче тяжелые, дорогая Гортензия…

— Да плевать мне на это! — заявила Гортензия. — Мне хочется мои витрины! И даже если мне придется спать на тротуаре, я буду просыпаться среди ночи и работать, работать, потому что я хочу, чтобы они стали моим триумфом…

— Но ведь мы не сомневаемся в этом, ни на секунду не сомневается!

И тут же прощаются, раскланиваются, расшаркиваются — и уходят, ссорясь из-за бутылки виски.

Бредут через мост, в сторону квартиры дядюшки парня по имени Жан. «Улица Лекурб, улица Лекурб, нам направо или налево?..»

— Это где-то во Франции! — орут они, кружа по улицам.

Гортензия возвращается пешком. Ей необходимо поразмыслить на ходу, гвоздя каблучками мостовые города. Париж устало потягивается после праздничной ночи… На скамейках, на помойках, возле светофоров полно пустых бутылок из-под шампанского и пивных банок. Париж, город прекрасный и сонный, город томный и ленивый, город любви. «Унеслась моя любовь. Исчезла в тумане серого утра, ушла, яростно сжимая кулаки в карманах куртки… Полоса тумана уцепилась за серые парижские крыши. Унеслась моя любовь, унеслась моя любо-о-овь», — напевала она, прыгая через водосточные желобы, покрытые тонким прозрачным ледком.

Гэри спал посреди кровати. Одетый.

Она положила мобильник ему под подушку.

Если вдруг мисс Фарланд позвонит раньше назначенного срока…

Если вдруг…

Легла рядом.

Уснуть не получалось. Завтра она уезжает. Будущие двадцать четыре часа пройдут как краткий сон, который она должна наполнить радостью и добротой. Помириться с ним. Вернуть волнующее веселье поцелуя перед Гайд-парком, напротив остроконечных вершин Гайд-парка. Когда-нибудь они будут целоваться в Центральном парке, и белки прискачут есть у них из рук. Они сговорчивые, эти белки. Подманить их ничего не стоит. Да и что такое, в конце концов, белки? Крысы с хорошей репутацией. Ничего более. Отнимите у нее плюмаж хвоста — и останется пушистая крыска. Мерзкая пушистая крыска на двух ногах. Гортензия захихикала сама с собой, почесывая нос. Одному мы с умилением улыбаемся, другое заставляет нас брезгливо морщиться. А чего вы хотели, все зависит от внешности. От того, как себя подать. Деталь, всего лишь деталь, — и крыса становится белкой. Прохожие бросают ей орешки, а дети просят завести такую дома.

Ей захотелось разбудить Гэри и объяснить ему разницу между белкой и крысой.

«А ты знаешь, почему дельфины водятся только в соленой воде?

Потому что от перца они чихают».

Уснуть не удавалось.

Вдруг захотелось отметить Новый год каким-нибудь сильным, ярким переживанием.

Она провела пальцем по лицу Гэри. Он так красив во сне: черные ресницы бросают тень на щеки, рот полуоткрыт, губы припухли от сна, на щеке след от подушки, он слегка похрапывает, как мужчина, который поздно лег, его щетина уколола палец Гортензии, она остановилась…

Остановилась…

Сегодня они будут целоваться.

Сегодня они проведут вместе ночь. Их первую ночь. Она сумеет заставить его простить себя.

Он не устоит.

— Дорогой мой Шаваль, я назначила вам свидание в этом кафе в первый день нового года не просто так, это имеет высокое символическое значение…

Шаваль выпрямил спину. Он сидел чуть криво на стуле, пряча под столом пальцы с обгрызенными ногтями. Чтобы произвести на Анриетту хорошее впечатление, он надел пиджак, галстук, намазал гелем волосы цвета воронова крыла, подправил бакенбарды и заказал бутылочку воды «Виттель».

— Вы наверняка в курсе, что мсье Гробз и я — мы расстались, развелись…

Шаваль кивнул с боязливым видом — как собака, которая подкарауливает неожиданное движение жестокого хозяина и потому ведет себя очень и очень смирно.

— Мы развелись, но я оставила за собой право носить его имя… Я зовусь Гробз, как и он. Анриетта Гробз. Вы следите за моей мыслью? Марсель Гробз, Анриетта Гробз… Марсель, Анриетта… — Она говорила с ним как с умственно отсталым ребенком. Настаивала, подчеркивала. Он подумал, что она напоминает его учительницу начальных классов. — Я подписываю письма буквой А… Которая вполне может сойти за М… А, М, А, М…

А Шаваль вдруг вспомнил набеги Гортензии на «Эйч энд Эм».

Она заходила в магазин, изящной маленькой жадной ручкой проводила по стопкам туник, топиков, шарфов, джинсов, пальто, трещала вешалками, тр-тр-р-р-р, доставала, укладывала, доставала, укладывала, забегала в кабину, мерила, махала рукой продавщице, чтобы попросить другой размер, другой цвет, другую модель, выскакивала, щеки горят, прядь волос растрепалась, и наконец выставляла свои трофеи перед кассой. Шаваль доставал карточку, оплачивал. Нес пакеты до машины. Гортензии достаточно было высказать малейшее пожелание, он тут же был наготове. Взамен ему нужно было лишь приласкать ее тело, такое желанное, или, если ее охватывал порыв благородства, воспользоваться восхитительным узким проходом к блаженству.

— «Эйч энд Эм…» — мечтательно повторил он, ковыряя под столом заусенцы.

— Шаваль! — прогремела пожилая дама, стукнув по стакану длинной ложечкой, которой она размешивала сахар в лимонном соке. — Вы где там, а?

— Я с вами, мадам, я с вами…

— Не лгите! Ненавижу лесть! Вы думали о ней, ведь правда?

— Нет, я пытался понять про А и про М.

— Но это же ясно как день, милый мой дружок!

Она недобро взглянула на человека, сидящего напротив. Тощий, как скелет. На нем были черные джинсы, пиджак, явно только что из химчистки, поношенные ботинки, и его лицо, его профиль, тонкий, как лезвие кинжала, казался почти прозрачным, до такой степени он был безжизненным. Вышла вся жизнь. Бледный обезличенный статист. Что ей делать с таким невыразительным партнером? Прогнав черные мысли, она настойчиво продолжала свою мысль:

— Если вы подпишете письмо буквой А или буквой М, можно же перепутать. Я таким образом могу вполне правдоподобно отдавать команды от имени Марселя Гробза с печатью Марселя Гробза, за его счет, а потом все это развернуть и заставить вложиться в предприятие, товары которого будут проданы… по дешевке через не слишком солидных распространителей, которые увидят в этом прибыльную сделку и набросятся на такую возможность. И тут-то вступаете в игру вы… Вы устанавливаете связь между этими цепочками и мной. Вы знаете покупателей, знаете цены, знаете прибыли, знаете количество, которое следует заказывать, вы займетесь коммерческой стороной, а я займусь организацией и администрированием…

— Но это же бесчестно, мадам Гробз! — воскликнул Шаваль, который в мгновение ока рассчитал масштаб аферы.

— Ничего не бесчестно, я просто получаю назад мое добро! Меня обобрали, Шаваль. Ограбили… Я должна была получить половину, а я ничего не получила. Ни-че-го. — Она звучно щелкнула ногтем о передние зубы, чтобы продемонстрировать масштаб грабежа. — Может, вы скажете, что это честно?

— Послушайте… То, что произошло между вашим мужем и вами, меня не касается. Я не имею никакого отношения к этой истории. Я чуть не попал в тюрьму за то, что пытался играть с подписями и мутить с финансами… Судьба оказалась ко мне благосклонна. Но если меня сцапают во второй раз, я залечу за решетку, и на этот раз уже надолго…

— Даже если вы с этого поимеете кругленький счет в банке? Уж я-то вас отблагодарю! Я возьму на себя все расходы, все финансовые риски, я буду подписывать заказы, ваше имя не будет фигурировать ни в одной расходной книге, ни в одном почтовом отправлении, нигде. Вы просто будете служить мне фасадом. Не такая плохая цена за то, чтобы побыть прикрытием!

— Но, мадам, это такой тесный мирок, все тут же станет известным! Нас сразу раскусят, как простачков!

Анриетта заметила, что он выдал себя. Он сказал: нас раскусят. Значит, заключила она, он не против идеи преступного заговора. Ему просто не хочется сидеть в тюрьме. Это доказывает, что у него в голове винтики еще кое-как вращаются. Он не так деградировал, как могло показаться. В нем проснулся аппетит к жизни.

Она на мгновение задумалась. Он не то чтобы не прав. Мир производителей товаров для дома действительно ограничен, их сразу заметят. Если оперировать малыми количествами. А кто говорит «малые количества», тот говорит «малые прибыли». Об этом и речи быть не может. Значит, нужно найти другой способ завалить папашу Гробза. Она нахмурила брови, помешивая чай в стакане.

— У вас есть другие идеи? — спросила она, не сводя глаз со стакана.

— Нет, — дрожа, ответил Шаваль, который не оправился еще от мысли о тюрьме. — По правде сказать, незадолго до встречи с вами я уже подвел жирную черту под идеей испытать судьбу… Разве что в лото, не более.

— Пф-ф-ф… — фыркнула Анриетта, пожав плечами. — Это занятие для ничтожеств. Кстати, часто они и выигрывают, а почтенные и образованные люди никогда!

— Потому что должна быть справедливость. Лото утешает страдальцев.

— Лотошная мораль! — скривилась Анриетта. — Вот абсурд! Что вы несете, Шаваль?! Вы ищете оправданий собственной лени!

— Это все, что мне осталось… — опять принялся извиняться Шаваль, сутуля плечи.

— Да, в вас и правда мало честолюбия, мало запала! Я думала, вы похитрее… Возлагала на вас огромные надежды. Вы прежде были предприимчивей и коварней…

— Я же говорил вам, она выжала меня как лимон, разбила мою жизнь…

— Да прекратите говорить о себе в прошедшем времени! Проявитесь наконец как сильный, могучий, богатый человек… Вы не урод, у вас порой появляется интересный блеск в глазах, вы забавный. У вас есть шанс вернуть ее. Если не по любви, так по расчету, и между тем и другим грань нечеткая, а результат одинаков!

Он поднял к ней взгляд, исполненный смутной надежды, надежды, которую он давно перевел в реестр утерянных вещей.

— Думаете, если я стану очень богат, она вновь ко мне вернется?

Он все-таки предпочитал страдать от ее выходок, чем прозябать без малейшей надежды еще пострадать.

— Ничего не могу сказать… Я уверена, что она оценит ситуацию. Богатый мужчина — в любом случае привлекательный мужчина. Само собой разумеется. Это просто, как дважды два. Это то, на чем держится мир.

Вспомним Клеопатру. Она любила только могучих мужчин, мужчин, которые предлагали ей земли и моря, мужчин, готовых за нее убить, да что я говорю, убить, — устроить массовую резню! Она не ломала себе голову по поводу всяких условностей! А Гортензия больше похожа на Клеопатру, чем на Изольду или Джульетту.

Он не осмелился спросить, о ком речь, но уловил сравнение с Клеопатрой. Однажды вечером он вместе с матерью смотрел этот фильм, попивая отвар тимьяна, потому что они оба были немного простужены. У Клеопатры были фиалковые глаза Элизабет Тейлор и большая трепещущая грудь. Он даже не знал, на что смотреть: на огромные фиалковые, властные, зовущие глаза или на млечные полушария, которые вздымались и опускались на экране. И тогда не удержался и на некоторое время скрылся в туалете.

— А что понадобится сделать, чтобы разбогатеть? — спросил он, выпрямившись, грандиозные груди Клеопатры словно приподняли его над землей.

— Найти некий ход, некую комбинацию для нас двоих, причем верный ход… Я не слишком-то щепетильна, знаете! Рвусь в бой…

— Если бы только я мог вновь ее обрести… Снова погрузить свой меч в эти влажные, горячие ножны…

— Шаваль! — завопила Анриетта, стукнув кулаком по столу. — Не желаю никогда больше слышать, как вы говорите такое о моей внучке! Понимаете меня? А не то я вас выдам полиции нравов. В конце концов, вы сами признались, что у вас были предосудительные отношения с девочкой неполных шестнадцати лет… Это прямиком приведет вас в тюрьму. А знаете, что в тюрьме делают с насильниками маленьких девочек?

Шаваль в ужасе уставился на нее, плечи его тряслись, но он этого не замечал.

— Ох, нет! Нет, мадам… Только не это…

— Значит, вы отыщете мне идею, блестящую идею, чтобы разорить папашу Гробза. Даю вам на это неделю. Ни днем больше! Через неделю мы встретимся в церкви Сент-Этьен, в маленькой часовне Девы Марии, каждый на своей скамеечке, и вы поведаете мне ваш план… А иначе тюрьма!

Шаваль дрожал уже всем телом. И ведь она на такое способна, проклятая старуха! Он прочел в ее лице решимость дикого зверя, который готов съесть своего детеныша, лишь бы не умереть с голоду.

— Да, мадам…

— А теперь валите! И шевелите мозгами! Они долго отдыхали под паром, пора уже их использовать! Алле-оп!

Он встал. Пробормотал: «До свидания, мадам», — и заскользил к выходу, словно беглый каторжник, желающий остаться незамеченным.

— Официант! Счет! — громко потребовала Анриетта, доставая кошелек, чтобы расплатиться.

У нее оставалась мелочь, украденная из церковного ящика. Замки болтались, их легко можно было открыть и так же легко закрыть. Все шито-крыто. Надо только прийти раньше, чем аббат. Скудный урожай, сказала она себе, подсчитывая монетки, прихожане стали скупы на подаяние. Или аббат ее засек и стал опорожнять ящик чаще. Бедный Иисус, бедная Дева Мария, бедный святой Этьен! Религиозный пыл уж не тот, как в былые времена, и вы несете расходы…

И она принялась бранить эпоху, которая не уважает ни одиноких женщин, ни пасторов, лишенных средств к существованию. И после этого они удивляются, что чистые невинные души решаются на преступление! Это ведь лишь для того, чтобы восстановить справедливость…

Вечером первого января в доме Кортесов все изо всех сил изображали веселье. Бурно жестикулировали, охали и ахали, пытаясь скрыть сердечные муки под маской радости и деланым смехом, но каждый при этом чувствовал пределы этого искусственного веселья.

Словно в больнице на костюмированном балу для выздоравливающих.

Жозефина что-то рассказывала, пытаясь заглушить воспоминание о часах Дотти на ночном столике; она грела на плите кролика в горчице и медленно помешивала в кастрюле деревянной ложкой, болтая при этом что ни попадя. Она фальшиво смеялась, фальшиво разговаривала, опрокидывала бутылки с молоком, пробовала на вкус кусочек масла, засовывала кусочек колбасы в тостер.

Зоэ ходила, расставив ноги, Гаэтан обнимал ее за плечи доверительным движением собственника. Гортензия и Гэри обменивались колкостями, приближались друг к другу, сталкивались, потом разъединялись, ворча на ходу. Ширли смотрела на сына и думала, что он сейчас постепенно и незаметно подталкивает ее к вынужденной капитуляции чувств и сердца. «Это и значит любить своего ребенка больше всего на свете? — задумалась она. — И почему я решила, что отказываюсь от своей последней в жизни любви? Моя жизнь еще не кончается…»

Только Дю Геклен воодушевленно бегал от одного к другому в ожидании ласки, кусочка хлеба с соусом или кусочка пиленого сахара, которые валялись на столе.

Он носился на своих здоровенных квадратных лапах, с собачьей преданностью заглядывая в глаза, и с его брылей свисали длинные слюни.

Каждый думал о своем, делая вид, что интересуется делами других.

«Он уезжает послезавтра, и я его теперь долго не увижу, — терзалась Зоэ, — будет ли он любить меня так, как сейчас?»

«Получилось! — ликовал Гаэтан. — Я сделал это, да! Я теперь мужчина, настоящий мужчина! Я люблю ее, и она меня любит, она меня любит, и я ее люблю».

«Сегодня ночью, это будет сегодня ночью… — думала Гортензия, проводя рукой по шее Гэри. — Я якобы лягу в комнате Зоэ, а потом приду к нему, скользну на кровать, обниму, поцелую, семь раз проверну язык у него во рту, это будет здорово, о, как это будет здорово…»

«Она думает, что сможет заполучить меня, но нет, ни за что, это было бы слишком просто», — бурчал себе под нос Гэри, накладывая макароны и кролика в горчице.

— Тебя не затруднит передать мне хлеба, или это наглость с моей стороны просить тебя об этом? — говорил он Гортензии, и та протягивала ему хлеб с широкой доверчивой улыбкой.

«Как мне внушить ему, что нам больше не нужно видеться? — размышляла Ширли. — Что больше вообще не надо видеться…» Не нужно указывать истинную причину, он отметет ее движением руки: все не так страшно, Гэри взрослый, он должен понимать, что его мать имеет право на личную жизнь… «Ты ему не услугу окажешь, ты заставишь его поверить в свое всемогущество, он должен научиться соотносить себя с реальностью. Вам следует разъединиться, вы слишком долго жили в симбиозе». Она заранее знала, что он скажет, могла бы даже записать это и не находила разумных доводов возразить ему, кроме того, что ей не хочется причинять боль своему малышу. «Но ему двадцать лет! Это больше не твой малыш». — «Нет, это всегда будет мой малыш». — «Bullshit! — яростно возразит он, как улитка забираясь вглубь своей аляски. — Bullshit!» И они поссорятся, поругаются. Расстанутся, злясь друг на друга. «А у меня не хватит смелости злиться, я вновь постараюсь объясниться и прыгну ему на шею. Значит — бежать безо всяких объяснений или выдумать, что я встретила в Париже прежнего воздыхателя…»

«А если Ширли ошиблась, — думала Жозефина, — если Дотти действительно живет у Филиппа? Если каждый вечер она кладет свои часы на ночной столик, прежде чем скользнуть в его объятия… Он не прекращал встречаться с Дотти. С ней легко, она молодая, остроумная, легкая, нежная, а жить одному ему невыносимо. Говорят, мужчины не любят одиночества, и только женщины способны его переносить. И ему нравится спать с ней, у них у каждого своя половина постели».

Каждый продолжал свой внутренний диалог, обгладывая кролика в горчице, отрезая кусок козленка или сыра бри, подставляя тарелочку под кусок торта с лимоном, испеченного Зоэ, убирая со стола, загружая посуду в посудомоечную машину, потягиваясь, зевая, по очереди выдавая свою порцию жалоб на усталость, на сонливость и незамедлительно отправляясь в свою комнату.

Гортензия сняла макияж, сто раз провела щеткой по волосам, встряхнула длинными каштановыми прядями, сбрызнула себя духами, надела ночную майку и перешагнула через матрас, на котором лежал Гаэтан. Он читал «Утиные истории» и, хохоча, рассказывал, как дядюшка Скрудж водил за нос Дональда, заставляя того работать задаром: «Ну до чего симпатяга старина Дональд! Безропотно позволяет себя эксплуатировать. А Скрудж как патрон на фондовой бирже! Никак не насытится, ему надо все больше и больше бабок…»

Зоэ, под подбородок укрывшись одеялом, ломала голову: «Как внушить Гортензии мысль оставить их одних, ведь это их последняя ночь! Как убедить ее, что чудесно было бы ей поспать где-нибудь еще? В гостиной, к примеру… Или пусть пойдет поработает над своими витринами на кухню. Она же любит по ночам работать на кухне. Можно поговорить с ней по душам или сыграть на чувствах. Или поговорить о женской солидарности. Нет, с Гортензией солидарность не катит». Она ломала и ломала голову, крутила под одеялом щиколотками, помогая себе придумать фразу, которая открыла бы ей сердце Гортензии, а та вдруг сама скользнула к Зоэ на кровать и предложила:

— Давай погасим свет, услышим, когда мама и Ширли уснут, и я пойду к Гэри… Ни слова дуэньям! Начнут языки чесать, а я этого страх как не люблю!

— О’кей, — с облегчением прошептала Зоэ. — Могила.

— Спасибо, сестричка. Но сама тут держись! Я вовсе не хочу оказаться ответственной за бэбика через девять месяцев!

— Без проблем, — ответила Зоэ, густо покраснев.

— Доверяю тебе, крибле-крабле-бумс!

— Абракадабра, — отозвалась Зоэ.

Они подождали, пока свет погаснет в комнате Ширли и Жозефины. Подождали, пока раздастся легкое похрапывание Жозефины, более могучее — Ширли, хр-р, хр-р, их дуэньи маленько перебрали, они шумят, как кузнечные мехи! Зоэ нервно прыснула. Ноги у нее были ледяные, а руки — горячие. Гортензия встала, взяла мобильник и вышла на цыпочках из комнаты.

— Спи спокойно, Зоэ, и береги свою честь!

— Обещаю! — шепнула Зоэ, скрестив под одеялом пальцы, чтобы ложь стала простительной.

Гаэтан одним прыжком забрался к ней.

— Всю ночь в настоящей большой кровати! — восхитился он и притянул к себе Зоэ. — Высший класс!

Он нежно коснулся груди Зоэ, и она тихо застонала…

Казалось, весь город затаил дыхание, этой ночью опять было так…

Гэри лежал на кровати, голый по пояс, и читал старые комиксы про Квика и Флюпке. В ушах наушники айпода. Он заметил, как она заходит в комнату, и удивленно поднял бровь.

— Ищешь что-нибудь? — спросил он, не поднимая глаз от журнала.

— Да. Тебя.

— Хотела о чем-то спросить?

— Не совсем…

Она забралась на кровать с противоположной стороны от него и потянула на себя одеяло.

— А теперь, если хочешь, поспим…

— Я сплю один.

— Ладно. Тогда не поспим.

— Возвращайся в свою комнату, Гортензия.

— Я в своей комнате…

— Не играй словами, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

— Мне хочется поцеловать тебя…

— А мне нет!

— Лжец! Мне хочется продолжить нежнейший поцелуй, как возле Гайд-парка. Помнишь? В ту ночь, когда ты бросил меня на улице…

— Гортензия, ты же знаешь, желание не появляется по указке… Если ворваться в комнату парня и велеть ему себя поцеловать…

— Ты хотел бы, чтобы я постучалась?

Он пожал плечами и вновь погрузился в чтение.

— Я знаю, ты сходишь с ума от желания, как и я… Я тоже схожу с ума от желания…

— Ах! Ты сходишь с ума? Ну повтори еще раз! Никогда не устану это слушать… Мадемуазель Гортензия вас хочет, настоятельная просьба немедленно насадить ее на свой меч!

— Ты вульгарен, мой милый!

— А ты больно властная!

— Я правда схожу с ума от желания тебя поцеловать, прижаться к тебе, целовать тебя везде, везде… Пробовать тебя на вкус, облизывать…

— С мобильником в руке? Это, наверное, не слишком удобно! — язвительно заметил он, стараясь сарказмом замаскировать зарождающееся желание.

Гортензия заметила, что держит в руке телефон, и сунула его под подушку.

— Я отказываюсь спать с мобильником! — решительно заявил Гэри.

— Но, Гэри! А если мисс Фарланд позвонит?! — возразила Гортензия, вновь схватив телефон.

— Я отказываюсь спать с мобильником… Говорю раз и навсегда!

Он вновь вернулся к журналу, отличные комиксы, даже лучше, чем Тинтин. Два героя по цене одного! А как они взаимодействуют, как классно у них получается! Конечно, они слегка старомодны, зато девчонки в те времена не так легко задирали юбку перед парнями. Умели себя держать… «Другие времена, другие нравы, — ностальгически вздохнул он. — Мне не нравятся женщины-солдаты. Мне нравятся женственные, нежные женщины, которые дают мужчине возможность верной рукой везти упряжку к цели, кладут голову ему на плечо и молча отдаются».

— А ты знаешь, что такое нежность, Гортензия?

Гортензию передернуло. Это слово она не переносила. Она почти его победила! И довольно легко! И вот он вернул ее на исходную позицию. В образ «доброй старой подружки»!

Она скользнула гладкой нежной ногой между ногами Гэри, нога-посланник словно просила прощения за такую смелость, и пробормотала: «Ладно, перехожу в отступление, слишком хочется тебя поцеловать… С ума сойти, как хочется, Гэри, и если тебе нужно, я буду стыдливой и целомудренной, и покорной, как напуганная девственница».

Он улыбнулся забавному образу и попросил развить тему. Ему хотелось посмотреть, как низко она согласится пасть.

Она замолчала, задумавшись, потом сказала себе, что слов недостаточно, и решила прибегнуть к тайнам любовного искусства, таким, что сводят мужчин с ума.

И исчезла под одеялом.

Тут его тон изменился.

Он больше не отказывался спать с ней, только ставил одно условие.

Она вынырнула на поверхность и прислушалась.

— Ты уберешь свой телефон, — сказал Гэри.

— Ты не можешь просить меня об этом! Это шантаж. Это слишком важно для меня, и ты об этом прекрасно знаешь…

— Я слишком хорошо тебя знаю, ты хочешь сказать!

Объект полемики переместился. О предстоящей ночи любви никто не спорил, речь шла лишь о присутствии мобильного телефона в постели.

— Гэри! — умоляюще проговорила Гортензия, просунув колено между его ногами.

— Я не сплю втроем! В особенности если третий — мисс Фарланд!

— Но… — возразила Гортензия, — вдруг она позвонит, а я не услышу…

— Перезвонит.

— Ни в коем случае!

— Ну тогда ты выходишь из комнаты и оставляешь меня с Квиком и Флюпке.

Вид у него был серьезный. Гортензия быстро оценила обстановку.

— Я положу его вот туда, на стул.

Гэри бросил взгляд на стул, куда он комком бросил джинсы, майку и пуловер.

— Стул — это слишком близко. Я увижу, как он блестит в темноте, и буду думать только о мисс Фарланд. Ты его выключишь.

— Нет!

— Тогда уходи!

— Я положу его на письменный стол, вон туда, подальше. Ты его не увидишь.

Она вырвала журнал из рук Гэри, бросила на пол, прильнула к его обнаженному торсу: «Ты всегда спишь голым?» — покрыла его плечи, шею, грудь, губы маленькими поцелуями и положила голову ему на грудь.

— Мобильный на стол! — провозгласил Гэри, указывая пальцем.

Гортензия скрипнула зубами, встала, положила телефон на письменный стол. Проверила, что в нем достаточно заряда, проверила, включен ли звонок, прибавила громкость. Аккуратно положила его ближе к краю, чтобы он был минимально удален от кровати, вернулась и легла.

Вытянулась рядом с Гэри, закрыла глаза, прошептала: «О! Гэри! Пожалуйста! Давай помиримся! Я так хочу тебя!»

Ее губы скользнули по его коже…

И он больше ничего не сказал.

Эта ночь любви была симфонией.

То было не соединение мужчины и женщины, но соединение мужчин и женщин всех времен и народов, со всей земли, желающих познать предел наслаждения. Словно эти двое ждали слишком долго, мысленно совокуплялись слишком часто и теперь готовы были показать друг другу все возможные и невозможные па.

Поцелуй одного призывал поцелуй другого. Наполнял рот Гэри, чтобы наполнить рот Гортензии, которая вдыхала его, смаковала, придумывала новый поцелуй, потом еще и еще, и Гэри, пораженный, обезоруженный, преисполнившийся бешеного веселья, отвечал, зажигая другой огонь другим поцелуем. Хоровод радостных эльфов увлек их, изголодавшихся друг по другу, за собой. Ошеломленная Гортензия забыла все свои уловки, все свои сети и ловушки для одурачивания мужчин и отдалась восхитительным ощущениям. Они шептались, улыбались, вжимались друг в друга, переплетались, отрывались, чтобы вдохнуть немного воздуха, и вновь тонули, забывались, опоминались, переводили дух и вновь припадали к желанным губам, пили их, смакуя, смеялись с облегчением, вонзали зубы в гладкую кожу, вскрикивали, опять кусали, откидывались назад, чтобы с вызовом глянуть друг другу в глаза и заново начать бешеную сарабанду. Они не просто целовались, они разжигали друг друга, как огонь в печи, отбрасывая друг на друга отсветы и отблески своей страсти, по очереди вступая со своей партией, гнули и клонили друг друга, размыкали объятия, чтобы сомкнуть их вновь. Только тишина и вздохи, поцелуи и пламя, огни и стоны. Каждый поцелуй был точно нота в нескончаемой пьесе, каждый поцелуй открывал дверь к новым наслаждениям.

Гортензия выгнулась дугой, совершенно потеряв чувство реальности, уже не следила за собой и лишь спрашивала: «Это вот так бывает, Гэри? О, Гэри, еще, еще! О, если бы ты знал!» А он говорил: «Подожди, помедли, так прекрасно подождать!» — а сам уже ждать не мог. И тогда он трогал ее сосок, сперва нежно, словно любил ее почтительной и трепетной любовью, почти благоговел, потом неистовей, словно готовясь яростно, разом овладеть ею кинжальным ударом, и она выгибалась под ним, сетовала, что он делает ей больно, он останавливался, спрашивал серьезно, даже холодновато: «Мне остановиться?» И она кричала: «Ох нет, ни за что! Да что же это такое, а?» И он вновь играл гаммы на ее длинном теле, обвитом вокруг него, как змея, его пальцы пробегали по ней, играя все ноты и все аккорды с вариациями, и в нем поднималась музыка, он напевал, прогуливаясь губами и руками по ее телу, пока она окончательно не сложила оружие и не принялась умолять, чтобы он взял ее немедленно, сейчас, сейчас!

Он оторвался от нее, вытянулся рядом и просто сказал: «Нет, любовь моя Гортензия, это будет слишком просто, слишком просто. Нужно длить желание, иначе оно исчезнет, и это будет так грустно…» Она метнулась ему навстречу, пытаясь захватить его лассо своих бедер. «Нет-нет», — говорил Гэри, вновь принимаясь за свои гаммы, до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до, прижимаясь губами к ее губам, облизывая их, раздвигая языком, покусывая, шепча в них нежные слова и приказы, и она уже не понимала, на каком она свете…

Голова ее моталась по сторонам. Ей хотелось кричать, но он зажал ей рот ладонью: молчи. И тон его голоса, грубый, почти враждебный, заставил ее выгнуться еще сильнее, и она уже не помнила ничего из старых рецептов, которыми пользовалась прежде, из рецептов, сводивших мужчин с ума, круживших им головы, способных сломить любое сопротивление, бросая их узниками в ее сети.

Она вновь стала ученицей. Чистой и трепетной. Стала заложницей, связанной по рукам и ногам. Тоненький голос в ее голове пищал: «Тревога, опасность, тревога, опасность, ты можешь забыться в этих руках», она заставила голосок замолчать, вонзив ногти в шею Гэри, она предпочла бы умереть, лишь бы испытать эту дрожь, которая вела прямиком на небеса или в ад, какая разница?! Но это как раз то место, где ей хочется быть. В его руках.

А он все медлил.

Он стал величественным и утонченным. Он возводил свое королевство, расширяя границы, отправлял свои гарнизоны исследовать каждый кусочек ее кожи, он властвовал и направлял, потом возвращался к ее губам, касался их легким поцелуем, а потом жадно пожирал и вновь едва касался… «Значит, это вот так, так бывает, да?» — все спрашивала она себя между двумя волнами блаженства.

Сплетенные. Соединенные. Вконец потерявшие голову.

Прервать объятие, чтобы слиться вновь. Закрыть глаза и слушать, как разгорается внутри костер. Пожирать друг друга, как одержимые, как фанатики, как бешеные, и, опьянев от счастья, плавать в тумане наслаждения, касаясь друг друга только кончиками пальцев, как пловец цепляется за берег…

Так вот оно как бывает… Бывает же так…

А ночь только началась…

В четыре утра Жозефину разбудила жажда, и она встала попить водички.

Из комнаты Гортензии доносились скрип кровати, тихие голоса, постанывания и вздохи — шум нежной схватки. Она застыла в своей длинной ночной рубашке, вздрогнула.

Гортензия и Гэри…

Она тихо-тихо толкнула дверь в комнату Зоэ.

Голые Зоэ и Гаэтан спали, обнявшись.

Обнаженная рука Гаэтана на обнаженном плече Зоэ…

Счастливая, довольная улыбка Зоэ.

Улыбка взрослой женщины…

— На сей раз я просто в шоке, — сообщила Жозефина Ширли, когда вернулась в кровать.

Ширли потерла глаза и взглянула на нее.

— Что с тобой? С какой стати ты гуляешь среди ночи?

— Могу тебе сказать, что твой сын и моя дочка сейчас кувыркаются у нее в комнате!

— Ну наконец-то! — вздохнула Ширли, взбивая примятую подушку. — Сколько уж времени на них это висит!

— А Зоэ и Гаэтан спят вместе мертвым сном, обессилев от разврата!

— Вот как?! И Зоэ туда же?

— Ты так спокойно на это реагируешь?!

— Но послушай, Жози, жизнь есть жизнь… Она его любит, он ее тоже. Ну и радуйся.

— Ей пятнадцать! Больно рано!

— Да, но она сохнет по Гаэтану уже давно. Когда-то это должно было случиться.

— Могли бы и подождать… Вот что мне теперь ей сказать, а? Нужно же что-то говорить… или лучше сделать вид, что я не в курсе?

— Погоди. Захочет — сама все расскажет.

— Лишь бы она не забеременела!

— Лишь бы у них все получилось! Кажется, он слишком юн для умелого любовника…

— Не помню, когда у нее было милое дельце…

— Ты о чем? — спросила Ширли, которая наконец нашла удобное положение для подушки.

— Зоэ вместо постылого «дела» говорит: «милое дельце», очаровательно, правда?

— И вправду мило… Надо же так уметь превращать эту физиологическую подробность в приятный пустячок!

Жозефина подумала, скрестила руки на груди и уронила их жестом, исполненным отчаяния.

— Да, какие-то мы с тобой отсталые тут собрались!

— Две сморщенные старые девы! Привыкай, моя красавица, пора сдавать ключи от сундучка с наслаждением молодежи! Стареем, стареем!

Жозефина размышляла. Древняя, ветхая старушка… Она как-то делала доклад о происхождении слова vieil. В университете в Лионе. Впервые это слово встречается в житии святого Алексия, затем в «Песне о Роланде» (1080 год). От латинского vetus, впоследствии vetulus, совпадающего по смыслу с «древний, старый» в значении: «Тот, что крепчает с годами, набирается опыта». Но в XII веке это значение было вытеснено другим: «Устаревший, ни на что не годный». С какого возраста ты становишься ни на что не годным? Есть ли у человека срок годности, как на упаковке с йогуртом? Кто это решает? Взгляды других, которые превращают тебя в печеное яблоко, или то, что страсти и желания сдуваются и просятся на заслуженный отдых? «Бодрая старость», — уверял бонвиван Франсуа Рабле. «Старик», — писал Корнель о доне Диего, неспособном защитить свою честь. В двенадцатом веке в сорок лет становились стариками. Ветхими стариками. Странное все же слово…

— Думаешь, он спал сегодня с Дотти?

Дотти не старая. Дотти не ветхая. Дотти — непросроченный йогурт.

— Да хватит тебе, Жози! Говорю тебе, она спит у себя, а он почивает дома. Он думает о тебе и ощупывает спросонья большую белую, как мел, простыню. Белую, как его измученное лицо.

Ширли прыснула и ткнула Жозефину локтем в бок. Потом заворчала: сбилось правильное положение подушки.

Жозефина даже не улыбнулась.

— Не думаю, что ему грустно… Не думаю, что он спит один в большой белой постели… Он спит с ней, и он меня забыл…

Филипп проснулся и высвободил руку, затекшую под весом тела Дотти.

Первая ночь этого года.

Синеватый свет струился сквозь занавески в комнате, наполняя ее странным холодным свечением. Накануне Дотти вывернула содержимое сумки на комод. Она искала зажигалку. Она курила, когда ей становилось мрачно на душе. Курила все больше и больше.

Дотти вновь к нему прижалась. Он почувствовал запах сигарет от ее волос, холодный и терпкий, от которого у него закружилась голова.

Она открыла один глаз и спросила:

— Ты не спишь? Что-то не так?

Он погладил ее по волосам, чтобы она вновь заснула.

— Нет-нет, все в порядке. Просто пить хочется.

— Хочешь, я принесу тебе водички?

— Нет! — раздраженно отозвался он. — Я в состоянии сам принести себе воды. Спи, засыпай!

— Я просто так сказала…

— Спи-спи…

И он уставился в темноту широко открытыми глазами.

Жозефина. Что сейчас делает Жозефина?

Без десяти пять утра…

На следующий день в половине первого зазвонил телефон Гортензии. Песня Теаг Drop группы Massive Attack…

Она откинула густые спутанные волосы, скорчила гримаску, подумала спросонья, кто это в такую рань, они ведь только что уснули. Ее лицо расплылось от удовольствия, когда она посмотрела на Гэри, на его длинную руку на своем животе, вновь сунула голову под подушку. Она и слышать ничего не хотела… Спать, спать, опять уснуть… Вспоминать о неслыханном наслаждении прошедшей ночи, проводя пальцами по коже возлюбленного… «Мой возлюбленный, мой чудесный возлюбленный! — Она свернулась клубочком, вспоминая, как он наконец, наконец уже… — Так вот что вращает миром! А я-то прожила двадцать лет и даже не знала, надо же! Теперь все изменится, все будет по-другому!» Человек, который увлек ее в глубину сумерек, сейчас спал рядом с ней. Раньше казалось, что она знает его очень давно и очень хорошо.

Ну вот, раскудахталась, как молодая курица.

Телефон все звонил, она посмотрела на циферблат часов с Микки-Маусом, которые подарил отец на восьмилетие… Половина первого!

Мигом выпрямилась на кровати. Половина первого в Париже, половина двенадцатого в Лондоне. Это мисс Фарланд!

Бросилась к телефону.

Тихо промурлыкала: «Алло! Алло!» — натягивая майку, стараясь при этом не разбудить Гэри.

Вышла на цыпочках из комнаты.

— Гортензия Кортес? — пролаял голос в трубке.

— Yes, — прошептала Гортензия.

— Paula Farland on the phone. You’re in! You are the one! You won!

Гортензия упала на колени посреди коридора. Победа! Она победила!

— Are you sure? — спросила она, сглотнув слюну, горло как судорогой свело.

— I want to see you at my office today, five o’clock sharp!

Ровно в пять в ее лондонском офисе!

В Париже половина первого. Ей едва хватает времени собрать вещи, прыгнуть в «Евростар», вскарабкаться на восьмой этаж здания на Бонд-стрит, показать нос секретарше, открыть дверь, и — барабанная дробь: «Here I am!»

— Ok, miss Farland, five o’clock in your office!

— Call me Paula!

Она побежала на кухню.

Ширли и Жозефина чистили морковь, лук-порей, сельдерей, репу и картошку, чтобы приготовить овощной суп. Ширли объясняла Жозефине, что крупные картофелины нужно есть с соленым маслом, а мелкие круглые хороши для жарки или для пюре.

— Здравствуй, дорогая! — сказала Жозефина, оглядывая дочь с головы до ног. — Как спалось?

— Мама! Мама! Я получила эти витрины! Получила! Мисс Фарланд позвонила, я уезжаю! У меня встреча в пять часов в ее кабинете в Лондоне.

Супер, гениально, офигительно, мегакруто, юпи-юпи-ай, I am a big boss!

— Ты уезжаешь в Лондон?! — хором спросили опешившие Ширли и Жозефина. — Но…

Они обе чуть не спросили: а как же Гэри? И вовремя удержались.

— Как-то ты больно поспешно уезжаешь! — сказала Жозефина.

— Мам! Меня ждут витрины! Видишь, я была права! Я была права! Я могу взять с собой остатки кролика в горчице на ужин? У меня не будет времени купить продукты, а ожидать, что парни оставят полный холодильник…

И она пошла в свою комнату — собрать вещи в тишине и покое.

— Навостри уши! Мы имеем право послушать сцену! — предупредила Ширли.

— Ни секунды на месте не усидит! В кого она такая? — посетовала Жозефина. — А ему-то сейчас каково, бедняге!

— Он знал, на что шел. И вполне понимал, что сделать из нее маленькую скромную домохозяйку не получится.

— Это мне приснилось или твой мобильник звонил? — спросил Гэри, приподнявшись в постели и опершись на локоть.

Гортензия посмотрела на него и подумала: «Как же он красив! Ну как же он красив!» Ей захотелось начать всю ночь сначала.

— А! Ты проснулся! — ответила она невинным голоском.

— Или я сплю с открытыми глазами, — усмехнулся Гэри.

Гортензия открыла платяной шкаф и начала запихивать вещи в сумку.

— Что это ты делаешь? — спросил он, усаживаясь на постели.

— Сумку собираю. Уезжаю в Лондон…

— Прямо сию минуту?

— У меня встреча ровно в пять с мисс Фарланд. Ох, пардон! Она велела мне отныне называть ее Паула.

— Ты выиграла конкурс?!

— Да!

— Мои поздравления, — сказал он мрачно, вновь принимая лежачее положение и поворачиваясь к ней спиной.

Гортензия обескураженно посмотрела на него.

— О нет! — тихо простонала она. — О нет! Только не обижайся, не дуйся! Мне и так тяжело от тебя уезжать. — Она присела на кровать и обратилась к его спине. — Постарайся меня понять. Это моя мечта, мечта, которая стала реальностью…

— Очень рад за тебя… Может, по мне не скажешь, но я весел, как зяблик! — пробормотал он, уткнувшись носом в подушку.

— Гэри… Ну пожалуйста! Я хочу совершить в жизни что-то великое, я хочу двигаться вперед, побеждать, стремиться все выше, это все для меня…

— Все? — иронически переспросил Гэри.

— Гэри… Сегодняшняя ночь была… потрясающая! Даже больше, чем потрясающая. Я никогда не думала, что… Я боялась, что с ума сойду от наслаждения, от счастья…

— Ну спасибо, дорогая, — перебил ее Гэри. — Я крайне польщен, что оказался на высоте.

— У меня никогда так не было, Гэри, никогда в жизни…

— Но при этом ты сваливаешь в Лондон и пытаешься собраться так, чтобы меня не разбудить.

Она по-прежнему разговаривала с его спиной. И его спина была в дурном расположении духа.

— Это невероятная удача, Гэри. И если я не поеду…

— Если ты не примчишься по первому свистку мисс Фарланд…

— Если я не поеду, другая или другой может украсть у меня это место!

— Ну тогда езжай, Гортензия, беги, лети, прыгай в «Евростар», простирайся у ног мисс Фарланд… Я тебя не держу. Я все отлично понимаю. Все логично… Вполне в твоем духе.

— Но я ведь не ухожу от тебя к другому!

— Променяла меня на две сраные витрины в «Харродсе»! Самый вульгарный магазин в Лондоне! Ну что ж, это моя ошибка. Обычно я с девушками более дальновиден…

Гортензия посмотрела на него, чувствуя, как отнимаются руки-ноги. Нет, он не мог так сказать! Сравнить ее с другими девушками! Он проводит такие ночи со всеми? Да никогда в жизни! Эта ночь была уникальной. Для нее. И для него, конечно, тоже. Невозможно, немыслимо, чтобы это было не так.

— Но это не значит, что я хочу зачеркнуть все, что мы пережили этой ночью, ты и я, мы оба…

— Что ты имеешь в виду под «оба»? — сказал он, внезапно обернувшись.

— У нас полно времени, Гэри, не будем торопиться…

Он посмотрел на нее и широко улыбнулся:

— Да я тебя не держу, дорогая Гортензия. Езжай. Я буду смотреть, как ты собираешь вещи, буду смотреть без стонов и зубовного скрежета, а если ты что-то забудешь, я тебе подскажу… Видишь, я даже готов помочь…

— Гэри, хватит! — возмущенно топнула ногой Гортензия. — Это моя жизнь, и я только-только начинаю ею управлять. Здесь и сейчас. Именно в этот момент. Моя мечта исполняется… И я сделаю это вопреки всему…

— Это как раз то, что я уже понял. Исполнение мечты. О, как красиво, я такого еще не видел! Рукоплещу.

Он несколько раз вяло хлопнул в ладоши, словно в насмешку.

— Я же не назло тебе это делаю, Гэри… Но мне нужно ехать! Поехали со мной…

— Таскать твои сумки и украшать твои витрины? Благодарю покорно! У меня есть чем заняться.

Гортензия призадумалась. Она не собиралась падать перед ним на колени. Не понимает? Тем хуже для него. Она уедет. Одна. Она привыкла быть одна. Не умрет. Ей двадцать лет, и вся жизнь впереди.

— Ну хорошо! Оставайся здесь. И дуйся себе на здоровье. Я завоюю «Харродс», я завоюю Лондон, завоюю Париж, завоюю Нью-Йорк, Милан, Токио… И сделаю это без тебя, раз ты не можешь не обижаться!

Он опять похлопал с выражением сарказма на лице.

— Ты великолепна, Гортензия, великолепна! Склоняюсь перед великим мастером…

Ей показалось, что он хочет ее унизить, что он смеется над ее желанием добиться успеха, сваливает ее в ту же кучу, что всяких конформистов, карьеристов, маленьких сучек, готовых на все, I want to be a star, I want to be a star, тех, кто мечтает о получасе славы, обжимаясь с потным ВИПом после презентации. Он отвел ей роль нищей простолюдинки в поисках работы и тем самым перенес себя в категорию творцов. Тех, кто прославляет Человека, всюду пихают эту самую большую букву и лезут туда, куда не просят. Он раздавил ее своим презрением. И все ее существо воспротивилось, такого она вынести не смогла.

— Ох, ну конечно… Легко тебе говорить, господин петух в белом вине! Господин королевский внучок! Господин мне-не-надо-зарабатывать-на-жизнь, бездумно бегающий пальцами по клавиатуре, вверх-вниз, туда-сюда, воображая себя Гленном Гульдом… Уж больно легко тебе живется!

— Гортензия! Не смей так говорить, это низко! Очень низко, — ответил Гэри. Он даже побледнел от такого обвинения.

— Я говорю что думаю! Тебе жизнь дается легко, Гэри! Ты вяло протягиваешь руку, и в нее падают деньги. И поэтому изображаешь вечно обиженного. Тебе никогда не приходилось драться! Никогда! А я сама себя защищаю, с самого детства.

— Бедная девочка!

— Именно так: бедная девочка! И тем горжусь!

— Ну так продолжай кусаться! Это у тебя лучше всего получается!

— Ты жалкий тип!

— Ты о чем?

— Ненавижу тебя!

— А я тебя даже не ненавижу! Полно таких, как ты. Все улицы запружены. Знаешь, как их называют?

— Презираю тебя!

— Вы чересчур быстро переходите от обожания к ненависти, дорогая! — ответил он с тонкой улыбкой, язвительно изогнувшей губы. — Чувства в вас не задерживаются, не успевают укорениться! Это искусственные цветы, которые уносит дуновением ветра… Стоит позвонить какой-нибудь мисс Фарланд, и пф-ф… Никаких тебе больше цветочков, сплошной перегной, дурно пахнущий перегной.

Раскосые зеленые глаза Гортензии опасно потемнели. Она швырнула в него содержимое сумки, которую только что собрала.

Он засмеялся. Она набросилась на него. Ударила, попыталась укусить. Он со смехом ее оттолкнул; она рухнула на пол. Осознавая свое унижение — валяется вот так, на спине, как перевернутый жук, она закричала, устремив на него указующий перст:

— Гэри Уорд, никогда, никогда больше не пытайся меня увидеть!

— Да, но… Ты ничем не рискуешь, Гортензия, мне теперь очень долго будет противно!

Он натянул джинсы с майкой и вышел из комнаты, даже не взглянув на распростертую на полу Гортензию.

Она услышала, как хлопнула дверь.

Бросилась на кровать и зарыдала. Ну и правильно все получилось, для нее так даже лучше! Ее сводила с ума мысль, что можно составлять единое целое с парнем, невероятное химическое соединение, смешение, какой-то единый взрывающийся шар любви, и при этом заниматься построением собственной личности и делать карьеру. Bullshit! Она знала, что любит его, она знала, что и он ее любит, она собиралась с его помощью сделать много важных и прекрасных дел, вот абсурд! Она истерически засмеялась. «Я попала в ловушку, в обычную ловушку, в какую попадаются девушки, и тем лучше для меня! Глупая сучка! В кого превратилась! Влюбленная дура! Ясно, что из этого в конце концов выходит! Идиотка, льющая слезы на кровати. Нет, я не идиотка. Я Гортензия Кортес, и я покажу ему, что могу вознестись до небес, достичь головокружительных высот, протаранить небо и облака, и тогда… Я даже не взгляну на него, я знать его не захочу, я оставлю этого жалкого гнома на обочине и проследую своей дорогой. — Она представила себе жалкого гнома с лицом Гэри на обочине и медленно-медленно проехала мимо, даже не бросив на него взгляд. — Бай-бай, несчастный, иди по своей узкой тропиночке среди мрачной равнины, по заранее предрешенной тебе тропиночке.

Я сваливаю в Лондон, и я никогда, никогда больше тебя не увижу!»

Она встала, вдохнула и собрала свои вещи.

«Евростар» отходит каждые сорок минут.

Ровно в пять она будет в кабинете мисс Фарланд в Лондоне.

Надо не забыть ручку, что купила на площади Пигаль, с фигуркой женщины, которая одевается и раздевается.

Немного смело, может быть.

Но Пауле понравится…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Это должен был быть чудесный вечер, и теперь все безнадежно испорчено.

Каждый год в первое воскресенье января Жак и Беранжер Клавер принимали «попросту, по-домашнему». Без галстуков, пиджаков и тонкостей этикета. Встреча друзей с кучей детей, верхние пуговицы брюк расстегивают после обильной еды, свитеры накидывают на плечи, разгорячившись от выпитого.

«Приходите отпраздновать зиму к Жаку и Беранжер!» — гласила карточка с приглашением. Это была специальная манера обхаживать влиятельных лиц, ненавязчиво смешивая их с домашними, придавать собранию оттенок дружелюбия, обмениваться визитными карточками и откровениями посреди детских криков и рассказов о рождественских праздниках. Жак и Беранжер Клавер могли таким образом оценить свою степень популярности и убедиться, что они все еще «в чести».

Им достаточно было сосчитать число приглашенных и проанализировать их качество. Крупный босс стоил трех подруг Беранжер, но подруга Беранжер в сопровождении крупного босса — своего мужа — получала дополнительные очки.

А потом…

А потом, думала Беранжер, не помешает устроить что-нибудь веселенькое. Лица вокруг серые, речи унылые. Это будет практически благотворительная акция, размышляла она, надевая узкое черное платье и с удовлетворением рассматривая свой плоский живот и узкие бедра. «Даже ни намека на целлюлит, ни одной растяжки, а ведь у меня четверо детей! Передо мной еще маячат веселые денечки. Только бы найти мужчину, который…»

Последнее любовное свидание не задалось. Хотя… Он был красив, мрачен, холост, волосат. Ее ужасно возбуждали его загорелые запястья с черными волосками. Он бурил артезианские скважины в пустыне для одной американской компании. Она уже представляла себе, как будет перебирать пальцами его черные кудри, нежно ощупывать мощные мышцы на груди, с упоением вдыхая запах сильного мужчины, способного застрелить хищника, подбирающегося к колодцу. Но мечты ее рассыпались в прах, когда, оплачивая счет в ресторане, он достал… синюю карту. Синюю! Она и не думала даже, что такие до сих пор существуют. С ума сойти. Зевнув, она попросила буровика ее проводить. Сослалась на внезапную мигрень. Какое разочарование! Она уж не в том возрасте, чтобы бездумно тратить себя по пустякам. Синяя карта… Эта синяя карта отбросила ее во времена молодости, когда она целовалась с каждым, кого не пугали ее брекеты, даже если у него не хватало денег оплатить ей бутылочку колы. «Но в сорок восемь я должна себя беречь. Найти достойную замену — с золотой картой или платиновой, а еще лучше открытый счет — на случай если Жак даст от ворот поворот. Это не за горами. С каждым днем он приходит домой все позже и позже. В конце концов он вообще не придет, и я останусь с носом. Перейду в разряд разведенок. А в моем возрасте одинокая женщина — вид, выживающий с большим трудом».

Столы были разложены, ароматические свечи и букеты цветов расставлены там и сям, белые скатерти постелены, бутылки шампанского торчали из ведерок со льдом, тарелочки с засахаренными фруктами и восточными сластями поставлены в нужных местах, и теперь, главное, да, самое главное, все ждали горы заварных пирожных с кремом. Беранжер говорила гостям, что печет их сама, на самом деле Жак втихаря покупал их в одной кондитерской в пятнадцатом округе. У некоей мадам Кейтель, жизнерадостной австриячки, у которой не было ни шеи, ни подбородка, лишь неизменная широкая улыбка, затерянная в слоях жира.

Жак Клавер роптал. С каждым годом ему все труднее было участвовать в этом маскараде. Он выходил к гостям, волоча ноги, злился на жену, вообще на женщин, на их лицемерие и двуличие. Он ворчал: «Мы просто гномы, мы, мужчины, — бедные гномы, которых они водят за нос». Он сминал крыло «Ленд-Ровера», выезжая из гаража, прищемлял палец крышкой коробки для пирожных, ругался, ничего не испытывая, кроме ненависти, а отправляясь к мадам Кейтель, обещал Беранжер, что это в последний раз и что в следующем году он не выдержит и все всем расскажет.

И спасет свою душу.

— А у тебя есть душа? — пожав плечами, спрашивала Беранжер.

— Смейся, смейся. В один прекрасный день я сдам тебя с потрохами…

Беранжер улыбалась, сбрызнув лаком свою темно-каштановую челку и быстро, раздраженно барабаня пальцами по новым маленьким морщинкам под хитрыми карими глазами.

Муж угрожает, но никогда не перейдет к действиям.

Ее муж просто трус.

Она давно это знала.

Безе с заварным кремом от Беранжер всегда были гвоздем приема.

О них говорили накануне, говорили потом, о них грезили, рассказывали друзьям, ими любовались, их жадно хватали, пробовали — закрыв глаза, выпрямившись, торжественно и взволнованно; и все развратные женщины и безжалостные мужчины становились на время поедания безе кроткими, невинными агнцами. Чтобы получить право на заварные безе у Беранжер Клавер, непримиримые враги мирились, лучшие подруги вновь становились подругами, а острые языки напитывались медом. Все задавались вопросом, как Беранжер удалось добиться этой воздушности, нежности, тонкости вкуса… Но головы ломали недолго: тайфун удовольствия смывал здравые мысли.

Пока обслуга суетилась в гостиной, Беранжер Клавер проскользнула в супружескую спальню и удивилась, обнаружив супруга на кровати в кальсонах и черных носках. Он читал большое иллюстрированное приложение к «Ле Монд», каждый раз в пятницу вечером он откладывал этот журнал, чтобы занять себя им в воскресенье. Он обожал разгадывать судоку уровней «сложный» и «очень сложный» на последних страницах. Когда у него получалось, он издавал дикий звериный вопль, молотил кулаками воздух, вопил: «I did it! I did it!» — единственную фразу по-английски, которую он помнил.

— Ты не едешь за безе? — поинтересовалась Беранжер, пытаясь обуздать гнев, охвативший ее при виде супруга. Скоро гости придут, а он в неглиже!

— Я больше никогда не поеду за безе, — ответил Жак Клавер, не поднимая глаз от судоку.

— Но…

— Я больше не поеду за безе… — повторил он, помещая в квадрат числа 7 и 3.

— Но что скажут наши друзья? — едва сумела выдавить Беранжер. — Ты же знаешь, до чего они…

— Они будут ужасно разочарованы. Тебе придется придумать какую-нибудь альтернативную ложь, чтобы их успокоить! — Он повернул к ней голову и добавил, широко улыбаясь: — А я помру со смеху.

И вновь уткнулся в свои клеточки.

— Жак, ну ладно! Ты с ума сошел!

— Отнюдь. Напротив, я наконец-то обрел разум. Я никогда больше не поеду за безе, а завтра я вообще покидаю это жилище.

— Могу я поинтересоваться, куда ты пойдешь? — спросила Беранжер. Сердце ее бешено колотилось.

— Я снял холостяцкую квартирку на улице Мучеников на Монмартре, куда и перетащу мои книги, мою музыку, мои фильмы, мои бумаги и мою собаку. А детей оставлю тебе. Я буду брать их в воскресенье утром и привозить к вечеру. Оставить на ночь мне их там негде.

Беранжер рухнула на край кровати. Рот ее открылся, руки шарили в воздухе. Она ощутила, как комнату наполняет зло.

— И ты это давно понял?

— Так же давно, как и ты… Не говори мне, что я открыл тебе что-то новое. Мы не понимаем друг друга, мы едва выносим друг друга, мы все время притворяемся… Врем, как два сивых мерина. Это изнурительно и бессмысленно. У меня осталось несколько прекрасных лет, которые хотелось бы прожить с удовольствием, у тебя тоже, давай воспользуемся этим, вместо того чтобы отравлять друг другу существование.

Он произнес эти слова, не поднимая головы от журнала, не переставая ломать голову над тайной цифр, составленных хитрыми японцами.

— Ну ты и мерзавец! — сумела наконец произнести Беранжер.

— Избавь меня от грубостей, рыданий и скрежета зубовного… Я оставляю тебе детей, квартиру, я буду оплачивать разные расходы, и, бог с ними, пусть они славно носят свое имя, хоть я их и плохо различаю! Но я хочу мира с большой буквы…

— Это тебе дорого обойдется!

— Это мне обойдется во столько, сколько я сам решу. У меня собрано досье по твоим изменам. Мне не хотелось бы этим воспользоваться… хотелось бы избавить от этого детей.

Беранжер едва понимала, что происходит. Она думала о пирожных. Вечер у Клаверов без пирожных — испорченный вечер. Ее безе известны в свете! Какими только эпитетами их не награждали! Начиная от «волшебно!», «упоительно!» до «неслыханно!», «knock out», «oh, my God! Maravilloso! Deliziosi! Diviiiiiine! Köstlich! Heerlijk! Wunderbar!». Один русский бизнесмен произнес у них звучное «зашибец», что в переводе с этого самоварного языка означало «потрясно». Ее пирожные были медалью за доблесть, ее университетским дипломом, ее танцем живота. Ей предлагали за рецепт деньги, много денег. Она отказывала, мотивируя это тем, что он передается от матери к дочери и его нельзя разглашать посторонним.

— Предлагаю тебе сделку: мы мирно расстаемся, но ты едешь за безе…

— Я никогда больше не поеду за твоими пирожными! А расстаться по-доброму в твоих интересах, дорогая. Если помнишь, я женился на некоей Беранжер Гупийон… Тебе хочется вернуться в эту убогость?

Беранжер Гупийон. Она и забыла, что раньше носила это имя. Она выпрямилась, кровь бросилась ей в лицо. Гупийон! Он мог потребовать, чтобы она вернула себе девичью фамилию.

Опустив голову, Беранжер прошептала:

— Никогда больше я не хотела бы носить фамилию Гупийон.

— Вот видишь, к тебе вернулась рассудительность. Ты можешь сохранить мою фамилию, — объявил он, размашисто поводя рукой, точно Нерон, отпускающий погрызенного львами гладиатора. — И езжай сама за своими безе… Я встречу гостей, когда разгадаю судоку.

Это немыслимо. Она не может никуда ехать. Ногти еще не высохли, она не закончила макияж, не подобрала серьги. Надо найти преданного мужчину или женщину.

Филиппинки из приглашенной прислуги?

Она никогда, никогда в жизни не доверит никому из них ключи от своего «Мини» или от «Ленд-Ровера» Жака. К тому же они могут разболтать…

Лучшая подруга?

Таковой у нее давным-давно не было.

Она взяла мобильник. Перед глазами побежали имена и номера. Наткнувшись на имя Ирис Дюпен, Беранжер мысленно отметила, что забыла удалить его из контактов. Ирис Дюпен. Пожалуй, она больше всего подходила под определение «лучшая подруга». Резковата, пожалуй, да что там говорить, сучка еще та… да ладно… За безе она всяко бы не поехала. Скрестила бы руки на груди и смотрела бы, как Беранжер тонет. С такой же безмятежной улыбочкой, как у Жака в кровати. Она нервно хихикнула. Потом собралась с мыслями. Ирис, может, и не поехала бы, а вот ее сестрица… Добрячка Жозефина… Защитница униженных и оскорбленных. Всегда готовая примчаться на помощь. Жозефина поедет.

Она позвонила. Объяснила, что к чему. Призналась в своем обмане: «Тебе я могу об этом рассказать, потому что ты добрая, ты очень добрая, ты простишь, а вот другие… если узнают… никогда больше со мной словом не обмолвятся… Жозефина, пожалуйста, ты не съездишь за моими безе к мадам Кейтель? Это недалеко от тебя… В память об Ирис… Ты знаешь, как мы с ней любили друг друга… Ты мне жизнь спасешь… Бог знает, меня ждет не слишком-то веселая жизнь, если Жак меня бросит. А ведь он меня бросит! Он сообщил мне об этом две с половиной минуты назад…»

— Он хочет тебя бросить? — переспросила Жозефина, глядя на часы. Десять минут седьмого… Зоэ уехала к Эмме. Хотелось бы просто съесть пиалушку супа и улечься на кровать с хорошей книжкой.

— Я не знаю, что делать! Одна с четырьмя детьми!

— Выжить можно, знаешь. Я вот выжила…

— Но ты у нас сильная, Жози!

— Не сильнее любой другой…

— Нет-нет, ты сильная! Ирис всегда говорила: «У Жози за мягким сердечком прячется упорный боец».

Надо ее ублажить, обаять, засыпать комплиментами. Чтобы скорее, скорее она мчалась за проклятыми безе. Через час первые гости уже будут звонить в квартиру…

— Я в полном дерьме… Только ты можешь меня вытащить…

И Жозефина вспомнила, как Ирис произнесла в точности эти слова… когда просила написать вместо нее книгу. Большие синие глаза Ирис, голос Ирис, неотразимую улыбку Ирис. Крик и Крок схряпали страшного Крюка…

Она согласилась. «Раз это так нужно, Беранжер, я съезжу за безе. Говори адрес».

Она записала адрес мадам Кейтель. Записала, что все оплачено. Что нужно принести счет, чтобы Жак не платил за них налог, это важно, Жозефина, очень важно, а не то он распсихуется! Нужно взять большие коробки. Аккуратно положить на заднее сиденье, аккуратно вести машину, чтобы они не слиплись, не развалились и не рассыпались…

— И вот еще что… Ты не могла бы зайти с черного хода? Чтобы тебя не увидели.

— Не вопрос. А код есть?

Записала код.

— А потом ты присоединишься к нам на празднике…

— Ох нет! Я сразу домой. Очень устала сегодня.

— Да ладно! Выпьешь с нами винца!

— Поглядим, там видно будет, — сдалась Жозефина.

Первые гости явились в десять минут восьмого.

Протянули пальто маленькой филиппинке-гардеробщице.

Вошли в первую гостиную, раскинули объятия, так же с раскинутыми руками чмокнули Беранжер. Спросили, где Жак. «В своей комнате, готовится. Скоро выйдет», — отвечала Беранжер, мысленно заклиная Жака, чтобы он поскорее справился с судоку.

В половине восьмого Жозефина прошла через черный ход, поставила тяжелые ящики с безе на стол на кухне и попросила, чтобы Беранжер предупредили о ее приходе.

Беранжер вихрем ворвалась на кухню и поблагодарила ее, с порога чмокая губами в воздушном поцелуе:

— Спасибо, спасибо, ты мне жизнь спасла! Даже представить себе не можешь! Я уже утратила надежду, готова была харакири себе сделать!

«Неужели безе — такая важная штука?» — подумала Жозефина, наблюдая за взволнованной Беранжер, которая все считала и пересчитывала заветные пирожные.

— Чудненько! Все на месте. Я знала, что могу на тебя положиться… А счет? Ты, надеюсь, про него не забыла?

Жозефина порылась в сумочке. Не нашла. Беранжер заявила, что в этом нет ничего страшного, ее это вообще мало касается, раз уж они с Жаком все равно разводятся. Они теперь каждый за себя.

Она попросила одну из филиппинок помочь ей выложить безе на блюдо и отнести их на большой стол во второй гостиной.

— Сколько же у тебя гостиных? — поинтересовалась Жозефина, про себя усмехнувшись.

— Три… Когда я думаю о том, что он сбежит в маленькую холостяцкую квартирку… Он утратил разум! Но в этом для меня нет ничего нового. Я уже давно чувствую, что у нас что-то не так. Словно живу в фильме, который не понимаю… Сперва я думала, у него любовница… Представь себе, нет! Просто его достало. Что конкретно, не могу понять. Но мне в любом случае наплевать… Я уже давно ищу ему замену.

Она посмотрела на Жозефину и вспомнила о Филиппе Дюпене. Вот этот точно был идеальной добычей. Богатый, красивый, образованный. Беранжер говорили, он неравнодушен к Жозефине. Может, они даже…

— Я давно задумывалась о Филиппе Дюпене… но недавно узнала, что он вроде как женился…

— А… — сказала Жозефина, хватаясь за край стола. Ноги подкашивались, она чувствовала, что вот-вот рухнет.

— У меня есть подружка в Лондоне… Она вчера звонила… Живет с девушкой… Как, бишь, ее зовут, Дебби, Долли? Нет! Дотти! Типа, обосновалась у него со всем арсеналом и амуницией, даже не поинтересовавшись его мнением. Жаль! Он мне так нравился. Эй? Что с тобой? Тебе нехорошо? Ты вся бледная…

— Нет-нет, все в порядке, — промямлила Жозефина, цепляясь за стол, чтобы не упасть.

— Ходили слухи, что вы какое-то время были очень близки…

— Ходили слухи? — переспросила она. И сама не узнала свой голос.

— Да мало ли что говорят… Неприятно, конечно. Но это до такой степени непохоже на тебя, взять и увести у сестры мужа…

Их разговор прервала какая-то женщина, которая вошла на кухню и, заметив блюдо с безе, бросилась на них с криком: «Ах, божественно, божественно!» Беранжер шлепнула ее по пальцам. Сладкоежка извинилась с видом нашкодившего ребенка.

— Алле-оп! — воскликнула Беранжер. — Не желаете ли выйти теперь обе из кухни? Я закончу с пирожными и снова буду в вашем распоряжении.

Жозефина решила выпить шампанского. Она чувствовала себя разбитой. Слабой, бесконечно слабой. Потом второй и третий. Все тело наполнилось странной теплотой. Такие маленькие приятные мурашки. Она оглянулась, рассматривая окружавшую ее толпу.

Все те же лица.

Те же, что были у Филиппа и Ирис на приемах.

Эти люди разговаривают очень громко. Все про всё знают. Пролистали книгу — считай, прочли. Пробежали взглядом программку спектакля — считай, видели пьесу. Слышали имя — так это их лучший друг. Или главный враг, они точно не помнят. Поскольку все время лгут, они и сами начали верить в собственную ложь. Вечером превозносят, поутру морщатся от омерзения. Что такого произошло, почему они так изменили свое мнение? Они не могут сказать. Что-то услышали злое, приятное слуху, интересно показалось сплести интригу, а какой будет эффект — не важно. Убеждениями тут и не пахнет, тем более глубоким анализом. У них на это нет времени. Они повторяют то, что где-то услышали, иногда могут с важным видом повторить человеку то, что когда-то услышали от него самого.

Она знала их как облупленных. Могла описать с закрытыми глазами…

Они не рассуждают, они негодуют. Произносят высокопарные речи, закатив глаза, затем пауза — оценивают, какой произведен эффект, поднимают бровь, чтобы уничтожить бесстыдника, посмевшего им противоречить, и вновь разливаются соловьем на глазах ошеломленной публики.

Легкость мысли у них необыкновенная. Все пляшут под одну дудку. Важно лишь произвести впечатление и говорить, не вдаваясь в частности, чтобы не попасть впросак.

Жозефина подумала об Ирис, которая чувствовала себя среди них как рыба в воде. С наслаждением вдыхала зловонный спертый воздух этого мирка, словно свежий аромат полей.

Квартира Беранжер представляла собой нагромождение гостиных, ковров, картин на стенах, мягких диванов, каминов, тяжелых занавесок. Служанки-филиппинки сновали с огромными блюдами, превосходящими размером самих девушек. И виновато улыбались, словно извиняясь за это.

Жозефина узнала актрису, которая прежде не сходила с обложек журналов. Ей, должно быть, лет пятьдесят, подумала Жозефина. Одета как девчонка: свитер, открывающий пупок, обтягивающие джинсы, балетки. Она хохотала по любому поводу, встряхивая черной гривой волос, а двенадцатилетний сын явно ее стеснялся. Ее, видимо, не предупредили, что заливистый хохот — привилегия молодости.

За ней бывшая красавица с длинными белокурыми волосами, знаменитая своими тремя мужьями — один другого богаче, — рассказывала, как отказалась от всех искушений. Отныне она посвятила себя самосовершенствованию и следует путем далай-ламы. Дама пила кипяток с ломтиком лимона, медитировала и искала няню для мужа, чтобы иметь возможность продолжать духовные поиски и не отвлекаться на супружеские обязанности. «Секс! Как подумаешь, сколько места ему отводят в нашем обществе!» — сокрушалась она, возмущенно воздевая руки.

Еще одна цеплялась за руку мужа, как слепой за ошейник собаки-поводыря. Он похлопывал ее по руке, говорил с ней ласково, как с ребенком, и рассказывал во всех подробностях о восхождении на ледник со своим другом Бруно. Она явно не помнила, кто такой Бруно, и пускала слюни. Он нежно вытирал ей рот.

А этот, накачанный ботоксом! Ирис рассказывала, у него сорок первый размер ноги, а он покупает сорок пятый и подкладывает в мыски ботинок свернутые носки. Хочет, чтобы все видели, что у него большая нога, и предположили, что и член соответствующий. Когда он рисовал (а он художник по интерьерам), ассистент точил для него карандаши и вкладывал ему в руку. Из Нью-Йорка к нему прилетал парикмахер делать стрижку и укладку. Брал за услуги три тысячи евро, включая билет на самолет, хвастал дизайнер. В конечном итоге не так много…

Жозефина узнавала их одного за другим.

И непрерывно потягивала шампанское. У нее уже кружилась голова.

«Что я здесь делаю? Мне не о чем разговаривать с этими людьми».

Она плюхнулась на диван и взмолилась: «О небо, лишь бы никто из них ко мне не подошел! Я незаметненько, незаметненько стану пробираться к выходу».

Ну и…

Наконец принесли безе. Их появление знаменовалось большой торжественностью. Филиппинки, затаив дыхание, несли их на серебряных блюдах. Раздались приветственные крики, аплодисменты, толпа рванулась к столу, на который поставили пирожные.

Жозефина воспользовалась суматохой, встала, взяла сумочку и приготовилась выскользнуть за дверь, как дорогу ей преградил Гастон Серюрье.

— Так-так… Составляете заметки о жизни богатых и развращенных? — спросил он язвительно.

Жозефина густо покраснела.

— Значит, я прав. Вы шпионка. На кого работаете? Надеюсь, на меня… На ваш будущий роман…

Жозефина пролепетала:

— Нет-нет, никакие заметки я не составляла…

— Ну и зря! Это сборище — кладовая разных историй. Есть о чем написать записки в стиле мадам де Севинье, не все же сидеть в двенадцатом веке… А мне прямая выгода. Посмотрите, например, на эту трогательную пару…

Он показал ей подбородком на ту самую женщину, что цеплялась за руку мужа.

— Они показались мне здесь единственными, кто вызывает симпатию.

— Хотите, расскажу вам их историю?

Он взял ее под локоть, подвел к дивану, и они уселись рядом.

— Здесь хорошо, правда? Как в кинозале. Посмотрите на них. Все устремились к безе Беранжер, словно большие жадные мухи, мухи-простофили, которых ничего не стоит одурачить… Потому что вовсе не Беранжер печет эти дивные творения. Их автор — мадам Кейтель, кондитерша в пятнадцатом округе. Вам это известно?

Жозефина притворилась, что не может в это поверить.

— Пф-ф-ф, — фыркнул Серюрье, — зря стараетесь: врать все равно не умеете. Я видел, как вы проскользнули черным ходом, сгибаясь под весом коробок! Вы даже счет обронили. Жак будет недоволен! Не удастся списать пирожные из расходов по приему.

Он сунул руку в карман и достал счет, а потом предусмотрительно сунул обратно. Жозефина прыснула, прикрывшись ладошкой. Она чувствовала себя гораздо лучше, и ее разбирал смех.

— Вот зачем она вас пригласила!.. — продолжал Гастон Серюрье. — Я думал, что делает эта восхитительная нежная женщина среди такого сборища? Сразу должен был догадаться! Жак самоустранился, Беранжер позвонила вам в последнюю минуту, и вы, конечно же, согласились помочь. Вечно вам достаются наряды вне очереди. Вам бы податься в сестры милосердия или открыть бесплатную столовую для бомжей.

— Я думала об этом… А сегодня вечером совсем другая история… Мне даже думать противно обо всем этом маразме.

— Так я и думал. Восхитительная и нежная.

— Вы произносите это так, словно имеете в виду «глупая и наивная».

— Вовсе нет! Я внимательно отношусь к словам, к тонкостям смысла и только укрепляюсь в своем мнении о вас.

— Никогда не понятно, шутите вы или говорите серьезно…

— А вам не кажется, что так даже лучше? Скучно жить с предсказуемым человеком. Быстро приедается. Если я что-то в жизни ненавижу, так это скуку. Зверею от скуки, убить могу. Или укусить. Или что-нибудь взорвать.

Он провел рукой по волосам и произнес тоном обиженного ребенка:

— И к тому же я не могу курить! Для этого надо выйти, а мне приятнее сидеть здесь, с вами. Вы не против, если я за вами поухаживаю?

Жозефина не нашлась что ответить. Уставилась на носки своих туфель.

— Похоже, я вам докучаю…

— Нет-нет! — живо возразила она, ужаснувшись, что могла его обидеть. — Но вы отклонились от темы, вы обещали рассказать мне историю той пары, которая кажется мне такой трогательной…

Губы Гастона Серюрье искривила жестокая усмешка:

— Не торопитесь восхищаться кем попало… Меньше страсти, сейчас вы услышите историю, от которой попахивает серой и святой водой…

— Значит, они хорошие актеры…

— Можно и так сказать…

— История в стиле «Тех, что от дьявола»?

— Именно. Надо бы рассказать Барбе д’Оревильи, он сделал бы из нее новеллу для своего сборника. Короче: она из богатой семьи, католики из провинции. Он из столичной бедноты, эдакий парижский воробей. Умный, ловкий, живой, обаятельный, блестяще учился. Она робкая, скромная, наивная, с трудом окончила школу. Но это с лихвой компенсировало ее состояние. Он встретил ее на практических занятиях в автошколе, соблазнил и женился, она была тогда очень молода и невинна. И сильно влюблена.

— Ну просто как в сказке! — хихикнула Жозефина. Ей все легче и приятнее было с этим человеком. Хотелось смеяться над всем, что он говорит. И не было больше так неуютно в этой большой гостиной.

— Но это еще не все! — сказал он, выдержав многозначительную паузу. — Не знаю, должен ли я все это вам рассказывать. Заслуживаете ли вы доверия?

— Святой истинный крест, разрази меня гром, чтоб мне сквозь землю провалиться! Кстати, мало кого из моего окружения интересуют эти люди…

— Это верно… Вы же ни с кем не видитесь, никуда не ходите, разве что к мессе. Навернув на голову длинную мантилью, перебирая четки на запястье…

— Практически так оно и есть! — засмеялась она.

Она смеялась как ребенок. И сразу стала от этого красивой, яркой, словно засветилась изнутри. Словно на нее направили прожектор. Смех высветил внутреннюю, скрытую красоту, от которой засияли ее глаза, ее кожа и ее улыбка.

— Вам надо почаще смеяться… — сказал Серюрье, посмотрев на нее внимательно и серьезно.

Жозефина в это мгновение почувствовала, что между ними образовалась какая-то душевная связь. Тайное нежное сообщничество. Как если бы он запечатлел нежный поцелуй на ее опущенных веках и она молча его приняла. Они заключили пакт. Она приняла его благородную грубость, его тронула ее жизнерадостная невинность. Он будоражил ее, смешил, она его удивляла и пробуждала в нем смутную нежность. «Мы могли бы стать хорошими друзьями», — подумала она, впервые обращая внимание на его длинный прямой нос, смуглую кожу, черные волосы испанского идальго, слегка тронутые сединой.

— Ну, я продолжаю… Прекрасный брак… Прекрасная квартира, которую подарили молодым на свадьбу ее родители, прекрасный дом в Бретани, тоже их собственность. Короче, удачное начало жизни. Очень быстро он постарался сделать ей детей, двух чудесных детишек, и… с тех пор и пальцем ее не касался. Она даже не удивлялась, полагая, что у всех пар так и происходит. А потом, годы спустя, она собралась в горы кататься на лыжах и забыла шерстяную шапочку в своей комнате — точнее, в их комнате, а когда зашла, застала своего мужа в постели… с другом. С его лучшим другом. В самом разгаре процесса. Это был ужасный шок. С тех пор она живет на прозаке и не выпускает руки человека, который ее предал. И с этого момента история становится примечательной… Он стал лучшим мужем в мире. Внимательным, нежным, услужливым, терпеливым. Можно даже сказать, после этого жесточайшего разочарования они только и стали настоящей парой. Странно, да?

— Действительно странно…

Любовь — странная штука. Филипп сказал, что любит ее, а сам спит с другой. Она кладет свои часы на его ночной столик перед тем, как пойти в душ, торопится в его объятия, а потом засыпает…

— И это только одна история из множества. Никто из персонажей, здесь представленных, не живет так, как рассказывает. Все врут. Одни привирают по мелочам, другие мистифицируют по-крупному. Но никто не идет тем путем, про который говорит. А вы совсем другая, Жозефина… Вы странная женщина.

Он положил ей руку на колено. Она густо закраснелась. Он заметил это и приобнял ее за плечи, чтобы вконец смутить.

Эта сцена не ускользнула от глаз Беранжер Клавер, которая стояла неподалеку.

Дети напихали безе в графин с апельсиновым соком, пирожные плавали на поверхности: выглядело весьма неопрятно.

Она как раз собиралась отнести графин в комнату, когда ее взгляд перехватил жест Серюрье…

«Что в этой женщине такого удивительного? Филипп Дюпен, тот итальянский средневековый профессор, теперь Серюрье! Они ей нужны все разом или как?» — нервничала она, открывая ногой кухонную дверь.

У двери она случайно толкнула филиппинца, который закачался, чуть не опрокинул блюдо, которое нес, ухватился рукой за раскаленную плиту, вскрикнул, потом справился с болью и умудрился ничего не разбить. Беранжер пожала плечами — дурацкая идея уродиться такой малявкой: его и под блюдом-то не видно! И тут же ее мысли вернулись к предыдущему сюжету: Жозефина Кортес. Она всех их цепляет своим видом испуганной монашки. Теперь, видимо, следует напускать на себя целомудрие, чтобы соблазнять мужчин!

Она прикрикнула помощнице, раскладывающей кружки апельсина на тарелке:

— Давайте в темпе! Гости разойдутся, а вы все будете тут копаться!

Девушка недоуменно посмотрела на нее.

— А, ну да, она же по-французски ни в зуб ногой! You’re too slow! Hurry up! And put them directly on the plate![39]

— О’кей, мадам, — ответила девушка, улыбнувшись широко и бессмысленно.

— И зачем нанимать всех этих помощниц, если все равно все делаешь за них?! — возмутилась Беранжер, выходя из кухни и ставя на стол новый графин апельсинового сока — без плавающих безе.

Именно этот момент Жак Клавер выбрал, чтобы покинуть наконец комнату и предстать перед гостями.

Он медленно, величественно спустился по лестнице, не спеша переставляя ноги, словно танцуя танго, — так, чтобы все могли лицезреть его появление постепенно, шаг за шагом. Остановился на нижней ступеньке. Знаком подозвал Беранжер. Подождал, пока она подойдет и встанет рядом. Приобнял ее, ущипнул, чтобы она улыбнулась. Она удивленно хихикнула и оперлась на него. Он откашлялся и начал свою речь:

— Дорогие друзья, приветствую вас! Я благодарю вас всех, что вы пришли сюда сегодня… Благодарю также за постоянство, с которым вы навещаете нас каждый год. Не в силах высказать, насколько я растроган, видя вас вокруг чудесных бэзэ с кремом (он так и произносил: бэзэ) нашей дражайшей Беранжер…

Он зааплодировал, повернувшись к жене. Она поклонилась, лихорадочно гадая, к чему он клонит.

— Эти маленькие замечательные бэзэ, которые мы бэзоглядно поглощаем, желая друг другу всего наилучшего и выражая друг другу свою бэззаветную преданность…

Некоторые засмеялись, Жак Клавер сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Я хотел бы поблагодарить жену за этот прекрасный праздник… за это произведение кулинарного искусства… Но я еще и хотел бы сообщить вам бэзотрадное известие… Увы, увы… Наши бэзэ не смогли обэзопасить наш брак. Они оказались бэзсильны его сохранить. Но мы и бэз этого уже были на исходе супружеских сил. И чтобы избавить себя от бэзполезных страданий и сохранить бэззаботную улыбку, мы решили разбэзжаться. И я хочу сообщить вам, что отныне и по обоюдному согласию мы с Беранжер будем жить в бэзбрачии… И уверить, что о совместной жизни у нас останутся самые бэзоблачные воспоминания…

Жак Клавер подождал, пока шум утихнет, и продолжил:

— Вы можете не бэзпокоиться: Беранжер останется в этой квартире с детьми, а я переберусь на Монмартр, на улицу Мучеников, в район моего бэззаботного детства, который мне так дорог… Я хочу сообщить вам об этом сейчас, чтобы остановить досужие домыслы и сплетни, которыми бэзотлагательно обрастает любое событие. Беранжер была все эти годы прекрасной супругой, образцовой матерью, великолепной хозяйкой…

Он вновь ущипнул ее за талию, прижав к себе, чтобы сохранить на ее лице натянутую улыбку, рожденную первым щипком, и добавил:

— Но увы, всему на свете приходит конец! Я устал, она устала, мы устали и отстали друг от друга. И решили обрести свободу, пока оковы усталости не стали крепче стали. Мы расстаемся с благодарностью, достоинством и взаимным уважением. Вот, друзья мои, вы знаете все или почти все. Остальное — бэзынтересная история. Как при любом разводе. Спасибо, что выслушали меня, и давайте вместе поднимем бокалы за наше здоровье в наступившем году…

Недавний гомон уступил место ледяному молчанию. Гости смущенно поглядывали друг на друга. Покашливали. Посматривали на часы, вздыхали, что пора ехать. Все хорошее когда-нибудь кончается, детям завтра в школу…

Всей толпой повалили одеваться. Уходили, раскланиваясь с хозяевами. Беранжер кивала, словно понимая их тайное желание как можно скорее смыться. Жак Клавер торжествовал: он свел счеты и с безе, и с Беранжер.

Гастон Серюрье удалился последним. С ним ушла и Жозефина Кортес.

Перед выходом он наклонился к Беранжер и опустил ей в карман сложенный вчетверо листок. Прошептал:

— Будь внимательна, не бросай где придется, неудобно, если вдруг попадет в чужие руки…

Это был счет.

На улице он обернулся к Жозефине и спросил:

— Вы приехали на машине, я надеюсь?

Она кивнула и провела рукой по лбу, пытаясь прогнать подступившую головную боль.

— Я заберу машину завтра. Я слишком много выпила.

— На вас не похоже…

Она грустно улыбнулась и кивнула:

— Да, но сегодня… Много выпила, потому что мне было очень грустно. Вы даже представить себе не можете, до какой степени мне было грустно.

— Хмельна и грустна… Давайте-ка улыбнитесь! Все-таки первое воскресенье года.

Она попыталась пройти по бордюру тротуара и не упасть. Вытянула руки, чтобы удержать равновесие. Покачнулась. Он подхватил ее и повел к своей машине.

— Я вас отвезу.

— Вы очень любезны, — ответила Жозефина. — Знаете, по-моему, вы мне нравитесь… Да-да… Каждый раз, когда вас вижу, вы придаете мне бодрости и смелости. Я начинаю себя чувствовать красивой, сильной, яркой. Что для меня, прямо скажем… необычно… Даже когда вы выдыхаете мне дым прямо в лицо, как тогда в ресторане… У меня есть идея книги. Но я не уверена, должна ли я рассказывать вам о ней, потому что она все время меняется. У меня много идей, но они время от времени словно испаряются в воздухе… Я расскажу вам, когда буду уверенней…

И она плюхнулась на переднее сиденье.

Ей захотелось, чтобы он покатал ее ночью по Парижу. Просто, безо всякой цели. Проехаться по набережным. Посмотреть на темные блики на воде, на огни Эйфелевой башни, на свет фар встречных машин. И чтобы он включил радио и она услышала итальянскую сюиту Баха. А она, как Катрин Денев в «Капитуляции», открыла бы окно и высунула голову, чтобы ветер играл ее волосами…

Наутро в ее голове была настоящая кузница, молот долбил по наковальне. Не открывая глаз, она почувствовала, что рядом кто-то есть. Зоэ.

Посмотрела на часы. Шесть утра.

— Ты заболела? — забеспокоилась Зоэ.

— Нет, — пробормотала Жозефина, с трудом присаживаясь на кровати.

— Можно с тобой поговорить?

— Но разве ты не должна была уехать к Эмме?

— Мы поссорились… Ох! Мамочка! Нам с тобой надо поговорить… Я сделала ужасную вещь, просто ужасную…

С Жозефины мигом слетела утренняя муть. Она навострила уши, поморгала, чтобы привыкнуть к свету ночника, ощутила на ногах тушу Дю Геклена, погладила его, потрепала по холке, напомнила ему, что он лучший в мире пес, и согнала на край кровати, а потом заявила:

— Слушаю тебя, детка. Но прежде принеси мне аспирин… Лучше две таблетки… У меня голова сейчас лопнет.

Пока Зоэ бегала на кухню, она пыталась вспомнить, что произошло накануне… Покраснела, потерла уши, смутно припомнила, как Серюрье высадил ее внизу и подождал, пока она войдет в подъезд. «Боже мой! Я напилась. У меня ведь нет такой привычки! Я вообще не пью. Но…» Филипп и Дотти, Дотти и Филипп, ночной столик, их комната, так это правда, они спят вместе, она переехала к нему со всем арсеналом и амуницией. Жозефина сморщилась, чувствуя, как подступают слезы.

— Вот, мам, выпей!

Жозефина проглотила таблетки. Скривилась. Скрестила руки на груди. Объявила, что она готова внимательно выслушать Зоэ. Зоэ смотрела на нее и сосала палец, не зная, с чего начать.

— Ты лучше задавай мне вопросы.

Жозефина призадумалась.

— Дело серьезное?

Зоэ кивнула.

— Такое серьезное, что нельзя исправить?

Зоэ замялась и пожала плечами: вопрос не совсем верный и она не знает, как на него ответить.

— Ты что-то сделала сама?

Зоэ кивнула.

— Что-то, что мне не понравится?

Зоэ виновато опустила голову.

— Что-то ужасное?

Ответом был взгляд, полный отчаяния.

— Это ужасно само по себе или могут быть ужасные последствия? Зоэ, ты должна мне помочь, я не понимаю.

— Ох! Мам… Это правда ужасно.

Она закрыла лицо руками.

— Что-то между вами с Эммой? — спросила Жозефина, потянувшись к Зоэ, чтобы ласково, ободряюще погладить ее.

Видно, какая-то мимолетная размолвка. Зоэ никогда ни с кем не ссорилась. Она умудрялась все конфликты решать мирным путем.

— Да ты в принципе не можешь совершить ничего ужасного. Это не в твоем характере…

— Ох, мам, еще как могу…

Жозефина притянула к себе дочку, зарылась носом ей в волосы, почувствовав запах яблочного шампуня, подумала: «Как было просто, когда она была ребенком… я ее укачивала, целовала, пела песенку — и горя как не бывало».

Она начала тихонько:

— «Кораблик плывет по реке, по реке, кораблик плывет по реке…»

Зоэ высвободилась и пробурчала:

— Ну, мам, хватит! Я уже не ребенок. — И вдруг выпалила: — Я переспала с Гаэтаном!

Жозефина вздохнула (ей трудно было притворяться, что она не в курсе):

— Ты ведь обещала…

— Я переспала с Гаэтаном, и с тех пор… С тех пор, мам, он стал какой-то странный.

Жозефина сделала глубокий вдох и попыталась сосредоточиться:

— Погоди, милая… Ты почему расстраиваешься? Потому, что переспала с ним и нарушила обещание, или потому, что он стал после этого «странным»?

— Из-за того и другого, мам! И в довершение всего Эмма не хочет со мной дружить…

— А это еще почему?

— Потому что я не посоветовалась с ней перед тем, как… это сделать. Сказала, что я ее обошла… А я ей сказала, что у меня не было выбора, я действительно не успела ни о чем подумать, я и не знала, что…

Удары молота по наковальне в кузнице Жозефининой головы возобновились. Она взяла себя в руки и решила рассматривать проблемы по мере поступления.

— А зачем ты переспала с ним, девочка? Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили?

— Но я не нарочно, мам. Мы были в подвале, ну и…

Она рассказала про белую свечку, бутылку шампанского, наступившую темноту, шаги в коридоре, страх и сменившую его страсть…

— Это было так естественно… Мне не казалось, что я делаю что-то плохое…

— Я верю тебе, детка…

Зоэ с облегчением прижалась к матери. Уткнулась носом в ее грудь. Вдохнула. Выдохнула. Выпрямилась и…

— Ты на меня не обижаешься?

— Нет, не обижаюсь. Жалею только, что ты так рано повзрослела…

— А почему он теперь странный? Сам не звонит, разговаривает со мной с отсутствующим видом. Отвечает только из вежливости, никогда не скажет ласкового слова. Не знаю, что мне делать…

«Если бы я могла тебе помочь», — думала Жозефина, глядя на Зоэ. Девочка кусала губы, хмурила брови и едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Может, я не создана для любви?

— Почему ты так думаешь?

— Мне страшно, мам… Мне бы хотелось, чтобы время текло и обтекало меня, а я бы этого не замечала… Чтобы мне всегда оставалось пятнадцать… Штука в том, чтобы все время твердить себе: я не стану взрослой, я не стану взрослой…

— Не надо так, Зоэ. Наоборот, нужно твердить себе, что жизнь скоро принесет тебе множество самых интересных и разнообразных событий… Ты просто не знаешь, чего ожидать, и поэтому боишься. Всегда боишься неизвестности…

— А как ты думаешь, если мужчина тебя поимел, он тебя уже больше не хочет?

— Да что ты! Гаэтан тебя не «поимел»… Гаэтан влюблен в тебя.

— Ты правда так думаешь?

— Ну конечно!

— Я люблю Гаэтана, и мне не хочется, чтобы он оказался придурком…

— Да он и не придурок, детка. Я уверена, он переживает какие-то трудности. Может, с ним случилось нечто ужасное, о чем он не может поговорить даже с тобой. Ему стыдно, он боится, что ты его бросишь, если все узнаешь… Спроси его. Скажи: я знаю, с тобой случилась какая-то ужасная история, о которой ты не хочешь мне рассказывать… Сама увидишь, он все расскажет, и тебе станет легче.

— И вот еще что: мы с Эммой, до того как поссорились, ходили в кафе с компанией приятелей, и там… я услышала, как парни отзываются о девочках. Они ужасно говорят о девочках! Они говорят: а эта вот шлюха распоследняя, с кем угодно в кусты пойдет! А эта страшная, как смертный грех, но вроде добрая. Мы с Эммой сидели и слушали, а они прямо при нас все это выдавали! Хуже всего, что я не осмелилась их одернуть, остановить! В итоге мы просто смылись и пошли к Эмме домой. Я все время думала о Гаэтане: а вдруг он тоже обо мне говорит, вдруг он рассказал про нашу ночь своим приятелям? Как мерзко!

— Как ты могла подумать, что Гаэтан…

— Ведь мы никогда так о парнях не говорим! Это было просто ужасно! Их послушать, — вся грязь не от них, а от девчонок. А девчонки все шлюхи первостатейные и сексуально озабоченные. В них ни капли чувства, мам, ну ни капельки! Мне было очень противно. И вдруг, когда я заговорила с Эммой о Гаэтане, она сказала, что ужасно обижена, что я с ней заранее не посоветовалась… Это значит, что я не считаю ее настоящей подругой… И мы поссорились. Мам, я ничего не понимаю в любви, абсолютно ничего!

«А я? — подумала Жозефина. — Я в этом полный профан. Наверное, существует какой-то кодекс правильного поведения, какие-то правила, которые следует соблюдать. Для меня и для Зоэ это было бы идеально. Мы не приспособлены для превратностей любви, нам чужды стратегические уловки. Нам бы хотелось, чтобы все двигалось по прямой, чтобы все всегда было красиво и чисто. Хочется сразу все отдать и чтобы другой все забрал. Безо всяких расчетов и подозрений».

— Мам, а что вообще нужно мужчинам?

Жозефина почувствовала себя беспомощной. Мужчина любит вас не за ваши достоинства, не за то, что вы всегда рядом, не за то, что вы — стойкий оловянный солдатик. Мужчина любит вас за свидание, на которое вы не пришли, за поцелуй, в котором ему отказали, за слово, которое так и не было произнесено. Серюрье говорил об этом вчера вечером: прежде всего не следует быть предсказуемой.

— Я не знаю, Зоэ. Не существует каких-то правил, знаешь…

— Но ты должна знать, мам! Ты же уже старая…

— Спасибо, дорогая! — смеясь, ответила Жозефина. — Ты очень меня порадовала!

— Ты хочешь сказать, что никогда ничего нельзя знать наверняка? Никогда?!

Жозефина огорченно развела руками.

— Но это ужасно! Вот у Гортензии не бывает таких проблем, она-то…

— Не сравнивай себя с Гортензией!

— Она никогда не страдает! Она не выбирала между Гэри и своей работой. Собрала сумку и поехала. Она сильная, мам, такая сильная…

— Ну это же Гортензия!

— А мы не такие… не похожи на нее.

— Совершенно не похожи, — улыбнулась Жозефина, которую в конце концов начала веселить эта история.

— А можно я с тобой посплю, пока будильник не прозвонит?

Жозефина подвинулась и освободила место для Зоэ. Та легла рядом. Обернула прядь волос вокруг большого пальца, палец сунула в рот и объявила:

— Меня достало, что парни не уважают девчонок. А хуже всего, что я ничего не сказала, как последняя кретинка. Никогда так больше не будет! У парней нет ничего такого, чего бы не было у нас. Ну, есть у них штука между ног, так и у нас есть тоже!

Пока Жозефина спала вместе с уткнувшейся носом ей в шею Зоэ, Гортензия в Лондоне уже встала. Черный кофе, три кусочка сахара, цельнозерновой хлеб, лимонный сок, утренние потягушки. У нее полтора месяца на две витрины. Месяц и бюджет голодной верблюдицы в безводной пустыне. Мисс Фарланд одобрила ее идею, положила в карман ручку со стриптизершей с площади Пигаль, постучала по столу длинными тонкими пальцами с алым вампирским маникюром, впрочем, довольно небрежным: «Три тысячи фунтов, у вас на ваши витрины три тысячи фунтов…»

— Три тысячи фунтов?! — воскликнула Гортензия, округлив губы в яростном «о-о-о-о-о!». — Но это же курам на смех! Мне надо нанять ассистента, построить декорацию, нанять микроавтобус, чтобы все это перевезти, найти манекенщиц, одежду, фотографа… У меня полно идей, но с тремя тысячами фунтов ничего не выйдет!

— Если не нравится, бросьте эту работу. Желающих полно. — Мисс Фарланд показала подбородком на стопку досье на столе.

Гортензии пришлось подавить свой гнев. Она грациозно поднялась, широко улыбнулась и как смогла спокойно вышла из комнаты. Выходя, поймала насмешливый взгляд секретарши. Сделала вид, что не заметила, аккуратно закрыла дверь кабинета, глубоко вздохнула и со всей мочи врезала ногой по стене рядом с лифтом.

«Три тысячи фунтов», — вздыхала она каждое утро, вписывая новую строку расхода в уже довольно длинный список.

Она все не могла успокоиться, гнев душил ее. Три тысячи фунтов, бормотала она под душем, три тысячи фунтов, шипела она, когда чистила зубы, три тысячи фунтов, вздыхала, припудривая нос. Три тысячи фунтов, плевок в лицо. Кошкины слезки. С самого раннего детства она знала: без денег ты — ничто, с деньгами ты — фигура. Напрасно мать доказывала ей обратное, твердила о сердце, о душе, о сострадании, о солидарности, о благородстве и всякой другой дребедени, она не верила ни единому слову.

Без денег ты сидишь на стуле и плачешь. Не можешь сказать «нет», «я выбираю», «я хочу». Без денег ты не можешь быть свободным. Деньги служат для того, чтобы покупать свободу погонными метрами. И у каждого метра свободы своя цена. Без свободы ты сгибаешь шею, ты позволяешь жизни вытирать о тебя ноги и еще благодаришь за это. Что бы сделала Шанель на ее месте? Нашла мужчину, который бы ее финансировал. Не из любви к деньгам, а из любви к своей работе. «Как я. Дайте мне денег, и я удивлю вас, я просто чудеса сотворю. — Кому она могла это сказать? — У меня нет богатого любовника. У Боя Капеля были конюшни, банки, титулы, большие дома, полные цветов и слуг, чудесные мягчайшие свитеры из кашемира… Мой любовник — внук королевы, но он всегда носит одну и ту же майку, одну и ту же линялую куртку, а еще он гуляет по паркам и изображает белку.

А кроме того, мы в ссоре».

Она писала столбики цифр, подсчитывая расходы. Манекенщицы, аренда фотостудии, зарплата фотографа, типография, чтобы сделать из фотографий огромные афиши, одежда и аксессуары, декорации, права на использование видео Эми Уайнхаус, и еще, и еще… Она тщетно пыталась вычеркнуть какую-нибудь строчку, но, увы, никак… За все нужно платить. А они считали, она не в курсе? Она вернулась к теме богатого любовника. Николас? У него есть идеи, связи, но ни копейки денег и белые ручки горожанина. Даже в грузчики не годится. А другие, прежние? Она слишком плохо с ними обращалась, чтобы теперь просить у них помощи. Она даже не уверена, что соседи по квартире соизволят ей помочь. После ее замечания по поводу самоубийства сестры Тома отношения стали заметно прохладнее. «Надо научиться быть поласковее», — подумала она.

Впору удавиться.

К кому? К кому пойти за помощью, кому сказать: «Поверьте в меня, дайте мне денег, у меня точно получится. Поставьте на меня, и вы не пожалеете?»

Кто сможет, выслушав все это, не счесть ее самонадеянной нахалкой и воображалой? «Я не воображала, я Габриэль Коко, скоро у меня будет своя марка, свои модели, свои дефиле, свои поклонники, я буду царить на страницах журналов, цитаты из которых выбьют на монетах. Я уже все в уме приготовила: «Мода — не безумство, не фобия, не бездумное транжирство, но выражение искренности, подлинности чувств, моральной требовательности, которая дает женщинам уверенность в себе и изящество. Мода не навязана извне, она имеет глубокие корни в истории и человеческих душах. У моды есть глубокий смысл…» Журналисты будут вопить от восторга. Повторять мои высказывания. Цитировать их во всех газетах». Именно эту фишечку про моральную требовательность и глубокий смысл она должна преподнести лоху. Интеллигентному, образованному, понимающему лоху с кругленьким счетом в банке.

Такие на улицах не валяются.

«Этому интеллигентному лоху должна понравиться моя идея про деталь. Объяснить ему, что женщины находят свою красоту в безупречном внешнем облике, подчеркивая его одной незначительной деталью, деталью, которая становится визитной карточкой, выделяет из толпы. Я должна рассказать лоху красивую историю, привести неоспоримые доводы, которые примирят снобизм культуры с идеей красоты. Он размякнет и радостно раскроет свой кошелек».

Когда она так думала, уверенность возвращалась. Гортензия расправляла плечи, поднимала подбородок, щурила глаза и воображала себя клонящейся под градом выгодных предложений о работе. Но когда она перебирала, чье имя вписать в историю в качестве интеллигентного лоха с кругленьким счетом в банке, ее охватывала паника. Где его взять? По каким лондонским улицам он сейчас болтается? Поискать его в телефонном справочнике?

У Гортензии не было друзей. Она не верила в дружбу. Она никогда не вкладывалась в это чувство… Существует ли сайт, где можно нанять друзей на месяц, чтобы успеть оформить две витрины? Чтобы горбатились как каторжные, а потом слить их с милой улыбкой на устах. Спасибо, молодцы, война окончена, все свободны. Друзья должны оказывать услуги бесплатно. Ах, как остро сейчас ей нужны друзья!

Она снова подумала о соседях. Сэм уехал, но Том, Питер, Руперт… Нет, плохая идея. А этот новенький? Жан Прыщавый? Он будет польщен, что она просит его об услуге. Он такой урод! На парковке он без проблем мог бы ставить машину на места, предназначенные для инвалидов.

С момента, как он переехал в их квартиру, он успел отрастить тоненькие белесые усики под вечно забитым носом. Что-то ее смущало в этом парне. Ей казалось, она его где-то встречала. Какое-то воспоминание из прошлого — причем неприятное. Дежавю. Они почти не общались. Он отказывался разговаривать с ней по-французски под предлогом, что хочет совершенствоваться в английском. Акцент его припахивал сардинами из марсельского старого порта.

— Ты сам откуда?

— Из Авиньона.

— Надо же, а я решила, что ты земляк графа Монте-Кристо…

— Вот и не угадала!

Фраза вырвалась у него по-французски и рассыпалась веером раскатистых солнечных звуков, в лондонской квартире сразу запахло морем, буйабесом и рататуем[40]. Лоб его победно заалел, прыщи радостно замигали, как цифры на световом табло в шоу «Как стать миллионером». Что-то опять показалось ей смутно знакомым — то ли акцент, то ли прыщи… А может, и то и другое…

Но он уж точно не оплатит расходы на витрины. У него ни гроша. Чтобы оплатить учебу, он вынужден подрабатывать: помогать на вечеринках, драить полы в «Старбаксе», мыть посуду в «Макдоналдсе», выгуливать собак в богатых домах. Это король подработок, с которых он возвращался вечером красный, запыхавшийся и нервный.

Иногда, когда она поворачивалась к нему спиной, ей казалось, он на нее смотрит. Она резко оборачивалась: глядит в другую сторону. «Может, просто рядом с ним мне не по себе… Судьба несправедлива. Почему одни рождаются красивыми, очаровательными, беззаботными, а другие — унылыми уродами? Я при рождении вытащила выигрышный билет. Крибле-крабле-бумс, у вас тонкая талия, длинные ноги, сияющая кожа, тяжелые волосы с золотистым отблеском, белоснежные зубы и взгляд, убивающий парней наповал. Абракадабра, у вас сальные волосы, лицо в рытвинах, красный нос и зубы враскоряку». Она благодарила провидение и иногда, в порыве сентиментальности, родителей. Особенно отца. Когда она была маленькой, она запиралась в его стенном шкафу и вдыхала запах его костюмов, присматривалась к длине рукавов и ширине лацканов, к форме нагрудного кармана. Как так могло случиться, что он влюбился в такую незаметную серую мышь, как ее мать? Этот вопрос погружал ее в пучину раздумий, откуда она вскорости выныривала. Нельзя было терять на это время.

Потом она думала о Гэри, о шарме Гэри, об элегантности Гэри и становилась задумчива. Ох, Гэри, Гэри… Что он сейчас делает, интересно? И где он? Он ее ненавидит. Не хочет больше встречаться. А вдруг он ее забыл? Пусть лучше ненавидит, лишь бы не забыл, вот это действительно неприятно. Она вновь начинала думать о деле. Нельзя позволять, чтобы из-за парня у нее сбился настрой и упала работоспособность. Нет уж, спасибо. Она подумает о Гэри позже, когда урегулирует вопрос с богатым лохом.

Она вернулась к своим цифрам и озадаченно почесала голову.

Николас. Нужно начать с него. Ей необходима его помощь. Его советы. В конце концов, не за красивые глаза его назначили арт-директором престижного магазина «Либерти» с фасадом эпохи Тюдоров, выходящим на Оксфорд-стрит.

Она позвонила ему, назначила свидание в баре «Клеридж». Заказала два бокала розового шампанского. Он выглядел удивленным. Она сказала: «Это же я тебя приглашаю, мне нужно у тебя кое-что спросить». Рассказала ему про свои трудности. Намекнула на возможность заема. Он тут же ее остановил:

— У меня нет ни пенни, чтобы вложить в твое предприятие.

Грубо, но определенно.

Гортензия, загнанная в угол, несколько минут поразмыслила, потом вновь перешла в наступление:

— Ты должен мне помочь, ты мой друг…

— Только тогда, когда тебе это нужно… Давай вспомним все истории, когда ты обращалась со мной, как…

— Сейчас же прекрати! У меня слишком много проблем, чтобы сводить старые счеты! Ты нужен мне, Николас, мне нужен ты и твоя помощь.

— А что мне за это будет? — спросил он, поднося к губам бокал с шампанским.

Гортензия посмотрела на него раскрыв рот.

— Ничего. Денег у меня нет, я едва выживаю на содержание, которое мне выделяет мама, и…

— Ну подумай…

— О нет! — простонала она. — Ты ведь не будешь требовать, чтобы я с тобой переспала!

— Именно так. Из педагогических соображений.

— И как ты сам это назовешь, а?

— В последний раз, когда мы вместе ужинали, ты между делом обронила, что я слабак. Я хочу знать почему. Покажи, как мне стать лучше. Ты задела меня, Гортензия…

— Это не входило в мои намерения…

— Ты действительно думаешь, что я не слишком хорош в постели?

— Ну да…

— Спасибо. Большое спасибо… Тогда я заключаю с тобой сделку: ты проводишь со мной несколько ночей, обучаешь меня искусству сделать женщину счастливой, а я открываю тебе двери моих ателье, позволяю тебе заимствовать на время платья и пальто, шарфы и ботинки, я подаю тебе новые идеи и помогаю тебе. Короче, мы вновь составляем пару, и если достигну прогресса, я смогу вновь завоевать тебя.

— Но этому нельзя научить! — растерянно сказала Гортензия, горестно вздохнув. — С этим умением рождаются, с этим любопытством тела к другому телу, с этой страстью…

— И ты считаешь, я этого лишен…

— Ты действительно хочешь знать, что я думаю? Предупреждаю, ты меня возненавидишь…

— Да нет, лучше не надо… Оставь свое мнение при себе.

— Думаешь, дальше будет лучше?

— Ты скажешь мне об этом однажды.

— Обещаю. Но лучше как можно позже…

Он помрачнел, выпрямился, попробовал принять независимый вид — вид человека, которому все равно, отказался от этой мысли и внезапно бросил:

— О’кей, я помогу тебе, открою запасники и облегчу тебе задачу, но только ты об этом никому не скажешь… Некрасиво получится, если сотрудники «Либерти» узнают, что половина их гардероба сфотографирована для витрин «Харродса»…

Гортензия бросилась ему на шею, расцеловала дружески и нежно, прошептала на ухо: «Я люблю тебя, знаешь, люблю по-своему, и поскольку в любом случае я никого не люблю, будь счастлив, что ты единственный…» Он отбрыкивался, старался оттолкнуть ее, но она обняла его, положила голову ему на плечо, и в конце концов он покорился и одной рукой ее обнял.

— Я правда такой уж слабак? — вновь принялся он за свое.

— Ты немножко неловкий… Немножко скучный… Можно подумать, что ты трахаешься, держа в руке учебник по технике секса: «Делай раз, я касаюсь правой груди, делай два, я касаюсь левой груди, делай три, я пощипываю, я глажу, потом я…»

— Достаточно, я, кажется, понял. Но ты ведь можешь мне сказать, что на самом деле нужно делать?

— Теоретические уроки, не переходя к делу?

Он кивнул.

— Ладно. Ну тогда урок номер один, очень важный: клитор…

Он густо покраснел.

— Не сейчас. И не здесь. Как-нибудь вечером, когда мы оба немножко выпьем или будем падать от усталости после работы… И у нас будет переменка…

— Знаешь что, Николас, я тебя просто обожаю!

Она заказала еще два бокала розового шампанского и вздохнула про себя: «Боже! Я разорена. Придется не есть целую неделю. Или пойти в супермаркет «Теско» с автоматическими кассами, где кассирши за тобой не следят. Купить рыбу и пробить картошку. Точно так же с фруктами, овощами, крупами и яйцами: везде пробивать картошку! Крибле-крабле-бумс, начнется дикая пляска этикеток!»

Они разработали план. План грандиозного сражения. Нужно ведь, чтобы все было готово в срок. Нужно найти фотографа и моделей, которые согласятся работать бесплатно. Нужно перевезти декорации, одежду, фотографии и еду… «Их нужно хотя бы кормить, всех этих людей, которые согласятся работать на тебя бесплатно», — заметил Николас. Они сократили все лишние расходы, и Николас пришел к той же цифре, что и Гортензия: шесть тысяч фунтов. Не хватало всего-то трех.

— Видишь, — расстроенно прошептала Гортензия, — я была права…

— Ничем не могу тебе помочь, у меня нет ни богатых родителей, ни дядюшки-миллионера…

— Закажем еще по одной? Была не была…

И они заказали еще по бокалу розового шампанского.

— Весьма достойное шампанское, — с досадой заметила Гортензия.

— А вот скажи, пожалуйста, — со значением начал Николас, просматривая несокращаемый список необходимых расходов, — нет ли у тебя самой богатого дядюшки, который живет в Лондоне? Ну, помнишь, этот муж тети, которая… это самое… в лесу…

Гортензия рухнула на стол.

— Филипп! Ну конечно! Какая я дура!. Совершенно о нем позабыла!

— Вот так-то. Тебе осталось просто ему позвонить…

На следующий день она так и сделала. Они назначили встречу в «Уолсли», Пиккадилли-стрит, 160, чтобы вместе пообедать.

Филипп уже был на месте, когда она вошла в лондонский ресторан, в котором было принято обедать у состоятельных людей. Он ждал ее за столиком, уткнувшись в газету. Она вгляделась в него издали: какой красивый мужчина! Очень хорошо одет. Темно-зеленая твидовая куртка в тонкую голубую полоску, рубашка «Лакост» бутылочно-зеленого цвета с длинным рукавом, вельветовые серо-бежевые брюки, красивые строгие часы… Она почувствовала гордость, что у нее такой дядя.

За столом она не сразу перешла к делу. Сперва справилась об Александре, о его успехах в школе, друзьях и увлечениях. Как поживает ее братик? Нравится ли ему во французском лицее? Хорошие ли учителя? Спрашивает ли он про маму? Грустит? Судьба Александра мало интересовала Гортензию, но она надеялась растрогать дядю и подготовить почву для своей просьбы. Родители обожают, когда с ними говорят об их чадах. Надуваются, топорщат перышки. Все убеждены, что снесли лучшее в мире яйцо, и любят, когда посторонние это подтверждают. И понеслось, бла-бла-бла, трали-вали семь пружин, сладкие речи о том, что хоть она и редко видит своего двоюродного брата, она так его любит, так любит, и какой он красивый, умный, совсем не такой, как другие дети, гораздо взрослее. Филипп молча ее слушал. Она гадала про себя, хороший ли это знак. Они прочли меню, заказали дежурное блюдо, roast landaise chicken with lyonnaise potatoes. Филипп спросил, хочет ли она бокал вина и чем он может ей помочь, потому что знал наверняка, что она позвонила ему не затем, чтобы говорить об Александре, который ее меньше всего интересует.

Гортензия решила не замечать намека на свою бессердечность. Сейчас не время отвлекаться на такую ерунду. Она рассказала, как ее выбрали из тысячи кандидатур, чтобы украсить две витрины магазина «Харродс», как она нашла идею и…

— И тут мне показалось, что ничего не получится. Все так сложно, так дорого! У меня полно идей, но я вечно наталкиваюсь на проблемы с финансами. Что самое неприятное в историях с деньгами — в некоторый момент все становится невыносимо трудным. Идея кажется великолепной, а потом составляешь бюджет, и оказывается, что она весит тонны. Например, чтобы перевезти декорации и прочее, мне понадобится машина. Да что я говорю — машина! Грузовичок… И еще нужно кормить всю эту компанию. Я попрошу у своего квартировладельца, который держит индийский ресторан, чтобы он готовил на день целый котел курицы с карри по сниженной цене, а за это я помогу ему с кредитом в магазине. Но… Столько всякой организационной работы, просто ужас…

— Сколько тебе не хватает? — спросил Филипп.

— Три тысячи фунтов, — бросила Гортензия. — А если бы четыре, это было бы вообще замечательно!

Он, улыбаясь, посмотрел на нее. Вот, право же, забавный зверек, отважный, нахальный, красивый… Она знает, что красива, но ей на это наплевать. Она пользуется красотой как инструментом. Не девочка, а бульдозер, который сносит все преграды на своем пути. Слабое место красивых женщин в том, что они знают о своей красоте. Это знание порой делает их глупыми и пошлыми. Нежатся в своей красоте, как в шезлонге. Ирис нежилась всю жизнь. И вот до чего дошло. Гортензия не нежится. На ее лице можно прочесть решимость и уверенность. Она идет вперед без колебаний. А ведь эти неуловимые драгоценные колебания и придают красоте пленительную зыбкость…

Гортензия нервничала, ожидая ответа. Она терпеть не могла просить о чем-то, роль просителя была ей органически противна. «Как унизительно ждать решения! Он смотрит на меня, словно взвешивает! Сейчас начнет морали читать, как мать. Труд, заслуги, стойкость, душевные качества. Наизусть знаю всю эту хрень. Неудивительно, что они с матерью спелись. Как у них, кстати? Все еще встречаются или предаются самобичеванию и хором проповедуют воздержание в память об Ирис? С них станется, они способны такую тухлятину развести. Корнелевский «Сид» в цвете на широком экране. Долг, честь и совесть. Любовь у стариков — все-таки противная штука. Барахтаются в липкой гадости сантиментов. Хочется просто уйти не попрощавшись, пусть сам обедает. С какого перепугу я вообще решила к нему обратиться? Что говорил Сальватор Дали об элегантности? «Элегантная женщина, во-первых, вас презирает и, во-вторых, чисто выбривает подмышки». А я валяюсь у него в ногах, и у меня под мышками словно кусты выросли! Если он не откроет рот через две с половиной секунды, я встану и скажу, что это ошибка, ужасная ошибка, что я очень сожалею и больше никогда, никогда…»

— Я не дам тебе этих денег, Гортензия.

— А?

— Не потому, что я в тебя не верю, наоборот… Но я окажу тебе тем самым медвежью услугу. Скажи я «да», все стало бы слишком легко. Нужно быть очень хорошим человеком, чтобы суметь противостоять легкости.

Обессиленная, поверженная в прах Гортензия слушала молча. Сил не было возразить. Бла-бла-бла, его очередь вести сладкие речи, читать морали. «Так мне и надо! Я чувствовала, что это плохая идея, потому что она пришла в голову не мне. Нужно верить только себе, а других не слушать. Он не только мне отказывает, он еще и отчитывает меня!»

— Избавь меня от нотаций! — проворчала она, глядя в сторону.

— Далее, — продолжал Филипп, не обращая внимания на нелюбезный тон племянницы, — я искренне считаю, что маленькие подарки укрепляют дружбу, а большие ее разрушают… Если я дам тебе эти деньги, ты будешь считать себя обязанной вести со мной беседы, справляться об Александре, который тебе до лампочки, даже, не приведи бог, встречаться с ним, и начнется нагромождение лжи. А так ты мне ничего не должна, ты не обязана притворяться и можешь оставаться тем, кто ты есть: маленькой замечательной стервочкой, которую я очень люблю!

Гортензия сидела, выпрямившись, пытаясь сохранить остатки достоинства и присутствия духа.

— Я понимаю, я все понимаю… Ты совершенно прав. Но мне так нужны эти деньги. И я не знаю, к кому обратиться. Не знакома ни с одним миллиардером, представь! А ты… у тебя же денег куры не клюют! Почему все так легко, когда ты стар, и так трудно, когда ты молод… Надо бы наоборот! Нужно давать дорогу молодым…

— А ты не можешь попросить ссуду в колледже? Или в банке? У тебя не к чему придраться…

— Времени нет. Я уже все в голове перебрала, но так ничего и не придумала. У задачки нет решения.

— У задачки всегда есть решение.

— Легко тебе говорить, — буркнула Гортензия, считая, что лекция затянулась.

Она посмотрела на цыпленка и вспомнила про лоха с кошельком, которого упускает. Он наверняка думает об Ирис. Она-то уж точно сильнее всего любила в нем его кредитку. Это не особо почетно для мужчины.

— Ты думаешь об Ирис, когда говоришь мне здесь всю эту чушь?

— Это не чушь.

— Но я совсем не такая, как она! Я пашу как лошадь! И ни у кого ничего не прошу. Только у мамы, и то строго по минимуму.

— Ирис тоже сперва пахала как лошадь. В Колумбийском университете она была одной из самых блестящих студенток в группе, а потом… все стало слишком легко. Она поверила, что достаточно только улыбаться и хлопать ресницами, и все само придет. Перестала работать, растеряла идеи… начала манипулировать людьми и хитрить. Под конец она уже обманывала весь мир, даже саму себя! В двадцать лет была как ты, а потом…

«Как быстро все меняется, — подумала Гортензия. — Когда я вошла сюда, меня ждал элегантный, довольный жизнью человек. А сейчас у него несчастный вид. Стоило мне назвать имя Ирис, как вся его самоуверенность испарилась, и вот он уже на ощупь пробирается в прошлое».

— Это я во всем виноват. Я помогал ей устраиваться в жизни, поддерживал ее иллюзии. Я так высоко ее вознес! Прощал ей вранье. Я думал, что люблю ее… А сам только ее портил. Как портят балованного ребенка. Она могла бы стать выдающейся личностью.

Он прошептал задумчиво в пространство:

— Легкомысленная, до чего легкомысленная…

Гортензия возмущенно возразила:

— Это все прошлое. Оно меня не интересует. Меня интересует только сегодняшний день. Здесь и сейчас. Только то, что я делаю в настоящий момент. К кому обратиться, как из этого выпутаться… Да мне плевать! Это все меня не касается. Каждый кузнец своего счастья. Ирис свое упустила — тем хуже для нее, но лично я сейчас должна достать три тысячи фунтов, или мне придется сделать себе харакири!

Филипп слушал ее и думал: «А ведь она права. Она не должна расплачиваться за легкомысленность тетки. Она другая, но мне не хочется быть невольным кузнецом ее несчастья».

Официант спросил, нести ли им десерт. Гортензия не расслышала его слов. Она даже не прикоснулась к цыпленку. Филипп догадался, что она в отчаянии, вырвался из потока воспоминаний и вернулся в настоящее:

— Знаешь, что тебе нужно сделать… — Она недоверчиво уставилась на него. — Составь заявку. Четкую, по пунктам: первое, второе, третье. Упомянешь колледж Святого Мартина, расскажешь об этом проекте, как ты победила из тысячи кандидаток, как у тебя появилась идея, какая это была идея, как ты рассчитываешь работать, каков твой бюджет, и я сведу тебя с финансистом, который одолжит или даст тебе эти деньги, смотря насколько выигрышно ты сумеешь себя представить… Твоя судьба в твоих руках, а не в моих, это же гораздо интереснее, разве нет?

Гортензия кивнула. Бледная улыбка заиграла на ее губах. Через секунду она уже ухмылялась, словно мигом расслабились все мышцы. Она потянулась. Он бросил ей вызов и тем самым возродил к жизни. Она схватила нож и вилку, чтобы вгрызться в цыпленка, и заметила, что официант уже унес приборы. С удивленным видом пожала плечами, начала лихорадочно грызть хлебные палочки. Ей хотелось есть, и теперь она была уверена, что получит недостающие три тысячи фунтов.

— Мне жаль, что я так сказала об Ирис, я, наверное, была резка…

— Давай оставим сладкие речи, нам с тобой ведь они не нужны.

— О’кей… Никаких сладких речей!

— Нужно одно: чтобы ты нашла аргументы, которые смогли бы убедить мецената, польстить ему, дать понять, что благодаря тебе он попадет в мир искусства. Люди, у которых много денег, любят думать, что у них к тому же полно талантов и художественного вкуса. Представь свои витрины скорее как выставку, чем как просто явление в мире моды…

— Знаю-знаю! — перебила Гортензия. — Я уже развила неоспоримую аргументацию для интеллигентного лоха и собиралась опробовать ее на тебе. Теперь остается только перенаправить удар.

Он улыбнулся, его позабавила ее терминология.

— Понимаешь, Филипп, я-то не легкомысленная, я просто легкая… Легкая снаружи и яростная внутри! Меня ничто не остановит.

— Рад это слышать.

Она приехала в «Либерти» к Николасу. В суматохе офиса он показался ей куда красивее, значительнее, привлекательнее, чем недавно в кафе. Даже почти загадочным. Она остановилась в удивлении, взглянула на него с симпатией. Он не обратил на это внимания, настолько был погружен в свои заботы: ему удалось найти фотографа, который согласился поработать бесплатно.

— Он настолько плох?

— Нет, просто хочет сделать книгу про моду… Он китаец, ему сложно с визой, он не может запросто поехать в Милан и Париж, а без этого ему никак… Так что его воодушевила идея поработать для француженки, тем более студентки колледжа искусств и дизайна имени Святого Мартина, поэтому будь с ним помягче.

— Я не собираюсь его кусать! Можно подумать, я монстр какой-то…

— Он ждет в коридоре.

Гортензия отпрянула.

— Тот волосатый карлик ростом метр десять, что стоит на лестнице?

— Так не следует говорить! Это отличный фотограф, и он нам сделает замечательные снимки — абсолютно даром! Так что будь повежливей…

Гортензия подозрительно посмотрела на него.

— Ты уверен, что он годится?

Николас вздохнул.

— Гортензия, ты правда считаешь, что у тебя есть время обсуждать каждое мое решение? Нет. Так что доверься мне.

И ввел в кабинет Чжао Лю, который с воодушевлением пожал им руки. Он восхищенно смотрел на Гортензию, пожирая глазами такую невероятную красавицу на полметра выше его, и постоянно повторял «it’s wonderful, it’s wonderful» в ответ на каждое сказанное ею слово.

Вечером, возвращаясь домой, Гортензия чувствовала себя совершенно разбитой, но счастливой. Денек выдался хороший, крибле, Филипп познакомит ее с богатеньким лохом, крабле, она нашла фотографа, бумс, они выбрали двух долговязых элегантных манекенщиц, которые согласились работать ради славы. Крибле-крабле-бумс, проект обретал форму.

Жан Прыщавый одиноко сидел в полумраке гостиной. Смотрел телевизор, положив ноги на низкий столик. Скорее дремал перед включенным экраном. Вечно этот парень какой-то сонный. «До чего пофигист, а?» — подумала она, разглядывая его.

Узнав об отъезде Сэма, они сразу дали объявление на сайте gumtree.com. И тут же повалили посетители. Явилась парочка лесбиянок, привет, мы две миленькие лесбиянки, ищем комнату в симпатичной квартирке, вас не смущает, что мы лесбиянки? Нет? Превосходно. Мы еще немного нудистки. Мы любим ходить по квартире голышом и еще очень любим, чтобы на нас смотрел мужчина, когда мы… это… вас такое не шокирует? Особенно если он индеец. Среди вас, случайно, нет индейца?

Студентка, изучающая юриспруденцию, в сандалиях и длинной плиссированной юбке, обошла всю квартиру, приговаривая: «Как же здесь грязно! Нет, как же здесь грязно!..» Она достала из кармана платочек и протирала дверные ручки, прежде чем к ним прикоснуться.

А еще этот, который даже не удосужился прийти и ответил на объявление по Интернету:

«Я был счастлив узнать, что у вас в комнате есть большой шкаф, но мне он не понадобится, потому что я стопроцентный гей. Я большой модник и одежду выбрасываю после того, как разок надену. Вы не указали в вашем объявлении, геи вы или нет, потому что если среди вас есть хотя бы один гей, меня бы это устроило. Мне двадцать пять лет, я родом из Мали, в Лондоне живу уже четыре года. Недавно разошелся со своим другом. Вам не помешает, если я буду приводить домой парней? Мне нужно хорошенько покувыркаться, чтобы забыть о нем. У меня есть очень красивая ткань из моей страны, которую можно повесить или расстелить в гостиной. Еще у меня есть коллекция порножурналов, которые я с удовольствием дам почитать. Ответьте, если вас заинтересовала моя кандидатура, парни!»

Питер недовольно кривился. Снимал круглые очочки, протирал и изрекал, что это даже не смешно. Они отвергли целый ряд кандидатов, которые предлагали переехать к ним с крысой, хорьком, питоном и попугаем, несколько вегетарианцев, девушку в парандже и еще одну, которая ела только индийскую еду и никогда не мылась.

Когда появился Жан Прыщавый, его приняли сразу. Он избавил их от лунатиков, эксгибиционисток и сластолюбивых уроженцев Мали.

Гортензия решила, что ей неохота ни будить Жана, ни заводить с ним культурную беседу. Она скользнула в свою комнату, чтобы подумать о том, сколько всего нужно успеть.

Еще нужно написать заявку для Филиппа…

Жан Прыщавый в миру звался Жан Мартен.

Жан Мартен не спал. Жан Мартен смотрел телевизор.

Когда Гортензия вошла, он закрыл глаза и открыл их, как только она повернулась к нему спиной.

Стерва.

Он с ней разделается. Он еще не знал как, но эта девчонка заплатит ему за все.

Прежде всего за то, что она такая злобная гадина, а потом — за всех, кто обращается с ним как с ходячим прыщом и зловонным уродом. Его личный ад начался в четырнадцать: именно тогда появился первый гнойный прыщ. Сперва появилось легкое воспаление, которое разрасталось, превратилось в красную бляшку, бляшка росла и надувалась, внутри образовалась белая головка, наполненная гноем, и гной этот потек, заражая другие участки кожи и покрывая лицо цепочкой пламенеющих кратеров. До четырнадцати лет обычного мальчишку тискали, целовали и ласкали все женщины в их семье. На него заглядывались кузины, соседские девчонки и одноклассницы. Не потому, что он был хорош собой, он был даже скорее какой-то «несуразный», зато он был единственным сыном мсье и мадам Мартен, фабрикантов нуги в Монтелимаре, семейного предприятия, которое передавалось от отца к сыну с 1773 года. В этом году нуга стала символом города, специализацией мирового значения. Монтелимар, столица нуги, три тысячи тонн каждый год. Жану Мартену достанется все производство, как до него — его отцу, деду и прадеду, он будет ездить на «мерседесе», жить в красивом семейном особняке и женится на девушке из хорошей семьи. Может, стратегический союз с другой такой же известной семьей фабрикантов нуги? Жан Мартен был завидным женихом…

Пока не вылез первый прыщ…

С тех пор ему никто не смотрел в лицо, и он научился отводить глаза. Мать смотрела на него с сочувствием и бормотала: «Бедный мой сыночек, бедный мой сыночек», — думая, что он ее не слышит. В их семье слыхом не слыхали о дерматологии. Все говорили: «Трудный возраст, само пройдет, это до первой девушки… — При этом отец и его друзья гоготали и подталкивали друг друга локтями. — А потом как рукой снимет, исчезнут словно по волшебству».

«Но ни одна девушка не захочет целоваться с прокаженным», — тщетно пытался возразить Жан Мартен. Он запирался в ванной, устраивался перед зеркалом, смывал следы желтой лавы, разглядывал алые вулканы и страдал. Когда все это начинало нестерпимо зудеть, он сладострастно чесал, чесал, это было приятно и приносило облегчение… но на коже оставались кровавые раны, которые потом превращались в шрамы.

Тогда он начинал неистово мастурбировать… Не помогало.

Он прочел о прыщах все, что смог найти. Накладывал на лицо свиной жир, зеленую глину, соли Мертвого моря, пероксид бензоила, свинцовую мазь, медную мазь, прижигал йодом, чистым спиртом, салициловой кислотой, глотал препараты, от которых потом болел…

Вновь отчаянно мастурбировал.

У всех парней были подружки, у всех, кроме него.

Все уже трахались, все, кроме него.

Все парни могли ходить с голым торсом, все, кроме него.

Все парни брились, намазывались лосьоном. Все, кроме него. Средства после бритья жгли ему кожу.

Он надувался, краснел, горел, покрывался коркой, сдирал ее, и все начиналось сначала. Он превратился в одну сплошную рану. Прыщи были везде: на лице, на плечах, на спине. Он перестал выходить из дома.

Сосредоточился на занятиях. Получил аттестат с отличием. Год готовился, чтобы поступить в Высшую школу бизнеса. Родители были рады успехам мальчика, подарили ему мотоцикл, и он приобрел привычку мчаться на всех парах, подставляя ветру лицо, чтобы подсушить свои прыщи.

Однажды вечером он смотрел телевизор вместе с бабушкой, которая была фанаткой киноклуба на канале «Франс 3». В цикле «Современный английский кинематограф» он вдруг увидел нечто, его поразившее. Он наконец увидел на экране таких же, как он, парней: уродливых, красных, покрытых прыщами. Английские актеры ничуть не были похожи на американских звезд с их гладкой розовой кожей, они были как он, Жан Мартен. И он решил отправиться на учебу в Англию. Родители воспротивились: ему полагалось остаться в Монтелимаре и получить в руки бразды правления фабрики по производству нуги. «Ты единственный сын, — говорили ему за каждым семейным обедом, — ты должен осваивать основы производства».

И все же он поступил в престижную Лондонскую школу экономики и ушел из дома, хлопнув дверью. Остался без гроша. Жизнь его должна была совершенно перемениться.

Она и переменилась. По крайней мере он поверил, что переменилась. Стала гораздо лучше. Ему смотрели в лицо, с ним разговаривали, дружески хлопали по спине. Он научился улыбаться во весь рот, не стесняясь кривых зубов. Его даже приглашали в паб. У него могли взять конспекты, немного денег, проездной. Таскали у него нугу, которую тайком присылала бабушка. Он не был против, наоборот — он был счастлив, у него были друзья. Но подружек по-прежнему не было. Как только он оказывался рядом с девушкой и хотел ее поцеловать, она начинала увертываться, твердила: «Ах нет! Это невозможно! У меня есть парень, он такой ревнивый!»

Он вновь сосредоточился на учебе. Жевал нугу и думал о Скарлетт Йоханссон. Он был от нее без ума. Красивая блондинка, нежно-розовая кожа, ослепительная улыбка, он подумал, что однажды, когда разбогатеет, наймет знаменитого дерматолога, который его вылечит, и тогда он на ней женится. Он засыпал, посасывая нугу. После университета и бесконечных маленьких подработок он уставал до изнеможения. А что делать — нужно было оплачивать занятия, жилье, пишу, телефон, газ и электричество. У него уже не оставалось времени думать о проблемах с кожей, но мастурбировал он по-прежнему энергично.

Так длилось до вечера, когда он встретил Гортензию. На приеме, который давали мсье и мадам Гарсон в честь своей дочери Сибил. Он работал в баре. Гортензия подошла к стойке и начала опрокидывать бутылки с шампанским в ведерко со льдом. Он попытался возмутиться, и она уничтожила его на месте своим презрением. Она разговаривала с ним так, как даже с собаками не разговаривают. Каждая ее фраза была словно метким апперкотом в лицо.

Он уже дрался с парнями в Монтелимаре, получал удары, подлые удары, но никто не смог причинить ему такую боль, как Гортензия — несколькими словами. Словами, которые подкреплял полный презрения взгляд, скользнувший по нему, словно по куче отбросов, лишавший его права называться человеком. Он внимательно посмотрел на нее, зафиксировал ее изображение в памяти и поклялся никогда ее не забыть. Если когда-нибудь встретит эту стерву, он отомстит. Граф Монте-Кристо покажется по сравнению с ним младенцем. Он не станет касаться ее физически, о нет! В тюрьму из-за нее идти неохота, но он раздавит ее, размажет, морально искалечит. Он не спешил, времени у него было достаточно.

И однако… Когда впервые ее увидел — она как раз выливала первую бутылку шампанского, — он не поверил своим глазам: эта девушка была точной копией Скарлетт Йоханссон. Его любимой Скарлетт. Он ошеломленно уставился на нее. Был готов промолчать, не заметить, пусть себе хоть все бутылки выльет. Скарлетт собственной персоной, только с каштановыми волосами с медным отливом, зелеными длинными глазами и сногсшибательной улыбкой. Тот же маленький задорный носик, те же детские припухлые губы, созданные для поцелуев, та же сияющая кожа, та же царственная осанка. Скарлетт…

Она его оскорбила. Его любовь, его мечта его оскорбила.

Когда он пришел в эту квартиру, Гортензия была в Париже. Его приняли. Ударили по рукам, high five, low five, и дело в шляпе. Семьсот пятьдесят фунтов комната.

Вечером, возвращаясь с одной из подработок — по вечерам он выгуливал двух маленьких очаровательных джек-рассел-терьеров, которые радостно вылизывали ему лицо каждый раз, когда он приходил, чтобы забрать их на прогулку, — он оказался лицом к лицу с Гортензией. Он чуть в обморок не упал.

Стерва!

Она, похоже, его не узнала.

С этого момента он вышел на битву со своей судьбой. Как граф Монте-Кристо. И как граф Монте-Кристо, должен неторопливо и тщательно продумать свою месть. У этой девки обязательно есть слабое место. Тайное местечко, куда можно вонзить предательский кинжал. Бросить ее, истекающую кровью, обезображенную горем, и только тогда сорвать маску и плюнуть ей в лицо.

Но до этого долгожданного момента, момента, придающего смысл и сладость его пресному однообразному существованию, необходимо хранить инкогнито.

Для начала он отпустил усики. Объявил, что родом из Авиньона, чтобы нуга из Монтелимара ненароком его не выдала, и решил не произносить ни слова по-французски, чтобы скрыть свой южный акцент. Он будет ждать столько, сколько нужно. Говорят, месть — блюдо, которое едят холодным. Он заморозит его и будет есть ледяным.

Гэри не узнавал свою жизнь. Словно она превратилась в большого воздушного змея с разноцветным хвостом, который улетал далеко-далеко в небо, а он бежал за ним, пытаясь догнать. Словно все, что имело для него значение прежде, уже не считалось. Или просто исчезло. И он остался на обочине с пустыми руками и колотящимся сердцем и впервые почувствовал приступы страха, жуткого страха, от которого он задыхался, дрожал и готов был разрыдаться.

Со страхом он и прежде был знаком. Когда он прижимался к матери и та шептала ему, что любит его, любит больше всех на свете, и по ее голосу, такому тихому, словно она не хотела, чтобы ее услышали, было понятно, что она в опасности. Она шептала еще, что он узнал тайну, тайну женщины, портрет которой выбит на монетах и напечатан на банкнотах и на голове у которой корона, но об этом нельзя говорить ни единому человеку, никогда-никогда, что тайны нельзя никому доверять, а этой особенно нельзя ни с кем делиться. Даже слова о тайне, что она сейчас произносит, могут быть опасны, и она прикладывала палец к губам, повторяя: «Опасны». Они скованы одной цепью, одной тайной, одной опасностью. Но прежде всего нужно помнить, что она всегда будет любить его, оберегать изо всех сил, пусть он об этом помнит, всегда-всегда, она сильнее прижимала его к себе, и ему становилось еще страшнее. Он дрожал, все его тельце дрожало, она еще крепче его обнимала, притискивала к себе что есть силы, и они сливались в одно существо, пытаясь вместе выстоять против страха. Он не понимал, чего боится, но чувствовал, как опасность окутывает его белым душным покрывалом. И на глаза наворачивались слезы. Это было слишком сильное чувство, чтобы его контролировать, ведь он не мог его даже определить, не мог обозначить словами, чтобы справиться с ним, чтобы его прогнать. Белое душное покрывало окутывало все вокруг, окутывало их — узников молчания.

Страх охватывал его и в те моменты, когда она убегала на встречи с человеком в черном, все равно куда, в любое время, прервавшись на полуфразе, выскочив из горячей ванны, отставив стаканчик с белым сладким йогуртом, которым кормила его с ложки. Раздавался телефонный звонок, она снимала трубку, и голос у нее менялся, делался каким-то пристыженным, блеющим, она говорила «да-да», спешно одевалась, закутывала его в большое пальто, и они убегали, захлопнув дверь, и иногда она забывала дома ключи. Они приезжали в отель, это часто бывал шикарный отель, с лакеем на входе, лакеем на скамейке, лакеем у лифта, лакеем на каждом углу, она сажала его внизу, не глядя на господина в униформе за большой конторкой, который смотрел на нее с неудовольствием, давала Гэри проспект, который хватала со стола, говорила ему: «Смотри! Сейчас ты будешь учиться читать или посмотришь картинки, я скоро вернусь, никуда не уходи отсюда, ладно? Ни за что на свете не уходи, хорошо?» Она убегала тихонько, как воровка, возвращалась со слезами на глазах и начинала уговаривать его (при этом казалось, она разговаривает сама с собой, спорит со своей совестью), уверять его, что любит, любит его до безумия, что это просто… хоп! И вновь куда-то убегала. Господин в униформе смотрел, как она удаляется, и качал головой, с жалостью глядя на него, а он ждал. Не двигаясь. А внутри, в животе, рос страх, что она не вернется.

Она возвращалась. Измученная, усталая, с красным смущенным лицом. Покрывала его поцелуями, брала на руки, и они возвращались домой. Иногда она вспоминала о сладком белом йогурте и докармливала его, а иногда наполняла горячую ванну или ставила грустную музыку и ложилась рядом с ним и засыпала прямо в одежде.

Он вырос, но все продолжалось по-прежнему. Они вдвоем сидели перед телевизором, смотрели передачу, поставив блюдо на колени, смеялись, играли в вопрос-ответ, пели песенки, но звонил телефон, она бросала ему пальто, и они ехали куда-то через весь Лондон и приезжали в какой-нибудь отель. Она садилась на диван при входе, что-то ему говорила, он кивал и ждал, пока она уйдет. Он больше не сидел в холле, листая идиотские проспекты с рекламой солнечных островов в теплых морях, а выходил на улицу и шел проведать белочек в парке. Рядом с отелем всегда был парк. Он садился на траву. Подпускал их ближе, угощал печеньем, которое всегда лежало у него в кармане. Они были совсем ручные. Подбегали и ели у него с руки. Или уносили кусочек печенья, забавно прыгая по траве. Они удалялись изящными быстрыми скачками, высоко подпрыгивали, тщательно рассчитывая каждое движение, поглядывая то направо, то налево, чтобы убедиться, что никакой опасный соперник не норовит отобрать у них кусочек печенья. Он веселился, глядя им вслед. Проворные, ловкие, как дикие индейцы, они карабкались по ветвям, по толстому серому стволу и исчезали в листве. Вскорости их уже не было видно, они сливались с корой. Тогда он пытался изображать их, прыгал в своем длинном пальто, держа руки перед грудью, и вращал глазами во всех направлениях, словно ожидая нападения. Чтобы забыть тянущий страх в животе. Чтобы не слышать вопрос, который огненным обручем крутился у него в голове: «Вдруг она не вернется?» И внезапно опрометью кидался назад, в отель, и садился, погружаясь в чтение идиотского проспекта.

Она всегда возвращалась. Но он все равно боялся.

Наконец человек в черном перестал звонить. Или просто они переехали во Францию. Он не очень хорошо помнил, в каком порядке это произошло. И больше никогда не было этих звонков. Не было брошенного ему в спешке пальто, захлопнутой двери, недоеденного йогурта. Днем и ночью она сидела дома.

Пекла печенья, коржики, пирожки и пироги, жарила-парила, запекала и заваривала. Три сорта блюд продавала поставщикам для устройства торжеств. Говорила, что таким способом зарабатывает на жизнь. Он знал, что она лжет. Она всегда вольно обращалась с правдой.

Он пошел в школу во Франции. Говорил по-французски. Он забыл о внезапных звонках, недовольных швейцарах и недоеденном йогурте. Ему нравилось жить во Франции. Матери вроде тоже нравилось. Она хорошо пахла, хорошо выглядела, она вновь стала играть на пианино в консерватории Пюто. Она больше не кричала во сне. Жизнь наладилась. Стала похожей на жизнь других людей.

Только по белкам он скучал…

И вот теперь ему снова стало страшно.

С того момента, как Гортензия собрала сумку, схватила пальто и убежала. «Сиди спокойно, никуда отсюда не уходи, читай проспект или смотри картинки. Мы провели потрясающую ночь, это правда, но у меня есть дела поважнее. Подожди меня здесь, не уходи». Гэри был парализован. Он не мог уйти. Он ощущал в себе глубочайшую пустоту, жуткую пустоту, которая норовила его поглотить.

И ничто не в силах было заполнить эту зияющую пустоту.

С того момента, как Гортензия ушла…

Внезапно прервав ночь, которая для него только началась. Их долгая общая ночь, их ночное безумие… Она рассчитывала, что он станет ее дожидаться, прилежно тарабаня гаммы на своем белом пианино. Ялюблютебя, ялюблютебя.

«Но у меня полно других важных дел».

Он видел, как разноцветный хвост воздушного змея удаляется в облаках. Он не знал, где ручка, управляющая цветами, не мог вернуть красный, желтый, зеленый, фиолетовый в свою жизнь.

Жизнь его стала белой-белой. Он больше ничего не знал. Он уже ни в чем не был уверен. Он не знал, хочется ли ему играть на пианино. И спрашивал себя, не захотелось ли ему стать пианистом только для того, чтобы понравиться Оливеру. Чтобы придумать себе отца, которого, должен признать, ему так не хватало. Да, он внезапно понял это в душевой, когда Симон сказал: «Ты что, Иисус, что ли? У всех есть отцы!» — и ему болезненно захотелось иметь отца, как у всех.

Он позвонил Оливеру.

Услышал в автоответчике: «Вы попали в квартиру Оливера Буна, меня сейчас нет дома. Оставьте сообщение, а если звоните по профессиональному вопросу, обратитесь к моему агенту по телефону…»

Гэри повесил трубку.

Все смешалось в голове. Все стало белым-бело. Всплыло все, о чем он прежде не задумывался. Так вот что такое быть взрослым! Миновать время детства и юности. Ничего про себя не понимать.

Быть взрослым — это когда в голове белым-бело?

Он сказал себе, что, может, ему и страшно, но по крайней мере он не трус. Трусом он был раньше. Впрочем, была ли то трусость, равнодушие или беззаботность — он понять не мог. В его памяти всплыло имя миссис Хауэлл, дамы, у которой жила его мать, когда была студенткой и когда встретила его отца. Он припомнил, что она живет где-то на окраине Эдинбурга.

Узнал расписание поездов, купил билет в один конец — он не знал, чем кончится путешествие, — и в один прекрасный день с утра поехал на вокзал Кингс-Кросс. Четыре с половиной часа пути. Четыре с половиной часа, чтобы подготовиться и научиться не быть трусом.

В поезде он вспомнил подробнее, что мать говорила о миссис Хауэлл. Не так-то много. Когда Гэри родился, ей было лет сорок, она выпивала, у нее не было ни мужа, ни ребенка, она готовила ему смесь в бутылочке, пела песенки, а ее бабушка была служанкой в поместье его отца. Он посмотрел в Интернете. Нашел имя, телефон и адрес. Джонстон Террас, 17. Он позвонил, спросил, есть ли свободная комната. Подождал у телефона, сердце его колотилось, в ушах стучало. Нет, ответила женщина дребезжащим голосом, к сожалению, все заняты. О, как жаль, сказал он расстроенным голосом. А потом очень быстро, на одном дыхании, боясь не суметь выговорить до конца вопрос:

— А вы миссис Хауэлл?

— Да, сынок. Мы знакомы?

— Меня зовут Гэри Уорд. Я сын Ширли Уорд и Дункана Маккаллума.

Первый раз в жизни он произнес имя отца. Первый раз поставил рядом имя отца и имя матери. У него перехватило горло.

— Мисс Хауэлл? Вы меня слышите? — Голос его не слушался.

— Да. Это правда ты, Гэри?

— Да, миссис Хауэлл, мне теперь двадцать. И я хотел бы видеть моего…

— Приезжай скорее, приезжай как можно скорее! — И миссис Хауэлл повесила трубку.

Поезд пересекал бескрайние поля. Барашки и овечки белыми пятнами выделялись на свежей зелени. Маленькие неподвижные белые пятна. Гэри казалось, поезд будет вечно мчаться по бескрайней равнине, испещренной белыми пятнами. Потом поезд поехал вдоль моря. Гэри вышел к красивому вокзалу в стиле хай-тек. Прочел надпись: Дарем. С вокзала он заметил море, берега в белых высоких скалах, узкие извилистые тропинки. Замки из красного кирпича со стрельчатыми окнами и длинными шпилями, замки из серого камня с большими окнами на фасаде. Он подумал: «Какой, интересно, замок у отца?»

Ведь у меня есть отец…

Как у всех мальчиков. У него есть отец. Разве это не чудесно?

Как ему называть его? Отец, папа, Дункан, мистер Маккаллум? Или вообще никак не называть…

Почему миссис Хауэлл попросила, чтобы он приехал как можно скорее?

Что подумала мама, когда услышала сообщение, которое он оставил на автоответчике ее мобильного? «Я уезжаю в Шотландию, в Эдинбург, повидаться с миссис Хауэлл. Хочу встретиться с отцом…» Гэри нарочно позвонил, когда знал, что она не может подойти, что она учит детей «правильно» питаться. Он поступил как трус и сам это признавал, но никакого желания объяснять, зачем сейчас ему понадобился отец, у Гэри не было. Она начала бы задавать слишком много вопросов. Она из той породы женщин, что все анализируют, во всем хотят разобраться, все понять, причем не из праздного любопытства, а из любви к человеческой душе. Она говорила, что ее восхищают механизмы действия человеческой души. Но иногда ему становилось от этого тяжко. Иногда он предпочел бы, чтобы его мать была легкомысленной, эгоистичной, фальшивой. И к тому же, признался себе он, считая белых барашков, чтобы привести в порядок мысли, он никогда бы не осмелился сказать ей, что думает на самом деле: «Мне нужен отец, мужчина с яйцами и членом, мужчина, который пьет пиво, ругается, рыгает, смотрит по телевизору регби, чешет шерсть на груди и ржет над неприличными анекдотами. Мне надоело жить в окружении женщин. Слишком много женщин вокруг меня. И в особенности слишком много тебя, ты все время рядом, мне надоело составлять пару с собственной мамашей… Мне нужен член с яйцами. И пинта пива».

Нелегко такое сказать…

Он покидал в дорожную сумку свитеры, штаны, футболки, теплые носки и белую рубашку. Шампунь, зубная щетка. Айпод. «А, еще галстук: вдруг он пригласит меня в шикарный ресторан? А у меня вообще-то есть галстук? Ну да! Я надеваю галстук, когда хожу к Ее Величеству Бабушке.

Интересно, «мой отец» знает, что я внук королевы?»

Он набрал «Маккаллум» на сайте genealogy/scotland.com и ознакомился с историей семейства. Темная история, мрачная. Очень мрачная. Замок построен на землях Кричтона, под Эдинбургом. В шестнадцатом веке. Говорили, что он проклят. Трагическая история про монаха, который вечером, в грозу, постучал в двери замка и пообещал в награду за ночлег вечный покой душе владельца замка. Ангус Маккаллум убил его ударом кинжала: монах потревожил его во время неистовой пьянки после долгой утомительной охоты.

— А про покой тела ты что-нибудь слыхал, приятель? — поинтересовался он, глядя, как монах умирает.

Но прежде чем умереть, монах проклял замок и его владельцев на пять грядущих веков. «И останутся от Маккаллумов только руины и пепел, трупы и тела, повисшие на ветвях, только блудные сыновья и бастарды». Из легенды было не слишком понятно, когда истечет срок проклятия. Но люди говорили, что после той роковой ночи по сводчатым коридорам дворца стал бродить призрак монаха в капюшоне, подсаживаться к столу, двигать приборы и тарелки, гасить дыханием свечи и тихо, зловеще хихикать.

Девизом Маккаллумов было: «До смерти не изменюсь».

Их описывали как людей вспыльчивых, подозрительных, драчливых, ленивых и высокомерных. История убийства Кэмерона Фрезера, кузена, жившего в соседнем замке, весьма показательна. Высокородные сеньоры с разных концов графства имели привычку раз в месяц собираться, чтобы обсудить дела, касающиеся лесов, ферм и земель. Это были пиршественные сборища, с девушками из близлежащей таверны. Однажды январским вечером 1675 года ежемесячное собрание сопровождалось, как обычно, весельем, вином и хохотом девушек в открытых корсажах, но тут Кэмерон Фрезер поднял вопрос о браконьерах. Он очень сурово осуждал их. Мюррей Маккаллум заявил, что лучший способ бороться с браконьерами — не замечать их. Подумаешь, бедняки украли несколько животных, мы-то здесь уж не знаем, в какое мясо вонзить зубы! И чтобы проиллюстрировать свои слова, он схватил одну из девушек за грудь и, яростно вцепившись зубами в сосок, откусил его! Кэмерона Фрезера это не слишком взволновало, но с некоторой горечью он заметил, что кузен Маккаллум может позволить себе такое безразличие, поскольку сам Кэмерон и его соседи сурово наказывают браконьеров, и лишь благодаря этому на землях Маккаллумов еще бегает несколько зайцев! А иначе ему пришлось бы глодать корни своих вековых дубов! Все собрание разразилось хохотом, а оскорбленный Мюррей Маккаллум вызвал кузена в оружейный зал и там спровоцировал смертельную схватку, в ходе которой задушил Фрезера. «Поединок чести, монсеньор!» — так объявил он на суде. Покойный оскорбил имя Маккаллумов. Обвиняемый был признан виновным в убийстве по неосторожности, но суд его оправдал.

Этот Мюррей Маккаллум был зловредным существом: по ночам разрушал запруды, чтобы затопить земли соседей, насиловал деревенских девушек. Ходили слухи, что в замке из слуг остались лишь дряхлые старики и шлюхи. Он не желал ничего оставлять наследникам и срубил все дубы в парке, а древесину продал, чтобы оплатить огромные карточные долги, а когда извел парк, принялся за лес. В довершение всего он убил две тысячи семьсот ланей со всей округи и велел всех зажарить, устроив жуткую оргию, из тех, о каких слагали легенды. Особенно известна одна, про Людоеда из Кричтона. Он женился на нежной милой девушке, и после свадьбы она целыми днями сидела взаперти в своей комнате. Один слуга сжалился над ней и приносил ей блюда с остатками трапезы ее супруга. Мюррей Маккаллум о том проведал и заподозрил, что слуга стал любовником его жены. Он застрелил слугу из пистолета и положил труп в постель к жене. Он заставил ее тридцать дней и тридцать ночей спать возле своего любовника — чтобы у нее было время раскаяться.

У него был сын, Аласдер, по натуре робкий и боязливый, он сбежал из семейного поместья и стал капитаном на фрегате. Он был так неуклюж, что все звали его Аласдер Беда: стоило ему ступить на корабль, как корабль разбивался в бурю о рифы или же его грабили пираты. Его сын Фрезер остался в фамильном замке и возглавил банду, с которой нападал на путников. Чтобы на него не донесли, он никого не оставлял в живых. Когда власти спросили у населения, кто главарь разбойников, никто не осмелился выдать Маккаллума, опасаясь мести. Но в конце концов Фрезера Маккаллума все-таки повесили на дереве.

Ни один Маккаллум не проявил себя отважным и благородным. Все они явно были богатыми и тщеславными бездельниками, которым повезло жить в эпоху, когда титул и состояние наделяли их всеми правами. Один из последних Маккаллумов признавал, что его так и подмывает делать всякие гадости: «Я знаю, что умру на эшафоте, но моя рука сама тянется творить зло».

На протяжении многих веков сеньоры Кричтона наводили ужас на окрестные деревни и деревушки. Шотландские легенды воспевали подвиги этих жестоких, циничных, но обаятельных людей. В одной из таких легенд рассказывается история Маккаллума, которого обожала жена, а он был влюблен в другую. Его приговорили к смерти за то, что он убил пять сирот, охотясь за их наследством. Жена в день казни пришла к королю просить помилования и, чтобы разжалобить его величество, исполнила нежную балладу, в которой воспевала достоинства своего мужа и свою к нему любовь. Король был растроган и явил свою милость, простив преступника. Неблагодарный муж, освободившись, вскочил на коня и ускакал, объявив бедняжке-жене: «Все ваше прекрасное любящее тело не стоит одного пальца на руке моей возлюбленной…» А когда она заплакала, причитая, что он разбил ей сердце, ответил: «Разбитое сердце — всего лишь признак плохого пищеварения».

Таковы были предки, и хотя начиная с восемнадцатого века королевская власть обязала их подчиняться закону, череда ужасных насильственных смертей не прекратилась. Когда Маккаллумы не дрались, не воровали, не насиловали — они топились. То по собственной воле, а то и нет…

Единственная деталь из жуткой семейной истории, которая умилила Гэри, была история белок из Кричтона. На землях замка было полно белок, которые строили свои гнезда на деревьях вокруг озера. Это были великолепные ярко-рыжие белки с пышными хвостами, честь и слава земель Маккаллумов. Нигде в округе не было таких прекрасных рыжих белок. Старинное семейное предсказание гласило:

Когда рыжая белка в Кричтоне покинет гнездо,

Небеса потемнеют и воздух запахнет бедой.

От прожорливых крыс будет людям тогда не спастись…

Значит, его любовь к белкам не случайна. В нем играет кровь Маккаллумов…

Гэри подумал, не ушли ли из леса белки или, может, уходят сейчас, и не потому ли миссис Хауэлл, предчувствуя драматический финал, попросила его приехать поскорее.

«Приезжай скорее, приезжай как можно скорее…»

Он пытался найти причину, почему его приезд так важен.

Он все еще терзался вопросами, когда поезд остановился на вокзале в Эдинбурге.

Вокзал назывался Уэверли — в память о романе Вальтера Скотта, который родился в Эдинбурге. В его честь в городе возведен огромный памятник, нечто вроде позолоченного мавзолея, на улице Принцев. Эдинбург, столица Шотландии, дал миру многих писателей, поэтов и философов. Дэвид Юм, Адам Смит, Стивенсон, Конан Дойл… А еще изобретатель телефона Грэм Белл. Гэри взял сумку, вышел на перрон. Вокзал находится под землей, и чтобы попасть в город, нужно пройти по бесконечным каменным лестницам.

Когда Гэри наконец выбрался на улицу Принцев, в Старый город, у него создалось впечатление, что он попал в прошлое. Ошеломленный, он протер глаза: на него надвинулись крепостные стены цвета охры, кирпично-красные и серые стены замков…

Замки и дома, тесно прижатые друг к другу, устремляли в небо свои шпили. Они рассказывали историю Шотландии, королей и королев, заговоров и убийств, браков и рождений. Словно ты оказался в декорациях к историческому фильму. Если сильно дунуть, они рассыплются, а за крепостными стенами появится старинный город-призрак.

Он вошел в первую же гостиницу на улице Принцев и спросил комнату.

— С видом на крепостную стену? — спросила девушка-администратор.

— Да, — ответил Гэри. Он хотел перед сном полюбоваться величественной красотой этих старых камней, ощутить себя блудным сыном, вернувшимся в отчий дом.

Он хотел перед сном помечтать о замке в Кричтоне и об отце, который его ждет.

Он заснул совершенно счастливый.

И снился ему странный сон: монах-призрак из замка садился за стол в столовой, сбрасывал черный капюшон, крестился, молитвенно складывал руки на груди и объявлял, что снимает с рода проклятие. За ним в столовую входил Дункан Маккаллум, усталый гигант с налитыми кровью глазами, обнимал его, хлопал по бокам и называл «сынок».

Ширли выслушала сообщение Гэри, выйдя из школы, где тщетно пыталась приучить перекормленных жирным и сладким детей к здоровой пище. Стараясь не выронить ворох папок, она сжимала в руке телефон. Сначала ей показалось, что сообщение адресовано не ей. Ну конечно, ошиблись номером! Она прослушала его снова, несколько раз подряд, узнала голос Гэри и замерла на краю тротуара, не в силах пошевелиться. Мимо проносились машины. Может, она плохо расслышала из-за шума? Как иначе объяснить эту дикость: ее сын отправляется на поиски отца?

«Зачем?! Дался ему этот тип! Он в жизни ничего для него не сделал! А я, родная мать, стою тут на обочине и при одной мысли об этом готова броситься под машину. Я, мать, которая его вырастила, выкормила, воспитала, берегла как зеницу ока, все для него сделала, всем пожертво…»

Она оборвала себя на полуслове.

«Не смей произносить это слово! Я тебе запрещаю! Так говорят только ревнивые мамаши-собственницы».

Одернула себя: «Что за чушь я несу! Сама ведь в это не верю. Не шла я ради Гэри ни на какие жертвы. Я просто любила его до беспамятства. И сейчас люблю до безумия, а пора бы образумиться».

— Извините… — Перед ней стоял школьник из класса, откуда она только что вышла. — Вы себя плохо чувствуете? Вы так побелели…

Она устало улыбнулась в ответ:

— Все в порядке, не волнуйся. Мне просто надо подышать свежим воздухом.

— А почему вы не переходите?

— Задумалась.

— Про уроки?

— Д-да… Я думала, удалось мне вас убедить или нет?

— Про наггетсы было интересно! Я вот точно больше никогда не буду их есть.

— А другие ребята, как ты думаешь? Послушают они меня?

Он снисходительно улыбнулся и промолчал.

— Правда ведь, я хорошо сказала: «Будете вести себя как бараны в стаде, так и превратитесь в окорочка!»

— Вы не обижайтесь… Но по-моему, надо что-то добавить покруче. Они обожают наггетсы. Словами их не проймешь!

— Правда?

— У меня мама следит, что мы едим. А остальным это не особенно интересно. К тому же здоровая пища влетает в копеечку.

— Знаю-знаю, — пробормотала Ширли. — Кстати, это возмутительно, что нужно платить, чтобы не есть отраву.

— Вы только совсем уж не отчаивайтесь, — встревожился мальчик.

— Не волнуйся… Придумаю что-нибудь.

— Тогда — что-нибудь кровавое. Как из фильма ужасов.

Ширли с сомнением нахмурила брови.

— Фильмы ужасов — это не мое.

— А вы поднатужьтесь!

Переспросил: «Точно все в порядке, может, перевести вас на ту сторону?» Как старушку, которая боится потока машин.

Он не отставал, и она пошла за ним и завернула в кофейню, где торговали вдобавок цветами, сластями, курицей-гриль, электрическими лампочками и прочим барахлом. Усмехнувшись, Ширли поискала взглядом, нет ли ножа для колки льда или пилы по металлу, — пригодилось бы для урока.

Что-нибудь кровавое!.. Что ж ей теперь, превратить свои уроки в «Техасскую резню бензопилой»? Надо спросить у Гэри, может, он что подскажет…

Стоп! У Гэри она спрашивать не будет. Ей придется привыкнуть обходиться без его советов.

Пусть себе отправляется искать отца, она не будет ему мешать. Дальше она пойдет одна. Хромая и спотыкаясь.

В душе у нее наливалось тяжестью неумолимое чувство одиночества — как глыба льда. Поежившись, она попросила у пакистанца за кассой кофе-латте и пачку сигарет. Курение опасно для вашего здоровья. Вот она и доведет себя до могилы. Медленно, но верно. Одиночество тоже опасно для здоровья. Почему этого не пишут на сигаретах, шампуне и бутылках вина? Одна, теперь она совсем одна! Никогда еще ей не приходилось оставаться одной. Мужчина ей был не нужен. У нее был сын.

Она заказала еще один латте и покосилась на пачку сигарет.

Каков теперь из себя Дункан Маккаллум? Все так же привлекателен? Все так же боевит? Все так же уверяет, будто в Москве на него набросился на улице пьяный русский и он укокошил его на месте ударом сабли?.. Гэри понравится, что отец у него такой красавец, дерзкий, бесстрашный. В глазах Гэри он так и засияет. Дункан Маккаллум — герой!.. «Тоже мне, — фыркнула Ширли. — Да ноль он, ноль без палочки!..» Голос рассудка одернул: «Хватит, голубушка, хватит сочинять. Не мешай парню жить. Отойди в сторонку и займись лучше собственной жизнью…»

«А что моя жизнь? Моя жизнь прекрасна, — возмутилась в ответ Ширли. — Только ничего в ней больше нет. Пустой коробок, а в нем несчастный жук с оборванными лапками. Даже спички нет, сигарету нечем зажечь!» — «А кто виноват? — не унимался голос рассудка. — Был у тебя прекрасный принц с душой нараспашку, кто дал ему от ворот поворот? Что? Нечего сказать?»

«Оливер? — прошептала Ширли. — Оливер? Так он куда-то… куда-то делся».

А с чего это он куда-то делся? Сглазили его, что ли?

Вот то-то и оно…

От Оливера ни слуху ни духу.

И вряд ли он объявится.

Когда она вернулась из Парижа, он позвонил — веселый и преисполненный решимости.

— Когда увидимся? Есть пара предложений.

— Мы больше не увидимся. — Набрала в грудь воздуху и добавила: — Я в Париже влюбилась… Как-то неожиданно вышло…

Он попытался пошутить:

— Влюбилась на вечер или всерьез и надолго?

— Всерьез и надолго, — ответила она и закусила губу, чтобы не признаться, что соврала.

— Понятно. Зря я тебя отпустил… Сам виноват… Есть такие романтические города, что не захочешь, а вляпаешься. Рим, Париж… Девушек туда отпускать нельзя. Разве что приставлять к ним компаньонок. Пожилых бородатых англичанок.

Он, похоже, не особенно расстроился. Ее это задело.

И с тех пор она только о нем и думала.

С тех пор она больше не ездила в Хэмпстед-Хит купаться в ледяном пруду.

Уже три недели. Она считала дни. Считала ночи. И сердце у нее сжималось — хотелось завыть от горя.

«А не махнуть ли тебе к холодному пруду?» — предложил внутренний голос. «А смысл? — буркнула в ответ Ширли. — Он меня уже сто раз забыл…» — «Ну-ну! Бери велосипед, жми! Молчишь? Боишься?» — «Это я-то боюсь? — вознегодовала Ширли. — Да ты с кем говоришь? А кто работал на секретной службе Ее Величества? Мне не привыкать к опасности, я знаю, как ее нейтрализовать. Знаю, как захватить двойного шпиона, или, там, если по Лондону шатается террорист. Буду я, по-твоему, бояться какого-то бедолагу в велюровых штанах с пузырями на коленях?..» — «Эк расхвасталась!..» — «Это не хвастовство, а трезвый взгляд на вещи. Например, я, Ширли Уорд, могу в двадцать секунд разминировать бомбу в микроволновке. И умею, когда нужно наладить слежку, так хитро пожать человеку руку, что у него на ладони останется намагниченная пленка, а он ничего не заметит. Что, съел, голос рассудка? Нечем крыть?» — «Допустим… Но я не о таком страхе говорю! Я о другом, глухом, глубоком страхе — страхе завязать с кем-то по-настоящему близкие отношения…» — «Подумаешь! Ничего я не боюсь! Я могу скрутить человека в секунду — напасть сзади и вмазать кулаком между лопаток…» — «Ну так езжай в Хэмпстед, окунись в холодный пруд! Тут надо побольше храбрости, чем чтобы напасть сзади!»

Ширли выпятила губу. Она поразмыслит. Не факт, что оно того стоит. Она расплатилась за кофе, задержалась взглядом на пачке сигарет и решила оставить ее на столике.

Она еще подождет доводить себя до могилы.

Внутренний голос рассердил ее, и это пошло ей на пользу. Она решила пойти домой и хорошенько подумать, чем впечатлить школьников вместо «Резни бензопилой».

«Как узнать, что ты нашел свое место в жизни?» — размышлял Филипп, прихлебывая утром кофе у входа в маленький парк.

Этого он не знал.

Но знал, что счастлив.

Он долго был человеком, который, как говорится, преуспел. У него было все, что полагается счастливчику, но про себя он знал, что чего-то ему не хватает. Он не задерживался подолгу на этой мысли, но на минуту у него нет-нет да щемило сердце и портилось настроение.

От Жозефины вестей не было. Он не торопил события. Еще несколько недель назад это вынужденное ожидание оскорбляло его и огорчало, но сейчас он с готовностью с ним мирился. Он больше не мучился, что ее нет рядом, — он понимал ее, порой ему хотелось объяснить ей: счастье — это же так просто, так просто!..

В этом он был уверен, потому что сам был беспричинно счастлив.

По утрам он бодро вставал, завтракал, ловил веселый оклик Александра: «Пока, папа, я в школу!» — гудение фена, которым Дотти укладывала в ванной волосы, оперные рулады Бекки, голос Анни — та каждое утро являлась на кухню с вопросом, что сегодня готовить. Раньше дом стоял пустой и молчаливый. Теперь здесь не смолкали шаги, смешки, пение, радостные восклицания. Он жевал ветчину, читал газету, отправлялся на работу или оставался дома, улыбался, когда звонил Жаба и жаловался на убытки. Он плевать хотел на убытки. Он ничего не ждал.

Ждать было незачем.

Он всему радовался, всем наслаждался.

В пять они с Беккой устраивали чаепитие. Ставили на стол китайский чай и бутербродики с зеленым салатом. Чашки и блюдца были яркие, расписные — вустерский фарфор. Они обсуждали, что произошло за день, что будет вечером, замечания Александра, голос тенора в старой записи, сравнивали его с другим певцом, Бекка принималась напевать, он прикрывал глаза.

С прошлым он развязался. Принял решение: что прошло, того не изменить, можно лишь самому приучиться смотреть на все иначе. Постановить: больше прошлое не будет давить, мучить, душить, загромождать собой всю жизнь. Хватит играть роль. До сих пор он только и делал, что играл всякие роли. Образцового сына, образцового ученика, образцового супруга, образцового специалиста… И ни в одну из этих ролей не вписывался полностью. Странная штука жизнь! На шестом десятке найти свое место, прекратить строить из себя то, чего ждут от тебя другие. И всего-то нужно было, чтобы появились две женщины. Бекка и Дотти. Они не выламываются, ничего из себя не изображают, никем не притворяются. И жизнь разом становится проще. И в ней потихоньку, капля за каплей, появляется счастье.

По утрам он пьет кофе и смотрит на парк. На столе у окна красуется пышный букет пионов, а за окном, на балконе, — две каменные вазы с самшитом, подстриженным в шар. В уголке длинноносая лейка, из которой Анни поливает цветы. Фасад дома работы Роберта Адама, архитектора восемнадцатого века, украшают две колонны. На крышах домов — закопченные каминные трубы из красного кирпича и телевизионные антенны. Окна с маленькими стеклышками — раму в таких поднимаешь вверх одним движением. Крыши из черной черепицы. По фасадам тянутся трубы…

Счастье или рассуждение Боссюэ о гвоздях. Ему очень нравились эти строки в «Размышлении о мимолетности жизни»: «Трудам моим едва ли восемьдесят лет… Что же сочту я за эти годы? Минуты удовлетворения, минуты почестей? Как редко рассыпаны они по моей жизни! Они подобны гвоздям на длинной стене: издали видится, будто их много, но собери их — пригоршни не наберется».

А сколько гвоздей у него в горсти?

Он приоткрыл окно, и комната наполнилась нежной сыроватой свежестью. Какая красота: солнце пробивается через облака, согревает голубое холодное небо, в воздухе словно звенит утренняя сырость, но ее уже теснит тепло занимающегося дня… Хорошо в Лондоне. Лондон — как большая деревня: здесь кипит и гудит жизнь — дела, мысли, шумные улицы, тихие аллеи и парки.

Он смотрит на деревья на улице, на парковочные счетчики, которые запускаешь сообщением с мобильного телефона — называется Рау by phone. Вот подъехал красный грузовичок, что развозит письма и посылки. Соседка собирается за город, пакует машину. На ней розовая блузка. Она заталкивает в багажник красный велосипед. Велосипеды у каждого фонаря, прикручены толстыми цепями к столбу, переднее колесо снято — чтобы не украли. Распевают птицы. Мужчина в сером костюме паркуется там, откуда только что отъехала соседка, и внимательно читает правила счетчика. Иностранец, должно быть, — не знает, как в городе оплачивать парковку. Достает телефон. Потом поднимает глаза к небу, поджав губы. Он, наверное, то и дело поджимает губы — рот у него словно запавший. Снова садится в машину. Где-то неподалеку крякают утки. Они вперевалку пересекают лужайку и исчезают из виду. Мужчина сидит за рулем, положив руки на колени. Похоже, в раздумье.

— Я в магазин, — говорит Анни, — купить вам что-нибудь?

— Нет, спасибо. Я в обед уйду…

Сегодня у него обед с Гортензией и финансистом. Он получил ее текст. Впечатляет. Все четко, ясно, дерзко — этой-то дерзостью ее задумка и подкупает.

— Вернусь — приберу.

— Ради бога. В доме и так ни пылинки.

Анни расцветает от удовольствия и выходит из комнаты. На ней длинная, в пол, серая юбка, как у монашки.

На днях он случайно зашел на кухню. Анни стояла перед Беккой и Дотти и хохотала так, что едва не задыхалась, по щекам у нее катились слезы, она приговаривала: «Будет вам, будет, не могу!» Он тихонько отступил на шаг и притворил дверь. Она бы смутилась, если бы увидела его в эту минуту.

В гостиную прошмыгивает Дотти.

Филипп чувствует, что она стоит за спиной, но не оборачивается.

С тех пор как она здесь поселилась, у нее вошло в привычку ходить по дому бесшумно, словно чтобы никто ее не видел. Эта осторожность в движениях и трогает его, и раздражает. Она словно говорит: «Мне так хорошо здесь, Филипп, не гони меня» — и тем самым невольно напоминает, что ее пригласили погостить на несколько дней и ее присутствие затянулось. Ему хочется напомнить, что он питает к ней ровно те же чувства, что и прежде: она славная, милая, но он не любит ее по-настоящему. Будь сам он прежним, он бы так и сделал. Прежде в его жизни царил полный порядок.

Каждый вечер, когда они остаются в спальне одни, единственный за день час, когда можно поговорить с глазу на глаз, она прижимается к нему так искренне, так доверчиво, что он откладывает объяснение на потом. Она спит как ребенок. Даже в постели почти не занимает места. С тех пор как обосновалась у него в роскошной квартире, она больше не зубоскалит. Дорогая мебель, изысканный стол, столовое серебро, канделябры, цветы, запах натертого до блеска портрета, — и ухватки лондонского сорванца разом с нее слетели. Она понемногу превращается в другую женщину, уравновешенную, мягкую, всегда словно чем-то слегка удивленную, и с лица у нее не сходит упрямое выражение: будто она нашла свое место и никому не собирается его уступать.

Иногда, когда Филипп зовет ее в кино или оперу, она радостно вскидывается — одновременно робко и порывисто, — вскакивает, хватает пальто и сумку и ждет его, вытянувшись в струнку, в прихожей, мол, я уже готова, — лишь бы он не передумал брать ее с собой. Если звонит телефон, она поглядывает на него исподтишка, пытается угадать, с кем он говорит и не мелькают ли в разговоре слова «Париж», «Франция», «Евростар». У нее на лице написано, что она боится, как бы он не уехал: а вдруг, вернувшись, он выставит ее прочь?

Эта потерянность ему не по душе, и он предлагает: «Слушай, давай я подыщу тебе работу». — «Нет-нет, — отвечает она. — У меня есть пара вариантов…» Отвечает поспешно, запинаясь, конфузясь, и он, смягчившись, прибавляет: «Не торопись, Дотти, не соглашайся на абы что» — и тогда она слабо, жалобно улыбается, как страдалица, которой едва удалось избежать нового удара.

«Ясное дело, — думает Дотти с тех пор, как живет у Филиппа, — я не такая красивая, не такая умная, не такая образованная, как ему надо». Скромность, страх, щемящая тревога часто идут рука об руку с влюбленностью, и Дотти не исключение. Она молча страдает, но ничем не выказывает своих чувств. Она изо всех сил старается быть веселой, беззаботной, но беззаботность состроить трудно, и притворство всегда отдает фальшью.

Когда Бекка и Анни пускаются обсудить с ней, как лучше пожарить утку или пришить кружево, она смеется вместе с ними, их мягкость и нежность словно обволакивают ее, но стоит ей остаться наедине с Филиппом, как к ней возвращается угрюмость, и она уже не раскрывает рта.

И скользит, скользит…

Когда Филипп в рассеянности останавливает на ней взгляд и смотрит сквозь нее, не видя, она сжимается и чуть не плачет. А между тем уйти не решается — уйти, снова стать смелой, самой по себе. Она все надеется… Разве плохо им вчетвером в роскошной квартире на Монтегю-сквер? Они с Беккой и Анни терпеливо, по ниточке, плетут это тихое счастье. Опутает же оно его рано или поздно по рукам и ногам!

Забудет он рано или поздно ту, другую…

Ту, что живет в Париже, прыгает по лужам, преподает в университете. Жозефину. Она знает, как ее зовут, — выспросила у Александра. И фамилию ее знает: Кортес. Жозефина Кортес. Она, должно быть, красавица, ученая, сильная. Элегантная и преисполненная шарма, как все парижанки, уверенная в себе, как все француженки, — ведь они такие свободные, ничем не связанные, они знают, как завладеть сердцем любого мужчины. Жозефина Кортес написала кучу диссертаций, научных трудов, даже модный роман — его перевели и на английский. Дотти боится его читать. Жозефина Кортес одна воспитывает двух дочерей, потому что ее муж погиб — его растерзал крокодил. Все в этой женщине шикарно, не жизнь — роман! По сравнению с ней Дотти чувствует себя мелюзгой, деревней. Она смотрит на себя в зеркало: чересчур светловолоса, чересчур бледна, чересчур худа, чересчур недалека. Вот ей бы такие волосы, как у «той», такую же уверенность в себе, такие же манеры, такую же изящную непринужденность!.. Она уверена, что у Жозефины нет ни единого недостатка, и трепещет.

Иногда ей кажется, что во взгляде Филиппа мелькает та, другая.

А когда встречается с ней глазами, на мгновение он словно не может скрыть раздражения. Потом, опомнившись, спрашивает: «Все в порядке?» И тогда она знает: он думал о Жозефине Кортес.

Впятером у них получилась своеобразная семейка. Но все-таки это семья.

Дотти хочется верить, что у нее здесь тоже своя роль. Маленькая, конечно, невзрачная, но роль. И не так уж ей охота снова выходить на работу.

Она ходит на собеседования. Бухгалтерских вакансий пруд пруди. Она выжидает: может, ну может, однажды он предложит ей остаться насовсем…

Остаться у него.

А если она найдет работу, ей придется перебраться обратно к себе, верно?

И каждый день, что она еще живет в этой квартире, для нее — почти что предложение руки и сердца. «В один прекрасный день, — мечтает она, — он обернется, вытянет руку, а меня рядом не будет, и тогда он примется меня искать. Он станет скучать по мне». Этого дня она ждет, как влюбленная девчонка — первого свидания.

Она подходит к нему сзади, тихонько обнимает за плечи. Говорит, что пойдет по делам: у нее собеседование в «Берниз».

Хлопает входная дверь. Филипп остается один. В этом году он не поедет ни в Венецию, ни в Базель, ни в Кассель. Зачем нагребать картин, скульптур?.. Разве его это еще интересует? Он и сам не знает.

Недавно Александр показывал Бекке на каком-то сайте скульптуру современного японского автора, Такаси Мураками, под названием «Одинокий ковбой». Стоит пятнадцать миллионов долларов. Бекка от ужаса опрокинула чашку.

— Бог ты мой! — пробормотала она. — Это ж надо!

Она смотрела прямо перед собой, ничего не видя, и в глазах у нее так и полыхала ярость.

Филипп хотел было объяснить, что эта скульптура — герой японского комикса, юноша в человеческий рост, вокруг которого в воздухе, как лассо, обвивается струя спермы, — имеет большое значение для искусства: она стирает границу между «музейным» и «популярным», к тому же это насмешка над чопорным американским и европейским современным искусством… Но промолчал. Александр был смущен. Бекка словно отгородилась ото всех. Никто больше не сказал ни слова.

С тех пор как Бекка живет у них, она сильно переменилась.

Он так и не знает о ней ничего. Не знает ее фамилии — просто Бекка. Не понять, сколько ей лет. Когда она смеется, слушает, задает вопросы, глаза у нее совсем молодые.

Бекка владеет искусством счастья. Когда с кем-нибудь разговаривает, то прямо обволакивает человека взглядом, облекает светом, запоминает и тщательно выговаривает его имя. У нее великолепная осанка и грациозные движения, даже когда она просто берет со стола хлеб, передает соль или поправляет прядь волос. Движения медленные, плавные, они гармонично обрисовывают ее тело, задают контур самой ее жизни. Она поет, готовит, разбирается в истории французской и английской монархий, русских царей и турецких султанов. Она объездила весь мир и прочитала столько книг, сколько во всей квартире бы не поместилось.

Розовые и голубые заколочки канули в прошлое.

Бекке нужно было подобрать гардероб. Платья Ирис пришлись ей впору. Так странно видеть ее вещи на ком-то другом… Иногда он ловит себя на том, что шепчет имя жены, когда видит в конце коридора фигуру Бекки. У нее такое же врожденное изящество, элегантность. Этому не научишься. Она умеет по-особенному застегнуть кофту, повязать вокруг шеи косынку, выбрать ожерелье… Как-то в ресторане она расстегнула сумочку — бывшую сумочку Ирис, «Биркин», — так просто, так красиво, будто она всю жизнь ею владела…

Когда Бекка перестала одеваться в лохмотья, оказалось, что она гибкая, легкая, с крепкими мышцами. «Да у тебя талия, как у девочки!» — воскликнула Дотти. Фигура танцовщицы, тело сухое, как удар палкой.

И Бекка поспешно отвела глаза…

Откуда она? Что у нее случилось, почему оказалась на улице? От бездомной жизни она набралась словечек, но теперь их от нее не услышишь. Она больше не говорит «милай», только «Александр». Чай пьет церемонно, за столом держится безукоризненно. Изъясняется утонченно. И напевает не что-нибудь, а оперные арии.

В прошлой жизни ему бы непременно хотелось обо всем этом разузнать.

Но в прошлой жизни он бы не позвал ее жить с ними…

В прошлой жизни гвоздей у него в горсти было раз-два и обчелся.

Подлежащее, сказуемое, прямое дополнение.

Подлежащее, сказуемое, прямое дополнение.

Подлежащее — тот, кто совершает действие. Сказуемое — действие. Прямое дополнение — то, над чем действие совершают.

Вот так она и начнет урок со студнеобразным Кевином. У пацана такая путаница в голове, что грамматику ему нужно объяснять просто и четко. Тонкости — потом.

Анриетта дает уроки.

Кевин имеет компьютер.

Потом можно будет навесить сюда и косвенное дополнение, и обстоятельства места, времени и образа действия. Но пока им лишние сложности ни к чему. В свое время она объяснит ему и это, так же просто. Косвенное дополнение отвечает на вопросы «кому?», «чему?», «от кого?», «от чего?» и зависит от глагола. Обстоятельство места отвечает на вопросы «где?» и «куда?». Обстоятельство времени — на вопрос «когда?». А обстоятельство образа действия — на вопрос «как?».

Когда ставишь эти вопросы и даешь на них ответ, в голове наводится порядок. И в жизни тоже. Если у ребенка в голове каша, чего от него ждать, кроме отрыжки?

Кристально просто. Как бутылка минеральной воды.

В погребе среди старых тряпок ей попался древний букварь — ее собственный, со школьных времен. Полистала: с ума сойти! Грамматика снова стала бесхитростной и ясной, прямо заманчивой! «Кто ясно мыслит, ясно излагает». Прав был старик Буало!

Подлежащее, сказуемое, дополнение.

Подлежащее, сказуемое, дополнение.

Ну их к черту, эти новомодные закрученные названия! Тут «номинативная группа», там «вербальная группа», и тебе «функция», и «прямое дополнение первого уровня», и «косвенное дополнение второго уровня»… Раньше-то все называли своими словами. В ее время. Учительница стучала по доске длинной деревянной линейкой. А если кто из учеников отлынивал, могла хлопнуть ею по пальцам. Благословенные годы! Дисциплина в школе была железная. Один плюс один равнялось двум. Слово называлось словом, а не «морфемой». Названия французских департаментов и главных городов заучивали наизусть. Когда мадемуазель Колье входила в класс, серые фартуки вытягивались в струнку.

Подлежащее, сказуемое, дополнение. В школу возвращаются порядок и выучка. Франция поднимается с колен! Дети машут трехцветными флажками и рдеют от гордости за родину. Как при де Голле. Вот это образец грамматики и гражданских чувств! Анриетта преклонялась перед де Голлем. Вот кто говорил по-французски безупречно, без ошибок, без неточностей. Прямая натура, прямая осанка, и манера выражения под стать. Не то что ее ученичок — сам из себя рыхлый и мозги такие же…

К выправлению школьных оценок Кевина Морейра дос Сантоса Анриетта Гробз решила подойти со всей серьезностью. Она сообразила, что этот ребенок — сущий клад. Из его «плохишества» можно извлечь немалую выгоду. Настоящее преступное дарование! Ему только не хватает инструмента-другого, но уж этим она его обеспечит, и немедленно. Главное — ему совершенно чужды угрызения совести, на дурной поступок он пойдет в любую минуту и глазом не моргнет. Он вообще не отличает дурного от доброго. Для него имеет значение только собственный комфорт. Что для него хорошо, то и хорошо, а что ему не по нраву, то плохо. Как обойти затруднение, уклониться от усилия, обвести ближнего вокруг пальца, получить все, чего хочется, без промедлений, — по этой части ему выдумки не занимать. Учиться ему неохота, но когда нужно скрасить и облегчить себе жизнь, тут он и изобретателен, и сил не щадит.

И сегодня ей пришлось лишний раз в этом убедиться.

Анриетта пришла заниматься, как условлено: раз в неделю. Кевин буркнул что-то невразумительное. Он никогда не здоровался и не вставал. На уроке жевал резинку и без конца выдувал пузыри.

Старуха уселась, как обычно, сбоку, между столом и стенкой, за плечом у Кевина. Но ему это вдруг не понравилось. Он загородил экран.

— Ты сегодня рановато, старая грымза. Проваливай, возвращайся позже, я занят.

— Пришла уж, так посижу. Я пока разложу вещи, заканчивай свои дела.

Она достала Кевиновы тетради, домашние задания — черновик, чтобы он переписал набело, — учебник по грамматике, учебник по географии.

— Проваливай, сказано…

— Что такое, золотко? Я тебе мешаю?

— Мешаешь, мешаешь, старая дура. Пошла отсюда!

К хамству мальчишки Анриетта привыкла. Она села рядом и отвернулась.

— Не так! А чтобы я только спину твою видел!

Он снова застучал по клавишам. Старуха притворилась, будто ищет что-то в ранце, а сама украдкой поглядывала на экран. Ее взгляду предстала самая настоящая банковская кража. Кевин открыл сайт банка, где держала сбережения его мать, ввел несколько цифр, секретный код, — и пожалуйста, перед ним счет мадам Морейра дос Сантос.

Тут Анриетта подняла голову.

— А дальше? — спросила она.

— Не твое дело!

— Зато твоей матери будет любопытно.

Мальчишка прикусил язык. Старушенция его застукала. Деваться некуда.

— Боюсь, если рассказать ей, чем ты тут занимаешься, она будет не в восторге, — вкрадчиво продолжала Анриетта. Надо ковать железо!

Кевин вертелся на месте. Под его жирной задницей стул немилосердно скрипел.

— Ты что-нибудь поняла?

— Поняла твою хитрость… И если хочешь знать, по-моему, ловко придумано. Я тебе союзник, не враг. Если, конечно, ты меня не вынудишь!

Кевин глядел недоверчиво.

— Терять тебе нечего, а выгода верная. Можем обтяпать на пару дельце-другое.

— Бабки я и без тебя зашибу.

— Положим… А молчание мое как купить?.. Давай уговоримся: ты мне объяснишь, что к чему, и я ничего не скажу твоей матери. Иначе сам понимаешь…

Он теребил резинку и не знал, что ответить.

— Не будешь, говоришь, рыпаться, если объясню? Да уж только попробуй!.. А то я ногу тебе сломаю где-нибудь на лестнице. Ты же у нас пешком ходишь, лифт бережешь… Или всем расскажу, что ты пылесос включаешь в розетку на лестничной площадке, чтобы не платить за электричество.

— Я никому не скажу! Могила!

— Знаешь ведь, мне это раз плюнуть!

— Знаю.

— Мне это даже в радость будет…

— Не сомневаюсь, — улыбнулась Анриетта. Победа! Чем больше он грозится, тем вернее расколется.

«Крыса ты, вот ты кто, голубчик, — подумала она. — Но теперь у меня на тебя есть управа».

И Кевин принялся объяснять.

Он периодически заглядывает на мамин счет. Когда денег достаточно, втихаря берет у нее карточку и снимает десятку, двадцатку, тридцатку — по обстоятельствам. Когда денег на счете маловато, ничего не трогает. Уже давно. И мать ни о чем не догадывается.

— Простенько и со вкусом, — хвастливо заключил он. — Я окучиваю ее счет, а она и в ус не дует. Я беру только маленькие суммы.

Подлежащее, сказуемое, дополнение, отметила про себя Анриетта. Самые простые конструкции — самые верные.

— Откуда же у тебя код? Для сайта и для карточки. С таким-то парнишкой она, уж верно, держит ухо востро!

— А то! На ночь кладет кошелек под подушку.

— Но для тебя это, конечно, не помеха. С твоей-то выдумкой!

— Хорош заливать, бабка. Льсти кому другому, меня этим не проймешь.

— Что ж, — вздохнула Анриетта, — вольно тебе грубить. Я все расскажу твоей матери, она отправит тебя на следующий год в интернат. Даже ногу мне сломать ты и то не сможешь.

Кевин Морейра дос Сантос глубоко задумался и зажевал еще энергичнее.

— Я тебя не выдам, — проговорила Анриетта медовым голосом. — Скажу по секрету: я сама обожаю аферы. По-моему, мошенники — самые умные, самые изобретательные люди на свете!

«Изобретательные»? Кевин глянул на нее подозрительно. Что это еще за намеки?

— Изобретатели — вечные неудачники, носятся всю жизнь с какими-то завиральными идеями, вкалывают на дядю и не загребают ни копейки…

— Ну что ты! Изобретательный — значит, умный, сообразительный, с воображением… Ну так что? Расскажешь? Куда тебе деваться-то!

— Ну ладно, — сдался он и как-то обмяк.

Первый раз Анриетта видела, чтобы он уступил. Как хорошо, что она пришла пораньше! Теперь их отношения станут другими: с эксплуатацией покончено, скоро она займет положение делового партнера, и если до обходительности между ними еще далеко, она не теряла надежды, что когда-нибудь он начнет относиться к ней с уважением.

— Она хранит важные бумаги в сейфе, а ключ всегда держит при себе. В лифчике. Как-то я давай к ней ластиться, а ей это в диковинку, ну и с непривычки, значит, разволновалась, и тут-то я ключик — хряп! Чмок-чмок, щекотушки, она от радости чуть не ревела, прямо таяла, ну я и просунул палец в выемку, правее, левее… Она и не заподозрила ничего! Пришла соседка, дескать, в подвале труба течет. Мамаша за ней, а я сразу к сейфу. Стырил оба кода, она их никогда не меняет, боится, что потом запутается. Мозгов у нее, как у курицы. Ну а дальше… карточку свистнуть вообще детский сад. Когда утром она разносит письма по квартирам или, там, когда я дома, когда уроков нет. Банкомат-то рядом, слева, за углом. Две минуты, и готово. Ну, если очереди нет.

Он гордился своими махинациями, что и говорить, хвастался самозабвенно. Что за подвиг, если о нем не похвастаться? Половина удовольствия — рассказать всем, какой ты умный и сильный.

Анриетта слушала и запоминала. Подлежащее, сказуемое, дополнение. Кевин щекочет и целует маму. Кевин крадет ключ, код, карточку. Кевин обкрадывает мать. Проще простого! Зачем все усложнять?

Вот так же она обкрадет Марселя. Шаваль прав, масштабную аферу скорее раскроют. Нет, куда надежнее старое доброе мелкое жульничество.

Задобрить, похитить код, украсть деньги. Перевести их со счета Марселя на собственный. Банк у них один и тот же. Когда они еще были женаты, Марсель открыл отдельный счет на ее имя — мало ли что… Например, на случай его внезапной кончины. Вдруг что-нибудь не заладится с наследством. Раз в три месяца он переводил ей на этот счет кругленькую сумму, осмотрительно выбирал, куда вложить деньги, и это приносило неплохой доходец. После развода счет он не закрыл, а оставил за бывшей супругой, чтобы она не знала нужды. Болван! Нужна ей его жалость! Что он себе возомнил? Что она из слабаков? Жалкая старуха, на ней пора ставить крест? Плохо он ее знает!.. Это ей вместо пенсии, объяснил он в суде. Она никогда не работала, никаких пособий не получает. Судья согласился. За Анриеттой остается квартира, Марсель выплачивает ей солидные алименты и по мере надобности переводит ей еще денег на «пенсионный» счет. Он значился в длинном перечне собственных банковских счетов Марселя Гробза, личных и деловых. В самом-самом конце списка. Счет на имя Анриетты Гробз.

Перевести деньги с личного счета Марселя на счет Анриетты, которым никто не пользуется, проще пареной репы.

В банке все знали, что Марсель щедр на подарки. Ему нередко случалось выписывать кому-то из сотрудников чек к свадьбе, к рождению ребенка, на похороны близких. Он улыбался и говорил: «Бросьте, не благодарите, это пустяки, мне в жизни столько выпало, грех не поделиться…» Никто не удивится, что он решил перевести денег Анриетте. А самому Марселю не до того, чтобы проверять свои счета. Этим занимается его бухгалтер — преданная как собака Дениза Тромпе, двадцать лет выслуги в концерне Гробза. Анриетта прозвала ее Пищалкой — оттого что нос у нее торчит, как автомобильный клаксон. На ее плоской, как блин, физиономии это единственная выразительная деталь. Раскляклая, как размокшее печенье, блеклая, линялая, по амурной части вся биография — дешевые любовные романчики, которые она таскает в сумке и читает в метро. Мечтает, что за ней явится прекрасный принц на белом коне, с пылким взглядом и улыбкой испанского гранда, преклонит колено и признается ей в любви. У самой же зубы желтые, рот морщинистый, редкие волосенки, которые она безжалостно начесывает, разлетаются во все стороны, только откроешь дверь в ее кабинет. Ей пятьдесят два. Ни тени нежных чувств ей никому уже не внушить. И все ее оплывшее лицо как будто говорит: так тому и быть.

Задобрить. Вот что потребуется от Шаваля. Охмурить Пищалку! Пусть нашептывает ей комплименты, водит любоваться луной на Монмартр, угощает лимонадом, прикасается поцелуем к морщинистым губам… Пусть платит натурой! Он, само собой, взъерепенится, но Анриетта сумеет его уговорить. Он сохнет по Гортензии? Она будет без устали будоражить в нем эти мечты. Будет петь ему на ухо: «Деньги, деньги, деньги…» Деньги — всесильное божество, перед деньгами не устоит ни одна девушка… Он соблазнит Пищалку. Выведает код. И тогда она, Анриетта, обчистит Марселя до нитки. Аккуратно, незаметно. Она разбогатеет. Ее наконец отпустит страх, который преследует с детства, — страх нищеты.

От этого кошмара она избавится навсегда.

Подлежащее, сказуемое, дополнение.

Сам того не зная, Кевин Морейра дос Сантос подсказал ей решение. Теперь надо только натравить Шаваля на Пищалку.

— Ну ты, старая грымза, замечталась, что ли? У меня еще дел навалом! Гони сюда домашние задания!

Анриетта вздрогнула и поспешно протянула Кевину тетради. Ему осталось только переписать своей рукой черновики.

— Марсель, по-моему, у меня неврастения, — простонала Жозиана.

Марсель едва вошел. У него был долгий, тяжелый день на работе. Он шумно выдохнул, опустил на пол старый портфель, до отказа набитый бумагами, тяжело выпрямился, вздохнул: до чего же земля низко! Он с наслаждением предвкушал, как поскорее переобуется в мягкие войлочные тапки и нальет себе крепкого виски с ароматом торфа.

— Попозже, лапочка, я тебя прошу, не сейчас…

День выдался тяжкий. На столе громоздились папки с жирными штампами «Срочно». Куда ни посмотришь, везде эти красные буквы. Новая секретарша, Сесиль Гриффар, несла и несла письма и записки, на которые необходимо ответить немедленно. Он так устал, что впервые в жизни подумал: «Не потолок ли это его сил и знаний? С одной стороны — дела, с другой — Младшенький: ему требуется все больше времени, и в учебе за ним только поспевай… Нет, это чересчур!» Перед уходом он присел за стол, уронил голову на руки и долго сидел неподвижно. Сердце бешено колотилось. Он не знал, за какую «срочную» папку хвататься первой. А когда поднял голову, к щеке прилип кусочек клейкой ленты. Он отодрал его и долго на него смотрел.

— Как будто бывает подходящий момент для неврастении! — упрямо ответила Жозиана.

— Господи, лапочка, что, опять все по новой? Опять она задурила тебе голову?[41]

— Зубочистка? Нет… Тогда было иначе, томление какое-то, грусть без причины. Нет, сейчас нечто основательное. Знаешь, я все обмозговала, а не так, из пальца высасываю.

— Ну что такое, перепелочка моя, что с тобой? Ты же знаешь, какой я шерстолапый Тарзан! Я сигаю с ветки на ветку и зарюсь на твою юбочку.

Марсель стащил плащ и широко распахнул объятия.

Но Жозиана даже не улыбнулась. Она сидела на стуле, словно обессилев, и не шелохнулась в ответ.

— Я как пустышка, волчище… Толку от меня никакого, выхолощенная, и все тут. У тебя работа, поездки, договоры, дела, Младшенький по уши в книжках… Надо бы в самом деле нанять учителя, со мной ему скука смертная! В парке ему скучно, с ребятами скучно… Он, конечно, старается не показывать, он добрый мальчик, чуткий. Но я-то вижу. Мне это, как хлорка, в нос шибает. Он, бедный, так и сочится скукой, она у него из глаз капает. Он и сидит со мной, и уверяет, что ему интересно, да старается говорить попроще… Но я все равно уже ничего не понимаю! Не моего это полета, мозгом не вышла!

— Да что ты такое говоришь! Ну, ясное дело, он нас уже порядком обскакал. Смотри, я вот опять засел за книжки, чтобы понимать, о чем он болтает. Ох и трудно мне это дается… Но я учусь, учусь понемножку. И потом, все-таки он у нас терпеливый, добрый, он нас любит, хоть мы для него и простоваты…

— Я знаю, что любит, только ему этого мало. Он изнывает, Марсель, вот оно — изнывает. Того и гляди тоже станет неврастеником!

— Лапочка, я все для вас сделаю. Луну с неба достану, только б дотянуться!

— Знаю, славный мой, знаю. Ты тут ни при чем. Это я расклеилась. Выпала я из всего этого… Я так хотела этого ребенка, так мечтала, молилась, свечки ставила, чуть пальцы себе не сожгла… Я хотела подарить ему столько счастья! А выходит, что мое-то счастье ему на один зуб. Знаешь, до чего он нынче додумался? По-английски решил шпарить! Он, видишь ли, получил от Гортензии записку: «Привет, Кроха, мои витрины продвигаются, хочу пригласить тебя с родителями в Лондон, когда они откроются, потому что ты мне здорово помог. Собирайся и приезжай. Жду тебя со всеми почестями». И он собрался ехать. Учит английский, хочет сразу, как приедет, все понимать. Все уже по часам расписывает, куда пойти, что посмотреть, учит историю памятников, королей, королев, метро, автобусов… Хочет пыль ей пустить в глаза! Не иначе влюбился!

Марсель улыбнулся, смахнул слезу. Породил великана, а семимильные сапоги-то и забыл…

— Я вас обоих обожаю, — проговорил он, сгорбившись. — Если с вами что-нибудь случится, я себя изничтожу!

— Никто тебя не просит себя изничтожать, волчище. Просто послушай меня.

— Слушаю, лапочка.

— Для начала надо заняться Младшеньким, подыскать ему учителя на полный день. А то и пару-тройку, ему все интересно. Шут с ним! Пускай растет как чудо-юдо, раз уж я теперь знаю, что он не один такой, — вон и в Сингапуре, и в Америке… Пускай. Спасибо Боженьке, что дал мне этого ребенка…

— Боженьке-Боженьке, — проворчал Марсель, — можно подумать, я тут вообще сбоку припека…

— Не глупи, волчище… Я что хочу сказать: я согласна, пускай он будет какой есть. Я во всем ему помогу. Пусть себе изучает что хочет, хоть я обо всех этих премудростях и слыхом не слыхивала, не буду ему мешать. Я знаю, что не семи пядей во лбу, зачем мне становиться ему поперек дороги? Я его так люблю, прямо нутром, кровиночку мою!.. Так что все, отхожу в сторонку, пусть разгуливается. Но мне самой, Марсель… мне самой до смерти хочется пойти опять работать.

Марсель издал изумленный возглас. Это уже серьезно, заявил он, раз так, виски ему требуется немедленно. Он распустил галстук, снял пиджак, поискал глазами тапки, наполнил стакан. Чтобы слушать дальше, нужно было устроиться поудобнее.

— Так, лапочка, давай. Я столь же не глух, сколь и нем.

— Я хочу вернуться на работу. У тебя, не у тебя… Лучше, конечно, у тебя. Можно подстроиться, на полставки например. Когда у Младшенького будет урок с правоподателем…

— С преподавателем, золотко.

— Не суть! Так вот, когда у него после обеда урок, я могу ходить на работу. Я много чего могу делать. До нашего сына мне, конечно, далеко, но как секретарша я неплохо справлялась, помнишь?

— Более чем, родная. Но это работа на полный день.

— Тогда на складе, у Жинетт и Рене. Я работы не боюсь. И потом, я по ним обоим скучаю, они мне как семья. Мы с ними почти не видимся. А когда видимся, нам и сказать-то друг другу нечего. Я тут рассиживаюсь, руки в боки, барыня такая, а они вкалывают как проклятые. Я теперь и в дорогих винах разбираюсь, и слова знаю красивые, и манеры… Так они теперь меня чуть не боятся! Ты не замечал, когда мы теперь вчетвером встречаемся, как у нас разговор то и дело затухает? Муха пролетит, и то расслышишь! Не то что раньше! Раньше мы и хохотали так, что стекла дребезжали, и глотку разевали, и пели старые песни, всякие там «Черные носки» и Патрисию Карли, и шиньоны на голове крутили, и юбки носили колокольчиком, и локтем друг друга в бок подпихивали… А теперь? Сидим за столом, локти поджали, пьем дорогущее вино, которое ты выбираешь, но дух-то уже не тот!..

— Стареем, лапочка, попросту стареем. И фирма разрослась. Теперь не до бесшабашности. Мы же теперь международные! Контейнеры получаем со всего мира. С Рене нам поболтать просто некогда, по бокальчику пропустить, как раньше, под глицинией, — тоже… Жинетт — та прямо говорит: своего благоверного теперь дома почти не видит!

— Ну вот. А я и вообще выпала из всего этого. Из всего выпала! В твоих делах мне места больше нет, Младшенькому не до меня. Что я делаю? Сижу в своей расфуфыренной квартире, дуюсь на весь белый свет. Я даже горничную отослала, сама все драю. Только так и успокаиваюсь. Целыми днями знай чищу, скребу, оттираю все с хлоркой. Правда, Марсель, если так и дальше пойдет, я скоро коньки отброшу!

— Не каркай! — запротестовал Марсель. — Что-нибудь придумаем! Я соображу.

— Честное слово?

— Честное слово. Только мне надо немного разобраться с делами, сориентироваться, ладно? Не путай меня, у меня и так сейчас забот — не то слово! Везде дергают, всем что-то надо, а на подхвате никого.

— Вот я бы как раз и подсобила.

— Навряд ли, лапочка. Там дела такие, особые…

— А у меня соображалки не хватит, да?

— Не заводись…

— Я не завожусь, просто сама понимаю: умом не вышла. А скоро и вовсе сдурею. Впору будет меня в психушку сдать. Неврастения со смертельным исходом.

— Хватит, Жозиана!

Жозиана опомнилась. Это как же славный, добрый Марсель должен быть расстроен, чтобы назвать ее по имени! Она сбавила тон и сказала уже потише, но неохотно:

— Ладно-ладно, угомонилась, не буду больше ворчать. Только ты уж не забудь что-нибудь придумать, хорошо? Обещаешь?

— Клянусь!

— Так что там у тебя за заботы?

Он огладил ладонью лысый череп, так что кожа, вся в пигментных пятнах, собралась в складки, и пробурчал:

— Обязательно об этом говорить сию секунду? Я бы передохнул, а то, знаешь, жизнь сейчас не сахар, минутка спокойствия мне не повредит…

Она кивнула. Отметила про себя, что надо спросить попозже. Уселась к нему на колени. Обняла за шею. Чмокнула в правое ухо, тихонько подула, вытянув губы трубочкой. Он шумно вздохнул, откинулся назад, прижал ее к себе покрепче. Надо рассказать ей что-нибудь про работу — показать, что усвоил урок.

— Угадай, кто ко мне сегодня явился?

— Откуда мне знать? Сам скажи, волчище мой лохматый, — шепнула она, покусывая его за ухо.

— Если тебя не помучить, так неинтересно… Слушай, ты не отощала у меня, часом? — забеспокоился он и потискал ее за талию. — Ну-ка, где твои ушки? На диету, никак, села, хочешь в кузнечика превратиться?

— Да нет…

— Мне мешок костей не нужен, перепелочка, ты уж будь добра, не худей! Я люблю, когда ты пухленькая. Чтобы тебя можно было похрупать, печенюшка ты моя сладкая…

— Я подумала, если ты мне не найдешь работу, я заделаюсь топ-моделью.

— Только чтобы я был единственным фотографом! И мог заглядывать тебе под юбку.

И с этими словами он сунул руку ей под юбку.

— Ты мой король, свирепый, дерзкий… Единственный, кому позволено заводить со мной шашни, — хихикнула Жозиана и томно прикрыла глаза.

Марсель поежился от удовольствия, уткнулся носом любимой лапочке в вырез платья.

— Где Младшенький? У себя в комнате?

— Занимается английским, я ему нашла учебник. Просил не мешать. Часов до восьми.

— Тогда в постель! Шептать слова любви!

— Точно!

И они на цыпочках отправились в спальню, сбросили на пол покрывало, расшвыряли юбки, брюки и устроили себе сход с рельсов на американских горках, сиротку-удава, арктическую медузу, подледное плавание пингвина, психа, который жонглирует капустой, и чокнутого жирафа с гармошкой. Наконец, усталые, пресыщенные, кинулись друг другу в объятия, порадовались, что у них еще так кипит в жилах кровь, пустились лобызаться, тереться, раздулись от счастья и, сдувшись, опали, как воздушный шар.

Марсель, урча, декламировал строки трехтысячесемисотлетней давности, высеченные в Вавилоне, в Месопотамии, на стене храма богини Иштар: «Пусть дует ветер, пусть гнутся стройные деревья в лесу! Пусть моя мощь струится, подобно речной воде, пусть достоинство мое держится крепко и туго, как струна арфы…»

— Как богат твой слог, славный мой, богат и крепок, как твой щедрый жезл, — вздохнула Жозиана.

— Еще бы! Я не падаю без сил на круп прекрасной дамы! Я вам не халявщик какой-нибудь!

— Что правда, то правда, ты не рохля и осаду так просто не снимаешь!

— Ох, голубка, твои формы меня настраивают на поэтический лад. Ты меня вдохновляешь. С тобой я и тремоло сыграю, и арпеджио. Если я когда-нибудь увяну и усохну, мне только и останется, что взять веревку покрепче да повеситься.

— Не накличь беду, любимый…

— Ну просто я ведь уже немолод… При одной мысли, что у тебя больше не будет в жизни перчинки, у меня кровь так и стынет. И придется тебе подкреплять силы на стороне…

Он вспомнил о красавце Шавале, который когда-то ублажал его лапочку. Тогда он от этого чуть не задыхался, весь пожелтел, как лимон. Он мстительно усмехнулся и прижал ее к себе покрепче: теперь-то ее никто у него не отберет!

— Да, кстати! Спроси-ка меня, кто ко мне приходил сегодня на работу?

— И кто же приходил к тебе сегодня на работу? — откликнулась Жозиана. Под тяжестью царственного возлюбленного, владыки Бенгалии, она так и трепетала от удовольствия.

— Представь себе — Шаваль. Брюно Шаваль.

— Кто?! Этот напомаженный авантюрист? Который сбежал к твоим конкурентам и чуть нас не разорил?

— Он самый, только, конечно, чуток пообтрепался. Жалкий — не то слово! Из последней конторы его выдворили, почему — не сказал. Но я тебе так скажу: от него за версту несет пакостью. Нечисто с ним, и все тут. Глазки в разные стороны бегают. Он ищет работу, пришел проситься ко мне обратно, даже, говорит, на какую-нибудь невысокую должность, хоть Рене помогать!

— Что-то тут и впрямь нечисто, волчище. Поди, затевает что. Уж Шаваль-то себе цену знает, за копейку продаваться не пойдет.

— И то, голубка, ты этого обормота хорошо знаешь. И вдоль, можно сказать, и поперек, в смысле — горизонтально.

— Кто в юности не ошибался! Ты тогда был женат на Зубочистке, и храбрости у тебя было, как у мальчишки на побегушках. Так что ты ему ответил?

— Сказал, что ничем не могу помочь, пусть идет побираться у других. А через час, смотрю, сидит он у Пищалки, хвост распустил и ну заливать, ну заливать!.. Не знаю уж, о чем они там чирикали, но трещали без умолку.

— Вот увидишь, он так скоро заделается мальчиком по вызову. Хотя и то сказать, что ему еще и делать, как не рисоваться перед бабами и шастать по койкам. Грудь колесом, глазищи черные, сладкие, что твоя лакрица…

— Я бы так ни в жизнь не смог, — вздохнул Марсель и пощекотал свою лапочку.

Какое счастье! Он счастлив. Радужный взлет к счастью смыл все тревоги. Он с блаженной улыбкой возлежал подле жены и готов был болтать, болтать без умолку. Им было хорошо вместе, рядом с Жозианой он никогда не мог подолгу дуться или расстраиваться. Он с наслаждением вдыхал аромат ее густых, мягких волос, тыкался носом в складочки на шее, слизывал капельки пота, зарывался лицом в мягкое, упитанное тело. Жизнь преподнесла ему поистине царский подарок: лучшая из женщин, феникс! Его половинка! И все заботы стираются бесследно, как мел со школьной доски.

Когда сжимал лапочку в объятиях, он забывал обо всем на свете.

Забот между тем было немало. Трудностей перед ним громоздилось столько, что голова кругом. За что хвататься?..

Он привык полагаться на свой пацанский здравый смысл, хитринку, умение вовремя подстроиться, на великолепную деловую хватку — когда нужно там облапошить, тут запутать и вывернуться из любой заварухи. Марсель Гробз не безгрешен. В университетах не обучался, но обладал подлинным даром видеть все и по частям, и в совокупности, чутьем чуял, как опередить соперника, и всегда умел застать врага врасплох. В делах ничем не брезговал: не чурался ни сунуть, кому надо, в последний момент конвертик, ни взять и выйти из соглашения, ни попросту соврать на голубом глазу. Он превосходно просчитывал и планировал все наперед. Никогда не путался в догадках и предположениях — разве что с тем, чтобы задурить неприятеля. Прикинуться слабым, чтобы вернее затем разнести в пух и прах. Он умел и подпустить подленький намек, чтобы заронить подозрение, и дать неверные сведения, и с деланым простодушием от всего откреститься, — а затем предстать в своем подлинном облике, этаким римским полководцем и триумфатором.

Он уяснил, что за деньги можно купить что угодно, и без колебаний выписывал чеки в уплату за спокойную жизнь. На все есть своя цена; если она разумна, почему бы не раскошелиться? Так в свое время он и замирился с Анриеттой. «Денег ей подавай? На здоровье! Да я ее закормлю до отвала, лишь бы оставила нас в покое!» А уж заработать заново все, что придется потратить на эту хмурую, черствую бабу, которая столько лет сидела у него на шее, — на этот счет он был совершенно спокоен. Подумаешь! Ну, сглупил он в свое время, захомутала она его, теперь, что поделаешь, надо платить. Но если деньги правят всем — он будет править деньгами. Сам он под власть этого ненасытного хозяина не подпадет.

В последнее время, впрочем, дела шли не так гладко, как раньше. Повсюду. В Китае сплошные проволочки из-за стандартов качества. Нужно все время самому быть на месте, следить за процессом производства, внедрять систему контроля, добиваться, чтобы проводили тестирование. Нужно бывать там каждый месяц дней по десять, не меньше. А он что? Ушел с головой в семейное счастье, в Китай ездил все меньше, положился на тамошних партнеров, — а зря, ох как зря!.. Ему определенно нужен толковый помощник. Молодой, неженатый, чтобы его можно было отправлять в разъезды. Но сколько он ни пытался нанять помощника, всякий раз очередной претендент, не успев присесть, осведомлялся: сколько недель отпуска, по какой ставке оплачиваются сверхурочные, сколько дается на деловые расходы, что входит в медстраховку? Возмущался, что слишком много командировок или что поездка оплачивается не в первом классе. «А я-то, — стонал Марсель, — по всему миру строил заводы, а ездил чуть не в багажном отделении!..» Раньше, когда он жил с Зубочисткой, он таки поколесил: Китай, Россия, Восточная Европа, жизнь на чемоданах! А сегодня ему слетать в Софию и обратно — как путешествие вокруг света. Между тем основной объем производства у его компании — за границей. В разных странах у него двенадцать тысяч сотрудников, во Франции всего четыреста. Вот и кумекай.

Особенно много проблем с Китаем.

Раньше рабочая сила там стоила гроши, но теперь ее стоимость все растет — на десять процентов в год. Множество фирм побросали дела в Китае и спешно перевели производство еще дальше, в другие страны. Самое ходовое направление сейчас — Вьетнам. Но во Вьетнам тоже надо ехать! Осваивать культуру страны, язык, всему учиться, все начинать с нуля!

Еще одна головная боль с Китаем — подделки. Рядом с одним из его заводов выстроили местный и давай штамповать копии с его моделей. И продавать их за полцены в Европу, конкурентам. Он было поднял шум — так ему тут же впаяли разбирательство: дескать, это он выпускает подделки! Не говоря уж про французскую таможню. Те не знают, что придумать, каждый день какие-нибудь новые требования к продуктам китайского производства. Ему даже пришлось заказывать картонные поддоны, а потом и деревянные: риск эпидемии.

И экономический кризис не обошел Китай стороной. Куча заводов закрывается — нет заказов. Или потому что американцы не погасили долги. Заводы банкротятся и сами ничего не выплачивают, что задолжали. Директора растворяются в воздухе. На помощь местных властей, чтобы их разыскать, рассчитывать не приходится.

Господи, дурдом-то какой…

Он сунулся было в Россию. Открыл завод, отправил туда макеты, вложил средства. Все как в воду кануло! Даже пальмы в кадках из холла и те сперли! Ничего вернуть не удалось. Потом он как-то встретил человека, который руководил «русским проектом», так тот от него сиганул на ту сторону улицы. А в одиночку поди повоюй… Не Россия, а какой-то Дикий Запад. Закон кольта.

Сократить объем производства тоже нельзя: на плаву сейчас удерживаются только крупные компании. Мелкие закрываются одна за другой.

Марсель чувствовал, что глаз у него притупился. Усталость, годы, охота побездельничать… В следующем году ему шестьдесят девять. Не мальчик уже! Хотя и чувствует себя отменно.

В шестьдесят лет еще не старик, твердил Марсель про себя. Куда там! Он припомнил, как выглядел в его годы собственный отец: высохший, как курага, лицо желтое, морщинистое, губы запали, потому что нет зубов, глаза провалились в черные глазницы… А в нем струится жизнь, кипит энергия! Правда, по лестнице подниматься — уже одышка. На той неделе не дошел до третьего этажа, дурно стало. Уцепился за перила, держась за сердце, еле вскарабкался на последнюю ступеньку.

Жозиане он об этом рассказывать не стал.

У него тогда поплыло перед глазами, сердце словно кто-то стиснул, в правом боку стрельнула резкая боль. Он так и замер, не донеся ногу до ступеньки. Потом отдышался и медленно пошел дальше, отсчитывая шаги, чтобы не кружилась голова. Не пойдет он к врачу, дудки! С этими коновалами, известно, приходишь здоровым человеком, а выходишь — ногами вперед. Отец у него, опять же, какой ни желтый, а прожил до девяноста двух лет, и ноги его у врача не было. Единственное исключение Марсель делал для стоматолога. Стоматолог у него мировой мужик, с ним и пошутить можно, и в винах он разбирается, и любитель красивых женщин. Но прочие… От прочих он бежал как черт от ладана и прекрасно себя чувствовал.

В постели с лапочкой у него, между прочим, сердце никогда не подводило. Никакой одышки. Какие тут еще кардиограммы?

И все же, все же…

Надо подыскать себе помощника. Молодого, сообразительного, ловкого, деловитого, чтобы не боялся перетрудиться, чтобы был готов разъезжать по две недели в месяц. Но такого еще поискать.

Когда явился Шаваль, Марсель нет-нет да и заколебался.

Жозиане он об этом не сказал, но вообще-то Шавалю он ответил так: «Заходите в другой раз, попозже, я не знаю, нужен ли мне кто-нибудь на ваше место, а главное, не уверен, можно ли вам еще доверять». Шаваль, конечно, воздел руки к небу, посыпал голову пеплом, принялся клясть себя за грех молодости, напомнил, как трудился верой и правдой, — и то, сотрудник он был неплохой, что говорить, очень неплохой, пока вожжа под хвост не попала и он не сбежал к конкурентам. Есть от чего колебаться… Можно ли довериться тому, кто раз тебя предал? Может, простить? Списать предательство на ошибку юности, на амбициозность зубастого юнца, которому всегда мало власти и денег…

Ведь он неплохо справлялся, Шаваль-то. Ох как неплохо. Был у него директором по продажам. Всегда безошибочно чуял верную сделку, никогда не ошибался в расчетах. Тогда и Жозиана пробивала его наверх. Сейчас-то другое дело! Прознай она, что он берет Шаваля обратно, — такой скандал закатит!

Так что, ясное дело, ему совсем не улыбалось, чтобы лапочка снова вышла на работу. Совсем не улыбалось.

Из этих невеселых мыслей Марселя вывел стук в дверь.

— Гм-гм! Можно войти, или я не вовремя? — раздался голосок Младшенького. — May I come in or am I intruding?

— Что он там лопочет? — переспросила Жозиана, поспешно набрасывая одежду.

— Спрашивает, можно ли войти.

— Сейчас, милый, сейчас! — торопливо крикнула Жозиана, путаясь в юбке, блузке, колготках, не попадая крючками в петли. — А ты что копаешься? — накинулась она на мужа.

— Вы в постели? Одеты или раздеты? — продолжал Младшенький.

— Черт… Да скажи ты ему что-нибудь, придумай! Сам же меня втравил…

— Можно подумать, ты была против, — ухмыльнулся в ответ Марсель. Он уже пришел в себя.

— Сейчас, сынок, сейчас! — твердила Жозиана, тщетно разыскивая на постели белье.

— Не спешите, я подожду. Take it easy, life without love is not worth living! And I know perfectly well how much you love each other…[42]

— Господи, Марсель! Он уже и учебник заглотил! С ума сойти! Ты понимаешь, что он там вещает?

— Да, он чрезвычайно мил. Желает нам любви и счастья.

— Да скорее же одевайся! Хочешь его напугать? Разлегся тут в чем мать родила, как улитка без скорлупы!

Марсель лениво поднялся и принялся искать глазами одежду.

— Хорошо было, лапочка, ох хорошо…

— Хорошо-то хорошо, но теперь все! Пора опять принять приличный вид.

— Я бы остался в постели…

— Stay, father, stay… I know everything about human copulation, so don’t bother for me…[43]

— Младшенький, переходи на родной язык, не расстраивай маму!

— Sorry, mother! У меня голова кишит английскими словами. Кстати, гордись, я дочитал учебник. Осталось только слегка попрактиковаться, подшлифовать выговор. Гортензия обомлеет… Ну как, поназаплетались вы там вдоволь, могу я войти?

— Заходи, — выдохнула Жозиана, и Младшенький появился на пороге.

Он уселся на краешек постели и безапелляционно заявил:

— Да уж, налицо бурное совокупление!

Жозиана бросила на сына негодующий взгляд, и он поспешно добавил:

— Прошу прощения, сугубо натуралистическое замечание. Ну а как вообще дела?

— Прекрасно! — хором ответили родители, застигнутые на месте преступления.

— По какому же поводу скрещенья рук и ног? Потребность избыть определенную заботу или естественный позыв здорового организма?

— И то и другое, сынок, и то и другое, — кивнул Марсель, завершая второпях свой туалет.

— У тебя что-то неладно на работе, отец?

Младшенький так пристально смотрел отцу в глаза, что тот, не задумываясь, признался:

— Сложный, знаешь, сейчас момент… Кризис, не поспеваю я за всем…

— Но мебель же — не автомобили. Мебель дешевле, да и в кризис людей, наоборот, тянет обустраивать гнездышко. Вон сколько по телевизору всяких ток-шоу про дизайн интерьеров, daddy, смотри, какая мода!

— Знаю, сынок…

— У тебя очень выгодная торговая ниша: все для дома на любой бюджет. У тебя отличные дизайнеры, отличные производители, прекрасно поставлена сеть сбыта…

— Так-то так, но чтобы держаться на плаву, надо все время расширяться! Строить новые заводы, скупать мелкие фирмешки, у которых дела идут туго… За всем не уследишь! Мне бы двойника! Только где его найдешь?..

Марсель смотрел на сына, не отводя глаз, и читал в его взгляде: на твои беды найдется управа, надежда есть. Он черпал в нем спокойствие, уверенность, силы, изобретательность, готовность снова и снова бросаться в бой. Между ними словно заключался негласный союз. Взгляд ребенка придавал взрослому сил и мужества.

— Смотри на вещи шире и заглядывай дальше, daddy. Кто не движется вперед, тот обречен.

— Это-то я понимаю, сынок. Но что же мне, раздвоиться? Или не вылезать из самолетов? Не вдохновляет меня такая жизнь!

— Тебе надо партнера. Оттого-то ты кручинишься и томишься.

— Знаю. Я об этом подумываю.

— Найдешь, не унывай!

— Спасибо, сынок… Знаешь, мне ведь самые крупные дела всегда приносили помощники. Взять хоть деревянные павильоны, что мы завозили из Риги. Ведь как же с ними дело скакнуло вперед!.. А задумка была не моя. Я просто подхватил, провернул. Мне эти хибары принесли готовенькими. И таких идей надо много! А сейчас их раз-два и обчелся. Работы столько, что выдумывать некогда. Обмысливать, разнюхивать, рассчитывать вперед…

— Не опускай руки. Не бросай бизнес в Китае, ну и пусть, что там сейчас несладко. Они же первые и поднимутся. Там вся система куда гибче, чем у нас. Здесь что — старая замшелая страна, сплошные запреты, правила… А там вся жизнь — на бешеной скорости, все время изобретают что-то новое, переделывают, перекраивают… Когда мир выйдет из кризиса, именно они потянут за собой всю экономику! И тогда, поверь, ты не пожалеешь, что не свернул дела в Китае.

— Спасибо, Младшенький! Ты меня просто возвращаешь к жизни!

— Жаль, что я еще ребенок… ну, по меркам нашего социума, конечно. А то я бы подсобил тебе какое-то время. Мы бы с тобой отлично сработались!

— Читаешь мысли, сын, читаешь мысли…

Жозиана слушала, о чем говорят муж с сыном, широко открыв рот и вытаращив глаза.

Онемев от изумления.

Какие еще нужны доказательства, что оба ее любимых мужчины оставили ее далеко позади! Они ни разу к ней не обернулись, не подумали включить ее в разговор. Они обсуждали свои мужские дела, глядя друг другу в глаза, и она снова, в который раз, со всей беспощадностью почувствовала себя не у дел.

Когда Жозиана поступила в фирму Марселя на работу, но еще не сделалась его фавориткой, она изо всех сил старалась продвинуться по службе. Должность секретарши ей не то что претила — она ее быстро переросла. Она работала допоздна, в разгар отпусков оставалась в конторе, за всем следила, отвечала поставщикам, предлагала идеи, чтобы компания росла и развивалась. А Шаваль или кто-то еще из высших менеджеров ждал, пока она все сделает, подготовит материалы, рассчитает бюджет, — а когда пора было показывать проект Марселю Гробзу, преспокойно присваивал его себе. Она, остолбенев, стояла рядом и бормотала: «Да это же я, это же я…» Но Марсель едва приподнимал бровь и, скорее всего, ее не слушал.

Рижские деревянные домики — это была ее находка. Их закупали готовыми, сто квадратных метров по цене двадцать пять тысяч евро, а продавали за пятьдесят тысяч с доставкой и установкой. Герметичные стеклопакеты, доски девятисантиметровой толщины. Древесина крепкой сосны, которая медленно, упорно растет на высоте полтора километра над уровнем моря: плотность семьсот пятьдесят килограммов на кубометр, при том что у обычной сосны — всего четыреста. Она могла по памяти перечислить все преимущества этих домиков, хоть ночью разбуди. Она рассказала про них Шавалю, тот ее поздравил и пообещал, что представлять проект главному будет она сама. Дудки! Весь почет достался ему. Как всегда. Ее провели как малолетку. Прибыли компании с рижскими домиками взлетели до небес, а Шаваль получил солидный процент.

Давно это было… Тогда она еще не умела за себя постоять, не умела защищаться. Она привыкла, что ей достаются сплошные оплеухи, что ей еще и приходится чуть ли не ноги целовать обидчику. Скверная привычка. К чему Жозиане учеба? Пускай лучше задом повихляет! Моя дочурка — шлюшка первый сорт, говаривал отец, по-хозяйски ее оглаживая. Бабам премудрость не далась, ноги раздвинуть — тот же доход.

Все семейство прыскало со смеху и напихивало ей в лифчик ваты, чтобы ни один самец не прошел мимо. Дядья зажимали ее по углам и «учили уму-разуму», а тетки и мать только хмыкали: тяжело в учении, легко в бою, тоже, нашлась ломака!..

Противиться этому не было сил.

Все это в прошлом. Дала себе слово в тот день, когда вернулась из роддома с малышом на руках. Больше ее никто не столкнет на обочину.

И вот — все по новой. Опять поезда несутся мимо, а ей только щебень летит в физиономию.

Надо что-то делать!

Да, выбыла она из игры, что правда, то правда.

Но думать об этом ей нестерпимо.

Она опустила голову, уставилась в одну точку, заговорила про себя, обращаясь к оконному проему. «Надо что-то придумать, надо сообразить, как из этого выкрутиться… А то я завяну, превращусь в старуху, мне только и останется, что каждый день готовить ужин, слушать и молчать в тряпочку, — в мои-то годы! Сорок три! Что мне, нечем больше заняться? Есть чем…

Потом будет поздно, стану слишком стара, даже чтобы ноги раздвигать».

К глазам подступили слезы. Ей захотелось снова улечься в постель и больше не вставать. Но она вытерла глаза, отгоняя нахлынувшие мрачные мысли.

«Ты всегда выплывала, хорошая моя, ты всегда выкарабкивалась! Не гнись, петушись, ворочай мозгами. Нечего ныть! Они оба тебя любят. Ты им как свет в окошке. Просто они сами ничего не могут с собой поделать — тестостерон.

Борись, борись… Нащупай новый путь. Нельзя на север — а ты с юга».

Тут ее осенило. Она лучезарно улыбнулась в занавеску. Надо позвонить Жозефине! Жозефина всегда присоветует что-нибудь дельное.

Она расскажет, как у нее все идет наперекосяк, и Жозефина выслушает.

И вместе они что-нибудь надумают.

Она выпрямилась, вспомнила, что у нее, наверное, от слез нос покраснел. Ей не хотелось, чтобы ее жалели. Она встала, шмыгнула в ванную припудриться и крикнула на ходу, хлопнув в ладоши: «Ужинать, мелюзга!»

Серюрье требовал новую книгу.

Названивал. Жозефина видела на дисплее его номер и не отвечала. Слушала автоответчик: «Отлично, замечательно… Вы, конечно, вся в работе. Пишите, Жозефина, пишите… А я почитаю…»

И у нее сжималось сердце.

Писать. Писать.

Страх мучил ее, как боль, повсюду. Стоял комом в желудке, стоило подойти к компьютеру, туманил голову, когда она пыталась выстроить сюжет, руки становились ватными и безжизненно лежали на клавиатуре.

Когда она писала «Такую смиренную королеву», все складывалось само собой. «Я не занималась писательством, мне просто надо было помочь Ирис. Она командовала, я подчинялась. Я всегда ее слушалась… Это было так естественно.

И к тому же что может быть проще? Ту эпоху я столько изучала, знала наизусть. Флорина, Вильгельм, Изабо, Этьен Черный, Тибальд-трубадур, Бодуэн, Гибер Благочестивый, Танкред де Готвиль — все это мои старые знакомцы. Им следовало лишь нарастить немножко мяса на костях, чтобы оживить университетскую премудрость. Я все про них знала: какое убранство у них в замках, какие там стоят сундуки, какие они носят платья и украшения, как разговаривают, охотятся, дерутся, обращаются к суверену или даме сердца, чем пахнет на кухне и какие блюда там готовят, чего они боятся, что им угрожает, о чем они мечтают, чем прославлены».

Вернуться, что ли, назад, в двенадцатый век?..

Она вошла в редколлегию совместного академического издания о роли женщин в истории Крестовых походов. Может, написать роман об одной из таких женщин-воительниц? Это были выдающиеся женщины — ничего не боялись.

Она вертела эту мысль так и эдак и отбрасывала. Не хочется замыкаться в своей специальности. Наоборот! Коллеги смотрят на нее свысока, называют ее роман дамской книжонкой, — так она им покажет! Как про нее говорили, когда вышла ее книга?.. «Цифры продаж? Банальщина! Еще бы не раскупалась, это же завязано на самые вульгарные инстинкты! Базарная болтовня! Нашла жилу — и давай копать, одно и то же, одно и то же. Бездарность!» Как это было унизительно! Обида до сих пор не утихла. И она бормотала сквозь зубы: «Я им покажу, они еще увидят, что я могу писать и о другом…»

Надо придумать сюжет. Придумать…

И она содрогалась от ужаса.

По вечерам она разговаривала со звездами, просила отца помочь ей. Искала звездочку у хвоста Большой Медведицы и звала: «Папа, папа!.. Деньги тают с каждым днем, мне срочно нужно приниматься за работу. Подкинь мне идею, пусть она сама проскользнет мне в голову, и я начну писать. Я же не боюсь труда. Мне нравилось писать ту первую книгу, мне нравились эти долгие часы забот, тревоги, поисков, радости, которую дарит работа над рукописью… Ну пожалуйста, подбрось мне идею! Какой из меня писатель? Я просто дебютантка, ну один раз повезло. Но сейчас мне самой не справиться…»

Но звезды безмолвствовали.

Она шла спать, с окоченевшими руками и ногами ложилась в постель, засыпала, мечтая, что завтра же утром в голове ее будет ждать посылка с небес.

Снова принималась за книгу, которую редактировала для университетского издательства. Нужно было все вычитать, привести в порядок, написать предисловие. «Начну с этого, — уговаривала она себя, — и, может, страх пройдет, а тогда с общей книги можно перейти к собственной».

Каждый божий день она усаживалась за письменный стол.

И каждый день находила массу отговорок, чтобы не писать. Надо сделать уборку, оплатить счета, заполнить бумаги по страховке, вызвать слесаря, электрика, погулять с собакой, вычесать ее, побегать вокруг пруда, вычитать главу, которую написал кто-то из коллег, закупить еду, постричь ногти на ногах, опробовать новый рецепт, проверить у Зоэ домашнее задание… Спать она ложилась недовольной, казалась себе в зеркале толстой и страшной и торжественно обещала: «Завтра, завтра же возьмусь за дело!.. Завтра напишу предисловие и примусь за книгу. Хватит канителиться. Завтра…»

А завтра светило солнце. Дю Геклен тянул ее к дверям. И они шли на прогулку. Она бежала вокруг пруда и все ждала, что идея так и прыснет из-под ног. Убыстряла темп, чтобы и мысли бежали быстрее. Останавливалась, запыхавшись: кололо в боку, сгибалась в три погибели. Возвращалась несолоно хлебавши. «Вот и день покатился под откос, скоро вернется Зоэ, расскажет, что было в школе, что пишет Гаэтан, спросит: «Как ты считаешь, получится что-нибудь у мсье Сандоза с Ифигенией? Пускай она согласится… Ой, мам, знаешь, я тут опять встретила парочку голубых, они опять ругались. Все время собачатся!..» Но ведь надо же ее выслушать, это важно. Значит, какая работа, не успею. Значит, завтра. Точно, завтра!»

Завтра…

Она снова бралась за книгу о женщинах, которые участвовали в Крестовых походах. Истории изумительных женщин — в юридических документах, рассказах летописцев, например у Жана де Жуанвиля, или миниатюрах… От нее требовалось написать десять печатных листов об этих женщинах — объяснить, кто они такие, найти им общий знаменатель.

В двенадцатом и тринадцатом столетиях Крестовые походы были организованы как турпоездки: все заранее распланировано, все маршруты, все стоянки. Крестоносцы стремились прикоснуться к корням, ступить на землю предков, принять крест, как Христос, увидеть своими глазами пустую гробницу. Если верить Откровению Иоанна Богослова, тем, кто совершит паломничество, Господь дарует утешение в скорбях. И они превозмогали страх и отправлялись навстречу неведомому.

В первой работе говорилось о том, как манил Восток женщин-затворниц, которые никогда нигде не бывали дальше своей деревни или даже дальше порога. Они пускались в долгое странствие на поиски новых земель, чужих обычаев.

Где, как не в странствии, было им сбросить с плеч гнет бытовой рутины? И не важно, сколько им было лет. Бригитта Шведская выступила в поход в шестьдесят восемь. Женщины разного воспитания, разного круга, не страшась кривотолков, бросали все и отправлялись в путь.

Жозефина черкнула на полях: «Нельзя не отметить, что в эту эпоху женщины не находятся всецело во власти супруга. Они сильны и решительны. Они вовсе не сидят по домам в поясе верности. Очередной предрассудок!»

Анна Комнина сражалась бок о бок с мужем, носила кольчугу и шлем, стреляла из лука, управлялась с катапультой, держалась на войне как мужчина и, ко всему прочему, нашла время рассказать о своих похождениях: «Немало дам вступили в ряды крестоносцев, немало девиц последовали за отцами. Столько мужчин и женщин пустились тогда разом в путь, сколько никому не приходилось видеть прежде. Множество безоружных людей — бессчетные, как песок, как звезды на небе, — в плащах с вышитыми крестами и пальмовыми ветвями, мужчины, женщины и дети шли и шли прочь из страны. Словно ручейки и речушки стекались отовсюду в единую реку».

Жозефина снова пометила: «Свидетельство Анны Комниной интересно тем, что речь идет о Первом крестовом походе (1095–1099). Это первое упоминание об участии женщин».

Первое и единственное.

Она отложила ручку и задумалась.

История пишется мужчинами. Они и рады присвоить себе все лавры! Какая честь воевать бок о бок со слабыми женщинами? В рассказах о своих боевых подвигах они предпочли об этом скромно умолчать…

Во второй статье говорилось, в каких условиях разворачивалось путешествие.

От крестоносца требовалось иметь «храброе сердце, верную глотку и тугую мошну».

«Храброе сердце» — чтобы не свернуть с полдороги. Среди женщин были такие, кто давал обет дойти до Иерусалима, но, забоявшись, поворачивал назад. Например, королева Иоанна Неаполитанская наняла человека, чтобы он совершил паломничество за нее. Ей это ставили в упрек.

«Верная глотка» — чтобы не выдавать тайн, не бахвалиться перед неверными, не болтать лишнего.

«Тугая мошна» — потому что предприятие обходилось недешево. Часто говорили даже о трех мошнах: одна — с терпением, вторая — с верой, третья — с золотом.

Третья статья была посвящена политической роли женщин в Крестовых походах.

Им нередко приходилось управлять вместо мужей королевствами, которые крестоносцы создавали на завоеванных землях. Они участвовали в сражениях, ловко вели переговоры. Памятная эпоха женской эмансипации…

В статье пересказывалась история французской королевы Маргариты, супруги Людовика Святого, как ее приводит в своей хронике Жуанвиль. Это была женщины выдающейся красоты. Она отправилась в поход вместе с супругом; несколько их детей родились на Востоке. И именно она вывезла в Париж терновый венец Христа, который константинопольский император заложил ростовщикам. Его поместили в часовне Сент-Шапель, построенной в 1248 году.

Она готовила поход в Святую землю и руководила им наравне с мужем. Королевская семья отчалила из порта Эг-Морт на трех парусных судах: «Королева», «Принцесса» и «Монжуа». Трюмы были набиты до отказа провиантом, зерном, вином. Две с половиной тысячи рыцарей, конюших, оруженосцев, восемь тысяч коней. Король и королева оставили пышные платья дома и оделись как простые паломники.

В свирепую бурю корабль намертво сел на мель. Фрейлины обратились к королеве: «Ваше Величество, прикажете ли будить детей?» — «Не будите и не поднимайте их, — был ответ, — они отправятся к Господу во сне».

Жозефина несколько раз перечитала рассказ, восхищаясь благородством души Маргариты. Ни пугливой суеты, ни тени сомнения. Она верила Господу и вручала ему свою судьбу.

Собственные мелкие страхи вдруг показались ей ничтожными, собственные молитвы — лишенными всякой духовности.

В Дамиетте, в Египте, королеве привелось играть ключевую политическую роль. Несмотря на деликатное положение — она снова ожидала ребенка, — ей пришлось удерживать город от врага, пока не подошло подкрепление, и удерживать одной: короля одолела жестокая болезнь. Она разрешилась от бремени в разгар осады. Младенца назвали Тристаном[44] — «ибо он появился на свет в годину тяжких скорбей». Еще прикованная к постели, она обратилась к рыцарям: «Сеньоры, во имя Господа, не дайте неверным захватить город! Ибо вам известно, что для Его Величества это погибель. Сжальтесь над этим слабым отпрыском [новорожденным Тристаном]… Продержитесь до тех пор, пока я не встану с одра».

И вскоре она вернулась в ряды защитников Дамиетты и держалась как настоящий военачальник.

Эти женщины не только не боялись сражений, бурь, боли, холода и голода, но и сурово упрекали мужей и сыновей, если тем случалось дать слабину. Одна женщина, негодуя на трусость сына, крикнула ему в сердцах: «Ты хочешь бежать, сын мой? Так беги назад, в утробу, что выносила тебя!..»

Жозефина читала и думала…

Неужели они так-таки никогда ничего не боялись?

Конечно, им случалось трепетать, но они бросались вперед.

Словно стоит рвануться вперед — и страх сам собой исчезает.

Она записала на бумажке: «Перешагнуть через страх. Идти вперед… Писать что угодно, лишь бы писать».

Внимательно посмотрела на свою запись. Перечитала вслух.

Да, но в Средние века все было проще, снова заводила она про себя, мир был проще… Люди верили в Бога. Их вело одно-единственное призвание. Мечта была прекрасна. Дело — благородно.

В те времена в страхе видели происки лукавого. Нужно было верить в Бога, источник света и радости, чтобы не поддаться бесам страха. Таков был завет отцов-пустынников — отшельников, которые ушли от людей, чтобы постичь смысл Нового Завета. Их учение было просто и ясно. Они учили всему, что нынче утрачено: вере, радости, готовности рисковать, спокойствию духа. Тот, кто верит, действует без колебаний, а тот, кого одолевает демон, печалится, у того меланхолия — «чернота в душе».

Сегодня страх сковывает нас по рукам и ногам. Сегодня мы уже ни во что не верим.

Какая тут духовность, какое сверхличное начало?.. Вера в Бога, в любовь к ближнему — что сегодня вызывают у блестящих умов эти слова, как не презрительную ухмылку?..

Она подолгу сидела задумавшись. Вставала, шла на кухню за плиткой молочного шоколада с миндалем, съедала полоску, другую, третью, читала газету, почесывала брюхо Дю Геклену, который разлегся у ее ног. «Ты все это умеешь, а, псина моя?.. Умеешь?» Он щурился, отводил взгляд, замерев, словно отгородившись от нее удовольствием. «Тебе на это вообще наплевать, да?.. В миске у тебя всегда есть корм, а когда ты тянешь меня к двери, я тут же веду тебя гулять…»

Съедала еще полоску шоколада, еще одну, еще, тяжело вздыхала, выдвигала ящик и доедала всю плитку целиком.

И снова перечитывала запись: «Перешагнуть через страх. Идти вперед… Писать что угодно, лишь бы писать».

Потом Жозефина свистела Дю Геклену и шла гулять. Она шагала и шагала по Парижу, слушала, смотрела, искала, за какую бы мелочь зацепиться, чтобы оттолкнуться, взять разбег, ухватить начало сюжета, — и возвращалась, понуро сгорбившись, к дому, мимо магазина сотовой связи, булочной, банка, магазина очков, одежды, рассматривала витрины, тянула, тянула. На углу своей улицы примечала женщину, которая каждый вечер ждала у дверей банка. Полная, красивые бусы, шелковое платье, шуба внакидку, сумочка «Шанель», крашеные волосы цвета воронова крыла, большие темные очки. Нарядная, как на свидание. Кого она ждет? Мужа? Любовника? Жозефина пускала Дю Геклена обнюхивать тротуар, а сама продолжала разглядывать полную женщину. Той, казалось, ждать в удовольствие. Она лучится безмятежностью. Улыбается прохожим, с кем-то перекидывается словом. Какая погода сегодня, что обещали завтра, какой хмурый нынче февраль… Наверное, живет в этом районе. Жозефина беззастенчиво рассматривала женщину и повторяла про себя: «Я ее уже где-то видела, у нее знакомое лицо. Она каждый вечер стоит здесь на углу и кого-то ждет…»

Из банка выходила женщина. Говорила: «Мама! — И еще говорила: — Прости, я задержалась, там один никак не уходил, сидел, всю свою жизнь рассказывал, как его выставишь?..» Удивительно, но она выглядела старше матери. Короткие волосы с проседью, старческий, болезненно пунцовый румянец, лицо без косметики, одета в тяжелое, неуклюжее пальто. Руки на ходу оттопыриваются, как плавники у морского котика. Сущая девчонка-подросток, неловкая, неграциозная, из тех, кого сверстники дразнят «бочонком».

Мать брала дочь под руку, и они отправлялись в ближайший ресторанчик. Большое кафе с красными цветами. Жозефина видела их через окно. Официант привычным жестом указывал им на столик — «их» столик.

Они усаживались и молча читали меню. Мать что-то говорила, дочь кивала, потом мать заказывала, разворачивала салфетку и повязывала ее дочери, та безвольно подставляла шею, потом мать брала кусок хлеба, намазывала маслом и протягивала дочери, а та открывала рот, как птенец.

Жозефина следила за этой сценой, словно окаменев. И радуясь про себя.

Вот оно, начало сюжета!..

Это будет история девушки, которая раньше была миловидной, настоящей красоткой, ее мать боится остаться в старости одинокой и поэтому закармливает дочь, чтобы та никуда от нее не делась.

Да, точно…

Каждый вечер мать поджидает дочь после работы. Ведет ее в ресторан и откармливает как на убой. Дочь ест, ест и толстеет. Она никогда не найдет жениха, не выйдет замуж, у нее не будет детей, она всю жизнь будет при матери.

Она будет стареть, а мать всегда будет кормить ее как ребенка, причесывать, одевать, обувать. А ей останется лишь жиреть с каждым днем.

Мать же, изящная, нарядная, обходительная, будет жить в свое удовольствие.

— Я придумала сюжет! — захлебываясь, объявила Жозефина вечером Зоэ.

«Завтра же начну писать.

Нет, даже не завтра. Сейчас. Вот поужинаем, Зоэ пойдет к себе в комнату заниматься. Главное — не потерять этот порыв, не соскочить. Сейчас насажу этих двух клуш на вертел. Писать, писать, не важно что, но писать!..»

Ужин вышел молчаливый. Обе думали о своем.

Жозефина размышляла: чем закончить эту историю? Дочь умрет от несварения желудка? Или влюбится в завсегдатая ресторана? Он тоже приходит каждый день, потому что он холостяк и у него никого нет. Мать рассвирепеет…

Звонок в дверь: Ифигения. «Мадам Кортес, мадам Кортес, ну как там с подписями? Мне прислали письмо по всей форме, мол, извольте освободить помещение… Вы уж меня не бросайте!» Жозефина смотрела на нее, будто не узнавая. «Мадам Кортес, — воскликнула Ифигения, — да что вы, не слушаете меня совсем, в облаках витаете, что ли?» — «Не мешайте мне, я занята с клушами, — чуть не сорвалось у нее с губ. — Замолчите, а то они ускользнут».

— Так что ж, мадам Кортес, с бумагой для подписей? Напишете?

— Что, сейчас?

— А когда же? Сами знаете, мадам Кортес, сейчас не возьметесь, так никогда и не возьметесь…

Зоэ доела йогурт, скомкала салфетку, прицелилась, зашвырнула ее прямехонько в корзинку на буфете и торжествующе крикнула: «Есть!» Потом убрала со стола и сказала: «Я к себе, уроки делать». Жозефина взяла карандаш, бумагу и принялась за прошение. С клушами пришлось распрощаться. Рука об руку они завернули за угол и исчезли из виду.

Ифигения, конечно, права. Если не сейчас, то когда?

Как она нащупала ее слабое место! Тот самый крохотный недостаток, о который она вечно спотыкается. И который вечно держит ее в страхе.

Это слово «завтра». Враг. Препона.

Серюрье пригласил ее на обед.

— Вы небось совсем заработались? Даже к телефону не подходите.

— Вашими бы устами…

Она набрала в грудь воздуха и, ковыряя в тарелке камбалу — они оба заказали камбалу, «рыбу дня» в меню, — решилась задать вопрос, который не давал ей покоя:

— По-вашему, я правда писатель?

— А вы что, не уверены?

— Мне кажется, я не вполне…

— Не вполне что?

— Ну, не вполне талантлива, не вполне умна.

— Писать ума не требуется.

— Требуется.

— Нет. Требуется уметь чувствовать, подмечать, не замыкаться в себе, уметь смотреть на мир глазами других, ставить себя на их место. И в вашей первой книге вам это прекрасно удалось. Этот успех…

— Это потому, что Ирис была жива. Если бы не она…

Он раздраженно мотнул головой и швырнул нож и вилку на стол, словно они жгли ему пальцы.

— До чего ж вы меня иногда злите! Хватит уже прибедняться! Честное слово, я вас буду штрафовать. По сто евро.

Жозефина смущенно улыбнулась:

— От этого я бояться не перестану…

— Да пишите же! Пишите что угодно! Хватайтесь за любой сюжет и начинайте писать!

— Легко говорить… Я пыталась. Но только возьмусь писать, как сюжет растворяется в воздухе.

— Заведите дневник. Пишите каждый день. Все равно что. Хоть из-под палки. Вы когда-нибудь вели дневник?

— Нет. Что мне о себе рассказывать? Не такая я яркая личность.

— Сто евро! Я так с вами разбогатею.

Он прикрикнул на официанта — того же, красного, дрожащего, — что камбала пересушена: «Тоже мне, рыба дня! Ей лет сто, вашей рыбе дня!» — и вернулся к разговору:

— Что, даже когда вам было шестнадцать? В этом возрасте все, что происходит, кажется таким важным. Влюбляешься в какую-нибудь тень, в мужчину, женщину в автобусе, в актера, актрису…

— А я никогда не влюблялась в актеров.

— Совсем никогда?

— Они мне казались такими далекими, недосягаемыми, а я по сравнению с ними — такое ничтожество…

— Сто евро! Уже двести. Слушайте, вам уже надо писать, просто чтобы расплатиться… Моя мать была без ума от Кэри Гранта. Она даже чуть не назвала меня в его честь. Представляете себе имечко — Кэри Серюрье? Отец тогда встал стеной, чтобы меня назвали, как его деда, Гастоном. И кстати, так же звали одного знаменитого издателя. Может, я вообще пошел в издательское дело из-за этого имени, не знаю. Любопытно, должно быть, проследить, как имя может повлиять на профессию. Допустим, все Артюры автоматически становились бы поэтами, как Рембо…

Но Жозефина уже не слушала. Кэри Грант! Дневник, который она нашла в мусорном баке! Это же отличный сюжет! Куда она сунула тетрадку в черном переплете? В ящик стола?.. Должно быть, она там и лежит, на самом дне, под початыми плитками шоколада!

Она выпрямилась. Она готова была расцеловать Серюрье. Но слова благодарности застряли у нее в горле: а вдруг Юноша и Кэри Грант тоже растают в воздухе, как две тетки?

Она взглянула на часы и заторопилась:

— Ох ты, Господи! Мне пора на факультет, у меня встреча! Мы готовим издание, сборник научных статей…

— Тиражом полторы тысячи экземпляров? Нашли на что время тратить! Работайте на меня! С вас двести евро, Жозефина, не забудьте.

Она смотрела на него сияющими глазами: нежно, благодарно, восторженно. Не понимая, что с ней, он на минуту усомнился, не вздумала ли она влюбиться, — и махнул ей рукой, чтобы убиралась поскорее.

В восемь утра Гэри разбудила волынка под окнами: свадебный марш. Он схватил подушку и положил на ухо, но пронзительные рулады так и сверлили барабанные перепонки. Он встал и подошел к окну. На волынке разорялся мужчина в клетчатой юбке. Туристы бросали ему деньги и щелкали фотоаппаратами. Гэри проклял про себя артиста вместе с его юбкой и волынкой и улегся обратно в постель, зарывшись поглубже в подушки.

Заснуть ему не удалось. Он решил встать и позавтракать. А потом позвонить миссис Хауэлл.

Она назначила встречу около пяти в галерее «Фрут Маркет». «Не заблудитесь, это прямо за вокзалом. Там устраивают вернисажи, продают книги художников, и еще там замечательно кормят. Мне очень нравится… Вы меня узнаете: я маленькая, довольно хрупкая, на мне будет фиолетовое пальто и красный шарф».

Гэри решил побродить по городу. По родному городу — он ведь как-никак наполовину шотландец. Все казалось ему прекрасным. Но главное — вот-вот из-за угла вывернет отец и стиснет его в объятиях.

Он шел резвым шагом, задрав голову, и вглядывался в стены домов: на них запечатлена история города. Сплошь и рядом мемориальные доски — память о минувших войнах, о победах горожан над захватчиками. Он пересек крепостную стену замка и очутился в Старом городе: лабиринт улочек-лестниц, втиснутых между домами. Прошел по Королевской Миле, миновал новое здание парламента, выбрался на площадь Грассмаркет — сюда, похоже, стекались все. Большущая площадь со множеством пабов, и во всех одно и то же меню: «калленскинк», «хаггис», «нипс», «таттис»… Каждый булыжник вещал об извечной вражде с англичанами. Те одержали верх, но так и остались неприятелем. Назвать шотландца англичанином — все равно что обругать. И Гэри решил держаться туристом-французом.

На обед он заказал в одном из пабов «стовис» и пинту эля. Долго разжевывал рубленое мясо с картошкой, запивал элем, и чем ближе был час встречи, тем сильнее у него внутри все сжималось. Еще час-другой — и он обо всем узнает. Ему не терпелось. Что расскажет ему миссис Хауэлл?

У него есть отец, отец… Он жив. И Гэри нужен ему.

Он больше никогда не будет легкомысленным, никогда не станет трусить.

После обеда он пошел гулять дальше. Очутившись в Дин-Виллидж, он словно попал в Средние века. Под белыми замшелыми мостами змеилась, отливая серебром, река, домики низенькие, из-за старинных каменных стен выбивались кусты. Гэри вернулся пешком в Старый город, ровно в пять явился в галерею «Фрут Маркет», устроился за большим столом сбоку от входа и уставился на дверь.

Вот она! Действительно маленькая, хрупкая, укутанная в широкое фиолетовое пальто и длинный красный шарф. Она сразу его узнала, уселась напротив и замерла, глядя на него в упор. Он вежливо приподнялся ей навстречу, и она принялась внимательно его рассматривать, приговаривая: «Невероятно, невероятно, вылитый отец в юности!.. Господи боже мой!» — и закрыла лицо руками. Было видно, что к встрече она готовилась. Светлые глаза были подкрашены голубыми тенями.

Они заказали чай и яблочный пирог со взбитыми сливками.

Она все молчала и глядела на него, качая головой.

— Гэри Маккаллум… Помереть мне на месте, если вы с отцом не на одно лицо!

— Я так на него похож? — взволнованно спросил он.

— Уж как ему тебя не признать, ты настоящий Маккаллум, что и говорить… Мне как снова двадцать стало, как я тебя увидела. Я ходила на танцы в замок… У меня в ушах так и заиграли скрипки, и флейты, и как дворецкий объявляет танец… Все мужчины были в килтах своего клана и нарядных черных куртках…

— Ну расскажите мне про него, миссис Хауэлл! Не томите!

— Ох, прости, сижу тут, и слова из меня не вытянешь. Понимаешь, столько воспоминаний нахлынуло… Я ведь в молодости работала в замке, не знаю, мама тебе говорила?..

Гэри отрицательно покачал головой. Больше всего ему хотелось, чтобы она рассказала ему всю историю. Его историю.

— У меня в семье все женщины всегда работали в замке. По традиции. Девочку сразу, как родится, записывали в камеристки, кухарки, служанки, кормилицы, белошвейки… В Кричтоне тогда был целый штат прислуги, и я поступила на службу к Маккаллумам, как до меня мать, бабка и прабабка. Это было в год рождения твоего отца, Дункана. В замке устроили пышный праздник. Мы все были на седьмом небе. Ты слыхал о старинном проклятии?

— Что-то такое читал.

— Значит, знаешь. Нас всех это тоже касалось, потому что… Как тебе сказать… В общем, за Маккаллумами водилась привычка брюхатить служанок. И мы все считали, что у нас в жилах течет их кровь. А стало быть, проклятие монаха довлеет и над нами. У меня в роду одна из женщин родила незаконнорожденного ребенка в конюшне. Родами же и умерла, еле успела перекрестить ему лоб и промолвить молитву, чтобы охранить от беса… Мы не возмущались. Это все было в порядке вещей. Те, кто половчее, умудрялись от ребенка отделаться. Остальные рожали… И оставались в замке. Я была посмелее, стелиться под господ не стала. Я влюбилась в англичанина, Хауэлла. Когда отец твоего отца об этом прознал, он меня выгнал. Как же, я спуталась с врагом!.. Я перебралась к Хауэллу в Лондон и прожила там с ним до самой его смерти. Но что-то я отвлеклась. Извини, я так все вываливаю скопом…

— Нет-нет, продолжайте, пожалуйста! — успокоил ее Гэри. Похоже, старушка в фиолетовом пальто рассказывала обо всем этом впервые в жизни.

Ответом ему была благодарная улыбка. Миссис Хауэлл продолжала:

— А после смерти мужа я вернулась сюда, в Эдинбург. Скучала по городу. Купила домик, устроила там маленькую гостиницу, пансион и стала сдавать комнаты студентам. Так я познакомилась с твоей матерью, Ширли. Очень красивая была девушка, смелая, решительная. Не тихоня, какое там!.. Сколько раз мне приходилось вмешиваться, чтобы у нее в комнате стало хоть чуток поспокойнее. Нет, скромницей ее было не назвать, это уж точно…

При мысли о том, как мать нагоняла ужас на тихий пансиончик миссис Хауэлл, Гэри не мог сдержать улыбку.

— Когда она втрескалась в твоего отца, я пыталась ее урезонить. Говорила ей, что у Маккаллумов нечистая кровь и ничего путного из этого не выйдет. Но она меня, само собой, не послушала. Влюбленная девушка!.. К тому же я тогда начала выпивать. Одно дело вернуться домой, а другое — прижиться там заново… В общем, я осталась, по сути, одна. Даже домашние на меня смотрели косо! Понимаешь, в Шотландии сильно недолюбливают англичан. Хочешь обидеть шотландца — назови его англичанином!

— Даже так?

Она кивнула:

— Надо сказать, англичане, конечно, сами хороши. Сколько они унижали шотландцев! А ведь шотландцы народ гордый. Например, одно время по телевизору, когда показывали погоду, карту страны специально делали такой, что Шотландия на ней была размером с горошину. В регби, когда англичане играют против французов, шотландцы всегда болеют против англичан… Это давняя ненависть, она еще не скоро выдохнется. Сейчас у нас свой парламент, свои законы, своя валюта, некоторые вообще мечтают о полной независимости… Так что с английской фамилией у меня была жизнь не сахар. Фактически в изоляции. Вот я и пила. Вечерами. Чтобы забыть, не думать, как я одинока… Твой отец тоже был человек одинокий. Он ухлестывал за девицами, шлялся по кабакам, охотился на оленей, рыбачил. В жизни не работал! Понемногу распродал все угодья вокруг замка. Мы с тобой сходим к замку, посмотришь, будешь гордиться. Правда, теперь там только и осталось, что голые камни. Серые, старые, того и гляди вывалятся… Стены осыпаются, не знаю, как он там живет, что ему до сих пор какой-нибудь балкой по голове не шарахнуло…

— Он так и не женился?

— Нет. Времена сейчас не те, девушки уже не такие смирные и послушные. Они учатся, работают, разъезжают. Кому теперь охота жить в замке?

Ресницы у нее дрожали, и во взгляде читалось робкое одобрение: эти девушки не боятся сбросить иго Маккаллумов и иже с ними. Она отхлебнула чаю, но к пирогу с толстым слоем крема не притронулась. У нее были тонкие пальцы, сморщенная, почти прозрачная кожа, и она все возила ими по кругу, словно собирала по столу крохи воспоминаний.

— Он живет по старинке, только состояния, как у дедов, у него больше нет. Недавно ему сказали, что у него рак. Врачи запретили ему пить, отправили лечиться. Так он отказался! Мыкается по пабам, ему наливают задаром — вроде как местный шут, колорит создает. Поет шотландские гимны, горланит… Грустно, конечно, а вообще — не это самое грустное.

— Он скоро умрет? — спросил Гэри и крепко оперся локтями о стол, чтобы не дрожали.

Она кивнула:

— Умрет, а замок перейдет к его двоюродному брату Там такое родство — седьмая вода на киселе… Брат этот англичанин. Работает в Лондоне, в Сити. Думает только о деньгах. На землю предков ему наплевать. Твой отец от этого сам не свой. Мечется как муха в паутине, все пытается судьбу перебороть…

— Вы за этим меня вызвали? Вся срочность из-за этого, да?

— Да, сынок… Если он не образумится, не бросит пить, то так и умрет, а за ним и замок. Братишка этот устроит там гостиницу для каких-нибудь богатых американцев или русских… Самый красивый замок во всем крае! Стыд какой, на всю страну!

— Эк вы заговорили, шотландская кровь!

Она слабо улыбнулась. Пальцы перестали бегать по столу, она посмотрела ему прямо в глаза.

— От себя не уйдешь. Кто шотландцем родился, тот шотландцем и умрет.

Гэри выпрямился. Он тоже все больше чувствовал себя шотландцем.

— Вот я и подумала: может, если он тебя увидит, узнает родного сына, может, тогда… Но я толком не знаю. С Маккаллумами никогда не знаешь, чего ждать. Судьба у них черная-пречерная, а мозгов ни крупинки…

— Так когда же я могу его увидеть? — нетерпеливо перебил Гэри.

Он выручит отца, образумит его, вылечит. Он уже представлял, как будет жить с Дунканом Маккаллумом в фамильном замке, узнает его ближе, выучит шотландскую историю. Ему вдруг нестерпимо захотелось иметь корни, носить цвета своего клана, чтобы им гордилась семья. А в замке можно устроить культурный центр, проводить фестивали, собирать музыкальный бомонд… Бабушка наверняка поможет. Он будет учиться дальше на фортепиано, а попутно возродит Кричтон к жизни.

— Сегодня вечером, попозже. Я тебя сведу в паб, куда он ходит каждый день. На той неделе, когда ты позвонил, я туда пошла и сказала ему, что у него есть сын. Красивый, говорю, парень, ты будешь им гордиться, передашь ему эстафету, и тогда никакие англичане тебе не страшны, и твой замок в гостиницу никто не превратит.

— А он что?

— Выслушал… Но ничего не ответил. Когда он набрался до того, что уже на ногах не стоял, я довела его до замка и уложила в прихожей, есть у него там такой старый, разбитый диван — на нем он чаще всего и спит. Ни особой радости, ни досады не выказал. Значит, расслышал. Готов с тобой познакомиться.

— А мою мать он помнит?

Миссис Хауэлл отрицательно покачала головой.

— Но что сын у него есть, это он помнит.

— Он знает, что я англичанин?..

Да вдобавок внук королевы!

— Нет. Об этом я не сказала. У меня расчет такой: твой отец — человек гордый, и когда он увидит, какой у него сын, эта его гордость возьмет верх, остальное уже не важно.

— А если бы я оказался нахальным, выпендрежным и вообще бездарностью?

— Ты бы тогда не стал мне звонить, малыш. У тебя был такой умоляющий голос…

— Да ведь мы всего-то несколько слов друг другу сказали.

— Но мне было слышно и то, чего ты не сказал.

Гэри накрыл своей широкой ладонью худенькую ручку миссис Хауэлл, и у той на глаза навернулись слезы.

— Хоть бы вышло, хоть бы вышло, — шептала она, глядя пустым взглядом перед собой, словно хотела увидеть будущее.

К замку они поехали на старой, чихающей машине, которая еле взбиралась в гору. Гэри то закрывал глаза, то снова открывал. Он вытягивал шею и всматривался в горизонт. В последнее время он так часто представлял себе, как выглядит этот замок.

И замок превзошел его ожидания.

Кричтон внезапно выступил из-за поворота: гигантский, величественный, надменный. Когда-то белые, а теперь посеревшие, с пятнами сырости стены подавляли своим видом. Крыша местами провалилась, между кровельными балками пробивались и тянулись к небу кусты.

— Зачем столько стен? — с любопытством спросил Гэри. — Никогда не видел столько валов сразу.

Миссис Хауэлл в ответ вздохнула:

— В семье Маккаллумов было столько братоубийственных войн… Каждый раз, как им начинал грозить кто-нибудь из родни, они строили вокруг замка новую крепостную стену. За этими укрытиями они ничего не боялись.

Они поставили машину у главного входа и дальше пошли пешком. Прошли через все кольца стен, одно за другим. Дул такой крепкий ветер, что Гэри казалось — у него сейчас оторвет щеки. Он расхохотался и закружился посреди серых камней. Прощай, Гэри Уорд! Да здравствует Гэри Маккаллум! Новое имя, новая жизнь! Тусклые, избитые глыбы заиграли живыми красками, как воздушный змей. Он кружился, кружился, пока с хохотом не повалился на траву, — а хмурый, мрачный небосклон низко навис над замком и словно вжимал его в землю.

Ему хотелось все увидеть своими глазами.

Они толкнули входную дверь, уповая, что Дункан не лежит на диване в прихожей.

— Не волнуйся, в это время он уже, поди, накачивается в кабаке.

Он бегал по коридорам, подымая клубы пыли, распахивал тяжелые двери, лупил кулаками в густую паутину, заглядывал в длинные заброшенные залы с высокими, черными от сажи каминами. Мебели в них больше не было, только старые доспехи. Шлемы, казалось, провожали его пустыми глазницами.

Лишь когда миссис Хауэлл кивнула ему на дверь в отцовскую спальню, он на шаг отступил.

— Потом. Когда мы с ним познакомимся.

И они отправились обратно в город.

Дункана они нашли в пабе «Лук». Это был бар с широкими окнами, крашенный снаружи в темно-голубой цвет. Гэри пропустил свою спутницу вперед. Сердце у него колотилось. Он шагнул внутрь, не отрывая глаз от фиолетового пальто и красного шарфа. Потолок с ярко-красными балками и желтый, почти оранжевый паркет на мгновение ослепили его: он зажмурился и замигал.

Миссис Хауэлл направилась прямо к мужчине, который сидел, облокотившись о стойку бара, не поднимая головы от огромной кружки пива, и тронула его за плечо:

— Дункан Маккаллум!

— Н-ну?.. — рявкнул тот в ответ и круто обернулся.

Высоченный, широкоплечий, настоящий великан, с красной одутловатой физиономией. Глаза у него были так налиты кровью, что непонятно, какого они цвета. Зубы пожелтели от сигарет, спереди одного не было. Над килтом в синюю и зеленую клетку выпирало круглое брюхо. Черный жилет и куртка были грязные и засаленные, на длинных гольфах — нелепые, сбившиеся набок красные помпоны. Старый клоун — назвала его миссис Хауэлл. Старый клоун со шрамом…

— Эй ты! Англичанка! Опять явилась провожать меня до дому?

Он перевел взгляд на Гэри и снова взревел:

— А это еще кто такой?!

Гэри откашлялся. Слова ему не давались.

— Ты что, при этой старой грымзе англичанке ошиваешься?

— Я… Я…

— Да он никак язык проглотил! Или старуха ему язык откромсала! — обернулся Дункан к бармену. — Бабы — зло. Даже старые. Чик-чик, и языка как не бывало. А то и чего другого!

Он расхохотался и поднял свою кружку в сторону Гэри.

— Чокнемся, малыш? Или так и будешь стоять столбом?

Гэри подступил ближе. Миссис Хауэлл тихо, почти беззвучно прошептала:

— Дункан, познакомься, это твой сын Гэри… Помнишь, у тебя есть сын?

— Еще бы не помнить, бабка! Ты мне еще давеча напомнила, когда я спьяну не мог дойти до дому…

Дункан посмотрел на Гэри. Глаза сузились, как бойницы в крепостных стенах. Он снова обернулся к бармену:

— Слыхал, Эван, сынок у меня объявился! Плоть от плоти! А? Каково?

— Дело хорошее, Дункан.

— Еще один Маккаллум… Как тебя звать, сынок?

— Гэри.

— Гэри, а дальше?

— Гэри Уорд, но…

— Тогда какой ты мне сын? Маккаллумы фамилии не меняют, это тебе не бабы! Маккаллумами рождаются, Маккаллумами умирают. Точка! Уорд, Уорд… И фамилия-то какая-то английская. Помню, была такая англичаночка, легкая на передок, все ныла, что я ей ребенка сделал, — это, что ли, твоя мамаша?

Гэри не знал что ответить.

— Это твой сын, — тихонько повторила миссис Хауэлл.

— Если его звать Гэри Уорд, он мне никто!

— Ты же не признал его при рождении! Как прикажешь ему зваться?

— Маккаллумом, как я! Вот тоже выдумает!

И он громогласно обратился к завсегдатаям, которые сосредоточенно смотрели футбол с кружками в руках.

— Эй, мужики! Слышите?! У меня тут, кажись, сын… Правда, у меня их, должно быть, немало… Маккаллумы не одну бабу осчастливили! Тем лишь бы ноги раздвигать!

Щеки у Гэри пылали. Ему хотелось только одного: уйти отсюда как можно скорее. Заметив, в каком он смятении, миссис Хауэлл удержала его за рукав:

— У тебя есть сын, Дункан Маккаллум, вот он перед тобой. Кончай набираться, поговори с ним толком!

— Молчать, старая дура! Я сам решаю! Никогда еще такого не было, чтобы баба была Маккаллуму указкой…

С этими словами он вновь обратился к окружающим за поддержкой.

— Замолчи, Дункан Маккаллум! — воскликнула миссис Хауэлл. — По кабакам горланить ты горазд, но как с болезнью сладить, так тут ты сам — сущая баба! Трус ты и хвастун, вот ты кто! Помрешь ведь скоро, что ж ты выламываешься?..

Он сгорбился, бросил на нее недобрый взгляд и молча склонился над кружкой.

— Пойдемте сядем где-нибудь, — тихо предложил Гэри. — Посидим, поговорим…

— Посидеть с тобой, Гэри Уорд? — хохотнул в ответ Дункан. — Да я в жизни не пил с англичанином! И прибери руки, не трогай меня, а то получишь кулаком в рожу. Рассказать, как я побил пьяного русского в Москве?

Гэри отдернул руку и отчаянно посмотрел на миссис Хауэлл.

— Видишь шрам?

Дункан повернулся щекой к свету заученным движением, как рыночный зазывала отбарабанивает привычную речь.

— А я его рассек сверху донизу! Одним взмахом! Порубил в капусту! Он еле смылся, поджал хвост. Поминай как звали!

— Дурак ты, Дункан Маккаллум, стоеросовый. Ты не стоишь такого сына. Пошли, Гэри.

Она взяла Гэри за руку, и они вышли из бара: с бешено бьющимся сердцем, но чинно и пристойно.

На улице они постояли, прислонившись к стене. Миссис Хауэлл вытащила сигарету и закурила. Курила она, сощурившись, и стряхивала пепел в горсть. Она держала сигарету вертикально, чтобы не так быстро горела, и приговаривала: «Это я, я виновата, не надо было тебя сюда приводить, зачем я вообще..».

Гэри не знал что думать. Он неотрывно смотрел на красный огонек, на кольца дыма. Вся эта стычка произошла так стремительно, что он уже не помнил, что говорил отец, что отвечал, — на него снова нахлынула тоска.

— Завтра еще придем, — сказала миссис Хауэлл. — Он за ночь одумается, будет меньше хорохориться. Каково ему, наверное, было тебя увидеть… Да и тебе его, бедный мой мальчик! Ты прости меня…

— Ну что вы, миссис Хауэлл, не надо извиняться.

Он смотрел на фасад, крашенный в берлинскую лазурь. Когда они пришли, она смотрелась куда ярче. Ему казалось, что он рассыпается на части.

Глупо было воображать, будто человека можно изменить. Тем более Маккаллума.

Никуда он завтра не пойдет.

Утром он проснется от завываний волынки и вернется в Лондон первым же поездом.

Пускай Маккаллумы катятся ко всем чертям вместе со своим замком!

Ночью Дункан Маккаллум покончил с собой на продавленном диване в прихожей: выстрелил себе в рот из револьвера. Так он оправдал старинный родовой девиз: «До смерти не изменюсь».

Перед этим он написал и сунул в почтовый ящик письмо, в котором назначил единственным наследником замка Кричтон Гэри Уорда, своего сына от Ширли Уорд.

Было около полуночи. В «Харродсе» не осталось ни души. Тяжелые позолоченные люстры погашены, эскалаторы замерли, уборщицы — целая армия — закончили орудовать пылесосами и половыми тряпками. Гортензия и Николас, опустившись на колени прямо на пол, рассматривали свои витрины. Время от времени заглядывал охранник, спрашивал: «Все еще здесь?..» Гортензия молча кивала.

Она воспроизвела именно то, что придумала в Париже, исходив вместе с Гэри вдоль и поперек улицы и переулки вокруг площади Звезды. Иногда бывает, что есть задумка, но она потом теряется… И человек предает ту чудесную искорку, от которой занялся было огонь фантазии. Гортензия свою не предала. Ее замысел претворился в жизнь во всем своем великолепии. Фотомодели на снимках Чжао Лю были элегантны и безупречны — воплощение дерзкого изящества и шика. Аксессуары словно парили в воздухе над огромными фотопортретами, как облачка, и каждая фигура превращалась в «it girl»[45].

— Ты сможешь завтра объяснить людям, что ты вкладываешь в это «it»[46]? — задумчиво проговорил Николас.

— Это что-то такое маленькое, но главное — изюминка… Просто какая-нибудь деталь, о которой ты даже самане думаешь и не заботишься, но с ней чувствуешь себя просто непобедимой. Тебе становится все равно, какое ты производишь впечатление на остальных. И это что-то именно твое, что ты сама нашла, придумала, что стало частью тебя… Деталь, с которой ты чувствуешь себя королевой. Или королем. И этого не купишь в магазине. Это либо есть, либо нет. Я им просто предлагаю варианты, наметки, а найти свое они должны сами.

— А сама ты уже знаешь, что надеть завтра на открытие?

Гортензия пожала плечами:

— Само собой! У меня «it» в крови! Я могу хоть в мешок одеться! Возьму что-нибудь напрокат, в Интернете все можно найти, — и буду сногсшибательна!

— Прошу прощения, — язвительно откликнулся Николас на такое самомнение, — я было запамятовал, с кем говорю.

Гортензия обернулась к нему и вздохнула:

— Спасибо тебе… Без тебя у меня бы ничего не вышло!

— You are welcome, my dear! Мне это самому было в радость… Красиво получилось!

Вот бы Гэри завтра пришел. Он бы понял… Он бы понял, что нельзя пускаться в такое предприятие и при этом все время думать о человеке, которому принадлежишь умом, телом, руками, ногами, губами, перед которым просто сгибаешься пополам. Когда творишь, ни о ком думать нельзя. Надо думать только о работе. Денно и нощно. Каждую секунду, каждую минуту, каждый час, каждый день. «Той ночью в Париже, стоило ему меня поцеловать, и я превратилась в рохлю — из тех, кто не знает куда себя деть и цепляется за руки, которые уносят туда, куда лучше не соваться… Крибле-крабле-бум! Я выбрасываю его из головы и больше о нем не думаю! Я хочу получить шикарный контракт, чтобы меня пригласили на работу в «Том Форд», хочу попасть на самую крышу самого высокого небоскреба в мире, хочу свой «corner»[47] в «Барниз» или в «Бергдорф Гудман»… И еще хочу, чтобы он завтра пришел и поздравил меня и чтобы у него при этом блестели глаза. Он ходил со мной в Париже по улицам, мы были вместе, когда встретили Младшенького и меня озарило… Он просто обязан прийти!»

Младшенький. Вот Младшенький придет. Правда, к сожалению, не один, а с Марселем и Жозианой…

Она боялась, что они не впишутся в атмосферу вечера. Когда Марселя Гробза пробивает на элегантность, спасайся кто может! Говорят, на свадьбу с Анриеттой, ее бабкой, он вырядился в кислотно-зеленый люрексовый пиджак и клетчатый кожаный галстук. Невеста чуть в обморок не упала.

Николас что-то пробурчал себе под нос, она не расслышала. Что-то насчет звукового оформления, чтобы «приодеть» витрины.

— Музыку, по-моему, надо другую… Твои витрины — совершенство. Накладывать на них голос и видео Эми Уайнхаус… Тебе надо что-нибудь вроде Грейс Келли или Фреда Астера.

— С ума сошел!

— В смысле тут нужно красивую, элегантную, рафинированную песню. А не хит какой-то спитой, исколотой девицы, на которой живого места нет от татуировок и которая одевается в лохмотья.

— Разве можно сейчас что-нибудь менять?!

— А ты что думала, на показах мод великие кутюрье не меняют все в последний момент, за кулисами, когда в зале уже полно зрителей и все как на иголках?.. Поамбициознее надо быть, дорогая! Выше только звезды, не забывай! Не останавливайся посреди дороги.

— И что же ты предлагаешь? — Сравнение с великими кутюрье Гортензии польстило.

— Есть одна старая песня Гершвина, Род Стюарт еще сделал на нее кавер, — ее можно взять… Я знаком с его менеджером, можно попытаться.

— С кем ты только не знаком, Николас! — сдалась Гортензия.

— Песня называется You Can’t Take That Away From Me. Изначально ее пел Фред Астер. В старом черно-белом фильме, там даже пленка немножко дрожала.

— Напой.

Николас поднялся и сделал несколько па посреди фотографий и тихонько покачивающихся мобилей, подпевая в такт:

The way you wear your hat…

The way you sip your tea…

The memory of all that…

No, no, they can’t take that away from me…

The way your smile just beams…

The way you sing off key…

The way you hold my dreams…

No, no, they can’t take that away from me…[48]

По тротуару шла чернокожая толстуха в дредах и красном пуховике, несла в обеих руках ворох пакетов. Она остановилась, прислушалась и принялась кружиться, раскачивая пакетами. Потом помахала им и пошла дальше.

Гортензия глядела на Николаса и думала: «Какая он все-таки прелесть! Ну почему у него такой длиннющий нос?..»

— Заметано! — энергично воскликнула она, чтобы не расчувствоваться.

— Спасибо, принцесса! Завтра же этим займусь, достану тебе музыку.

Все при нем: хороший вкус, выдумка, профессиональный нюх. Но носище!..

Он разослал приглашения всем лондонским, миланским и нью-йоркским журналистам, стилистам и пресс-атташе, каждому приписал пару слов от руки. Анне Винтур, которая как раз обреталась в это время в Лондоне, написал так: «В знак особого почтения к величайшей законодательнице мод, олицетворению элегантности и безупречного стиля…» Если она и после такого расшаркивания не явится, решила Гортензия, не иначе окончательно вознеслась над бренной землей на высоту пятнадцатисантиметровой шпильки.

Филипп, конечно, придет. И финансист, с которым он ее познакомил. Финансист, кстати, обнаружил досадное пристрастие ходить за ней по пятам и названивать с творческими предложениями: «Милая Гортензия, а как вам такая мысль?..» Гортензия вежливо выслушивала и отправляла мысль в мусор. Он даже вызвался помочь с перевозкой оформления: возьмет напрокат грузовик, оденется в комбинезон, это же так забавно — поиграть в грузчика! «Кретин!» — бормотала Гортензия, одаривая его ослепительной улыбкой.

Жан Прыщавый тоже предлагал помочь, но она отказалась. Хотя лишняя пара рук ей бы не помешала. Она даже чуть было не согласилась, но вовремя опомнилась: не от такого же урода принимать помощь! Не хватало еще, чтобы ее видели в его обществе. Ей бы тогда пришлось пригласить его на коктейль, и что бы о ней подумали?

Она задумчиво посасывала кончики пальцев, исцарапанных гвоздями и иголками, с въевшимся клеем. Кто еще будет? От матери и Зоэ — ни слуху ни духу. Но они точно придут. Мама будет сама не своя от гордости, а Зоэ будет пыжиться и важничать направо и налево: это моя сестра, это моя сестра!

И Ширли придет. Она взяла у нее на пару дней грузовичок.

— Зачем он тебе? — спросила Гортензия.

— Объезжать скотобойни. Хочу приготовить ребятам кое-что чернушное. Наберу скелетов, костей, отходов, еще в кровище, пару бидонов промышленного желатина, в общем, всякой мерзости. Покажу им, из чего делаются их любимые полуфабрикаты. Если после этого их не стошнит, я умываю руки! Буду всю оставшуюся жизнь питаться наггетсами.

— Смотри не извози мне его!

— Не волнуйся, я все застелю клеенкой.

Гортензия протянула ей ключи, но не удержалась от гримасы:

— Только верни мне его вовремя, чистым и целым.

— Ладно!

Вид у Ширли был угрожающим и не сулил ничего доброго.

Когда Гортензия поинтересовалась, не знает ли она, где Гэри, та ответила, качнув связкой ключей: «Понятия не имею!»

Мисс Фарланд придет непременно. Покрасоваться. «Это я ее раскопала, — станет она хвастать, — если бы не я…» О своих заслугах она может говорить часами. Какое все-таки убожество! А эта ее манера красить губы в кроваво-красный цвет, тоже мне вампир! А уж худющая, как жердь! Анорексичка! Специально к открытию прошла курс ботокса, щеки у нее теперь, как филейная часть у младенца, — даже улыбается с трудом.

Еще она пригласила пару девчонок из колледжа, просто чтобы полюбоваться, как они пожелтеют от зависти. И преподавателей.

Ребят по квартире, кроме Жана Прыщавого. Он, конечно, смертельно обидится, но ей какое дело!

Так-так, вроде никого не забыла…

Не исключено, что Шарлотта Брэдсберри тоже явится — вынюхивать. И прекрасно. Напишет про нее разгромную статью — ей лишняя реклама.

А еще будет Агнесс Дейн! Николас знаком с ее молодым человеком и взял с него слово, что тот приведет свою подругу. А где Агнесс Дейн, там свора папарацци. «Надо только все-таки следить, чтобы она не слишком меня заслоняла, — соображала Гортензия. — Придется побороться, чтобы быть на снимках на первом плане…

Странно, что мама не позвонила сказать, во сколько они с Зоэ прибывают на вокзал Сент-Панкрас. Обычно она предупреждает».

— Как там у тебя с приглашениями? — обратилась Гортензия к Николасу.

— Всем отправил, почти все откликнулись.

— Не забудь, это мой вечер! Если явится какая-нибудь непрошеная стерва, гони ее в шею.

— Вас понял, принцесса. Пошли чего-нибудь пожуем? Есть хочу — сил нет.

— А можно тут все так оставить?

— В смысле?

— Ну, не разнесут тут мои витрины?

— Ты в своем уме?

— У меня дурное предчувствие.

— Ну конечно, у тебя тайных врагов, как у сицилийского барона. Спят и видят, как бы тебя зарезать.

— Мало ли, какой-нибудь завистник. Возьмет и обольет мои модели красной краской.

— Да ладно тебе! В магазине полно охранников, и потом, все заперто.

Гортензия неохотно последовала за ним.

— А то, может, остаться тут на ночь…

— Я тебя не узнаю. Ты что, боишься?

— Говорю тебе, у меня дурное предчувствие… Дай-ка на минутку мобильник, надо маме позвонить.

— А твой где?

— Я за свой плачу, а ты нет. У тебя же корпоративный.

— А если не дам?

— Тогда я тебе не раскрою всех тайн сексуальных различий между мужчиной и женщиной. Включая твое место в этой безжалостной игре на выживание.

Он протянул ей телефон.

Жозефина не знала, как ей быть.

Она не поедет в Лондон на открытие витрин.

Она нашла сюжет и не хотела его бросать.

Она разыскала черную тетрадку Юноши и внимательно ее перечитывала, делала пометки. Медленно впитывала его рассказ, чтобы сюжет расцвел сам собой, — как, бывает, ждешь, чтобы распустился красивый цветок, и бегаешь проверять каждое утро: мчишься в лес босиком, смотришь на бутон минуту-другую и отправляешься восвояси, думая — ну уж завтра точно… Роман вот-вот появится на свет. И как она может бросить его и уехать в Лондон?! Она боялась, что Кэри и его юный друг вдруг улетучатся, как те две тетки.

Каждый вечер она подолгу смотрела на телефон и понукала себя: надо позвонить, надо сказать… А сама тряслась от страха.

В этот вечер, накануне открытия, ровно в полночь, оттягивать объяснение было уже поздно. Она потянулась к телефону…

Ширли рассказывала, как много и упорно трудилась Гортензия над своими витринами.

И еще она сказала, что Гэри не придет, он поехал в Шотландию знакомиться с отцом и неизвестно, когда вернется.

— И что ты об этом думаешь?

— По правде? Мне от этого тошно. Но я стараюсь себя урезонить. Делаю дыхательную гимнастику, катаюсь на велосипеде, езжу на скотобойню…

— А в Хэмпстеде бываешь?

— Нет. Мне не до ледяной воды. В Лондоне и так холодно.

— А зря, съездила бы…

— Ты приедешь на выставку Гортензии?

— Вряд ли.

— Жозефина! — воскликнула Ширли. — Это правда ты?!

— Ну.

— Ты не бросаешь все дела и не мчишься сломя голову ублажать Гортензию?!

— У меня появилась одна задумка, Ширли. Понимаешь, не научная статья, а роман, но на основе реальных событий. Про дружбу-влюбленность между одним пареньком, французом, и кинозвездой, голливудским актером. Помнишь, я нашла в мусорном баке черную тетрадку?.. Вот оно все как-то утрясается, вызревает потихоньку. Этот сюжет прорастает из меня наружу. Мне сейчас нельзя разбрасываться.

— Ну и ну… Мою подружку подменили! Это Серюрье на тебя так влияет?

У Жозефины вырвался смущенный смешок:

— Нет, я сама так решила. Как ты думаешь, Гортензия не обидится?

— Так ты ей еще не сказала?!

— Что ты, я так боюсь…

— Понятно. Не расстраивать же нашу принцессу на горошине!

— А вдруг она решит, что я ее разлюбила?

— Ну, знаешь, до этого еще далековато!

— Так что мне делать?

— Бери телефон и звони. Забыла, как сама на днях промывала мне мозги? «Если не сейчас, то когда…» Или это ты цитировала философские постулаты любезнейшей Ифигении? Короче, давай звони и говори! Прямо сейчас!

— Да-да, ты права…

Но сил не было никаких. «Она обзовет меня плохой матерью, скажет, что я бессердечная эгоистка, обидится, а я этого не переживу. Я так ее люблю! Просто… Я так боюсь, что сюжет утечет сквозь пальцы!»

Она уже занесла было руку, чтобы набрать номер Гортензии, как раздался звонок.

— Мама!

— Да, золотко мое!

— Все в порядке? Почему у тебя такой голос?..

Жозефина кашлянула и ответила, что нет, все в порядке, все хорошо.

— Во сколько ты приезжаешь? Встретимся уже в «Харродсе»?

— Э-э…

— Ой, мамуль! Так все здорово получилось, сама посмотришь! Точно как я хотела! Я все сделала аккурат как задумала, один в один, вкалывала день и ночь. Обалдеешь!

— Э-э…

— Да, а Зоэ ты написала записку в школу? Что ты им сказала? Что у нее свинка? Или что у нас бабушка умерла?

— Ничего я им не сказала.

— Ну так во сколько вы приезжаете? Жить вы, наверное, будете у Ширли?

— Гортензия, детка, ты знаешь, я тебя очень люблю, ты для меня самый важный человечек…

— Мам! Не развози слюни! У нас тут уже за полночь, я валюсь с ног. Конечно, я знаю, что ты меня любишь и все такое.

— Точно?

— Точно! Ты меня уже достала своими сантиментами!

Жозефина отметила, что сказано это было не слишком благожелательно, и отбросила последние сомнения.

— Я не приеду. И Зоэ тоже.

— А…

Последовало долгое молчание.

— Вы нездоровы?

— Нет.

— Ты не больна и не приедешь? Ты что, ногу сломала? Или обе?

— Нет. Гортензия, послушай, детка…

— Да говори же, черт бы тебя побрал!

Оторопев от такой грубости, Жозефина отставила трубку подальше, с трудом сглотнула и выговорила:

— Я не могу приехать, потому что я наконец нашла сюжет для романа. Он вызревает. Я пока не совсем его ухватила, но к тому идет. Если я сейчас уеду, я его упущу.

— Так это же здорово! Я ужасно за тебя рада! Что ж ты сразу не сказала?

— Я не знала, как ты отреагируешь…

— Ты в уме? Что я, не понимаю? Ты бы знала, сколько я пахала над этими витринами!.. У меня все пальцы в кровь содраны, колени в ссадинах, глаза красные, как у кролика, я не сплю, на ногах еле держусь… Но как же это прекрасно!

— Конечно, родная, — с облегчением отозвалась Жозефина.

— Если бы ты сюда заявилась, пока я не закончила, я бы тебя послала на все четыре стороны!

Жозефина громко, радостно засмеялась.

— Зайка моя, солнышко, самая сильная, самая умная!..

— Ладно, мама, хорош! Николас весь извелся, я тебе звоню с его телефона, он уже позеленел. Завтра вечером держите за меня кулаки!

— Сколько времени простоят твои витрины?

— Месяц.

— Я постараюсь приехать.

— Если не приедешь, ничего страшного. Ты, главное, пиши, это замечательно! Ты, наверное, ужасно счастлива!

Пока!

И Гортензия повесила трубку.

Вне себя от изумления, Жозефина прислушалась к коротким гудкам и медленно положила телефон. Ей вдруг захотелось танцевать.

Гортензия не обиделась! Гортензия не обиделась! Теперь она будет писать, писать, завтра, послезавтра, каждый день!

Ей не спалось. Слишком разволновалась.

Она раскрыла тетрадку и принялась читать с того места, где остановилась.

«28 декабря 1962 г.

Теперь я точно знаю. Это не мимолетное переживание. Это любовь, в которой я сгорю дотла. Наверное, так и должно было случиться. Я не стану в ужасе бежать. Пускай эта любовь держит меня за горло, я ее принимаю. Каждый вечер я жду, что он пригласит меня, как обещал, к себе в номер, и каждый вечер его кто-нибудь перехватывает, а я возвращаюсь домой и хочу только одного — закрыться у себя в комнате и выплакаться. Я больше не могу работать, спать, есть, в моей жизни только одно имеет смысл: минуты, проведенные с ним. Иногда я прогуливаю уроки и иду на съемочную площадку. А ведь меньше чем через полгода экзамены в Политехническую школу! Хорошо, родители не знают! Я не хочу упускать ни минуты, которую можно провести с ним. Даже когда он со мной не разговаривает — я его вижу, дышу тем же воздухом.

Какая разница, что я люблю мужчину, если этот мужчина — он? Мне нравится, как он улыбается, смеется, объясняет мне разные вещи про жизнь. Для него я готов на все. Я больше ничего не боюсь. За праздники я все обдумал. Когда мы ходили с родителями на рождественскую службу, я молился изо всех сил, чтобы эта любовь никогда не закончилась, хотя она и «ненормальная». «Нормальная» любовь у моих родителей: я не хочу быть как они! Они никогда не смеются, не слушают музыку, у них вечно поджатые губы… На Рождество они мне подарили учебники по математике и по физике! А он мне подарил пару запонок в очень красивой шкатулке, от какого-то английского портного, судя по всему — очень известного. Так мне сказала костюмерша.

Она посматривает на меня искоса. Она обо всем догадалась. Она давно с ним работает и предупредила меня: «То see him is to love him, to love him is never to know him»[49]. Осторожно, мол, держись от него на расстоянии. Но я не могу держаться на расстоянии. Я так ей и сказал. А она покачала головой и ответила, что тогда мне будет очень больно.

— Знаешь, он тебе показывает только то, что решил показать. То же, что и другим. Он выдумал такого персонажа, Кэри Гранта, обаятельного, неотразимого, элегантного, с юмором, — но за ним кроется совсем другой человек. А вот этого человека, малыш, никто по-настоящему не знает. И он может быть просто страшным. И самое ужасное — что он и не виноват, что в нем есть этот другой. Жизнь — жестокая штука…

Она посмотрела на меня так, будто мне угрожает опасность.

Но мне плевать на опасность.

Когда он на меня смотрит — я живу. И не боюсь.

И я не могу поверить, что на самом деле он — чудовище.

Он такой… Надо придумать для него какое-то особенное слово.

Первое, что он сделал, когда отказался от своего настоящего имени и превратился в Кэри Гранта, — завел собаку и назвал ее Арчи Лич. Разве не шикарно? Ну как такой человек может быть чудовищем? Я рассказал это Женевьеве, она заявила, что называть собаку собственным именем — странно. Потому что собаку водят на поводке. И состроила свою обычную гримасу.

Когда про него говорят что-нибудь дурное, мне сразу хочется встать на его защиту. Люди такие завистники… На днях на площадке один фотограф говорил кому-то из осветителей: слыхал, он в Нью-Йорке начинал как эскорт-бой? Это, дескать, все равно что мальчик по вызову. Смотри, как он всех обхаживает. Мое, дескать, мнение — он такой, и нашим, и вашим… Мне хотелось плюнуть ему в лицо! Но я отыгрался. Этот фотограф вообще мерзкий тип. Со мной он разговаривает как с собакой, только и лает: «Кофе! Сахару! Соку!» Он ко мне даже по имени не обращается, только «эй ты». Когда он в очередной раз пролаял свое: «Кофе!» — я плюнул в кофе и подал ему чашку с широкой улыбкой».

Вернувшись домой, Гэри обнаружил в стопке нераспечатанных писем приглашение от Гортензии. Долго его разглядывал и наконец решил пойти.

Надо же посмотреть, что вытеснило его из сердца Гортензии! «И будем надеяться, у нее вышло что-то толковое, иначе я закачу скандальчик», — мысленно прибавил он, поигрывая приглашением.

Он улыбнулся про себя и сам удивился, что улыбается. Не зря, выходит, он все-таки съездил в Шотландию. Выбрался из этого удушливого мутного тумана, который не давал жить и дышать. Стоял у самого края пропасти — и не оступился, не упал. Его не покидало чувство победы. Кого победил — непонятно, но победил. Ему было спокойнее на душе, яснее, легче. Хорошо, когда отделаешься от какого-то куска самого себя, который тянет обратно в детство! «Вот оно, — кивнул он своему отражению в зеркале и потер подбородок, — вот оно: я разделался с прошлым.

Собственно, это не была ни трусость, ни бездумность. А может, и нет… Какая разница? Я поехал, я сделал первый шаг, это он меня оттолкнул, мне себя упрекнуть не в чем. Хочу — могу снова быть и трусом, и бездельником!

И пора бы уже заняться прекрасной Гортензией!»

Но на подходе к Бромптон-роуд, уже в Найтсбридже, Гэри увидел перед витринами «Харродса» такую толпу народу, что заколебался, двигаться ли дальше.

Он едва успел отступить на шаг и спрятаться за спинами туристов: по тротуару навстречу шли Марсель, Жозиана и Младшенький. Младшенький шагал впереди, глубоко засунув руки в карманы. На нем был темно-синий пиджак с красно-зеленой нашивкой, в цвет галстука. Вид у него был свирепый, брови насуплены, рыжие волосы взъерошены; он почти бежал, не глядя по сторонам. Родители кричали ему вдогонку, они едва за ним поспевали. Куда он сломя голову?..

— Вот именно, чтоб мне сломать голову! Чтоб мне бухнуться в Темзу! Только утопиться и остается!

— Господи, Младшенький, ну что за ерунда, что ты, правда!.. — Марсель попытался ухватить сына за рукав, но тот яростно вырвался.

— Для тебя ерунда! А я опозорился! Она теперь на меня и смотреть не станет. Десять штрафных очков. Я для нее опять Карлик!

— Ну что ты, конечно, нет! — уверяла его мать, с трудом переводя дух.

— Конечно, да! Опозорился! Иначе и не скажешь!

— Да не разводи ты из этого целую историю…

— Разводи не разводи, а факт остается фактом: я говорил, а меня никто не понимал! Сложнейшие конструкции на изысканном английском, а в ответ сплошные «What?» да «Pardon?», ни в зуб ногой!..

— Вот это по крайней мере на родном языке! — ухмыльнулся Марсель, обхватив сына крепкими ручищами.

Младшенький прижался к отцу и залился слезами.

— Зачем я, спрашивается, зубрил две методики разговорного английского? Накой? Я как гадкий утенок, весь черный, посреди белых лебедей! Какой позор, какой позор!

— Да ничего подобного! У тебя просто другой выговор. Оно и понятно. В книжках говорят не так, как нормальные люди. Через пару дней ты любого джентльмена здесь заткнешь за пояс. Вот увидишь! К тебе еще будут подходить и спрашивать, не родня ли ты королевской семье.

Они прошли практически мимо Гэри, едва его не задев.

Гэри усмехнулся и решил прийти позже.

Сколько сейчас, восемь? Он позвонил приятелю Чарли. Тот жил прямо за «Харродсом», на Бэзил-стрит.

Чарли собирался расстаться со своей девушкой Широй и, чтобы набраться духу, решил свернуть косячок. Гэри это забавляло. Сам он с травкой давно завязал: его она вгоняла в сентиментальность. Начинало тянуть на старые песни, слезы в три ручья, вспоминался первый любимый плюшевый мишка с разорванным ухом, и неудержимо хотелось рассказать первому встречному всю свою биографию.

Зазвонил мобильник. Миссис Хауэлл. Третий раз! Он не снял трубку. Была охота затевать объяснения! Положим, смыться без предупреждения было некрасиво, но он больше слышать не желал ни об отце, ни о Шотландии, ни о шотландцах. С него хватит! Отец ему не нужен. Что ему нужно, так это фортепиано, Оливер… Да еще скоро — Джульярдская музыкальная школа в Нью-Йорке. Он подал документы перед поездкой в Шотландию и теперь ждал ответа: возьмут или нет? Теперь его интересует только будущее. Полная смена приоритетов. Вырос без отца — что ж, не он первый, не он последний. И дальше обойдется. Мужским идеалом у него будет дед, а надо будет поговорить — поговорит с Оливером.

По Оливеру Гэри соскучился. Позвонил его агенту, тот сказал, что Оливер был на гастролях за границей, но уже вернулся и ему можно перезвонить. И он перезвонит! Вот только разберется уже до конца с Шотландией — расскажет, как съездил, матери. Она, наверное, обиделась, что он вот так взял и укатил в Эдинбург. «Гм! Знаешь что, друг мой Гэри Уорд, ты уже не маленький. Умел напортачить — умей исправить. Она поймет. Она всегда все понимает».

Чарли протянул приятелю полуобгоревшую самокрутку. Гэри взял ее.

— Ладно, еще разок, — улыбнулся он, — но смотри, если меня развезет, с тебя такси и не пускай меня в «Харродс» ни под каким видом.

— Что ты забыл в «Харродсе»?

— Там обретается прекрасная Гортензия. Ей поручили оформить две витрины, и сегодня у нее главный вечер в ее жизни. Пресса, все дела…

— Ха, так там, поди, и Шарлотта будет?

— Слушай, правда… Я про нее и забыл.

Когда Гэри познакомил Чарли с Шарлоттой, тот влюбился в нее до беспамятства. Чего он только не вытворял, чтобы ее покорить! Гэри он честно и благородно предупредил. Тот не возражал: все равно у Чарли мало шансов. Шарлотта терпеть не может пухлощеких белокурых ангелочков, ей подавай высоких, худощавых и темноволосых.

Он сделал несколько затяжек. Накатывала неудержимая веселость.

— Хорошо-то как! Сколько я уже не курил…

— Мне это для решимости. Когда закуриваешь, перестаешь себя накручивать. Мне же сегодня с Широй объясняться.

— Ей должно быть приятно, что ты хотя бы не избегаешь прямого разговора. Мог бы ведь отделаться имейлом или эсэмэской. Уж хотя бы поэтому она тоже будет держаться достойно и дружелюбно.

— Где ты видел, чтобы девчонка, которую бросают, держалась достойно и дружелюбно? На моей памяти такого не было.

Гэри расхохотался. Он смеялся без удержу, до слез.

— Надо же, обычно я реву как теленок, а тут лежу от смеха!.. Откуда у тебя травка?

— Имеется в наличии дядюшка, стихийный анархист. Занимается тепличным разведением. На продажу. Но мне дает так. Я у него любимый племянник.

Гэри зажмурился, смакуя каждую затяжку.

Чарли включил музыку. Старая песня Билли Холидей — об избытой любви, о меланхолии, обещание тому, кто уходит, что его будут любить всю жизнь.

— Смени пластинку, — посоветовал Гэри, — а то никаких сил не будет расстаться.

— Наоборот, она создает правильный настрой. Барышня разливается, что страдает, а я сохраняю твердость духа.

Гэри снова рассмеялся. Определенно теперь ему от травки весело и хорошо.

Он встал, распрощался с Чарли и направился к дверям со словами:

— Ну что, «Харродс», посмотрим теперь, кто кого!..

Вечеринка к его приходу уже закончилась: убирали со столов, сдвигали стулья, выбрасывали букеты. Осталась одна Гортензия. Она так устала, что опустилась прямо на пол и сидела, уткнувшись лбом в колени. Черные балетки, длинные ноги, прямое черное платье Аззедина Алайи, черно-белый шелковый шарф.

Гэри бесшумно подступил поближе и пробормотал:

— Hello, beauty!

Гортензия вскинула глаза и отозвалась с усталой улыбкой:

— Так ты пришел!

— Ну! Хотел посмотреть, какие из себя мои соперницы… А почему ты в черных очках? Ты что, плакала? Вечеринка не удалась?

— Наоборот, полный успех. Но у меня ячмень вскочил на правом глазу. От усталости, наверное, а может, Жан Прыщавый удружил микробом — взбесился, что его не позвали.

— Это кто?

— Один убогий, живет теперь с нами.

Гэри ткнул пальцем в ярко освещенные витрины.

— Так вот, значит, из-за кого ты меня бросила?

— Что скажешь? — с тревогой спросила девушка.

Гэри обвел витрины взглядом, подолгу задерживаясь на каждой фигуре, каждой детали, и одобрительно кивнул:

— Очень хорошо! Точь-в-точь как ты придумала в Париже, помнишь?

— Правда?

— А ты что, сомневаешься? Как-то это на тебя не похоже.

— Мне так приятно… Я так хотела, чтобы ты пришел!

— Я пришел.

— Младшенький тоже приходил. Он теперь разговаривает по-английски, как викторианский лорд в напудренном парике. Марсель нащелкал фотографий и наговорил мне столько комплиментов, что у меня сил не было его слушать. Кстати, он мне даже предложил, мол, если я хочу, он начнет выпускать одежду под маркой «Казамии», а я могу рисовать коллекции.

— А ты?

— Ну, я не решилась ему сказать, что он работает, мягко говоря, не в том ценовом секторе… Так что я ответила обтекаемо. К тому же смотри…

Она раскрыла сумочку. На пол посыпался ворох визитных карточек.

— Видишь, сколько мне надавали контактов? И все они меня приглашают!

Навскидку — не меньше десяти.

— Гэри, они были в таком восторге! Видишь, вон у той косынка вокруг шеи? Это «Витон», очень красивая модель. Так один крендель из «Витон» предложил мне работать над их новой коллекцией! Представляешь?

И она повторила по буквам: «ВЭ-И-ТЭ-О-ЭН».

— Да и не только он… Мне уже предложили работу в Нью-Йорке! Слышишь? В Нью-Йорке!

— Что ж тут удивительного? Это красиво, элегантно. Я тобой горжусь, Гортензия, правда, очень горжусь.

Гортензия смотрела на него снизу вверх, опершись локтями на колени и сдвинув очки на нос. Какой он высокий, красивый, сильный, добрый! Он слушает ее внимательно, смотрит по-другому, не так, как раньше, — а так, будто им больше незачем ссориться. Словно он понял что-то важное. Держится спокойно, чуть отстраненно, с мужественной уверенностью, — раньше за ним такого не водилось…

— Ты какой-то другой, Гэри. Что с тобой?

Он улыбнулся, протянул ей руку и скомандовал:

— Подъем! Пошли отсюда! Я тебя приглашаю на ужин.

— Но мне еще…

Он досадливо приподнял бровь.

— Все тут убирать, — поспешно солгала Гортензия.

Николас пошел провожать Анну Винтур, но велел его дождаться: «Я быстро, сейчас вернусь, и будем праздновать победу! Ведь это победа, принцесса! Вот увидишь, у тебя теперь от предложений отбою не будет!..»

Не может же она так его бросить! Она снова посмотрела на Гэри. Его взгляд недвусмысленно говорил: идем, иначе будет поздно. Он вернулся, переступил через гордыню, протянул ей руку. Она колебалась. Перебегала глазами с витрин на плащ Николаса на вешалке в углу. Безукоризненный «Барберри» красноречиво заклинал ее остаться: «Гортензия, не дури, на карту поставлена твоя карьера! Не смей уходить! Николас рассвирепеет и в жизни больше для тебя пальцем не шевельнет». Она обернулась к Гэри: тот смотрел все мрачнее. «Откажусь — больше никогда его не увижу. Что делать, что выбрать? Николас мне еще нужен. Если бы не он, не его связи, сметка, вечеринка провалилась бы. Да, пришла куча народу, но, если честно, все они пришли ради него, не ради меня. Николас — это имя. И он идет в гору. С ним мне открыты все двери. Сама я еще пустое место…» Ее одолевали страх и сомнения. Она снова уронила голову на колени.

— Только не говори, что на тебе уборка пиршественной залы, — насмешливо возразил Гэри. — Что тут, уборщиц мало? Не ври, Гортензия. Все разошлись. Тебе тут нечего больше делать. Ты кого-то ждешь?

Она покачала головой, не в силах выдавить ни слова и не в силах ни на что решиться.

— Ты кого-то ждешь и боишься мне признаться.

— Нет, — прошептала Гортензия, — нет…

Лгала она так неумело, что Гэри все понял. Он отступил на шаг.

— В таком случае, дорогая, я удаляюсь. Приятного тебе вечера. Точнее, вам.

Гортензия сморщила нос. Решиться!.. Как тут решишься? С отчаяния стукнула себя по лбу кулаком. «Вечно та же песня, вечно надо выбирать! Ненавижу выбирать! Хочу все сразу!»

Гэри шел к выходу.

Она смотрела не отрываясь ему вслед. Старая куртка с блошиного рынка, черные джинсы, длинная серая футболка, рукава, как всегда, выбиваются из-под манжет, всклокоченные волосы. Плащ Николаса висел в углу с видом несгибаемым и удовлетворенным. «Ты поступила правильно, Гортензия. Покрутить любовь ты еще успеешь, подождет тебя этот мальчик, сколько вам обоим — по двадцать? Да у вас жизнь только начинается! Любит он тебя? Ну и что? Этим, что ли, ты возьмешь в профессии? А кто часами возился с твоими витринами? Кто предоставил тебе моделей? Кто пустил в ход все свои связи, кто названивал всем важным персонам и расхваливал тебя как звезду завтрашнего дня? Николас для тебя готов на все! Смотри, как он тебя разрекламировал, как разливался соловьем про твои прекрасные качества и трудолюбие, чуть не в краску тебя вогнал!.. В эту самую минуту он, между прочим, толкует о тебе Анне Винтур, выбивает тебе стажировку в американском «Вог», это же библия моды! А ты ему предпочтешь какого-то развинченного юнца? «No way!»[50]

Гортензия провожала Гэри взглядом. Он уходил все дальше.

Невыносимо!

— Подожди! Подожди! Я сейчас! — закричала она ему вслед.

Вскочила, подхватила кожаную куртку, сумочку и нагнала его у самой Бромптон-роуд.

Он взял ее за руку и провозгласил:

— Я передумал, ужин отменяется. Идем ко мне. Я так хочу тебя…

— А я хочу есть!

— А у меня пицца в холодильнике.

На следующее утро Гэри проснулся рано. Рядом под одеялом лежала Гортензия. Она спала на спине, забросив руку в сторону. Он чмокнул ее в грудь, и она тихонько простонала во сне: «Спать, спать! Я труп!..» Он улыбнулся, отодвинулся, снова укрылся. Она все так же в полусне проворчала, что ей холодно, и потянула одеяло на себя. Тогда он решил, что пора понемногу просыпаться. Ночью ему приснился отец. Вспомнить сон целиком не удавалось, только конец: Дункан Маккаллум сидит посреди какой-то поляны и протягивает ему руку.

Потянуло его на сантименты после вчерашней травы.

Он встряхнул головой, отгоняя мысли о странном сне, и поднялся.

Пойти, что ли, позавтракать с мамой?

Он нацарапал Гортензии записку, положил на кровать на видное место и тихо ушел.

«Кой черт понес меня на эти галеры?» — думала в то утро Ширли, глядя на мужчину, который безмятежно спал в ее постели.

Она перевела взгляд на пол: черная мотоциклетная куртка валяется, скомканная, вместе с черными брюками, сапогами, бельем. Они и словом-то вчера не успели перемолвиться, сразу набросились друг на друга. Она увлекла его в спальню, впопыхах стянула с него куртку и брюки, сама сбросила одежду, и они рухнули на постель.

Всю прошлую неделю Ширли разъезжала по скотобойням, готовила школьникам «чернуху»: таскала тяжелые бидоны с желатином, тазы с обрезками мяса, кости, продумывала сценарий фильма ужасов, которым рассчитывала отбить у детей вкус к любимому фастфуду. В качестве примера она выбрала наггетсы. Сначала продемонстрировала ребятам аккуратненький, чистенький наггетс в коробочке, пустила его по партам. А потом вкрадчиво заговорила:

— А теперь хотите посмотреть, из чего на самом деле делают эти вкусняшки? Смотрите! Все по списку, видите, в точности как указано в составе, на коробочке. Правда, это написано таким мелким шрифтом, что вы никогда не читаете…

Тридцать пар глаз смотрели на нее недоверчиво и свысока: мол, трепись, трепись, мало взрослые уже про все это вещали… И тут, засучив рукава, она принялась совать руки по локоть в банки и ведра. Она извлекала окровавленные куски требухи, печенку, лохмотья куриной кожи, говяжьи легкие, телячьи и свиные кишки, сжимала их, пока не брызнет струя экскрементов, куриные лапы, петушиные гребешки, свиные ножки, пучки жил, все в сгустках крови, заливала все это литрами желатина и клея и измельчала в громадной мясорубке. При этом нарочито сверялась со списком ингредиентов на упаковке. Школьники смотрели ошарашенно. Кожа рвалась с жутким треском, мясорубка визжала, перемалывая кости. Дети бледнели, зеленели, желтели, зажимали рты руками… Ширли щедро посыпала этот непотребный фарш сахаром и снова запускала мясорубку: вылезало густое, липкое розовое тесто. Она раскладывала его по формочкам, покрывала толстым слоем соуса с ядовитого оттенка красителями. Изредка бросала взгляд на класс: одни лежали, уткнувшись в парту, другие поднимали руку и просились выйти. А вонь! Вонь стояла невыносимая: острый, удушливый запах мертвечины и застоявшейся крови. «Погодите, — торжествовала она с выражением заправского истязателя, — это еще не все!» Подлила загустителя и размашисто прошлась по формочкам кистью с жидкой карамелью.

— Вот они, ваши наггетсы! Учтите, кстати, куриные и рыбные по составу — одно и то же. В лучшем случае семь сотых процента собственно курицы или рыбы. В худшем — три сотых. А теперь решайте сами, хотите травиться дальше?.. Еду сегодня больше не готовят, а производят. Именно так, как я показала. Никакой отсебятины. Все эти компоненты прописаны вот здесь, черным по белому, на упаковке, только уж очень нечитабельно. Так что выбор за вами. Будете вести себя как бараны в стаде — сами превратитесь в окорочка!

Эта фраза ей нравилась. Она не упускала случая вставить ее где могла.

Мальчик, что подходил к ней на улице, наблюдал за действом с широкой улыбкой. Остальных тошнило, они выбегали из класса один за другим. Когда урок закончился, он показал ей из-за парты большой палец: молодец!

Победа! Теперь их не скоро еще потянет на рыбные и куриные деликатесы.

Но как же она устала! И вся в крови.

Она сняла фартук, соскребла со стола брызги крови и фарша, сложила и убрала посуду, ведра, мясорубку и молча вышла. Теперь только вернуть грузовик Гортензии — и домой.

Забравшись в грузовик, она на минутку прижалась лбом к рулю и задалась простым вопросом: «Зачем я с ними так сурово? Можно же было объяснить как-нибудь помягче, поосторожнее, постепенно. А я сразу бухнула под нос эти кровавые куски мяса, ведра желатина, руки по локоть в крови, вой мясорубки… Ни секунды передышки. Все равно что самих искромсала на куски. Откуда во мне это бешенство, почему я никогда не могу вести себя спокойно? Что бы я ни делала — будто за мной гонятся, будто мне что-то грозит».

Она отогнала машину, пообещала Гортензии, что придет на открытие витрин, и отправилась домой. Мысль об уроке не давала ей покоя.

В конце концов она станет как те психи на углу Гайд-парка, которые живут на ящиках и, тыча пальцем в небо, обругивают прохожих и пророчат им конец света и божью кару. Она сделается такой же свирепой, жесткой, озлобленной.

И одинокой.

Останутся ей сплошные куриные кости — от кур, которых выращивают в клетках и выкалывают им глаза, чтобы они не отличали день от ночи, обрезают лапы и крылья… Вот и она так же останется слепой, безногой, бескрылой. Будет без конца нести одно и то же яйцо — барабанить одну и ту же проповедь, которую никто уже не станет слушать.

Ширли выкатила велосипед и отправилась в Хэмпстед.

Ей позарез надо его повидать.

Она объехала несколько раз вокруг прудов, завернула в бар, где они поцеловались — тогда, перед ее отъездом в Париж на Рождество.

Посидела, выпила пива. По телевизору шел крикет.

Вернулась к прудам.

В окрестных домах зажигались окна: большие богемные квартиры, здесь живут всякие художники. Огоньки отражались в неподвижной, мерцающей воде. Он, должно быть, живет в одной из этих квартир.

Она поежилась и вздрогнула от холода. Пора домой. Поехала обратно.

Когда Ширли крутила педали, ее это успокаивало, она ехала и размышляла. В мире миллионы одиноких женщин — и они не развлекаются тем, что толкут в ступе окровавленные говяжьи кости. Она остановилась на светофоре: тормоза заскрежетали, словно обращаясь к Оливеру. Рядом затормозила машина: за рулем женщина, рядом с ней сидит другая. «Тоже, видишь, одни, и нечего психовать. Да, но я больше быть одна не хочу. Я хочу быть с мужчиной, спать с ним рядом, трепетать под его тяжестью…»

Под его тяжестью…

Чувствовать прикосновение рук мужчины в черном. Его горячих широких ладоней. Каждая встреча — снова опасность. Она сдерживает дыхание, он все делает медленно, томительно сладкий ритм, дрожь объятий, нежные прикосновения — как удары, вспышки, которые гаснут, едва коснувшись кожи, блеск продуманной жестокости в глазах, поцелуи впиваются в тело, как укус, угрозы сбивчивым шепотом, короткие приказания, у твоих ног разверзается бездна, тебя предупреждают, но ты не слушаешь, пускай тебя наказывают, если за наказанием — такой всполох наслаждения… Он не причинял ей боли, только держал на расстоянии. Притворялся холодным, чтобы она вся горела. Прощупывал ложбинку позвоночника, как барышники, когда покупают лошадь, сгибал шею, тянул за волосы, внимательно рассматривал грудную клетку, ощупывал живот… Она не сопротивлялась. Ей хотелось скорее ухнуть в эту пропасть, полную опасностей, которая открывалась у их ног. Она делала шаг вперед, сердце бешено колотилось: представляла себе самое худшее. Училась распознавать, как взметывается наслаждение от умелого прикосновения пальцев. Отодвигать все дальше последний предел, трепетать в смятении — вся палитра смятения. Ощущать, как вся ее деланая женская хрупкость и в самом деле слабеет, изнемогает во власти всесильного мужчины.

Ее словно ослепила вспышка, — она замерла, окаменев, не в силах шевельнуться, стиснув зубы. Она больше не могла сесть на велосипед и уехать. И ни ровный шорох дождя по мостовой, ни шум машин не могли вернуть ее к действительности.

Она утверждала, что забыла его…

Что ей все это уже не нужно…

Но как же она скучала по «всему этому»! Как ее к нему тянуло!

«Все это» буквально въелось в нее.

Эти губы, эти руки, этот взгляд долго олицетворяли собой в ее жизни самую суть сладострастия — и сопротивляться ему не было сил.

Она пересекла Пиккадилли, ступила на тротуар и уже собиралась зайти в подъезд и поставить велосипед у входа, под лестницей, как заметила его у дверей.

Широкая спина в черной куртке.

— Что ты здесь делаешь? — произнесла Ширли, не поздоровавшись, не спросив, как дела. Ничего больше не прибавив.

Он двинул плечом и скривил губы.

— Встречался тут кое с кем неподалеку…

Она бросилась ему на шею и поцеловала, и еще раз, и еще.

Он молча увлек ее в подъезд.

А теперь он спит в ее постели.

Мужчина, которого она должна была вычеркнуть из своей жизни.

«Во что я вляпалась?..»

Ширли налила воды в чайник.

Он спит в ее постели…

Она обвела взглядом банки с чаем и остановилась на «Эрл Грей» из «Фортнум энд Мейсон».

Когда собирала на стол, она делалась такой мягкой, женственной.

Их ночь любви была медленной, нежной. Он брал ее лицо в ладони, смотрел на нее, говорил: «Ну-ну…» Ей не хотелось, чтобы он смотрел на нее. Ей хотелось, чтобы он выворачивал ее во все стороны, впивался зубами, шептал ей на ухо глухие угрозы, чтобы разверзалась та самая бездна. Она кусала его в шею, в губы, но он отодвигался и увещевал ее: «Ш-ш, тише…» Она выгибалась, подставляла живот под его кулак — а он обнимал ее, укачивал и повторял: «Ш-ш, ш-ш…» — как укачивают ребенка. Она спохватывалась, сдерживалась, старалась удержаться в таком же медленном темпе, как он, — и не могла, сбивалась с шага.

«Откуда во мне столько ярости? — размышляла она, ошпаривая заварочный чайник кипятком. — Словно удовольствие можно только вырывать зубами, словно без борьбы ничего не достанется, словно это не для меня — я не вправе…»

— Ш-ш, ш-ш, — шептал ей мужчина, прижимая ее к себе, и ласково гладил ее по голове.

А она что? Она отбивалась, вырывалась, твердила: «Нет-нет, я так не хочу!..»

Он останавливался в удивлении и смотрел на нее с такой добротой, что она уже не понимала, что перед ней за человек.

Не вправе, не вправе…

«Ярость. Грубость. Это мне нужна грубость, это я требую, чтобы со мной обращались жестоко, с ножом у горла».

Сердце сжимается от чувства опасности. По коже пробегает дрожь… Всю юность прожила как отпетая хулиганка: сбегала из дому, курила в дворцовых коридорах траву, от которой кружилась голова, ходила танцевать в какие-то злачные места, как потерянная, подцепляла парня, двух, трахалась в раздолбанной машине, а на заднем сиденье развлекалась другая парочка. Ни минуты покоя. Панковский хохол на голове, драные футболки с английскими булавками, сапоги в заклепках, дырявые колготки, ожоги от сигарет, выхлестывание бутылок прямо из горла, черный лак на ногтях, глаза перемазаны черной подводкой, с потеками туши… Быстрый перепих, мат, средний палец по любому поводу, наркотики как мятные леденцы. Отца чуралась — слишком мягкотелый, тюфяк. Мать даже обнять было нельзя — ну и ладно, думаешь, все равно это просто образ. А образ можно уничтожить, стереть. Ведь главное — что о тебе думают другие. Только вот другие часто подставляют кривое зеркало… Но в конце концов с этим перекошенным отражением сживаешься и сама начинаешь верить, что это и есть ты, что лучшего ты и не стоишь. И попадаешь в двадцать лет на такого убогого хама, как Дункан Маккаллум, который зажимает тебя где-нибудь за дверью, задирает юбку, а потом выбрасывает, как пустую пачку сигарет.

«Когда родился Гэри, в моей жизни появилась мягкость, гордость, что у меня есть малыш, такое маленькое существо, которое нужно оберегать — и которое, в свою очередь, защищает меня от моих собственных темных сторон. С ним я научилась быть нежной. От мужчин я этого не принимала, а сыну дарила сполна. Из жесткости, жестокости с ним я удержала только силу — чтобы заботиться о моем мальчике, моем ненаглядном…»

Но вот когда мужчина в черном…

Мужчина, который спит в ее постели… Когда он поцеловал ее, прикоснулся к ней нежно, почти по-женски, показал ей, что любить можно и бережно, и осторожно…

Не вправе, не вправе!

Ширли сняла с полки апельсиновое повидло, попробовала: горьковато для завтрака. Лучше малиновое. Она достала черный лакированный поднос, водрузила на него заварочный чайник, пару кексов, варенье, масло, положила две белоснежные салфетки. Две чайные ложечки, серебряный нож — из маминого еще сервиза. Подарок на двадцатилетие. С королевским гербом.

Не вправе, не вправе…

Она вернулась в спальню. Он уже проснулся и, сидя в постели, одарил ее широкой улыбкой.

— Как приятно снова быть с тобой!

— Мне тоже, — ответила она с напускной веселостью.

— А того мужчину, что ты встретила в Париже, ты уже забыла?

Не отвечая, Ширли намазала кекс маслом, потом вареньем и подала ему с натянутой улыбкой. Он откинул простыню и кивнул ей на место рядом с собой. В ответ она мотнула головой. Ей не хотелось держаться слишком близко.

— Я лучше тут посижу, посмотрю на тебя, — неуклюже ответила она в оправдание.

И скользнула взглядом по его рукам: тонким, изящным, с длинными пальцами пианиста.

— Что-то не так? — Он надкусил кекс.

— Все, все так! — поспешно ответила она. — Просто… Как-то я бесцеремонно тебя вчера умыкнула.

— А теперь стесняешься? Не стесняйся. Это же было чудесно.

От слова «чудесно» Ширли передернуло. Она встряхнула головой, словно отгоняя дурное впечатление.

— Все ты правильно сделала, — продолжал он. — А то начали бы разговоры говорить, так бы до всего этого и не добрались. Было бы жалко.

На его губах играла безмятежная, спокойная улыбка.

Эту улыбку она тоже постаралась от себя отогнать. Заерзала на краю постели, наливая чай.

Тут в замке повернулся ключ, раздались шаги, дверь распахнулась, и на пороге появился Гэри.

— Здорово! Круассаны с доставкой на дом! Весь Лондон обегал, пока нашел. Еще горячие. Не Париж, конечно, но чем богаты…

Его взгляд упал на кровать: Оливер, без рубашки, с чашкой чая в руке.

Гэри запнулся на полуслове, посмотрел на него, на мать и с криком: «Только не он! Только не он!» — швырнул пакет с круассанами на кровать и, хлопнув дверью, выбежал из дома.

Гэри мчался без оглядки, задыхаясь, до самого дома. Расталкивал прохожих на Пиккадилли, Сент-Джеймс, Пэлл-Мэлл, Квинс-уолк, миновал Ланкастер-хаус, чуть не попал под автобус, свернул направо, налево, судорожно вывернул карманы в поисках ключей, отпер квартиру, захлопнул дверь и, задыхаясь, снова повернул ключ в замке.

Прислонился к притолоке.

Прочь, прочь отсюда!

В Нью-Йорк!

Там он подыщет преподавателя по фортепиано, там будет ждать результатов экзаменов и, если все в порядке, поступит в Джульярдскую школу и начнет новую жизнь. Сам по себе. Никто ему не нужен.

Гортензия ушла.

Даже записки не оставила.

Гэри рухнул на высокий табурет у барной стойки на кухне. Сунул голову под кран, сделал несколько глотков, побрызгал в лицо водой, намочил волосы, подставил под воду затылок. Утерся кухонным полотенцем, скомкал его и бросил на пол.

Поставил диск с джазом: Душко Гойкович, In Му Dreams.

Посмотрел в Интернете, сколько денег у него на счете: на билет хватит. Вечером надо зайти к бабушке, она сейчас в Лондоне — над Букингемским дворцом вывешен флаг. Минут пятнадцать, не больше. Он объяснит ей, что решил уехать пораньше. Она поймет. Это она посоветовала ему поступать в Джульярдскую школу. Она всегда была на его стороне. «Странные у нас все-таки отношения, — подумал Гэри, наигрывая на краю раковины партию Боба Дегена в такт музыке, — я ее уважаю, она меня уважает. Негласное соглашение. Она никогда не обнаруживает своих чувств, но я знаю, что она всегда рядом. Неизменная, величественная, немногословная».

Он знал, что бабушка проверяет его банковский счет: как он распоряжается месячным пособием, которое она ему выплачивает. Она была довольна, что он не транжирит, живет скромно и непритязательно. Как она хохотала, когда узнала, что в ответ на предложение купить две рубашки по цене одной он ответил продавцу: «У меня же не два туловища!» Как она смеялась, чуть по коленям себя не хлопала, — это королева!.. Да, с деньгами она не шутила. Хотя Гэри все равно не уставал ей повторять, что бережлив по необходимости, раз деньги не его собственные. А вот когда он сам начнет зарабатывать, он с удовольствием первый раз расплатится в ресторане. «Кстати, тебя-то, бабушка, я первую и приглашу на ужин!» В ответ она не могла сдержать улыбки. «Или подарю тебе шляпку, как ты любишь, — бледно-желтую или розовую».

— You’re a good boy, — кивала она.

«I'm a good boy — и пора мне сматывать удочки.

Сейчас щелкну мышью раз-другой — и забронирую себе на завтра билет.

Щелк-щелк. Готово! Лондон — Нью-Йорк, рейс в 19:10».

Соло на ударных. Господин Гэри Уорд, добро пожаловать на борт нашего лайнера. Место в эконом-классе. О, и со скидкой к тому же, раз покупаешь в последний момент. Чего лучше!

Матери он напишет по электронной почте, чтобы не волновалась. Оливеру — ничего. Никто ему не нужен!

Как он оказался в постели Ширли? Этого он, Гэри, не знает и знать не хочет.

«Смотри-ка, — отметил он, — я уже про себя ее называю Ширли! Впервые! Ширли, — повторил он. — Ширли. Привет, Ширли! Как дела, Ширли?»

Он разделся, принял душ, переоделся в чистое, сварил себе кофе, поджарил пару тостов, яичницу. «Ну и заваруха, — размышлял он, глядя, как сворачивается на сковороде ломтик бекона. — Не успеешь высунуть нос из детства, как тебя сразу сносит в водоворот событий. И боязно, и увлекательно. Конечно, будут дни и радостные, и не очень, порой буду чувствовать себя в своей тарелке, а порой не у дел, по Лондону, само собой, буду скучать… Bye-bye, Ширли! Bye-bye, Дункан! Hello, Гэри!»

И словно откликнувшись, пропела в ответ труба Душко.

Он перевернул бекон, добавил масла, чтобы хорошо прожарилось, достал из холодильника бутылку апельсинового сока и хлебнул из горла. Жить так, как я хочу! Ни от кого не зависеть! Он щелкнул резинкой по животу и удовлетворенно усмехнулся: ночь с Гортензией была великолепна, и организм до сих отзывался как положено.

Он вытряхнул яичницу с беконом в тарелку.

Гортензию он заберет с собой. Она сказала, что ей там в нескольких местах предлагают работу. А еще она сказала: «Знаешь, Гэри, по-моему… По-моему, я тебя…» — «Что?» — спросил он, хотя догадывался что.

Но она не ответила.

Только подошла к ответу на шажок поближе. Всему свое время!

Нет, все-таки шикарная была ночь, шикарная. «Позвоню ей, когда повидаюсь с Ее Величеством Бабушкой».

Он полил яичницу кетчупом, заглотил вместе с тостами в один присест и запил черным кофе. Повалялся на ковре в гостиной — дурацком ковре Hello Sunshine! с огромным желтым солнцем на звездном небе. Ковер вульгарный до невозможности. Гэри нашел его в Кэмдене на блошином рынке. Гортензия его ненавидела.

Он уселся за фортепиано и попытался сыграть мелодию, которую только что слушал, — потрясающее соло на рояле. Погладил черно-белые клавиши. Надо будет купить в Нью-Йорке пианино…

Гортензия проснулась и нашла в постели записку от Гэри. Ширли вчера так и не пришла в «Харродс». Не иначе что-то серьезное, иначе она бы ее не продинамила. «Какой вечер! — в упоении повторяла она про себя, зарываясь в подушки. — Какой вечер и какой успех!.. — Она заколотила пятками по кровати и захлопала сама себе. — Молодчина, Гортензия, детка, просто молодчина! И Николас тоже молодец», — с неохотой добавила она.

Николас!..

Перед ее мысленным взором возник плащ Николаса на вешалке, как немой упрек, и аплодисменты оборвались.

Он, наверное, разъярен.

Надо пойти извиниться. Гортензия кусала губы, не зная, что ему сказать. Придется наврать. «Терпеть не могу врать, но тут — что поделаешь».

Она натянула вчерашнее платье, нашарила под кроватью черные балетки, причесалась, почистила зубы щеткой Гэри и отправилась в «Либерти».

Николас сидел за громадным письменным столом с видом чопорным и непроницаемым. Он кивнул секретарше на дверь. Зазвонил телефон, но он не поднял трубку.

— Что ты имеешь мне сообщить?

— Мне было некуда деваться…

— Неужели? — язвительно переспросил он.

— У меня ячмень лопнул, из него потек какой-то жуткий желтый гной, глаз горел, ничего не видно… Ну, я перепугалась и рванула в больницу, прождала там часа три. Мне вкололи какую дрянь с антибиотиками, которой лечат слонов в последней стадии умирания. Еле доползла до дому.

И в подтверждение своих слов она сняла очки и предъявила ему покрасневший и вспухший глаз.

— Гм. — Николас недоверчиво почесал шею. Небось наплела ему с три короба. — А позвонить ты не думала?

— У меня батарейка села.

Гортензия протянула ему телефон, но Николас не стал проверять. Девушка вздохнула с облегчением: поверил!

— А сегодня я решила, что лучше зайти, чем звонить. Я так и подумала, что ты, наверное, слегка… э-э… не в духе.

Она обошла стол и наклонилась над его креслом.

— Спасибо, огромное тебе спасибо! — прошептала она. — Вчера все прошло просто замечательно! Благодаря тебе!

Николас раздраженно отодвинулся, и чтобы его разжалобить, Гортензия страдальчески потерла глаз.

— Не три! — закричал он. — Занесешь заразу, глаз загноится, и придется там все вырезать. Мерзость какая!

— Как насчет поужинать сегодня с совершенно омерзительной особой? — вкрадчиво предложила она. Надо ковать железо, пока горячо.

— Сегодня я занят.

— Ну пожалуйста!

— У меня ужин с Анной Винтур.

— Наедине? — остолбенела Гортензия.

— Не вполне. Она устраивает банкет в «Ритце», и я приглашен. И черт меня побери, если я на него не пойду!

— Со мной.

— Тебя никто не звал.

— Скажешь, что я твоя девушка. Познакомишь меня…

— Это с кем я тебя буду знакомить с таким фингалом? И думать забудь!

— Я буду в очках.

Николас колебался, теребил узел оранжевого галстука, рассматривал отполированные ногти.

— Ну пожалуйста, скажи, что возьмешь меня с собой! — упрашивала Гортензия. — Если возьмешь, я вернусь в больницу, пусть вкатают мне еще лошадиную дозу этой отравы. Буду выглядеть презентабельно.

Николас закатил глаза.

— Ох, Гортензия, Гортензия… Нет еще на свете такого мужика, чтобы тебе хоть в чем-то отказал. Встречаемся в девять у «Ритца», буду ждать тебя в холле. И уж пожалуйста, наведи марафет! Чтобы мне не пришлось за тебя краснеть!

— Учи ученого!

По пути домой она так и приплясывала в метро, напевая про себя: «С дороги, куриные ноги, с дороги, пустите пройти». Вот и выбирать ничего не пришлось! Все получила разом! И мужчину со страстью в глазах, и головокружительную карьеру.

Она посматривала на окружающих сочувственно. «Бедные вы, убогие!.. — И даже с какой-то нежностью: — Скоро вы только и будете слышать что обо мне, готовьтесь морально!»

Она даже чуть было не подхватила под руку старушку, чтобы перевести ее через дорогу, но вовремя спохватилась.

Дома перед телевизором похрапывал Жан Прыщавый.

Она прошла мимо на цыпочках. Пересекла гостиную и отправилась на кухню заварить себе чаю «Детокс». Большой чайник, чтобы вымыть вчерашнюю усталость. «Полтора литра «Детокса», и я буду сиять, как начищенный пятак, и смогу встретить законодательницу мод во всеоружии. Как с ней себя вести? Надо поразить ее, но чтобы от меня не исходило угрозы. Одеться продуманно, причесаться, накраситься тоже продуманно, тонко. И быть единственной и неповторимой.

Отдохну до полвосьмого, за это время прикину, что надеть. Потом — душ, помыть голову, одеться, в такси — и в "Ритц"».

Она взяла чайник и пошла к себе. Сумочка осталась лежать в кухне, выходившей углом в гостиную. Главное — не разбудить Прыщавого. Бесшумно подняться к себе в комнату, прилечь и погрузиться в мечты о славном будущем.

И вспомнить прошлую ночь. Гэри, Гэри…

У нее вырвался счастливый смешок.

Как ни старалась Гортензия не шуметь, Жан Мартен проснулся как раз в ту минуту, когда ее туфельки исчезли за поворотом лестницы. Всех остальных она позвала на открытие — всех, кроме него. Он скрестил на груди руки, опустил подбородок и выпятил губу: за это она ему заплатит, ох как заплатит!..

Она у него хлебнет по полной программе. Счет к ней уже длинный — и с каждый днем все растет. Она, можно сказать, своими руками шьет себе саван.

В забытой сумочке зазвонил телефон.

Жан не верил своим ушам. Гортензия Жестокосердная забыла телефон на кухне!

В сумочке так и копошились приглашения на работу.

Нет уж, с дивана он вставать не собирается.

В восемь зашумела вода: Гортензия пошла принимать душ.

Телефон прозвонил еще раз, другой.

Наконец Жан встал, потянулся за сумочкой, извлек телефон и прослушал одно за другим все сообщения.

Поздравления, комплименты, приглашения на деловые встречи по поводу работы… От какого-то типа из «Витон» и кого-то еще.

И сообщение от некоего Гэри: «Гортензия, красавица моя, я завтра улетаю в Нью-Йорк, рейс в 19:10. Поехали со мной! Ты говорила, тебе там предлагают работу. Я только что от бабушки, из дворца, представляешь, она мне оплачивает и квартиру, и учебу. Я буду учиться в Джульярдской школе, а ты — покорять город. Мы хозяева жизни! Можешь мне даже не отвечать, просто соглашайся и подъезжай к самолету. Я буду тебя ждать в аэропорту. Билет я тебе уже взял. Гортензия, пожалуйста, не дури, приезжай. Да, и еще. Слушай внимательно. Если ты со мной не поедешь, я тебе этого больше никогда не скажу. Гортензия, I LOVE YOU!»

Последние слова он буквально проорал. И повесил трубку.

Жан Мартен хитро улыбнулся и стер все сообщения. Все до единого.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Два месяца!

Два месяца прошло с того памятного обеда с Гастоном Серюрье.

Она тогда сбежала. Бежала, петляя, между машин, бежала по коридорам в метро, в поезде не присела, так ей хотелось скорее попасть домой и открыть черную тетрадку. Ей не терпелось снова перелистать эти неуклюжие, неумелой рукой написанные заметки, в которых подросток, впервые влюбленный, простодушно доверял свои чувства дневнику. Как он старается поймать взгляд человека, которого любит, как замирает сердце, как он конфузится, что не может ничего скрыть…

И что она сделала за два месяца? Вычитала и выправила дюжину статей коллег, написала на десять страниц предисловие к книге о женщинах в эпоху Крестовых походов… Негусто. Десять страниц за два месяца, пять в месяц! Она часами неподвижно сидела за компьютером, хватала лист бумаги, выводила слова: «пламя», «огонь», «жар», «опьянение», — рисовала каких-то мохнатых насекомых, круги, квадраты, розовый нос Дю Геклена, его бессовестный мутный глаз… И рука сама собой тянулась к черной тетрадке. «Всего несколько страниц, — успокаивала она себя, — а потом опять примусь за крестоносцев, катапульты, лучников и женщин в кольчуге».

Она пробегала глазами страницу и в страхе замирала, едва дыша. Юноша писал так искренне, так откровенно, и вся его душа была как на ладони. Ей хотелось крикнуть ему: «Шальной! Кто же так подставляется? Осади назад!» Она склонялась над строчками, высматривала, где конец слова срезан, скомкан, — как дурное предзнаменование. Обрезанные крылья.

Не успел он взлететь.

Тетрадка попала в мусор. Какие уж тут крылья.

И все та же загадка: кто это писал? Кто-то из жильцов дома А или дома Б? Когда вселяешься, что обычно проверяешь: чтобы в изоляции не было аммиака, в краске — свинца, тараканов, смотришь метраж, проводку… Кому придет в голову проверять, все ли в порядке с соседями? Как у них с изношенностью, со здоровьем? Нормально у них с головой или там кишат какие-то призраки прошлого? О соседях никто никогда ничего не знает. Она вот сколько прожила бок о бок с настоящими уголовниками: Лефлоком-Пиньелем и Ван ден Броком[51]. Общие собрания домовладельцев, фраза-другая в подъезде, добрый день, мсье такой-то, здравствуйте, мадам Кортес, да с Рождеством, да с Новым годом, да как думаете, не поменять нам ковер на лестнице?..

А что она знает о новых жильцах? Чета Буассонов, Ив Леже, Мануэль Лопес. Она иногда сталкивалась с ними в подъезде или лифте. Здоровались. Мсье Буассон, холодный и непроницаемый, тут же разворачивал газету. Рот у него — будто губы проглотил. Мадам Буассон сухо кивала. Волосы у нее были тусклые и всегда стянуты на затылке в пучок, воротничок блузки всегда застегнут на две пуговки. Она была похожа на погребальную урну. Они носили одинаковые пальто. Наверное, покупают их по два сразу. Зимой — стеганые, бежевые, весной — тоже бежевые, но полегче. Они были как брат и сестра. По воскресеньям к ним обедать приходили сыновья. Оба с прилизанными волосами, в тесных серых костюмах, один — светловолосый, почти альбинос, с оттопыренными красными ушами, другой грустный, русоволосый, с крупным мясистым носом и блеклыми голубыми глазами. Жизнь, казалось, прошла мимо, не задев. Шаг-другой, шаг-другой: они топали по лестнице, высоко поднимая колени. На локте у каждого висел зонтик. Невозможно было понять, сколько им лет. И пол-то с трудом определишь.

Мсье Леже, жилец с третьего этажа, вечно таскал под мышкой огромные папки с рисунками. Он щеголял в розовых, сиреневых или великолепного оттенка слоновой кости жилетах, которые на его круглом брюшке слегка топорщились. Он скользил со своими папками, как раздраженный фигурист. Свирепел, когда в подъезде выключался свет или старый лифт пускался вверх не сразу. Его друг был гораздо моложе. Он проходил через подъезд, насвистывая, к Ифигении обращался не без театральности: «Мое почтение, сударыня!» — и придерживал дверь пожилым людям. Мадам Пинарелли он, похоже, нравился. Ни мсье Буассон, ни мсье Леже никак не вязались в представлении Жозефины с пылким, невинным Юношей…

Ее размышления всегда кто-нибудь прерывал: Зоэ, Жозиана, Ифигения, Джузеппе и все остальные.

Они врывались в неспешное, плавное течение ее мыслей. Каждому нужно было выговориться, рассказать, что у него на душе, какие беды, какие обиды, всякие неприятные мелочи жизни, которые Гортензия назвала бы слюнявой чепухой. Жозефина всех выслушивала. Она иначе не могла.

Жозиана сидела в гостиной, уплетала яблочный пирог, который сама же и принесла, — домашний, сама пекла, уточнила она, разворачивая полотенце, — и жаловалась на жизнь. Дю Геклен стоял перед ней, вытянувшись в струнку, в ожидании, не упадет ли кусочек. Он, вероятно, полагал, что если стоять неподвижно, тебя не заметят и можно будет потихоньку перехватить крошку-другую.

Завтра, шестого мая, Младшенькому исполнялось три года, но Жозиана уже решила, что детского полдника, как водится на день рождения, они устраивать не будут.

— У него и друзей-то нет! Что же это за полдник без деток, как букет из сплошных стеблей! Тоска! Приглашать эту парочку очковых змей, репетиторов, — дудки. А я-то мечтала — детские праздники с фокусниками, сказочниками, воздушные шарики, детвора…

— Хочешь, я приду? — неохотно предлагала Жозефина.

Но Жозиана не отвечала, только продолжала ныть:

— Что мне теперь делать, скажи? Марселю я больше не нужна. Домой приходит все позже, разговаривает, почитай, только с Младшеньким. А у Младшенького весь день уроки. Обедает одними бутербродами, чтобы не отрываться от книжек! Проверять у него задания меня больше не просит, да и то сказать, я и не потяну. Отца ждет. Я у них вечером третья лишняя. Кому я теперь нужна, Жо? Я свое отжила!

— Скажешь тоже, — успокаивала ее Жозефина. — Жизнь не кончилась, просто меняется. Жизнь никогда не останавливается, она все время меняется. Надо за ней поспевать. А то станешь как толстая нудная корова, будешь стоять на одном месте и жевать одну и ту же жвачку.

— Вот и быть бы мне толстой коровой, а главное, пустоголовой, — вздыхала Жозиана, смотря перед собой невидящим взглядом, и машинально жевала пирог.

— Ты что, не можешь найти себе работу, дело какое-нибудь?

— Марсель не хочет, чтобы я возвращалась. Я нутром чую, он против. Я тут на днях заглянула к Жинетт на склад и кого, думаешь, там увидела? Угадай! Шаваля! Рыскал там, выставлялся, павлин павлином. Видок, скажу тебе, вполне довольный. И я его не первый раз там вижу. Не удивлюсь, если окажется, что Марсель взял его обратно. Он-то божится, что ни сном ни духом, но с чего бы тогда Шавалю околачиваться на фирме?

— Поищи по объявлениям.

— В наше-то время? Ты знаешь, какая сейчас безработица? Еще скажи, мне в фигуристки заделаться.

— Сходи на какие-нибудь курсы повышения квалификации.

— Какой квалификации? Я же секретарша, больше ничего не умею.

— Ты вон как готовишь замечательно.

— Ну не в поварихи же мне подаваться!

— А почему нет?

— Легко сказать, — проворчала Жозиана, теребя пуговки на розовой кофте. — И потом, знаешь, Жо, у меня уже запал не тот… Ты посмотри на меня, кем я стала. Жирная, бесформенная: баба на содержании. Раньше-то я была худая, как спичка, кулаками свое выбивала.

— А ты сядь на диету! — улыбнулась Жозефина.

Жозиана раздраженно фыркнула, пытаясь откинуть со лба белокурую прядь.

— Я думала, что с Младшеньким мне будет работа. Разве это не прекрасно — просто быть матерью?.. Я столько всего намечтала! И всего этого лишилась по его милости!

— Намечтай что-нибудь другое… Займись астрологией, диетологией, открой палатку с бутербродами, мастери украшения и продавай их через «Казамию». У тебя муж под боком, плечо! Ты не одна! Придумывай, шевели мозгами! Только не сиди весь день сиднем и не кисни.

Жозиана перестала теребить пуговицы.

— Ты стала совсем другая, Жозефина, — пробормотала она, опустив глаза. — Ты больше не слушаешь, как раньше. Ты стала как все, такая же эгоистка и торопыга.

Жозефина закусила губу, чтобы не ответить. На письменном столе ее ждала тетрадка Юноши, и больше всего на свете ей хотелось скорее открыть ее, погрузиться в чтение, нащупать канву рассказа. Надо сходить в книжный на улице Риволи, купить биографию Кэри Гранта. И тут же возвращался неотступный вопрос: как попал этот дневник в мусорный бак? Может, тот, кто писал, решил начать новую жизнь и разделаться с прошлым? Или он боялся, что дневник попадет в чужие руки и его тайну кто-нибудь узнает?

— Я пойду. — Жозиана поднялась, разглаживая юбку. — Слепому ясно, тебе не до меня.

— Ну что ты, — запротестовала Жозефина, — посиди еще! Сейчас Зоэ вернется из школы…

— Везет тебе. У тебя их две…

— Две? — «О чем она?» — недоумевала про себя Жозефина.

— Дочки. Гортензия уехала, но Зоэ с тобой. Ты не одна. А я…

Жозиана снова села, на минуту задумалась и вдруг посветлела лицом:

— Может, завести еще одного ребенка?

— Еще одного?!

— Ну да. Только не вундеркинда, а нормального, чтобы рос как положено, чтобы я за ним поспевала… Надо с Марселем поговорить. Не факт, что захочет, все-таки годы… Да и Младшенький неизвестно как воспримет…

Жозиана погрузилась в раздумья. Ей уже виделся пухлый младенец у груди, с капелькой молока в уголке рта: он жадно сосал и причмокивал. Она прикрыла глаза.

— Точно… Еще один ребенок… Мой, только мой!

— Ты правда считаешь…

Но Жозиана ее не слушала. Она вскочила, стиснула Жозефину в объятиях, схватила полотенце и форму из-под пирога и отбыла, рассыпаясь в благодарностях и извинениях, что на минутку расклеилась. В следующий раз, обещала она, будет шоколадный торт.

«Слава тебе господи!» — вздохнула Жозефина, закрывая дверь. Наконец-то она одна!

Зазвонил телефон: Джузеппе. Беспокоится. «Куда ты пропала, Жозефина, мы с тобой совсем не видимся! Что они, съели тебя в университете и обглодали кости?» Она смеялась, почесывала в затылке. «Я, — говорил Джузеппе, — в Париже, — у него получалось «Париджи», на итальянский манер, — поужинаем сегодня?» — «Не могу, — отказывалась она, — мне надо дописывать предисловие, через неделю сдавать». — «Да к черту твое предисловие, — горячился он, — я раскопал дивный итальянский ресторанчик на Сен-Жермен, идем, я угощаю, соглашайся! Я так давно тебя не видел!» — «Нет», — отвечала она. Ответом было долгое молчание. В конце концов она встревожилась и прибавила:

— В другой раз, когда допишу, ладно?

— Да ведь я тогда уже уеду, amore mio!

«Ну и ладно! — подумала Жозефина. — Не могу я объяснить ему все как есть. Я этой книгой все равно что беременна: она растет во мне, вытесняет все остальное. Джузеппе засыплет меня вопросами, на которые я не хочу и не могу отвечать…» И потому она сконфуженно бормотала, мол, извини, — словно ее уличили в каком-то проступке. Он спрашивал, как дела у девчонок, и она с облегчением вздыхала: можно переменить разговор. У девчонок все хорошо.

Тут она вспоминала, что вообще-то уже давно не знает, как дела у Гортензии: та отделывается отрывочными имейлами, в которых только и мелькает: цейтнот, времени нет ни на что, все нормально, позвоню, как выдастся минутка. Но минутки никак не выдавалось.

Может, Гортензия обиделась?..

— Ну что, мадам Кортес? — допытывалась Ифигения с порога своей комнатушки. — Когда вы пойдете собирать подписи под прошением? Вы ведь его уже составили, все честь по чести, теперь что — кнопочку нажать, распечатать и можно запускать.

— Надо подождать, когда будет следующее собрание домовладельцев. Управляющему так или иначе придется завести речь о том, чтобы вас заменить, тогда и станет понятно, есть на самом деле риск или нет.

— Что?! — воскликнула Ифигения с таким негодованием, что оба ее отпрыска поспешно шмыгнули за занавеску, опасаясь материнского гнева. — Вы мне не верите? — продолжала она, подбоченясь. — Думаете, я невесть что плету?!

— Да нет же, Ифигения, нет! Просто мне не хочется пускаться в эту…

Перед глазами стояла улыбка Кэри Гранта. Какие слова подобрать к этой лукавой, задорной улыбке? Она старалась нащупать одно-единственное, самое верное слово, оно вертелось на языке и никак не давалось. Насмешливая? Шутливая? Поддразнивающая? Глумливая? Нет, должно быть другое слово…

— В эту авантюру, так, мадам Кортес? Так и скажите! Поджилки трясутся?

— Нет-нет, Ифигения, подождите еще немножко, не торопите меня, и я вам обещаю…

— Все посулы у вас!

— Я вас не подведу.

— Вы хоть запомнили, что я давеча говорила?

— Запомнила. «Если не сейчас, то когда?» Я все поняла, Ифигения.

— По мне, так лучше сразу прийти на собрание с прошением.

Озорная! Вот оно! Озорная улыбка.

Жозефина присвистнула, подзывая Дю Геклена, помахала Кларе и Лео за занавеской и улыбнулась Ифигении… озорной улыбкой.

Она снова принималась за черную тетрадку. Но ее еще нужно было открыть.

Жозефина включала электрический чайник и наклоняла тетрадку над носиком, над струей пара, поддевая страницы лезвием ножа, чтобы расклеить, и подсовывала под каждую промокашку. Она высвобождала листы один за другим, медленно, терпеливо, чтобы не потерять ни единого слова, ни единой драгоценной фразы.

Как египтолог над каким-нибудь древним папирусом.

Останки погибшей любви.

«4 января 1963 г.

Он наконец рассказал мне, как стал Кэри Грантом.

Мы были у него в люксе. Он налил мне шампанского. День выдался тяжелый. Снимали одну сцену, и ему все не нравилось. Он говорил, что выходит вяло, в сценарии что-то не стыкуется, надо переделать. Стэнли Донен и Питер, сценарист, чуть не рвали на себе волосы, убеждали его, что сцена прекрасная, но он все твердил, что нет, ритм не тот. И щелкал пальцами, отбивая ритм.

— Люди ходят в кино, чтобы забыть обо всем. Чтобы не думать, что в раковине осталась немытая посуда. Нужно держать ритм! «Филадельфийская история», — говорил он, — вот пример оптимального ритма, и он строго выдерживается весь фильм.

Он был вне себя. Я боялся к нему подойти.

Я опять прогулял занятия, чтобы пойти на съемки. Я слушал, как он говорит, спорит с другими, и восхищался, до чего он уверенный, решительный. Я чуть не захлопал в ладоши. Остальные что-то бурчали себе под нос.

Остальные… Они судачат обо мне, сплетничают, что я в него влюблен. Но какое мне дело! Я считаю дни до его отъезда… Нет, не хочу об этом думать!

Я словно утопаю в клубах счастья. Из самого бестолкового мальчишки на свете я вдруг стал самым улыбчивым. У меня что-то такое сидит в груди, не в сердце, а вообще в груди, и как-то покалывает. Как тиски, сжимается и разжимается. Все время. Я думаю: ну нельзя же влюбиться в улыбку, в пару глаз, в ямочку на подбородке! Да к тому же в мужчину! В мужчину! Это невозможно! И все равно: по улице я не хожу, а летаю, мне кажется, что все грустное, унылое исчезает, все вокруг выглядят здоровее и веселее, даже голуби на тротуаре! Смотрю на прохожих и готов их расцеловать. Даже родителей. Даже Женевьеву! С ней я теперь гораздо добрее, и ее усики мне не так бросаются в глаза…

Да, так вот, наш вечер.

Мы были вдвоем у него в номере. На журнальном столике — бутылка шампанского в ведерке со льдом и два высоких бокала. Дома у нас тоже есть такие бокалы, но мама никогда их не достает, боится, что разобьем. Они стоят в буфете, и она их вынимает, только чтобы стереть пыль, а потом ставит на место.

Он пошел принять душ. Я его ждал. Мне было немного не по себе, я сидел на самом краешке дивана, не решался откинуться на спинку. У меня все не шла из головы его перебранка с режиссером и как он рассердился.

Когда он вернулся, я заметил, что он переоделся: серые брюки и белая сорочка. Очень элегантная, и он еще закатал рукава. Он приподнял бровь и спросил: все в порядке, my boy? Я кивнул довольно глупо. Чувствовалось, что он тоже вспоминает ту сцену на съемках, и мне захотелось ему сказать, что он прав. Но я не сказал, это было бы нахально. Можно подумать, я что-то смыслю в кино.

Он, должно быть, читал у меня в мыслях, потому что тут же сказал:

— Ты слыхал про такой фильм — «Странствия Салливана»?

— Нет.

— Посмотри при случае. Это фильм Престона Стерджеса. Великий режиссер. Воплощение всего, что я думаю о кино.

— А что…

— Вот слушай. Дано: великолепный режиссер, который знаменит комедиями, «легкими» фильмами. И в один прекрасный день он решает снимать картину о бедняках, об изгоях. А дело происходит в 1929 году, кругом полным-полно бродяг и бездомных, которых выгнала на улицу нищета. Режиссер идет к своему продюсеру и говорит: хочу переодеться попрошайкой, посмотреть, как живут эти люди, и снять про них фильм. Продюсер отвечает — не пойдет: «Кому это интересно? Бедняки и так знают, что такое нужда, им не надо смотреть такое кино! Это только богатые, все в шелках, воображают, что нужда — это романтично». Но режиссер не отступается, пускается колесить по стране, втирается к бродягам, его забирает полиция, он попадает на каторгу. И на каторге заключенным как-то показывают фильм — одну из его собственных знаменитых комедий. И тут режиссера буквально берет оторопь: каторжники хохочут, хлопают себя по ляжкам, в эту минуту они напрочь забыли, где они… И тогда он понимает, что имел в виду продюсер.

— И вы думаете, что он прав?

— Конечно. Потому-то я и толкую о ритме. Я не хочу играть в картинах, где мир выглядит уродливым, грязным, отвратительным. Называть это развлечением — фуфло. Гораздо сложнее донести ту же мысль, но через комедию. Величайшие фильмы — те, где уродство мира показывается через смешное. «Быть или не быть» Любича, чаплиновский «Диктатор»… Но снимать так очень трудно. Тут нужно выдерживать ритм будь здоров. Потому-то так важно, чтобы в картине был ритм, никогда нельзя его терять.

В эту минуту он уже обращался не ко мне — он рассуждал сам с собой. Было видно, как серьезно он на самом деле относится к своей работе, гораздо серьезнее, чем кажется на первый взгляд.

Я спросил, как ему удалось стать таким. Не бояться идти наперекор, стоять на своем. Мне хотелось понять это применительно к нему, но и применительно ко мне самому тоже. Я спросил: как стать Кэри Грантом? Я знаю, дурацкий вопрос.

Он посмотрел на меня своим всегдашним добрым взглядом — он словно ввинчивается тебе прямо в глаза — и спросил: «Тебе правда интересно?» Я ответил: «Да, да!» Как будто стоишь у края пропасти и сейчас упадешь.

Из Нью-Йорка в Лос-Анджелес он перебрался в двадцать восемь лет. Надоело мыкаться по Бродвею. Он прослышал, что на студии «Парамаунт» ищут новые таланты. Им нужны были новые звезды. У них уже были Марлен Дитрих и Гэри Купер, но с Купером приходилось несладко: он отправился на год в Африку и отделывался лаконичными телеграммами, грозясь, что не вернется. Арчибальда Лича пригласили на пробы. На следующий день Шульберг перезвонил и сказал, что его берут, но нужно придумать псевдоним. Что-нибудь звучное, как Гэри Купер или Кларк Гейбл.

И вот вечером они сидели втроем за столом с его подругой Фэй Рэй (той, что играла в «Кинг-Конге») и ее мужем и придумывали, как ему назваться. Кэри Локвуд? Кэри — неплохо, но Локвуд ему не нравилось, и Шульбергу тоже. Он предложил ему список фамилий на выбор. В этом списке было, среди прочего, «Грант».

И так в одно мгновение он превратился в Кэри Гранта. Прощай, Арчибальд Лич! Здравствуй, Кэри Грант! Он стал просто бредить Кэри Грантом. Он хотел, чтобы это было совершенство. Часами смотрелся в зеркало, доискивался мельчайших дефектов. Чистил зубы, пока десны не начинали кровоточить. Вечно носил в кармане зубную щетку и доставал ее после каждой сигареты, а курил он тогда по пачке в день, — боялся, что зубы пожелтеют. Он сел на диету, принялся качать штангу, стал меньше пить спиртного и старательно подражал своим любимым актерам: Чаплину, Фэрбенксу, Рексу Харрисону, Фреду Астеру. Он перенимал у них общую манеру и отдельные жесты. Например, он рассказал, что подолгу упражнялся держать руки в карманах, чтобы выглядеть непринужденно и уверенно, а у самого при этом от страха так потели ладони, что он потом с трудом вытаскивал их из карманов!

Как мы хохотали!..

Обожаю, как он смеется. Это даже не смех, а такой сдержанный саркастический смешок. Почти что скрип.

«Показать тебе, my boy?» — спросил он. И изобразил, как он выглядел с прилипшими ладонями в карманах. И заметь, прибавил он, толку от всех этих усилий было чуть, потому что образец элегантности, Гэри Купер, так и парил где-то на недосягаемой высоте.

Похоже, актер в то время был вообще-то не бог весть какой важной персоной. Скорее деталь интерьера, которую помещали в фильм. Как красивую вазу. Подшлифовывали нос, зубы, затушевывали скулы, чтобы щеки казались более впалыми, удаляли лишние волоски, выщипывали брови, штукатурили белилами и румянами в несколько слоев, обручали, женили, выдавали им роли, перебрасывались ими как мячиками. Собственного голоса они не имели.

А он не хотел быть как мячик и поэтому занимался самосовершенствованием — сам, перед зеркалом. Он лепил Кэри Гранта. Носил с собой всюду блокнотик и записывал, когда ему встречались новые слова: «avuncular», «attrition», «exacerbation»[52]. Шлифовал выговор, движения, манеру держаться, и в целом получалось довольно неплохо. Только вот когда Джозеф фон Штернберг, не спросясь, сделал ему пробор не с той стороны!.. Это была его пятая по счету картина. Он уже привык носить четкий, строгий пробор слева. А тут вдруг прямо перед съемками Штернберг схватил гребень и зачесал ему волосы направо. Как он тогда разозлился!.. Он уверял, что Штернберг нарочно хотел вывести его из себя…

— Хуже этого не придумать, выкинуть такой финт, когда вот-вот крикнут: «Мотор!» Но я ему отомстил. Стал с тех пор носить пробор справа — и проносил всю жизнь, Штернбергу назло!

Тот фильм назывался «Белокурая Венера», с Марлен Дитрих. Я его тоже не смотрел.

Надо будет походить в синематеку. Откуда только время взять, чтобы пересмотреть все эти фильмы?.. Так я экзамены в жизни не сдам! Но мне все равно.

Посреди разговора зазвонил телефон. Ему звонили из Бристоля. Я понял, ему что-то говорили насчет его матери, а он отвечал: «Так, так». Вид у него был озабоченный.

Он никогда не рассказывал мне о своей матери, а я не решаюсь спросить.

Мы смотрели из окна на парижские крыши, и я ему сказал: «Мне нравится, когда вы мне рассказываете про свою жизнь, мне это придает храбрости».

Он улыбнулся немного устало и ответил, что не дело жить через кого-то — свою жизнь надо выстраивать самому. Он будто хотел мне что-то сказать, но не знал как.

И продолжал свой рассказ.

На студии «Парамаунт» никто не относился к нему всерьез. Его брали на роль за внешность. По сути, им затыкали дыры. Главные роли всегда предлагали сначала Гэри Куперу, а если тот отказывался — Джорджу Рафту или Фреду Макмюррею. Кэри Гранту отводилась роль элегантного статиста. От него требовалось ненадолго появиться в фильме, всегда в одном и том же облике: высокий, красивый, импозантный, руки небрежно засунуты в карманы. Но годам к тридцати это амплуа стало ему надоедать. Тем более что на студии появлялись одаренные новички, например, Марлон Брандо.

— Я наблюдал за актерами и актрисами, внимательно смотрел и учился. В кадре важна не искренность, важно держать ритм. Надо найти свой ритм и выстроить всех под него — вот тогда ты действительно будешь жить на экране, а все остальные стушуются. Только мне никак не давали этого сделать…

И вот в один прекрасный день Джордж Кьюкор пригласил его сниматься с Кэтрин Хепберн в фильме под названием «Сильвия Скарлетт». Этот фильм я тоже не видел. Но именно после этого фильма он стал по-настоящему известным. Для всех, кроме него, картина оказалась провальной. Но он в ней был великолепен!

— А знаешь, почему мне удалась эта роль, my boy? Потому что в ней я был одновременно и Арчи Личем, и Кэри Грантом. И все вдруг встало на свои места. Я чувствовал себя уверенно, хорошо, я освободился. Всю жизнь я стремился быть на экране самим собой — и понял, что это едва ли не самое трудное. Потому что для этого нужна ломовая уверенность в себе. Я наконец позволил себе такие выражения лица, движения бровей, позы, которые я ни у кого не перенимал. Это было мое, мое собственное. Я создал свой стиль.

Он разом стал известным актером. На «Парамаунте» ему предложили новый контракт, старый как раз заканчивался. И тут он выкинул совершенно невообразимый финт: он отказался. Решил работать сам по себе. Это было очень рискованно. По тем временам это было чудовищно дерзкое решение.

В нем проснулась мальчишеская энергичность Арчи — уличного пацана, который в четырнадцать лет поступил в Бристоле в труппу бродячих актеров, в шестнадцать заявился в Штаты, потолкался в театре и перебрался в Голливуд. Вот этот мальчишка ему нравился, им он хотел быть — а не куклой, которую дергают за ниточки в «Парамаунте». Он хлопнул дверью.

— Если бы я тогда не ушел, я бы так и остался во все бочки затычкой, и все. А так мне светило либо сгинуть в полной безвестности, либо стать наконец таким актером, каким мечтал… А ты хочешь поступать в эту свою Политехническую школу?

— На самом деле не очень… Но это очень хороший институт. Лучший французский вуз.

— Ты сам решил поступать?

— Нет, родители…

— Тогда подумай хорошенько — чего ты сам-то хочешь? Потому что, не обижайся, но из того, что ты рассказываешь, у меня создается впечатление, что ты в своей жизни не актер, а статист. Ничего сам не решаешь. Делаешь, что тебе скажут.

Слышать это было обидно.

— Вы тоже долго делали, что вам скажут.

— Потому-то я тебе и говорю, что так жить не надо! В какой-то момент надо взять себя в руки и начинать все решать самому.

Когда он об этом говорит, кажется, что все так просто…

Он снова рассказал мне про место за туманом. Он нашел свое место.

Это был волшебный вечер.

Мы поужинали вдвоем. Он заказал ужин в номер, обслуживали нас по-царски. В салате он выбирает только самые красивые, ровные листочки, прочие не ест. Ничего себе! Дома у нас надо все доедать до последнего листика, даже подвядшие. Но я решил есть как он, некрасивые листья оставил на тарелке. Правда, их было немного. Я купался в роскоши. По-моему, у меня даже поступь изменилась, когда я вышел из гостиницы: я шел, засунув руки в карманы, и насвистывал.

Родители сидели в гостиной в пижамах и халатах, с мрачным видом. Я объяснил, что мы ходили с Женевьевой в кино и фильм нам так понравился, что мы остались на второй сеанс. Не забыть бы ее предупредить, чтобы она не проболталась!

12 января 1963 г.

Я рассказал Женевьеве, что провел вечер с ним, а родителям сослался на нее. Она опустила глаза и спросила: «Ты что, влюбился?» Я ответил, мол, спятила? А она говорит: «Ну так докажи, что нет! Поцелуй меня!» Мне совершенно не хотелось с ней целоваться, но пришлось, иначе она бы меня раскусила. Я коснулся ее пушка над верхней губой… Просто дотронулся губами до ее губ, не крепко, не взасос, ничего такого! Она положила голову мне на грудь и вздохнула: «Теперь мы помолвлены!» У меня по спине скатилась капелька холодного пота…»

— Мама, мама! — кричала Зоэ, вернувшись из школы. — Ты где? Что ты делаешь?

— Читаю дневник Юноши.

— А, и докуда ты дочитала?

— Он только что поцеловался с Женевьевой.

— Фу! Зачем?

Жозефина объясняла. Зоэ слушала, опершись щекой на руку. Рассказывая о Юноше дочери, она училась лучше его понимать. Проникала в его мысли. Не судила его, нет, — превращала в героя своей книги. Она словно пропитывалась им насквозь. Вот так, думала она, и надо писать: нужно понять персонажа, набрать как можно больше мелких деталей, дать им настояться, в определенный момент произойдет щелчок — и он оживет. И останется просто следовать за ним, смотреть, что он делает.

— Тебе не скучно мне рассказывать? — спрашивала Зоэ.

— Наоборот, мне интересно. Это как рассказывать самой себе. Почему ты думаешь, что мне скучно?

— Потому что у тебя иногда бывает плохое настроение, у меня такое чувство, что я тебе действую на нервы. Раньше ты была другая. Раньше тебе всегда можно было рассказывать о чем угодно, когда угодно, и ты всегда слушала…

— А сейчас я меньше слушаю?

— Ну да, — кивала Зоэ и прижималась к матери.

— Сейчас я все время зверую?

— Хорошее слово — «зверую», я его запишу в блокнот. Слушай, а тебе неинтересно, кто это на самом деле — Юноша?

— Интересно, я хочу дознаться кто. Присматриваюсь ко всем особям мужского пола в нашем доме.

— Еще не нашла?

— В корпусе Б, кроме мсье Дюма, не представляю, кто бы это мог быть.

— Это тот, что всегда пудрится белой пудрой?

— Да.

— А в корпусе А? Мерсон? Хотя нет, он слишком молодой… Пинарелли?

— Ему около пятидесяти…

— Это он так говорит! А кто еще?.. Мсье Буассон? Он зануда. Влюбиться в Кэри Гранта — это как-то совсем не в его духе. Может, мсье Леже? Старший из двух мужчин, которые теперь живут на пятом, в квартире Гаэтана?

— Я тоже подумала, что, может, это он.

— Но вообще, — прибавила Зоэ, напустив на себя таинственный вид, — есть еще мсье Сандоз. Он в молодости, между прочим, работал в кино. Он сам мне сказал. Не исключено, что это он. И поэтому он такой грустный. Он лишился величайшей любви в своей жизни.

— А сегодня обхаживает Ифигению? Скажешь тоже…

— А что, Ифигения тоже не лыком шита. Яркая личность. Ему нравятся люди, которые как-то выделяются. В душе он по-прежнему маленький мальчик… Мам, давай сегодня посмотрим «Шараду», а? Я уже сделала уроки!

И они стали смотреть «Шараду». Стоило появиться на экране Одри Хепберн, как Зоэ воскликнула: «Какая же она красавица! Она, должно быть, вообще ничего не ела, такая худая, — я тоже не буду ничего есть!» Она ждала сцены, где Бартоломью, персонаж Уолтера Маттау, говорит: «Когда я последний раз сдавал галстук в химчистку, мне вернули только пятно!» — и заходилась от смеха, и теребила пальцы на ногах.

Жозефина рассеянно думала о чем-то. Одри Хепберн на экране не давала Кэри Гранту прохода, настойчиво — и при этом изящно, с юмором. Как ей удается признаваться мужчине в любви с такой ненавязчивой легкостью? Эта женщина — воплощение фации.

Недавно она столкнулась на улице с Беранжер Клавер. Точнее, Беранжер едва не сбила ее с ног, торопясь с одной эксклюзивной распродажи, в «Прада», на другую, в «Задиг и Вольтер».

— Падаю с ног, дорогая! Ни минутки покоя! Как же замечательно жить одной, без мужчины в доме! Жак просто чудо, за все платит и ни во что не лезет. Я каждый вечер куда-нибудь хожу. Развлекаюсь, не то слово!.. А ты как? Что-то неважно выглядишь… Все без ума от Филиппа Дюпена? Ох, забудь ты его, дорогая… Он еще живет с этой, ну, знаешь…

— Да-да, — поспешно ответила Жозефина, не желая слушать дальше.

— Она живет у него, он везде появляется с ней! Ты ее знаешь?

— Н-нет.

— Говорят, она очень даже ничего. И молоденькая, само собой. Я тебе просто говорю, чтобы ты не теряла времени. В наши годы время терять нельзя! Ладно, я побежала, мне еще кучу магазинов обойти, обожаю специальные распродажи!

Она вытянула губы трубочкой, чмокнула воздух и ринулась в такси, путаясь в пакетах.

Жозефина то беспричинно радовалась, то переживала. От Филиппа вестей не было. Она то твердила про себя: «Он меня забыл, он живет с другой», — то снова принималась надеяться и почти не сомневалась, что он ее любит. Собиралась поехать к нему… Но не ехала. Боялась упустить Кэри Гранта и Юношу.

Болтовня Беранжер повергла ее в полное отчаяние.

Фильм подходил к концу. Зоэ лениво потягивалась:

— Вообще его можно понять, Юношу. Кэри Грант ужасно обаятельный, хотя, по мне, конечно, староват.

— Когда кого-то любишь, на отдельные мелочи не обращаешь внимания. Любишь — и все.

Зоэ щелкала пультом, переключала каналы. Она остановилась на старом фильме про комиссара Мегрэ, который снимался еще во дворе дома № 36 на набережной Орфевр, выключила звук и предложила:

— Может, тебе поговорить с Гарибальди? Вдруг у него в картотеке что-нибудь есть на Юношу? Дай ему список, пять-шесть человек, которые у тебя на примете. Ты знаешь, сколько ему лет, где он родился, профессию его отца… Помнишь, у дяди Бассоньерихи была такая картотека на всех подряд?[53]

— С чего ему быть в полицейской картотеке?

— Мало ли… Спросить-то можно.

— Вообще да. Звякну ему завтра. А теперь — спать! Завтра в школу.

Зоэ нагнулась, погладила Дю Геклена, почесала за ухом. Пес что-то проворчал и отодвинулся.

— Что с тобой, псище? — удивилась Зоэ и прибавила басом, подражая Гомеру Симпсону: — Доу! Что, в холодильнике нету больше пончиков?

Пятнадцать лет, подумала Жозефина. Ей пятнадцать, у нее есть мальчик, и она говорит голосом Гомера Симпсона.

Она так и сидела на диване, закутавшись в плед.

Гарибальди… Последний раз они виделись в тот жуткий день, когда их с Филиппом вызвали в дом № 36 на набережной Орфевр и сообщили о гибели Ирис. Она поплотнее завернулась в плед.

Почти девять месяцев назад…

Зоэ вернулась, расчесывая на ходу волосы, и скользнула к матери на диван. Жозефина ее обняла. Это был их заповедный час, когда они секретничали. Зоэ всегда начинала с какой-нибудь ерунды, а потом заговаривала о чем-то серьезном. Жозефина любила эти минуты полного доверия. Придет день, когда Зоэ уже не будет ей обо всем рассказывать. Она знала, что рано или поздно так случится, и заранее этого страшилась.

— Знаешь, наша учительница по французскому, мадам Шокар, сегодня сказала только девочкам из нашей группы: «Не будьте клушами, вы можете сделать в жизни столько прекрасного и интересного, а жить и думать, мол, если бы я раньше захотела, то смогла бы, это слишком просто».

Она вытянула ногу, почесала под коленкой, снова подогнула ногу и плотнее прижалась к Жозефине под пледом.

— А потом она еще сказала: вот смотрю я на вас, вы все сейчас хорошенькие, смотрите, чтобы через десять лет никто не раскис и не захандрил!.. Самая лучшая моя учительница за всю школу. На нее смотришь и понимаешь, что можно стареть спокойно, можно даже поседеть и все равно остаться совсем не старой. Старость — это когда сам становишься грустным и других вгоняешь в тоску. Вот ты, например, никогда по-настоящему не состаришься, потому что ты никого не вгоняешь в тоску.

— Спасибо, приятно слышать.

Жозефина ждала новых признаний. Она наклонила голову, оперлась подбородком на макушку Зоэ, безмолвно приглашая ее продолжать.

— Мам, знаешь, Гаэтан…

— Что, солнышко?

— Ты была права. Он в итоге рассказал, в чем дело. Долго раскачивался… Не хотел говорить.

— И в чем же?

— Учти, история муторная.

— Я морально готова.

— Домитиль застукали в школе…

— На чем?

— Э-э, я даже не знаю, как тебе сказать…

— Давай-давай. Я не сомлею.

— Ну, в общем, она делала мальчишкам минет в туалете за пятерку.

Жозефину чуть не вырвало.

— Она еще в прошлом году, в парижской школе, этим занималась, но тут ее засекли! И все об этом узнали, в школе и в районе. В семье политический переворот. Бабку чуть удар не хватил. Гаэтан и раньше знал, он поэтому и ходил сам не свой и со мной почти не разговаривал. Он боялся, что это выплывет… Вот и выплыло! И узнали действительно все, даже в булочной, когда они приходят за батоном, над ними смеются! Булочница им говорит: «С вас пятерка, ой, ну то есть…» Ну вот. И поэтому он больше не хочет ходить в школу. А старший, Шарль-Анри, только и думает, как бы устроиться в Париже в интернат. Представляешь себе обстановочку?

— Да уж…

— Дед пытался поговорить с Домитиль, но она заладила: «Мне наплевать, я ничего не чувствую, ничего, и все». Я бы вот лучше чувствовала каждый день что-нибудь новое, чем совсем ничего!

— Бедняга Гаэтан!

— Я знала, что у нее уже были мальчики, но такое!..

Между тем в семействе Манжен-Дюпюи, в домике в Мон-Сент-Эньяне, вовсю выясняли отношения.

Мадам Манжен-Дюпюи, бабка, созвала в гостиной семейный совет. Изабелла Манжен-Дюпюи, Шарль-Анри, Домитиль и Гаэтан сидели вокруг стола. Мсье Манжен-Дюпюи, дед, предпочел воздержаться. «Это все, — заявил он жене, — семейные дела, по твоей части». Втайне он был чрезвычайно доволен, что ему не придется участвовать в совещании.

— Мне лично до фонаря, что об этом думает наша семейная реликвия, — провозгласила Домитиль, не успев пристроить свою весьма символическую мини-юбку на разболтанном стуле. — Мне здесь все равно житья нет. Я хочу обратно в Париж. Здесь кругом сплошные мещане, сытые, накрахмаленные дурни, забьют косяк — и уже пальцы веером…

Она ярко накрасилась — красный, угольно-черный, — засунула в уши наушники от плеера и вертелась так и эдак на стуле в надежде, что бабка заметит у нее татуировку на пояснице и это ее окончательно добьет.

Шарль-Анри возвел глаза к потолку. Гаэтан клевал носом. Он больше не хотел ходить в школу. Ну пропустит год и пропустит… Ему тоже хотелось вернуться в Париж. Здесь все про всех знают, треплют языком.

Изабелла Манжен-Дюпюи старалась сидеть прямо и думала о своем любимом мужчине. Он увезет ее далеко-далеко, и они будут жить долго и счастливо. Когда ты влюблен, жизнь кажется такой лучезарной! А она была влюблена.

Гаэтан искоса поглядывал на мать: та расплывалась в глупой улыбке. Он прекрасно знал, о чем она думает: о последнем парне с сайта знакомств. Вот уж действительно муть этот сайт, там же сплошные отморозки! Или это просто у нее так получается, что она цепляет невесть кого? Последнего звали Жан-Шарль. Сначала, по фотографии — идеальная улыбка, славное лицо, улыбающиеся голубые глаза, — Гаэтан было решил, что уж этот нормальный. Наконец-то ей попался приличный человек! Ей позарез нужен кто-то приличный, добрый, чтобы Любил ее, заботился о ней. Не ее это — жить одной.

Новый кавалер представился как Карлито — куда более по-свойски, чем Жан-Шарль. И то, Карлито звучит гораздо лучше. Они с матерью были знакомы два месяца, за это время он уже трижды приезжал к ним с юга Франции. Но при одном взгляде на его фиолетовую футболку Гаэтану стало ясно, что его оптимизм был преждевременным. На футболке красовалась надпись: «Я не гинеколог, но если надо, могу посмотреть». Приехав, он водружал в гостиной телевизор с плоским экраном и игровую приставку, а в одно прекрасное утро раз — и исчезал без предупреждения. Мать звонила ему и попадала на автоответчик. А как-то раз он повел их в японский ресторан, и банкомат заглотил его карточку. Но это ничего, ничего, уверял он, закажет но-о-овую! На юге у него друзья, они подбрасывают ему работенку-другую, когда приезжают туристы, — когда открывается сезо-о-он, — а сезон на юге открывается в апреле… Только вот почему-то в этом году сезон уже месяц как открылся, а никакую работенку ему до сих пор никто не предложил.

На пасхальные каникулы он пригласил их к себе. Поехали всей семьей, кроме Шарль-Анри, — того воротило от одного вида маминого ухажера. Жан-Шарль расписывал, что живет в Каннах в великолепном доме с бассейном. На поверку оказалось, что это затрапезного вида развалюха с поломанным лифтом и треснутым фонтанчиком во дворе, на самой окраине города. Жан-Шарль беспрестанно окал. Мама его защищала: он не виноват, что у него южный выговор!.. «Но меня тошнит от его выговора. И от его очков «Прада», тем более что это подделка». Ну и что-о-о, что подделка? А смысл покупать настоящие? Главное — что на них написано!..

Это была его любимая присказка: «А смысл?»

— Пойдем погуляем? — предлагала ему мама.

— А смысл?

— Пошли на пляж?

— А смысл?

Когда Жан-Шарль садился за руль, от него вообще житья не было. Он то вопил: «Ё-моё! Во-о-от эт-то тачка!» — то безбожно подрезал, прикрикивая: «Вали отсюда, грымза! Давно с кладбища?..» Еще он любил хвастать, как ходил с приятелями поглазеть на открытие Каннского фестиваля. «Представляете, там был Джамель Деббуз!..» Впрочем, день на день не приходится, иногда в его рассказе фигурировал не Деббуз, а Марион Котийяр, Ричард Гир или Шварценеггер.

«Самое смешное — когда они ехали по Каннам на машине, он зачитывал вслух все таблички с названиями: вот это такой-то бульвар, вот это частный пляж такого-то отеля. Ей-богу, осталось только провести экскурсию по районному супермаркету и кинотеатру!.. Так что когда мама пожаловалась, что ей грустно уезжать из Канн и она бы с удовольствием поехала туда снова, я подумал про себя: «А смысл?»

И кстати, какой смысл в этом семейном сборище? Для мамы пустая нервотрепка, а толку никакого. Иногда я понимаю папу… При нем все держалось, все шло как положено, пусть и не всегда приятно. Господи, до чего же мне все надоело!.. Хочу жить нормально, в нормальной семье…»

Все семейство сидело вокруг стола, за исключением бабки: та осталась стоять. Командное положение, раздраженно отметил про себя Гаэтан. Она постучала по столу и открыла заседание словами: так больше продолжаться не может. Им нужно уехать отсюда, поселиться всем вместе в большом доме, она возьмет все в свои руки и наведет в их жизни порядок.

— До сих пор я молчала. Но последняя выходка Домитиль переполнила чашу моего терпения. Больше я не буду сидеть сложа руки. Я не желаю, чтобы нашу фамилию позорили. В данном случае, конечно, уже поздно что-то предпринимать, однако я намерена положить конец общей расхлябанности…

Она провела пальцем по столу и продемонстрировала масляный след.

— Изабелла, ты не в состоянии ни вести должным образом хозяйство, ни воспитывать своих детей. Мне придется приучить вас к чистоте, дисциплине, хорошим манерам. Это, разумеется, будет нелегко, но, невзирая на преклонные годы и слабое здоровье, я готова нести этот крест. Во имя вашего блага. Я не допущу, чтобы вы превратились в разгильдяев, потаскух, отбросы общества.

Шарль-Анри слушал с одобрительным выражением лица:

— Лично я на следующий год в любом случае поеду в Париж, готовиться к университету. Здесь я не останусь.

— Мы с дедушкой окажем тебе финансовую поддержку. Ты уяснил, что успех стоит труда, усилий, и я рада, что ты это понял.

Шарль-Анри удовлетворенно кивнул.

— А вот тебе, Изабелла, — продолжала бабка, — нужно взять себя в руки. Мне стыдно, когда меня спрашивают, как у тебя дела. Ни у одной из моих подруг нет такой дочери. Я знаю, что ты пережила страшное испытание, удары никого не минуют, такова жизнь. Но это никоим образом не может служить оправданием…

— Но я…

— Ты носишь наше имя, и твой долг — быть его достойной. Образумься. Веди себя прилично. Стань своим детям примером…

Она перевела глаза на Домитиль: девчонка развалилась на стуле, тупо таращилась на носки сапог и нарочито вальяжно жевала жвачку.

— Домитиль! Вытащи немедленно изо рта жевательную резинку, сядь прямо!

Домитиль не отозвалась, но еще пуще задвигала челюстями.

— Тебе тоже придется над собой поработать! Нравится тебе это или нет!

Бабка обернулась к Гаэтану:

— Тебя, мальчик мой, мне упрекнуть не в чем. У тебя отличные отметки, преподаватели на тебя не нахвалятся. В нашем доме тебе всегда будет комфортно учиться и работать…

В комнате воцарилась тишина. И в этой тишине вдруг раздался тихий, неуверенный голосок Изабеллы:

— Мы не станем жить у вас.

Бабка вздрогнула от неожиданности:

— Что-что?

— Мы не станем жить у вас. Мы останемся здесь… Или переедем… Но с вами мы жить не будем.

— И речи быть не может! Я не позволю тебе и дальше предаваться лени и распутству!

— Я уже взрослая. И хочу жить своим умом, — пробормотала Изабелла, отводя глаза. — Я никогда не жила сама по себе, свободно…

— Хорошо же ты распоряжаешься своей свободой! Нечего сказать!

— Ты все за меня решаешь. Вы всю жизнь все решали за меня! Я уже не знаю, кто я такая… В моем-то возрасте! Я хочу стать настоящей, хорошей, изнутри. Я хочу, чтобы меня видели, какая я…

— И поэтому ты гоняешься за мужчинами в Интернете?

— Откуда ты…

— Твоя дочка разболтала. Домитиль.

Домитиль в ответ пожала плечами и продолжала жевать.

— Эти знакомства мне нужны, чтобы понять, кто я, я хочу, чтобы меня любили такой, какая я есть, какая я на самом деле… Не знаю… Ничего я не знаю!..

Мадам Манжен-Дюпюи наблюдала, как путается и мешается в отчаянии дочь, с холодной усмешкой. Душа у нее была черствая, она ставила превыше всего долг, а к дочери и внукам проявляла расчетливую благожелательность, за которую тем полагалось платить безоговорочной преданностью.

— Жизнь, дочка, — не одни только, как ты выражаешься, знакомства. Жизнь — это долгий путь: долг, честность, добродетель. Мне кажется, об этих идеалах ты давно позабыла.

— С вами я жить не буду! — упрямо повторила Изабелла, стараясь на встречаться с матерью взглядом.

— Я тоже не буду! — заявила Домитиль. — Мне и так здесь тошно, не хватало еще с вами!

— Выбирать вам не придется! — С этими словами бабка решительно хлопнула обеими ладонями по столу: разговор был окончен.

Гаэтана одолевала тоска. Кончится это когда-нибудь? Наступит же этому предел…

На следующий день после разговора с Зоэ Жозефина позвонила Гарибальди.

Со временем она приучилась уважать его — черноволосого, с гладко зачесанными волосами, с густыми бровями «зонтиком», которые то сходились, то расходились, с гуттаперчевой подвижной физиономией. Он вел расследование по делу о гибели мадемуазель де Бассоньер, потом — Ирис и всякий раз действовал сноровисто и с безупречным тактом. Когда Жозефина ходила разговаривать с ним на работу, в дом № 36 на набережной Орфевр, ей казалось, он слушает не только ушами, а и глазами, и всей душой. Да, он снял свой полицейский значок, положил на стол, и разговор завязался напрямую между ее душой и его: они говорили не столько словами, сколько паузами, колебаниями, предательской дрожью в голосе. Они распознали друг в друге что-то родное. Так иногда бывает: говоришь с незнакомым человеком — а сразу поверх слов, душой.

Они не виделись со времени смерти Ирис. Но Жозефина была уверена, что ему можно позвонить и попросить об одолжении.

Она узнала его по голосу, едва он снял трубку.

Спросила, не беспокоит ли. Гарибальди ответил, что у него как раз небольшая передышка между двумя делами. Они обменялись парой ничего не значащих фраз, и он спросил, чем может быть полезен. Уж не вышла ли она опять на след какого-нибудь страшного маньяка? Жозефина улыбнулась: нет, на сей раз дело совсем другое. Спокойная и даже романтическая история.

— Ван ден Брока вам бояться нечего, — заверил Гарибальди, — до открытия слушаний он из кутузки не выйдет, будьте покойны. А после слушаний, по всей вероятности, останется там надолго.

— Странно, я о нем даже не вспоминаю.

— А про Луку Джамбелли что-нибудь слышали?

Нет, Жозефина о нем ничего не слышала. Точнее, последнее, что она знала, — Лука попросился в специализированную клинику для пациентов с психическими расстройствами.

— Там он и пребывает, — отозвался Гарибальди. — Я навел справки. Мне ваша безопасность небезразлична, мадам Кортес. Мне было очень приятно с вами работать.

— Мне тоже. — Жозефина почувствовала, как у нее зарделись уши.

— Вы нам очень помогли. У вас всегда были очень меткие и дельные замечания.

— Будет вам. Это все вы…

— Нет-нет, у вас действительно редкая наблюдательность. Из вас вышел бы прекрасный следователь… Так чем могу вам помочь?

Жозефина рассказала про черную тетрадку и прибавила, что ее мучает вопрос: кто это писал?

— Про себя я называю его Юношей. Он очень милый. И Кэри Грант в его рассказе мне тоже нравится. Я раньше ничего о нем не знала, а оказывается, у него ужасно интересная биография!

Она призналась, что хочет написать об этом роман: червь и звезда[54]. Пока еще не знает, с чего начать, но в любом случае хорошо бы установить, кто этот Юноша на самом деле, а может, и познакомиться с ним.

— Только сейчас он, надо полагать, уже не юноша, — заметил Гарибальди.

— Конечно. И это сужает круг подозреваемых. Собственно, это Зоэ меня навела на мысль обратиться к вам…

— Что вы знаете об этом человеке?

— Сколько ему лет, где он родился, кто по профессии его отец. Я думаю, он либо живет в нашем доме, либо часто здесь бывает. Я могу назвать вам несколько имен из тех, кто, мне кажется, подходит. Я подумала, точнее, Зоэ подсказала, что вы можете помочь… Не знаю, насколько это реально…

— Надо будет спросить кое-кого из внутренней разведки, — задумчиво проговорил Гарибальди.

— Из спецслужб?

— Да.

— А это законно?

Гарибальди на минуту запнулся, но тут же исправился:

— Говорить о законности или незаконности здесь не совсем уместно. Скажем, речь идет об оказании взаимных услуг.

— В каком смысле?

Гарибальди выдержал долгую паузу.

— Не хотите — не говорите.

— Минутку…

На другом конце провода послышалось, как распахнулась дверь, кто-то что-то громко сказал, Гарибальди ответил. Жозефина ходила взад-вперед по комнате. Дю Геклен принес в зубах поводок и красноречиво положил у ее ног. Она в ответ с улыбкой покачала головой и указала ему на телефон. Положила поводок обратно на галошницу. Дю Геклен скорчил недовольную мину, шумно выдохнул и улегся у входной двери, пристроив морду на передние лапы. Он не спускал глаз с хозяйки, и в его взгляде читался упрек.

— Дуг, старина, ну правда, не до того сейчас! — шепнула ему Жозефина.

— Мадам Кортес!

— Да-да!

— Простите, меня отвлекли. Так вот. Предположим, я как-то оказал одному сослуживцу из внутренней разведки некоторую услугу. Ну, к примеру, дело шло о наркоторговле, и при обыске в квартире одного из дилеров сослуживец взял со стола пачку купюр и положил в карман…

— Так, — кивнула Жозефина.

— Предположим, я это видел, но был готов забыть об этом эпизоде, если сослуживец вернет деньги на место. Он так и сделал и был мне весьма признателен. Возможно такое?

— Бывает, да.

— Но, разумеется, это все сугубо в порядке предположения.

Жозефина поспешно извинилась.

— Ничего страшного. В полиции, знаете, зарплаты не ахти. А сколько подворачивается случаев прихватить — где наркоты, где наличности… Наркоту, понятно, можно перепродать, ну а деньги… У кого в жизни трудная полоса, у кого развод, кому кредит за квартиру выплачивать… В общем, всегда найдется повод скрасить тяжелые будни.

— А вам уже приходилось?

— Что? Хапнуть наркотиков или денег? Нет, никогда.

— Нет, я имела в виду… Засечь сослуживца…

— Это мое дело, мадам Кортес. В общем, я это как-нибудь устрою. Постараюсь разыскать вашего Зорро.

— Ой, спасибо! Тогда я могла бы пойти с ним поговорить…

— Если он согласится с вами разговаривать. По мне, так зашвырнуть дневник в мусор значит, что человек хочет отделаться от прошлого раз и навсегда.

— Ну я хоть попробую.

— Вам упрямства не занимать, мадам Кортес.

Жозефина улыбнулась.

— На вас посмотришь — робкая, тихая, в себе неуверенная… А глубже копнешь — вы и упорная, и дюжая.

— Не преувеличивайте.

— Нет, правда. У вас такая особая храбрость, какая бывает у тихонь. Ладно, давайте теперь ваши имена и явки, посмотрим, что удастся нарыть.

Жозефина подумала и назвала несколько человек:

— Мсье Дюма… Он из корпуса Б, тот же адрес, что у меня. Хотя насчет этого я, честно говоря, не уверена…

— Погодите, возьму листок, запишу.

В трубке снова раздался чей-то голос: у Гарибальди что-то спрашивали, он отвечал. Жозефина выждала, пока голоса умолкнут, и продолжала:

— Потом мсье Буассон…

— Газировка[55]?

— Нет, волшебные пузырьки — это не про него. Вряд ли это он…

— С потухшими вулканами никогда ничего нельзя сказать наверняка! — заявил Гарибальди.

— Он живет в моем доме, но в корпусе А. Но я себе слабо представляю, чтобы у него в жизни была такая любовная история, как у Юноши. Этот заперт на кучу засовов. У него, наверное, на одно только слово «воображение» аллергия.

— Еще кто?

— Леже. Ив Леже. Новый жилец в квартире Лефлок-Пиньелей. Живет со своим другом, тот помоложе. Одевается в разноцветные жилеты, вечно таскает под мышкой большую папку, как художник. Этот хоть выглядит как живой человек.

— Это уже ближе.

— Мне тоже так кажется. Но все-таки… Если он гомосексуалист, это еще ничего не значит.

— Согласен.

— Еще мсье Сандоз. Помните, тот, что помогал нам привести в порядок комнату Ифигении, нашей консьержки? Не знаю, где он живет, но Ифигения говорит, он убавляет себе лет…

— Не он один.

— В общем, насчет этого у меня большие сомнения.

— Разберемся.

— Ну и последний, Пинарелли. Тоже живет в моем доме. Тоже не похож…

Гарибальди бессердечно расхохотался:

— Да вы, смотрю, сами ни в кого из них не верите!

— В том-то и дело. Никто из них, по сути, не подходит.

— Так, может, это вообще кто-нибудь другой? Кто-то нарочно выбросил свой дневник в ваш мусорный бак, а не у себя в доме, чтобы до него как раз никто не добрался? Я бы, наверное, так и сделал, если бы хотел что-нибудь уничтожить и замести следы.

— Ой, только этого мне не хватало!

— Не хочется вас огорчать, но это вполне вероятно.

— Наверное, вы правы… Но с другой стороны, какая была вероятность, что кто-то вообще найдет эту тетрадку? Если бы Зоэ не потеряла свою и не ревела из-за этого весь вечер, я бы тоже не полезла рыться в мусорном баке! Можно подумать, я каждый вечер этим развлекаюсь!

— Резонно.

— Много в Париже людей, которые шарят по мусорным бакам, ищут дочкины тетрадки?

— В Париже, знаете ли, хватает людей, которые шарят по мусорным бакам, — с укоризной произнес Гарибальди.

— Знаю, знаю, — сокрушенно ответила Жозефина, — но все-таки тетрадка — это несъедобно.

— А что вы собираетесь делать, если я вам найду этого человека? Объясните.

— Я хочу просто познакомиться, поговорить, спросить, что сталось с этой его мечтой. Понимаете, я читаю и боюсь за него. Боюсь, что он в жизни исстрадается. И мне важно знать, нашел он свое место за туманом или нет…

Она пересказала Гарибальди историю про небоскреб. И даже чуть не спросила: «А вы нашли свое место за туманом?»

— Вся эта история с Кэри Грантом — это его светлая мечта. Вы даже не представляете, сколько надежды заронила в нем эта встреча! Мне нужно побольше подробностей для романа. А самая лучшая, самая богатая жила по этой части — сама жизнь.

— А я вам так и сказал, когда мы только познакомились, помните? Я вам тогда сказал: действительность бывает похлеще выдумки… Вот я только что закончил одно следствие. Молодую девушку заколол в супермаркете какой-то тип, про которого она отродясь не слышала. Ножом. На глазах у кассирши. Когда этого мерзавца задержали, знаете, что он сказал? «Она была слишком красивая, куда ей еще жить?» Как написали бы вы такое в детективе?

— Нет, это совершенно немыслимо, — покачала головой Жозефина.

— Вот видите! Как будто это основание для убийства!

— Но тут-то не преступление, а наоборот… Это история красивого знакомства. А я думаю, что именно от знакомства к знакомству человек взрослеет.

— Если понимает, что ему приносит то или иное знакомство, если готов впустить его в свою жизнь. А то ведь многие пропускают кучу таких знакомств, просто потому что боятся: вдруг жизнь пойдет в другую сторону и их унесет куда-нибудь черт-те куда… — Гарибальди помолчал и спросил: — А чем вам так запала в душу эта история?

— Она придает мне храбрости, порыв какой-то.

— Узнали себя?

— Да, только мне-то в жизни не попадались кэри гранты и иже с ними… Никого, кто бы придал мне уверенности. Скорее наоборот.

— Кстати, я тут наконец собрался прочитать ваш роман.

— «Такую смиренную королеву»?

— Угу. Очень, доложу я вам, неплохо завернуто. Заметьте, для сорокалетнего мента, который в жизни не читал ничего, кроме чернушного Джеймса Эллроя! Я буквально шел по улице, и как будто со мной рядом шла Флорина и все остальные. Так что вы думаете — я напоролся на фонарный столб, проехал свою остановку на метро, опоздал на работу, чуть не забыл, где живу. Вы мне подарили несколько часов счастья. Я даже не думал, что так бывает.

— Ох ты! — прошептала Жозефина, как зачарованная. — Это не вы, часом, скупили весь тираж?

В ответ Гарибальди добродушно рассмеялся.

— Вы мне устроили парочку бессонных ночей. У вас настоящий талант, мадам Кортес.

— Ох, не уверена… Знали бы вы, как мне бывает страшно!.. Я и хочу опять начать что-то писать, и не знаю, как за это взяться. Будто я беременна сюжетом. Он растет внутри, толкается. Я едва ли не забываю обо всех вокруг из-за этого!

— Вот уж это на вас совсем не похоже!

— Не говорите! Я всех просто разгоняю!

— Это начало самостоятельной жизни.

— Шут его знает. Надеюсь только, из этого что-нибудь да выйдет.

— Я помогу чем смогу. Обещаю.

— Спасибо! — прошептала Жозефина. — Можно, я вам еще кое-что скажу?

— Да?

— Когда Ирис… Когда ее не стало… У меня было такое чувство, будто у меня отхватили ногу и я больше никогда не смогу ходить. Я была как парализованная, глухонемая… А теперь, с тех пор как я нашла этот дневник…

Гарибальди молчал. Он терпеливо ждал, пока она подберет нужные слова — может быть, впервые и для самой себя.

— Как будто у меня выросла вторая нога и я снова могу ходить. Вот почему это так важно!

— Понимаю. Я с удовольствием вам помогу, правда. Сделаю все, что смогу.

— А вы как? Вы счастливы в жизни?

Более дурацкого вопроса нельзя задать едва знакомому человеку! Но как еще она могла выразить ему свою благодарность за то, что он ее выслушал и понял, просто за то, что он есть? «Ведь это я первый раз говорю об Ирис. И как будто тоска немного отступает, отпускает хватку, и становится полегче дышать». Но Жозефина боялась слишком сгущать краски, чтобы не впасть в театральщину.

— Вы куда-то запропастились с тех пор… — вместо ответа сказал Гарибальди. — Я не раз думал, как вы там, что…

— Давайте не будет об этом.

Он откашлялся и снова заговорил голосом следователя:

— Ну что ж, мадам Кортес, давайте резюмируем. Итак, нашему подопечному в 1962 году было семнадцать лет. Он родился в Мон-де-Марсане, отец — выпускник Политехнической школы и директор компании «Французские угольные шахты». Ныне проживает по одному с вами адресу.

Жозефина подтвердила: все так.

— Теперь, с вашего позволения, я с вами попрощаюсь. Как только что-нибудь появится — позвоню.

Он снова помолчал. Она тоже не говорила ни слова. Гарибальди прибавил:

— Мне нравится с вами говорить. Как будто касаешься чего-то… существенного.

Жозефина повесила трубку. Ее грело это чувство дружеской близости.

Говорить с Гарибальди было все равно что испытывать творческий взлет. Она не влюблена в него, нет, но когда вот так доверительно поговоришь, чувствуешь, словно взмываешь ввысь, расправляешь крылья. Нет, когда влюбляешься, все совсем не так: наоборот, вечно не знаешь, что сказать, как держаться, вся скукоживаешься и чувствуешь себя как пустой мешок, который то и дело оседает наземь.

Жозефина позвонила Ширли. Ей хотелось рассказать подруге про родство душ.

— А иногда как бы и чувств, — прибавила она.

— А иногда и тел, — подхватила Ширли. — Перепихнуться со вкусом — милое дело, никакого родства душ не надо!

— А вот когда все разом, и душа, и чувства, и тело, тогда это и есть настоящая любовь. Только это редко бывает.

— А с Филиппом у тебя так?

— Именно так!

— Везет. А я вот, похоже, дальше тела с мужиками не иду. В смысле, я только этот язык и понимаю. Наверное, у меня нет ни чувств, ни души.

— Ты просто боишься раскрыться. В тебе что-то заклинивает, и ты не отдаешься до конца. То есть ты думаешь, что когда отдаешься телом, вроде с тебя взятки гладки и больше никакого риска. В каком-то смысле это так и есть. Только при этом про душу-то ты и забываешь.

— Хорош тут уже фрейдизм разводить, — буркнула в ответ Ширли.

— Ты как-то криво себе представляешь и мужчин, и любовь. А я тоже хороша, сижу и жду всю жизнь принца на белом коне.

— С меня достаточно коня. Хочешь — бери себе принца.

— А ты не веришь в принцев?

— Я верю в нахалов, — хмыкнула Ширли.

— Принц — это еще не значит идеал во плоти, — не отступала Жозефина. — Это не обязательно сопли в сахаре. Это просто значит: идеальное совпадение.

— Черта с два, старушка. Мне от мужиков надо только тело. Все остальное — чувства, душа и тому подобное, — на это у меня есть сын, подруги, кантаты Баха, книги, деревья в парке, красивый закат, хороший чай, огонь в камине…

— Какие же мы с тобой разные!

— И слава богу! Не хватало мне еще вляпаться в какую-нибудь бесконечную историю, как ты.

— Ты говоришь прямо как Гортензия.

— Мы с Гортензией живем в настоящем мире. А ты живешь в своих фантазиях. Это только в мечтах прекрасный принц заключает тебя в объятия и уносит в поднебесье. А в обычной жизни он, как правило, женат, но божится, что к жене уже полгода не подходит и спит на диване в гостиной… Только почему-то все время отменяет свидания в последний момент!

Сегодня вечером — макаронная вечеринка.

Гортензия люто ненавидела макароны, и ее злило, что мероприятие не по делу называется вечеринкой. Ровно ничего веселого в нем не было. Больше смахивало на экзамен.

Раз в месяц они устраивали общий ужин и обсуждали всякие квартирные дела: расходы, коммунальные услуги, счета за электричество и отопление, уборку террасы, и что в помещении не курить, и что ключи где попало не бросать, и что почту надо доставать из ящика регулярно, и что мусор положено сортировать по контейнерам, и т. д. и т. п. Повесткой дня ведал Питер. Сдвинув на кончик носа очочки в круглой оправе, он следил, чтобы разговор не уклонялся в сторону и все по очереди высказывались, у кого что наболело. Или слушали, понурившись, и обещали исправиться.

Для Питера это был звездный час. Он вел общую бухгалтерию, общался с хозяином квартиры, составлял список претензий и обязанностей. Маленький, осанистый, честолюбивый, в такие минуты он был вылитый Наполеон. Кивал головой в треуголке, похлопывал себя по животу, в районе печенки. Кому-то грозил. Кого-то пробирал, тыча пальцем. Гортензия сидела, прикусив губу, чтобы не улыбнуться: они все до смешного боялись Питера!

Руперт готовил раскляклые макароны со сметаной и тертым сыром — они ей в рот не лезли. Том отпускал сальные шуточки — это тоже действовало на нервы. И конечно, Питеровы указы. Он изрекал их, почти не разжимая тонких губ. Доставалось всем.

«Гортензия, — вопрошал он, — как у тебя с council tax[56]? Насколько я помню, ты этот сбор не платишь, но ты взяла в институте справку, что он с тебя не взимается? Да или нет? А за телевизор ты свою часть в этом месяце внесла?» — «Да я никогда не смотрю телевизор, — возмущалась Гортензия, — это вы все время рассиживаетесь тут со своим футболом…» — «Гортензия!» — угрожающе вздымался палец. Она кивала: «Ладно-ладно, заплачу…»

«Бу-бу-бу, отопление… Бу-бу-бу, уборщица… Бу-бу-бу, кому платить за то, кому за се… По-вашему, у меня денег куры не клюют? Я, между прочим, единственная в этом доме студентка, очень ограниченная в средствах, я полностью завишу от матери… и кто бы знал, как меня это раздражает!»

Том вытягивал на журнальный столик ноги в дырявых носках. Носки не благоухали. Гортензия морщила нос и поддавала по ним каблуком. Руперт поедал чипсы с перцем и сыпал крошки на ковер. Так и до тараканов недалеко! А у Жана Прыщавого на подбородке красовался новый фурункул — здоровенный красный гнойник. Вчера вечером его, кажется, еще не было. Пополнение в коллекцию. «До чего же все-таки отвратный мальчишка! К тому же в последнее время он как-то подозрительно игриво на меня поглядывает, будто чему-то про себя радуется… Что он себе возомнил? Думает, я забуду, какой он урод, пообвыкну и стану с ним общаться как с нормальным человеком? Мечтать не вредно, дорогой мой, только не увлекайся! Уж не следить ли он за мной, часом, вздумал?.. Ходит по пятам, как приклеенный. Не иначе запал на меня. И то небось надоело ублажать себя каждый вечер под одеялом, в гордом одиночестве. Господи, а усишки эти его, кошмар какой!..»

Питер продолжал вещать: «Надо держать вещи в порядке, не разбрасывать барахло по всему дому». Неужели опять припомнит историю с тампоном?.. Нет, слава богу, на этот раз он имел в виду пустые стаканы, немытые тарелки, пакеты из-под хлеба, мобильники. На днях он, видите ли, самолично обнаружил чей-то мобильник в мусорном ведре. «Эх, если бы он звонил, мой телефон!.. С тем же успехом можно сунуть его в горшок с землей и ждать, что прорастет». С ума сойти! Такой грандиозный вечер — и ни одного конкретного предложения, никто не перезвонил. Все эти комплименты — просто треп, художественный свист. Ну, стоят у нее на столе визитки в банке из-под варенья… Она подолгу тупо на них смотрела. Так какая разница, где валяется ее телефон?

И Гэри не звонит!

Ни слуху ни духу. Ни звонка, ни сообщения. Два месяца — глухое молчание.

Вот так ложишься, опьянев, чувствуя во всем теле легкость, ощущаешь тяжесть мужского тела, вздыхаешь — раз в жизни! — сознаешься, что тебе нравится эта тяжесть, начинаешь дышать еще чаще, глубже, отдаешься, отпускаешь тормоза…

А он исчезает!

Наверное, ждет, что она позвонит первой, будет за ним бегать!

«Не дождешься, голубчик! Не на такую напал! Звонить ему, умолять, чтобы вернулся? Вот дура! Подумать только, ведь я из-за него чуть не упустила Николаса! Вот уж вестимо, от любви глупеют». Ей было показалось, что она ступила на берег этой пресловутой земли, которую наивные дурочки именуют любовью. Она едва не призналась ему в любви: была на волосок от позора! В его объятиях ей дышалось так глубоко, что это смехотворное признание чуть было не сорвалось с губ само собой. Больше от нее таких слов никто не услышит! Она не желает слышать в собственном голосе покорность, надломленность, с какой шепчут эти слова. Она не станет звонить ни ему, ни его матери. Еще не хватало подъезжать к маменьке, чтобы разузнать про сыночка! Из всей виндзорской компании с этой парочкой, матерью и сыном, она не желает иметь ничего общего. Хватит с нее дурацких бабушкиных шляпок по телевизору, похождений наследных принцев, их ранних лысин и невест-лохушек, — шут с ними. Нос этими двумя — все. Ну и семейка! Какие все-таки заносчивые хамы эти монархи! Французы правильно сделали, что порубили им головы. А то возомнят о себе невесть что, потому что у них, видите ли, под мышкой скипетр, а вокруг шеи намотана горностаевая горжетка!..

Гортензия вернулась к обычной жизни, как у всех. Метро, работа, дом. Она ходила в институт, опаздывала, занималась, ела несъедобные макароны с сыром, безропотно сносила запах нестираных носков. Азарт и энергия ее покинули. Ей все надоело. Было тошно жить.

Все мечты пошли прахом.

Это хуже всего, когда рассыпается мечта: пшик — как воздух из проколотой шины. Этот пшик потом еще долго отдается в памяти.

Вот так и она профукала свои мечты и надежды. Образ, который она придумала для витрин «Харродса», — элегантная, смелая в своей самобытности женщина, ни на кого не похожая, порой эксцентричная, но всегда безукоризненная и знающая, что любой мужчина в ее власти, — это красивая мечта.

Наверное, не всем она пришлась по душе.

И Гортензия твердила, сжимая кулаки, стиснув зубы: «Я все равно, все равно стану дизайнером, мне еще учиться и учиться. Это моя первая неудача, и далеко не последняя. На ошибках учатся. Кто, собственно, выдумал эту чушь?.. Не важно. Надо учиться дальше. Например, разобраться во всех премудростях тканей. Найти, к кому из фабрикантов устроиться на работу… И когда в моду войдет, например, бархат, у меня будет наготове полторы сотни вариантов и предложений — и их непременно заметят! Меня пригласят работать в крупный модельный дом. Сейчас главное — сосредоточиться, рано или поздно мой час придет».

Подруга Гортензии — точнее, ей раньше казалось, что они подруги, — хотела было ее урезонить. «Ну правда, Гортензия, разве в жизни так бывает, в один вечер раз — и прославилась?» — «А почему нет?! — яростно возразила та. — Где сказано, что так не бывает?» — «Потерпи, — увещевала ее Лаура, — не у тебя одной амбиции!» И прибавила с едва приметной ноткой снисходительности: «Хорошая мысль поизучать ткани, у меня есть одна знакомая, как раз занимается техникой плавного перехода — от кожи к фетру, от фетра к муслину. Она работает над молодежной коллекцией у Гальяно. Хочешь, познакомлю?»

Это еще куда ни шло. Гортензии не нравилось, каким тоном разговаривает с ней Лаура, но говорила она хотя бы сочувственно. Гортензия уже собиралась ее поблагодарить, как вдруг та, змея, выбросила струю яда, умело разбавленного патокой:

— Слыхала, в Нью-Йорке теперь новая законодательница мод — девчонке тринадцать лет?

— Не слышала. С чего бы?

— Да о ней же говорят! Совершенно невероятная история!

Она выдержала театральную паузу. Покрутила в пальцах, унизанных кольцами, прядь волос. Пробежалась пальцами по столу, словно играла «Лунную сонату».

— Ее зовут Тави…

Гамма, еще гамма. Соль-до-ми-соль-до-ми-соль-до-ми…

— И она ведет блог, по которому весь модный мир прямо сходит с ума. Четыре миллиона посетителей. Все только о ней и талдычат. Хочешь, дам тебе ссылку?

Ля-до-ми-ля-до-ми…

— Да ну ее…

— И она со всеми модельерами запанибрата. И тебе Марк Джейкобс, и Александр Ванг, и Йоджи Ямамото. В ее коллекции последняя футболка и та уходит за бешеные деньги. Она только что подписала первый контракт с кем-то из шишек. Представляешь?

— Ну и что? — ответила Гортензия с тем же деланым равнодушием. Ее снедала зависть.

— Совсем девчонка, что и говорить.

И снова пауза. Ля-ре-фа-ре-фа.

— Конечно, — продолжала Лаура, — она куда моложе тебя! Может, потому-то из-за нее столько шуму. По таланту ей до тебя далеко, но возраст…

— Еще бы! — рявкнула Гортензия. — А я, значит, старая пошлятина, да? И поэтому мне никто не звонит?

— Ой… Да я не к тому…

— Не к тому, не к тому, как будто ты не на это намекаешь! Лицемерка! Мало того что ты гадюка, так у тебя и гадости в открытую говорить кишка тонка!

— Да что ты так взъерепенилась? Я к тебе с пониманием, помочь хотела…

Но Гортензия уже закусила удила.

— А Сури Круз?! — вопила она. — Дочка этого чокнутого сайентолога от этой, черт ее знает кого? Что ж ты про нее забыла? Ей три года, и она уже модель! Уже носит шпильки, а вокруг трещат вспышки! Она тоже того и гляди затмит всех главных модниц! Так что твоя тринадцатилетка, считай, уже на пенсии! Знаешь, кто ты, Лаура? Ты пассивно-агрессивный типаж! Меня тошнит от таких, как ты!

— Какой-какой типаж?.. — оторопела «гадюка».

— Пассивно-агрессивный! Самый мерзкий! Сначала обвозят тебя в меду, а потом цап!

— Но я…

— А с гадюками я знаешь что делаю? Давлю! Размазываю! Вырываю у них зубы по одному, выдавливаю глаза!..

Вся ярость, досада, обида, что накопились у Гортензии за два месяца, словно взметнулись в огромный вал желчи и неудержимо выплескивались наружу. Теперь уже она брызгала ядом. Ярость на себя, что вообразила, будто уже достигла вершины и осталось только водрузить свой флаг. Досада, что телефон молчит, обида, что Гэри забыл о ней и думать. Ей было нестерпимо, что та прекрасная ночь любви была для него просто средством со вкусом ей отомстить. «Вот мы с тобой и квиты, дорогая моя Гортензия», — небось думает он. Пыжится там за роялем, во фраке.

Гортензия вычеркнула Лауру из своего и без того скудного списка подруг. Ее немного утешила мысль, что той придется попотеть над справочниками, чтобы понять, что такое «пассивно-агрессивный типаж». «Вот и славно. Читай, просвещайся, дорогуша. Век живи — век учись. А попадешься мне на пути — проваливай!»

К счастью, был еще Николас. На месте, как всегда. Длинный и тощий, как жердь, и любовник так себе, но верный, изобретательный, щедрый и трудолюбивый. Увы, все эти прекрасные качества не искупали его жердеобразного вида.

Он всячески старался отвлечь ее от мыслей о неудаче, то и дело куда-то приглашал. Когда она заходила к нему в кабинет, всякий раз восхищенно присвистывал. Отмечал, какая прекрасная находка — длинный мужской пиджак, перетянутый в талии ремнем, вместо пальто, поверх облегающего джинсового платья. Отличная идея, говорил он.

— Только не моя, — мрачно отзывалась Гортензия. — Передрала из журнала. Своих идей у меня больше нет. Все кончено.

— Ерунда! — жизнерадостно возражал Николас. — Появятся у тебя еще идеи. Вот увидишь!

Он и сам соглашался, что тут что-то не то. Unbelievable![57] Дикость какая-то, повторял он, качая головой. И возмущался, что есть такие люди: посулят тебе золотые горы, а потом ищи-свищи.

Он завязывался в узел, чтобы угодить Гортензии. Она хочет изучать ткани? Он подыщет ей стажировку. Она решила заняться спортом, чтобы меньше нервничать? Он записал ее в свой спортклуб с великолепным бассейном, не преминув ввернуть: это очень престижное заведение, туда с улицы не берут, не иначе как ты произвела впечатление.

Не иначе как ты им чем-нибудь пригрозил, переводила про себя Гортензия. Ее трогало, что он так лезет вон из кожи, чтобы вызвать у нее хотя бы бледное подобие улыбки.

Он пригласил ее в ночной клуб, где гуляет весь цвет Лондона, — Whisky Mist. В меню значился коктейль Ibiza Mist за двенадцать тысяч фунтов стерлингов.

— Пятнадцать тысяч евро за коктейль?! — изумилась Гортензия.

— Это не просто коктейль, это целый образ.

— Какой образ?

— Если ты заказываешь Ibiza Mist… — Николас забарабанил воображаемыми палочками. — Это значит, что на улице тебя ждет «бентли», ты едешь в аэропорт, летишь до Ибицы, там пересаживаешься на вертолет и отбываешь на собственный остров, где у тебя свой шеф-повар, бассейн и прочие коктейли. Скромненько и со вкусом.

— И много ты еще знаешь таких образов?

— Двадцать пять тысяч фунтов, и пожалуйста: лети себе в Майами, у Хью Хефнера там парочка частных вилл. С шампанским, бассейном, джакузи… Девочки с кроличьими хвостиками и прекрасные эфебы. Сказка!

Но Гортензия смотрела на него с отсутствующим видом.

— Ну пожалуйста, Гортензия, улыбнись, не могу видеть, когда ты такая квелая!

Она натужно улыбалась, и эта жалкая улыбка больше походила на беспомощную гримасу.

Николас схватил ее за руку и потащил в ВИП-зал со словами: «Вот увидишь, дивная картина! Таких психов еще поискать — форменная карикатура! Смотри!»

Гортензия изогнула бровь. На столе — дорожки кокаина. Парочки целуются взасос. Гологрудые девицы. В потолок стреляют пробки из-под шампанского. Визг, вопли, деланый восторг, деланое возбуждение. Расхристанные девчонки, шумно гогочущие, худые, как скелеты, размалеванные словно шпателем — и то неумелой рукой.

Она вдруг почувствовала себя обмякшей, отяжелевшей, как жирная свинья.

— Ну как? — с торжествующим видом обернулся к ней Николас. — Скажи, чем не Феллини?

— Мне от этого еще паршивее.

— Погоди, пойду захвачу нам по стаканчику Тебе чего?

— Апельсиновый сок.

— Ты что! Здесь такого, поди, и не водится.

— Тогда просто воды.

— Коктейли на халяву!.. Сейчас хряпнем и укомплектуем тебя новыми смелыми проектами. Верь мне. Из меня идеи так и прут.

Гортензия вяло поблагодарила и подумала: «Ну что бы мне в него влюбиться? Чего у меня Гэри из головы не идет?»

Она смотрела Николасу в спину: он раскланивался направо и налево, кому-то на ходу бросал: «Of course! I call you!» Он со всеми на дружеской ноге. «А вот я тут никого не знаю. Я Гортензия Неизвестно Кто. Два года живу в Лондоне и все так же прозябаю в безвестности».

К ней подошел какой-то молодой человек и, потягивая через длинную соломинку что-то ярко-голубое, спросил:

— Ты, случайно, не знакомая Гэри Уорда?

— Кого-кого?

— По-моему, я тебя как-то видел с Гэри Уордом, нет?

— Если ты так пытаешься знакомиться, осади назад. Какой еще Гэри Уорд? Первый раз слышу.

— Да? Странно, мне казалось… Он ведь, знаешь…

Но Гортензия отвернулась и принялась искать глазами Николаса. Тот уже пробирался обратно с двумя яркими коктейлями в руках. Он мотнул головой в уголок, где можно присесть. Гортензия уткнулась головой ему в плечо.

— Скажи мне как есть, мне терять нечего… Я очень толстая?..

Словом, сегодня ей только не хватало набиваться макаронами по пятьсот тысяч калорий на ложку.

— Ты почему не ешь, Гортензия? Невкусно? — с тревогой спросил Руперт, накручивая на вилку целый шмат.

— Просто не хочу.

— Через не хочу, — наставительно вмешался Питер. — Руперт, между прочим, старался, готовил, а ты привередничаешь. Нехорошо, Гортензия, нехорошо! Не будь такой эгоисткой! Ты не одна на свете!

— Чем это, интересно, я помогу банановым республикам, если стану давиться вашими макаронами?

— Это не просто макароны. Руперт в них, можно сказать, душу вложил…

— Да провались ты! — закричала Гортензия, отпихнула тарелку и опрокинула стакан с дешевым красным вином. — Хватит уже вешать на меня всех собак, ты, аятолла!

И с воплем: «Всех, всех вас ненавижу!» — кинулась в свою комнату.

— Что это с ней? — Том снова вытянул ноги в дырявых носках на журнальный столик. — Проблемы?

Питер подложил себе в тарелку тертого сыра и сурово пояснил:

— Она думала, после шоу в «Харродсе» на нее посыплются приглашения на работу, а вышло — фигушки. И наша принцесса разобиделась на весь белый свет! Ничего, ей полезно. Пускай поучится жизни.

Жан Прыщавый хитро ухмыльнулся и заявил, что макароны удались на славу. Там, случайно, добавки не осталось?..

Ширли вконец запуталась.

Собственная жизнь словно не давалась ей в руки: она беспомощно смотрела на нее и не понимала, то ли это полный раздрай, то ли новые горизонты. Все, что с ней происходило, происходило как-то само по себе: налетало, как порыв ветра. И выметало все подряд.

Жизнь сметала все ее счастье. А ведь сколько лет она это счастье терпеливо, по кирпичику выстраивала! Взамен ей предлагалось какое-то другое счастье: мужчина, с которым непонятно было как обращаться.

Еще каких-то полгода назад она твердо стояла на ногах, руки в боки и была всем довольна. Даже задавалась. У нее был сын — красивый парень, уравновешенный, порядочный, умный, с юмором, любящий, ее самый любимый, самый близкий человек. Было тело, с которым можно окунуться в ледяной пруд в Хэмпстеде и не схлопотать при этом ни кашля, ни чиха. Была своя организация, на которую она не жалела ни времени, ни денег. Деньги были от матери, и Ширли еще долго не желала их брать… Наконец, были любовники. На случай если приспичит повытравлять из души всякие страхи и слабости — пережиток прошлого, в котором ей не хотелось копаться. Она просто принимала его как данность. «Ну, вот я такая, и что? Кто без слабостей, кто без страхов?.. Пусть первый бросит в меня камень».

Сколько времени она ваяла, лепила это счастье своими руками, укрепляла его, надстраивала, прибавляла где лепнинки, где фриз, где крепкую балку… А паскуда-жизнь взяла и наддала по этому милому, любимому дому со всей дури.

Будто счастье надолго — это ей заказано. Это, мол, просто перегон, передышка перед новой бедой.

Началось все с вопросов Гэри про отца. Они сидели на кухне, у посудомоечной машины. В тот вечер Ширли в первый раз почувствовала, как Жизнь подошла к ней тихонько, положила руку на плечо и промолвила: «Готовься, голубушка, морально, скоро хлебнешь». Но Ширли тогда привычно, как опытный боксер, вобрала голову в плечи и снесла удар не моргнув. Она сумела сжиться с этой мыслью, даже как-то обтесать ее, облагородить: обломала все шипы, из колючего стебля сделала изящную, долгоногую, душистую розу. Не без труда, конечно. Потрудиться ей пришлось над собой: научиться расслабляться, проявлять понимание, улыбаться… расслабляться, проявлять понимание, улыбаться…

И все по новой.

Потом эта его поездка в Шотландию. Ей страшно не понравилось, что Гэри не удосужился сказать ей об этом прямо, а оставил сообщение на автоответчике. Значит, нарочно позвонил, когда знал, что мать будет занята и говорить не сможет. Боялся. Уклонялся от встречи, от разговора.

Потом — как он заявился спозаранку домой, швырнул на кровать пакет с круассанами, и этот его возглас: «Только не он!..»

И наконец — как он внезапно сорвался и удрал в Нью-Йорк.

На этот раз он прислал ей письмо по электронной почте. Какая все-таки мерзость эти новые технологии! Как нарочно придуманы для мужиков, чтобы смываться — и при этом как будто все так и надо. Испарился, и не подкопаешься к нему! Чинно-благородно!

Гэри написал очень благородное письмо. Но это-то ей и не понравилось. Ей не нравилось, что сын обращается к ней как мужчина, на равных. «Ширли…» Вот, пожалуйста, уже не «мама», а «Ширли»! Раньше он никогда не называл ее по имени…

«Ширли, — писал он, — я уезжаю в Нью-Йорк. Поживу там, по крайней мере до тех пор, пока не станет ясно, зачислили меня в Джульярдскую школу или нет. Здесь я больше оставаться не хочу. Тут произошло много такого, что мне не нравится…»

Чего «такого»? Знакомство с отцом? То, что он застал у нее в спальне Оливера? Какая-нибудь интрижка? Опять поругался с Гортензией?

«Ее Величеству Бабушке я сказал. Она меня на первых порах финансово поддержит».

Бабушке он, значит, сказал. С ней — посоветовался. Она, стало быть, выразила согласие.

«Мне надо пожить одному. Ты замечательная мать, ты была мне одновременно и матерью, и отцом, ты воспитывала меня мудро, тактично, с юмором, и я всегда буду тебе за это благодарен. Каков я сейчас, таким я стал благодаря тебе. Спасибо. Но сейчас мне нужно уехать, и ты должна меня отпустить. Не волнуйся за меня. Гэри».

Вот так! Пара строчек, и привет!

Да, была еще приписка:

«Когда обустроюсь, сообщу свой почтовый адрес и телефон. Пока пиши по электронной почте, я смотрю письма регулярно. Не беспокойся. Take care…»

И все. На этом пора счастья в ее жизни закончилась.

С сыном она была счастлива, как ни с одним мужчиной на свете.

«А теперь-то что мне делать?» — бормотала Ширли себе под нос, глядя, как снуют по улице машины, как ветер рвет из рук зонтики у прохожих, как они втягиваются в метро, маленькие суетливые муравьи. Порывы ветра с дождем. Порывы жизни.

Не любит жизнь застоя.

И тут на подмостки вышел Оливер.

Вид у него был как у монарха, который старается не зазнаваться. Смех — как у добродушного людоеда. Да, он смеялся рокочущим, в несколько октав, смехом, который покрывал слова. Веселый, радостный рык. Совершенно неотразимый. Его смех было слышно издалека, и невозможно было удержаться от улыбки: вот, думалось не без зависти, бывают же счастливые люди!..

Когда они любили друг друга, в этом было что-то простое, теплое и здоровое. Как печь хлеб. Оливер тискал и мял ее ласково, как булочник тесто, и выпекал нежность, добрые надежды, мир на земле для всех мужчин и женщин, которые любят друг друга…

Поцелуи у него были нежные, осторожные, какие-то прямо почтительные, а у нее внутри все клокотало от требовательного нетерпения: шрам от старой раны, что вот-вот раскроется заново, словно ей только того и надо. Не так, не так… Эти слова, не успев сорваться с губ, растворялись в поцелуях Оливера, в его удивленном, доброжелательном взгляде, в его объятиях. Она топталась на месте, ей хотелось чего-то другого, только она не решалась признаться чего.

Или просто сама не знала.

Она изводилась, раздражалась. Ей хотелось сделать ему больно, вонзить в него острый крюк, — но Оливер только шире раскрывал ей объятия, распахивал ей навстречу всю свою жизнь: заходи, будь как дома!..

Взамен он требовал только одного: ее души. И в этом вся загвоздка. Ширли ни с кем не хотелось делиться своей душой. Уж так она была устроена.

Защищаться, давать в зубы — это она умела. Доверяться — нет. Если она кому что и давала, то взвешивала и выверяла все до последней монетки, как недоверчивая торговка, когда боится, что ее обсчитают. Отпустить кому хоть на грош в кредит? Дудки!

Нет, она, конечно, позволяла Оливеру обнимать ее, увлекать на широкую кровать, даже честно старалась не отставать от него, говорить на его языке. Но рано или поздно, вне себя от злости, вскакивала, мчалась в ванную, долго расчесывала волосы, забиралась под душ — то под обжигающую струю, то под ледяную, свирепо растиралась жесткой мочалкой, стискивала зубы, бросала на него мрачные, свирепые взгляды.

Оливер уходил со словами: «Вечером загляну, пойдем на концерт, будут играть «Прелюдии» Шопена, знаешь, где твой любимый опус № 28…» А потом — ужинать в тот ресторанчик на Примроуз-хилл, который он приметил как-то вечером, когда шел домой с записи. «Будем любоваться с холма на Лондон и пить вино, хорошее, старое французское вино. Ты какое больше любишь — бургундское или бордо? Я так оба!» — и снова раскат смеха.

Перед уходом он зарывался носом ей в шею, в волосы. «Мне нужно напитаться твоим запахом», — пояснял он. Она его отталкивала и, смеясь, чтобы скрыть смущение, выставляла за дверь. А едва затворив, прислонялась к притолоке, закатывала глаза и с облегчением вздыхала: «Слава богу, наконец-то я одна! Что ж это за банный лист!..

Ушел, ушел. Понял, что я его не люблю.

Больше не вернется».

И ей сразу хотелось распахнуть дверь, побежать за ним по лестнице, нагнать.

«Так что же, — удивлялась она вслух сама себе, — что же это получается: люблю я его, что ли? Это и есть любовь? В смысле настоящая любовь? Или мне еще нужно научиться любить? Любить именно его? Может, нужно научиться обходиться без этих стычек, без борьбы, из которой я всегда выхожу без единой царапины, и встретить лицом к лицу другую опасность, не в пример страшнее: опасность любить кого-то телом и душой?.. А как же моя свирепость? Куда ее девать? А вдруг она никуда не денется? Как от нее-то избавиться?»

На улице она стояла, пережидая дождь, прислонясь к витрине книжного магазина «Уотерстоун» на Пиккадилли, и, разглядывая прохожих, думала: «Интересно, а у них как? Они тоже задаются такими же вопросами? Или это только я такая ненормальная, больная извращенка? Почему я такая недоверчивая, закрытая?..»

Она кусала ногти, кулаки, била себя по лбу и все твердила про себя: «Откуда, откуда во мне это?..»

Надо поговорить с Жозефиной. Только честно, без уверток. Надо ей рассказать, как все было. Как когда вовсю светит солнце, уже слышен гром.

Когда Жозефина рассказывала про свое «родство душ» с этим следователем, как его, Гарибальди, Ширли в ответ расхохоталась. Только слишком поспешным вышел этот смех, будто был наготове, — не очень-то искренне. Да чего проще — высмеять принца на белом коне, схохмить насчет нахалов… Но слова Жозефины пробили в ее, Ширли, принципах какую-то брешь.

Когда зазвонил телефон, Жозефина прочищала Дю Геклену правое ухо. Оно вспухло, воспалилось, и ветеринар, ощупав, уверенно заявил: отит. Каждый день — промывать. И теперь Жозефина утром и вечером аккуратно протирала псу ухо обеззараживающим средством и прыскала специальным спреем, от которого перламутрово-розовая раковина становилась ярко-желтой. Дю Геклен все сносил как истый стоик. Он косился на хозяйку своим единственным глазом и, казалось, говорил: «Ладно уж, только ради тебя! Кого другого я бы уже давно тяпнул за такие издевательства!»

Жозефина чмокнула пса в нос и сняла трубку.

— Жозефина, — на выдохе проговорила Ширли, — мне надо с тобой поговорить, это очень срочно.

Голос у нее был такой, что Жозефина встревожилась:

— Что-то стряслось? Беда?

— В некотором роде.

— Тогда погоди, я присяду.

Она поставила стул так, чтобы можно было ногой почесывать брюхо Дю Геклену. Тот развалился на спине, раскинув лапы. С хозяйки еще должок за ухо!..

— Ну, рассказывай.

— По-моему, я влюбилась.

— Так это же прекрасно! Какой он из себя? — улыбнулась Жозефина.

— Вот в том-то и дело.

— А-а… — Жозефине сразу вспомнился пресловутый «мужчина в черном». — Он что, грубый, непредсказуемый? Он с тобой дурно обходится? Угрожает?

— Нет, совсем наоборот.

— Так что, добрый, мягкий, милый? С нежными руками? Взгляд такой обволакивающий? Готов тебя слушать бесконечно? А от одного его взгляда ты таешь?

— Именно, — подтвердила Ширли замогильным голосом.

— Замечательно!

— Кошмар!

— Да ты спятила!

— Это не новость! Потому-то я тебе и звоню. Жо! Помоги мне!

Жозефина смотрела на кухонный стол: не стол, а походный госпиталь. Использованные ватные тампоны, развинченные склянки, скомканные бумажные платки. Температура у Дуга, к счастью, спала. Надо помыть градусник.

— Ты же знаешь, какой из меня специалист… — прошептала она в трубку.

— Как раз какой надо. Помнишь, когда мы в последний раз говорили, я еще над тобой посмеялась. А на самом деле ты сказала очень правильные, мудрые вещи. Ты умеешь любить душой, чувствами и телом. А я так не умею. Я боюсь впустить человека, понимаешь, боюсь, что он меня оберет. Боюсь…

— Ну-ну?..

— Боюсь потерять свою силу. У меня всегда была внутренняя сила. Но против него она не работает. С мужчинами все не так…

— Правда? — удивилась Жозефина.

— Так бы его и укусила!

— Просто он имеет дело с другой Ширли. Ты эту Ширли давно перестала в себе замечать, а он, наоборот, сразу именно ее и углядел.

— А ты тоже?

— Ну конечно! Поэтому я тебя и люблю!

— Чтоб я хоть что-то понимала!.. Я никакой другой Ширли знать не знаю.

— А ты подумай, вспомни, какой ты была, пока жизнь на тебя не повесила ярлык. Пока ты не вжилась в свою нынешнюю роль, — какой ты была в детстве? Девочкой? Тут всегда есть до чего докопаться…

— Не больно-то от тебя много помощи.

— Ты просто не хочешь меня слушать.

— Как я на себя злюсь, ты бы знала!..

— За что?

— Да за всю эту дурь, что я так запуталась! Я и счастлива, и бешусь. А ведь как я себе клялась и божилась, что больше никогда ни в кого не влюблюсь!

Жозефина только улыбнулась:

— Клятвы тут ни при чем. Это всегда сваливается как сосулька на голову.

— Никто же не заставляет стоять под карнизом!

— По-моему, тебе уже поздно ломать руки.

— Думаешь? — с тревогой спросила Ширли.

От страха у нее отнялся голос. Ей словно и впрямь упал на голову кирпич. Теперь все в жизни менять! Все переворошить в мыслях, в сердце, да и в теле, чтобы высвободить место душе. Нужно поменять весь уклад, все привычки, — а ведь это так просто в окошко не выкинешь. Это надо распускать, как вязанье, петля за петлей. Надо изжить страх, что любовь выплеснется за пределы физической любви и станет просто любовью. Придется научиться доверять… Будем надеяться только, что доверие — это не какой-нибудь финт, который душа откалывает, чтобы смыться!..

Филипп лежал неподвижно, глубоко задумавшись. Рядом с ним в углу кровати спала, свернувшись калачиком, Дотти. Она дышала легко и ровно. От этого ему было еще горше, совсем одиноко. Он отметил про себя, что вообще-то всегда был один, только раньше ему это казалось в порядке вещей… Раньше он от этого не мучился. Но сейчас, среди ночи, одиночество вдруг показалось ему невыносимым.

И свобода тоже стала невыносимой.

Великолепная квартира, картины, произведения искусства, карьера, достаток… Все это разом утратило всякий смысл. Вся жизнь утратила смысл.

Как с этим жить?

В нем словно что-то разверзлось, открылась целая бездна, и при одном взгляде на нее голова шла кругом. Ему казалось, что сердце перестает биться. Он падает, падает в эту бездну и никак не может долететь до дна…

Зачем тогда жить, задавался он вопросом, если вся жизнь — пустота? Выходит, жить — значит просто нанизывать на нитку день за днем, а потом, как большинство людей, спохватываться: мол, время-то как бежит!.. Перед глазами, как вспышка, мелькнула картина жизни гладкой, ровной, без сучка и задоринки, которая стремительно мчится вперед, в пустоту, а рядом — другая: жизнь корявая, полная сомнений, где, чтобы выстоять и шагнуть вперед, всякий раз нужно драться. И странное дело: первая пугала его куда больше.

Эта бездна распахнулась перед ним не впервые. В последнее время такое чувство охватывало его все чаще. Всегда по ночам, когда рядом легонько посапывала Дотти. Порой он принимался ворочаться в постели, иногда даже выбрасывал руку в сторону и тихонько, чтобы не разбудить, привлекал к себе Дотти: ему не хотелось с ней разговаривать, просто уцепиться за нее, чтобы тяжесть ее тела увлекла его обратно в сон.

Но на сей раз бездна оказалась слишком глубокой. До Дотти ему уже было не дотянуться.

Он соскальзывал в бездну медленно и неуклонно. Хотел было крикнуть, но голос ему отказал. И снова, как вспышка, промелькнул образ жизни-борьбы. Сколько храбрости требует такая жизнь! А хватит ли храбрости у него? Бесконечная гонка, в которой человечество летит к гибели… «Я умру, — подумал он, — и так ничего и не сделаю мужественного, решительного. Получится, что я всю жизнь просто послушно шел проторенной дорожкой, как было размечено с детства: школа, престижное образование, красивая свадьба, славный ребенок…

А что же, что же в моей жизни потребовало от меня хоть капли мужества?

Ровным счетом ничего. Храбрости во мне ни на грош. Да, я трудился, зарабатывал деньги, но никогда ничем не рисковал. Я даже в любви не рисковал. Сказать «люблю» мне, в общем, никогда ничего не стоило».

Накатила и стиснула сердце волна ужаса, на лбу выступил ледяной пот.

Филипп бесшумно поднялся и направился в ванную за стаканом воды. Из зеркала на него глянуло лицо с капельками пота на висках, с широко открытыми от страха глазами: из них таращилась пустота, она наводила ужас… «Мне снится кошмар. Я сейчас проснусь!» Но нет: он чувствует вкус воды, значит, это все наяву…

«Жизнь проходит мимо. А я ничем не могу ее удержать».

Его снова пронзил ужас. Что его ждет? Вереница таких же ночей, таких же дней, похожих друг на друга как две капли воды, пустых, когда ничего не происходит, он сам ничего не делает… Чудовищная картина. Но отогнать ее он не мог.

Филипп оперся обеими руками о раковину и уставился на лицо в зеркале. Ему показалось, что оно обесцвечивается и исчезает на глазах.

Сердце бешено колотилось. Так он прождал без сна, пока за окном не забрезжил рассвет. Первые звуки на улице. Первые шаги на кухне. Анни готовит завтрак: открывает холодильник, достает молоко, сок, яйца, масло, варенье, шаркает серыми шлепанцами, накрывает на стол, ставит Александру чашку для кукурузных хлопьев…

Просыпается Дотти, натягивает поверх розовой пижамы свитер, стараясь не шуметь, выходит из спальни и тихонько прикрывает за собой дверь. В коридоре здоровается с Беккой.

Пора ему тоже вставать. Надо забыть этот жуткий сон.

Но он знал, что забыть его не удастся.

Все утро Филипп провел на работе. Пообедал в «Уолсли» со своим другом Станисласом. Рассказал о ночном кошмаре, признался, что чувствует себя несчастным, а жизнь его бесполезна и бессмысленна. Станислас возразил, что бесполезных людей не бывает — раз мы живем на свете, значит, зачем-то это нужно.

— Случайностей, Филипп, не бывает! На все всегда есть резон.

Станислас заказал вторую чашку крепкого кофе и прибавил, что этот резон просто нужно найти. И тогда обретешь счастье. Собственно, даже перестанешь задаваться вопросом. Счастье станет чем-то само собой разумеющимся, а специально его доискиваться будет казаться лишним, ненужным, едва ли не глупым. В заключение Станислас процитировал апостола Павла: «Господи, не забирай меня к себе, пока думаешь, что я нужен здесь».

— Ты веришь в Бога? — задумчиво спросил Филипп.

— Местами, — ухмыльнулся тот.

Домой Филипп вернулся под вечер. Дотти с Александром пошли в бассейн. Анни отдыхала у себя в комнате. Бекка была на кухне: готовила тыквенный суп. Тыква лежала в раковине, и Бекка окатывала ее из кастрюли кипятком, чтобы кожура легче отставала.

— Вы умеете готовить, Бекка? — удивился Филипп, глядя, как споро она управляется.

Бекка стояла, выпрямившись, крепко держась на ногах, и смотрела на него уверенно, с широкой улыбкой: Филиппу даже показалось, что в ней было что-то дерзкое или, может, нотка раздражения.

— А что, — отозвалась она, выплеснув на тыкву еще кастрюлю воды, — если у меня нет своего дома, так я и готовить не умею?

— Я не это имел в виду, Бекка, вы же понимаете.

Она отставила кастрюлю и взяла острый ножик, ожидая, чтобы кожура размягчилась.

— Осторожно, не порежьтесь, — поспешно сказал Филипп.

— Почему это я должна порезаться? — все так же с вызовом откликнулась Бекка. Она ждала от него ответа как выпада: решится, не решится?

На ней было серое платье с широким кружевным воротником и нитка жемчуга.

— Вы очень элегантно одеты, — улыбнулся Филипп. Ему не хотелось парировать.

— Спасибо, — ответила Бекка. Но сердитый огонек в ее глазах не погас.

Ей надо было занять чем-то руки, иначе сердце опять погонит галопом. А когда его так заносило, становились неизбежными грустные, тяжелые мысли, от которых к глазам подступали слезы. Уж чего-чего, а рыдать над собственной жизнишкой ей вовсе не хотелось. Что такое ее жизнь по сравнению со множеством других людей, у которых действительно беды и горе! Нынче утром она включила радио — она держала под подушкой маленький приемник на случай бессонницы — и услышала, что ежегодно в мире умирает от голода миллиард человек. И с каждым годом на сто миллионов больше. Бекка посмотрела, как сочится сквозь тонкие занавески серый утренний свет, и в сердцах прошептала: «Черт бы побрал эту жизнь! Черт бы побрал эти деньги!»

Она вышла в магазинчик на углу и купила тыкву. Круглая, пухлощекая, ярко-оранжевая: такой можно весь свет накормить. На ужин она приготовит тыквенный суп. Займет руки. Готовить тыкву нужно очень внимательно, сосредоточенно, так и о бедах думать перестанешь.

Минувшей ночью ей снова явился любимый.

Бекка протянула руки ему навстречу: не иначе как пришел за ней. Она готова. Все равно будущее ей ничего уже не сулит, так уж лучше сразу уйти. Как в том фильме с Джин Тирни и Рексом Харрисоном, когда за героиней, миссис Муир, уже совсем старенькой и сморщенной, в конце является призрак любимого мужчины, которого давно нет на свете, и она молодеет на глазах, и они уходят в свет, взявшись за руки. Прекрасные и молодые. Вот и ее погибший возлюбленный иногда приходит к ней по ночам. Она просыпается. Он в точности такой, каким она его помнит: молодой, красивый, нарядный. А она старая и одинокая. В такие минуты ей кажется, что она задыхается. Ей хочется вырваться из своего тела и броситься в его объятия…

Она превратилась в старуху, но любовь не умерла. Ее любимый давно уже ушел из жизни. Любимый, с кем она танцевала, прыгала, взлетала выше головы. В его глазах она всегда парила высоко-высоко… Они вместе ставили великолепные балеты: прыжки, антраша, фуэте, — и жизнь была прекрасна, и она не боялась ни старости, ни одиночества.

А потом он погиб.

Не стало человека, который помогал ей взмывать ввысь. Того, кто задевал струну в ее душе, кто пробуждал в ней чувство, протягивал между ними нить, рождал в ней сладкое ощущение, что кому-то принадлежишь. Когда он погиб, ее объяла страшная уверенность, что ее самой больше нет. В нее словно выстрелили в упор — и она рухнула как подкошенная. Никто вокруг не видел, как она медленно истекает кровью. Рана была невидимая, кому о ней расскажешь? Ведь такое со всеми случается. Вот она и не рассказывала.

Но продолжала, капля по капле, истекать кровью.

Прямая, бледная, иссохшая, она оказалась на улице. В инвалидной коляске. Старая, несчастная. И до того банальная! Банальная, как все человеческие беды. Никому не нужная. Как будто, чтобы на что-то годиться, чтобы принадлежать жизни, непременно нужно быть молодой, крепкой, резвиться и кипеть замыслами. А ведь старики, у кого никаких замыслов не осталось, тоже живут.

Она была как та тыква в раковине: размякла, и ей было все равно, что ее обдирают по кусочкам. Так было до того дня, когда она встретила в парке Александра.

В ту ночь к ней впервые явился любимый. Он сказал, что послал ей Александра и Филиппа, чтобы спасти от одиночества. Ей еще есть что сделать в жизни, еще рано приходить в отчаяние. Она великодушный, благородный человек — ей надо не терять надежду и бороться. Опускать руки — трусость. Опустить руки слишком просто. На это толкает человека слабость.

Он ушел и не забрал ее с собой.

Бекка вздохнула, вытерла глаза тыльной стороной руки. Слезы она все выплакала, но осталась привычка проверять, не закатилась ли куда слезинка-другая, сухая и твердая, как камешек, не скатится ли с предательским стуком в раковину.

Бекка снова вздохнула, и сердитый огонек наконец погас. Она обернулась к Филиппу:

— Знаете, сегодня ночью мне снился очень странный сон…

Она вытащила тыкву из раковины и принялась снимать с нее кожуру, стараясь не запачкать серое платье. Надевать фартук ей не хотелось. В фартуках ходят поварихи в приютах для нищих. Фартуки и половники на длинной ручке, из которых тебе плескают в миску мерзкое варево.

Кожура была толстая, крепкая. Нож скользил, и Бекке никак не удавалось загнать его поглубже. Обдурила ее продавщица. «Конечно, никому эта аргентинская тыква, выращенная-де на органических удобрениях, и даром была не нужна, вот она мне и впарила ее с этими россказнями насчет кипятка. А я, дура, поверила. Так хотелось поверить!..»

Филипп подошел ближе, взял доску, нож и бросил:

— Ну-ка, дайте мне. Чистить тыкву должна мужская рука.

— И много вы в своей жизни очистили тыкв? — улыбнулась Бекка.

— Это первая. Но я ее укрощу в два счета.

— Мужской хваткой?

— Именно.

Он резал тыкву на тонкие ломтики и складывал их на доску. Чистить их по одному сразу стало гораздо легче: каждый ломтик можно было крепко держать, и нож не соскальзывал. Вдвоем они вырезали семечки — те липли к ножу, — попробовали их на зуб и скорчили совершенно одинаковую гримасу.

— А теперь что? — спросил он с гордостью в голосе.

— Теперь надо сложить ее в кастрюлю и потушить с молоком, луком-шалотом и соленым маслом. И все время помешивать. Странно все-таки, продавщица уверяла, что если ошпарить кожуру кипятком, она сама отойдет…

— А вы и поверили.

— Хотелось верить.

— Продавцы вам и не такого наболтают, лишь бы всучить товар.

— Если бы не этот сон, мне бы не так хотелось ей верить!

— А что это был за сон? Грустный?

— Нет-нет. Да это даже и не сон. Ко мне приходил мой покойный муж. Он иногда вот так приходит ночью, прикасается, наклоняется надо мной, я чувствую, что он рядом, открываю глаза медленно… Он садится рядом и смотрит так, знаете, с любовью, но и огорченно. Вы смотрели такой фильм — «Призрак и миссис Муир»?

— Когда-то давно. В Латинском квартале была ретроспектива Манкевича.

— Понятно. В общем, вот так он и приходит. Как капитан в том фильме.

— И вы с ним разговариваете…

— Да. Тоже как в фильме. Говорим о старых добрых временах. О вас иногда… Он говорит, что это он так устроил, чтобы я вас встретила. Он вообще любил немножко выставляться, вроде как я без него пропаду. В каком-то смысле так оно и было… Я его слушаю, и мне тогда так хорошо! Я все жду, когда он заберет меня к себе. Но он уходит один. И мне становится грустно. Иду вот тогда, покупаю тыкву на суп…

— А почистить ее толком и то не можете.

— Наверное, я просто еще думала о нем. А не о том, как чистить тыкву. Тут ведь надо полностью погрузиться в процесс.

Она встряхнула головой, отгоняя сон, и тихонько добавила, уже без всякой дерзости и раздражения:

— Не знаю даже, зачем я вам об этом рассказываю.

— Потому что вам это важно. Вон вы как размякли.

— Может быть.

— У каждого свой кошмар. На всех что-нибудь такое накатывает по ночам, когда этого не ждешь.

И тут Филипп решился. Он сам от себя такого не ожидал. Потом он даже недоумевал: как его угораздило, откуда такая прыть, такая храбрость?.. Словом, он уселся на стул и, пока Бекка обжаривала на сковородке лук, помешивая его деревянной ложкой, чтобы все кусочки прожарились до золотистой корочки, рассказал ей про собственный кошмар.

— Мне сегодня тоже снился сон, Бекка. Точнее, тоже не сон, потому что я не спал. Скорее, какая-то жуткая тоска схватила прямо за горло.

— Вам было страшно старости и одиночества?

— И бесполезности. Просто ужас. Но это был не сон. Это было как будто я что-то ясно увидел, и от этой ясности у меня просто-таки кровь застыла в жилах.

Филипп вскинул глаза на Бекку, будто она могла его вылечить.

— Выходит, вы сами себе за призрака, — проговорила Бекка, не опуская ложки.

— Призрак собственной жизни. Живой призрак. Какой все-таки кошмар видеть в себе привидение!

Он вздрогнул и передернул плечами.

— Но ведь Дотти вас любит! Вам от этого не легче? — Теперь она укладывала один за другим в кастрюлю ломтики тыквы.

— Не легче.

— Я так и думала. Вы по сравнению с ней — бледная спирохета. Она в вас души не чает, только вам с этого толку чуть.

Бекка солила, перчила, медленно помешивала суп деревянной ложкой, разминала тающие ломтики тыквы. В кастрюле взбухали и лопались большие оранжевые пузыри.

— Любовь дает краски. А вы совершенно бесцветный.

— А ведь я люблю одну женщину. Но сижу сложа руки.

— Почему?

— Не знаю. Чувствую себя стариком. Как будто у меня вышел срок годности.

Бекка в сердцах хлопнула ложкой по плите.

— Не смейте так говорить! Вы не знаете, что такое старость!..

Филипп растерянно молчал.

— Старость — это когда до вас никому больше нет дела. Вот тогда можно чувствовать себя бесполезным. Когда никто вас вечером не ждет, когда никто не встречает вас дома и не слушает, как вы жалуетесь, что вам жмут ботинки. Но до этого вам еще далеко. До тех пор столько всего можно переделать! Как вы смеете ныть?!

Бекка смотрела на него строго, с укором.

— Что делать со своей жизнью — решать вам и только вам. Кое-что вы сделать вполне можете.

— И что же? — с любопытством спросил он.

— Я знаю что, — ответила Бекка, не переставая помешивать суп. — Я вообще немало о вас знаю. Я к вам присматриваюсь, смотрю, как вы живете…

— И ничего мне не говорите!

Она глянула на него лукаво:

— А зачем все сразу выбалтывать? Надо дождаться, пока человек дозреет вас слушать. Иначе что толку болтать впустую?

— Но когда-нибудь вы мне все-таки скажете?

— Скажу обязательно.

Бекка аккуратно положила ложку на кастрюлю и обернулась.

— Где же она живет, та, кого вы любите?

— В Париже.

— Так езжайте в Париж! Скажите ей о своей любви.

— Она и так знает.

— Вы уже сказали?

— Нет. Но она знает. Просто дело в том…

Он оборвал себя на полуслове. Слишком тяжело было выговорить эти слова, а без них не объяснить: «Это сестра моей покойной жены Ирис… Ирис погибла. Жозефина словно умерла вместе с ней. Теперь нужно подождать, чтобы она в каком-то смысле снова ожила…»

— Все не так просто? — Бекка, казалось, читала его мысли за нахмуренными бровями.

— Да уж.

— Вам трудно об этом говорить?

— Я сегодня и так уже наговорил порядком, нет? Знаете, у нас в семье не принято ничего проговаривать. Вроде как это невоспитанность. Свои проблемы надо держать при себе: загнать поглубже и запереть на пару оборотов. А потом смотришь — да живешь-то уже не сам! Живет кто-то вместо тебя, такой правильный, безупречный, никогда ни на что не жалуется… И в конце концов этот кто-то тебя настоящего просто душит!

Бекка протянула руку, коснулась его сплетенных пальцев. У нее была морщинистая, почти прозрачная кожа и взбухшие фиолетовые вены.

— Правда, мы порядком наговорились. Поговорить иногда хорошо. Мне вот как-то полегчало. Может, он за этим и приходил сегодня, чтобы мы поговорили. Он никогда просто так не приходит.

Тыквенные пузыри теперь булькали все громче и выплескивались из кастрюли. На белой эмалированной плите оставались оранжевые брызги. Бекка обернулась убавить газ и вытерла плиту тряпкой. Филипп так и сидел, положив руки на стол, крепко переплетя пальцы.

— Что-то она почти не пахнет, ваша тыква, Бекка.

— Это очень вкусно, вот увидите. Еще ложку сметаны, и милое дело. Когда-то я очень часто варила такой суп…

«Ее парализовал ужас. Она была всецело в его власти. Все зависело от него: ее будущее, вся ее жизнь. Но внезапно страх вытеснило необоримое, пылкое, разрушительное влечение. Теперь ей хотелось лишь одного: ощутить его в себе. Чтобы он возобладал ею, разбил ее на части, наполнил ее своей мужественной силой, преодолел последний рубеж.

Она раскинулась на кровати, и он навалился на нее, вобрав ее губы в страстном, горячем, влажном поцелуе. Она обвила ногами его бедра, чтобы он погрузился еще глубже, чтобы взметнулся наконец вихрь наслаждения, который она призывала всем своим существом.

Но он не хотел сразу утолять ее жажду. Наоборот, ему доставляло удовольствие терзать ее, медленно двигаться вперед и назад, в собственном темпе. Каждое движение порождало в ней новое ощущение, еще слаще прежнего, и с каждым разом она словно взлетала все выше. Он принудил ее стенать, рыдать, умолять, и лишь когда она полностью сдалась на его милость, наконец сжалился и принялся наносить ей глубокие, сильные удары, повергшие ее в неописуемый экстаз. Его и самого уже наконец захватило наслаждение; он как зачарованный вслушивался в нечеловеческий крик восторга, родившийся под его напором…»

Дениза Тромпе опустила книгу на колени. «Идеальная пара» некоей Шерри Томас. Метро тряслось и ходило ходуном в такт кульбитам персонажей. Филиппа Роуленд и лорд Тремейн наконец воссоединились. Они поняли, что любят друг друга и созданы друг для друга. Долго же они канителились!.. Но теперь — прочь сомнения. Теперь они будут вместе, никогда не расстанутся, и у них родятся красивые детки. У непокорной Филиппы поубавится спеси, а лорд Тремейн, побежденный любовью, откажется от помыслов о мести.

Дениза снова перечла сцену, смакуя каждое слово. Дойдя до «глубоких, сильных ударов, повергших ее в неописуемый экстаз», невольно подумала о Брюно Шавале. Он заходил к ней в кабинет, усаживался напротив, вручал ей розу, коробку дорогих шоколадных конфет, зеленую веточку из парка Монсо — и смотрел на нее настойчивым, внимательным взглядом. Он интересовался, как она себя чувствует, хорошо ли ей спалось, что она вчера смотрела по телевизору и не слишком ли много народу в метро?.. «Как, должно быть, досаждает вам эта давка, вы ведь такая хрупкая, изящная…»

Он говорил в точности так, как герои в книжке.

Она жадно впивала каждое его слово, чтобы ни одного не забыть, и потом, после его ухода, подолгу перебирала их в памяти.

Шаваль никогда не засиживался. Он говорил, что его ждет мсье Гробз, и поднимался с места, обдав ее на прощание жарким взглядом. У Денизы ухало сердце. Она едва могла скрыть, как дрожат ее руки. Хватала ручку, скрепку, опускала голову, чтобы не выдать, как пылают щеки, и бормотала какую-нибудь ерунду. Точь-в-точь как в книжках! «Ее бросало в жар и тут же в холод. Становилось трудно дышать. Он стоял прямо, непринужденно скрестив ноги. Он походил на Адама Микеланджело во всем своем великолепии: словно сошел с потолка Сикстинской капеллы и только заглянул к портному на Сэвил-роу, чтобы явиться перед ней облаченным в пиджак безупречного покроя. Хищная улыбка. Темно-зеленые, как уральский малахит, глаза. В пройме белоснежной рубашки мелькает загорелая кожа. Широкие плечи, длинные мускулистые руки. А когда он наклонялся к ней в разговоре, она чувствовала, как волос касается его горячее дыхание…»

Всякий раз, как Шаваль заходил в кабинет, на нее накатывала слабость. Она ждала, что по телу пробежит сладкое, теплое дуновение. «Она любит его! Она поняла это не внезапно, как разражается летом гроза, а медленно, неспешно, как шуршит весенний дождь. Когда он уходил, она невыносимо страдала. К нему взывало ее тело…»

На работе все называли его просто Шавалем, но она выведала, как его зовут. Этот маленький секрет грел ей душу. Брюно. Брюно Шаваль. «Брюно, Брюно», — шептала она по ночам в постели, ворочаясь без сна в комнатушке под самой крышей. Ей мечталось, как он стиснет ее в объятиях, подымет на руки и бережно опустит на мягкую упругую постель с толстым покрывалом из синего бархата, с золотой вышивкой. А дальше она могла только догадываться: «Твердая выпуклость обрисовывалась у него под одеждой. Вся ее женская сущность стремилась слиться с этим крепким мужским телом, вручить ему свое самое драгоценное достояние, полностью раствориться в его желании…»

Станция «Курсель». Дениза убрала книгу, прижала сумку покрепче локтем, чтобы не вырвал какой-нибудь хулиган, и вышла из поезда.

Ей было и радостно, и грустно. Радостно оттого, что хоть на несколько секунд ей удалось вообразить себя в этом пылком единении плоти и страсти, а грустно — потому что ей никогда не доводилось испытать такое единение чувств, ощущений наяву. Никогда у нее не будет красивых детей. Никогда никакой лорд Тремейн не посмотрит на нее влюбленными глазами. Жизнь распорядилась иначе.

«Тебе пятьдесят два года, Дениза, — увещевала она себя, поднимаясь по лестнице и убирая проездной в корочку. — Раскрой глаза! Тело у тебя дряблое, лицо в морщинах, за что в тебя влюбляться? Прошло то время, когда ты могла понравиться мужчине. Брось эти волнения. Это не про тебя».

Каждый вечер она повторяла это себе, раздеваясь в крохотной ванной в своей квартирке на улице Пали-Као, в двадцатом округе, на севере Парижа.

И тем не менее Шаваль заходил к ней почти каждый день.

Он просто возник в один прекрасный день из ниоткуда.

«Его горделивая красота озарила холодное серое зимнее утро, и в приливе жаркого желания она совершенно потеряла голову. На щеках у нее запылал яркий румянец. Рассудок напрочь отказал, сердце застучало как бешеное. Воздух вокруг словно загустел, стало трудно дышать. С первого же взгляда он захватил над ней власть, которая не укладывалась ни в никакие рамки приличий».

У Шаваля была назначена встреча с мсье Гробзом, но он перепутал дверь. Увидев, что ошибся, остановился на пороге и вежливо, даже изысканно, извинился. И поклонился. «Она украдкой вдохнула его аромат: сандаловое дерево и мелисса. Эти запахи у нее всегда ассоциировались со счастьем».

Она объяснила, где кабинет мсье Гробза, и он вышел словно поневоле.

И вот с тех пор он заходит, кладет ей на стол какое-нибудь подношение, кружит вокруг, распространяя тонкий пьянящий запах сандала и лимонной мяты. Как в книжках, заходилась Дениза, ну точь-в-точь как в книжках!.. Такая же повадка, такой же нежный, стойкий аромат, такая же ослепительная сорочка с расстегнутым воротом, треугольник загорелой кожи, такая же продуманная, жестокая сдержанность. И вся ее жизнь превращалась в форменный роман.

«— Скажи мне, Дениза, кому ты принадлежишь душой и телом?

— Тебе, Брюно, только тебе…

— Какая у тебя гладкая, нежная кожа… Почему ты не выходила замуж?

— Тебя ждала, Брюно…

— Меня, голубка моя персиковая?..

— Да, — вздохнула она, опуская глаза. Внизу живота, через серые ситцевые брюки, она ощутила прикосновение мощной выпуклости и сладострастно замерла.

Их губы слились в экстазе…»

Шаваль находился, как сам он застенчиво выражался, в поисках работы и питал надежду вернуться в компанию Гробза. Он работал здесь прежде, но тогда он Денизу не замечал: вел десятки проектов, разъезжал, председательствовал на совещаниях, водил великолепный кабриолет. Тогда он все время куда-то спешил и обращался с ней едва ли не грубо: сухо, как нарядчик на стройке, требовал какую-то бумагу, ксерокопию, счет. Перед этими мужланскими ухватками она в страхе дрожала, но никакого смятения чувств не испытывала. Шаваль не обращал на нее ни малейшего внимания.

Однако за несколько лет он настрадался от бездействия, и «его душу избороздила тоска». То был уже не молодой, энергичный, блестящий топ-менеджер, вокруг которого кипят сотни дел, а «бледная, скорбная тень, в страхе ищущая смысла жизни». Он стал добрее, и взгляд его зеленых, как уральский малахит, глаз наконец остановился на Денизе. Иногда ему, будто в оправдание, случалось обмолвиться: «Я уже не тот, что раньше, Дениза, я очень переменился, жизнь научила меня скромности», — и ей приходилось сдерживаться, чтобы не пуститься его утешать. Кто она такая, чтобы возомнить, будто может понравиться такому красавцу?

«В душе у нее разверзалась пучина отчаяния — едкого, всепожирающего. Она никогда бы не подумала, что можно так страдать. Она едва могла устоять на ногах. Брюно никогда ее не полюбит. Это из области фантастики. И все же ей мечталось: он рядом, верный, надежный, и любит ее так сильно, что никакой даже самый гнусный скандал его не замарает. Скандал, который давным-давно запятнал доброе имя ее семьи, о котором раструбили в газетах…

Но так ли крепко он ее любит? Ах, знать бы!..

И неизвестность мучительно сжимала сердце…»

А ведь жизнь пятьдесят два года назад начиналась совсем не плохо.

Дениза была единственным ребенком. Ее родители, мсье и мадам Тромпе, овернцы, держали мясную лавку в Сен-Жермен-ан-Ле — зажиточном, зеленом, приятном предместье, где все одевались опрятно и изъяснялись на прекрасном французском языке. Покупатели были с мадам Тромпе приветливы и любезны: «Здравствуйте, как поживаете? Что у вас сегодня вкусненького? Мы ждем к ужину зятя, банкира, с родителями, так уж не осталось ли у вас еще того дивного свиного паштета? Я, пожалуй, возьму кусочек поувесистее!»

Родительская лавка «Золотая свинья» пользовалось прекрасной репутацией. Тромпе торговали мясными деликатесами, рубцом по-овернски, утиным, гусиным и прочими паштетами, муссом из куриной печенки, сосисками «Морто» и «Монбельяр», ветчиной сырой и варенной по-деревенски, и в студне, и приправленной петрушкой и перцем, и плоскими сосисками, и холодцом, и заливным, и белой, и черной кровяной колбасой, и салями, и мортаделлой, и великолепными фуа-гра под Рождество, и еще множеством разных кулинарных находок, которые готовил отец Денизы, облаченный в белоснежный фартук, а мать продавала в лавке — в розовом халате, который выгодно оттенял ее изумрудно-зеленые глаза, перламутровые зубки, золотистую кожу и медно-каштановые кудри, спадавшие на красивые округлые плечи. Покупатели-мужчины так и пожирали ее глазами, а женщинам она нравилась, потому что держалась скромно и не строила из себя Брижит Бардо.

В лавку Тромпе приезжали со всей округи. Отец, Гюстав, долго надеялся, что у него родится сын, наследник. Но в конце концов примирился с судьбой и перенес свои упования на дочь — маленькую Денизу. В школе она была на прекрасном счету. Гюстав тыкал пальцем в овернский герб на дверях своей лавки — в золотом поле красная хоругвь с зеленой каймой — и громогласно заявлял с гордостью, какой позавидовал бы его достойный предок Верцингеторикс: «Дениза продолжит мое дело, подыщем ей хорошего, работящего мужа из Клермон-Феррана, и они вместе будут управляться на славу». Он потирал руки, представляя, как будет обучать выводок внучат премудростям ремесла. Мадам Тромпе слушала мужа, кивая и разглаживая складки на розовом халате, а Дениза смотрела на родителей — добрых, суливших ей безмятежную, добродетельную и сытую будущность, — и была вполне счастлива.

После уроков, когда не было заданий, ей разрешали посидеть за кассой. Она стучала по клавишам, щелчком открывала ящик, четко объявляла покупателю, сколько с него, протягивала ручку за монетами и ассигнациями и аккуратно убирала их в кассу. На тринадцатилетие родители подарили ей золотой кулончик: ключ на длинной цепочке.

Дениза пошла не в красавицу мать, а скорее в отца, а тот был на вид куда невзрачнее: жидкие волосы, близко посаженные глаза, невысокий, пухленький. «Ну и ничего, дорогой, — говорила мать, — меньше соблазнов на ее долю! Ее мужу будет спокойнее, да и нам тоже».

Будущее сулило Тромпе радость и процветание, пока не пришел роковой день, когда разразился чудовищный скандал. Кто-то из конкурентов донес из зависти, что Гюстав покупает мясо из-под полы, без накладных. И как-то ранним утром, в феврале 1969 года, в лавку нагрянула финансовая инспекция. Гюстава забрали в участок. Он немедленно во всем сознался: да, смухлевал, да, поступил дурно, да, незаконно… Он не жулик по натуре, ну, хотел отложить в кубышку сотенку-другую, расширить торговлю для дочки и будущего зятя…

Скандал вышел знатный. Об этой истории написали все местные газеты.

О Тромпе пошли самые несуразные слухи. Поддельные накладные, денежные махинации — это-то, мол, ладно, говорили злые языки, но самого худшего в газетах не пишут! Тут сплетники переходили на шепот. Подпольная торговля мясом: а каким, собственно, мясом? Тромпе охоч до маленьких девочек, и эта грязная похоть влетает ему в копеечку. «Розовые балеты»[58], а там, глядишь, и до «голубых» недалеко!.. Подумать, а какие приличные, казалось, люди!.. Вот уж, вестимо, не все то золото, что блестит, и не всякий мясник в чистеньком фартуке — порядочный человек. Мадам Тромпе, ясное дело, закрывала на это глаза, чтобы вести торговлю, но теперь-то понятно, откуда у нее под глазами круги! Несчастная женщина по ночам рыдает до изнеможения! А муж, говорят, чуть ли не собственную дочку Денизу пытался продать развратникам. До чего только порок не дойдет!..

Тромпе обвинили во всех смертных грехах, оклеветали, облили ушатом помоев. Прекрасную лавку пришлось продать, чтобы уплатить штраф. Из преуспевающих коммерсантов Тромпе в считаные дни превратились в нищих. Они спешно покинули Сен-Жермен-ан-Ле и перебрались в Париж, на северную окраину города — в двадцатый округ.

Там они купили крошечную бакалейную лавку, из тех, которые держат арабы. Арабская бакалея! При одной мысли об этом мадам Тромпе роняла слезы. После благоденствия, элегантных покупателей, дорогих машин, которые выстраивались у порога в два ряда, после изобилия деликатесов в витрине — какой удар, какое бедствие! И где им теперь приходится жить? Весь район — сплошные женщины в арабских шлепанцах, сопливые дети, мужчины в балахонах, да и улица-то называется в честь какой-то занюханной алжирской деревушки — Пали-Као. Упирается в бульвар Бельвиль. Метро «Короны».

Денизе было тогда четырнадцать. Как-то вечером по дороге домой она швырнула кулончик-ключ в канаву.

Родители запретили ей заводить друзей в новом районе, разговаривать с соседями. Нечего якшаться с кем попало! Гордость надо иметь! Да ей, собственно, не очень-то и хотелось. В этой алжирской земле она чувствовала себя чужестранкой. Она была отрезана от всех, ее не понимали и чурались, все планы на будущее рассеялись как дым. Что ей оставалось? Она погрузилась с головой в любовные романы, выдумала себе мир прекрасных принцев, принцесс, любовных приключений. Она читала взахлеб, по ночам, под одеялом, с фонариком. Только так ей удавалось сносить свою горькую участь и позор семьи.

Весть о скандале дошла до Клермон-Феррана. От них отвернулась вся родня — и по отцу, и по матери. У Денизы не осталось ни бабушек-дедушек, ни теток-дядей, ни двоюродных братьев и сестер. На рождественские и летние каникулы ей теперь некуда было поехать. Она залезала под одеяло и читала. Родители тем временем загораживали двери мебелью, вдруг «эти черномазые» полезут.

Дениза окончила школу и пошла учиться на бухгалтера. Стала лучшей студенткой на курсе. Все свободное время она проводила, уткнувшись либо в колонки цифр, либо в книжки про любимых героев.

Первую должность она получила в конторе на авеню Опера. Отец воспрял духом. Опера — район хороший, деловой. Ему уже рисовалось в воображении, как в Денизу влюбится какой-нибудь бодрый, подающий надежды юный клерк. Мать кивала: «Хороший район». Тогда они продадут эту несчастную бакалею на улице Пали-Као, переберутся поближе к центру и вернут себе хоть чуток былого блеска.

По воскресеньям после обеда они втроем ходили гулять на кладбище Пер-Лашез, читали надписи на надгробиях: какую все-таки славную жизнь прожили бедняги, что лежат сейчас у них под ногами!.. «Видишь, — говорил отец, — не мы одни обделены судьбой; когда-нибудь и мы за все отыграемся!» — «Надеюсь только, — робко вставляла мадам Тромпе, — это будет при нашей жизни…»

Но реабилитация, как часто бывает, состоялась посмертно.

Ни один мужчина не увлекся Денизой. Никто не попросил ее руки. Каждое утро она отправлялась на службу, садилась в метро на станции «Короны», раскрывала очередной роман и погружалась в захватывающие приключения. Вечером возвращалась домой, так и не закрутив ни единой интрижки. Отец приходил в отчаяние. Мать грустно качала головой. «Ах, ну почему она не пошла в меня красотой, — сокрушалась мадам Тромпе, глядя на дочь, — мы бы теперь и горя не знали… Пока у нас была мясная лавка, еще можно было рассчитывать, что мы ее пристроим, но сейчас, когда у нее за душой ни гроша, кому она нужна? Никогда нам не выбраться из этих трущоб…»

Увы, чутье мадам Тромпе не обмануло. Дениза так и осталась старой девой. С годами она лишилась и обыкновенного обаяния юности. Родители умерли, когда ей сравнялось сорок два. Теперь она жила в квартирке на улице Пали-Као одна и все так же каждое утро спускалась в метро на станции «Короны».

Дениза перешла в другую контору: устроилась в «Казамию». На работу ей теперь ездить по прямой, и можно всю дорогу читать не отрываясь. Ее жизнь строго поделена пополам: по одну сторону — волнительные авантюры, прекрасные замки, ложа под балдахинами и неистовые совокупления; по другую — калькулятор, накладные, сухие и унылые столбцы цифр. Иногда ей казалось, что это вообще две разные жизни, одна цветная, на большом экране, а другая — скукоженная, черно-белая. Она и сама толком не знала, какая из них подлинная.

— Ну что, что? — нетерпеливо, притопывая каблуком, допытывалась Анриетта. Они сидели с Шавалем в кафе, где регулярно встречались по поводу «дела». — Как у вас подвигается с Пищалкой?

— Подвигается, подвигается, — вяло отвечал Шаваль.

— Ну что же вы! Сколько вы уже ее обхаживаете? За это время уже сто раз бы уложили ее в койку и ублажили!

— Она меня не особенно вдохновляет.

— А вы не о ней думайте! Думайте о деньгах! Думайте о малышке Гортензии, о ее круглой попке, упругой грудке…

— Мадам Гробз! Как вы говорите о собственной внучке?!

— Она сама виновата, ведет себя как шлюшка. Порок призывает порок…

— Как у нее дела, не знаете? — раззадоривался Шаваль.

— Еще бы не знать! И неплохо бы вам, между прочим, поднажать, Гортензия вас долго ждать не будет.

— Пищалка вся рыхлая, квелая… С ней целоваться — да меня от одной мысли с души воротит!

— Господи, вы лучше думайте, сколько денег на вас свалится, вам и делать-то ничего не придется. Марселя мы обчистим в два счета. Он ничего не заметит. А своей бухгалтерше он слепо доверяет. Вы уж определитесь, чего хотите…

«В том-то и дело, — возразил про себя Шаваль, — я уже не больно-то хочу кувыркаться с Пищалкой. Планы изменились». Но сказать об этом Анриетте он не решался.

Та смотрела на него, по своему обыкновению, пронзительно и гнула свое:

— Таких баб, сладкоежек, надо брать силой. Это же у них в эротической подкорке! В этих ее романчиках любовь не снимают, как пенки, а выдирают зубами!

— Эк вы забираете!

— А то. Я специально начиталась таких книжонок, чтобы помочь вам в операции. Я теперь всю эту структуру вижу насквозь. Героине полагается трепетать перед самцом. Самец в ее представлении — пылкий, властный, бесцеремонный. Его плотская страсть внушает ей страх, но она жаждет познать восторг совокупления, не решаясь, разумеется, себе в том признаться. Вот оно, главное: сладкое содрогание страха и влечения. Шаг вперед, шаг назад, вперед, назад… С ними надо напористо! Либо с наскока, либо подпоить. От спиртного их развозит…

Шаваль отхлебнул воды с мятным сиропом и посмотрел на старуху с сомнением. Лучше уж в лотерею сыграть…

— Пробовали вы ее напоить?

— Да я с ней никуда не хожу. Иначе плакали последние крохи моего доброго имени. Что обо мне подумают, если увидят с этой курицей?

— Подумают, что у вас деловая встреча. И потом, дорогой Шаваль, папарацци за вами, прямо скажем, не бегают.

— Вот именно. Когда у тебя ничего не осталось, тогда-то и начинаешь больше всего щепетильничать, выверяешь каждую мелочь.

— Чушь собачья! Ерунда! Вот что. Пригласите-ка вы ее в какое-нибудь изысканное, романтичное заведение, скажем, в бар дорогого отеля. Идеально, если с камином, чтобы потрескивал огонь и все такое…

— Какой огонь в мае месяце?

— Ну вы сами виноваты, что так копаетесь! Всю зиму прохлопали! Ладно, камин отставить. Закажите шампанского, угостите, положите ей руку на колено, тихонечко поглаживайте, шепчите всякие нежности, дуйте в волосы… Это тоже отметьте, у них принято в этих книжках: дуть в волосы. Потом на прощание впиваетесь ей в губы страстным поцелуем. Найдите какую-нибудь подворотню, не знаю, тупик потемнее, если боитесь, что вас кто-нибудь увидит…

— А дальше что?

— Дальше сами разберетесь. Я думаю, переходить сразу к неистовствам не придется. Можете немножко потянуть время. Но не слишком! Нам нужны эти пароли!

— И как же, по-вашему, мне их добыть? Думаете, она мне их принесет на блюдечке?

— Наводящие вопросы, любезный! Чем она занимается на работе, куда прячет всякие свои секретики, ну и, конечно, не только свои, но и компании… И не забывайте при этом на нее дышать! Горячее дыхание, поцелуй в запястье, вздыхайте почаще, называйте ее «сокровищем», «стрекозкой»… Хотите, я вам целый список таких слов напишу?

— Обойдусь! — содрогнулся Шаваль. — Лучше я буду разыгрывать суровость и непроницаемость. Это мне больше к лицу.

— Как угодно. Главное — добудьте пароли. Женщины иногда записывают важные вещи на клочке бумажки и прячут в ящик стола, в записную книжку, в карман сумочки… Или записывают на обороте папки… Словом, обольстите ее, обласкайте, пусть она потеряет голову — и код ваш!

Шаваль состроил недоверчивую гримасу.

— А вы думаете, как я обошла старика Гробза? — возмутилась Анриетта. — Мне тоже пришлось платить натурой, дорогой Шаваль. А вы как хотели — снимать сливки, а рук не замарать? Не так уж много я от вас требую, достаньте мне код — и бросайте Пищалку хоть в тот же день! Выдумаете какой-нибудь благовидный предлог, даже если совсем притянутый за уши, — она все сглотнет и только рада будет. Наоборот, еще будет вам всю жизнь благодарна. За лучезарный проблеск в ее унылом прозябании. Будет что вспомнить на старости лет!.. Да вы меня не слушаете, Шаваль! О чем вы там задумались?

— О Пищалке.

Но это была неправда. Шаваль размышлял, нет ли другого средства набить карманы. С тех пор как он стал снова захаживать на фирму к Марселю Гробзу, ему все больше казалось, что там есть чем поживиться. Старик порядком сдает. Везти все на себе ему уже невмоготу. Он совсем один. Ему определено требуется приток молодой крови: бодрый деловитый помощник, чтобы разъезжать, разнюхивать, приносить идеи, проекты, с цифрами, разумеется. А Шавалю куда больше улыбается обтяпывать дела, чем обхаживать дебелую Пищалку. Пока все это, конечно, из области предчувствий и догадок, с уверенностью еще ни на что рассчитывать не приходится. Но не сегодня-завтра все станет ясно… Из разговоров в «Казамии» Шаваль узнал, что там ищут, какие бы новые товары включить в линейку. Нужно все время придумывать что-то новое, разнообразить, менять. Побивать конкурентов скидками, новыми продуктами и специальными предложениями. Нужно снова стать незаменимым! Как — Шаваль еще не придумал. Но если он явится к Марселю Гробзу с готовым, под ключ, проектом, тот, возможно, возьмет его обратно.

Главное — чтобы об этом не проведала Жозиана. Она сама горазда находить новые идеи, в свое время нарыла порядочно. И всякий раз их присваивал он, Шаваль. Ему доставались лавры, премии и благодарность начальника. Если Жозиана пронюхает, что он крутится вокруг Марселя, живо настроит своего благоверного против него… Да, чем возиться с Пищалкой, лучше заняться Жозианой, усыпить ее недоверие. Позвонить, предложить мировую, обаять…

Невероятно, сколько у него появилось сложностей в жизни с тех пор, как он согласился на предложение Анриетты! Непонятно, за что и хвататься! Что ни вечер — мигрень. Матери приходится заваривать ему ромашку и массировать виски «звездочкой».

— Шаваль! — вскричала Анриетта. Она так дернула коленом, что зацепила столик. Шаваль едва успел подхватить свой стакан. — Вы не отвечаете! Сдается мне, вы вообще в последнее время что-то темните. Вынуждена вам напомнить: я могу поговорить с Марселем и сообщить ему, между прочим, что вы, старый извращенец, спали с Гортензией. Ему, увальню, такого и в голову не могло прийти! Но тогда он, уж будьте уверены, посмотрит на вас другими глазами, и в его офис вам будет дорожка заказана. Влить в его сердце яд подозрения мне ничего не стоит!..

Анриетта запнулась на полуслове.

— Что это я сама заговорила, как в этих грошовых книжонках?.. Вот же липкая зараза! Словом, берегитесь, кусаться я еще могу и навредить вам сумею!

Шаваля передернуло от страха. И правда ведь сумеет! Раз так, если выбирать между тем, чтобы перепихнуться с Пищалкой, и тем, чтобы его подставила эта чертова ведьма, — уж лучше Пищалка.

Но сомнения оставались. В конце концов, разве нельзя попытаться и так, и эдак? Пищалке соорудить романтичный закат на Монмартре, чтобы у нее отшибло мозги от восторга, чмокнуть ее пару раз в мочку уха — при этом, конечно, можно думать о круглой попке Гортензии, — выведать у нее коды… Атам быстренько обернуться верным служакой и явиться к Гробзу с готовым проектом.

В ушах у него гудело от головной боли. Он взглянул на часы: всего полтретьего. Идти домой и ложиться еще рано…

WQRX FM, classical music, 105.9, New York. The weather today, mostly clear in the morning, partly cloudy this afternoon, a few showers tonight, temperature around 60° F…[59]

Восемь утра. Гэри разбудила пронзительная трель будильника. Он вытянул руку, чтобы ее оборвать. Открыл глаза. И подумал, как думал каждое утро: «Я на Манхэттене, живу на 74-й улице, между Амстердам-авеню и Коламбус-авеню, я зачислен в Джульярдскую школу, и я самый счастливый человек на свете».

Мечта, которая забрезжила там, в Лондоне, в его прежней квартирке, стала явью. Документы, которые он отправил по адресу: 60 Lincoln Center Plaza, New York, NY 10023-6588, приняли. Его запись — фуга Баха и прелюдия из «Хорошо темперированного клавира» — понравилась.

Прослушивание состоялось в большой аудитории. Ему досталась «Пятая симфония» Бетховена. К тому времени он уже знал, что прошел предварительный отбор, и если хорошо сдаст этот последний экзамен, его скорее всего возьмут. И его взяли.

Он зачислен на первый курс престижнейшей Джульярдской школы! Занятия начнутся в сентябре. «Imagine yourself, — гласила официальная джульярдская брошюра, — motivated, innovative, disciplined, energetic, sophisticated, joyous, Creative…»[60] Вот таким он и будет, по всем статьям. Ему не занимать ни решимости, ни увлеченности, он изобретателен, энергичен, оригинален, дисциплинирован, трудолюбив и исполнен радости жизни. Еще бы!

Он ходил по улицам — и вдруг начинал скакать посреди дороги от избытка чувств. «Народ! Меня приняли! Hi, guys! I’m in, I’m in![61] Меня, Гэри Уорда, — да я глазам своим не верю, пальцам, голове своей раздолбайской, — меня зачислили!..

Start spreading the news… I want to be a part of it, New York, New York! If I can make it there, I’ll make it anywhere![62]»

Он помчался в булочную «Левен» и заказал такой раблезианский завтрак, как никогда в жизни. Он хотел съесть все, что было в меню. И cookies, и crispy pizzas, и sweet breads[63], весь этот огромный город, всю эту необъятную жизнь. Ему хотелось расцеловать всех вокруг, объявить первому встречному, что он теперь настоящий студент, а скоро станет знаменитым пианистом, маэстро с именем.

Start spreading the news…

После зачисления одна из студенток, курсом постарше, провела Гэри по зданию и объяснила, что в Джульярдской школе к чему, какие есть занятия. Вот это да!.. Чего тут только не преподавали! Театр, балет, классическую музыку, джаз, современный танец, все сценические дисциплины, — по всему зданию стояло ровное радостное гудение, как в улье. К коридорам, как пузырьки, лепились маленькие аудитории: здесь играли на фортепиано, арфе, контрабасе, кларнете, скрипке, кто-то в черных лосинах упражнялся у станка, кто-то до упаду бил чечетку. Откуда-то доносились голоса теноров: они начинали партию, сбивались и начинали снова. Будущие актеры декламировали стихи. По струнам с визгом сновали смычки, цокали каблуки, по деревянному полу стучали пуанты… Гэри казалось, что он попал в самый центр особого огромного мира: поющего, танцующего, импровизирующего, где все любят, страдают, и так снова и снова…

«I want to be a part of it! New York! New York!»

Ему вспоминалось, как поначалу, когда он только приехал, ему было в Нью-Йорке страшно. Один, совсем один! Гортензия так и не пришла. Он прождал ее в аэропорту до последней минуты, до последнего звонка перед посадкой. Он ступил на трап понурясь, то и дело оборачиваясь в сторону холла. Вдруг она сейчас выбежит из-за угла, запыхавшись, с криком: «Гэри! Гэри! Подожди меня!» — и будет так спешить, что у нее оторвется каблук… А он скажет: «Ты что, не могла ничего другого придумать, как надеть в дорогу розовые каблуки? И какого черта тебе среди зимы соломенная шляпа? И зеленая лакированная сумка? Ну и видок у тебя, Гортензия!..»

Она, конечно, в ответ надменно вздернула бы подбородок: мол, много ты понимаешь, это же последний писк! «Ланвин»! «Я хочу прибыть в Нью-Йорк настоящей дивой!» И ему ничего не оставалось бы, как рассмеяться и обнять ее покрепче. Шляпа бы упала и покатилась по полу, а они пустились бы в пляс прямо в очереди на посадку. Возмущенные пассажиры, конечно, ворчали бы, мол, явилась в последнюю минуту и хоть бы извинилась…

Но и в последнюю минуту Гортензия не явилась. И он не увидел ни ее соломенной шляпы, ни розовых каблуков.

Гэри сжимал в руке билет на ее имя. Он аккуратно сложил его, сунул в карман пиджака и первое, что сделал, когда обосновался в квартирке на 74-й улице, — прилепил на стенку на кухне. Каждое утро билет напоминал: она не пришла. Решила остаться в Лондоне.

«If I can make it there, I'll make it anywhere…»

В первые дни приходилось очень туго.

В Нью-Йорке стояла зима. На каждом перекрестке по щекам хлестал ледяной ветер, безостановочно лил дождь, то и дело начинал сыпать снег, и Гэри в своем черном пиджаке и серой футболке останавливался на тротуаре, промокнув и продрогнув до костей. Из-под колес желтых такси летела грязь. На него то и дело натыкались прохожие — они-то были укутаны по погоде. Водитель не пускал его в автобус, потому что у него не было ни проездного, ни мелочи… Гэри оставался стоять на остановке, ноги в тонюсеньких кожаных ботинках совершенно отмерзали, он поднимал воротник и, дрожа, топтался на месте, недоумевая: что же это за город такой, как они живут, люди тут вообще или кто, и почему он никому не нужен?..

Он купил себе теплые ботинки, пуховик и ушанку: тесемки завязывал под подбородком, когда очень задувал ветер. Нос у него тогда делался красным, как пион: клоун клоуном, — но ему было все равно. В этом городе климат никак нельзя назвать умеренным, и Гэри иногда тосковал по благовоспитанному лондонскому дождичку.

Здесь все было гораздо масштабнее.

Размашистее, сильнее, жестче, как-то по-животному. И куда увлекательнее.

На встрече с первокурсниками завкафедрой музыкальных дисциплин сразу сказал: «Здесь все студенты обязаны быть исключительными. Будьте упорны, трудолюбивы, выносливы, мыслите творчески. Очень скоро вы поймете, что учиться здесь еще сложнее, чем вы думали, и главное — не скукоживайтесь тогда со страху, а, наоборот, начинайте работать еще больше, еще прилежнее. В Нью-Йорке всегда найдется кто-нибудь, кто встанет раньше вас, кто засидится за работой позже, кто выдумает что-нибудь, до чего вы еще не додумались, — и вот этого «кого-то» и нужно обставить во что бы то ни стало. Будьте всегда и везде лучше других! В Джульярдской школе о музыке мало думать: ею нужно жить, и жить всей душой. А если вы не чувствуете в себе сил каждый день выворачиваться наизнанку, превосходить самого себя и при этом не ныть и не жаловаться, скатертью дорожка — на ваше место уйма желающих».

Гэри вернулся тогда к себе в гостиницу «Амстердам», рядом с Линкольн-центром, и повалился на кровать не раздеваясь.

В жизни он этого не осилит!..

Лучше вернуться в Лондон. Там уже все на мази, привычки, друзья, мать, бабушка. Учиться на пианиста можно и дома, в Лондоне масса хороших школ. Зачем его понесло невесть куда, в этот чокнутый город, где никто по ночам не спит?

Он уснул, сжимая в руке билет Гортензии. Завтра обменяет его — и домой!

На следующее утро Гэри взялся за поиски жилья. Хватит разгуливать туристом, он хочет стать полноправным ньюйоркцем. А для этого нужно иметь собственный адрес, свою фамилию на двери, счетчик газа и электричества, полный холодильник, друзей-подруг и значиться в «Желтых страницах». Да, и еще проездной — Metrocard. Чтоб его еще хоть раз не пустили в автобус!.. Он выучил наизусть все маршруты. Аптаун, Даунтаун, Восток, Запад. Вызубрил и линии метро: А, В, С, D, 1, 2, 3, «местные» и «экспресс-поезда». Один-единственный раз перепутал и упилил куда-то в Бронкс.

Гэри был готов вставать раньше всех, заниматься до глубокой ночи, написать музыку неслыханной красоты, обогнать всех, кого можно.

Он стал искать квартиру поближе к месту учебы. Исходил весь район, задрав голову, накупил в магазинчиках, барах, лавках квартальных газеток и старательно обвел объявления, которые подходили ему по цене. Обзвонил, пошел посмотреть одну квартиру, десять, двадцать… Морщил нос, пожимал плечами, мысленно обзывал владельцев жульем. Расстроенный, вернулся в гостиницу. Поди найди тут что-нибудь! Дорого, некрасиво, грязно, тесно. Ему советовали не опускать руки: кризис, цены упали, можно сторговаться. Он снова принялся ходить по объявлениям и наконец нашел: в красном кирпичном доме с высокими окнами и зелеными ставнями, на 74-й улице. Красный с зеленым — понравилось. Квартирка была маленькая, не первой свежести, ковровое покрытие надо было менять, спальня, гостиная, одинокий пожухший фикус в кадке, кухня уголком, ванная размером с платяной шкаф, шестой этаж без лифта, но зато с видом на улицу и развесистые деревья. Цена приемлемая. Ответ требовали сразу. Гэри тут же подписал аренду.

Первым делом он отодрал старый ковер, купил новый, яблочно-зеленый, и наклеил его прямо поверх паркета. Перекрасил стены в белый цвет, помыл оконные рамы и стекла, одно стекло разбил, вставил новое. Вытравил тараканов какой-то едкой дрянью, которую нужно было лить на плинтусы и сырые поверхности. Капля попала в глаз, пришлось мчаться в аптеку за смягчающим лосьоном. Тут обнаружилось, что ключи остались в квартире, и Гэри пробрался к себе через окно, от соседки.

Соседка была в футболке с красноречивой надписью: «I can’t look at you and breathe at the same time»[64]. Гэри решил, что это знак судьбы, и в благодарность одарил девушку поцелуем.

Ее звали Лиз. У нее были карие глаза, сине-зеленая челка и сережка в языке. Рот у нее был большой, смеющийся.

Они стали встречаться.

Лиз училась в Колумбийском университете по специальности «Кинематография». Она показала ему город. Художественные галереи в Челси, кинозальчики, где крутят авторские и экспериментальные фильмы, Сохо, джазовые клубы в Виллидж, дешевые ресторанчики, секонд-хенды. Лиз называла их «thrift shops»[65] и плевалась. В конце мая она собиралась уезжать: у нее дядя был голливудским продюсером, и она собиралась податься на «фабрику грез». «Тоо bad»[66], — говорила она, ухмыляясь во весь свой большой рот, но вид у нее был не особенно огорченный. Она мечтала покорить большой экран: ради этого много чем можно поступиться!..

Гэри не возражал. Он еще не совсем забыл Гортензию. Иногда он еще вспоминал их последнюю ночь, и у него перехватывало дыхание.

Как-то он набрел на магазин роялей, где в заднем помещении стояло несколько старых «Стейнвеев». Хозяин магазина, некто Клусов, разрешил ему приходить поиграть. Там же валялись старые ноты: сонаты Бетховена, Моцарта, Шуберта, Брамса, Шопена. Гэри вставал пораньше, мчался в магазин и усаживался на расшатанный табурет. Воображал себя Гленном Гульдом: ссутуливался и все утро играл не отрываясь, бурча что-то себе под нос. Клусов сидел за длинным черным столом у входа в магазин и смотрел, как он играет. Это был лысый толстяк, кожа на черепе у него всегда была красная, а на шее неизменно болтался громадный галстук-бабочка в нелепый горошек. Клусов слушал, полуприкрыв глаза и урча в такт гаммам: вверх, вниз по клавишам, — ворочался, подпрыгивал, извивался, словно в пляске святого Вита. Лицо у него совершенно пунцовело, и он начинал в разговоре брызгать слюной. А череп едва не дымился.

— Славно, мальчик мой, славно… Уже лучше, уже лучше. Чтобы научиться играть, надо играть. Выбрось из головы сольфеджио, уроки всякие, просто разломи сердце пополам и вылей на клавиши. Пускай струны плачут. В пианино, знаешь ли, главное не пальцы и уж тем более не упражнения. Главное — это нутро, потроха! Будь у тебя хоть по дюжине пальцев на каждой руке, — если сердце не кровоточит, не шепчет, не разрывается на части, то шут с ней, твоей техникой! Надо, понимаешь, гудеть изнутри и вздыхать, и побольше запальчивости, чтобы сердце в пальцах так и плясало. Никакой воспитанности! Ни в коем случае!

Клусов вскакивал, астматически хватая воздух ртом, кашлял, доставал из кармана длинный платок и промокал лоб, нос, шею.

— Давай, — командовал он, — выжимай всю кровь из сердца!

Гэри послушно клал руки на клавиши и играл «Экспромт» Шуберта. Клусов в изнеможении опускался обратно на стул и снова закрывал глаза.

Покупатели к нему почти не заходили, но его это, судя по всему, не беспокоило. Интересно, думал Гэри, на что он живет?

В обед он шел в булочную «Левен» и покупал себе какой-нибудь meat sandwich. Лучше всего с жареной индейкой, огурцом, швейцарским сыром и горчицей, со свежим хрустящим хлебом. Он уплетал сразу два сэндвича с таким аппетитом, что девушка-кассирша не могла удержаться от смеха. Гэри смотрел, как она месит тесто для печенья, и ему захотелось этому научиться. Она показала ему, как месить. Дело у него пошло так проворно, что девушка предложила поступить к ней на полставки помощником. Но у него не было разрешения на работу. Не беда: нагрянет полиция, можно сбежать через черный ход. Но это вряд ли, прибавила она, нам бояться нечего: мы вроде как знамениты, нас даже показывали в шоу Опры. «Вот это да!..» — восхитился Гэри. Надо бы выяснить, отметил он про себя, кто такая эта Опра, что даже полиция к ней не лезет.

Понемногу в жизни устанавливался какой-то уклад. Фортепиано, замешивание теста, а вечером — смех большеротой Лиз, сине-зеленая челка на белой подушке и этот ее гвоздик на языке, когда они целовались…

По дороге туда и обратно у него завелось несколько знакомых.

Как-то раз он шел мимо универмага «Брукс Бразерс», на 65-й улице, между Бродвеем и западной частью Центрального парка, и увидел рекламу: специальное предложение, три сорочки по цене одной! Гэри скрипнул зубами, но осмотрительность взяла верх: в Джульярдской школе лишняя пара рубашек не помешает, к тому же эти вроде и гладить не надо — повесил на вешалку, и никаких складок. Он зашел, выбрал пару белых и одну в голубую полоску. Продавца звали Жером. Откуда у него французское имя, полюбопытствовал Гэри. Оказалось, мать парнишки большая поклонница Джерома Дэвида Сэлинджера. «Ты читал «Над пропастью во ржи»?» — «Нет», — честно ответил Гэри. «Как же так можно!» — возмутился Жером. Впрочем, потом выяснилось, что все приятели называют его просто Джерри. Чтобы уж совсем доконать нового знакомца, он спросил, слыхал ли Гэри о таком художнике — Гюставе Кайботте. «Да!» — с гордостью отозвался тот. «Значит, ты и музей Орсе в Париже знаешь?» — «Еще бы, я туда часто ходил!» Он стремительно отыгрывал у Жерома очко за очком. «Я летом поеду в Париж, — заявил тот. — Специально пойду в музей Орсе, я обожаю Гюстава Кайботта. По-моему, его вопиюще недооценивают. Все только и говорят, что об импрессионистах, а о Кайботте ни слова!» И он разразился целой речью в защиту художника, которого французы не сумели оценить по достоинству: тот обрел известность, лишь перебравшись в США.

— Кайботт очень повлиял на одного из наших самых великих художников, Эдварда Хоппера. И кстати, почти все его полотна купил один американский коллекционер. Ты знаешь такую его картину — «Парижская улица в дождь»? Меня от нее прямо в дрожь кидает…

Гэри кивнул, чтобы не расстраивать Жерома.

— Она висит в Чикагском музее. Настоящий шедевр! Это был выдающийся коллекционер. Он завещал государству семьдесят семь полотен. Дега, Писсарро, Моне, Сезанн… Французы от них отказались! Дескать, «непристойные»! Нет, ну ты представляешь, чем надо было думать?..

Жером был вне себя. На Гэри это произвело сильное впечатление. Они стали друзьями. Ну, точнее… приятелями. В том смысле, что по утрам, проходя мимо универмага, Гэри теперь кивал Жерому: тот сидел за кассой, уткнувшись в очередную книгу про непризнанного гения Кайботта.

— Здорово, Жером! — окликал его Гэри с порога.

— Здорово, британец!

И Гэри шел дальше. Какая-никакая, а лишняя маленькая привычка. Чувство, что он чужой в городе, понемногу отступало…

Подальше, в кафе «Хлеб насущный», была Барби. Лакрично-черная кожа, рост — метр с кепкой, на голове дреды с разноцветными бусинами. В ней было что-то резкое, как боксерский хук. По воскресеньям она пела в хоре реформатской церкви Элмендорф, в Верхнем Ист-Сайде, почти у самого Гарлема. Барби настойчиво уговаривала Гэри зайти как-нибудь на воскресную службу послушать, как она поет, и он всякий раз отвечал, что зайдет непременно…

Но по воскресеньям Гэри отсыпался. Без будильника он мог проспать до одиннадцати-полдвенадцатого. Только громкий хохот Лиз побуждал его наконец выбраться из постели и спуститься за воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс». Они читали его вместе в постели, с большой чашкой кофе и печеньем, и вырывали друг у друга страницы рубрики «Искусство и развлечения». Это был их ритуал.

Барби каждое воскресенье ждала, что он придет, и по понедельникам напускала на себя обиженный вид. Она выдавала ему выпечку и отсчитывала сдачу, не поднимая глаз, и сразу обращалась к следующему покупателю. Тогда Гэри покупал еще две булочки, заворачивал их в красивую бумагу, как цветы, и с поклоном подносил Барби, расшаркиваясь. Он глядел сконфуженно, и она наконец отвечала улыбкой — словно поневоле, опустив голову. Так и быть, она его прощает. На сей раз. До следующего воскресенья.

— Ну елки-палки, тебе что, приспичило обратить меня в свою веру? — взмолился он как-то с набитым ртом. Он жевал круассан и запивал его крепким кофе.

Барби в ответ пожала плечами. Бог сам его найдет. Он скоро станет у него, Гэри, на пути, и тогда ноги сами принесут его в церковь. Они будут вместе петь в хоре, и она познакомит его со своими родителями. Они еще никогда не встречали настоящего английского пианиста!

— То еще чудо природы, да? — поддел ее Гэри, вытирая губы.

Раз в месяц Барби вплетала в волосы новые бусины, и если он этого не замечал, тоже обижалась. Сложно с ней было.

Кстати, полное ее имя было Барбара.

А еще был парк. Центральный парк. Гэри обзавелся картой и заходил туда каждый день после магазина роялей. И всякий раз обнаруживал что-нибудь новое.

Парк был целым миром в миниатюре. Там можно было увидеть мужчин в костюме и при галстуке, деловых леди в строгих костюмах — каких-нибудь директрис компаний, толстяков в шортах по колено, детей в школьной форме, спортсменов, которые приходили в парк бегать трусцой, атлетов с громадными мускулами, рикш, любителей бейсбола и петанка, подвыпивших матросов, бомжих с вязаньем в руках, карусели, лотки со сладкой ватой, саксофонистов, буддийского монаха, который не отнимал от уха мобильный телефон, в небе — воздушные змеи и вертолеты, а также мостики, пруды, островки, вековые дубы, бревенчатые избушки, деревянные скамейки с позолоченными табличками. На табличках значилось что-нибудь вроде: «Здесь Карен подарила мне поцелуй — залог бессмертия», или «Будьте жизни благодарны, и она воздаст вам сторицей».

И разумеется, там были белки. Сотни белок. Они пробирались через металлическую сетку, останавливались поглодать желудей, гонялись друг за другом, шумно скандалили, разбрасывали жестянки, пытались на них взобраться на ходу, падали, лезли снова, даже хватали их лапами. У них были тонкие, длинные пальцы, как у пианистов.

Первая белка, которую увидел Гэри, была занята тем, что закапывала под деревом еду про запас. Он подступил на шаг ближе — белка продолжала рыть как ни в чем не бывало. Наконец, умаявшись, вскарабкалась на ветку и разлеглась, растопырив лапы. Гэри засмеялся и сфотографировал ее.

Похоже, здесь у него заведется немало приятелей.

В выходные белки катались как сыр в масле. Гуляющие не давали им проходу. Дети со смехом бегали за ними по лужайкам, но стоило им оказаться слишком близко, белки в страхе отскакивали. Влюбленные, лежа в обнимку на широких газонах, бросали им крошки бутербродов. Белки перебегали от одних к другим в ожидании еды и одобрительных возгласов: пышный хвост торчком, вострые глазки. Они стаскивали добычу в дупла, в канавы, под кучу палой листвы и бежали обратно. И клянчили без устали.

Туристы даже протягивали белкам долларовые купюры. Но те, обнюхав ассигнации, в разочаровании удалялись короткими скачками, всем своим видом выражая презрение. За кого их принимают?

В выходные на белок валилось столько подарков — только поспевай запасать впрок. Зато по понедельникам…

По понедельникам они поспешно спускались с деревьев в поисках вчерашних знакомцев. Но лужайки были безлюдны, все друзья разошлись. Белки прыгали, коротко взвизгивали, вертели во все стороны головой, ждали, ждали и наконец убирались восвояси, поджав хвост, забирались обратно на деревья несолоно хлебавши. Их больше не любят. Они больше никому не нужны. Они сидели на ветках и таращились на пустые лужайки. Ни детей, ни бейсболистов… Никто не бросает им соленые орешки. Они свое отслужили. Занавес. Такова жизнь… Все-то думаешь, что тебе отмерена целая вечность, а тебя меж тем уже и забыли.

Поэтому по понедельникам, заходя размяться после долгого сидения на расшатанном табурете, Гэри кормил белок хлебным мякишем и орехами, чтобы хоть немного их подбодрить. Им ведь, наверное, тоже бывает одиноко, думал он, им тоже нужны друзья. Собственно, у нас, людей, с этими хвостатыми хулиганами много общего…

Он протягивал им руку, высматривал: с кем из них ему суждено сдружиться? Которая из этих одинаковых серых белок окажется самой нахальной, самой хитрой, чтобы стать ему другом?

Ему вспоминались рыжие белки из замка Кричтон. Миссис Хауэлл больше не звонила. И шут с ней!

Все это, казалось, было так давно, так неправдоподобно… Эти воспоминания относились к кому-то другому. К кому-то прежнему — тому, кем он уже давно не был. Он растягивался на лужайке и катал по траве последние орехи.

Иногда звонил бабушке и бодро докладывал: «Порядок, ба, большой город меня еще не подмял. И я трачу не все твои деньги». Про себя он добавлял: «Не очень-то мне нравится жить на эти деньги…» Конечно, нужно признать, что без этого пособия ему пришлось бы туго, но он твердо знал: в один прекрасный день он вернет этот долг до последнего гроша.

— Можешь мной гордиться! Утром я занимаюсь на фортепиано, а после обеда работаю в булочной, мешу тесто.

— У тебя же нет разрешения на работу! — ужасалась бабушка.

— Смотри-ка, ты в курсе, что здесь нужно разрешение на работу! Скажи на милость, ба, откуда ты такая подкованная?

— Знаешь, между прочим, мне в войну приходилось затягивать пояс, как и всем… У меня тоже была продуктовая карточка, и с маслом для кексов было не разгуляться.

— Вот поэтому тебя и любит твой добрый народ, ба. У тебя живое сердце, не протокольное.

В ответ раздавался короткий сухой смешок.

— Вот выставят тебя из страны с волчьим билетом!.. И плакали тогда твоя учеба и планы на будущее.

— Там есть черный ход. Заявится полиция — смоюсь.

Бабушка откашливалась и говорила: «Спасибо, что не забываешь. Матери тоже позваниваешь?..»

С матерью Гэри говорить пока не мог. Он писал ей, конечно, по электронной почте, рассказывал, как ему живется, и добавлял: «Скоро смогу и разговаривать нормально, когда избуду всю злость». Но он и сам толком не понимал, на что злится. Непонятно было даже, на мать ли он злится на самом деле.

Жозефина все читала дневник Юноши, читала не отрываясь.

Она осторожно отклеивала над чайником страницу за страницей, поддевая их кончиком ножа и следя, чтобы чернила не размазались от пара. Каждый лист осторожно разглаживала и сушила, переложив промокашками, и переходила к следующему, лишь когда предыдущий высыхал. Настоящая археологическая операция.

Она медленно разбирала записи. Наслаждалась каждой фразой. Подолгу разглядывала помарки, кляксы, старалась рассмотреть зачеркнутые слова. Когда Юноше случалось что-то зачеркнуть, прочесть то, что он захотел скрыть, было почти невозможно. Жозефина считала страницы: до конца оставалось совсем немного. Кэри Грант вот-вот сядет в самолет и улетит обратно в Лос-Анджелес.

И останется она, как этот Юноша, одна-одинешенька.

Юноша, судя по записям, тоже чувствовал, что близится развязка. В его словах зазвучала меланхолическая нотка. У него словно все скукожилось в душе. Он считал дни, часы, забросил занятия, по утрам поджидал Кэри Гранта у входа в отель, шел за ним по пятам, не спуская глаз с поднятого воротника его белого плаща и начищенных до блеска башмаков, подавал ему бутерброд, приносил кофе, отходил в сторонку, но ни на минуту не отрывал от него взгляда.

Они провели еще один вечер в номере.

На сей раз Юноша заранее договорился с Женевьевой, что она прикроет его перед родителями — скажет, что они ходили в кино. Девочка обиженно выпятила губу: «Ты меня никогда не зовешь в кино!» — «Вот он уедет, и сходим, честное слово!» — «Когда он там уже уедет?»

«Я закрыл глаза, чтобы не слышать этого вопроса».

Одна эта фраза занимала целую страницу. Под ней Юноша нарисовал лицо с повязкой на глазах. Оно было похоже на лицо приговоренного к смерти.

«Он снова пригласил меня к себе в номер. Я так удивился, что спросил:

— Почему вы тратите на меня столько времени? Вы кинозвезда, а я кто? Никто…

— Как это никто? Ты мой друг.

И он накрыл мою руку своей.

Одна его улыбка — и страх превращается в уверенность, вся скованность куда-то исчезает, и я уже не боюсь задавать ему в открытую вопросы, которые меня мучают, когда его нет рядом.

Он сказал, что хочет познакомиться с Женевьевой. Мне стало смешно. Представляю, как бы они смотрелись! Она — вся из себя правильная девочка, усики, трескучие рыжие кудряшки. И он — такой элегантный, непринужденный! Я так и рассмеялся, мол, да что вы! А он в ответ: «А что такого, my boy? Можешь положиться на мое суждение. Я ее внимательно рассмотрю и скажу тебе, будешь ты с ней счастлив или нет…» Мне сразу стало сумрачно. Я-то хочу быть счастлив с ним…

— Я, знаешь ли, по части браков хорошо подкован! Трижды был женат. Кстати, каждый раз уходила жена, не я. Сам не знаю почему… Может, все мои браки развалились из-за того, что было у меня с матерью… Вполне возможно. А может, со мной просто дико скучно! Беда в том, что когда я женат, мечтаю снова быть холостяком, а когда один, хочу опять жениться…

Он встал и поставил пластинку Коула Портера. Песня называлась «Ночь и день». Напил мне и себе шампанского.

— В одном фильме я как раз играл Коула Портера. Сыграл, должно быть, безобразно, но я так люблю его песни!

И тогда я набрался храбрости и все ему выложил. Я сказал, что всем кажется странным, что мы с ним друзья. Что на съемочной площадке надо мной смеются, над тем, как я к нему «липну». Я говорил торопливо, сбивался, конфузился…

— Ну и что с того? Не обращай внимания, мало ли кто что болтает! Знаешь, чего я только о себе не наслушался!

У меня, наверное, на лице было написано, что я не понимаю, о чем он. Он объяснил:

— Вот смотри. Я всегда старался быть элегантным, хорошо одеваться, пользовался успехом, любил женщин… Совершенно великолепных женщин! А все равно, я знаю, многие думают, что мне нравятся мужчины. Что тут сделаешь?..

Он развел руками.

— Я думаю, это цена успеха. О тех, кто чего-то добился, всегда рассказывают черт знает что. Но я не собираюсь огорчаться из-за всякой чепухи. И не допущу, чтобы эти остолопы указывали мне, как жить. Пускай воображают что хотят и пишут что им вздумается! Мне важно только одно: самому знать, кто я. На то, что думают другие, мне плевать с высокой колокольни. И ты тоже плюй.

Он снова завел ту же пластинку и принялся тихонько подпевать: «Night and day, you are the one, only you beneath the moon or under the s un…»[67] — сделал несколько па и повалился на диван.

Он еще долго со мной говорил. Он был в этот вечер красноречив и выглядел счастливым.

Может, это потому, что съемки подходят к концу и он скоро снова увидит Дайан Кэннон? Мне она не нравится. Она вся — сплошная копна волос, зубы да косметика. Всю неделю, что она провела в Париже, я за ней наблюдал, и она мне совсем не понравилась. Вдобавок она держится так, будто он ее собственность. Да кто она такая? Можно подумать, она единственная его любит! Какая наглость, какая самонадеянность!

Он объяснил, что никогда никому не старался нравиться специально. Никогда не испытывал потребности оправдываться, объяснять. Его кумир — Ингрид Бергман.

Он нарисовал на полях портрет Ингрид Бергман с короткой стрижкой. Но вышло совсем не похоже. Тогда он приписал рядом: не ахти. Еще учиться и учиться. Может, мне поступить вместо Политеха в Академию искусств? Если я стану художником, может, буду выглядеть в его глазах оригинальнее?

— Это невероятная женщина. Упорная, нежная, никогда не боялась жить в ладу с самой собой, — а против нее было все общество: закомплексованное, глупое, запуганное! Я всегда был на ее стороне. Защищал ее ото всех. Ненавижу лицемерие!

Не знаю, было ли у них что-нибудь, но он и правда всегда просто дрался за нее.

Я снова набрался храбрости и спросил у него про мать. Раз он первый про нее упомянул, значит, ничего, если я спрошу. Но у меня не получалось подобрать слова.

— Какая была ваша мама? — спросил я наконец довольно неуклюже.

— Чудная была мама! А я был чудный малыш! — засмеялся он. И скроил «умилительную» физиономию. — Она меня одевала в длинные платья, как девочку, с белым воротничком, завивала мне щипцами красивые длинные локоны. И все время обжигала мне уши, как сейчас помню. Надо думать, я у нее был вроде куклы. Она приучила меня держаться как подобает, вежливо разговаривать, когда с кем-нибудь встречаешься, — приподнимать шляпу, мыть руки перед едой, играть на фортепиано, говорить «добрый день», «добрый вечер», «большое спасибо», «как поживаете»…

Он оборвал себя на полуслове и прибавил уже совсем другим голосом:

— У всех свои шишки и шрамы в жизни, my boy. У одних снаружи, их сразу видать. А у других внутри, в душе. У меня как раз внутри.

Вся эта история с его матерью — совершенно невероятная. От его рассказа у меня в носу щипало и наворачивались слезы. Я подумал, что я еще ничего не видел в жизни, по сравнению с ним я сущий карлик. Он рассказывал по кусочкам, вставал, подливал себе шампанского, снова заводил пластинки, садился, все время что-то делал.

Вот, надо все аккуратно вспомнить и записать, потому что такого рассказа я еще никогда не слышал.

Ему тогда было девять лет. Он жил с родителями в Бристоле.

До него у Элси, его матери, был первый ребенок, мальчик. Но он умер в год. Элси винила в этом себя: недоглядела. Поэтому когда родился второй, Арчибальд Александр, она не спускала с него глаз, берегла как зеницу ока. Вечно боялась, что с ним что-нибудь случится. Она любила его до беспамятства, а он ее. Отец говорил, что она перегибает палку: отцепись, мол, от парня. Они из-за этого ссорились. Постоянно. К тому же они жили очень бедно, и Элси все время ныла. Отец, Элиас, работал в прачечной, а она сидела дома с маленьким Арчи. Элиас ходил по вечерам в паб, чтобы не слушать жениного нытья.

Мать водила его в кино. Они вместе смотрели красивые фильмы.

Отец бегал по бабам.

И вот как-то раз, когда Арчи было девять, он вернулся из школы, как обычно, около пяти, распахнул дверь и с порога окликнул мать. Он зовет, она не отвечает. Странно. Обычно она всегда встречает его с уроков. Он ищет по всему дому, ее нигде нет. Как сквозь землю провалилась. А между тем утром она провожала его в школу и не сказала, что собирается уходить. И вчера ничего такого не говорила… Ну, надо сказать, в последнее время она и правда была какая-то немного странная… Чуть что, бежит мыть руки, запирает двери на ключ, прячет еду за занавеской, спрашивает, куда подевались ее бальные туфли, хотя в жизни не танцевала. Подолгу неподвижно сидит перед пенкой и смотрит, как мигают уголья… Но утром, когда он уходил в школу, она сказала: «До вечера!»

По лестнице кубарем скатываются его двоюродные братья. Он спрашивает, где мать. Они отвечают: «Умерла». У нее случился сердечный приступ, ее сразу похоронили. Тут возвращается отец и говорит: «Нет, мама поехала к морю отдохнуть. Она очень устала. Скоро вернется…»

Арчи так и стоит у лестницы. Он пытается понять, что ему говорят, но не знает, чему верить. Единственное, что он точно знает, — ее больше нет.

А жизнь идет своим чередом. О матери никто не говорит.

— У меня внутри словно дыра раскрылась. Жуткая какая-то пустота. С того дня мне всегда было грустно. Со мной больше никогда об этом не говорили. И я не требовал объяснений. Просто — она ушла, и все. Я понемногу привык, что ее больше нет рядом. Решил, что это я виноват, и все время корил себя. Сам не знаю, почему я так себя винил. Чувствовал себя виноватым и брошенным…

Отец потом тоже ушел — перебрался жить к другой женщине, в другой город. А Арчи сплавили бабке. Та выпивала, колошматила его, привязывала к батарее, а сама отправлялась пить в паб. В школу мальчик больше не вернулся. Вместо этого он шатался по улицам, подворовывал, в общем, ходил на голове. Пока в четырнадцать лет не поступил в труппу акробатов под управлением некоего мистера Пендера. Эта труппа заменила ему семью. Он выучился делать сложные прыжки, кульбиты и сальто, строить рожи, ходить на руках и подставлять зрителям шапку, чтобы собрать пенни-другое. Вместе с этой труппой он отправился в Америку. После гастролей акробаты вернулись в Англию. Арчи остался в Нью-Йорке.

Двадцать лет спустя, уже знаменитым киноактером, он получил письмо от неизвестного поверенного: тот сообщал, что его отец скончался, а мать проживает в приюте для умалишенных близ Бристоля.

Ему показалось, сказал он мне, что его ударили под дых. Мир рухнул в одночасье.

Ему тогда было тридцать. За ним повсюду ходили по пятам человек сто фотографов и журналистов. Он одевался в элегантные костюмы, в сорочки с вышитыми инициалами, снимался в кассовых фильмах.

— Я был известен на весь мир. И только моя мать ничего обо мне не знала.

В лечебницу ее отправил отец. Он сошелся с другой женщиной и хотел жить с ней, но развод был ему не по карману. Вот он и сбыл с рук первую жену. Хоп — и как не бывало. И так гладко все прошло! Никому и дела не было!

Он рассказал мне, как поехал повидаться с матерью. У нее была крохотная, жалкая, почти без мебели комнатушка. Он не просто рассказывал мне — он проигрывал всю сцену на два голоса, свой и матери.

— Я кинулся было к ней, хотел ее обнять, но она выставила локоть, отгородилась и закричала: «Кто вы такой? Чего вам надо?» — «Мама, это же я! Арчи!» — «Вы не мой сын, вы на него не похожи, и голос у вас совсем другой!» — «Да нет же, мама, это я самый! Я просто вырос!»

Он тыкал себя пальцем в грудь и повторял: «Это же я, я!» — словно брал меня в свидетели.

— Она так и не позволила мне себя обнять. Я приходил к ней еще несколько раз, она не сразу согласилась перебраться из приюта в домик, который я для нее купил. Она меня не узнавала. Я стал мужчиной, и она не могла узнать во мне своего Арчи.

Он никак не мог усидеть на месте, вскакивал, садился снова. Он выглядел растерянным и опустошенным.

— Подумай только, my boy!

Со временем ему удалось ее немного приручить, но отчуждение между ними осталось. Она будто показывала, что с этим человеком, с этим Кэри Грантом у нее нет и не может быть ничего общего. Его это выводило из себя.

— Большую часть жизни я метался: кто я, собственно, — Арчибальд Лич или Кэри Грант? Ни тот ни другой особого доверия не внушали…

Взгляд у него при этом был устремлен куда-то вдаль, в глазах поблескивала странная искорка. Он говорил вполголоса, будто исповедовался — не мне, а кому-то другому, кого я видеть не мог. Должен признать, в эту минуту у меня мурашки по коже пробежали. Кто сейчас передо мной? Кэри Грант или еще кто-то? Как там говорила костюмерша: «То see him is to love him, to love him is never to know him».

— A я так хотел, чтобы у нас с ней были по-настоящему близкие, семейные отношения! Чтобы можно было и поговорить, и посекретничать, чтобы она сказала, как она меня любит, как рада, что я нашелся… Мне хотелось, чтобы она мной гордилась. Именно гордилась. Ох, как мне этого хотелось!..

Он вздохнул, развел руками и тут же беспомощно опустил их.

— Но до этого у нас так никогда и не дошло. Хотя я, ей-богу, старался изо всех сил. Например, я хотел забрать ее к себе в Америку, но она отказалась уезжать из Бристоля. Дарил ей подарки — она не брала. Ей не нравилось, что я ее будто бы содержу. Как-то подарил ей шубу, так она посмотрела и говорит: «Чего тебе от меня нужно?» Я ей: «Да ничего мне от тебя не нужно, я просто так, просто потому, что я тебя люблю». А она тогда этак рукой сделала, мол, ну тебя, — и ответила что-то вроде: «Скажешь тоже!..» И так эту шубу и не взяла… А в другой раз я принес ей котенка. Когда мы еще жили дома, у нас был кот по кличке Лютик. Мама его обожала. И вот прихожу я к ней с котенком в клетке, а она на меня смотрит как на ненормального.

— Это еще что такое?

— Помнишь Лютика? По-моему, он на него похож. Я подумал, тебе будет приятно иметь кота… Все не одной жить. Правда, симпатяга?

Тут она на меня глянула просто-таки свирепо.

— Что я тебе, фифа какая?

Взяла котенка за шкирку и отшвырнула аж на другой конец комнаты.

— Совсем ты, — говорит, — рехнулся, думаешь, мне нужна кошка?!

Я подобрал котенка, посадил его обратно в клетку. Она продолжала сердито смотреть на меня.

— Почему ты так со мной обошелся? Сунул меня в психушку, бросил меня, забыл! Как ты мог?!

— Да никогда я тебя не забывал! Наоборот, я искал тебя повсюду! Когда ты пропала, я с отчаяния был сам не свой, мама!..

— Прекрати называть меня мамой! Зови меня Элси, как все!

В конце концов мне самому стало с ней как-то муторно. Я не знал, что еще придумать. Стал звонить ей каждое воскресенье, и всякий раз у меня перед этим так пересыхало в горле, что я буквально не мог говорить. Откашливался минут по десять. Как повешу трубку — опять голос нормальный, чистый. Показательно, правда, my boy?

Я слушал, но не знал, что ответить. Вертел бокал из-под шампанского. Он был весь липкий, так у меня потели ладони. Пластинка закончилась, но он больше ее не заводил. В окно задувал ветер, от него топорщились шторы. Я подумал: «Вот, будет гроза, а я без зонтика».

— Потом, значительно позже, my boy, я понял много разных вещей. Понял, что мои родители не виноваты: так они были воспитаны, их собственные родители тоже совершали ошибки… Я решил, что удержу о них в памяти только лучшее, а остальное забуду. Видишь ли, my boy, отец и мать в конце концов всегда выставляют тебе счет — так уж лучше заплатить и простить их. Почему-то всегда считается, что прощать — значит быть слабым. А я думаю, наоборот. Вот когда действительно простишь своих родителей, только тогда действительно станешь сильным.

И я подумал про своих маму и папу. Я никогда не говорил им ни что люблю их, ни что ненавижу. Это родители — и точка. Я не задавался на их счет вопросами. И вообще мы с ними почти не общаемся. Больше делаем вид. Папа ставит мне планку, я тянусь. Не выступаю. Во всем слушаюсь. Будто я не взрослею. Будто я так и остался мальчиком в коротких штанишках…

— Это была ужасная пора в моей жизни. Я ходил как в тумане. Мне было голодно, холодно, одиноко. Творил черт знает что. Я не понимал, как она могла меня бросить?.. Я был уверен, что любить кого бы то ни было — опасно: рано или поздно тебе дадут по морде. В отношениях с женщинами это, конечно, жизни не облегчало. Про каждую женщину, которую я любил, я думал — и это была ошибка, что она непременно поступит, как моя мать. Я каждый раз боялся, что меня бросят…

Он поднял глаза и словно удивился, что видит меня. На какую-то долю секунды в его глазах мелькнуло недоумение. Я смутился. Откашлялся. Тогда он улыбнулся и тоже прочистил горло: «Кхм-кхм». Итак мы и сидели друг напротив друга, молча.

Наконец я встал и пробормотал, что мне, пожалуй, пора, а то уже поздно. Он не стал меня удерживать.

Я был слегка оглушен. Я подумал, что он, наверное, слишком разоткровенничался. Не стою я такого доверия. Завтра он наверняка пожалеет, что рассказал мне все это…

Я вышел из гостиницы. Было уже темно, дул сильный ветер, а небо было черное, предгрозовое. Портье предложил мне зонтик, но я не взял. Поднял воротник и зашагал прямо в ночь. Спускаться в метро было слишком тоскливо, хотелось пройтись. Шагать и думать обо всем, что он сказал.

И тут началась гроза.

Домой я вернулся мокрым до нитки».

Жозефина откладывала тетрадку в сторону и задумывалась о собственной матери.

Ей тоже всегда хотелось, чтобы мать смотрела на нее, гордилась ею, чтобы ей можно было рассказать свои тайны. Но такого у нее не было никогда.

И ей тоже казалось, что любить кого-то — значит, заранее допускать, что тебе могут дать по физиономии. Ей вот давали, и не раз. Антуан ушел к Милене, Лука в лечебнице, у Филиппа в Лондоне любовная идиллия с Дотти.

Жозефина не сопротивлялась. Пусть жизнь отбирает что хочет. На то она и жизнь.

Она перелистала дневник Юноши на несколько страниц назад. «Про каждую женщину, которую я любил, я думал — и это была ошибка, — что она непременно поступит, как моя мать. Я каждый раз боялся, что меня бросят…»

Ее, Жозефину, мать действительно бросила в детстве — в море. Они купались, и когда разбушевались волны, Анриетте пришлось выбирать между ней и Ирис. И она решила спасать Ирис, а ее бросила погибать. Жозефине всегда казалось, что так и надо. Это было очевидно. Она никогда не ставила это под сомнение.

Какие бы успех, славу, известность ни снискал в жизни Кэри Грант — они не смягчили боль в душе маленького Арчибальда Лича.

Вот и она: ее роман стал бестселлером, она блестяще защитила диссертацию, у нее прекрасное университетское образование, она читает лекции по всему миру — а все так же терзается, что мать ее не любит и никогда не будет любить.

Кэри Грант в глубине души так и остался девятилетним мальчиком, который в отчаянии искал по всему дому маму.

А она так и осталась семилетней девочкой на пляже, дрожащей от холода и страха.

Жозефина закрыла глаза, прижалась лбом к тетрадке и расплакалась.

Она-то матери все простила. Это мать не хочет ее прощать.

Когда погибла Ирис, она позвонила Анриетте. И услышала в ответ:

— Жозефина, лучше ты мне больше не звони. У меня была дочь, теперь ее нет.

И на нее снова с прежней яростью обрушился штормовой вал.

Когда родная мать тебя не любит, от этого не вылечишься. Так и свыкаешься с мыслью, что, значит, и любить тебя не за что, что ты так — пустое место. Куда уж тут мчаться в Лондон, вешаться на шею мужчине, который тебя любит.

Что Филипп ее любит, Жозефина знала. Знала умом, чуяла сердцем, вот только тело ее не слушалось. Она была не в силах отправиться в путь, побежать ему навстречу. Нет, она так и осталась на пляже.

Ифигения пылесосила квартиру. Она постучалась: «Можно? Не побеспокою?» Жозефина поспешно выпрямилась, утерла глаза и притворилась, будто глубоко погружена в книгу.

— Мадам Кортес! Да вы никак плачете!

— Нет-нет, Ифигения, это у меня просто… аллергия. Стаза слезятся.

— Плачете-плачете! Не плачьте! Что у вас стряслось?

Ифигения отставила пылесос в сторонку и обняла Жозефину за плечи, прижав ее к своему фартуку.

— Вы чересчур заработались. Только и знаете, что сидеть тут за книжками да тетрадками. Разве ж это жизнь?

«Какая уж это жизнь, — повторяла она, тихонько укачивая Жозефину. — Ну право, мадам Кортес, почему вы плачете?»

Жозефина длинно всхлипнула и утерла нос рукавом.

— Ничего особенного, Ифигения, — ответила она, — сейчас пройдет. Книжка попалась грустная…

— Уж будто я не вижу, когда у вас сердце не на месте. А уж такой, как сейчас, я вас в жизни не видела!

— Не сердитесь, Ифигения.

— Да что вы еще и извиняетесь? С кем не бывает закручиниться? Вы просто слишком много сидите одна. Вот в чем дело. Сварить вам кофейку, хотите?

Жозефина в ответ кивала: да, кофейку… Ифигения тяжко вздыхала с порога и отправлялась на кухню, громко ворча, как всегда, когда бывала недовольна. Возвращалась с большой чашкой и тремя кубиками сахара в горсти и спрашивала, сколько класть. Жозефина в ответ улыбалась: на ваше усмотрение. Ифигения качала головой и кидала в чашку весь сахар разом.

— Сахарку — и на душе полегче.

Она помешивала кофе, все так же качая головой:

— С ума сойти! Такая женщина, как вы, а ревет, как девчонка!

— Ну что ж теперь, — уклончиво ответила Жозефина. — Ифигения, давайте о чем-нибудь повеселее, а? А то я опять разревусь, и прямо в ваш чудесный кофе!

Ифигения напыжилась от удовольствия.

— Воду надо лить, когда только-только начинает закипать. Вот и весь секрет.

Она не спускала глаз с Жозефины, пока та пила кофе. Она приходила делать уборку дважды в неделю. Весь дом потом сверкал чистотой. «Мне у вас хорошо, — говорила Ифигения, — так уж я убираю, как у себя дома… Это я не у всех так выкладываюсь!»

— Знаете, мадам Кортес, раз уж мы с вами тут обе рассупониваемся, а работа стоит, я вот что хотела спросить. Помните, мы с вами давеча говорили, что мы, женщины, вечно сомневаемся, мол, от нас никакого проку?..

— Помню. — Кофе был приторный, но Жозефина безропотно пила.

— Так я вот подумала: это что же получается, если мы сами думаем, что у нас ничего не выйдет, так кто же в нас со стороны-то поверит?

— Понятия не имею, Ифигения.

— Вот послушайте. Если я в себя не верю, то кто в меня поверит? Если я сама за себя горой не стою, кто за меня постоит? Людям надо показать, что мы ого-го, иначе откуда им знать?

— Это вы очень правильно говорите, Ифигения, в этом есть зерно…

— То-то и оно!

— Это вы сами надумали? — Какой же все-таки приторный кофе!

— А то! А ведь я политехов не заканчивала, как жилец с третьего этажа.

Жозефина вздрогнула.

— И кто же у нас заканчивал Политехнический?

— А вот мсье-то Буассон. Когда разношу письма, я лишний раз читаю, что на конверте, чтобы не перепутать, — ему вечно приходят приглашения на встречу выпускников и все такое… На конверте-то и название. Политехнический, и штамп Союза выпускников.

— Так мсье Буассон окончил Политехнический…

— Он-то да, а я нет! Но я тоже мозгами шевелить горазда. Думаю про разные вещи, вот что в жизни происходят, каждый день… Только тут надо, чтобы дети уже спали, чтобы можно было просто спокойно посидеть. И вот сижу я, значит, и думаю: что же это такая женщина, как вы, и умница, и ученая, а вообразила, будто гроша ломаного не стоит и все должны на ней ездить?..

— Так мсье Буассон учился в Политехническом… А как зовут его жену, вы, случайно, не знаете, Ифигения?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Я же письма-то эти не вскрываю! Я только то, что сверху, на конверте… Но вы, мадам Кортес, не за то уцепились. Вы лучше обмозгуйте, что я вам сперва сказала. Если вы за себя сами не постоите, никто не постоит! Вы вот о чем подумайте!

— Вы правы, Ифигения. Я подумаю.

— Потому что таких, как вы, мадам Кортес, раз-два и обчелся! Вы замечательная! Только вы сами этого и не знаете. Вот и повторяйте себе почаще перед сном: «Я замечательная, я замечательная…»

— Думаете, поможет?

— Попытка не пытка. По мне, не так уж оно и глупо. Хотя, конечно, политехов я не заканчивала, что говорить.

— И слава богу! А то бы вы здесь не работали, и кто бы за мной приглядывал?

— Ну все, и чтоб я вас больше в слезах не видела. Уговор?

— Уговор, — вздохнула Жозефина.

Надо непременно поговорить с Гарибальди.

Десять утра.

Жозиана сидела дома на кухне — большой, просторной — и рассматривала оконные стекла. Вообще-то позавчера она окна помыла, но вчера прошел дождь, так что, пожалуй, можно помыть заново. Ей как раз на днях попались в магазине специальные салфетки для мытья стекол какой-то новой марки, фантастический обещают эффект. Или можно обработать краны новым средством против извести. Поменять фильтры. Помыть полки. Вычистить духовку. Нет, уже чистила три дня назад… Снять шторы в гостиной и снести в химчистку? Так ведь только что оттуда… «Ах да, — всколыхнулась в ней было надежда, — я ведь уже неделю как не начищала столовое серебро! Будет чем заняться после обеда…»

Жозиана встала, повязала вокруг пояса фартук и выдвинула ящик с приборами. Они сверкали и переливались. Расстроенная, она снова уселась.

Пойти в парикмахерскую? На массаж? Побродить по магазинам? Посмотреть телевизор? Нет, все эти дамские развлечения никогда ее не бодрили, напротив. Из парикмахерской она всегда выходила в самом мрачном настроении, пакеты с новыми тряпками дома даже не открывала, складывала все в шифоньер, даже не оторвав этикетку, и уже не доставала. А перед телевизором засыпала.

Даже вязать пробовала…

Нет, это все не то. Ей нужна деятельность! Взбираться на кручи, решать трудные задачи. Она было подумала, не выучить ли от нечего делать китайский или английский, но быстро поняла, что и это не поможет: ей нужно что-то практическое, нужно двигаться, иметь перед глазами конкретную, достижимую цель.

Жозиана глянула на плиту: там в медной кастрюле тихо булькало телячье жаркое. О! Дверца духовки! Можно ее снять и протереть между стеклами, там наверняка все закоптилось и замаслилось: тут уж придется попотеть… Полдня, не меньше! А там и обедать время подоспеет: туда-сюда, накрыть на стол, посидеть с Младшеньким — тот будет уплетать жаркое, не отрываясь от книжки, — потом убрать, помыть и вытереть посуду, аккуратно протереть раковину…

Погруженная в хозяйственные планы, Жозиана не расслышала, как на кухню вошел Младшенький. Он вскарабкался на табурет и обратился к матери:

— Хандришь, мамочка? Не в духе? Какая-то ты пасмурная, как я погляжу…

— Прямо скажем, солнышко, настроение у меня не фонтан.

— Поболтаем?

— Твой учитель не пришел?

— Пришел, но я его отослал. Во-первых, он недоучил. А во-вторых, он манкирует своими обязанностями. Ведь первейшее назначение преподавателя, согласись, — дарить ученику радость труда и познания…

— Младшенький, как тебе не стыдно, такой образованный человек, а ты о нем с таким неуважением!..

— Ну это же истинная правда, мамочка. Этот выдохся. Его пора менять. Он в последнее время буксует, я за контрольные получаю оценки лучше, чем он.

— А второй тоже хиреет?

У Младшенького было два репетитора, один приходил по утрам, другой после обеда. Оба — молодые выпускники престижных университетов. Они никогда не опаздывали, являлись каждый с пухлым портфелем с набором книжек, тетрадок, разноцветных ручек и линованной бумаги. Снимали пальто в прихожей и вступали в комнату на цыпочках, словно в храм. На лице у них явственно читался страх. Они подолгу вытирали ноги, поправляли галстук, откашливались и робко стучали в дверь, ожидая разрешения войти. Ученик внушал им почтительный трепет.

— Нет, этот пока держится. Мы с ним ведем увлекательнейшие разговоры. Его замечания горячат мне ум, он ставит множество вопросов. У него живое соображение, великолепная память, он начитан и рассудителен. Нет, нам с ним не скучно… Но довольно обо мне. Расскажи, почему тебе грустно?

Жозиана вздохнула. Сказать сыну правду? Или отговориться усталостью, сезонным упадком сил, простудой? На минуту она даже подумала, не свалить ли вообще все на тополиный пух.

— И давай, мам, без утайки. Все равно я тебя вижу насквозь. Тебе скучно, так ведь? Маешься по дому и не знаешь, что бы уже такое начистить. Раньше у тебя была карьера, ты жила жизнью компании, по утрам шла на работу — походка от бедра, с гордо поднятой головой, — вечером идешь домой, а идеи так и кипят… У тебя было на фирме свое место. А сейчас ты из-за меня сидишь в четырех стенах, уборка, готовка, по магазинам… Вот и изнываешь от тоски. Так?

— Именно! — Жозиана уже не удивлялась проницательности сына.

— Так что бы тебе не вернуться в «Казамию»?

— Папа не хочет. Он говорит, что я должна сидеть с тобой, и все.

— А тебя это злит.

Жозиана посмотрела на него смущенно.

— Зайчик, я тебя обожаю, но если смотреть на вещи трезво — я тебе больше не нужна.

— Я слишком быстро вырос, да?

— Да, чуток поторопился.

— Я знаю, я не выполнил своей роли младенца. Я сам себя нередко в этом упрекаю. Но что поделаешь, мам, быть младенцем так скучно!

— Должно быть. Я, честно говоря, не помню, давно это было, — улыбнулась Жозиана.

— А раз так, скажи… Не знаю, это довольно скользкий вопрос, мне как-то не пристало… Может, ты сама?..

— Ну вот раз так, я подумала… — начала Жозиана, не решаясь признаться до конца.

— Не завести ли тебе второго ребенка?

— Младшенький!

— А что такого? Надо только уговорить папу. Но не факт, что он захочет. Он ведь как-никак уже не первой молодости.

— Правда твоя.

— А ты, само собой, боишься об этом и заговаривать.

— У него и так полно хлопот.

— Ты изводишься, только об этом и думаешь, и в голове у тебя черным-черно.

— Ты что, сынок, читаешь мои мысли?

— Надо, стало быть, проявить изобретательность. Изобретать — значит мыслить непроторенно.

— То есть? — недоуменно переспросила Жозиана.

— Надо выбрать неожиданное направление. Знание — дитя опыта. Все прочее — просто сведения. Немного найдется таких, кто готов спокойно высказать свое мнение, если оно расходится с предрассудками окружающих. Большинство в принципе не способны иметь такое мнение. Но ты, мама, — вполне.

— Младшенький, будь человеком, говори попроще. А то напустил туману…

— Извини, мама. Попробую объяснить подоходчивее.

Он постарался подавить в себе ухватки Эйнштейна и заговорил как Гробз-младший:

— Знаешь, почему столько народу любит просто пилить дрова? Потому что это такое дело, когда сразу видишь результат. Точно так же и ты: у тебя зудят руки все драить, потому что только так ты чувствуешь, что от тебя есть польза и результат.

— Только, по-моему, на кухне мне уже больше делать нечего.

— А что ты хочешь делать, мамочка?

— Да вот как ты говоришь: что-нибудь, чтобы была польза. Раньше от меня польза была. На фирме, потом вот с ребенком. Но ребенок меня перерос — и что мне теперь делать, куда податься?

— Великим умам умы посредственные всегда упорно сопротивляются, неудивительно, что ты боишься сформулировать, чего ты хочешь. Поэтому повторю свой вопрос: мама, чем ты хочешь заниматься?

— Я хочу вернуться на работу. Папе нужен помощник. «Казамиа» ужасно разрослась, это теперь настоящий людоед, знай закидывай ему в пасть проект за проектом. Папа выбивается из сил, я же вижу. Ему уже невмоготу все тащить на себе. Я хочу, чтобы он дал мне какое-нибудь место в компании. Например, пусть даст мне отдел…

— Прогнозирования и новых идей?

— Вот! На такой должности я бы развернулась. Раньше-то я этим уже занималась и неплохо. Только об этом никто толком не знал, потому что мои задумки присваивали другие. Но чтобы найти новую нишу, формат, — в этом мне равных не было! И мне это нравилось, понимаешь? Было интересно покопаться в чужих проектах и прикинуть: что можно сделать, чего нет, от чего доход будет, а что не стоит и затевать… Вроде как исследование.

— Не сомневаюсь, что это было твое. В тебе говорит интуиция, а интуиция редко ошибается. Интуитивная модель ментальности — священный дар, а рациональная — всего лишь надежный инструмент. Мы построили социум, в котором инструмент ставится выше дара… Тех, кто смотрит на мир собственными глазами и поверяет его собственными ощущениями, единицы. Так что дерзай! Придумай, найди новые проекты и предложи их отцу. Он сумеет признать твою правоту. И даст тебе место в компании.

— Не так все просто, Младшенький. Я уже пыталась с ним поговорить, да он не слушает. Кивает, чтобы от меня отделаться, а помогать ничем не помогает. Я, конечно, могу податься и в другую фирму, но не предавать же его!

— Все относительно. Если дотронуться до раскаленной сковородки, то и минута покажется с час. А если час просидеть с красивой девушкой, он пролетит как одна минута. В этом и есть относительность. Найди хороший проект, положи ему на стол, даже не говори, что это ты, — он сам заинтересуется, откуда это, и сам же к тебе придет. Ну а там… Никаких сомнений и вопросов у него больше не останется, и придется ему склониться перед очевидностью!..

— Младшенький, ты даже в мыслях — и то слишком торопишься!

Жозефина посмотрела сыну прямо в глаза. Как этот трехлетний карапуз умудряется вести такие разговоры?! Но что толку!.. Чего пыжиться — сына она никогда не поймет, надо с этим смириться. И больше нет смысла прятать ото всех, какой он необычный. Они на днях говорили об этом с Жинетт, и та сказала: «Прими это как божий дар и не пытайся больше его тормозить. Ну да, он не такой, как другие дети, так что ж с того? А что, все на свете должны быть одинаковые? Да в таком мире была бы не жизнь! Сколько родителей убиваются, что у них ребенок лентяй, неуч, в школе перебивается с двойки на тройку. А у тебя растет второй Эйнштейн! Так опекай его получше, подбадривай и не старайся подогнать под общую мерку. Все эти разговоры о равенстве — чепуха. Все люди разные…»

Она вздохнула и потерла руки.

— Ты, конечно, прав, Младшенький. Знать бы еще, где его искать, этот проект, когда сидишь безвылазно на кухне.

— А раньше ты как искала?

— Раньше я ходила по специализированным выставкам, салонам, общалась со стилистами, архитекторами, изобретателями, отбирала идеи… Когда наберешь ворох задумок, что-нибудь интересное в общей куче всегда найдется.

— Справедливо. Воображение ценнее знания.

— Только какое уж тут воображение, когда мне полагается сидеть дома, с тобой?

— А я тебе помогу. Будем ходить вместе! Папе скажем, что это для моего общего развития. Будем с тобой ходить по торговым салонам, нароем новых идей и преподнесем их папе.

— Ты правда будешь со мной ходить?

— Да я еще и не такое для тебя сделаю, ты только попроси! Мамочка, я же так тебя люблю! Ты мне и стена, и корень, и тополиный листок… Конечно, я тебе помогу, и с радостью. В этом мое назначение на этом свете, не забывай!

— Ты и так уже подарил нам столько счастья, сынок! Когда ты родился, это было как божье благословение, радость беспредельная! Видел бы ты нас с папой: мы перед твоей кроваткой стояли на коленях, как перед яслями! Ни дать ни взять младенец Иисус. Плод нашей любви! Ты для нас был как сокровище. Вот, думаем, такой кроха, а вся наша жизнь теперь с ним станет совсем другой. И ведь правда…

— То ли еще будет! Вот увидишь, мы с тобой таких дел совершим! К тому же мне и самому любопытно, так сказать, пойти в народ, пообщаться с новыми людьми, у которых есть новые идеи, и сделать из их задумок что-то конкретное. Мне тоже, в конце концов, надоело сидеть в четырех стенах.

— Смотри только не надорвись. Ты же еще маленький! Не забывай! Спать вот днем перестал…

— Ни к чему мне это, мама, ни к чему. Я сплю понемногу, но интенсивно. Сон — пустая трата времени. Опиум для бездельников.

— Я уже давно не понимаю, как ты вообще устроен, Младшенький. Но я ужасно рада, что мы вот так с тобой поговорили! Как все-таки балует меня жизнь подарками…

— Случайностей, мама, вообще как таковых не бывает. Любая случайность — это неявное божественное вмешательство. Господь увидел, что ты хандришь, и послал меня тебе помочь.

— А вместе мы с тобой поможем папе. Без нас он совсем никуда!.. В мире все так завертелось, а он, хоть сам нипочем и не сознается, все-таки стареет.

— В мире, главное, очень много опасностей. И не столько из-за тех, кто творит зло, сколько по вине тех, кто смотрит на это и попустительствует.

— Но мы никому не дадим папу в обиду, правда, сынок?

— Никому! Решено: я сейчас же начну искать новые идеи, а ты составь списочек, по каким салонам и ярмаркам нам с тобой пошататься.

— Договорились! — Жозиана, сияя, заключила мальчика в объятия. — Младшенький, какое все-таки счастье иметь такого сына! Как меня только угораздило выродить это чудо! Я-то сама и необразованная, и недалекая… А вот поди ж ты! Чудеса, да и только!

Младшенький с улыбкой похлопал мать по плечу: не ломай, мол, голову.

— Необъяснимо в мире только одно: что все объяснимо, — пробормотал он. Эйнштейн в нем стремительно отвоевывал потерянные позиции.

На следующий день после памятного разговора с Ифигенией Жозефина снова позвонила Гарибальди. Того не было на месте, и она попросила передать, что хочет с ним поговорить. Когда она продиктовала сослуживцу Гарибальди свою фамилию: «К-о-р-т-е-с», тот на секунду примолк, потом проговорил почтительно и тепло:

— А, это вы, мадам Кортес…

Как будто он был о ней наслышан. Должно быть, Гарибальди отзывался о ней с теплотой, и даже голос у него менялся, становился ласковым и дружеским. Он говорил: «Жозефина Кортес» — и в холодном сером кабинете словно становилось чуточку светлее.

— Он на вызове. Обширная операция, наркоторговля. Бригады дежурят день и ночь, чередуются. Но я передам, что вы звонили, он вам обязательно перезвонит.

Жозефина поблагодарила и положила трубку. В глазах у нее стояли слезы.

Но она тут же мысленно одернула себя: «Что за дурацкая сентиментальность! Хватит уже хныкать по любому поводу! Ну согласился Гарибальди тебе помочь, он к тебе просто хорошо относится, вот и все. А ты вообразила, что он как о тебе упомянет, так у него и голос дрожит?» Она вздохнула. До чего же тяжело быть такой чувствительной! У кого-то тон не такой, кто-то отпустил насмешливое замечание, кто-то вздернул брови, — из-за всего она переживает, никак не может поставить от людей заслон. Сколько раз она решала: «Все, хватит, уж теперь-то я буду ходить в броне, шлеме, с оружием в руках, ножом меня больше никто не пырнет!» И каждый раз без толку. Ее расстраивали до слез — или беспричинно радовали — сущие мелочи. Пустяк мог повергнуть ее в уныние или, наоборот, взметнуть в душе волну тепла и надежды. «Я как большая-пребольшая промокашка», — утешала она себя, подтрунивая над собственной непомерной чувствительностью. Большая промокашка с кучей пятен.

Жозефине вспомнилось, как она расплакалась, читая дневник Юноши: то место, где Кэри Грант рассказывает о своей матери. Снова пришли на ум слова Ифигении: «Если вы в себя не верите, как же кто-то другой поверит?»

Нет, ей никогда не забыть ту девочку, которую бросила в шторм собственная мать. У нее на сердце всегда будет камнем лежать безжизненное тело этой маленькой утопленницы.

Ей ведь удалось тогда кое-как доплыть до матери, ухватиться за нее с криком: «Подожди меня, подожди!..» Но та отпихнула ее локтем. Молча. Это было все равно что прямо сказать: «Отцепись, не тебя мне надо! Пусти! Не мешай!

Не мешай мне спасти твою сестру».

Ирис. Ирис все обожали. По определению. На Ирис словно падал весь свет, к ней обращались все взгляды. Ей и пальцем для этого не приходилось шевельнуть — так было всякий раз, и все. Бывают такие дети: им все можно, они все могут. Потому что для взрослых они — воплощение какой-то мечты. На них смотришь — и уносишься куда-то далеко-далеко. Любой, кто любил Ирис, словно получал в подарок частичку ее сияния, как фитилек, как свечу.

Куда ей было равняться с Ирис?

И потому, когда вокруг неистовствовали и грохотали валы, она выпустила руку матери, закрыла глаза и скользнула под набежавшую волну.

Очнулась она на берегу: ее вышвырнуло волной на песок. Она кое-как поднялась, хромая, выплевывая соленую воду, стуча зубами, и побрела прочь от берега. Сама. Одна. Отец подхватил ее на руки и закричал матери: «Ты убийца!..» Девочка слышала эти слова, но не понимала. Ей хотелось утешить, успокоить отца, но не было сил.

Жизнь шла своим чередом. О том, что случилось тогда на пляже, в семье не вспоминали. Она и сама не знала, кто прав: то ей казалось, что мама, то — что папа. Наверное, думала она, все зависит, с какой стороны смотреть.

Наверняка не с ней одной происходят в жизни такие вещи. Тоже мне, исключение!.. Вот так мы все и жили, точнее, притворялись, что живем… Только сами не знали, что притворялись.

Ей выпадали минутки радости, крошки счастья. Больших кусков она бы не заглотила. И ей вполне хватало крох — более чем. Например, с нее было вполне достаточно знать, что Гарибальди к ней хорошо относится. И, ей не нужно было объяснять, что произошло у Кэри Гранта с матерью, — она и так понимала. Все его любят, все от него в восторге, он самый знаменитый голливудский актер, звезда, — но в глубине души он так и остался девятилетним мальчиком, от которого ушла мама. Арчи Лич упрашивал маму посмотреть на него. Элси же видела перед собой Кэри Гранта — и не узнавала своего сына.

Она отгораживалась от него локтем. Не брала шубу. Отшвыривала прочь котенка. Требовала, чтобы он не называл ее матерью. Не хотела жить с ним в большом красивом доме в Лос-Анджелесе. По телефону говорила с ним холодно и отчужденно. И то и дело повторяла: «Ты не Арчи, ты мне не сын…»

А он звонил снова и снова. Каждое воскресенье. Где бы ни был. Каждый раз у него перехватывало горло и пробивала дрожь.

Он и сам уже не понимал, кто он: Арчибальд Лич или Кэри Грант?.. Да, он вырос и добился успеха, но все это было как маска: это был не он, а некий фигурант, которого он смастерил себе на замену, назвав Кэри Грантом. Он вылепил его своими руками. Подолгу смотрелся в зеркало, рассчитывал, какой у него обхват шеи и какой нужен размер воротничка, засовывал руки в карманы, шлифовал выговор, отрабатывал мимику, записывал и заучивал сложные слова…

Да, он тоже справился со всем сам. Один.

Те, кому удается самим убежать из детства, — всегда одинокие люди. Им никто не нужен, они идут по жизни, сунув руки в карманы. Походка у них иногда нетвердая, валкая, и то и дело приходится откашливаться, прочищать горло, но это мелочи. Все равно они идут вперед.

Жозефина подняла голову и мысленно поблагодарила Юношу, что рассказал ей эту историю. Всякий раз, как она вспоминала шторм, у нее в голове словно прибавлялся кусочек к большой мозаике. И сейчас Кэри Грант занял в этой мозаике свое место. У нее невольно сложились и уже не умолкали такие слова: «Она выбралась из воды… сама, одна».

Сама, одна…

Она подумала о дочерях. О гибели Антуана.

Может, Зоэ и Гортензии снятся кошмары из-за гибели отца?

Не затем ли Зоэ жмется к ней по вечерам и нарочно говорит как ребенок, чтобы забыть, что отец погиб? Может, у нее все перемешалось: Гаэтан, ночь в подвале, мамины руки, ухо любимого плюшевого зайца, которое она все так же машинально тянет в рот… Зоэ нашла равновесие между детством и взрослением, но колеблется и не знает, к чему склониться.

Гортензия давно выбралась из детства, да еще хлопнув дверью. Она уверенно смотрит вперед и решительно отбрасывает все, что может ей помешать. Она будто лишилась памяти, по крайней мере отчасти, и это служит ей защитой. Она вся закована в доспехи. Но сколько еще времени эти доспехи будут ее оберегать? Рано или поздно доспехи непременно разлетаются на куски…

«У меня тоже всегда пересыхает в горле, когда надо говорить с Гортензией. Хожу кругами вокруг телефона, набираюсь храбрости. Я тоже боюсь, что она меня оттолкнет, швырнет мне кота в физиономию.

А ведь я прекрасная мать.

Да, я прекрасная мать».

И Жозефина набрала номер Гортензии.

Та была дома. Вне себя от ярости.

— В ванной на три сантиметра воды на полу, и всем хоть бы хны! Как же мне осточертело здесь жить! Осточертело! И еще знаешь что? Этот двинутый аятолла…

— Питер?

— Придурок этот! Решил, видите ли, научить меня жизни! И теперь, изволите ли видеть, звонить хозяину и скандалить приходится мне!.. Черт знает что, строит из себя моралиста, читает нравоучения по любому поводу. Меня от него уже тошнит! Наверное, я скоро отсюда съеду. Представляешь, на днях решили мы тут вроде как помириться. Пошли вместе на дискотеку. Так знаешь, что он мне выдал в дверях?

— Что? — Удивительно, что дочь на этот раз так словоохотлива. Не иначе как ей нужно выговориться со злости.

— Все эти парни, говорит, Гортензия, смотрят на тебя, а ты будешь чинно-благородно держаться при мне и ни на шаг. Нет, ты представляешь? Что я ему — вещь? Или он решил, что я буду с ним встречаться? Очочки эти его дурацкие, рост от горшка два вершка, а рожа такая, будто у него хронический запор… Псих, говорю тебе, форменный псих!

— А про Гэри что слышно? — осторожно поинтересовалась Жозефина.

— Ничего. Мы с ним больше не видимся.

— Ну, это неудивительно. — От Ширли Жозефина знала, что Гэри в Нью-Йорке.

— Неудивительно?! Ты его еще и защищаешь? С ума сойти! Нет, честное слово, похоже, мне сейчас лучше всего залечь в постель и накрыться подушкой. Сговорились вы все, что ли?

— Гортензия, детка, успокойся. Неудивительно, что вы не видитесь, раз ты в Лондоне, а он в Нью-Йорке. Я имела в виду, вы хоть созваниваетесь иногда?

— В каком еще Нью-Йорке? Что он забыл в Нью-Йорке? — остолбенела Гортензия.

— Живет он там. Уже месяца два.

— Гэри?!

— Неужели Ширли тебе не сказала?

— С Ширли я тоже не общаюсь. Как раз из-за Гэри. Я их обоих вычеркнула из своей жизни. Та еще семейка!

— Он уехал довольно скоропалительно…

— А почему?

— Э-э… Я думаю… Слушай, мне как-то неудобно с тобой об этом говорить. Спроси лучше у Ширли.

— Мам! Не строй из себя кисейную барышню! Сэкономишь мне время, только и всего.

— Ну, словом, он застал Ширли в постели с Оливером, а это его преподаватель по фортепиано.

— Ого! Да, потрясеньице…

— И с тех пор он с Ширли не разговаривает. Кажется, только пишет иногда. Ну и вот уехал в Нью-Йорк, поступил в Джульярдскую школу…

— Вот здорово!

— Снимает квартиру. Похоже, ему там нравится.

— Мы с ним провели ночь вместе после того вечера, когда отмечали мои витрины. А утром он побежал к матери. Как будто у него срочное дело.

— Наверное, хотел ей рассказать про Шотландию, они же с тех пор не виделись.

— Ничего себе… Я-то думала, он в Лондоне, маринует меня молчанием…

— Он тебе не сказал, что уезжает?

— Ничего не сказал! Ни звонка, ни эсэмэски! Мы проводим ночь вместе — шикарную ночь, мам, — а наутро он смывается…

— Может, он послал тебе сообщение, а ты не получила?

— Думаешь?

— А что! Со мной иногда такое случается… Потом кто-нибудь говорит, что звонил и оставил сообщение или, например, эсэмэску, а я смотрю: ничего.

— Слушай, кстати, правда, мне в последнее время почти не приходит сообщений. Я думала, просто полоса такая мерзкая, изводилась, но, мол, надо перетерпеть… А может, это просто оператор шалит?

— А у тебя в Англии тот же оператор, что во Франции?

— Да… Так ты думаешь, он мне звонил, а я не получила сообщения?

— Вряд ли он бы так уехал, ничего тебе не сказав. Тем более если вы только что провели вместе ночь. Гэри порядочный парень.

— Я знаю, мам… И той ночью было так хорошо… Все, все было хорошо…

Голос у Гортензии внезапно задрожал.

— Напиши ему по электронной почте, детка.

— Посмотрим… А ты, собственно, почему звонишь?

— Просто соскучилась по тебе, солнышко. Мы с тобой уже давно не созванивались. И потом, каждый раз, как тебе звоню, я думаю: «Наверное, она занята, что я буду ее подолгу отвлекать…» И мне от этого грустно…

— Мам, вот давай без сантиментов! А то я разозлюсь и пошлю тебя подальше, тогда тебе точно станет грустно. Но вообще, это хорошо, что ты позвонила. Как там твоя книга? Ты уже начала писать?

Жозефина рассказала ей про Юношу и Кэри Гранта. Гортензия отозвалась, что сюжет ей как по мерке: сплошные эмоции, фонтан соплей. Но сказала она это беззлобно, со светской непринужденностью человека, который сам от эмоций держится подальше. Чтобы не было больно. Чтобы не пойти ко дну.

В комнатушке на улице Пали-Као Дениза Тромпе так и приплясывала от счастья. Из зеркала в оправе из черно-белых ракушек — сувенир из поездки в Пор-Навало с родителями — на нее смотрело собственное довольное отражение. То была единственная поездка за тридцать лет. Родители никогда не закрывали лавку: еще чего, деньги терять! Только раз они собрались и укатили все вместе, втроем, автобусом, в Пор-Навало — маленький рыбацкий порт в заливе Морбиан, бывший приют пиратов. Тогда-то родители купили дочери это зеркало, залог красоты и женского счастья. И маленький набор косметики. Мать тогда сказала, мол, прихорошись немножко, — наследница была удручающе неприглядна…

Вот сегодня вечером она непременно прихорошится. Сегодня она встречается с Брюно Шавалем! Он поведет ее смотреть закат солнца на Монмартр.

Он стиснет ее в объятиях, и так, обнявшись, они будут вместе любоваться, как садится за горизонт в розово-оранжевом мареве огромный огненный шар.

Дениза достала розово-оранжевое платье, золотистые туфельки, золотистую сумочку. Накрасилась в теплые, закатные цвета. Пышно начесала и обильно сбрызнула лаком жидкие волосы — головой вниз, для объема, — и снова чуть не заплясала по комнате.

Свидание назначено на площади Тертр — посреди мольбертов и пестрых кафе. Он возьмет ее за руку, нежно обнимет за талию… Сегодня вечером их губы наконец сольются в поцелуе…

Вчера перед сном Дениза перечитывала свою любимую книжку: «Идеальная пара». Целые отрывки из нее она знала наизусть и повторяла про себя. По телу разливалось приятное тепло…

«Но стоило ему коснуться губами ее губ, как по всему ее телу пробежала сладостная дрожь — как у ребенка, когда он впервые в жизни попробует на зуб кусочек сахара. Поцелуй был легкий и нежный, как воздушный бисквит, и свежий, как первый весенний дождь.

В ошеломлении, оглушенная, она упивалась его дыханием, пока этого нежного лобзания не стало ей мало. Тогда она сжала его лицо ладонями и в свою очередь поцеловала его с такой страстью, какой сама в себе не подозревала. Это было не воодушевление — неистовство».

Сегодня! Сегодня!

Она кубарем скатилась по лестнице, поздоровалась с бакалейщиком, который теперь держал лавку, прежде принадлежавшую ее родителям. Тот удивился — обычно она не удостаивала его и словом.

— Все в порядке, мадемуазель Тромпе?

— Лучше не бывает! — Легкими прыжками, как грациозная лань, Дениза мчалась к метро.

Она выйдет на станции «Анвер». Медленно поднимется по ступенькам к собору. На подъемник она не пойдет, в эту давку в тесной кабинке, — нет, она хочет предстать перед возлюбленным свежей, розовой и благоухающей. Это будет медленное, церемонное восхождение к счастью. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой, она будет подходить все ближе к порогу блаженства. Наконец-то! Сегодня он подарит ей долгожданный поцелуй…

Она поймала в витрине свое отражение. Почти хорошенькая! «Любовь, любовь, — ворковала Дениза себе под нос, — лучшее притирание!» Секретный талисман, перед которым не устоит ни один мужчина: он склонится к ней близко-близко, опьянит ее поцелуями, опустится перед ней на колени. Согласится ли он жить с ней на улице Пали-Као? Или лучше ей переехать к нему? Лучше, конечно, переехать, но у него же сейчас нет работы… Первое время надо будет экономить, особо деньгами не швыряться. Сначала откладывать деньги. Потом продать эту халупу на улице Пали-Као и купить достойную квартиру в хорошем районе. Пока он не найдет работу, она будет работать за двоих. Он же такой талантливый! Ему нельзя хвататься за абы что.

Она строила планы, рассчитывала семейный бюджет, обдумывала предстоящие расходы: отпуск, машина, еда, коммунальные услуги, налоги, несчастные случаи, непредвиденные обстоятельства, стихийные бедствия, — обмозговывала, готовилась, прикидывала, что первые несколько месяцев придется туговато, но потом уж они заживут… И с этими мыслями поднималась по ступенькам Монмартра. Она даже замедлила шаг, чтобы подольше насладиться волнением.

И вдруг ее охватил страх: а что, если он не придет? В последнюю минуту возьмет да передумает. Вдруг его старушке матери занеможется, станет дурно? Он всегда говорит о ней с такой заботой… Даже вечером никуда не ходит, чтобы не оставлять ее одну. Пододвигает ей тапочки, лампу, заваривает чай, смотрит с ней по телевизору ее любимую передачу… Примерный сын.

Ничего, она подождет.

«Это моя заветная мечта. Я ждала целых пятьдесят два года. Могу подождать еще немножко! Брюно Шаваль. Мадам Брюно Шаваль. Надо потренироваться подписываться новой фамилией. Как бы мама с папой мной гордились!..»

Страх Денизы оказался беспочвенным. Брюно ждал ее на верхней ступеньке: высокий, неотразимый. Он стоял, небрежно облокотившись о колонну дорического, как показалось Денизе, вида. При ее появлении кавалер не шелохнулся — ей пришлось самой подойти поближе. Он лишь перевел взгляд вниз.

— Вы довольны? — С этими словами он лениво отделился от колонны.

— О да!.. — Она испустила вздох радости, зарделась и последовала за ним.

Вместе они в молчании дошли до собора. Денизе хотелось, чтобы Шаваль взял ее за руку, но тот, судя по всему, проявлял большую щепетильность в отношении этикета и держался от нее на почтительном расстоянии. Женщину так просто скомпрометировать неловким движением!

Они уселись рядом на ступеньках. Солнце клонилось к горизонту.

— Сегодня солнце заходит в двадцать один двенадцать, — сообщила Пищалка. Она заранее заглянула в отрывной календарь.

— А, — отозвался Шаваль, стараясь не коснуться ее невзначай плечом. — Откуда вы знаете?

— Я не неотесанная. — Дениза снова залилась румянцем. — Я без ума от цифр. Хотите, могу рассказать вам всю таблицу умножения задом наперед? И считаю все в уме, без бумажки. Я даже как-то выиграла один конкурс, от компании «Люстюкрю», знаете, макароны?..

— И что же вы выиграли?

— Поездку в Пор-Навало. Мы тогда поехали вместе с родителями. Я была так рада, что могу подарить им эту поездку! Три дня сплошного ничегонеделания. Так было замечательно! Вы бывали в Пор-Навало? В бухте Морбиан? Сто двадцать километров от Нанта, сто тридцать от Кемпера, четыреста шестьдесят от Парижа.

— В первый раз слышу.

«Не говоря уж о том, что меня воротит от гогота чаек и вонючих водорослей», — прибавил Шаваль про себя.

Рот у него невольно скривился в гримасу отвращения.

«Можно будет туда поехать в свадебное путешествие, — мечтала меж тем, краснея, Дениза. — Будем любоваться закатом над заливом. В порт будут одна за другой возвращаться яхты. Белые паруса заскользят вниз, реи и люки затянут желтой клеенкой. По затылку у нас будет пробегать холодок от свежего, ядреного морского бриза. Он обхватит меня за плечи крепкой рукой, прижмет к себе и шепнет: «Смотри, чтобы тебя не унесло!» Вид у него при этом будет серьезный, у меня вырвется тихий стон, и я прильну к нему всем телом. Никогда меня от тебя не унесет, любимый», — обещала она про себя.

Шаваль дождался, пока стемнеет, подвинулся к своей спутнице чуть поближе и осторожно обвил ее рукой за плечи. У Денизы закружилась голова.

Они долго сидели неподвижно. Народу на ступеньках почти не осталось. Несколько парней с гитарами, влюбленные парочки. «И я как они, — подумала Дениза Тромпе. — Наконец-то я как все!..»

— Вы довольны? — снова спросил Шаваль.

— Еще бы! — вырвался у Денизы счастливый вздох.

— А завтра во сколько закат?

— В двадцать один двадцать три.

— Вы и в самом деле умница! — Он дотронулся до ее мочки.

Неземное наслаждение!..

Шаваль прижал ее крепче и представил себе дивные формы Гортензии.

— Брюно… — осмелев, шепнула Дениза.

— Что?

— Мне так…

— Тише, Дениза. Давайте помолчим. Такие минуты покоя и красоты лишними словами только испортишь.

Она умолкла, стараясь запечатлеть в сердце все оттенки счастья, которыми играло и переливалось это чудесное мгновение.

Внезапно Шаваль вскочил как на пружине и принялся хлопать себя по карманам.

— Господи! Ключи! Куда я девал ключи?

— Точно нет в карманах?

— Днем они были на месте, я точно помню. Когда я заходил к вам в кабинет…

«Тогда она высвободилась из его мужественных объятий. Его плечи и грудь, казалось, принадлежат изваянию работы Бернини, твердые бицепсы — матросу, который целыми днями ворочает парусами. Кожа у него было умопомрачительно нежная, как чашка густого молока, свежего, еще чуть дымящегося…»

— Надо вернуться к вам на работу! Иначе я разбужу мать, ведь я вернусь поздно, а это так вредно для ее здоровья…

— Но ведь мы только присели… Я думала…

Она думала, он поведет ее ужинать в один из туристических ресторанчиков, на которые она заглядывалась воскресными вечерами, когда они ходили с родителями гулять. Изредка, когда им становилось чуточку полегче на душе и на горизонте тусклой, унылой жизни вдруг ненадолго забрезживал огонек надежды, они выбирались с кладбища Пер-Лашез и поднимались до самого Монмартра. И Дениза втайне лелеяла надежду, что сегодняшняя прогулка станет своего рода ностальгическим паломничеством, в котором память о родителях будет символически соседствовать с мыслями о Брюно.

— Пошли! — приказал Шаваль тоном римского полководца, привыкшего командовать. — Идем обратно к тебе на работу, мне надо забрать ключи, абрикосинка моя золотистая!

От этой простой уловки — обращаться к ней то на вы, то на ты, — его спутница совершенно теряла голову. А «золотистая абрикосинка» добивала ее окончательно.

«Он вытянул руку, ухватил ее за ворот пальто и грубым, властным рывком привлек к себе. Она вскрикнула — и снова у нее вырвался крик, когда он впился зубами в ее нежную шею. Сладкая боль!.. Он прижал ее к себе еще крепче, изнемогая от страстного желания провести обеими руками по ее атласной коже, ощупать каждый изгиб ее великолепного тела…»

— Да-да, — прошептала она, и они принялись ловить такси, чтобы поскорее добраться до авеню Ньель.

У Шаваля был наготове хитроумный замысел.

За последние несколько дней потеплело, и Пищалка, осмелев, все чаще стала одеваться в наряды с глубоким вырезом. В ложбинке на ее чахлой груди Шаваль углядел ключик на золотой цепочке: простой, серый, неброский по сравнению с остальными золочеными подвесками. Как-то вечером, под конец рабочего дня, он приметил, как она украдкой сняла цепочку и заперла этим ключиком ящик стола.

Ясное дело, решил Шаваль, ключик-то не последней важности. Но не мешает перепроверить. К тому же перезрелый аромат Пищалки и весь этот закат ему уже порядком надоели. Пора сниматься с места.

В контору они вошли уже сильно за десять вечера. В квартире Рене и Жинетт свет не горел: должно быть, спят. Вот и отлично. Никто не нагрянет.

Дениза набрала код, чтобы отключить сигнализацию. «1214567», — приметил Шаваль. Пригодится.

Она достала из сумочки связку ключей и принялась одну за другой открывать двери.

— Свет не зажигайте. А то подумают, что забрались воры.

— Да ведь мы ничего дурного не делаем, — возразила Дениза.

— Я-то понимаю, но что люди подумают? Вообразят невесть что, вызовут полицию… Вас это погубит! Вы же знаете, как всем повсюду мерещится дурное!

Она вздрогнула и отшатнулась. Шаваль почувствовал, что ее решимость слабеет, и резко притянул ее к себе.

— Мы и вправду не делаем ничего дурного, абрикосинка моя золотистая…

Шаваль шел вслед за Денизой по коридору, раззадорившись при одной мысли о предстоящем злодеянии. Как все обтяпать?.. Риск велик. Главное — чтобы она не заподозрила, что ему просто нужен ключ. По спине у него пробежала дрожь, и он даже ощутил некое эротическое возбуждение. Цель уже совсем близко! В темноте он почти не видел Денизу и без труда представил себе вместо ее лица лицо Гортензии. В памяти снова встали ее длинные ноги, стук каблучков по мостовой, жгучее кольцо, сжимавшее его плоть… Не удержавшись, он тихонько вскрикнул и изо всех сил прижал к себе Пищалку. Запустив руку ей в волосы, грубо откинул ей голову назад и жадно потянулся к ее губам.

— Не здесь! Не сейчас! — заверещала та, отворачиваясь.

— Что? Вы не даетесь? Я уже сколько месяцев изнываю!..

— Не здесь! — повторяла она, вырываясь.

— Ты моя, Дениза. Ты сама этого еще не знаешь, но ты моя…

Шаваль провел пальцем по ее коже от шеи вниз и словно невзначай коснулся ключа на цепочке.

— Что это? — делано удивился он. — Дурной амулет, чтобы не подпускать меня к тебе? Тонкий намек, что мне не следует заходить дальше? Что моя страсть оскорбляет тебя? Так скажи мне об этом напрямик! Не играй моими чувствами! Ах… Ты как все женщины. Холодна и расчетлива! Ты просто использовала меня!

Дениза, краснея, лепетала: «Нет-нет, вовсе нет…»

— Конечно! Мои ласки тебе противны… А все этот подлый ключ! Провозвестник злосчастья!

Шаваль жарко сопел ей в шею, в декольте, в затылок, в ухо, изо всех сил стараясь припомнить убедительные доводы Анриетты. Пищалка млела в его объятиях. Он резко оттолкнул ее, словно сраженный женским предательством. Она со стоном рухнула на стул.

— Прощай, абрикосинка. Мне казалось, между нами возможны сильные чувства… Но ты отвергаешь меня.

— Но я…

— Этот ключ у тебя на шее — символ отказа. Тебе не хватает духу выговорить это вслух, но этот ключ достаточно красноречив! Откуда он у тебя? Кто подарил?

— Это всего-навсего ключ от ящика с ценными документами! — воскликнула Дениза. — Клянусь вам!

— От потайного ящика, где хранится твоя добродетель?

— О нет, не моя! — вздохнула Пищалка. — Мне и ключ-то ни к чему, сами знаете…

Она не решалась обратиться к нему на ты. Разве с мечтой фамильярничают?

— Так почему этот ключ преграждает путь моим поцелуям?

— Не знаю, понятия не имею, — испуганно забормотала Дениза.

— Ты же понимаешь, это оскорбляет мои чувства!

— Не обижайтесь! Я просто ношу его на шее, чтобы не потерять. Это ключ от ящика, честное слово! Да я вам сейчас покажу…

С этими словами она повернула ключ в замке.

— А в ящике ты что держишь? Всякие секреты? Что ты от меня скрываешь? Наверняка у тебя там имена и телефоны любовников…

— Господи, да какие любовники!.. — Дениза покраснела до ушей.

— Знаю я вас!..

— Честное слово…

— Ну так на что тебе ключ? Это подарок кого-то из бывших любовников? Ну конечно! Подарок мужчины, который желал тебя пылко, а может, и владел тобой с животной страстью…

Дениза бросила на воздыхателя оторопелый взгляд. Что на такое ответишь?..

— Да у меня… никогда и не было никаких любовников. Вы первый…

— Не может быть! Я тебе не верю! Ты что-то от меня утаиваешь. Этот ключ терзает мое любопытство с первой минуты, как я тебя увидел. Он стоит между нами! Если бы не он, я бы уже покрыл тебя поцелуями! Дай мне его!

Это был почти приказ.

— Нет, не просите, я не могу!

— Тогда прощай! Между нами все кончено!

Шаваль повернулся и медленно зашагал к двери.

— Я не могу, не могу! — Сердце у Денизы разрывалось между долгом и любовью. Она была искренне предана Марселю Гробзу: тот всегда выказывал к ней уважение. Но до чего же ей хотелось принадлежать другому, тому, что терзал ее сейчас слепой ревностью!.. Точно как в романах. Она проживает настоящую историю из романа наяву…

«Тут его охватила слепая ярость. Как она смеет упрямиться, противиться ему!.. Он выпрямился во весь рост и, ухватив ее за воротник блузки, рванул изо всех сил сверху вниз. Ткань разошлась с громким треском, который гулко отозвался в тишине комнаты.

— Вот! Если вас спросят, можете теперь говорить, что вы мне ничего не позволили!

Она задыхалась, грудь ее стремительно вздымалась. Он снова подмял ее под себя. Чувствовал ее всей кожей, всем телом, и это порождало в нем ощущение удивительно знакомое и привычное, но в то же время невероятно возбуждающее: словно он целый день наблюдал за ней издалека, трепеща в ожидании вечера…

Слишком поздно!

Она погружалась, захлебываясь, в порывистую грубость его объятий, изумлялась его резким ласкам, таяла от наслаждения. Он поцеловал ее. Целый ливень поцелуев дробно застучал по ее ключицам. Когда его губы прижались к ее груди, у нее снова вырвался сдавленный, почти отчаянный стон. Со вздохом она протянула ему ключ, которого он так домогался. Она прекрасно знала, что поступает опрометчиво, но знала также и то, что отныне ни в чем не сможет ему отказать».

— Держите, вот он, ключ. — Сопротивление Денизы было сломлено.

— Мне он больше не нужен.

— Нет, возьмите и сами убедитесь, что я вам не солгала.

— Неужели ты готова на это ради нашей любви? — вопросил Шаваль, сурово глядя на нее исподлобья.

— Да, — храбро ответила Пищалка. — Я дарю вам этот ключ в знак моей любви. — Она протянула ему ключ. Шаваль положил его в карман.

«Он пробежал губами по ее шее вверх, к подбородку, к уголку затрепетавших губ. На миг заколебался, отодвинулся.

— Вы заставили меня ждать, придется мне вас наказать за это… Сегодня вечером я больше вас целовать не буду, а ключ верну вам завтра утром. За ночь я выпытаю у него все ваши тайны.

Сердце бешено застучало в груди. Ее терзали жестокие сомнения. Что он имеет в виду? Уж не оскорбила ли она его чем-нибудь невольно?

Напоследок он позволил себе лишь один ласковый жест: запустил пальцы ей в волосы и прижался губами к ее затылку.

— Волосы у вас как вороново крыло, — жарко прошептал он, — мягкие, шелковистые, свежие, как утренняя роса… Когда прощу вас, буду гладить их снова и снова…

Как ни глупо, но одного прикосновения его руки к ее волосам было достаточно, чтобы она успокоилась. Он нежно перебирал пальцами, легко притрагивался к виску, едва касался уха, шеи. Большим пальцем дотронулся до ямки в уголке рта, провел по нижней губе чуть грубее… Она в ответ прикрыла глаза и отвернулась.

Завтра, он вернется завтра. Когда ее простит…»

«Завтра же утром, пораньше, — размышлял Шаваль, — надо сделать дубликат. Отдам его Гробзихе, сообщу ей код от сигнализации и в каком ящике смотреть. Дальше пусть сама разбирается. Моя часть на этом будет выполнена. А с нее — хороший процент».

Когда они крадучись вышли из офиса, было уже около полуночи. Шаваль проводил Денизу до метро, разыгрывая оскорбление и холодность.

— Ты наказана, — шепнул он, обдав ее волосы жарким дыханием, и словно невзначай приоткрыл ворот рубашки, явив ее взору могучую и загорелую грудную клетку. — Увидимся завтра. При условии, что вы будете умницей. Ну, бегите на метро! Слышите!

Дениза взглянула на него с обожанием, сжала руки, сдавленно шепнула: «До завтра», — и умчалась с девической легкостью. Вот-вот отойдет последний поезд, на котором она сможет вернуться на улицу Пали-Као.

Шаваль глядел ей вслед: она сбегала вниз по лестнице, радуясь, что наконец нашелся мужчина, который отдает ей приказы, — и у него мелькнула странная мысль. Обвести Пищалку вокруг пальца было легче легкого. Она совершенно потеряла голову. Даже напрочь забыла, что в контору они вернулись якобы за его, Шаваля, ключами от дома. Придется опять что-нибудь выдумать… Ну да это будет нетрудно. Эта перезрелая девица до того доверчива, что ему невольно захотелось и дальше ее обманывать. Правда, почему бы нет? Она еще может ему пригодиться. Для чего — пока непонятно, но мало ли… Ведь она будет делать все, что он скажет. Делов-то — подуть ей в ухо да посюсюкать. Глупо было бы на этом не сыграть. Он еще везде поспеет!..

Он снова почувствовал возбуждение. Но на этот раз мысли о Гортензии были от него далеки.

Гортензия сидела, запершись у себя в комнате, и размышляла.

Гэри, отбыл, Нью-Йорк, без предупреждения: дикость, просто дикость. Что-то тут неладно. Придется приступить к операции «Масштабное обмозговывание». А именно: мысленно поместить вопрос на приличное расстояние и рассмотреть бесстрастно, как старый выпотрошенный пуфик.

Она уселась на кровати по-турецки и принялась разглядывать поблекшую красную азалию на подоконнике — единственное напоминание о ее великолепных витринах. Гортензия тяжело вздохнула. Нади-Шодхана. Особое дыхательное упражнение, которое им показал один из преподавателей в колледже, — чтобы сосредоточиться. Всякий раз, когда она делала Нади-Шодхану, она испытывала прилив сил и какой-то особой ясности, трезвости мысли. Вдох — и стал свет.

Был у Гортензии и еще один, собственный, прием, чтобы собраться с мыслями.

За отправную точку она брала такую установку: «Я — Гортензия Кортес, единственная и неповторимая, ослепительная, умная, смелая, исключительно одаренная, сексапильная, сногсшибательная, нестандартная». Засим как можно четче формулировала вопрос, который занимал ее в эту минуту. Сегодня на повестке дня стояло следующее: почему Гэри Уорд отбыл в Нью-Йорк, не поставив Гортензию Кортес о том в известность?

Что, что тут неладно?

Гортензия выдвинула несколько гипотез.

Первая: Гэри был глубоко потрясен, застав Оливера у матери. Он тогда только вернулся из Шотландии. Наверняка там тоже все пошло не так, иначе он бы обязательно ей, Гортензии, рассказал. Он не умеет держать радость в себе: когда ему хорошо, из него это так и выплескивается. Он бы сказал: «Guess what[68], у меня теперь есть отец. Высокий, красивый, он был сам не свой от счастья, что мы наконец увиделись, мы с ним пили пиво, и он подарил мне шотландскую юбку с фамильными цветами». Он бы даже напялил эту юбку и исполнил бы от избытка чувств джигу посреди комнаты, на этом своем несусветном ковре с солнцем и звездами. Но никакой юбки Гэри ей не предъявил и джигу не сплясал, а значит, ничего такого забубенного у него там в Шотландии не произошло.

Гортензия сделала длинный-предлинный выдох, зажав правую ноздрю. Отец! Зачем ему вообще понадобилось разыскивать этого отца? Какой прок от родителей? Только и знают, что тормозить, давить, вешать на тебя всякие сомнения и чувство вины, словом, от них только дрянь какая-то.

Вдох через левую ноздрю.

Итак, Гэри бежит к матери и видит там голого Оливера, а рядом с ним Ширли, тоже голую. Или не рядом, а сверху. Или в какой-нибудь еще более изощренной позе. В общем, для Гэри это как обухом по голове. Родная мать и траханье — две вещи несовместные. У матери не может быть груди, половых органов, а главное — любовников. Тем более в лице его обожаемого преподавателя по фортепиано!

Гэри хлопает дверью и бежит прочь. Мчится как одержимый, чуть не попадает под автобус, прибегает домой весь в мыле, на кухне сует голову под холодную воду и, выпрямившись, восклицает: «Нью-Йорк! Нью-Йорк!..»

Ну хорошо. Но рвануть, не сказав ей ни слова, через Атлантику, — тут какой-то шестеренки не хватает.

Гортензия заткнула другую ноздрю и глубоко, с хрипотцой, вдохнула: воздух так и стелется изнутри по лопаткам.

«Вторая гипотеза. Гэри застает Ширли с Оливером в постели. Удар обухом. Пошатываясь и кровоточа, он пытается дозвониться. Я не беру трубку. Он оставляет мне сообщение и ждет, что я явлюсь перевязать ему раны. И помчусь в аэропорт, чтобы улететь вместе с ним. Но я не перезваниваю. Гэри ужасно расстроен и обижен, он снова меня ненавидит и отбывает в Нью-Йорк в гордом одиночестве. Он любит трагические позы. Его хлебом не корми, дай ему молча пострадать, а потом демонстрировать в ладонях дырки от гвоздей. Соответственно с тех пор он так и дуется, ждет, когда я позвоню.

В этом случае неладно с моим сотовым оператором. Автоответчик сломался. Поэтому я, должно быть, и не получаю сообщений».

Долгий выдох. Другая ноздря. Задержка дыхания.

«Гипотеза третья.

Это уже, конечно, форменная экстраполяция, растечение мыслью по древу, вещунство, праздные обвинения, ранняя стадия паранойи… Но, словом, мой указующий перст обращается на аятоллу.

Либо он хочет меня укротить, либо просто ревнует, но так или иначе прослушивает мой автоответчик и стирает сообщения. Например, сообщение от Гэри, что он отправляется в Нью-Йорк и зовет меня с собой. А что? Вполне в его духе, такая шальная авантюра. Шальная и безумно романтичная.

Вот что слышит Питер: «Гортензия, красавица моя, я купил тебе билет, давай воспарим вместе, облака сверху такие мягкие, белые, я люблю тебя, шевелись уже, елки-палки!..» Аятолла, натурально, зеленеет от ревности и стирает сообщение. И все остальные заодно. Оставляет только несколько самых ерундовых, чтобы усыпить мои подозрения».

Долгий выдох. Другая ноздря. Снова долгий вдох: воздух подымается изнутри по хребту, к мозгу, распахивает разом несколько сотен окошек в мир: вокруг зловонная круговерть. Нади-Шодхана — как яркий маяк, освещает темные провалы, прогоняет тлетворные испарения, распугивает врагов с длинной черной бородой.

Да, вот оно что неладно: некто Питер в круглых очочках.

Кое-что она про Питера матери не рассказала, чтобы не пугать.

Во-первых, как-то вечером она застала Питера за дорожкой кокаина. Было около полуночи, он, наверное, думал, что все спят. Он сидел в гостиной на полу и преспокойно втягивал порошок с журнального столика. Гортензия беззвучно, на цыпочках, поднялась к себе в комнату, растянулась на широкой постели и усмехнулась про себя: смотри-ка, аятолла, святоша-то наш!.. Она никому об этом не сказала, но решила приберечь козырь на будущее. Когда-нибудь пригодится!

Во-вторых, в тот вечер, когда они ходили в ночной клуб и Питер имел наглость потребовать, чтобы она не отходила от него ни на шаг, — она, разумеется, тут же отошла, — ближе к концу вечера от него обнаружилось два сообщения: «Ты где?», «Разыщу — отымею».

«Меня домогается аятолла-кокаинщик».

Долгий, шумный выдох, все тело полностью расслабляется. Дыхание самой жизни, очищение. Снова вдох, через правую ноздрю.

Итак, решение.

Отныне — не спускать глаз с мобильного телефона. Не бросать его больше где ни попадя, в гостиной, на веранде, на кухне, перед телевизором, в ванной… Держать его постоянно в руке.

А главное, самое главное — съехать с этой квартиры. Жаль, конечно, район хороший, и комнатка в мансарде ей нравилась: в косое окошко всегда видно небо, в стекло стучит ветка платана. Французский ресторанчик на углу, официантка всегда приберегает ей порцию говядины с овощами. И автобусная остановка с тремя ступеньками, и лабиринт узких улочек, и лавки с кружевами, и кассирша в супермаркете, которая спускает ей, что она все фрукты и овощи пробивает как картошку… Но все равно. Надо съезжать.

Все, хватит Нади-Шодханы. Надо сейчас же вставать и начинать шерстить объявления на сайте gumtree.com. «И главное здесь, — мысленно подчеркнула Гортензия, — сейчас же».

Она надела розовые атласные сандалии, купленные на блошином рынке Брик-лейн. Если одеться как принцесса, найдешь себе дворец.

«А еще, — подумала она, — надо срочно подыскать себе на лето стажировку».

Крибле-крабле-бумс, конечно, она подыщет!

Ведь кто она? Гортензия Кортес! Единственная и неповторимая, ослепительная, умная, смелая, исключительно одаренная, сексапильная, сногсшибательная, нестандартная!

— И с тех пор от него так и нет вестей?

Гортензия встречалась с Ширли в Саут-Бэнке, за чашкой лапши в китайском ресторанчике «Вагамама». День выдался теплый и ясный, они уселись на террасе, на солнце, и болтали ногами.

— Он только пишет по электронной почте. Разговаривать со мной не хочет. Рано еще. Только пишет.

— И что же он пишет?

— Что жизнь удалась. Снимает квартиру в доме из красного кирпича, на 74-й западной улице.

— У тебя есть точный адрес?

— Нет. Зачем тебе?

— Мало ли.

— Между Амстердам- и Коламбус-авеню.

— Это хороший район?

— Очень хороший. У него под окнами два дерева.

Мимо промчался парень на скейтборде, резко затормозил, глянул, как они уплетают лапшу, свирепо бросил: «Eat the bankers!»[69] — и покатил дальше.

— А еще что?

— Ну, у него есть приятель по имени Жером в магазине «Брукс Бразерс», знакомая, которая похожа на боксерский хук, продавщица булочек… Еще подружка с сине-зелеными волосами…

— Он с ней спит?

— Он не уточнил.

Голос у Ширли был совершенно бесцветный. Она пересказывала письма сына слово в слово. «Сколько же раз она их читала, — подумала Гортензия, — выучила, видать, наизусть».

— Ему очень нравится Нью-Йорк. Там уже весна, парк завален тополиным пухом, хлопья в воздухе похожи на снег, куча народу ходит с красными глазами, чихает и плачет, птицы чирикают и щелкают: «Да-да-да». А он им в ответ: «Нет-нет-нет», — потому что он как раз не чихает, не плачет, а радуется жизни. Еще у него в приятелях белки. По понедельникам они в грустях, потому что к ним никто не приходит.

— Белки в Центральном парке по понедельникам грустят? — удивилась Гортензия.

Ширли кивнула. Взгляд ее витал где-то вдалеке.

— И все? — продолжала допытываться Гортензия.

— Еще он ходит играть на фортепиано в какую-то лавку древностей, после обеда работает в булочной, зарабатывает. В общем, — прибавила она мрачно, — он счастлив и всем доволен.

Гортензии вспомнилась фраза из Бальзака, которую им часто в шутку повторяла мать: «Вот оно что», — сказал граф. Завидев, что жене грустно, он повеселел».

— А обо мне он что-нибудь пишет, спрашивает?

— Нет.

— Наверняка спит с этой сине-зеленой. Но это ничего. Это потому, что меня нет рядом.

Таково было негласное правило. Они никогда не договаривались, когда увидятся и увидятся ли вообще. Один никогда не говорил другому, что тот ему дорог, что больше всего на свете хочется взять его лицо в ладони и поцеловать крепко-крепко, до боли. Из гордости. Обоим было не занимать упрямства. Всякий раз они прощались с деланой непринужденностью, мол, если завтра не увидимся, то и ладно. Но оба знали… Оба знали.

Так что Гортезия была уверена, что девица с сине-зеленой челкой — так, ерунда.

Мимо прошел низенький, сутулый мужичок с доской на спине: реклама крема от геморроя. Гортензия толкнула Ширли локтем, но та даже не улыбнулась. Она, казалось, оцепенела от горя. Это непонятное горе замуровало ее в серых стенах, и она даже не видела человечка, который тащил на спине огромную доску с рекламой средства от геморроя. Гортензии ужасно захотелось уйти. Завязки розовых сандалий немилосердно натирали лодыжки — зря она разгуливала в них весь день по асфальту. Она поболтала ногами, чтобы унять боль.

— Мама мне рассказала, что Гэри застал у тебя Оливера…

— Оливер — это была последняя капля. А так Гэри уже давно на меня наплевать. Он отдаляется — это невыносимо!

— Да уж, вид у тебя невеселый.

— Я как Ариадна в лабиринте. Только нити нет.

— За нить у тебя был Гэри?

— Ну да.

Ширли вздохнула и втянула длинную желтую макаронину.

— Неосторожно иметь только одну нитку в жизни, — назидательно сказала Гортензия. — Тогда, конечно, упустишь ее — и шляйся по лабиринту до второго пришествия.

— Именно этим я и занимаюсь. Кстати, что там с ней в итоге случилось, с Ариадной?

— «Погибла на брегах, где он тебя оставил», если не ошибаюсь.

— Вот это мне и светит.

Гортензии никогда не приходилось видеть Ширли в таком состоянии: под глазами темные круги, тусклый цвет лица, волосы немытые и свисают сосульками.

— Я как овдовела, Гортензия, потеряв сына.

— Да что он у тебя — за мужа был?

— Мы так хорошо жили вместе…

— Хорошо-то хорошо, но это ненормально. Лучше бы кувыркалась дальше с Оливером. Тебе это только на пользу. Вести половую жизнь, знаешь ли, уголовно ненаказуемо.

— Ох, Оливер… — Ширли снова со свистом втянула макаронину и пожала плечами. — Оливер — это отдельная проблема.

— У тебя куда ни кинь, везде проблемы!.. А вот Гэри говорил, что Оливер, наоборот, вполне пристойный мужик.

— Да я знаю. Просто…

Ширли снова вздохнула и втянула еще одну макаронину.

Гортензии хотелось ухватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Ты так и будешь есть лапшу по одной?

— Я хочу понять в себе кое-что, в чем секрет…

— Что с тобой не так?

Ширли не отвечала.

— Я хочу понять, в чем секрет, — упрямо повторила она.

— Сделай что-нибудь с волосами, а то совсем уныло выглядят.

— Да если бы только волосы…

— Слушай, Ширли, возьми себя в руки! Черт знает что, ты и меня вгоняешь в тоску!

— Мне больше ничего не хочется…

— Ну так прыгай в Темзу!

— Представь себе, я об этом подумываю.

— Ну ладно, я пойду. Пока! Не люблю вариться в чужой хандре. К тому же, говорят, это заразно.

Ширли, казалось, едва расслышала. Она совершенно заплутала по своему лабиринту с тарелкой лапши в руках. Гортензия поднялась, положила на столик три фунта и отбыла. Ширли осталась сидеть на террасе, ковыряясь вилкой в тарелке.

Она смотрела Гортензии вслед: высокая, стройная, идет в своих розовых сандалиях плавной, покачивающейся походкой. Размахивает сумочкой, чтобы не подпустить какого-то нахала, — тот явно собирался подойти. Вдруг на плечи Гортензии легла рука Гэри. Его темная шевелюра склонилась к ее кудрям. Они зашагали прочь, голова к голове. Ширли вспомнилась кухонька в Курбевуа: она печет шоколадный пирог, а Гэри и Гортензия, еще совсем дети, забегают на кухню и облизывают миски и ложки. На окнах там висели короткие белые занавески, перетянутые в талии, стекла запотевали, в воздухе витал сладкий, теплый аромат сдобы, а по радио играли сонаты Моцарта. Они усаживались за стол бок о бок, — сколько им тогда было, лет по десять? Они приходили из школы, садились на кухне, Ширли повязывала им вокруг шеи полотенце и вручала каждому по миске с шоколадными разводами. В дело шли и язык, и пальцы, и кулаки, они перемазывались по уши… Ширли расплакалась. Горячие слезы текли по щекам, капали в китайскую лапшу, — слезы с горьким привкусом прошлого.

У Бекки и Филиппа завелось странное, но очень приятное обыкновение. Иногда вечерами она ждала его на кухне. Филипп входил, ерошил волосы и спрашивал:

— Что готовим сегодня?

Бекка сказала Анни, что теперь ужином она будет ведать сама. А у Анни будет время отдохнуть после обеда или повышивать салфеточки под тарелки, разноцветные, на однотонной скатерти очень красиво. Анни согласно кивала: ей и самой не очень-то хотелось вечером готовить. У нее отекали ноги, и она часто сидела, положив их на табуретку.

Бекка сама ходила в магазин или на рынок и раскладывала на столе овощи, мясо, рыбу, сыр, соленые огурцы, клубнику, черешню. Она составляла меню по кулинарной книге. Перебирала в голове самые причудливые варианты. Курица с клубникой? Кролик с брюквой? Морской язык с карамельно-шоколадной подливкой? А что такого? Грустно, когда в жизни день за днем одно и то же. А всего-то поменять пару вещей — и она снова улыбнется. В замке поворачивался ключ. Филипп кричал из прихожей: «Привет!» — расшнуровывал ботинки, снимал пиджак и галстук и облачался в старый свитер, который не жалко заляпать, и длинный фартук.

Он чистил и резал овощи, мыл, вынимал семечки, скреб, шинковал, мелко рубил, фаршировал, шпиговал, потрошил, ощипывал, ошпаривал, тушил, запекал, обмазывал, обдавал запекшуюся корочку уксусом, уваривал, сбивал, посыпал… И говорил.

Обо всем подряд. Иногда о себе. Бекка слушала, одновременно присматривая за продуктами и поглядывая в кулинарную книгу.

Они стряпали, и заправляла всем Бекка.

Филиппу вспоминалось детство. Просторная нормандская кухня, начищенные до блеска медные котлы, кастрюли на стене, старый кафель, на окнах — связки чеснока и лука, занавески в синюю и белую клетку… У него не было ни братьев, ни сестер. Он не отходил от кухарки Марселины. Она готовила и делала разную работу по дому.

Бекка доставала кухонные принадлежности, выставляла на стол муку, яйца, масло, петрушку, кабачки, баклажаны, острый перец, откупоривала бутылку растительного масла и заявляла, что готовить, в сущности, очень просто — это, мол, только французы устраивают из этого бог знает что. Филипп возражал: ни в одном другом языке не найти такого богатого кулинарного словаря, это настоящая лексическая ода кулинарному искусству, да-да, любезнейшая Бекка!..

— Та-та-та, — отвечала она, — брюква, вот вам и вся ода!

— А соус аврора? А грибиш? А равигот? А ремулад? А велюте? А эскабеш?..

Он мог бы еще долго перечислять, но Бекка в ответ бросала: «Кулебяка!» — и Филиппу крыть было нечем. В кулебяках он ничего не смыслил. Бекка торжествовала.

Она осваивала французскую гастрономическую премудрость по кулинарной книге. Припускала масло, запекала в масле чеснок и училась разговаривать с Филиппом.

С каждым днем они становились чуть ближе, чуть роднее друг другу. Каждый день носил имя того или иного блюда. Бекка записывала их на грифельной доске на кухне. Получалось как считалочка.

Она рассказывала ему про своего умершего возлюбленного. О том, что он приходит к ней по ночам, когда все спят, как он утверждает, чтобы никого не потревожить. «Дубина ты стоеросовая», — сердилась она.

— Да не может быть, чтобы вы так ему и говорили, Бекка, — не верил Филипп. — Вы же его любите!

— Конечно, и любила, и до сих пор люблю, — отвечала она, прикусив палец. — Но кто ж его увидит ночью, кроме меня? Как миссис Муир и призрак…

— Я тоже для женщины, которую люблю, вроде призрака.

— Кто же вас заставляет разгуливать в белых одеждах? Кстати, как насчет запеканки из цветной капусты? Под соусом бешамель. Белые овощи, белый соус, молоко и творог: как вам?

Филипп кивнул, и они принялись за дело, не прерывая разговора.

— В один прекрасный день я все-таки поеду к ней в Париж. Я просто жду, пока она сама позвонит и скажет, что со всякими блужданиями у нее покончено.

— А на гарнир к этому душевному крестоцветному сделаем, пожалуй, простенькую яичницу-болтушку.

— Вы отлично запомнили все слова, Бекка.

— Вот и вы запомните: не тратьте времени попусту. Время знаете как летит! Так и утекает сквозь пальцы. Иногда делов-то — пара секунд, а потом глядь — именно эти секунды и затянутся на веки вечные.

— В один прекрасный день она позвонит. И тогда я помчусь на вокзал и вскочу в «Евростар».

— В этот день вы станете самым счастливым влюбленным на свете!

— А вы были сильно влюблены, Бекка? — осторожно спросил Филипп, заклеивая пластырем порез. Бекка поручила ему мелко порубить петрушку, и он так увлекся, что саданул себе по пальцу. Теперь весь стол был перемазан красным.

— Еще как! Не было ни одной минуты, чтобы я его не любила. До самого того дня, когда он погиб в Сохо. На перекрестке. В его мотоцикл врезалась «скорая». Нарочно не придумаешь, правда?.. Мы в тот день расстались в три этапа: первый — он попрощался со мной, как всегда, и широко улыбнулся, второй — надел шлем, третий — завернул за угол. Раз-два-три, раз-два-три, как в танце…

Она кивала в такт, подымала, округлив, руки над головой и прогибалась в пояснице.

— И больше я его не видела. Никогда.

— Даже в больнице?

— Устанавливать личность я отказалась. Не могла. Хотела, чтобы он мне запомнился живым, подвижным, тем, с кем я так долго жила. Он был мне учителем, он меня вдохновлял. Я танцевала ради него, чтобы воплотить его замысел, передать его идеи. С его подачи я взмывала в воздух и парила над землей. До самого того жуткого дня. Тогда я не просто рухнула — впечаталась в асфальт, разбилась вдребезги.

— И с тех пор вы больше не танцевали?

— Мне все равно уже пора было уходить со сцены. Какие пуанты в сорок лет? Это уже старость.

Бекка отвернулась, посмотрела в окно и улыбнулась, не теряя серьезного выражения лица.

— У меня в жизни было несколько старостей.

Она обернулась к Филиппу и посмотрела ему в глаза.

— Мы с ним собирались открыть балетную школу. Он был хореограф, а я — его прима. На его балеты съезжались со всего мира. Я, милый мой, танцевала в «Королевском балете». Вы думаете, почему королевский интендант пускал меня ночевать?.. Он меня помнит по сцене, он мне хлопал…

Она присела в глубоком реверансе, как заправская балерина, хлопая ресницами.

— Это были прекрасные годы. Мы вместе ставили такие великолепные балеты! Он хотел, чтобы это был не просто танец, а танец музыки… Он учился на постановщика в Петербурге. Он был русским. Его отец был великий пианист. Он выделял каждое движение как ноту. Ему нравилась всякая музыка, в этом было его богатство… Ему принадлежал весь мир. Он хотел открыть балетную школу, когда я уйду из труппы, выпускать великих танцовщиков и хореографов. Вроде балетной академии. Мы уже и деньги нашли, и помещение подыскали в Сохо. Он ехал подписывать договор аренды, когда его сбили.

— А детей у вас не было?

— Это другое мое большое горе. У нас был сын, но он умер почти сразу после рождения. Как мы его оплакивали!.. Он тогда еще сказал: «Не плачь, это был ангел-провозвестник: за ним пойдут другие». И поднимал глаза к небу, будто молился. Он называл меня «душка». «Не плачь, — говорит, — душка, не плачь, не плачь…» Да, когда он погиб, мне незачем стало ни танцевать, ни жить…

— И вы так опустились?

— Спустилась на землю. Оказалось, это сущий ад.

С тихой улыбкой Бекка подливала молоко.

— Когда вот так опускаешься, сам не замечаешь. Думаешь, что это сон, кошмар. Сначала забываешь заплатить за квартиру, потом — поесть, причесаться, заснуть, проснуться, потом тебе уже ни есть не хочется, ни пить, одежда начинает болтаться, сам удивляешься, что еще жив. Друзья тебя избегают. Когда такое сваливается, людям кажется, что это заразно. Беду подцепить — как микроб… Хотя, может, наоборот, это я отдалилась, чтобы не маячить у них перед глазами…

В ее взгляде мелькали, как старая кинопленка, воспоминания об этой жуткой поре. Филипп видел: она силится сосредоточиться, чтобы рассмотреть каждый кадр, понять его.

— Ну а потом все уже катится быстрее и быстрее. Телефон больше не звонит, потому что его отключили. Проходит месяц за месяцем. Вы все думаете — ну кончится же это когда-нибудь, и так уже жизнь висит на ниточке, да и в гробу вы ее видали, такую жизнь… Да только вот незадача: все заканчивается совсем не так, как вам представлялось.

— Дайте-ка угадаю.

— Не можете вы угадать. Вы всегда жили в полной безопасности. Настоящий риск, настоящая угроза — это когда идешь вперед без всякой подстраховки.

— А меня как раз эта подстраховка парализует.

— Потому что вы сами так хотите! Подумайте. Ваша подстраховка снаружи, захотите — порвете. А я была повязана по рукам и ногам, только изнутри.

Филипп беспомощно развел руками: не понимаю. На плите булькала цветная капуста. Бекка ткнула ее ножом попробовать, сварилась ли.

— Вы все-таки объясните, — не отступался он. — Нельзя же так, сказали что-то важное вполслова — и фью, поминай как звали!

— Идемте со мной.

Бекка взяла его за руку и повела в гостиную. Ему бросились в глаза четыре тяжелых торшера на кованых медных основаниях работы Дюнана. Над ними — картины. Автопортрет ван Донгена, полотно Ханса Хартунга, сангина Жан-Франсуа Милле, красно-серо-зеленая композиция Полякова… Филипп бросился в кресло и сокрушенно покачал головой:

— Не понимаю, что вы хотите мне сказать…

— Я много чего поняла на улице. Например, что счастье всегда в мелочах. Крыша над головой, горячий суп, одеяло, причем с помойки…

— Но эти вещи, на которые вы так выразительно указуете, тоже делают меня счастливым.

— Эти вещи вас замуровывают. Они мешают вам жить. У вас в доме шагу ступить некуда. Вы загнаны в угол, приперты к стене. Потому-то вам и снится этот сон! Раздайте все это, и вы станете свободным человеком.

— Но в этом вся моя жизнь! — вознегодовал Филипп.

Бекка каждый день тыкала его в какую-нибудь вещь: картину, кресло, рисунок, акварель, кованые бронзовые часы причудливой формы — и негромко, но настойчиво говорила:

— Это вам только кажется, что в этом ваша жизнь, на самом деле все это вас душит. Выбросьте для начала все это барахло, мебель, картины, произведения искусства… Вы на них даже не смотрите, только покупаете, покупаете… Слишком у вас много денег в доме, Филипп, вот что я вам скажу. И это нехорошо.

— Вы думаете? — с сомнением отзывался он.

— Да вы и сами это понимаете. Давно понимаете. Вот я вас слушаю, когда вы что-нибудь рассказываете, но слышу и то, чего недоговариваете. И это куда важнее, чем то, что вы говорите.

В тот вечер они вернулись на кухню. Бекка обмазала капусту соусом бешамель. Они пожарили говядину, несколько белых луковок, поставили на стол бутылку легкого вина.

Анни, Дотти и Александр встретили ужин аплодисментами. Все было гармонично подобрано одно к одному, как в партитуре. Каждый кусочек они отправляли в рот вдумчиво и сосредоточенно, как настоящие дегустаторы.

Филипп не вслушивался в общий разговор. Он обдумывал, что сказала ему Бекка.

И вот однажды в ясный майский день он вошел на кухню — Бекка чистила фенхель, собиралась его потушить, — и встал у нее за спиной, против окна над раковиной. Не обернувшись, Бекка продолжала молча чистить и резать большие белые луковицы пополам.

— Помните, что вы мне сказали насчет торшеров в гостиной?

— Помню.

— Вы и сейчас так думаете?

— Одним таким торшером, если его продать, можно накормить несколько десятков человек. А вам и с тремя будет светло.

— Тогда он ваш. Дарю. Делайте с ним что хотите.

Бекка ответила мягко, чуть насмешливо:

— Вы же сами знаете, что все не так просто. Что я пойду на рынок с вашим торшером разменивать его на обеды и одеяла?

— Ну так придумайте что-нибудь, и давайте сделаем это вместе. Я вам дарю торшеры и картины. Не все, но сколько нужно на что-нибудь дельное.

— Вы это серьезно?

— Я все обдумал. Думаете, я сам не лезу на стенку в этой роскошной квартире? Не вижу, сколько в мире нужды? Вы правда считаете, что я такой мерзавец?

— Нет, ну что вы! Если бы я считала, что вы мерзавец, я бы не жила в вашем доме.

— Тогда придумайте что-нибудь.

— Да у меня и проектов-то никаких пока нет. Я вам так сказала, не подумав.

— Подумайте.

Бекка закатила глаза, вытерла руки полотенцем, которое висело на дверце плиты, и вздохнула.

— Вы чего, собственно, от меня хотите, Филипп? Вас не поймешь.

— Я хочу спокойствия и умиротворения. Я хочу жить в согласии с собой, знать, что от меня есть какой-то прок, что я, может, помогу паре-тройке человек, и еще гордиться, что живу достойно. Вы можете мне в этом помочь, Бекка.

Она слушала его серьезно, почти хмуро. Голубые глаза потемнели до черноты и смотрели на Филиппа в упор.

— Вы действительно готовы избавиться от этого хлама?

— По-моему, готов. Но вы все-таки начинайте потихоньку.

Жозефина встретила мсье Буассона в аптеке.

Он стоял в очереди, опустив глаза. Щеки у него были бледные, почти белые. Жозефина оказалась прямо за ним. Дю Геклен ждал на тротуаре, караулил тележку. «Я стою в очереди из-за тебя, чтобы купить тебе лекарство для уха, так что ты уж, будь добр, сиди смирно и не скули!»

Она подняла глаза от рецепта и только тогда заметила затылок мужчины, который стоял перед ней. Ей всегда нравилось рассматривать мужские затылки. Она считала, что по ним можно все понять о душе человека. Этот затылок чем-то ее растрогал. Такой затылок, казалось, может принадлежать только человеку сломленному. Ровная, в струнку, как прочерченная скальпелем, кромка волос, кожа покрасневшая, раздраженная, уши тонкие, полупрозрачные, а голова опущена. Мужчина кашлянул. Кашель у него был глухой и словно разрывал ему нутро. Он поднес руку к губам, отвернул голову в сторону, и Жозефина узнала мсье Буассона. Плотно сжатые губы, на которых никогда не мелькнет улыбка… На миг ей захотелось положить руку ему на плечо и сказать: «Мы с вами знакомы, правда, вы об этом не знаете, но на самом деле мы с вами знакомы. Я уже несколько месяцев делю вашу жизнь, читаю о ваших горестях и волнениях…» Но она сдержалась. Хотя было странно вот так оказаться вплотную к человеку, о котором она столько знала по черной тетрадке: в каждом слове ей слышалось, как бьется его сердце. Сколько раз ей хотелось дать ему совет, приласкать, утешить!

Но теперь Жозефина лишь молча смотрела ему в затылок. Он продолжал кашлять в кулак. Ей бросилось в глаза, что рукава сорочки у него заколоты элегантными жемчужными запонками. Подарок Кэри Гранта?

Мсье Буассон подступил к прилавку. На нем был весенне-летний плащ — бежевый, легкий. В точности такой, как у мадам Буассон. Он держал в руке длиннющий рецепт — как три страницы из требника. Аптекарша спросила, сразу ли ему нужны все лекарства или он может зайти попозже? Мсье Буассон ответил, что лучше сразу, он готов немножко подождать, — и отошел в сторонку. Жозефина встретилась с ним взглядом и улыбнулась. Он посмотрел на нее удивленно и поспешил поднять воротник, словно не хотел, чтобы его кто-нибудь заметил. Жозефина обратила внимание на то, что он очень худой, прямо ходячие мощи.

Гарибальди подтвердил ее догадку: Юноша — не кто иной, как мсье Буассон.

Он зачитал ей по телефону справку на мсье Буассона, которую передал ему сослуживец из отдела внутренней разведки.

— Там ничего особенного, мадам Кортес. По-моему, на него и нашлось что-то только потому, что он два года был в правительстве Балладюра, а потом у Жюппе. Так что вот, чем богаты… Буассон Поль, дата рождения — 8 мая 1945 года, место рождения — Мон-де-Марсан. Отец — директор компании «Французские угольные шахты». Мать — домохозяйка. Окончил Политехническую школу, год 1964-й. Это значит, что он поступил в 1964-м.

— А окончил в каком?

— В 1967-м, в июне. И сразу поступил на работу во «Французские угольные шахты». Не иначе как папаша подсуетился. Не авантюрист ваш герой, что и говорить! Так и дышит папе в затылок…

— Он тогда, наверное, окончательно во всем разуверился.

— Во всяком случае, держался всегда тише воды, ниже травы. Не входил ни в какую партию, организацию, в профсоюзе и то не состоял. У него даже абонемента в библиотеку не было! Ему что, совсем жить опротивело?

— Бедный, — сочувственно проговорила Жозефина.

— Так, дальше… В 1973-м на встрече выпускников он сходится с Антуаном Бреннером, восходящей звездой партии ЮДР[70]. Красавец мужчина, между прочим. Высокий, атлетически сложенный, элегантный… Вашему подопечному нравятся привлекательные мужчины, да?

Жозефина в ответ промолчала.

— Бреннер обращает на него внимание. Они встречаются еще несколько раз. Вместе ведут несколько проектов, сближаются, но продолжают обращаться друг к другу исключительно на «вы». Домами не дружат. В 1993-м Бреннер становится министром экологии и приглашает нашего друга на должность директора канцелярии. Мсье Буассон отработал при нем два года, в общей сложности — неплохих. Судя по всему, он был всецело предан Бреннеру. Потом, в 1995-м, премьер-министром становится Жюппе. Бреннер в новом правительстве занимает должность уполномоченного по делам Европейского союза. Мсье Буассон остается при нем. Затем их дороги расходятся. Буассон назначается… Здесь попрошу вас не смеяться…

— Постараюсь.

— Техническим директором компании «Тарма», офис которой находится в славном городе Гренобле.

— Что же тут смешного?

— Компания занимается производством пассажирских и грузовых канатных транспортеров.

— Ну и что?

— Перевожу: выпускает лыжные подъемники. Мсье Буассон у нас, как видите, не честолюбец и не интриган. Вчера служил народу и отечеству, а сегодня переключается на ржавые тросы. Как-то негламурно. Да и на продвижение по службе не тянет.

— Не вижу в этом ничего удивительного. Он очень сентиментальный человек, живет чувствами.

— Кстати, о чувствах. Личная жизнь.

— Его жену, я полагаю, зовут Женевьевой?

— Звали. Первую. Он женился двадцати двух лет от роду на некоей Женевьеве Люзиньи. Через десять лет она умерла от рака крови. Детей у них не было. В 1978-м женился вторично, на Алисе Гоше. У них двое сыновей.

— Да, я их знаю в лицо.

— Вроде все. Тусклая жизнь, тусклая карьера, унылая равнина, безрадостный удел. Как сосед он вам, надо полагать, хлопот не доставляет. На него ни разу не подавались жалобы, скажем, на шум в неурочное время. Знаете, мадам Кортес, мне кажется, этот ваш Юноша толком прожил в своей жизни только эти три месяца на съемках «Шарады», а все остальное время провел в спячке. В семнадцать лет вышел на пенсию! Не понимаю, как вы собираетесь из этого сделать роман?

— Вы же не читали его дневник. И про жизнь Кэри Гранта вы вряд ли наслышаны.

— Ну, так или иначе, рад был вам помочь. Если что — обращайтесь. Я всегда к вашим услугам.

Жозефина купила в аптеке ушные капли для Дю Геклена, вернулась домой и раскрыла черную тетрадку. Теперь за неуверенным рассказом Юноши ей отчетливо виделась тонкая, хрупкая шея мсье Буассона, его склоненная голова, и слышалось, как он хрипло кашляет в перчатку.

«Сегодня 18 апреля — день его рождения. Ему исполняется пятьдесят девять. Отмечали на съемочной площадке. Ему поднесли торт с двадцатью свечами. Всего двадцать! «Потому что для нас, Кэри, — объяснил продюсер, — вы всегда будете молодым!» Он в ответ произнес коротенький благодарственный спич, очень смешной. Сначала сказал так: «Вот, я достиг того почтенного возраста, когда уже не я бегаю за женщинами, а женщины бегают за мной, и это очень приятно». Все засмеялись. Он добавил, что ему уже без малого шестьдесят, а он по-прежнему простофиля простофилей, и непонятно, как он вообще умудрился сделать карьеру. Вот недавно отказался от роли, которая в итоге досталась Рексу Харрисону, в «Моей прекрасной леди», потом от той, что сыграл Джеймс Мейсон в «Звезда родилась», потом от роли Грегори Пека в «Римских каникулах», от роли Хамфри Богарта в «Сабрине», от еще одной роли Мейсона — в «Лолите»… «На этом, — сказал он, — я, пожалуй, поставлю точку, иначе вы решите, что я вопиюще старомодный зануда!» Тут все, конечно, захлопали и завозражали. Опять он всех обаял…

С тех пор как он рассказал мне о себе столько личного, он переменился. По-моему, он стал меня избегать. Может кивнуть или издали помахать рукой, но всегда так устраивает, чтобы не оставаться со мной наедине. Я ломал-ломал голову, что ему подарить, и в итоге, кажется, выбрал подарок — глупее не придумаешь: шарф. Красивый кашемировый шарф «Шарве», все мои сбережения.

Шарф! Человеку, который живет в Лос-Анжделесе!

В съемочной группе некоторые, я видел, ухмыльнулись насмешливо.

А он поблагодарил, свернул шарф и положил его обратно в коробку.

Я пробормотал что-то в оправдание. Он улыбнулся и сказал: «Don’t worry, my boy! В Голливуде тоже бывает прохладно. И потом, я буду носить его в Париже».

Я знаю, он скоро уезжает. Я видел график съемок. Осталось всего два дня.

Мне наконец удалось подойти к нему. Вид у меня, должно быть, был мрачный, потому что он накрыл мою руку своей и спросил:

— Что с тобой, my boy, у тебя что-то не ладится?

— Вы скоро уезжаете…

— Не грусти. Ты ведь грустишь, правда?

— Почему вы спрашиваете?

— Это ты зря, my boy. Я возвращаюсь к своей обычной жизни, а ты к своей. Перед тобой еще знаешь какой путь!.. Нет, слушай, так с тобой и я посерьезнею, того гляди. Ну!..

Я чувствовал, как сердце у меня медленно скукоживается.

— Вы правда уезжаете?

Он удивленно вздернул бровь, как в кино. Мне показалось, будто он продолжает играть какую-то роль.

— Уезжаю, а ты остаешься. Но нам обоим потом будет приятно вспомнить нашу дружбу.

Я, должно быть, выглядел до того убитым, что это стало его раздражать.

— Соте on, smile!

— Не хочу я ничего вспоминать! Мне еще рано вспоминать! Я хочу остаться с вами. Возьмите меня с собой! Я могу быть вашим секретарем, носить чемоданы, водить автомобиль, рубашки гладить, не знаю… Все что угодно! Я выучусь! Мне всего семнадцать, в мои годы учишься быстро.

— Ну-ну, не драматизируй. Это было замечательное знакомство, мы чудесно провели вместе несколько дней. Не надо сейчас все портить.

От этих его слов мне показалось, что я прыгнул с обрыва и лечу вниз, ищу какую-нибудь корягу, чтобы зацепиться, и не нахожу. Он уезжает, уезжает, а я остаюсь. Что меня ждет? Политехническая школа, женитьба? На ком? Да какая теперь, собственно, разница… Пусть будет Женевьева, она хоть все знает, обо всем догадалась. С ней у меня останется хоть какой-то флер этой избытой любви. Ей я смогу рассказывать и пересказывать, как мы сидели с ним, разговаривали, пили шампанское, смотрели на парижские крыши… Да, я поступлю в Политехническую школу и женюсь на Женевьеве. Ведь он уезжает, и ему от этого ни больно, ни грустно.

— Come on, my boy! — повторил он досадливо.

Будто я сделал какой-то жуткий ляп. Мне было так стыдно, словно я вывалялся в грязи.

За ним пришел шофер, пора было ехать обратно в гостиницу. А я так и стоял, как последний болван, со слезами на глазах.

До чего же я был себе противен! Увалень! Тюфяк! Никакой элегантности!

Я смотрел ему в спину. В эту минуту я больше ничего о нем не знал. Как будто все, что было между нами, все эти доверительные разговоры мне приснились. Будто их не было вовсе. Все, он об этом забыл, для него это кончено.

Впервые в жизни я почувствовал себя лишним. Не у дел. Страшное чувство, будто моя жизнь прожита.

Ужасно.

Я уже собирался уходить, как заметил на каком-то столе коробку из-под шарфа. Я заглянул: шарф был на месте.

23 января 1963 г.

Самый печальный день в моей жизни. Сам не знаю, как у меня еще хватает сил писать…

Когда я вернулся с его дня рождения, дома меня ждал жуткий скандал. Директор подготовительных курсов позвонил родителям и рассказал им про мои прогулы. Ваш сын, дескать, перестал заниматься, вечно пропускает без уважительной причины, словом, нам придется его исключить. Отец был в бешенстве. Он так стиснул зубы, что чуть не стер себе челюсть в порошок. Мама плакала и твердила, что я загубил свою жизнь, из меня ничего не выйдет, одна дорога — в армию. Меня заперли в комнате и два дня не разрешали выходить, ни с кем встречаться, никаких звонков. А это были последние два дня, что он был в Париже. Я чуть не умер! Через окно я выбраться не мог, мы живем на седьмом этаже. Я ровно ничего не мог поделать.

Это было все равно что попасть в тюрьму.

Папа пошел к директору. Не знаю, что он ему наплел, но вроде как мне дали последний шанс. Тоже мне, шанс!

Мне разрешили выходить из дома, но строго запретили возвращаться на съемки. Хотя я бы и так не пошел, съемки уже закончились.

Я только не знал, уехал он или задержался на пару дней в Париже. Может, решил еще погулять по набережной Флер, это был его любимый маршрут…

Поэтому вчера после занятий я помчался в его гостиницу.

Консьерж сказал, что он уехал, но оставил мне записку. И протянул мне конверт со штампом отеля.

Я не сразу его распечатал. Слишком сильно стучало сердце.

Я прочитал это письмо вечером у себя в комнате.

«Му boy, запомни: каждый сам несет ответственность за свою жизнь. Не нужно никого винить за свои ошибки. Каждый сам кузнец своего счастья, а порой — и главная преграда на пути к нему. Ты сейчас только начинаешь свою жизнь; моя клонится к концу. Я могу дать тебе только один совет: слушай, слушай тихий голосок внутри себя, прежде чем отправишься по дороге жизни… А когда расслышишь, следуй ему слепо, без колебаний. Не давай никому сбить себя с толку. Никогда не бойся требовать и добиваться того, к чему у тебя лежит душа.

Вот это и будет тебе труднее всего, my boy. Ты так вбил себе в голову, что ничего не стоишь, что не можешь вообразить себе действительно яркое, счастливое будущее, в котором оставишь свой след. Но ты молод, ты еще можешь стать другим, и ты не обязан жить так, как живут твои родители.

Love you, my boy…»

Я перечитал это письмо несколько раз. Не верилось, что я его больше не увижу. Я не хотел в это верить! Он ничего не оставил, ни адреса, ни телефона, ни почты до востребования. Теперь мне его не разыскать.

Как я плакал!..

Я подумал: моя жизнь кончена.

И правда, кончена.

25 декабря 1963 г.

Премьера «Шарады» в США. В газетах пишут — огромный успех. Перед мюзик-холлом «Радио-сити» на Шестой авеню с шести утра выстроились тысячные очереди за билетами. Холод, дождь, а они стояли и ждали…

В одной газете напечатали интервью со Стэнли Доненом, в котором тот говорит о нем: «Среди актеров нет равных Кэри Гранту. Он бесподобен. Его игра выверена до мелочей. Он излучает непринужденность и уверенность в себе, выглядит на редкость естественно — но это результат величайшей сосредоточенности. Все продумано до мелочей. В его игре не чувствуется ни тени страха. Когда он читает сценарий, то исписывает его пометками вдоль и поперек. Все рассчитано поминутно. Он виртуозно владеет искусством детали. Его дарование — не от бога: это плод колоссального труда».

И мне показалось, что на этот раз он ускользает от меня окончательно.

И еще мне попалось такое замечание" Тони Кертиса: «Когда Кэри Грант подносит к губам чашку кофе, на этом можно научиться большему, чем за полгода на любых актерских курсах».

А чему я у него научился?

Чему я у него научился?»

На этом черная тетрадка закончилось. Жозефина перевернула последнюю страницу и подумала, что уж она-то у Кэри Гранта научилась многому.

Зоэ закрылась у себя в комнате с подругами: Эммой, Полиной и Ноэми. Они готовили доклад по Дидро. Завтра им представлять его перед всем классом и учительницей, мадам Шокар.

Зоэ очень старалась, чтобы не ударить в грязь лицом. Мадам Шокар такая славная!

Полулежа на кровати, она думала про Дидро.

И про Гаэтана.

Гаэтан!.. С того серьезного разговора у них был совет да любовь. Зоэ мысленно составляла список: «Чего я хочу и чего не хочу». Это была такая игра. Чем длиннее список, казалось ей, тем крепче, сильнее, долговечнее ее любовь. «Я не хочу, чтобы наша любовь ослабела. Я хочу, чтобы всегда было как в самом начале, когда в душе звучат песни, сердце взмывает вверх и вся жизнь — в розовом свете. Я не хочу, чтобы мне надоело. Я хочу любить его как можно дольше. Я не хочу «падений и взлетов». Я хочу, чтобы у нас всегда все было на стокилометровой высоте. «Twist and shout, corne on, corne on, baby now…»[71] Я хочу, чтобы у нас была настоящая великая любовь, как у Джонни Деппа и Ванессы Паради, in love на всю жизнь».

Подружки старательно писали карточки.

Они сами выбрали тему по Дидро: нонконформист, резкий на язык.

«Обожаю Дидро, — повторяла про себя Зоэ, перечитывая свои записи. — Как он всех уделывает!.. Люлли, Мариво… Расина, по крайней мере как человека, обзывает последними словами: «обманщиком, предателем, честолюбцем, завистником, злым». Но при этом прибавляет: «Он и через тысячу лет будет исторгать слезы; он будет вызывать восхищение во всех частях земного шара; он будет учить человечности, состраданию, нежности. Спросят, кто он был, из какой страны, и позавидуют Франции. Он заставил страдать нескольких людей, которых больше нет, которые почти и не вызывают в нас участия; нам нечего опасаться ни его пороков, ни его недостатков. Конечно, лучше было бы, если бы вместе с талантами великого человека природа наделила его добродетелями. Он — дерево, из-за которого засохло несколько других деревьев, посаженных в его соседстве, и погибли растения, гнездившиеся у его подножия, но свою вершину он вознес к облакам, ветви свои простер вдаль; он уделял и уделяет свою тень тем, что приходили, приходят и будут приходить отдыхать вокруг его величественного ствола; он приносил плоды, чудесные на вкус, которые обновляются непрестанно…»[72]

Ей нравился слог Дидро. И то, что он везде ставит точки с запятой.

— С чего начнем? С «Салонов»? — спросила Эмма.

— Давайте. Фрагонар?

— Ага, и пока Полина говорит, я буду показывать репродукции.

— «Это хороший, большой омлет из детей, — зачитывала Полина, — здесь таких сотни, все перемешано друг с другом — головы, икры, бедра, тела, руки — с искусством совершенно необычайным, но все это лишено силы, красок, глубины, понимания плана. Господин Фрагонар, это дьявольски безвкусно — хороший омлет, очень мягкий, желтый и поджаренный». Как зло сказано, правда?.. — У Полины был мягкий характер, и осуждать она не любила.

— Вот он небось скис-то, Фрагонар!

— Я, наверное, куплю все тома «Салонов». Там каждое слово супер, каждая фраза! Читаешь и думаешь: хоть бы оно не заканчивалось, — и оно не заканчивается, потому что это совершенно отпадная книга! — воскликнула Зоэ.

— Ну, ты известное дело, тебе дай волю, ты бы из книжек не вылезала, — съехидничала Эмма.

— Зоэ неведомо чувство меры, — провозгласила Ноэми, прикуривая.

— Только не у меня в комнате! — крикнула Зоэ. — Мне мама запрещает курить!

— Да ладно, проветрим.

— Тогда я тоже закурю, ладно? — подхватила Эмма.

Зоэ промолчала. Их три, она одна.

Гаэтан обещал сегодня длинное письмо…

Дидро, Гаэтан, длинное письмо… Какая же она счастливица! Самая счастливая девчонка на свете!

Когда девочки ушли, она широко распахнула окно, переоделась в другую блузку и посмотрелась в зеркало. Отражение ей понравилось. Хороший знак. Бывает, смотришься в зеркало и напеваешь, даже пританцовываешь с расческой в руке, а на следующий день смотришь — выглядишь как опавшее суфле.

Зоэ уселась за компьютер и открыла почту. Первое же письмо было от Гаэтана.

О серьезных вещах Гаэтан предпочитал не говорить, а писать. Говорить было трудно. Разговор — это когда сидишь друг напротив друга и вываливаешь все человеку глаза в глаза. А когда пишешь, все-таки можно представить себе, что ты один, беседуешь тихонько сам с собой и никто тебя не слышит.

У Гаэтана тоже в конце учебного года были экзамены. Как раз сегодня утром — по географии.

«Сдал я не ахти, но это не важно. География — не мое. Что мог, я сделал, не халтурил, чего уж теперь жалеть. Главное, я теперь знаю, что могу заниматься помногу, и мне это нравится. Чего еще? Я все-таки в состоянии сдать экзамен, понимаешь? Ну что, и об остальном рассказывать? Ладно… Сегодня утром просыпаюсь, а мама уже встала, просит к ней зайти. Наговорила мне такого, у меня прямо все в душе перевернулось. Так она со мной никогда не разговаривала. Не знаю, может, просто это я меняюсь… В общем, ух!.. Смотрит, значит, на меня, пьет кофе и говорит: я, говорит, больше не хочу, чтобы ты обо мне заботился, у меня все в порядке, я, говорит, хочу только, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты был счастлив, а иначе мне самой счастья не будет. Представляешь?! Это же как свобода! И что мама сама со мной об этом заговорила — это супер, просто супер. Не знаю, как объяснить, это как, ну, вроде как теперь я действительно могу стать взрослым, по-настоящему. Это фантастика! Конечно, за маму я все равно буду волноваться, но уже не как раньше, не так, будто она от меня зависит. Шарль-Анри навострил лыжи. Домитиль тоже уезжает, ее на будущий год отправляют в пансионат, это решено. То есть она-то кричит, что не поедет, а если поедет, все равно убежит, но это решено. Так что мы с мамой остаемся одни. И хотя она говорит, что сама может за себя постоять, я знаю, что без меня она никуда. Сама, одна она ничего не может. Она этого не понимает, зато я понимаю. Я не только за свою жизнь отвечаю: если я оставлю маму одну, ей кранты.

Поэтому я хочу, чтобы мы вернулись в Париж. Сил моих больше нет жить здесь, с бабушкой и дедушкой, в этом городишке, когда шаг вправо, шаг влево — и на тебя уже все таращатся. Им тут больше делать нечего, как перемывать друг другу кости. И стоит кому оступиться, как над ним сразу измываются. Но ведь оступаться — это нормально, правда, Зоэ? Даже взрослые, как мама, и те оступаются… Короче; мы с мамой уедем. Вернемся в Париж. Где будем жить, пока не знаю, у мамы с деньгами довольно напряженно. Она говорит, что пойдет работать продавщицей в какой-нибудь бутик, мол, у нее и воспитание, и все, мол, она может продавать, не знаю, украшения, часы… Она почему-то очень любит всякие часы. Может, ее это успокаивает. В смысле часовой механизм, тиканье… Ну вот, она постарается найти работу где-нибудь в ювелирном магазине, снять небольшую квартирку, и мы с тобой будем видеться сколько захотим. Вот тогда я действительно буду счастлив…»

У Зоэ от радости екнуло сердце. Он вернется в Париж! Twist and shout, come on, come on!.. Они смогут встречаться каждый день! «Жить мы сможем у нас. В комнате Гортензии… А когда Гортензия будет приезжать домой, в мамином кабинете. Все равно Гортензия приезжает редко. Вся ее жизнь — в Лондоне. Или где-нибудь еще. И потом, она и сама все талдычит, что Париж для нее — дело прошлое…

Надо поговорить с мамой».

Но мама сказала — нет. Категорически.

Такого резкого отказа Зоэ от матери в жизни не слышала.

— Нет, Зоэ, и речи быть не может!

— Ну зачем нам двоим такая громадная квартира?..

— Я сказала: нет! — повторила Жозефина.

— Но ты ведь приглашала мадам Бартийе и Макса!..[73]

— Это раньше. Теперь я другая.

— Да, теперь ты настоящая эгоистка!

— Неправда. Послушай, Зоэ… У меня в голове растет книга. Желание, нет, потребность писать, и с каждым днем это все более отчетливое ощущение. Мне нужно много места, спокойствие, тишина, пустота, быть одной…

— Да они же не займут много места! Они не будут тебе мешать. Его мать собирается найти работу, а он будет ходить со мной в школу. Ну, мам! Ну, пожалуйста!

— Нет, нет и еще раз нет! С этим покончено.

— Куда же им деваться? — Рот у Зоэ скривился, она готова была расплакаться.

— Не знаю, и меня это не касается. Я не собираюсь жертвовать этой книгой. Детка, для меня это очень важно, пойми. Очень важно. Понимаешь?

Зоэ помотала головой. Все это было совершенно непонятно.

— Кто тебе мешает писать?

— Зоэ… Как тебе объяснить? Ты просто не знаешь, что значит «писать». Это значит, что ты все свои силы, время, внимание посвящаешь только одному. Ты думаешь только об этом, постоянно. Нельзя, чтобы тебя хоть на секунду что-то отвлекало. Это не так, что на тебя вдруг находит вдохновение, черкнешь пару строчек и переключаешься. Нет, надо работать, работать, работать беспрерывно, надо сеять мысли, ждать, пока они взойдут, и только когда созреют — пожинать. Ни раньше, иначе вырвешь с корнем, ни позже, иначе они сгниют на корню. Надо все время быть начеку, это форменная одержимость, ты как маньяк… Жить с таким человеком очень трудно!

— А как же я?

— Ты — часть творческого процесса. Но только ты, а не кто попало.

— Значит, когда пишешь, надо вообще жить одной?

— В идеале да. Но у меня есть ты. И я тебя люблю больше всего на свете. Ты и моя радость, и сила, эта любовь — часть меня. С тобой я могу говорить, ты меня слышишь, понимаешь, ты умеешь слушать. Ты — да. Другие — нет.

— Так что… — Зоэ опустила глаза и спросила уже покорно: — Ты правда собираешься писать про своего Скромного Юношу?

Жозефина обняла ее и шепнула:

— Да, собираюсь! И напишу!

— А ты уже знаешь, кто это? — спросила Зоэ, уткнувшись подбородком матери в плечо.

И Жозефина снова шепнула:

— Да, теперь знаю!

Она поговорит с ним и спросит, можно ли написать его историю. Объяснит ему, как ей самой удалось выбраться из тумана благодаря его черной тетрадке и Кэри Гранту. Расскажет про шторм, про Анриетту и Люсьена Плиссонье, про корзинку с едой на пляже, Ирис, полотняный тент, как ей не терпелось вырасти, стать взрослой, стать наконец кем-то другим — кем-то, кто твердо стоит на ногах, кто уже не блуждает в тумане.

А потом она позвонит Серюрье и скажет ему…

Что у нее наконец появилась задумка. Нет, не задумка, лучше. Завязка книги. А в голове уже выстраивается вся книга целиком. Складывается кусочек к кусочку.

Кстати, она уже знает, какой будет первая фраза. Но Серюрье она об этом не скажет.

Эту фразу она будет держать про себя, чтобы слова сохранили свою силу, не выдохлись.

«Писать как никто — словами, которые принадлежат всем»[74].

Слова, которыми собираешься писать, нельзя произносить вслух. Они должны сохранить свою первозданную свежесть. Когда их будут читать, нужно, чтобы они звучали словно впервые, будто никто и никогда еще не писал их вот так, на листе бумаги.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Ширли положила переходник на прилавок и спросила, сколько стоит.

Переходник она взяла с полки последний. На нем не было ни ярлыка, ни штрих-кода, упаковка помятая и потрепанная, со сбитыми уголками. И не скажешь, что новый.

Мужчина за прилавком, в черной футболке с оскаленной волчьей мордой, помедлил с ответом. Сначала он внимательно осмотрел покупательницу: сумка, часы, сережки с бриллиантами, кожаная куртка, — и лишь затем объявил:

— Пятнадцать фунтов.

— Пятнадцать фунтов за переходник?! — изумилась Ширли.

— Именно, — подтвердил продавец, — пятнадцать фунтов.

Взгляд у него был совершенно тусклый. Ей нужен переходник, у него он есть, он назначает цену, не нравится — скатертью дорога. Ширли отметила, какое у него круглое пузо, туго обтянутое футболкой, — как пивной бочонок.

— Разрешите, я загляну в ваш каталог, проверю цену.

— Цена — пятнадцать фунтов.

— Вызовите главного!

— Я главный и есть.

— Жулик вы, вот кто!

— Пятнадцать фунтов…

Ширли взяла переходник, подбросила его несколько раз на ладони, потом положила обратно на прилавок и решительно развернулась к выходу.

— Ну и черт с тобой, придурок!

«Пятнадцать фунтов, это ж надо! — негодовала она, шагая по Риджент-стрит. — Конечно пятнадцать фунтов: сначала осмотрел меня, эту, мол, грех не обчистить! Не на ту напал! Что я ему, туристка какая-нибудь, приспичило воткнуть в розетку фен или фотоаппарат? Я англичанка, в Лондоне не первый год, цены я знаю, так что нечего! И переходник мне нужен только потому, что подруга из Франции подарила мне на Рождество щипцы для завивки волос. Щипцы стоят тридцать евро, так что без переходника за пятнадцать фунтов я уж как-нибудь обойдусь». Ширли шла широким шагом, и у нее зудели руки надавать по физиономии всем встречным мужчинам. Ишь, вышагивают, самцы, хозяева мира! И морды-то какие наглые! Эта властность выводила Ширли из себя. Только и умеют что бросать приказания направо и налево, будто все вокруг — крепостные крестьяне.

У нее внутри все так и клокотало от ярости, как бурлит в жерле вулкана раскаленная лава: вот-вот разорвет вершину кратера и хлынет наружу, топя все в огне.

Вулкан проснулся нынче утром.

Ширли зашла на работу, в офис своего фонда Fight the fat[75], и наткнулась на свежий доклад. В нем обстоятельно, с цифрами и графиками, доказывалось, что в ряде наименований детского питания содержится не меньше сахара, жира и соли, чем в обычном фастфуде. Подумать только! Грудных детей пичкают с пеленок всякой дрянью, чтобы они потом сами тянулись к этой мерзости, когда вырастут! Ширли выругалась.

Она так разозлилась, что потеряла самообладание. Это называется — слепое бешенство.

— Что будем делать?! — заорала она на Бетти, секретаршу и помощницу.

— Составим список этих продуктов и вывесим его на сайт, заодно дадим ссылки на сайты союзов потребителей. — Бетти никогда не изменяла выдержка, и у нее неизменно находилось готовое решение. — Остальные перепечатают. Поднимется буча.

— Вот мерзавцы, вот мерзавцы! — шумела Ширли, запуская пальцы в волосы. — Это же преступники! Они измываются над грудными детьми! А мы еще удивляемся, что процент ожирения растет. Их бы самих заставить есть эту гадость! Своих-то детей они небось этим не кормят!

Спокойно, спокойно. Хватит психовать. Нельзя, чтобы от ярости сносило внутри все перегородки. Ведь гнев бьет не только по тому, на кого он направлен: он разрушает и того, кто носит его в себе. Кому, как не Ширли, это знать!

Она хотела научиться держать себя в руках. Злишься — отвлекись, займись чем-нибудь спокойным, умиротворяющим. Тут-то она и вспомнила про щипцы для завивки. Как раз сегодня утром убирала в ванной, и ей попалась на глаза коробка, еще в оберточной бумаге и с открыткой, на которой рукой Жозефины было выведено: «Моей красавице подруге с короткой стрижкой, по настроению — кудрявой».

«Вот сейчас сбегаю вниз, куплю переходник, сосредоточусь на кудряшках и постараюсь больше ни о чем не думать».

Так нет же! Этот гад в футболке с волчьей мордой добил ее окончательно. Ширли прямо тряслась от ярости, в глазах стояли слезы, ее шатало. Куда ей теперь податься на этом свете — непонятно.

Она зашла в «Старбакс», заказала кофе мокка, с цельным молоком и взбитыми сливками. 450 калорий, 13 граммов «плохих» жиров, восьмое место в рейтинге нездорового питания, по оценке весьма солидного Центра науки в интересах общества (за 2009 год). Раз уж заниматься саморазрушением, так чего мелочиться, решила Ширли, глядя, как готовят смертоносный кофе с молоком.

— А соломинку вы мне дадите, или надо платить отдельно? — рявкнула она на девушку-кассиршу.

«Да что же со мной такое? Хватит валить все в одну кучу!» — одернула она себя. Ей было стыдно, что сорвалась на этой несчастной девчонке. Ей наверняка едва хватает на квартиру Двадцать лет, а выглядит так, словно уже устала на всю жизнь вперед.

— Простите меня, — шепнула она девушке, когда та протянула ей соломинку. — Вы тут ни при чем, просто меня очень разозлили…

— Ничего, — отозвалась та, — меня тоже…

— …А досталось вам.

— Не вы первая, не вы последняя, — не без горечи ответила кассирша. — Ни за что не подумаешь, что жизнь — веселая штука. Если у вас веселая, поделитесь опытом!

«А что, — подумала Ширли, устраиваясь за столиком, — раньше-то мне жизнь казалась вполне веселой. Это я только в последнее время вижу все в черном цвете, и жизнь щиплет, как соль на ранке. Щиплет, свербит, царапает, выжигает…»

Почему то и дело глаза на мокром месте, ни с того ни с сего, — из-за чего она плачет? Из-за того, что только что случилось, или это открывается и кровоточит какая-то старая рана?

Ширли казалось, она кровоточит с головы до ног. С тех пор как получила письмо от тетки Элеоноры, два дня назад.

Дело было утром.

Они как раз поссорились с Оливером. Он принес Ширли завтрак в постель и извинился, что тосты пережарены. Она оттолкнула поднос.

— Прекрати извиняться! Что ты как пай-мальчик?!

— Почему пай-мальчик? Просто проявляю внимание.

— Не надо мне твоего внимания. Осточертело!

— Ширли…

— Прекрати! — закричала она чуть не плача.

— Что ты кричишь? Что я такого сделал?

Оливер потянулся было обнять ее, но она его оттолкнула. Он грустно покачал головой, словно извиняясь: прости, мол, виноват.

— И хватит уже строить из себя мученика!

— Я не понимаю…

— Ты вообще ничего не понимаешь! Ты… Ты…

Она запиналась, размахивала руками, словно хотела ухватить верное слово из воздуха. Но слова разлетались, и на Ширли накатывала ярость.

— Ты переутомилась? У тебя что-то не так?

— Нет. У меня все лучше некуда. Просто я больше не могу тебя видеть!

— Да ведь вчера еще…

— Уйди! Уйди!

Он встал, натянул куртку и распахнул дверь.

Ширли одним прыжком нагнала его и вцепилась ему в плечи.

— Не уходи! Пожалуйста, не оставляй меня одну! Не бросай меня! Меня и так все бросили, у меня никого больше нет!

Оливер схватил ее за плечи, прижал к стене и спросил твердо, жестко:

— Ты хоть сама знаешь, на что злишься?

Ширли отвернулась.

— Не знаешь. Вот и кидаешься на меня. Но я тут ни при чем. Так что давай раскинь мозгами, пойми, кто на самом деле перед тобой виноват, а на меня лезть с кулаками нечего.

Ширли смотрела ему вслед. Он ушел не оглядываясь. Переступил порог не обернувшись, ни единым жестом не обнаружив, насовсем он уходит или нет. «Мне его не удержать, — думала Ширли, — не удержать». Она в слезах бросилась обратно на кровать, причитая: «Черт знает что, совсем запуталась…»

И как раз в это утро пришло письмо от тетки Элеоноры.

«Разбирала тут старые бумаги, — писала тетка, — в конто веки собралась, и вот наткнулась. Не знаю, сгодится тебе, нет, но, в общем, это тебе».

Две черно-белые фотографии и голубой конверт.

На первой фотографии — отец в длинных шортах. Они ходили с друзьями на экскурсию к какому-то озеру. На снимке он сидит, прислонившись к лежащему на траве рюкзаку, и с аппетитом уплетает бутерброд. Левая щека у него оттопырена: еще не доел кусок, а уже хохочет. У него крупный нос, крупный рот, широченная улыбка. Длинная прядь волос падает прямо на глаза. Длинные мускулистые ноги, здоровенные походные ботинки. Вокруг шеи повязан платок. Ширли перевернула карточку и посмотрела дату: отцу тогда было семнадцать.

На второй фотографии они были вместе в парке, в Лондоне. На заднем плане в кадр попали люди в шезлонгах, они читали или просто отдыхали. Ей, должно быть, лет шесть. Она смотрит снизу вверх на отца, а тот указывает ей на дерево. Она совсем кроха, светлые волосы заплетены в две косички. Он — высоченный, в твидовом костюме. Они тогда жили во дворце, в апартаментах главного камердинера. Он водил ее гулять в Гайд-парк, объяснял, как называются разные деревья, цветы, ароматические травы. Они смотрели на белок. Как-то раз они увидели, как два пса-боксера погнались за белкой и прижали ее к забору: один загородил ей путь, второй перегрыз горло. Ширли глядела на эту жестокую картину как зачарованная. По ногам у нее пробежала дрожь, собралась сладким комом в животе и лопнула, как огненный шар. Она прикрыла глаза, чтобы не выпустить этого странного сладкого чувства. Отец тянул ее за руку и твердил, чтобы она не смотрела. Люди вокруг возмущались и ругали хозяина собак. Тот в ответ пожал плечами и окликнул псов, но те так увлеченно рвали белку, что даже не слышали окрика.

С тех пор каждый раз, как отец водил Ширли в парк, она смотрела на окрестных собак в надежде, что какая-нибудь из них задаст белкам взбучку.

В тонком голубом конверте лежало письмо. Оно было адресовано Ширли Уорд, на конверте стоял эдинбургский адрес миссис Хауэлл. Ширли узнала почерк отца: тонкий, округлый, едва ли не женственный.

Она долго просидела неподвижно с письмом в руке, не решаясь открыть. Предчувствие говорило ей, что в этом конверте — какая-то важная тайна. Разгадка тайны. Не выпуская письма, она пошла на кухню сделать еще чаю и, ошпаривая чайник кипятком, на минуту закрыла глаза, стараясь вызвать в памяти образ отца. Грубый суконный пиджак, к которому она прижималась щекой, когда отец обнимал ее, запах мыла и одеколона «Ярдли», которым он брызгался по утрам после бритья. Она прижималась лбом к его плечу и придумывала разные опасности: вот ей грозят какие-то страшные мужчины, ее похищают, затыкают рот, избивают, валяют в пыли… Она притворялась, что плачет. Тогда отец еще крепче прижимал ее к себе, и она закрывала глаза.

Ширли отхлебнула горячего чая и вскрыла письмо. Отец написал его почти сразу после ее отъезда в Шотландию.

«Дорогая доченька!

Я отправил тебя в Эдинбург не в наказание. У меня нет никакого права тебя наказывать. Тебе с рождения нелегко жилось, и в этом только моя вина. Я понимаю, что ты рассержена, но не могу допустить, чтобы ты навлекла опасность на человека, который горячо тебя любит…»

Он имел в виду мать, но боялся назвать ее прямо. Даже в письме он не мог отделаться от страха, который она ему внушала. Ширли всхлипнула и судорожно вздохнула.

«У нас с тобой у обоих вышла та еще жизнь».

Эта фраза была зачеркнута. Наверное, он решил, что повторяться ни к чему.

«Ты всегда была милой, замечательной девочкой, а теперь ты яркая и умная девушка. Я горжусь тобой…»

Потом большое пустое место, в несколько строчек: может, он хотел потом что-нибудь вписать?.. И дальше: «Я столько всего хотел бы тебе сказать, но не знаю… Как объяснить тебе то, что я сам не вполне понимаю?»

Еще один пробел. И затем — простые, бесхитростные слова: «Просто помни, что ты всегда была, есть и останешься моей любимой девочкой, той, что я носил на руках, когда мы в воскресенье возвращались вечером в город. Это были мои самые лучшие минуты…»

И воспоминания нахлынули, как волна, как лавина.

Это было в детстве. Они возвращались в город из королевской резиденции. Она лежала в машине на заднем сиденье, закутанная в плед, и смотрела в темное небо, где то заходила за облако, то вновь выныривала луна. Когда они подъехали к дворцу, она подняла глаза на мрачное, строгое здание и увидела на своем этаже, с самого края, слева, красный огонек. Отец открыл дверцу и наклонился к ней. От него пахло потертым твидом и лавандой. Он положил на нее руку, проверяя, спит ли она. И тогда она притворилась, будто спит, чтобы он взял ее на руки и отнес в комнату на руках: туда, домой, где горел красный огонек.

Отец поднимался по лестнице медленно, осторожно. Девочка лежала у него на руках, полуприкрыв веки, стараясь не зажмуриваться слишком крепко, чтобы он не догадался.

Он поднял ее, полусонную, уверенно и бережно, подхватив под затылок и поясницу, аккуратно, чтобы не уронить плед, а то ребенка после теплого автомобиля проберет холод, и присматривая, чтобы она не стукнулась ногами о дверной проем. Не открывая глаз, Ширли чувствовала, что стало холоднее, что отец идет глухим, тяжелым шагом. Она мысленно провожала взглядом каждую ступеньку, каждый поворот коридора, и каждый его шаг баюкал ее и укачивал. Ей казалось, будто ее несет на руках великан. Она рассказывала про себя свою самую любимую сказку: вокруг дремучий лес, крики, выстрелы, на них нападают разбойники, а отец идет вперед, сильный, смелый, и прижимает ее к груди.

Она все притворялась, будто спит. Когда он опустил ее на кровать, она что-то жалобно простонала, пробормотала невнятно какие-то детские слова, чтобы он ничего не заподозрил. Отец вытер ей лоб и низким строгим голосом велел: «А теперь спи!» Ее пробрала дрожь. Пока ее раздевали, снимали с нее башмаки, вертели, переворачивали, как тряпичную куклу, она безвольно отдавалась удовольствию.

Как же она любила эти минуты! Когда отец не держался скромно за спиной королевы, не гнулся в три погибели, пятясь, чтобы не оборачиваться к Ее Величеству спиной.

С ней он снова был непобедим.

Пока они так шли по дворцовым коридорам — медленно, тяжелым шагом, — она на несколько минут превращалась в слабую, беззащитную девочку, для которой он был королем и повелителем. Из-под опущенных век она ловила на его губах горделивую улыбку, которая словно говорила: «Успокойся, доченька, со мной тебе ничего не страшно, я тебя укрою от любой беды!» И оба в эту минуту одинаково горячо верили: она — что он самый сильный человек на свете, а он — что она его принцесса и вверена его заботе. Доблесть, венчавшая его чело, была ей диадемой, а он был ее верным рыцарем.

Ей было ненавистно, что ему приходится гнуть спину. Что он ходит по дворцу как тень, как невидимка.

Ей было ненавистно, что отец всегда на шаг позади королевы, что отец не мужчина, раз готов быть просто подданным.

Она снова и снова перечитывала письмо, которое он ей так и не отправил.

У нее прерывалось дыхание, нос покраснел, щеки пылали. И сердце словно разрывалось на части.

Воспоминания…

Ей все время хотелось крикнуть отцу: «Распрями же спину, будь мужчиной! Не прихвостнем!»

Но слова не шли.

В красных коридорах Букингемского дворца она вела упорную партизанскую войну.

Если бы он распрямился сам, она бы тоже обрела законное положение.

«Так вот она в чем, моя тайна…»

И как она могла так долго этого не понимать?

Она просто об этом не думала. Думать слишком больно. Отделывалась одной и той же байкой: мать, мол, меня любит, но не умеет это показать. Ей даже так больше к лицу.

«Но до чего же мне хотелось, чтобы умела! И мне, и отцу!.. А раз уж нет, значит, я буду мстить. И мстила. Чтобы выйти из тени, поднимала страшный шум. Только так я и умела любить. Нежность, ласка, добрый взгляд? Все это не для меня. Это для тех, кто гнет спину».

Теперь Ширли рыдала в три ручья: от обиды за ту девочку, которая послушно подставляла ногу, чтобы папа стащил с нее сапоги, оттер ступни, натянул толстые шерстяные носки, и вытягивала ноги к камину, где он уже разжег для нее огонь. Она бы отдала все на свете, чтобы вместо этого он хорошим пинком расшвырял поленья, взял ее за руку, провел по всем длиннющим коридорам дворца до покоев своей любимой, матери его ребенка, распахнул дверь и сказал ей в лицо: «Девчонка проголодалась, замерзла, позаботься о ней! В конце концов, это и твоя дочь тоже!»

Но нет, он этого не делал.

Он опускался на колени, наклонялся, вытирал ей ноги, осторожно целовал, пододвигал ее ближе к камину. Клал ладонь ей на голень…

Она любила каждую клеточку этой руки, каждую мозоль, каждый ноготь — ногти у него всегда были пострижены слишком коротко, — руку, которая гладила ее по голове, могла дружески ущипнуть за ухо, нежно коснуться лба: проверить, нет ли температуры.

Она возненавидела всякую нежность, мягкость, доброту: все это значило для нее одно — трусость. И безоглядно кинулась в объятия тех, кому ни в чем нельзя верить. Эту приверженность вызвал в ней образ отца, который вечно гнет спину.

Она выступала навстречу мужчинам, как идут на войну: легко, без привязанностей, ведомая одной лишь этой приверженностью. Она обрекала ее на короткие связи с мерзавцами и преступниками.

Ширли поехала к тетке Элеоноре.

С теткой у них всегда была какая-то глухая, невысказанная напряженность, словно жужжание жирной мухи.

Элеонора Уорд была дамой внушительного вида, с бюстом как у валькирии и широкой пунцовой физиономией. Она всю жизнь проработала на заводе. Так и не вышла замуж. «Не подфартило», — поясняла она со вздохом. Когда они собирались на Рождество, тетка смотрела на Ширли и ее отца неодобрительно: вам, мол, в жизни хлебнуть не доводилось, на конвейере, чай, не работали, не знаете, каково это: вонища, горло дерет, непрестанный гул, от которого голова деревенеет, глаза закрываются, чем сильнее стараешься держать их открытыми… Каждый день один в один как предыдущий, не разберешь, понедельник сейчас, вторник, среда или четверг… Только в пятницу полегче, потому что завтра выходные и можно два дня отсыпаться.

Тетка жила в Брикстоне, в южной части Лондона. У нее была квартирка в подвале маленького домика красного кирпича, напротив большого council estate[76]. Ширли бывала у нее редко. В этом мрачном подвале она быстро начинала задыхаться, и ей хотелось поскорее выскочить на улицу.

Она спустилась на пару ступенек и пробралась через двор, заставленный мусорными баками и recycling boxes[77], до отказа забитыми жестянками и бутылками. Вот где крысам раздолье, подумала Ширли. На каждом шагу приходилось внимательно глядеть под ноги.

Ей открыла сама Элеонора. Волосы у нее совсем поседели, и только пожелтевшие кончики торчали из-под заколок во все стороны, как еловые ветки. На ней было зеленое платье и лимонно-желтая кофта, всем своим видом выдававшая стопроцентный акрил. Дужки очков обмотаны скотчем. В кофте несколько дырок от сигарет.

Тесная кухня выходила прямо в комнату. В окно виднелся небольшой садик.

— Хорошо, когда есть сад, — заметила Ширли из вежливости.

— Какой там сад! Они там все залили асфальтом, утечек боятся… — Тетка потерла нос и добавила: — Спасибо, что зашла. Я сама уже мало куда хожу. Совсем как старики, всего боюсь. Знаешь, сейчас ведь и в квартирах камеры наблюдения ставят. Сплошное наблюдение. Террористов выслеживают…

— По-моему, черт знает что. Скоро будем жить по Оруэллу. Большой Брат.

— Это еще кто?

— Роман такой. Как раз про то, что будет, если везде понавешать камер наблюдения.

Услышав про роман, Элеонора пожала плечами:

— Ну да, я и забыла, ты у нас ученая.

— Никакая я не ученая!

— Ты себя послушай.

Элеонора бросила школу в четырнадцать. Поступила на фабрику по производству мешковины в Данди, к северу от Эдинбурга, — в Данди жила вся ее семья. В те годы все жители Данди либо шли работать на фабрику, либо уезжали. Третьего было не дано. После работы она весь вечер сплевывала джутовые волоконца, пища в рот не лезла. Брат переехал в Лондон, и она перебралась к нему. Она была старшей сестрой — ей полагалось о нем заботиться. Он учился в институте, затем поступил в гвардейский Колдстримский полк. Первое время стоял в Лондоне в гарнизоне, потом их отправили за границу. Брат отличился в нескольких военных операциях; он был на хорошем счету, считался порядочным, сильным и надежным офицером. Так он попал во дворец и стал личным секретарем королевы — Principal Private Secretary. Вся семья на него чуть не молилась: гордость, надежда и опора! Элеонора же в Лондоне устроилась на новую работу — ткацкую, в Майл-Энде. Весь день вкалывала на заводе, а вечером занималась домашними делами: убирала, готовила, стирала, гладила. Когда брату дали жилье во дворце, она решила остаться в Лондоне. Возвращаться к родителям ей не хотелось, она уже привыкла жить одна. Родные приезжали к ней по воскресеньям, пили чай под бой курантов. Нелегко, должно быть, было братишке прижиться во дворце: избавиться от шотландского выговора, от неотесанности, освоить этикет, научиться кланяться…

— По мне, так чем плохи камеры в домах? Если тебе нечего скрывать, чего бояться-то?

— Да ведь это возмутительно!

— Ты живешь в богатом районе. А у нас тут поджилки трясутся, когда идем домой из магазина. У нас тут все только рады будут, если поставят камеры. А вечно все критиковать — это для богатеньких.

Ширли не стала спорить. В прошлый раз они с теткой уже ругались: Ширли утверждала, что отец был главным камергером, Элеонора — что просто личным секретарем.

— Ливрейный лакей, не больше и не меньше! Его и назначили-то за безропотность. А уж как я вкалывала на этого безропотного! Вот уж лакей так лакей, — ворчала тетка, ставя на стол заварочный чайник. И подставила горсть, чтобы из носика не капнуло на скатерть.

— Никакой он был не лакей! — возмутилась Ширли. — Папа был просто скромным и хорошо воспитанным.

— Конечно, лакей! Вот у меня была сила, злость была! Только мне мама с папой учебу не оплатили. Я была девчонка, а девчонок тогда и за людей не считали. А он что сделал со своей учебой, кем стал? Прислугой! Хорош, нечего сказать!

— Неправда, неправда, — твердила Ширли, — он был главным камергером, и его все уважали!

В конце концов обе они надулись и просидели весь вечер перед телевизором за каким-то дурацким сериалом, а когда Ширли собралась уходить, тетка едва подставила ей щеку, даже не приподнявшись с дивана.

Элеонора подала чай, печенье, они уселись за стол. Тетка спросила, как Гэри. Заметила, что пока человек молод, надо поездить по миру, а то жизнь так и проскочит, останешься сидеть в крысятнике с асфальтированным двором.

— Спасибо за фотографию и письмо.

Элеонора в ответ махнула рукой, мол, ерунда.

— Я подумала, тебе оно нужнее, чем мне.

— Очень кстати. Я как раз задавалась кучей вопросов.

— У тебя, случайно, нет на примете хорошей педикюрши? С ногами прямо мучение. Только в тапках и могу ходить.

В комнате было темно. Элеонора встала зажечь свет. Ширли попросила ее рассказать что-нибудь об отце. «Пожалуйста, Элеонора, это очень важно!»

— Да что рассказывать, — буркнула в ответ тетка, она и сама-то толком ничего не знает: скрытный был человек. — Да и ты, между прочим, не душа нараспашку. Что у тебя, что у него, у каждого свой секрет, и боже упаси кому сунуться. Умеете держать людей на расстоянии. Или это я для вас рылом не вышла…

— Погоди, — настаивала Ширли, — какой такой секрет? Что значит на расстоянии?

— Ох, — вздохнула Элеонора, — ну как это объяснить, какими словами… Ну, казалось мне так. Говорить-то мы с твоим отцом почитай что и не говорили. Хороший он был человек. Славный. Смирный. Не выступал.

— А я какая была?

— Ты-то? Злыдня.

— Злыдня?

— Чуть что, сразу бесилась!

Ширли молчала.

— Поди разбери почему! За любую пустяковину цеплялась. Скажешь тебе: того-сего не делай — ты и давай орать. Спасу от тебя не было…

Тетка укоризненно тыкала в Ширли пальцем. Из-под шпилек то и дело выбивалась прядка, как еловая ветка, и она заправляла ее обратно скрюченным от артроза пальцем.

— Ну ты пример какой-нибудь можешь привести? А то так легко говорить и ничего не объяснять!

— Ты же сама спрашиваешь, я и говорю…

— Мне надо знать! Напрягись! Черт, Элеонора, у меня, кроме тебя, никого нет родных!

— Ну вот помню, было раз… Пошли мы втроем гулять, начался дождь, и я тебе накинула капюшон резко, чтобы, значит, тебя голову не намочило. Ох ты и разоралась! «Don’t ever do that again! Ever! Nobody owns me. Nobody owns me!»[78] Отец на тебя тогда эдак глянул, грустно-грустно, и говорит: это все из-за меня, Элеонора, это я, мол, виноват. Да в чем ты, говорю, виноват? Чем ты виноват, что ее мать померла родами? Что ты один ее воспитываешь? Что тебя во дворце заставляют работать до невесть какого часу?.. Вот так он всегда, что где не заладится, во всем себя винил. Слишком добрый. А ты наоборот: в жизни не видала такой бешеной девчонки. Хотя отца ты любила. Защищала его всегда. «Моего папу чтоб не трогали!..»

— Все?

— Ну а чего… Не сахар это было! Чуть что, ты в ярость, аж кровью наливалась! В жизни не видела такой девчонки…

Тут подошло время сериала. Элеонора включила телевизор, и Ширли отправилась домой. Уходя, она положила на буфет четыре купюры по пятьдесят фунтов.

Как все-таки просто вспоминать прошлое, когда оно уже в прошлом! Когда некому за тобой проверять…

Ширли сидела в «Старбаксе», стараясь вспомнить ту девочку, которая то и дело злилась, и разглядывала людей. Официантка, согнувшись над посудомоечной машиной, ставила в нее грязные чашки и тарелки, выпрямлялась, вытирая лоб.

Ширли поднялась с места и глянула в сторону официантки, чтобы попрощаться. Но та стояла, повернувшись к ней спиной. Ширли не стала дожидаться.

Она двинулась по Брюэр-стрит в поисках скобяной лавки. Лавка нашлась на Шафтсбери-авеню. Ширли толкнула дверь, вошла, разыскала на полке переходник по скромной цене в 5,99 фунтов, гордо выложила его перед кассиром, расплатилась и положила в карман.

Анриетта записалась на компьютерные курсы в школе на улице Ренкен.

Занятия проводились днем в магазинчике, где торговали компьютерными принадлежностями и печатали брошюры. Днем там бывали только старики. Они по сто раз задавали одни и те же вопросы, подолгу водили непослушными пальцами по клавиатуре, рассматривали клавиши усталыми глазами, бормотали, что слишком сложно, и ныли. Анриетта тряслась от злости: «Ненавижу стариков, ненавижу, никогда не стану такой, как они!»

Она решила ходить на вечерние занятия. Здесь публика более понятливая, с ними она научится быстрее. Как-никак в занятия она вкладывает капитал. А деньгами бросаться не след.

Шаваль передал ей ключ от ящика, где Пищалка держала коды, и номер сигнализации. Номер менялся примерно раз в три месяца. Времени было в обрез.

Анриетта выжидала вечер, чтобы пробраться в офис, когда Рене и Жинетт не будет дома. Не раз и не два ходила мимо дома № 75 по авеню Ньель, высматривала, когда они приходят и уходят. Установила, что по четвергам они ужинают у матери Жинетт. Рене, забираясь в припаркованный во дворе старенький серый «рено», ворчал:

— Мамаша твоя, подумаешь! Далось нам ездить к ней каждый четверг!

Жинетт не удостаивала его ответом. Она усаживалась впереди и держала на коленях коробку с красивым розовым бантом, как из кондитерской. Анриетта пряталась за оградой и поджидала.

Шаваль меж тем предавался новому приятному занятию: командовать покорной, кроткой девицей.

Она подчинялась любому приказанию. Стоило ему пригрозить — трепетала. Стоило улыбнуться — таяла. Он водил ее за нос, а она знай расстилалась, да с такой беззаветной преданностью, что невольно хотелось задать ей перцу.

Он не прикасался к ней, не обнимал, не целовал. Довольно было расстегнуть верхнюю пуговку на белой рубашке, мелькнуть загорелым торсом — и она опускала очи долу. «Выдрессирую ее, — думал он, — а что с ней потом делать, решу. Она до того безответная — ни в чем отпору не даст.

Жаль, что и старуха, и уродина, а то бы я отправил ее на панель. Хотя как знать, как знать…» Есть старухи, что еще очень даже работают. Он справлялся. Есть одна, у заставы Доре. Шаваль набрел на нее случайно и не отказал себе в небольшом удовольствии. Только закрыл глаза, чтобы не видеть, какая морщинистая шея, склонившись над ним, снует вверх и вниз. Застегивая брюки, подробно обо всем ее расспросил. Зовется она Пантерой, за минет берет тридцать евро, если поосновательнее, то пятьдесят. Но к ней в основном обращаются по оральной части. Человек по десять за вечер, уточнила она, сплевывая в бумажный платок.

— Ты не глотаешь?

— Разбежался! Может, тебе еще в пакетик завернуть, с собой?

Натаскать, что ли, Пищалку?.. Пусть поработает сверхурочно, поублажает своего драгоценного возлюбленного в минуту острой нужды. Мыслишка не без пикантности, думал Шаваль, помогая себе рукой. Если ее вырядить как шлюху, может, она его и заведет…

Потом он задумался, как обтяпать дельце с Анриеттой. Он же еще не выговорил себе четко, какой процент ему причитается! Вот олух! Со старухой надо держать ухо востро, уступчивостью она не отличается. Но уж половину он с легкостью отхватит.

А главное — ему самому и пальцем не придется шевельнуть!

Анриетта, Пищалка… Бабы принесут ему богатство.

Наконец-то жизнь ему улыбнулась. С вялостью, оцепенением покончено. Как-то утром он даже поймал себя на том, что тихонько напевает в ванной. Мать услышала, заглянула:

— Все в порядке, сынок?

— У меня грандиозные планы, мама, разные проекты, очень скоро мы с тобой разбогатеем! Выберемся наконец из нищеты! Купим хорошую машину, будем по воскресеньям выезжать к морю… Довиль, Трувиль и так далее, и тому подобное…

Старушка, успокоенная, прикрыла дверь. Купила к ужину бутылку игристого вина и печенье. Шаваль даже растрогался. Ему было приятно, что мать так радуется.

Он разделся и встал перед зеркалом во весь рост. Прогнулся в пояснице, положил ладонь на по-прежнему плоский живот, напряг бицепсы, трицепсы, квадрицепсы. «Что это я в самом деле так распустился, обмяк? Да у меня же в руках такой козырь — внешность! Раньше я ни в чем не сомневался, не трясся, наоборот, наддавал — и жизнь мчалась галопом!..

Женщинами я жонглировал как мячиками, и это всегда оборачивалось мне на пользу…»

Шаваль с сожалением оторвался от зеркала, оперся на раковину и погрузился в расчеты. «Надо бы звякнуть Жозиане. Наверняка она там со своим младенцем на стенку лезет от скуки. Вверну ей комплимент, мол, деловой нюх у тебя всегда был лучше всех, — и дело в шляпе. Размякнет от удовольствия и быстренько подыщет мне проектик-другой, чтобы предложить старикану. И на этот раз я сразу обговорю процент».

Это будет последний винтик в постройку.

У Кевина Морейра дос Сантоса дела шли из рук вон плохо.

Оценки в школе стремительно кренились. Контуры интерната вырисовывались на горизонте с угрожающей четкостью. Отец за ужином заявил, что начиная с сентября Кевин отправляется в религиозный пансион в Марнла-Валле[79].

— Это еще что за шутки? — Кевин оттолкнул тарелку.

— Никакие не шутки, — спокойно ответил отец и отрезал перочинным ножиком кусок хлеба, покрошить в суп. — Тебя берут в шестой класс при условии, что ты за лето позанимаешься и нагонишь. Ты уже зачислен. Это не обсуждается.

Старая грымза заартачилась и отказалась ему помогать. В один прекрасный день он, видите ли, с ней заговорил «не тем тоном». Так она выпятила грудь колесом и заявила, с нее, мол, хватит, наслушалась. Баста!

Кевин в ответ только фыркнул. Совсем с катушек слетела, старая дура? Какая такая баста?

— Баста — значит, баста. Я ухожу.

— Тогда и с компьютером придется завязать, бабуля, — самоуверенно ухмыльнулся Кевин и задребезжал резинкой в зубах. Куда старухе деваться?..

— Дался мне твой компьютер, жирный крысеныш! Я себе новый куплю. Я теперь сама знаю, как с ним обращаться. Ветер переменился! Теперь тебе встречный, мне попутный. Так что пора мне ставить паруса!

Мальчишка оторопел. В растерянности даже угодил себе резинкой в нос и захныкал.

— Что, съел?

На ум как назло не шло в ответ ничего язвительного. Чтобы добить его окончательно, Анриетта добавила:

— И учти, мне известно, как ты облапошиваешь мать. Так что если вдруг от тебя еще что-нибудь понадобится, сделаешь — и не пикнешь. Понял? И чтоб не рыпался. Иначе я тебя сдам. Я ясно говорю?

Подлежащее, сказуемое, дополнение. Все предельно ясно.

Младшенький и Жозиана разложили на столе в гостиной ворох папок. Каждый из вежливости уступал слово другому.

— По-моему, у меня тут кое-что замечательное, — начал Младшенький. — А у тебя?

— Так, по мелочи, ничего особенного…

— Ну-ка покажи.

— Давай ты первый.

— Нет, ты!

— И не подумаю. Давай, Младшенький, начинай! В конце концов, будешь мать слушаться?

Младшенький вытянул из стопки папок одну ярко-оранжевую и извлек из нее лист бумаги.

— Настенная клумба, — пояснил он.

— В каком смысле? — Жозиана склонилась над листком.

— Одна задумка с сайта «Юные изобретатели».

— Ты что, — изумилась Жозиана, — и на компьютере теперь умеешь работать?

— Мама! Ну в самом деле! Это же младенческий возраст искусства!

— Вот именно, ты ведь еще младенец!

— Нет, ну мы серьезно разговариваем или будем дальше препираться по пустякам?

— Хорошо, хорошо. В конце концов, ничего удивительного, что я удивилась…

— Так вот. Есть один сайт для молодых изобретателей. У них полно разных идей.

— Их еще надо претворить в жизнь, эти идеи, — возразила Жозиана. — Знаешь, сколько это может занять времени, от идеи до товара? Не один год!

— Я не договорил, дражайшая родительница… Сначала я нашел на сайте идею, а затем проверил, не запустил ли ее уже кто-нибудь в производство. И оказывается, что запустил. Некий нормандский предприниматель, ныне пенсионер, по фамилии Легран, гений местного разлива… Изобретает, во всем копается, хлопочет о патентах, и, в общем, у него неплохо получается. Эту клумбу он довел до ума, разобрался с весом, сопротивлением, засевом, опять же — эстетический аспект… Короче, у него все готово, ждет только серьезного заказа. Когда я ему позвонил, у него уже были какие-то зацепки с магазином «Алинеа»…

— Ты ему позвонил? Ты?!

— Ну, справедливости ради, вопросы задавал Жан-Кристоф. Но всю стратегию мы с ним продумали вместе.

Жан-Кристоф приходил заниматься с Младшеньким после обеда. Это был единственный репетитор, к которому ученик питал уважение.

— Так что скажешь? — заключил Младшенький.

Жозиана задумалась. Настенная клумба — отличная мысль, но…

— А как это устроено?

— Смотри: берется тонкая, очень тонкая надувная прослойка с отверстиями…

Жозиана кивнула.

— В эту прослойку, по сути — подушку, помещается земля, семена и система орошения. Семена прорастают в отверстия. Отверстий много, через каждые десять-двадцать сантиметров. Получается вроде занавеса, но из цветов. Вешается куда угодно, можно в спальне, в гостиной, в кабинете…

— Младшенький, это великолепно!

— У этого дядьки уже несколько десятков готовых стен. В разном стиле: французский горный лес, тропические джунгли, розовый сад, пальмовая роща, бамбуковая роща, ну и так далее.

— Так что, можно закупать — и вперед?

— Ну да.

— А как ты уговорил его раздружиться с «Алинеа»?

— Обещал ему двойной процент. К тому же он наслышан про «Казамию».

— Двойной процент? А мы-то с этого что-нибудь будем иметь?

— Еще бы.

— Солнышко мое, у меня нет слов! Ты чудо!

— Да ладно. Просто пошевелил извилинами. Кстати, знаешь, при рождении у человека сто миллионов нервных клеток, а после года они уже начинают отмирать, если ими не пользоваться. Я не хочу терять ни одной клетки! Надо их задействовать все до единой! Кстати, мамочка, я решил научиться играть на фортепиано. Как ты думаешь, поможет мне это покорить Гортензию?

— Э-э…

— Думаешь, я для нее маловат?

— Ну…

— Сколько можно! Вечно ты меня ограничиваешь! Матери положено развивать ребенка, а не стопорить! С сожалением вынужден констатировать, что как мать ты — деспотическая натура. Фрейд в этой связи…

— Плевать мне на этого венского шарлатана! Весь мой скепсис только оттого, что она на семнадцать лет тебя старше, и по-моему, это немало.

— Ну и что? Подумаешь! Когда мне будет двадцать, ей будет тридцать семь, в самом соку, как наливное яблочко… И тогда я на ней женюсь.

— С чего ты решил, что она согласится?

— Потому что я буду гениальным, богатым, неотразимым. Со мной она не заскучает. Такой девушке, как Гортензия, требуется обаяние интеллекта… Ее нужно кормить умными мыслями. В Лондоне у нас была такая игра, не без флирта, конечно: друг друга подначивать. Она мне: «I’m а brain!» А я ей: «I’m а brain too!»[80] И она смеялась… Мы с ней одного поля ягоды. Свадебное путешествие у нас будет на воздушном шаре, в Монголии и Маньчжурии. Мы будем в длинных желтых одеяниях, и я буду читать ей Нерваля…

— Младшенький, — прервала его Жозиана, — давай, может, вернемся к клумбе?

— Романтики в тебе ни на грош!

Зазвонил телефон. Жозиана взяла трубку и передернулась. Нахмурилась. Младшенький вопросительно изогнул бровь: что это за нахал?.. Он так и чуял, что дело неприятное, кто-то явно что-то мутит.

— Шаваль, — шепнула Жозиана, — хочет мне предложить какую-то сделку.

— Включи микрофон.

Жозиана так и сделала. Шаваль предлагал ей осуществить некую совместную операцию, назначил встречу. Младшенький кивнул. Жозиана сказала, что придет, и положила трубку.

— Что-то сомнительное этот крендель затевает. — Младшенький в задумчивости покрутил рыжую прядь. — Интересно — что? Пойдем вместе.

— Только ты уж, пожалуйста, веди себя как ребенок. Иначе он не купится.

— Хорошо.

— Не пойму, чего ему от меня надо?.. Я знаю, что он все время крутится в конторе, хочет прибиться обратно к отцу. Не иначе я ему как прикрытие.

Младшенький не отвечал. Он сосредоточенно обдумывал, зачем звонил Шаваль, и все его нервные клетки крутились с бешеной скоростью.

— Держит меня за форменную дуру, — пробормотала Жозиана. Ей вспомнилось, как Шаваль водил ее за нос.

— Не переживай, мам, на этот раз мы его сами обдурим.

Без четверти восемь утра. Марсель, как обычно, усаживается в машину. Жиль, шофер, уже купил ему в дорогу несколько газет — полистать по пути. Первая деловая встреча — в Бри-сюр-Марн, на большом складе «Казамии». Когда компания приобрела крупнейшую в Китае фирму по производству мебели, Марселю пришлось пересмотреть все устройство «Казамии» и перевести большинство служб в новый офис: прежнее здание, на авеню Ньель, стало тесновато. В Бри-сюр-Марн объединили отдел продаж, отдел разработки новых проектов и большой транзитный склад — перед отправкой товаров по назначению. На авеню Ньель остались только кабинеты высшего руководства, личные секретари, зал заседаний, юридический отдел и бухгалтерия. И склад поменьше, для срочных заказов, которым ведал Рене.

Девять часов. Совещание с руководителями отделов. Сегодня Марселю Гробзу нужно утвердить бизнес-план для всей компании на ближайшие несколько месяцев: закупки, бюджет, основные направления развития. Приоритеты — дальнейшая централизация предприятия и качество обслуживания. Марсель Гробз убежден: уровень пользовательской поддержки — ключевой элемент в конкурентной борьбе. Ведь до живых людей сейчас никому нет дела, вместо человека теперь номер. Клиентов часами заставляют ждать, доводят чуть не до нервного приступа… Сегодня, в кризис, надо стать к людям ближе. Необходимо обеспечить им и лучшие цены, и безупречное обслуживание.

Полдень. Марсель Гробз спускается в выставочный зал осмотреть новые товары. Внимательно проверяет каждую вещь, где произведена, вчитывается в техническое описание. Утверждает поставки по регионам, международные, в Париж.

Половина второго. Снова главный офис, на авеню Ньель. На обед — впопыхах в машине заглотить бутерброд с ветчиной и соленым огурцом и черный кофе, Жиль захватил термос. Марсель расстегивает ремень, разувается, решает прикорнуть на пару минут.

У заставы Аньер Жиль его будит. Марсель встряхивается, проводит по лицу рукой, спрашивает, не слишком ли он громко храпел? Жиль в ответ улыбается: ладно, мол, чего там…

Четверть третьего. Совещание в кабинете завотделом устойчивого развития. Нужно просмотреть и утвердить соглашение с организацией по защите прав инвалидов: компания обязуется принять на работу определенное их число.

Три часа. Раз в день — совещание по телефону с руководителем китайского направления, страховщиком, юристом и врачом. Недавно «Казамиа» выпустила в продажу релаксационные кресла китайского производства, и поступило несколько жалоб на экзему: партия кресел якобы оказалась заражена грибком. Марсель Гробз требует, чтобы каждого покупателя внимательно выслушали и каждому выплатили компенсацию. Всего в «Казамию» пришло уже пятьсот сорок четыре жалобы, объем компенсации составляет, в зависимости от ситуации, от трехсот до двух тысяч евро.

Четыре часа. Рабочий день продолжается. Совещание с отделом инвестиций. Обсуждаются магазины, где падает темп продаж: модернизировать или закрыть? Марсель отказывается сокращать штаты. Он надеется, что объем продаж удастся поднять за счет новых товаров. Переходят к рассмотрению новых проектов. Результаты испытаний. Цифры, презентации. Обсуждение с ответственными за проект.

Половина шестого. Совещание с инвесторами. Контрольный пакет акций по-прежнему принадлежит Марселю, но на остальных приходится 35 % капитала, и к их мнению надо прислушиваться. Годовой оборот по состоянию на текущий год. Текущая операционная прибыль. Планы по проведению конвенции, в которой примут участие 120 крупнейших компаний, задействованных в производстве. Конъюнктура не вполне благоприятная, от Марселя Гробза зависят стабильность и финансовая состоятельность «Казамии». В странах Южной Европы оборот нескольких магазинов в ближайшие пять лет под вопросом, их, вероятно, придется закрыть, разве что…

И снова перед Марселем встает очевидность: надо изыскать новый товар, чтобы подстегнуть продажи. В глазах инвесторов отчетливо читается беспокойство. Назревает застой. Что им ответить?..

Семь часов вечера. Марсель возвращается в главный офис на авеню Ньель и может, наконец, в тишине и спокойствии разобраться с сегодняшними и завтрашними проблемами. Рост цифровой экономики, бурное развитие Интернета, люди все больше предпочитают покупать вещи на сайте, а не в обычном магазине… Еще нужно подписать гору писем. Он один на работе. На письменный стол падает резкий, яркий свет. Марсель проводит по столу пальцем, рассматривает, вытирает палец об рукав. Опирается подбородком на кулак, смотрит в зеркало напротив: в зеркале — обрюзгший мужчина, галстук съехал набок, две пуговицы на рубашке расстегнуты, живот выпирает, кисти рук отекшие, ободок рыжих волос на голом розовом черепе… Задумывается. Откидывается на спинку кресла, потягивается. Надо бы заняться спортом, сбросить вес… Да, и подыскать хорошего, надежного зама. Одного его на все уже не хватает. Возраст не тот, силы не те.

«Еще день пролетел, а я и не заметил, — думает он, глядя на часы. — А завтра все по новой…»

Устал. Сколько он еще протянет в таком темпе?

Он уже не поднимается по лестнице, ездит на лифте.

Письмо пришло утром. Ифигения узнала знакомый бланк с печатью управдома и положила его на кухонный стол. От волнения перехватило дыхание, она держалась за бока и едва стояла на ногах, будто по ней промчался табун диких лошадей.

Она дождалась обеда, сварила Кларе и Лео сосиски и разогрела пюре. Дети приходили из школы обедать домой, так дешевле, чем есть в столовой.

Распечатала письмо, едва не порвав его. Прочла, перечитала. Табун пронесся по ней в обратную сторону.

Ей предлагалось освободить помещение. За три месяца нужно найти новую работу — к подологу ее не взяли — и новое жилье. У нее поплыло перед глазами…

Клара и Лео оторвались от прочерчивания бороздок в пюре.

— Мам, тебе плохо?

— Нет-нет, все в порядке.

— А почему у тебя глаза на мокром месте?

Милена Корбье протянула таможеннику в аэропорту Руасси свой паспорт.

— Добро пожаловать в Париж, — приветствовал он красавицу блондинку в темных очках.

Она в ответ наклонила голову.

— Снимите, пожалуйста, очки.

Милена послушно сняла. Правый глаз отливал всеми оттенками фиолетового, как хорошая свекла.

— Вам что, лопастью в глаз попало?

— Если бы! — вздохнула она.

Нет, это подарочек на память от Вея[81]. Точнее, от его телохранителя. Он отвез ее в аэропорт, чтобы убедиться, что она улетает одна и ничего с собой не берет. А то вдруг она заранее припрятала чемодан в камере хранения? Охранник заявил, что перед таможенным досмотром сам проверит, что у нее в сумке. Милена не дала: у нее в бумажном платке лежали браслеты с бриллиантами и колье «Шоме». Он тряхнул ее, она, отбиваясь, оступилась, упала и ударилась о металлические перила. Охранник пожал плечами и пошел прочь, опасаясь устраивать сцену.

Рейс в тринадцать сорок, прибытие в Руасси в семнадцать сорок. Одиннадцать часов полета. Все эти одиннадцать часов Милена думала только об одном: какое горькое, жестокое разочарование!.. В пекинском аэропорту девушка-китаянка за стойкой удивилась, что у Милены нет багажа. Французские туристы возвращались домой; собравшись группками, они с увлечением показывали друг другу фотографии в телефоне. По залу беззвучно сновали уборщицы и подметали малейшую соринку. Терминал № 2 сиял чистотой. Как в операционной, подумала Милена. У нее в памяти отпечатывалась каждая подробность. Больше она сюда не вернется. Ее шикарная квартира будет пустовать. Мебель распродадут. А как же ее косметическая линия? Вей не сможет вести дело без нее. Он будет в бешенстве!

Таможенник вернул паспорт, и она вышла, минуя выдачу багажа.

Вей великодушно согласился отдать ей паспорт, но и только. К тому же, пролаял он, зачем ей что-то еще, если она просто едет проведать больную старуху мать? Лон-ле-Сонье, чай, не Париж. Выряжаться некуда, расходов особенных тоже не предвидится. «Оставить все здесь, я буду знать, что вернешься! — злобно выкрикнул он. — Сама знаешь, за тобой надо приглядывать, чтобы не натворила невесть чего. Тебе что здесь, плохо? Да ты вспомни, сколько тут заработала благодаря мне! Смотри, квартира прекрасная, мебель, телевизор с плоским экраном… Это я помог!» Она опустила голову. Пальцы судорожно сжали паспорт, как последний осязаемый клочок свободы. Она уходит с пустыми руками, как Иов, после двух лет жизни в Пекине — сущей каторги. Правда, кроме украшений, она еще спрятала в нижнем белье десять тысяч долларов.

В самолете решила отметить возвращение домой. Заказала крепкий виски, сказала, что у нее день рождения. Бортпроводница понимающе улыбнулась и поинтересовалась, сколько исполнилось. Тридцать шесть, ответила Милена. И на этом, пожалуй, остановимся. Ей никогда не будет сорок два. Проводница принесла тридцать шесть леденцов в разноцветных обертках, пожелала удачи.

«А теперь что делать? — размышляла Милена, пристраиваясь в очередь к автобусу, чтобы ехать из аэропорта в Париж. — Никто меня не ждет. Ни в Париже, ни в Лон-ле-Сонье».

Надо найти работу: маникюршей или в салоне красоты. Можно вернуться в свой прежний салон, в Курбевуа, спросить, нет ли у них места. С Антуаном Кортесом она познакомилась как раз там. Не лучший лотерейный билет ей достался, что и говорить. Но ничего, не последний. Она им распишет, как фантастически преуспела в Китае, глядишь, что-нибудь и выйдет.

Милена поднялась, напевая, в автобус «Эр Франс» следом за туристами с тяжелыми, туго набитыми чемоданами. Она ощупывала надежно припрятанные банкноты и мурлыкала себе под нос хрипловатым, чувственным голосом.

Дотти зашла к Бекке на кухню. Бекка готовила ужин. Кулинарная книга была открыта на странице крамблей, и Бекка, хмурясь, вчитывалась в какой-то рецепт. Руки у нее были в муке. Дотти с тревогой подумала, что, может, лучше зайти попозже.

— Филиппа нет?

— Он пошел с Александром к зубному.

— Сказал, когда вернется?

— Нет.

— Бекка, можно с тобой поговорить?

— Сейчас? Сейчас вообще-то не лучший момент, я готовлю десерт. Что-то серьезное?

— Да.

— А, ну раз так…

Бекка заложила книгу ножом, отодвинула в сторону яблоки, муку и коричневый сахар, подняла обе руки в воздух, чтобы стряхнуть муку, — как два белых канделябра, — и спокойно посмотрела на Дотти голубыми глазами.

— Я тебя слушаю.

Дотти собрала все свое мужество и произнесла:

— Мне, наверное, лучше съехать, да?

Канделябры замерли в воздухе. Бекка молчала.

— Он больше на меня не смотрит. Не разговаривает со мной. Когда ему снится этот его кошмар, раньше он обнимал меня, а сейчас нет. Он больше никогда меня не обнимает… Раньше его это успокаивало. Я как бы привязывала его обратно к земле, удерживала своей тяжестью. Мне казалось, я ему нужна хоть пару часов ночью… И этой пары часов мне, Бекка, хватало потом на весь день…

Дотти помолчала и тихонько пробормотала:

— А теперь я ему больше не нужна.

Бекка по-прежнему молчала.

— Теперь он стал спокойнее благодаря тебе. От меня больше никакого толку. В том, что ему лучше, моей заслуги нет.

Молчание.

— А я так надеялась, так надеялась…

Молчание.

— Я люблю его, Бекка. Люблю. Но он мне не врал, не смеялся надо мной. Он никогда не говорил, что любит меня. Ох, Бекка, мне так плохо…

Молчание.

— Это из-за той, другой женщины, да? Жозефины?

Бекка слушала, как не умел слушать никто другой. Не только ушами, но и глазами, сердцем, исполненным нежности. Даже руками-канделябрами.

— Ты нашла работу? — мягко, без укоризны, спросила она.

— Нашла…

— А ему не сказала?

— Я хотела остаться здесь…

— Но видишь, я-то догадалась. И он наверняка тоже.

Он боится завести с тобой разговор. Мужчины, знаешь ли, не мастера затевать объяснения.

— Он с ней виделся?

— Да не только в этой женщине дело, Дотти. Он меняется. Сам. Он хороший, порядочный человек.

— Да знаю я, знаю! Ох, Бекка…

Дотти горько разрыдалась, и Бекка раскрыла объятия, стараясь не перепачкать ее мукой. Дотти прижалась к ней.

— Я так его люблю! Я думала, он в конце концов ее забудет, привыкнет ко мне… Я так старалась не давить, быть легкой как перышко. Конечно, куда мне до нее! Я знаю, она и красивее меня в сто раз, и умнее, и элегантнее… Я вся какая-то сырая, недоделанная… Но я все думала, может, ну, мне просто повезет?..

Она всхлипнула и высвободилась из объятий Бекки. И вдруг в приступе ярости крикнула, заколотила кулаками по столу, по шкафчикам, холодильнику, стульям, яблокам, сахару, муке:

— Да чего я вдобавок еще и извиняюсь все время? Только и делаю, что извиняюсь! Чего я себе все время твержу, что я ничтожество? Чем я хуже нее? Какой он, видите ли, добрый, что не гонит меня из дому, из своей постели! Я все в себе поменяла, лишь бы ему понравиться. Все! Выучила и про красивые картины, и красиво говорить, и тебе нож для рыбы, и держаться прямо, и коктейльное платье на концерт, и хлопать только кончиками пальцев, и вежливо улыбаться… Так и этого ему мало! Да чего же ему надо? Чего он хочет? Пускай только скажет, я все для него сделаю! Я все сделаю, чтобы он был со мной! Я хочу, чтобы он любил меня, Бекка, пускай он меня любит!

— Сердцу не прикажешь. Но он очень хорошо к тебе относится…

— Но не любит. Не любит.

Бекка собрала яблоки, сгребла вместе муку и сахар, сунула руки до локтей под кран и тщательно вытерла их полотенцем, которое висело на дверце духовки.

— Значит, мне надо возвращаться домой, к себе. Одной… Ой, как же не хочется! Как представлю, что вот останусь в своей квартирке одна, без него, без вас… Вечером буду возвращаться, зажигать свет, а дома никого… Здесь мне было так хорошо!..

Дотти присела, ссутулившись, и тихонько заплакала, зажав нос рукой.

Бекке очень хотелось как-то ей помочь, но она знала: насильно мил не будешь. Дотти оказалась немила. Она протянула ей кухонный нож:

— На-ка, держи, поможешь. Почисти яблоки и порежь их кубиками, только покрупнее. Когда на сердце тяжело, надо занять чем-то руки. Самое верное средство от тоски.

— Ничего, что тебе придется поносить брекеты? — спросил Филипп у сына в машине по пути домой.

— Куда деваться-то? — отозвался тот, рассматривая отца сбоку. — А ты носил?

— Нет.

— А мама?

— Не знаю. Я никогда не спрашивал.

— Что, в ваше время было не принято?

— В наше время? Сто лет назад?

— Да нет… — сконфузился Александр.

— Ладно-ладно, я пошутил.

— Мама все равно навсегда останется молодой.

— Ей бы такая мысль понравилась.

— А что ты помнишь самого хорошего, что у вас было?

— Тот день, когда ты родился.

— А… И как это было?

— Мы с мамой были в палате, в роддоме. Нам положили матрас на пол, и первую ночь мы спали в обнимку, а ты посередине. Мы, конечно, следили, чтобы тебя не задавить, отодвигались, но все равно это был наш самый близкий момент. В ту ночь я понял, что такое счастье.

— Так было хорошо? — спросил Александр.

— Мне хотелось, чтобы ночь никогда не кончалась.

— Значит, теперь ты уже никогда больше не будешь так счастлив…

— Значит, теперь я буду счастлив как-нибудь иначе. Но то счастье — самое лучшее из всех, какие у меня еще будут и были в жизни.

— Хорошо, что в том счастье я тоже был. Хотя я и не помню.

— Может, и помнишь, просто не знаешь… А у тебя, — осмелев, спросил Филипп, — какое было самое большое счастье?

Александр задумался, пожевывая уголок воротника. С недавних пор у него завелась такая привычка.

— У меня их было несколько, и все разные.

— Ну, например, последний раз?

— Последний раз — когда я поцеловал Аннабель на светофоре, после уроков. Это был мой первый настоящий поцелуй. Наверное, я тогда тоже чувствовал, что мир у моих ног.

Филипп промолчал. Он ждал, чтобы Александр пояснил, кто такая Аннабель.

— С Фиби было не так ярко. А с Крис тоже хорошо, но по-другому… Слушай, а можно целоваться, когда носишь брекеты? Все-таки все эти железяки на зубах…

— Тебя же целуют не за красивые зубы. А за то, как ты слушаешь, смотришь на нее, рассказываешь разные истории и еще много за что такого, что она в тебе разглядит… И о чем ты сам, может, даже пока и не знаешь.

— Да?.. — удивился Александр.

Больше он ничего не сказал. Ответ отца разбередил в нем кучу вопросов.

Филипп подумал, что ему еще никогда не приходилось говорить с сыном так подолгу и так откровенно. Как хорошо!.. Почти как той ночью в роддоме, когда он спал на матрасе прямо на полу и всю ночь чувствовал себя так, будто весь мир у его ног.

Гортензия Кортес внушала самой себе отвращение. Ей хотелось надавать себе пощечин, прибить к позорному столбу, никогда в жизни больше с собой не разговаривать. Какая жалкая, смехотворная дуреха эта… Гортензия Кортес!

Она только что упустила главный шанс в своей жизни.

И исключительно по собственной вине.

Николас повез ее в Париж на показ мод «Шанель». «Шанель»!

— Правда «Шанель»?! — завопила Гортензия. — И на подиуме будет настоящий, всамделишный Карл Лагерфельд?

— И возможность познакомиться с Анной Винтур, — небрежно обронил Николас, разглаживая розовый, как грейпфрут, галстук. — После дефиле будет коктейль, я приглашен. Соответственно и ты тоже.

— Ой, Николас… — пробормотала Гортензия, — Николас, Николас… Я даже не знаю, как тебя благодарить!

— Не благодари. Я тебя продвигаю, потому что из тебя выйдет толк. В свое время, рано или поздно, я удовлетворю с твоей помощью свой корыстный интерес.

— Ну конечно. Ты же влюблен в меня по уши!

— Ну а я о чем?

В семь часов двенадцать минут утра они отправились в Париж «Евростаром». Встали в пять, чтобы продумать, как одеться и быть на высоте. На Северном вокзале поймали такси. Скорее! В Большой дворец!

Гортензия неотрывно смотрелась в зеркальце, вделанное в темно-синюю коробочку пудры «Шисейдо», и десять раз подряд переспрашивала: «Ну как? Как я выгляжу?» Николас десять раз подряд терпеливо отвечал: «Изумительно, просто бесподобно…» Но Гортензия спросила и в одиннадцатый.

На входе в Большой дворец они предъявили пригласительный билет. Отстояли в очереди под огромным стеклянным куполом, вертя головой во все стороны: не пропустить бы ни одной детали обстановки, ни одной знаменитости. Но знаменитостей было столько, что Гортензия отчаялась всех опознать. Сам показ был великолепен. Декорации изображали фирменный магазин «Шанель» на улице Камбон, только сжатый до размеров небольшого музыкального павильончика. На стенах висели увеличенные копии знаменитых стеганых сумок, пуговиц, бантов, широкополых шляп, жемчужных бус. Вокруг сплошная белизна, элегантность. Модели вышагивали по подиуму, все как на подбор безупречные.

Гортензия бурно аплодировала.

Николас склонился к ней и проговорил вполголоса:

— Умерь свои восторги, дорогая. Люди подумают, что я привел бедную родственницу из глухой деревни.

Гортензия тут же напустила на себя пресыщенный вид и картинно зевнула, обмахиваясь приглашением.

На коктейле, остервенело расталкивая всех локтями, она добралась до Анны Винтур. Нельзя было терять ни секунды. Анна Винтур никогда не задерживалась, не жаловала чернь подолгу своим присутствием.

Гортензия протиснулась между двух телохранителей, представилась журналисткой и затараторила:

— Разрешите спросить, на ваш взгляд, скажется ли экономический кризис на показах мод, которые будут проходить в Париже на этой неделе, или, скажу яснее, может ли финансовый кризис негативно повлиять не только на объем заказов домов моды, но и на состояние духа и творческую энергию модельеров?

Она чрезвычайно гордилась своим вопросом.

Анна Винтур посмотрела на нее невидящим взглядом сквозь черные очки.

— М-м… Дайте подумать… Если позволите, я отвечу вам, когда точно пойму ваш вопрос.

И она отвернулась, сделав телохранителям знак отодвинуть эту зануду в сторону.

Гортензия осталась стоять разинув рот. На губах у нее блуждала дурацкая улыбочка. Ее попросту одернули. И кто — Анна Винтур! Как ее угораздило задать такой идиотский вопрос? Длинный, заумный, претенциозный!

Она опозорилась перед единственным в мире человеком, на кого ей было важно произвести впечатление. Вот оно что значит опозориться, подумалось Гортензии: стараться быть любезнее, оригинальнее, умнее, чем ты есть, — и шлепнуться носом в грязь при всем честном народе.

Май шел к концу. Лиз собиралась в Лос-Анджелес, и Гэри это ничуть не огорчало. Лиз была девушкой воинствующе независимой, отвергала всякий намек на мужское превосходство, букеты цветов вышвыривала в мусор, если перед ней придержать дверь — высовывала в ответ язык с сережкой… При этом она на каждом слове говорила про них с Гэри «мы», будто они двадцать лет женаты, и даже — верх непростительности — пристроила рядом с его зубной щеткой свою и оставила у него пижамную кофту.

Пижамных брюк она не надевала.

Словом, Гэри считал дни до двадцать седьмого мая. Двадцать седьмого мая, в пятницу, он усадил Лиз в такси, велел шоферу ехать в аэропорт, захлопнул дверцу и, когда желтый автомобиль скрылся за углом 74-й улицы, испустил такой радостный вопль, что на него обернулись прохожие.

Вечером он отмечал свое освобождение с Кайботтом — так он прозвал Жерома. В «Виллидж-Вангард» он познакомился с необыкновенно красивой женщиной. Настоящей женщиной, с большими грустными глазами, с тонкими морщинками в уголках век. Черноволосая, томная, высокая, она пила виски, порцию за порцией, не закусывая, и носила браслеты с брелоками. Гэри привел ее домой, повалил на кровать. Бренчание брелоков смешалось со стонами. Проснулись они около полудня. Она ему очень нравилась. Глаза у нее были подернуты грустной поволокой, отчего она казалась загадочной. Она не стала скрывать, что старше Гэри на несколько лет. Он ответил, что и прекрасно, ему надоело быть молодым. Они прокувыркались еще до четырех. Она нравилась ему все больше. Ему уже рисовались в воображении развратные поцелуи, ужины при свечах, рассуждения о любви и влечении, свободе и праве выбирать, чему подчиняться, о том, что кто все знает, тот ничего не понимает, а понимает все тот, кто не знает… И вдруг, застегивая бюстгальтер, она обернулась и попросила проводить ее, она должна забрать сыновей с кружка по дзюдо.

Гэри был горько разочарован. Больше он с той женщиной не встречался.

Имена сыновей ему запомнились: Пол и Саймон.

Несколько дней спустя Кайботт позвал его в «Мет»[82] на открытие выставки Фонда Барнса. «Там будет полно импрессионистов!» — верещал он, выкатив глаза. Гэри зашел за приятелем в «Брукс Бразерс» после закрытия. Было тепло и ясно, облачка висели в небе этакими вопросительными знаками, спортсмены, как ненормальные, усердно нарезали круги, белки занимались своими делами. Они шли через парк и болтали. Кайботт от волнения сигал то вправо, то влево, вел пламенные речи и бурно жестикулировал. Чтобы умерить его пыл, Гэри заметил, что кайботт — это еще и сорт сыра, который делают на юго-западе Франции. Кайботт метнул на него свирепый взгляд. Приплетать к священному имени художника какой-то убогий овечий сыр?! Он скроил презрительную гримасу и вне себя отвернулся.

Гэри рассыпался в извинениях: погода хорошая, нашел на него стих пошутить, ну, игривость и взяла верх… Над чем, над дружбой? Хороша дружба, буркнул Кайботт. Не глядя, он сунул Гэри билет и заявил, что теперь их пути расходятся. Ну и прекрасно, подумал Гэри. А то Кайботт уже слегка действует на нервы. От такого пиетета перед одним-единственным художником у него начиналась клаустрофобия.

Насвистывая, он переступил порог музея. Одинок, свободен, волосы без всякого фена лежат вполне прилично, воротник рубашки не оттопыривается, словом, жизнь прекрасна, хотя интересно, что там поделывает Гортензия?..

У великолепного полотна Матисса «Стол из розового мрамора» он познакомился с очень странной девушкой. Заметил ее сначала со спины: у нее были длинные волосы, высоко завязанные в хвост на затылке, и ему внезапно страшно захотелось впиться ей губами в шею. Шея была длинная, гибкая, нежная, и какая-то особая манера склонять затылок и поворачивать голову — как жук двигает усиками. Как мохнатый кузнечик. Гэри не мог оторвать от нее глаз. Он переходил за девушкой от одной картины к другой как прикованный. Ее звали Энн. Он подошел, заговорил с ней о Франции, о музее Орсе. Чтобы произвести на Энн впечатление, ему пришлось напрячь память. Известно ли ей, например, что Анри Эмиль Бенуа Матисс родился в Ле-Като-Камбрези аккурат 31 декабря 1869 года? Невесело, должно быть, появиться на свет 31 декабря: тебе сразу засчитывают целый год, которого ты не прожил! Это же вопиющая несправедливость!

Девушка усмехнулась. Готово, подумал Гэри. А вот когда Матиссу было двадцать, он учился на юридическом факультете…

— Ой, я тоже! — перебила она. — Я на юрфаке в Колумбийском. Пишу диссертацию по конституции США.

— Так вот… В двадцать лет Матисс слег на неделю с аппендицитом. Телевизоров тогда не было, и мать, чтобы Анри не скучал, купила ему набор цветных карандашей. И он принялся малевать. На юрфак он так и не вернулся: отправился в Париж поступать в Академию изобразительного искусства…

— А я рисую очень плохо, — призналась Энн. — Так что, пожалуй, останусь на юридическом.

Она готовилась к bar exam[83]. Гэри предложил ей вместе поужинать, но Энн отказалась: ей надо заниматься. Тогда он просто проводил ее до общежития на 116-й авеню. Стоило ей поднять руку, как ему щекотал ноздри терпкий, пьянящий аромат ванили.

Потом они встречались еще… У нее была целая коллекция разноцветных кедов и кофточки в тон. Она рано ложилась спать, не пила спиртного, была вегетарианкой и обожала тофу: ела его сладким и несладким, с клюквенным повидлом и с шиитаке… Она рассказывала Гэри историю США и объясняла конституцию. Когда она делала паузу, чтобы перевести дух, он ее целовал.

В один прекрасный день она поведала, что еще девственница и отдастся только мужу, в первую брачную ночь. Она была участницей движения «No sex before marriage». «И нас, между прочим, очень много, — уточнила она, — целомудрие — прекрасная, достойная вещь».

Гэри признал, что с этим придется считаться.

Но ему все так же нравилась ее гибкая, подвижная шея, как у растревоженного насекомого, и большие смутные глаза. Хотя иногда он любовался ими отстраненно, как красивой вещью. Ему хотелось их вырвать и пришпилить на доску. Его игривый юмор Энн воспринимала с трудом.

Как-то вечером Гэри дал ей послушать ноктюрн Шопена ми-бемоль мажор, тот, что сам обыкновенно слушал, закрыв глаза, в полной тишине. Он заранее объяснил, что партию правой руки, сопрано, надо слушать, как будто это звонкий, легкий голос, который взмывает ввысь, а басовые ноты для левой руки — наоборот, сильные, мощные, тяжелые… Но посреди Шопена ей вдруг понадобилось объяснить, что в 1787 году штатов было всего тринадцать, а американцев — три миллиона. По сравнению, скажем, с европейскими державами — всего ничего.

Гэри был так взбешен, что решил больше с ней не встречаться.

Прав все-таки Гленн Гульд. «Не знаю, в каком именно соотношении, — писал он, — но я убежден, что на каждый час, проведенный с кем-то, требуется провести X часов в одиночестве. Сколько это — X, — я не знаю, может, две и семь восьмых часа, может, семь и две восьмых, но в любом случае порядочно».

Он, Гэри, уже порядочно времени истратил попусту. Хватит.

Жозефина толкнула стеклянную дверь и вышла посидеть на балкон. Ночь была светлая, луна, казалось, улыбалась счастливой, радостной улыбкой, как всем довольная девчонка. Луна часто улыбается, когда смотрит на землю. Можно даже подумать, она над нами смеется, но уж больно добродушная у нее улыбка, от нее так и веет спокойствием.

Жозефине нужно было посмотреть на звезды, поговорить с отцом. Днем она читала в «Ле Монд» статью про Патти Смит, и ей запали в память слова Пазолини, которые та привела: «Покойные не молчат, это мы разучились их слушать». Патти Смит, оказалось, бродит по кладбищам и беседует с усопшими. Жозефина отложила газету и мысленно укорила себя: вот она разучилась разговаривать с отцом.

В тот же вечер она прихватила плед и уселась на балконе. Следом за ней вышел и Дю Геклен — он ходил за хозяйкой по пятам. Ждал у двери в туалет, в ванную, не отставал ни на шаг, стоило ей встать, чтобы открыть или закрыть окно, включить или выключить радио, поправить складку на занавеске, помыть холодильник… Словно боялся, как бы она его не бросила, и потому держался все время при ней.

— Слушай, псина, ну что ты, правда, как банный лист?

Но в собачьем взгляде читалось столько любви, что Жозефина тут же раскаялась и почесала его за ухом. Дю Геклен тихонько заскулил. Ох ты, совсем забыла, что у него отит! Воспаление перекинулось с одного уха на другое, и за псом нужно было постоянно ухаживать: протирать ушную раковину, закапывать капли, обнимать его покрепче, чтобы не дергался, пока капли проникнут в ухо…

В черном небе блестели сотни звезд. Они перемигивались, словно перекидываясь словечком. В воздухе стоял настоящий световой гул. Жозефина высмотрела Большую Медведицу, сосредоточилась на маленькой звездочке на оконечности «ручки» и обратилась к отцу.

Он обычно отвечал не сразу. А отвечал — коротким миганием.

— Спасибо, — начала Жозефина, — что подбросил дневник Скромного Юноши. Я тут кое-что поняла… Кое-что очень важное. Помнишь, в тот день, в Ландах, на пляже? Когда ты нес меня на руках, прижимал к себе и кричал Анриетте, что она преступница?.. Так вот, папа, я поняла: из воды-то я в тот день выбралась сама. Сама! Сама встала на ноги. Никто мне не помогал. И дальше всю жизнь я тоже всегда из всего выбиралась сама, со злостью какой-то… Только я этого не понимала! Представляешь? Что бы я ни делала, мне казалось, это все так, ерунда. Ни благодарности мне от себя не доставалось, ни утешения. Какая уж тут уверенность в себе?

Звездочка вроде бы замигала. То длинно, то коротко, как азбука Морзе.

— Сейчас я уже не такая перепуганная. Помнишь, как мне было страшно, когда я оказалась в Курбевуа с двумя дочерьми на руках, без денег, без мужа, непонятно, что вообще дальше?.. Мне больше не хотелось ни читать, ни писать, ни заниматься… Все на мне ездили, а я только знай щеки подставляла! Жизнь наперекосяк, люди со мной обходятся дурно, счетов неоплаченных гора… Помнишь, вечером я тогда тоже вот так выходила на балкон и звала тебя, а ты мне отвечал, ободрял?

Мы с тобой разговаривали. Конечно, я об этом никому не рассказывала, решили бы, что я совсем того…

Звездочка, казалось, больше не мигала. Теперь она горела ровно и ярко. Приободрившись, Жозефина продолжала:

— Сейчас, папа, лучше. Гораздо лучше. Я больше не топчусь на месте, не извожусь сомнениями, не сравниваю себя все время с Ирис, не твержу себе, что я ничтожество. У меня появилась задумка. Замысел одной книги. Сейчас эта книга пока пишется у меня внутри, сама по себе. А я ее подпитываю, поливаю, собираю все, что мне попадается в жизни, всякие мелочи, которые никто обычно не замечает, и вставляю их в эту книгу…

Внизу у кого-то в машине включилась сигнализация, и Дю Геклен залаял.

Жозефина выпростала руку из-под теплого одеяла и ухватила его за загривок.

— Ну-ка, уймись! Весь район перебудишь!

Пес умолк, но сидел настороженно, уставившись в темноту, чтобы в любую минуту, если надо, вцепиться врагу в глотку.

Жозефина снова перевела глаза на черный небосвод. По нему, как шелковый шлейф, стелилась тонкая белая поволока: она приглушала сияние звезд.

— Хорошо, когда есть какое-то дело. Ложишься спать с мыслью: вот сегодня я что-то сделала, сегодня мне послужил мой ум, моя наука… Я придумала сюжет. Это будет история про Скромного Юношу и Кэри Гранта: что даруется нам в жизни, когда жизнь только начинается, и как мы этим распоряжаемся. У Арчибальда Лича, чтобы стать Кэри Грантом, — храбрость, настойчивость. У Скромного Юноши — сплошные колебания и страхи. Не знаю, что у меня выйдет и выйдет ли вообще, но попробую я обязательно. Мне это приносит радость. Понимаешь?

Она знала: отец понимает. Хотя звездочка уже, похоже, и не мигала. Но он был рядом. Обнимал ее за плечи, касался щекой ее щеки.

Отец тихонько спросил:

— А что Филипп? Как у тебя с ним?

— Филипп… Ну, я о нем думаю.

— И что же?

— Давай я тебе скажу, что я хочу сделать, а ты просто помигай, ладно?

— Договорились.

Странное было чувство — вот так с ним разговаривать. Когда он умер — вечером 13 июля, когда по всей Франции, до последней глухой деревушки, уже начинали грохотать салюты и открывались танцплощадки, — ей было всего десять. Оба они хорошо помнили тот день на пляже, но никогда об этом не упоминали. Иначе пришлось бы сказать немало страшных слов, которые и выговаривать не хотелось: кого-то винить, пятнать… Поэтому они не разговаривали. Он брал ее за руку, и они шли гулять — молча. Отец разучился говорить. Будто язык у него завязался в узел.

Его смерть этот узел разрубила.

Жозефина набрала воздуху и решилась:

— Я поеду в Лондон. Но ему заранее не скажу. И вечером пойду бродить вокруг его дома, как тень. Будет красивая темно-синяя ночь, в гостиной у них будет гореть свет, он будет сидеть с книгой или беседовать с кем-то из домашних, смеяться, наверное, у него в жизни все хорошо…

— А дальше?

— Дальше я просуну руку за решетку парка, зачерпну мелких камешков и стану бросать их в окно. Тихонько так, осторожно, знаешь, чтобы они стучали по стеклу как летний дождик. Филипп распахнет окно и высунется посмотреть, какой это идиот швыряется в красивые освещенные окна гравием…

Жозефина вытянула шею и изобразила, как Филипп будет вглядываться в темноту.

Вот он открывает окно, перегибается, смотрит вниз, на улицу. На тротуаре никого. Он поворачивает голову влево, вправо, колеблется. Бледный свет фонарей, цветочные клумбы, пышные гроздья герани и папоротника. Они медленно покачиваются на ветру — дрожащие яркие кляксы.

Он всматривается в темноту и уже готов захлопнуть окно, как вдруг раздается тихий голос:

— Филипп…

Он наклоняется и смотрит снова, на этот раз еще внимательнее, подмечает каждую тень, каждое темное пятно; перебегает взглядом по кустам, деревьям, по черной ограде скверика, по проймам между припаркованными на обочине машинами… И вдруг из ночи выступает какая-то фигура. Это женщина в белом плаще. Кажется, эта женщина ему знакома… Он моргает, думает: не может быть, что за вздор, она в Париже, она не отвечает на мои письма, не отзывается на цветы.

— Жозефина, — произносит он, — это ты?

Она поднимает воротник плаща, застегивает его наглухо: от одного звука его голоса ее пробрала дрожь и заледенели руки. Ей беспокойно. Стыдно стоять вот так на улице. Навязываться непрошеной, назойливой гостьей. Но потом стыд уходит. Ей весело, она еще дрожит, и немножко стучат зубы, но ей удается улыбнуться, и она отвечает на выдохе:

— Да, это я.

— Жозефина?! Ты?!

Он не верит. Слишком долго он ее дожидался, чтобы теперь вот так с ходу поверить. Он научился терпению, скромности, несерьезности, избавился от стольких ненужных, тяжелых вещей… «Невозможно, — твердит он про себя, — невозможно!» Он хочет закрыть окно. Но вместо этого почему-то снова перегибается и вслушивается в темноту.

— Это я, — повторяет она и крепче зажимает ворот плаща.

Значит, это не сон. Может, он сошел с ума? Сейчас, в эту минуту, от него одного зависит: поступить как человек разумный, рассудительный, закрыть окно, пожать плечами и вернуться в светлую комнату. Рассудительный человек не станет воображать, что женщина ждет у него под окнами и швыряется камешками в стекло, будто она перебралась через Ла-Манш, только чтобы его увидеть.

Он оборачивается в гостиную. В уголке Бекка и Александр смотрят телевизор. Дотти ушла еще днем; она оставила ему записку на комоде в спальне. Она нашла новую работу и перебирается обратно к себе. Спасибо, что приютил на время. Она бы с удовольствием осталась насовсем, но ей здесь, конечно, не место, — она и сама понимает. Записка грустная, но главное, в ней говорится, что она уходит. И ему от этого не грустно. Напротив, он испытывает облегчение. И он благодарен ей, что она не стала лить слезы и закатывать сцен. Ушла, и все.

Последний решительный жест человека безрассудного — того, кто верит в призраки, которые швыряются камешками в окно: он снова обращается в темноту, к тротуару, где, может, никого и в помине нет.

— Так ты приехала?

— Ну вот же я, тут.

— Это правда ты?

Он перегибается через перила балкона и наклоняется вперед всем телом: он ищет ее, выслеживает, а может, просто ее воображает.

— Это я, — повторяет она. — Пришла сказать, что я больше не боюсь.

Точно, это она. Голос ее. Теперь он в этом уверен.

— Погоди, я сейчас выйду.

— Я тебя жду.

Как всегда, собственно. Она всю жизнь его ждала. Хотя иногда сама этого не знала.

— Вот так оно и будет, скажи, пап? Почему ты молчишь? Ты же знаешь, как будет?

— Я не гадалка, Жозефина. Я не могу рассказать тебе в подробностях, что тебя ждет.

— Понимаешь, он, конечно, не захочет, чтобы вокруг была куча народу. Поэтому он выйдет ко мне, а я буду ждать его на тротуаре. Я надену свою самую красивую юбку, ту, что покачивается на каждом шагу, белый свитер в крупный черный горох, балетки, чтобы не спотыкаться на каждом шагу, и белый плащ, у которого можно поднять воротник, если хочется спрятаться. Сердце у меня будет бешено колотиться. Но когда на улице темно, не так страшно, что покраснеешь, что покроешься испариной… Можно, конечно, твердить себе, что переболела, что уж теперь-то ты сильная, но все равно чувствуешь себя неуклюже… Откроется дверь подъезда, он спустится с крыльца — нерешительно, он еще не вполне поверил, — и повторит несколько раз: «Жозефина? Жозефина?» И тогда я медленно пойду ему навстречу. Как в кино на последних кадрах. Он обнимет меня, скажет, что я совсем рехнулась, и поцелует. Горячим, долгим, спокойным поцелуем, после разлуки. Я знаю, папа, так и будет. Я его не потеряла, наоборот, только что обрела. И я поеду в Лондон. Да, теперь точно: поеду. Хорошо, когда есть что представлять себе, когда ждешь чего-то с замиранием сердца. Иногда, правда, забираешь с этим слишком высоко, того гляди грохнешься и расквасишь физиономию… Но мне все-таки кажется, что он меня ждет — там, на крыльце.

Жозефина послала в небо воздушный поцелуй, обхватила себя за плечи, качнулась туда-сюда, нащупала на твердом полу знакомую трещинку.

Звездочка на ручке ковша слабо мигала. Ему пора. Она торопилась договорить:

— Но сначала, первым делом, я поговорю с Скромным Юношей. Он уже стар. Ну, то есть на самом деле не так уж и стар, но по сути да, потому что он опустил руки. Отказался от этой искорки, которая могла раздуть в его жизни настоящее пламя… И я хочу, чтобы он объяснил мне почему. Хочу понять, как можно прожить всю жизнь на обочине своей мечты и так и не попытаться хотя бы прикоснуться к ней.

— Ты, между прочим, сама чуть не прожила так всю жизнь, — вздохнул отец.

— Но я хочу, чтобы он сам мне рассказал, своими словами. Пусть знает, что он не впустую через это прошел. Если его рассказ помог мне выбраться из воды, когда я тонула, значит, он и еще кому-то может помочь. Тем, кто не решается, боится, кому вбили в голову, что надеяться бесполезно. Нам ведь всем это вбивают в голову, правда? Фантазеров и мечтателей ругают, высмеивают, клеймят, суют их носом в правду жизни, внушают, что жизнь-то уродлива и ничего в ней веселого нет, что будущего тоже нет, а надеяться не на что. И долбанут еще раз-другой по затылку для пущей убедительности. Выдумывают какие-то потребности, которые им на самом деле не нужны, выкачивают из них деньги. Держат взаперти, под замком. Запрещают фантазировать. Распрямлять спину. Но все равно, все равно… Если не мечтать, что мы такое? Жалкие, слабые человечки, ручки болтаются, ножки куда-то бегут, не знают куда, ртом хватаешь воздух, глаза пустые. Мечта — это наш мостик к Богу, к звездам, только с мечтой мы делаемся выше, красивее, становимся самими собой и никем больше. Человек без единой фантазии — пустяковина. Мелочь, пустое место. Когда у человека всего-то и есть, что «нормальная жизнь», — это такое убожество! Как дерево без листьев. А деревьям без листьев никуда. Надо хоть налепить им листьев, чтобы они стали пышными, красивыми. Если какие отвалятся, не беда, надо лепить новые. Сколько потребуется, и не сдаваться. В мечте душа дышит. В мечте — величие человека. А мы сегодня дышим? Нет, мы задыхаемся! Мечту упразднили, как раньше — душу, небеса…

Жозефина уже не подбирала слов: их подсказывал ей отец. И эти слова помогали ей верить, надеяться, одевать деревья листвой.

Прав был Пазолини. Усопшие всегда разговаривают с нами, это мы вечно куда-то спешим и не слушаем их.

Она стояла у дверей квартиры Буассонов. Большая зеленая дверь с двумя красивыми медными ручками-шарами. Продолговатый бежевый коврик с зеленой же каймой. Сейчас она позвонит. Позвонит в дверь, за которой живет Скромный Юноша. Ифигения сунула ей в руки свою петицию и велела: «Ступайте немедленно, мадам Кортес, сию минуту. Не завтра, не послезавтра». Жозефина кинула на нее смущенный взгляд: «Не знаю, Ифигения, я морально не готова…» — «Давайте-давайте, — подтолкнула ее Ифигения, — подумаешь, всего делов!.. Покажете письмо от управдома, потом петицию — вы же ее и составили, — да попросите подписать. Довольно даже, чтобы подписали только жильцы корпуса А, и дело в шляпе. Что он в самом деле себе возомнил, управдомишка этот? Что можно творить беспредел? Что он вот так возьмет да подсадит заместо меня свою кралю, а я, значит, ручки по швам? Нет, мадам Кортес, уж вы давайте идите!»

— Что, прямо сейчас? Но, Ифигения, мне же надо, не знаю, подготовиться как-то. Что я им скажу?

— Расскажете, в чем дело. Если они моей работой довольны, подпишут как миленькие. Что тут морочиться? Мне себя упрекнуть не в чем, мадам Кортес. Я весь этот дом холю и лелею. Пылинку последнюю счищаю, полы наскабливаю, паркет вощу, за коврами на лестнице слежу, лампочки меняю вовремя, почту разношу — и заказные, и всякие, цветы летом поливаю, лужи в дождь вытираю, проветриваю, мусор каждый день выношу в шесть утра, баки промываю шлангом, обратно ставлю, если где какая протечка, сразу зову слесаря, в подвале убираю… Если они всего этого не знают, не видят, так у них глаза дерьмом залеплены! Вы уж меня простите за такую непечатность, мадам Кортес, но иногда, знаете, не до того, чтобы подбирать красивые слова!

— Просто я…

Она была совсем не готова к знакомству со Скромным Юношей. Петиция-то ладно. Собрать подписи ей нетрудно. Но вот оказаться лицом к лицу с Буассоном, героем ее новой книги, — на это решиться куда сложнее. А вдруг он откажется? Вдруг разозлится? Заявит, что она не имела никакого права читать его дневник, потому он его и выбросил, чтобы его никто никогда не прочел. С какой стати, скажет, вы суете нос в мои дела? Кто вы такая? И выгонит ее — опустошенную, ограбленную, с дыркой в душе. Этого она не переживет.

— Да вы сами, поди, разуверились! Так и скажите, вам наплевать, что меня выставляют на улицу! По-вашему, так и надо, чтобы меня вышвырнули, как шкурку от банана?

— Да нет же, Ифигения, что вы!

— Ну так идите! Хотите, я пойду с вами? Я и рта не раскрою, просто рядом постою. Как статуя правосудия.

— Только этого не хватало!

«Нет, я пойду одна. Я хочу зайти к нему, присесть и поговорить с ним мягко, осторожно. Пусть он меня выслушает, а потом скажет… скажет так… хорошо, мадам Кортес, напишите эту историю, мою историю, только не говорите, что это я. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь узнал. Придумайте какого-нибудь другого человека, который выбросил свою жизнь в мусорный бак…»

— Ну что, — не отставала Ифигения, — идете вы или как?

— Иду, — ответила Жозефина. — Будь что будет.

Она позвала отца. «Пойдем со мной! Не бросай меня одну! Подай мне какой-нибудь знак, какой угодно, пускай вот лампочка вдруг возьмет да погаснет, или телевизор включится сам собой, или кнопка лифта замигает, или на лестнице случится пожар…»

Но никакого знака не последовало.

Жозефина начала с Мерсонов. Мсье Мерсона дома не было, ей открыла колышущаяся мадам Мерсон. Не выпуская изо рта сигарету, тут же отозвалась: «Ну конечно, я подпишу, о чем разговор! Ифигения просто прелесть, к тому же у нее что ни день, то новый цвет волос, мне это так поднимает настроение!»

Пинарелли-младший тоже поставил подпись. «Консьержка? Мне на нее вообще-то начхать, но работает она на совесть, что есть, то есть. Могла бы, конечно, быть чуток попухлявее, но, в конце концов, это консьержка, а не топ-модель, правда, мадам Кортес?»

Подписал и Ив Леже. У него ждал телефон, так что разговаривать ему было некогда. Где подписывать? О чем речь? Консьержка? Консьержка его полностью устраивает.

Осталась только чета Буассонов. Ифигения была вне себя от радости. «Видите, видите? Я же вам говорила! Ко мне не подкопаешься! Я свою работу делаю чисто, как никто. Знаете что? Вот соберем все подписи с корпуса А, и я потребую прибавки к жалованью! То-то взбесится этот управдом. Ишь, решил подсадить тут свою девку, валандаться с ней в койке в рабочее время. А вы как думали, мадам Кортес, из-за чего весь сыр-бор-то? Валандаться, именно!»

— К мсье Буассону я завтра зайду, Ифигения, сегодня уже поздно. Они, наверное, садятся ужинать.

— Еще чего! Что это вы у самой цели вздумали сдаваться! Буассонам я как раз на днях помогла, у них раковина засорилась, так что уж им-то сам бог велел подписать.

Ифигения не отступала и начала раздражаться:

— Ну в самом-то деле, мадам Кортес, осталось всего ничего!

— Ну хорошо, — вздохнула Жозефина. Сил не было спорить. — Зайду. Но только вы уж идите и ждите у себя, а то вы так меня понукаете, мне это только мешает.

— И правильно делаю, что понукаю, а то вы чего-то разом сомлели, мадам Кортес. Чего вы, не пойму, боитесь? Что он Политех заканчивал? Так ведь вы сами вон сколько отучились…

— Я пойду, а вы идите к себе и ждите меня там.

— Ладно, — буркнула Ифигения, — но чует мое сердце, бросите вы меня на полдороге.

— Я же сказала иду — значит, иду!

Ифигения нехотя спустилась по лестнице, выворачивая шею, чтобы проверить, не повернет ли Жозефина назад в последний момент.

Вот он, момент истины. Решающая минута. Сейчас она узнает, можно ли ей браться за книгу, которая распускается в ней, как крылья. Жозефина стояла на лестнице перед зеленой дверью с медными ручками-шарами.

Она позвонила.

Тишина.

Потом из-за двери послышался мужской голос: «Кто там?»

Она ответила: «Это мадам Кортес, ваша соседка с шестого этажа».

К глазку приник глаз.

Раздался скрежет ключа в замке. Один оборот, второй, третий, задвижка, вторая, «собачка», еще задвижка…

Дверь приоткрылась. На пороге стоял мужчина.

— Мсье Буассон?

— Да…

— Мне надо с вами поговорить.

Мужчина прокашлялся. Он был одет в бордовый шерстяной домашний пиджак, подпоясанный вышитым бордовым поясом, вокруг шеи повязан серый платок. Он был очень бледен. Кожа почти прозрачная, и под ней резко выступали кости. Он придерживал дверь и рассматривал гостью.

— Насчет консьержки.

— Моей супруги нет дома. Это по ее части. Зайдите как-нибудь в другой раз.

— Это важное дело, мсье Буассон. От вас всего-то требуется подпись. Остальные соседи уже подписали. С консьержкой обошлись несправедливо, этого нельзя так оставлять…

— Видите ли…

— Пожалуйста, мсье Буассон, просто подпишите, и все.

Она смотрела на него в упор. Так вот он какой, этот Скромный Юноша, который мчался к метро, сам не свой от счастья… который прикасался губами к усикам Женевьевы, прогуливал занятия, пил с Кэри Грантом шампанское, подарил кашемировый шарф человеку, который живет в теплой стране, и умолял его, чтобы тот взял его хоть шофером, хоть секретарем…

Буассон провел ее в гостиную. Большая, просторная, унылая комната, тяжеловесная мебель с витыми узорами. За стеклами буфета Жозефина разглядела ровные ряды фужеров. Прямые кресла с неудобными спинками, на лакированном паркете — турецкий ковер. В комнате было холодно и невесело. На диване лежала раскрытая газета. Горела всего одна лампа. Должно быть, он как раз читал, когда она позвонила в дверь.

— Моя супруга поехала к сестре в Лилль. Я один. Обычно у нас не такой беспорядок…

— Да какой же это беспорядок! — воскликнула Жозефина. — Видели бы вы, что творится у меня!

Буассон даже не улыбнулся. Сразу спросил, чем может помочь Ифигении. Внимательно выслушал Жозефину и сказал, что консьержкой он вполне доволен. Ее экстравагантными прическами — меньше. Тут он слегка улыбнулся, словно повторил это за кем-то, а сам не был уверен. Консьержка могла бы выглядеть поскромнее, а не красить волосы то в красный, то в зеленый, то в синий, то в желтый… Но в целом никаких претензий. Где ставить подпись? Жозефина протянула петицию. Буассон просмотрел фамилии, приписал свою. Отдал Жозефине ручку. Проводил ее к дверям.

— Большое спасибо, мсье Буассон. Вы поможете нам восстановить справедливость.

Он промолчал и потянулся к ручке двери.

Сейчас или никогда, решила Жозефина. Его жены нет дома. Можно поговорить.

— Мсье Буассон, можно, я отвлеку вас еще на минутку?

— Я собирался разогревать ужин. Супруга наготовила еды…

— Это очень, очень важно.

Он бросил на нее удивленный взгляд.

— В доме еще что-то неладно?

— Нет. Это… довольно деликатное дело. Прошу вас, выслушайте меня. Для меня это важно.

Буассон сконфуженно улыбнулся. От такой настойчивости ему было не по себе.

— Мы с вами даже не знакомы…

— Зато я вас знаю.

Он удивленно вскинул голову.

— Мы, кажется, столкнулись на днях в аптеке. Это были вы?

Жозефина кивнула.

— Если вы это называете знакомством…

— Но я вас знаю! Гораздо лучше, чем вы думаете.

Он на секунду заколебался, потом жестом пригласил ее обратно в гостиную. Указал на кресло. Сам с какой-то едва ли не осторожностью опустился на жесткий прямой стул. Скрестил руки на коленях и объявил, что готов ее выслушать.

— Так вот, — начала Жозефина и почувствовала, что заливается краской.

Она принялась рассказывать все подряд. Про Зоэ, как девочка расстроилась, что потеряла черную тетрадку, как она, Жозефина, отправилась искать ее по всем мусорным бакам и как ей случайно подвернулась другая тетрадь. Буассон поднес руку к губам и закашлялся сухим отрывистым кашлем, который словно раздирал ему бока. Он схватил со столика стакан воды, отпил несколько глотков, вытер губы белым платком и сделал ей знак продолжать.

Он едва мог усидеть на стуле и дышал прерывисто, судорожно.

— У вас получился просто изумительный рассказ, мсье Буассон. У меня было чувство, будто я сама там нахожусь и вижу все своими глазами. Я слушала ваш разговор… Вы даже не представляете, до чего меня все это растрогало!

— Полагаю, вы существенно преувеличиваете.

— Это было настоящее потрясение. Согласитесь, не самая заурядная история.

— Так вы за этим хотели меня видеть? Посмотреть, каков я из себя?

— Нет, каковы вы из себя — я и так могла себе представить. Мы же иногда встречаемся в подъезде.

— Верно. И в аптеке вы на меня смотрели во все глаза. Мне было неловко.

— Прошу прощения.

— Об этой истории, мадам Кортес, никому ничего не известно. Никому. И мне бы очень хотелось, чтобы так оно было и впредь.

— Я вас не выдам, мсье Буассон. Я просто хотела вам сказать, что история просто замечательная… И что она мне очень много дала.

Буассон посмотрел на нее вопросительно.

— Но ведь это печальная история.

— Смотря как к ней подойти.

Он невесело усмехнулся.

— Это прекрасная история. Прекрасная дружба, — с жаром проговорила Жозефина.

— И продлилась она три месяца.

— Прекрасная дружба с необыкновенным человеком.

— Это правда. То был необыкновенный человек.

— Такое в жизни выпадает немногим.

— И это правда.

Жозефина почувствовала, что она на верном пути. Воспоминания смягчают человека.

— Я был очень молод…

— Я хотела еще кое-что у вас попросить, мсье Буассон.

— Послушайте, мадам Кортес, вы не находите, что это довольно бесцеремонно? Сначала вы врываетесь ко мне под предлогом какой-то петиции…

— Это не предлог. Ифигения действительно может оказаться на улице.

— Хорошо, но сейчас-то ей это уже не грозит, не так ли? Раз я подписал и все жильцы корпуса А тоже. Остается формально уладить все с управдомом на следующем собрании. Кажется, это уже скоро, не так ли?

Он все время повторял: «Не так ли?» — чуть ли не в каждой фразе.

— Да, через две недели.

— В таком случае, с вашего позволения, я с вами распрощаюсь, мадам Кортес. Прошу, не настаивайте. Я очень устал, у меня был тяжелый день…

Он снова закашлялся, не договорил и поднес платок к губам. Отпил еще воды. Жозефина подождала, пока он отдышится, и спросила:

— Можно, я зайду завтра?

— Прежде всего отдайте мне этот дневник. На сей раз я его сожгу.

— Ой нет! Не надо!

— Позвольте, мадам Кортес, как-никак это мой дневник. Что хочу, то и делаю.

— Теперь это уже не только ваш дневник, раз я его прочла.

— Вы забываетесь, мадам Кортес. Я со всей возможной вежливостью прошу вас удалиться… И обещайте, что вернете мне дневник. Я намерен распорядиться им по своему усмотрению.

— Мсье Буассон, прошу, не делайте этого. Для меня это вопрос жизни и смерти.

Он иронически изогнул бровь.

— В самом деле? Какие слова…

— Уверяю вас, этот дневник перевернул мою жизнь. Это не пустые слова.

— Я утомлен, мадам Кортес, очень утомлен. Я хочу поужинать и лечь спать.

— Обещайте, что разрешите мне прийти еще раз. Мне нужно попросить вас об огромном, величайшем одолжении…

— Еще какая-нибудь петиция?

— Нет, нечто совершенно особенное.

— Слушайте, мадам Кортес, я уже устал вам повторять. Я же подписал вашу петицию, чего вам еще нужно? Уходите!

— Не могу.

— Что значит не могу?

Теперь Буассон был явно раздражен, и ему хотелось поскорее отделаться от непрошеной посетительницы. Он поднялся со стула и красноречиво указал Жозефине на дверь.

— Если вы меня выставите, я просто умру.

— Прекратите меня шантажировать.

— Честное слово!

Он беспомощно воздел руки и собрался было возразить, как вдруг скрючился пополам в новом приступе кашля. Он пошатнулся, ему пришлось сесть. Он ткнул пальцем в склянку на столике и выдавил: «Тридцать капель, накапайте мне тридцать капель в стакан воды». Жозефина взяла флакон, отсчитала тридцать капель и подала ему стакан. Рядом с флаконом лежал рецепт: длинный список лекарств.

Буассон допил воду и в полном изнеможении протянул ей стакан.

— Пожалуйста, уходите. Вы бередите ужасные воспоминания. Мне это вредно.

— С тех пор как я прочитала этот дневник, не было дня, чтобы я не думала о нем, о вас… Я живу с вами, как вы не понимаете?! Я не могу уйти, пока с вами не поговорю. Если хотите, не отвечайте или отвечайте знаками.

Он выглядел таким бледным и слабым, что, казалось, это не человек, а безжизненная восковая фигура.

— Мсье Буассон, ваш дневник действительно изменил мою жизнь, я не преувеличиваю… Тише, не говорите ничего. Я сама вам объясню.

И она стала рассказывать. Тот день в Ландах, когда она едва не утонула, и как она выбралась, но осталась потом калекой на всю жизнь: вечная неуверенность в себе, страх сделать что-то не то, шаткость, неустойчивость… Она рассказала ему об Антуане, Гортензии, Зоэ, Ирис, и как Ирис погибла…

— Я слыхал, что один из подозреваемых раньше жил в этой квартире, — пробормотал Буассон, держась за грудь.

— Так и есть.

Она продолжала. Мать, Ирис, как глушила ее красота Ирис… Она считала себя червем и не допускала мысли, что может твердо стоять на ногах… И только благодаря его дневнику она наконец осознала, что на берег она в тот день выбралась сама. Как Арчибальд Лич стал Кэри Грантом — сам. Она рассказала ему про свой первый роман, про книгу под названием «Такая смиренная королева».

— Даже про мою собственную книгу я не хотела поверить, что это я ее написала.

— Моя супруга ее читала. Ей очень понравилось.

Он хотел что-то добавить, но у него перехватило дыхание, и он схватился обеими руками за грудь.

— Не разговаривайте. Не надо ничего говорить. Сейчас я как раз хочу вас попросить об одолжении, огромном одолжении. Я вам сразу говорю, а то вы опять раскашляетесь.

Буассон по-прежнему держался за грудь и дышал через силу.

— Я хочу написать книгу по вашему дневнику. Рассказать вашу историю, ну, в смысле, историю юноши, который влюбляется в звезду и хочет поехать за ним, жить с ним…

— Ну и какой в этом интерес?

— Большой интерес. То, что говорит вам Кэри Грант, что вы чувствуете… Это чудесно. Это захватывает, возвышает…

Буассон задумчиво посмотрел на нее и улыбнулся уголком рта.

— Я, конечно, был смешон, но тогда я этого не знал.

— Нисколько не смешон! Вы любили его и любили очень красиво.

— Вы не против, если я прилягу? Сидя мне трудно дышать.

Он растянулся на полосатом желто-зеленом диванчике в стиле Наполеона III и попросил дать ему две таблетки и стакан воды. На лбу у него выступили капельки пота.

Жозефина молча ждала, пока он устроится поудобнее и выпьет лекарство. Она обвела гостиную взглядом. После Ван ден Броков они не стали делать ремонт, и за трубами батарей остались длинные черные полосы. Все смотрелось как-то заброшенно. Буассон жестом попросил плед и подушку, подушку пристроил под голову. Дыхание у него стало ровнее, он прикрыл глаза. Жозефина подумала, что он засыпает. Она решила подождать. «Странно, он даже не стал спорить, когда услышал, что я хочу написать книгу по его дневнику. Может, не расслышал?»

Он открыл глаза и мотнул головой, чтобы она пересела ближе.

— Кто вы такая? — спросил он с нескрываемым удивлением, но доброжелательно.

— Просто женщина…

Он улыбнулся, натянул плед до подбородка и отметил: «Так лучше, лежа гораздо лучше».

— Вы его больше так и не видели? — спросила Жозефина.

Он покачал головой и вздохнул.

— Видел раз, через несколько лет. Мы поехали в Америку с Женевьевой. В свадебное путешествие, забавно, правда? Мы не сразу поехали, как поженились, отложили на какое-то время. И я повез ее знакомиться с Кэри Грантом. Ну не идиотизм?.. Я караулил у него перед домом. Мы заранее узнали адрес. И вот, значит, стоим мы у ограды его дома. Он уже был женат на этой… Дайан Кэннон.

— Вы ее, кажется, недолюбливали?

— Да. И кстати, он потом с ней развелся. Они и женаты-то были недолго. Но у них была дочь, Дженнифер… Я все о нем знал из газет. Чем хорошо влюбиться в знаменитость — всегда все о человеке знаешь, даже если от него ни слуху ни духу.

— Хорошо и нехорошо. Как тут его забудешь?

— Так я же не хотел его забывать! Я вырезал каждую заметку, и Женевьева тоже. У нас накопилась куча вырезок и фотографий, толстенные такие альбомы… Потом я их сжег, когда женился во второй раз. Моя вторая жена такого бы не потерпела. А вот Женевьева…

— Она вас сильно любила?

— В тот день, когда мы ждали у его дома, мы были не одни… Но мне было все равно. Я думал: вот он увидит меня, скажет: «Hello, my boy» — и все, я буду счастлив. Женевьева стояла рядом, она тоже была очень взволнована. Она в конце концов стала такой же его поклонницей, как и я. Замечательный она все-таки была человек, я некрасиво с ней обошелся. Она была прекрасна. Прекрасной души, я имею в виду.

— Чувствуется, что вы с ней очень хорошо понимали друг друга…

— Погода в то утро была хорошая, в Калифорнии всегда ясно, только на горизонте немного тумана. Нас было человек десять. Мы ждали довольно долго. Подъехал какой-то юнец на машине и принялся сигналить, чтобы ему открыли немедленно, вроде как он и минуты лишней ждать не будет. Он вышел из машины и позвонил в ворота. Но дверь все не открывалась, наверное, консьерж был занят. Ему пришлось припарковаться и стать у дверей, как остальные. Я сразу подумал, что он только притворяется, будто он из ближнего круга, на самом деле просто хочет пролезть вперед. И я подошел ближе к решетке, чтобы самому быть первым…

Перед Жозефиной уже был не сегодняшний Буассон, а Юноша, который переминался в тот далекий день с ноги на ногу у дверей дома Кэри Гранта. С его лица исчезло всякое напряжение. Он улыбался, жмурясь от яркого калифорнийского солнца.

— Примерно через час выехала машина. У Кэри был шикарный кабриолет, миндально-зеленый, с серебряными крылышками и красными кожаными сиденьями. Тогда еще делали красивые машины, когда это было, в семидесятые, году в семьдесят втором, кажется… Он помахал нам всем рукой, очень, должен сказать, дружелюбно, приветливо, улыбнулся широко, по-доброму, у него была такая ямочка на подбородке, а глаза теплые, ласковые… И я там, как стоял, чуть отстранился от Женевьевы. Мне хотелось, чтобы он увидел меня одного, а не с кем-то. Наверное, я даже в глубине души надеялся, что тогда, возможно, он…

— Что?

— Ну, скажет: «Hello, my boy! Какими судьбами? Как у тебя дела? Садись, поехали со мной!..» И я бы поехал! Ни секунды бы не колебался. Бросил бы Женевьеву, все бы бросил и поехал. Так мне в ту минуту казалось. И я повел себя так, словно Женевьевы со мной не было. Я выступил на шаг вперед. Он помахал рукой и произнес: «Hello, my boy! Какими судьбами?..» — и я чуть в обморок не упал. Кэри, говорю, Кэри, вы меня узнаете?! Мы с ним десять лет не виделись — и он меня узнал! Я прямо прирос к земле от изумления. Это все, наверное, заняло пару секунд, но мне они показались за год, два, десять лет. Вся моя жизнь так и промелькнула перед глазами. Я подумал: черт с ним, с Парижем, с «Французскими угольными шахтами», с Женевьевой, брошу все и поселюсь с ним! Помню, я еще взглянул на дом поверх ограды и отчетливо подумал: вот мой новый дом, здесь я теперь буду жить, вот тут надо будет подкрасить крышу, тут вставить черепицу… Я был так счастлив, меня просто распирало! Такое чувство, будто сердце в груди не помещается… И тут подступил тот юнец, что трезвонил в дверь. Кэри вышел из машины, взял его за локоть и заговорил с ним: «Come on, my boy», ну и все такое, мол, чего ты тут стоишь, тебя что, не впустили? Балдини, должно быть, замотался, у нас там что-то с бассейном… А меня он даже не заметил! Он прошел мимо, подошел к этому мальчишке и взял его за плечо. Меня он только задел на ходу рукавом. Я опустил глаза, чтобы не перехватить его взгляд. Чтобы он не скользнул по мне невидящим взглядом. Чтобы ему не пришлось мне улыбнуться этой своей киношной улыбкой. Это было ужасно. У нас с Женевьевой была машина, мы взяли напрокат, так я не мог сесть за руль: обратно в гостиницу машину вела она. Я был как тряпка. Ни жизни, ни дыхания, ничего. И до конца поездки я провалялся в постели, не хотел никого видеть, не мог ни есть, ни делать ничего. Как мертвый.

Буассон глубоко, натужно вздохнул, снова закашлялся, вытащил платок, сплюнул и сунул платок комом обратно в карман.

— А умру я, выходит, только сейчас. Но мне уже все равно. Вы бы знали, до чего мне на это наплевать!

— Ничего вы не умрете. Я вас верну к жизни!

Буассон нервно усмехнулся:

— А вам самоуверенности не занимать.

— Не в этом дело. У меня есть одна задумка. Насчет вас, Кэри Гранта и меня.

— Я умираю. Мне сказал врач. Рак легкого. Месяца три еще протяну, максимум полгода. Я ничего не говорил жене, да мне и все равно… Совершенно все равно. Жизнь я прожил впустую. И даже не знаю, сам я в этом виноват или нет… Я был не готов к такой встрече, к тому, чтобы самому распоряжаться своей жизнью. Меня этому не учили. Меня учили молчать и слушаться.

— Как, собственно, и всех ваших сверстников.

— Если бы надо было что-то сделать для него, у меня хватило бы храбрости на все что угодно. Но для себя… У него я готов был быть шофером, секретарем, лакеем, хоть кем, лишь бы быть с ним, при нем. Когда он уехал из Парижа, для меня это было все. Конец. Конец всей жизни. Мне было семнадцать. Глупо, не так ли? Что мне оставалось: память об этих днях, что мы провели с ним, да эта черная тетрадка, которую я без конца перечитывал, естественно, тайком… Моя нынешняя супруга ничего не знает. Да она вообще обо мне ничего не знает. Не факт, что она беспокоится, когда я кашляю. Вы и то, похоже, не так безразличны, как она… Может, поэтому я вам все это и рассказал. К тому же… странно это как-то, что чужой человек знает твою самую сокровенную тайну. Так подумаешь — и мурашки по коже.

Жозефина вспомнила, какое досье собрал на Буассона Гарибальди, и устыдилась.

— Странные мне жизнь выкидывает фортели. С посторонними людьми я запанибрата, а для родных я тайна за семью печатями. Странно, не так ли?

Он усмехнулся, но осторожно, словно чтобы не растревожить кашель.

— Да мне и все равно, умирать, нет… Я устал жить. Устал притворяться. Смерть для меня — как освобождение: не нужно будет больше врать. Я всю жизнь кем-то прикидывался. Каков я на самом деле, знала, пожалуй, только Женевьева. Когда она умерла, это была для меня очень большая потеря. Она была моим единственным другом. С ней мне ничего не нужно было из себя строить. Я вам даже больше скажу… Что уж теперь-то… Мы с Женевьевой даже ни разу не были физически близки. Ни разу.

Жозефина не знала что сказать.

— С ее смертью ушло все прошлое. В каком-то смысле я испытал облегчение. Я подумал, что теперь смогу начать все с чистого листа. Последний, так сказать, неудобный свидетель… Да только вот Кэри Грант никуда не делся. И я по-прежнему все о нем знал из газет. Что он перестал сниматься, что у него контракт с Фаберже, что он рекламирует какую-то косметику, снова женился… В пятый раз!

— И вы больше никого так и не полюбили?

— Нет. Я ушел с головой в работу. Я познакомился с одним человеком, который мне очень помог в плане карьеры. Он посоветовал мне жениться заново. Вроде как одинокие мужчины не внушают доверия. Я женился на Алисе, вот на второй моей супруге. Сам не знаю, как мы умудрились заиметь двух детей. Наверное, чтобы не выделяться. Что мне еще оставалось в жизни, кроме как быть как все?.. У меня двое сыновей, оба такие же гладкие и снулые, как и я. Говорят, они оба в меня. Когда я такое слышу, у меня мороз по коже. Я боялся, что они найдут эту тетрадку. Узнай они, что их отец был влюблен в мужчину… Какой для них был бы удар! Что подумала бы моя супруга, мне, честно говоря, не важно. Какая мне разница, что она думает… Вы замужем?

— Я вдова.

— Ох, простите.

— Ничего. Мы развелись, а потом он погиб. Я тоже не знаю, почему я вышла за него замуж… Я тогда была робкой, зажатой девочкой, дышать и то стеснялась. Мы с вами очень похожи. Поэтому я и хотела написать вашу историю. И мне нужна была ваша помощь. Мне нужно было, чтобы вы мне рассказали, что не вошло в эту тетрадку…

Буассон взглянул на Жозефину и протянул ей руку: холодную, изящную, с длинными тонкими пальцами. Она сжала ее в ладонях, чтобы согреть.

— Поздно, — проговорил он, — к сожалению, слишком поздно.

Жозиана с Младшеньким направлялись к площади Перер. Шаваль назначил им встречу в кафе на площади.

«Я приду с сыном, — предупредила Жозиана. — Ему три года». — «А иначе никак?» — поморщился Шаваль. «Обсуждению не подлежит», — отрезала она.

Они спускались по улице Курсель: Младшенький сидел в темно-синей коляске, Жозиана в великолепной розовой шали шла позади. Она уверенно толкала коляску, и радости ее не было предела.

— Как мы чудесно смотримся! — ликовала она, любуясь отражением в витринах.

— Не забывай, что это сугубо в виде исключения, — буркнул в ответ Младшенький. Он был одет в светло-голубую курточку и хмуро таращился себе на ноги: правый башмак был украшен львенком, а левый — худосочным осьминогом. — Не понимаю, мама, как можно обряжать детей в такое убожество? Это же попирает в них природную эстетическую чуткость!

— Наоборот, это очень развивает. Так они сразу поймут, как оно в жизни: лев и осьминог. Лев может съесть осьминога, но осьминог хитрый и верткий, он может ускользнуть. Один сильный, другой ловкий. Кто кого?

Младшенький не удостоил мать ответом и продолжал:

— Значит, не забывай, как мы решили. Разговори его, на вопросы отвечай уклончиво — ни да ни нет… Пока я настроюсь на его ментальную волну. Тогда я смогу читать у него в мыслях. Ему нечего остерегаться, так что сначала он будет держаться очень открыто, и я спокойно проникну в его сознание. Вот когда он станет излагать тебе свой план, тогда у него нейроны забегают во все стороны, и мне будет гораздо труднее интегрироваться в ход его мыслей. Надо бы, кстати, договориться насчет пароля, когда я настроюсь. Я тебе скажу какое-нибудь детское слово. Давай «та-та-ма-я-бо-бо»?

— Как скажете, товарищ начальник.

— Так. Дальше. Когда я проникну в его мысли, всякий раз, как он начнет завираться, я буду ставить в книжке на полях жирный красный штрих. Ты разговаривай и поглядывай мимоходом.

— Та-та-ма-я-бо-бо. А также гули-гули, не говоря уже про бум-бум. Младшенький! Я так рада! Я просто в восторге, вне себя от счастья, у меня внутри все поет и хлопают хлопушки. Я эрцгерцогиня Гогенцоллерн и везу в коляске своего эрцгерцогенка.

Жозефина наслаждалась этой новой близостью с сыном. Вместе они вступают на тропу войны, чтобы защитить Волчища от грозного врага.

— Отлично. Смотри только, мать, сама не впадай в детство.

Шаваль уже ждал их в кафе. Черные очки, сорочка с небрежно расстегнутым воротом, узкие черные джинсы, черные туфли, тонкая полоска усиков, гладко выбритые щеки. Всем своим видом он излучал благополучие и безмятежность. Он в рассеянности поглаживал шею пальцами с тщательно подстриженными и отполированными ногтями. Интересно, подумала Жозефина, что скрывается за этой самодовольной непринужденностью?..

Она задвинула коляску в угол, взяла сына в охапку и усадила за столик.

— Они в этом возрасте уже разговаривают? — осведомился Шаваль, ткнув в Младшенького пальцем.

— Не целыми предложениями, но говорят. И между прочим, у него есть имя. Его зовут Младшенький.

— Здорово, мужик! — рявкнул тот, уставившись на Шаваля в упор. Как он ни сдерживался, ему тоже не понравилось это снисходительное «они».

— Ничего себе! — вздрогнул Шаваль. — Во дает твой сынок!

— В этом возрасте они повторяют все, что слышат, — пояснила Жозефина и ущипнула сына под столом.

Младшенький завладел книжкой, которую протягивала ему мать, и потребовал цветных карандашей. Каландаши, каландаши! Жозиана принялась рыться в сумке. Он заголосил, чтобы карандаши ему дали немедленно. Хотели, чтобы он вел себя как младенец, — пожалуйста! Дети сейчас пошли такие невоспитанные… Женщина за соседним столиком бросила на Жозиану недобрый взгляд: хорошо же ты, голубушка, воспитываешь ребенка! Та поспешно протянула Младшенькому карандаши, и он наконец унялся.

Воцарилось неловкое молчание. Шаваль брезгливо поглядывал на малыша. Жозиана считала секунды, и ее понемногу охватывало нетерпение.

— Ну, ты долго еще будешь ждать, чтобы заказать мне что-нибудь? Пока стакан не запылится?

— Что тебе заказать? — Перед Младшеньким Шаваль явно чувствовал себя неуютно.

Странно на него смотрит этот пацан. Так и всверливается в него глазами, как дрелью.

— Мне чаю, а Младшенькому апельсиновый сок.

— Разведет тут грязь…

— Ничего подобного, он пьет аккуратно.

— Слушай, это нормально, что он такой красный?

— Он рисует, сосредоточился…

Младшенький между тем изо всех сил старался проникнуть в мысли Шаваля. Он уже пробрался через свод и теперь уперся в septum lucidum — тонкую перегородку, состоящую из двух параллельных пластин, которая разделяет переднюю часть полушарий мозга. Он весь напрягся и тужился, как будто сидел на горшке.

— А почему он рыжий? Это тоже нормально?

— Просто это переодетый клоун. Ты еще не заметил? — вспылила Жозиана. — Есть Белый, а это Рыжий. Видишь, у него и волосы рыжие, и щеки красные, и нос… А если его включить в розетку, он еще и мигает лампочками. Мы его на елку вешаем вместо гирлянды. И сдаем иногда на дни рождения. Не хочешь? Тебе могу со скидкой.

— Извини-извини, — смешался Шаваль, — я просто не привык иметь дело с детьми.

— Вот ты мне скажи, это нормально, что у тебя под носом присохшие экскременты?

— Это не экскременты, это усы!

— Так вот, Младшенький — не клоун, это мой сын, любимый сын, так что заткнись! Если ты так и будешь задирать со всеми нос и смотреть на людей свысока, даром что сам от горшка два вершка, помяни мое слово — в рай ты не попадешь!

— Ну и ладно. Не туда, так в другое место.

Младшенького эта словесная баталия более чем устраивала: пока мать подначивала Шаваля, он проник сквозь прозрачную перегородку и мозолистое тело и наконец установил прямую связь с мозгом Шаваля.

— Та-та-ма-я-бо-бо! — завизжал он.

Жозиана поправила кончиками пальцев прическу, облизнула губы, завернулась поплотнее в розовую шаль и спросила:

— Так зачем ты хотел меня видеть? Посмотреть на моего сына?

— Не совсем, — тонко улыбнулся Шаваль. Левая щека у него некрасиво оттопырилась. — Я не забыл, как ты всегда умудрялась находить для «Казамии» новые проекты. Скажу тебе откровенно, Жози…

«Жози»… У Жозианы в голове что-то щелкнуло. Это сигнал: он хочет ее задобрить. Это ласковое прозвище он, бывало, нашептывал ей в офисе у кофейного аппарата, чтобы заключить ее в объятия.

Младшенький черкнул на полях красным карандашом.

— Я бы совсем не прочь вернуться в «Казамию». Мне кажется, Марселю нужен надежный помощник. Он один уже не справляется. Работает на износ.

Жозиана молчала, как советовал Младшенький. Пусть Шаваль выговорится.

— Ему нужен представительный, свободный и знающий человек, с опытом в коммерции, всегда наготове. Это редкость. И эта редкость — я!

— И ты хочешь, чтобы я склонила его в твою пользу?

— Я хотел просто узнать, как ты на это смотришь.

— Надо подумать, — осторожно ответила Жозиана, подливая себе чаю. — Не сказала бы, что питаю к тебе очень теплые чувства.

— Я прекрасно понимаю, что без твоего согласия Марсель никогда не возьмет меня обратно.

— Откуда мне знать, Шаваль, что ты теперь другой человек? Помнится, когда ты переметнулся к конкурентам, то топил нас, как последняя сволочь.

— Я теперь правда другой человек. Я честен. И теперь я не бросаюсь людьми.

Младшенький прочертил три красных штриха, яростно давя на карандаш.

— Я теперь отношусь к людям бережно, с уважением.

Красным! И еще, и еще!

— Я очень люблю твоего мужа…

— Никто тебя не просит его любить.

— Я просто не хочу, чтобы с ним случилось что-нибудь дурное.

Красным, красным, красным.

— Даже просто по недосмотру, понимаешь? Например, не дай бог, конечно, случится у него инфаркт от переутомления. Он слишком много вкалывает. Мне бы этого очень не хотелось!

Красная метка и еще одна. У Младшенького побелели пальцы, так он сжимал карандаш.

— Так вот. Помоги мне устроиться на это место, а я тебе обещаю, что позабочусь о нем, сниму с него массу хлопот, сохраню тебе его в целости. Чем не честная сделка?

Жозиана теребила пакетик чая: прижимала его ложечкой к стенке чашки, отпускала, сворачивала, разворачивала.

— Я подумаю.

— А если хочешь еще больше мне помочь, помоги подыскать хороший проект. Вспомни, какой у тебя был нюх на это дело!

— Лучше всего я помню, что ты каждый раз присваивал себе, что бы я ни нашла. Ну и дура же я была!..

— Помоги мне в последний раз, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. А уж я тебе сторицей отплачу!

Красный штрих и еще, и еще. Младшенький уже исчеркал красным все поля.

— Да вот видишь ли, мне-то твоя помощь не нужна, Шаваль. Не те сейчас времена. Я жена Марселя.

— Вы женаты?

— Нет, но все равно что женаты.

— Мало ли, встретит какую-нибудь девчонку — и поминай как звали.

Жозиана ядовито расхохоталась:

— Размечтался!

— Зря ты так уверена.

— Со мной такого никогда не случится. Я не Анриетта.

— При чем тут Анриетта? — Шаваля передернуло. — С чего ты мне вдруг про Анриетту?

Красным, красным, красным. Младшенький свирепо черкал по книжке, пуская слюни. Красные штрихи выходили жирные, как от губной помады. Дама за соседним столиком смотрела на него с нескрываемым любопытством. «Смотри, — шепнула она своему спутнику, — какой удивительный ребенок! Рисует и пускает слюни, и рисует-то только красные штрихи!..»

— Я просто сказала, что я не Анриетта.

— Анриетта не имеет ко мне никакого отношения, при чем тут она? — Шаваль суетливо потер усики.

Красным, красным, красным.

— От нее-то Марсель ушел. Еще бы! Злыдня, гадюка ядовитая, сухая, как жердь, заперта на все засовы. Сущая ведьма на метле! А я нежная, добрая, любящая, пышная, сладкая… Как заварное пирожное. Так что никуда он от меня не денется. Элементарно, Шаваль.

— Хорошо-хорошо, — успокоенно вздохнул Шаваль, — но давай все-таки о деле. Подумай хорошенько. Подумай о здоровье Марселя. Забудь, чем я тебе досадил. О прошлом надо уметь забывать, надо смотреть в будущее…

Он провел рукой по волосам, погладил себя по груди в пройме воротника. Жозиана наблюдала за ним слегка насмешливо. Теперь он от нее зависит. Он целиком и полностью в ее власти. Какая сладкая месть, какой реванш! Для затюканной девчонки, которую он в свое время третировал…

— Нам надо действовать сообща. Надо спасти Марселя. — Во взгляде Шаваля читалась подлинная мука, так он тревожился за Марселя. — Знаешь, с годами я понял, что за человек твой муж…

Младшенький зачастил карандашом пуще прежнего. Странно, подумал Шаваль, не иначе у пацана не все дома. С другой стороны, чему удивляться, раз отец у него старая развалина. Не ребенок, а так, жертва аборта. То ли дело его фея, его долгоногая богиня с золотыми искрами в глазах, с мягкими локонами, с гибкой талией, исполненная неистовства, с лоном жарким и глубоким…

Тут Младшенький поднял голову и, не спуская глаз с Шаваля, произнес одно-единственное слово:

— Гортензия?

И мозг Шаваля словно слетел с тормозов. На него нахлынула горячая, терпкая волна и затопила все уголки и складки. Серое вещество воспламенилось. Лобный и затылочный рога затрепетали, оболочки налились кровью. Весь мозг был словно объят огнем. Младшенький испугался, что грифель у него в руках сейчас растает, и бросил карандаш на стол. Источников жара было определенно два: Анриетта и Гортензия. Но если при упоминании Анриетты активизировалась зона, отвечающая за страх, тревогу, мурашки по коже, то имя Гортензии включило центр удовольствия, физического наслаждения, сладострастия. Шаваль боится Анриетты и сгорает от страсти к Гортензии.

Воодушевленный успехом расследования, Младшенький сосредоточился изо всех сил и перешел в третью зону наслаждения. Здесь его ждал образ Гортензии в причудливом искажении: словно с картины Фрэнсиса Бэкона. Упругие маленькие груди, твердый живот, длинные ноги и гипертрофированных размеров лоно — как длинный красный шланг со множеством изгибов, который свивался и развивался; в нем плавали крошечные алые губки-пружинки. Гортензия, вид изнутри. Так, значит, Шавалю этот вид хорошо знаком! Так знаком, что отпечатался у него в памяти, как выжженный каленым железом. Младшенького пробрала судорога отвращения. Быть не может! Чтобы его любимая Гортензия якшалась с этим отребьем, с этой похотливой мразью?!

С громким криком Младшенький рухнул головой на стол и со стоном принялся бить себя кулаком в лоб и царапать щеки. Жозефина перепугалась не на шутку. Она обняла сына и стала укачивать его, приговаривая: «Что такое, маленький мой, что с тобой?..» Но Младшенький от расстройства не мог вымолвить ни слова. Он только вскрикивал, отбивался и повторял: «Нет! Нет!» Жозиана вскочила, похлопала его по спине, подула на волосы, промокнула виски платком… Но все без толку. Ребенок только что не бился в конвульсиях, задыхался, по щекам у него градом катились слезы. Жозиана поспешно распрощалась с Шавалем, усадила сына в коляску и заторопилась прочь.

Младшенький хватал ртом воздух. На сей раз он безропотно снес, что его везли в коляске, как тюк: ноги у него были совершенно ватные.

На перекрестке площади Перер с авеню Ньель Жозиана завернула за угол и только тогда склонилась к сыну.

— Что случилось, ненаглядный мой? Что ты там такое увидел, что на тебе аж лица нет?

— Мама, — запинаясь, выговорил Младшенький, — мама, скорее дай телефон, надо позвонить Гортензии!

— Гортензии? Зачем? При чем тут она?

— Мама, прошу тебя, не спрашивай ни о чем. У меня и так сердце истекает кровью.

— Успокойся, радость моя. Не надо так терзаться.

— Не могу, мама, мне очень худо. Я весь дрожу.

— Да что такое, солнышко, родной мой?

— Ох, мама… Я увидел Гортензию в мыслях Шаваля!

— Гортензию?..

— Да, ее лоно в виде длинного красного шланга. Он трогал ее, проникал в нее своим мерзким отростком… Как я его ненавижу!

— Успокойся, сынок, пожалуйста. Это было очень давно.

— Вот именно. Она была совсем девочка, невинная, нежная. Как она могла на это пойти?!

— Не знаю, родной. С кем не бывает натворить что-нибудь, за что потом стыдно… Возможно, она хотела доказать самой себе, что сумеет покорить настоящего взрослого мужчину?

— Когда это было? Ты помнишь?

— Еще до того, как ты родился.

Младшенький распрямился, в глазах у него блеснула безумная надежда.

— Так тогда она еще не была знакома со мной!

— Ну конечно.

— Вот оно что… Сегодня она бы так не поступила!

— Само собой. А знаешь, что я хорошо помню? Она его выжала до капли. Он потом уже толком не оправился. Мозги у него стали что твой пластилин… А кстати, солнышко, скажи, что еще ты разглядел в голове у этого… ничтожества?

— Это опасный человек, мама, — уже вполне уверенно заговорил Младшенький. — Что-то он мухлюет. Он плетет против папы какую-то интригу вместе с Анриеттой. Какие-то махинации с секретными цифрами. Вообще он орудует на два фронта. Хочет вернуться в компанию, составить себе положение, а в то же время строит заговор с Анриеттой. В одном темном уголке его мозга я разглядел какую-то денежную историю вроде кражи со взломом, коды, банковские счета, пищалка…

— Пищалка?! — воскликнула Жозиана.

— Именно, пищалка. И еще джеллаба.

— Какая еще джеллаба? Он что, входит в «Аль-Каиду»?

— Вот чего не знаю, мама, того не знаю.

Мальчик понемногу приходил в себя. Гортензия теперь другая. Та давняя история с Шавалем — грех молодости, это простительно. Гортензия такой человек, ей постоянно нужно кого-то покорять, завоевывать. Шаваль ей был просто приступкой… Младшенький внезапно понял, что до совместного будущего с Гортензией ему еще далековато. Надо набраться терпения. И научиться оберегать себя. Но жизнь вообще, рассудительно подумал он, как велосипед: надо все время крутить педали, не то упадешь[84].

— Все-таки, — пробормотал он, вскинув глаза на мать, — когда кого-то любишь, это так больно! Это всегда так?

— Смотря кого любишь, золотко. С Гортензией, надо думать, жизнь не сахар. Но сейчас ты о ней лучше не думай. Думай про папу. Как нам ему помочь? Непонятно это все…

Сидя в коляске, Младшенький в задумчивости посмотрел себе на ноги и потер башмаки друг о друга. Царственный лев и худосочный осьминог. Гортензия и Шаваль. Лев сожрет осьминога в один присест.

— Гортензия — наш козырь. Она околдует Шаваля, разговорит его. Перед ней ему нипочем не устоять. Ей он выдаст все свои замыслы. Надо поговорить с ней как можно скорее. Сейчас конец учебного года, наверняка она скоро приедет домой, хоть ненадолго. Проведем с ней военное совещание. Она поможет нам разоблачить виновных. Их же как минимум двое: Шаваль и Анриетта. Теперь я в этом совершенно уверен. Шаваль и Анриетта… Не исключено, что и кто-нибудь третий, сообщник…

Жозиана погладила его по голове, запустила пальцы в спутанные рыжие кудри.

— Что бы мы все без тебя делали, малыш мой?

— Мама, я так устал! Я, пожалуй, вздремну.

И Младшенький тут же уснул, уткнувшись подбородком в воротник голубой курточки, под ровный скрип коляски.

Ширли Уорд очень любила дождь.

Ей нравился лондонский дождь в июне. Ранним утром, когда день только-только занимается, листья на деревьях мелко дрожат, ветки колышутся, с испода капелек пробиваются первые лучи солнца, и из робкого, неуверенного дождика вспыхивают сотни ярких огоньков. В такую минуту надо прищуриться и направить взгляд на какую-нибудь точку за окном: тогда обязательно увидишь, как льется дождь, и нужно терпеливо дождаться, пока начнешь различать вертикальные штрихи, тонкие, почти невидимые, и подумаешь: тротуары мокрые, если выходить, придется брать зонтик или надевать шляпу…

Ширли Уорд не любила зонтики. Они казались ей слишком негнущимися, заносчивыми и небезопасными.

Зато Ширли Уорд любила шляпы от дождя. Шляп у нее было много, на выбор. Клеенчатые, полотняные, фетровые, вязанные крючком. Они хранились в большой корзине в прихожей, и в дождливый день Ширли тщательно выбирала, какую надеть, сначала подолгу мяла ее в руках и выпрастывала из прически две-три белокурые пряди, чтобы высветлить контур лица. Взмах-другой губной помадой, и готово: сразу чувствуешь себя женственной, красивой. Ширли шагала по Лондону, длинноногая, под дождем, не обращая внимания на светофоры, на прохожих. Когда дождь утихал, она комкала шляпу, совала в карман, взъерошивала волосы и подставляла нос солнцу.

Если живешь в Лондоне, надо любить дождь и шляпы.

Нежное прикосновение дождя, бледное тепло солнца, запах вздрагивающих зеленых листьев, капли, которые стряхиваешь тыльной стороной ладони и слизываешь с руки, едва ли не с удивлением отмечая, что вода не соленая… Ширли Уорд любила дождь, шляпы и высокие деревья в Гайд-парке.

Пожалуй, надо пойти проветриться.

А то уже десять дней сидит дома.

Десять дней взаперти, безвылазно. В голове у нее беспрестанно крутились сотни мыслей, обрывки воспоминаний, как немой фильм в ускоренном режиме.

Десять дней Ширли провела в пижаме, перехватывая урывками то горсть соленых орешков, то курагу, то апельсиновый джем, запивая чаем и виски — была бы бутылка под рукой.

Виски она начинала пить только вечером, не раньше семи. Иначе сама себя заклеймила бы пьяницей. А так — вроде как награда за день. Она бросала в стакан несколько кубиков льда. Льдинки звякали друг о друга, словно напоминая: она жива, жива, и нужно жить — хоть и со всеми этими воспоминаниями, отодранными со дна памяти.

С воспоминаниями ведь как: их можно либо игнорировать и жить каждый день как с чистого листа, либо вытаскивать по одному, рассматривать в упор и разбираться. Чтобы пролить на что-нибудь свет, нужно хорошенько покопаться в темноте.

Ширли болтала льдом в стакане и слушала, как он звенит. Это звяканье словно говорило: все и всегда у нее в жизни происходит с бухты-барахты, и радости, и печали, и всякие мелочи. Едет она себе спокойно по жизни, крутит педали, и вдруг — бах! Как снег на голову!

Сын уезжает.

Она знакомится с мужчиной.

Этот мужчина вдруг вскрывает все ее прошлое, как ящик Пандоры.

Когда кубики больше не звенели, Ширли поднималась и шла на кухню к холодильнику. Без звяканья льда ей не думалось о прошлом, не слышалось его протяжной жалобы. Потом она возвращалась в гостиную и снова устраивалась в кресле, подогнув одну ногу и болтая другой. Льдинки звенели сначала глуше, а потом звонче, легче.

Перед глазами снова вставал отец.

Красные коридоры Букингемского дворца. Ковры, по которым нога ступает неслышно. Слова, которые можно произносить только шепотом. Никогда не повышать голоса: кричать — это вульгарно! И говорить о том, что тебя мучает, вульгарно. Never explain, never complain[85].

И ее бессильная ярость у закрытой двери, перед этой ссутуленной спиной.

Ширли просидела в пижаме еще целый день и еще. Она хотела понять. Ей нужно было понять.

Она болтала в воздухе длинными ногами. Пересаживалась. Устраивалась в большом кожаном кресле у окна. Смотрела, как пляшут на потолке тени машин и деревьев на улице.

Сгущались сумерки.

Она брала бутылку, подливала себе в стакан, шла за курагой или миндалем. Шлепая босыми ногами по полу, отчетливо ощущала все узелки и неровности дерева и надавливала сильнее.

Избыть ярость, успокоиться… Теперь эта ярость ей была хорошо знакома. Она могла выразить ее словами. Облечь в воспоминания. Краски. Взглянуть ей в лицо и твердой рукой отправить обратно в прошлое.

Шли дни. Иногда по утрам лил дождь, и Ширли щурилась, чтобы убедиться, что ей не мерещится. Иногда с утра, напротив, светило солнце, и широкие лучи подбирались по кровати к ее ногам. Тогда Ширли говорила: «Hello, sunshine!» — вытягивала руку, ногу. Заваривала чай, намазывала сухарик апельсиновым джемом, возвращалась в постель, пристраивала поднос на колени и обращалась к сухарику. А что ему, главному камергеру, еще было делать? Что он мог? Он был безоружен, бессилен. Он же написал: «Как объяснить тебе то, чего я и сам не понимаю?»

А разве, чтобы любить, обязательно все объяснять и понимать?

Ширли смотрела, как солнце медленно перебирается от одного высокого окна к другому. Она думала: надо научиться жить с этой яростью, а как еще, надо прибрать ее к рукам и наловчиться ее пресекать, как только полезет наружу.

Наступало время виски. Она вставала с постели, выколупывала из формы для льда кубики, бросала в стакан и звенела ими, вслушиваясь в это тонкое звяканье. Слушала дождь. Покачивала то одной ногой, то другой.

На десятый день на ее душу наконец снизошел покой — тонкий, как струйки дождя.

Похоже, буря-то миновала, удивилась Ширли про себя и решила как следует отлежаться в ванне. Она сама толком не знала, что поняла, что выяснила. Но знала точно, что сегодня — первый день новой жизни. Вот счет, надо расплатиться и идти.

С лица у нее не сходила улыбка. Она щедро сыпанула в воду душистой соли. Все это пока расплывчато, но действительно ли надо, чтобы все было понятно, расписано и разложено по полочкам?.. Сейчас все, что ей нужно, — нахохотаться и належаться в ванне. Она поставила «Траурный марш» Шопена и скользнула в горячую воду.

А завтра она пойдет гулять.

Наденет шляпу от дождя, вытащит из-под нее несколько белокурых прядей, мазнет помадой — и пойдет шагать по улицам, в парк, на пруды, как раньше.

«Да что ты, дура, возомнила? Думаешь, вот так, хоп-хоп, и все решено? Нет уж, с дурными мыслями так просто не разделаешься…»

Она позвонила Оливеру и назначила ему встречу в Spaniard’s Inn — в их любимом пабе в Хэмпстеде. Оставила велосипед у входа, без замка, и вошла. Взволнованная, в тревоге. Она строго-настрого запретила себе думать о плохом.

В пабе было темно. Оливер сидел в глубине с кружкой пива. Волосы на голове взъерошены. Рядом на стуле желто-зеленый рюкзак. Он поднялся с места и так крепко приник губами к ее губам, что ей показалось, она растворится в этом поцелуе с головой. Барменша — высокая, сухопарая, краснощекая и почти лысая — включила музыку, чтобы было не так тихо: Madness.

— Ну как ты, — спросил Оливер, — получше?

Ширли не отозвалась. Ей не понравилось, как он это сказал. Что он, думает, она была больна? Что ей надо было подлечиться? Она отстранилась и отвела глаза, чтобы он не заметил, как у нее во взгляде мелькнуло раздражение.

Они стояли друг напротив друга, свесив руки, как неуклюжие начинающие актеры.

— Как-то мы банально смотримся, — прибавил он.

Ширли слабо улыбнулась. На сердце у нее было пусто.

— Так что, больше не будешь меня гнать? — спросил Оливер, улыбаясь своей улыбкой лесного разбойника.

В его голосе звучала нежность. Покорность. Везет же ему, что он может любить кого-то так крепко, так просто, что его не тянут назад никакие призраки прошлого…

Оливер широко распахнул объятия. Она осторожно прижалась к нему.

— Как думаешь, сможешь ты когда-нибудь меня полюбить?

— Ну зачем ты сразу так высокопарно? — вздохнула она, поднимая к нему лицо. — Не видишь, я уже привязываюсь к тебе потихоньку. Для меня это, знаешь ли, уже немало!

— Именно что не знаю. Я вообще ничего про тебя не знаю. Собственно, в эти несколько дней я как раз об этом думал.

— Так я сама про себя ничего не знала. Это ты меня заставил присмотреться.

— Скажи спасибо.

— Не факт. Я так устала, так устала…

— Но ты вернулась. Я очень рад. Я не знал, вернешься ты или нет.

— А что бы ты сделал, если бы я не вернулась?

— Ничего. Это твой выбор, Ширли.

Она прижалась к нему всем телом и замерла. Силы ей еще понадобятся, чтобы вырываться. Оливер склонился к ней и поцеловал, сжав запястья, чтобы она не сопротивлялась. Как это было нежно, мягко, — после долгих десяти дней, что она изводилась от горя и злости!.. Этот поцелуй был как заслуженный отдых. «Целуй меня, — повторяла она про себя, — целуй, не давай мне думать, я не хочу больше ни о чем думать, я хочу вернуться в сегодняшний день, касаться губами твоих губ, крепких и гибких, которые щекочут мои, и пускай это просто поцелуй, просто минута удовольствия, — и она нелишняя, и ее я хочу прожить целиком, от и до». Поцелуй длился долго, умелый, неторопливый, и Ширли казалось, что это скорее счастливое противостояние, а не сдача с повинной. Оливер снова прижал ее к себе, она ощутила всю тяжесть его тела, исполненную доверия, он обхватил ее руками, как ствол большого, мощного дерева, вдохнул ее запах, отстранил, снова привлек к себе, нежно похлопал по макушке, приговаривая: «Тс-с, тс-с…» — и снова принялся целовать ее так, словно они не сидели в пабе, а лежали в широкой разобранной постели.

Ширли следила, не накатит ли на нее снова волна злости. Она знала, что злость так быстро не уйдет. Ей еще долго отходить, выздоравливать — как после тяжелой болезни.

Анриетта дождалась, чтобы Рене и Жинетт сели в машину, Жинетт пристегнулась и аккуратно пристроила на коленях коробку с пирожными. Она теребила розовый бант, которым в булочной обвязали коробку. Машина подалась вперед, назад, ворота открылись и закрылись. Они едут ужинать к матери Жинетт. После ужина будут смотреть «Кто хочет стать миллионером». Путь свободен.

Надо еще чуть подождать, пока стемнеет и можно будет скользнуть внутрь незаметно, в сумерках, когда, как известно, все кошки серы. Анриетта решила подождать в кафе напротив офиса «Казамии». Спешить ей было некуда. Наоборот, хотелось посмаковать последние минуты перед штурмом.

«Хочу, чтобы ему было плохо», — твердила она про себя, рассматривая мощеный двор напротив, через улицу, — тот самый двор, где раньше она властвовала безраздельно. Стоило ей войти, как все вокруг гнули спину. Ее боялись. И ей нравилось видеть страх в этих склоненных шеях, в глазах Марселя: он не знал, как разорвать эту цепь, которую она держала уверенно и крепко. «Ага! Думал, отделался от меня! Думал, на мое место можно вот так взять да посадить эту цацу! И расхаживает теперь, грудь колесом, дескать, у него жена и ребенок!.. Нет уж, дудки. Раз так, я буду каждый месяц взимать с него что мне причитается. В этом офисе все принадлежит мне. Это был мой личный сейф, сбережения на старость. А он одним росчерком вышвырнул меня — вычеркнул мое имя из списка владельцев компании. Меня обжулили. Он мне за это заплатит!» И от одной мысли, что долгожданная месть вот-вот осуществится, по ее телу пробежала сладкая дрожь, пересохший рот снова наполнился слюной, кровь застучала в висках, а бледные щеки окрасились легким румянцем. Месть, месть!.. «Начну я потихоньку, осторожно, сниму сотенку-другую. Дальше — больше, и больше, и больше… Ух, он у меня и попляшет! Сам он счета никогда не проверяет, а Пищалке не до того. Бухгалтерия по Пекину, Софии, Бомбею, Милану и еще куче мест. Отчетность на разных языках, по разным банкам, куда Пищалке со всем этим разобраться! А уж личные-то счета ей смотреть и вовсе некогда. С ними, думает она, пускай Марсель сам разбирается. А Марсель что? Ему двадцати четырех часов в сутках мало, чтобы все переделать. Он отпустил поводья. Осел, обмяк, сник. А я как была бодра, крепка, ненасытна — жажда мести молодит, — так и осталась. Я и компьютер освоила, и по Гуглу шарю, и по клавишам шпарю что твои гаммы, захожу в браузер, смотрю свой счет, проверяю вложения. Я уже многому научилась и учусь дальше. Веду дела втихомолку, шито-крыто. Надо проследить, чтобы Шаваль всегда был начеку. Пускай расспрашивает Пищалку и тут же сообщает мне, если что не так. Это как брать новую высоту. И это дело чести. Я просто восстанавливаю справедливость…

Деньги! Деньги — жар, сладость, трепет. Деньги горячат кровь, когда уже блекнет кожа и бледнеют губы. Ловить деньги на лету — как забрасывать удочку в тихую заводь. Сидеть и дожидаться так же приятно, как тянуть, когда клюнет… Дураки те, кто не обходится с деньгами по достоинству! Они думают, деньгами надо швыряться, это пьянит. Но они и знать не знают про эти вот минуты ожидания, когда рыбка кружит вокруг поплавка, и про сладкую дрожь по хребту, когда она наконец заглотит наживку, — какого наслаждения они себя лишают! Деньги ждут меня как суженый, как влюбленный, как избавление. Наконец я снова стану женщиной — и женщиной могущественной!»

Так мечталось Анриетте. Между тем стрелка часов медленно ползла вперед, день понемногу мерк. Стиснув тонкие губы, она крепко прижимала к себе ридикюль с ключами от офиса и кодом.

Наконец поднялась с места. Пора.

Анриетта перешла через дорогу и шмыгнула в маленькую калитку слева от главного входа. Цок-цок-цок: пересекла мощеный дворик. Набрала код. Проскользнула внутрь. В здании было до странного тихо, как в мертвом городе. Анриетта толкнула дверь в кабинет Денизы Тромпе. Присмотрелась, где письменный стол. Схватила ключик. Открыла ящик. Принялась рыться в папках. Читать ярлыки один за другим. Она так и горела от нетерпения. Лишь на минуту остановилась, чтобы перевести дух и не напортачить: не оставить следов. Надела перчатки. На одной из папок значилось: «Марсель Гробз. Личное», — и сверху лежала точилка для карандашей. Анриетта раскрыла папку. Вот они, коды, написаны крупно красным фломастером. «Личные коды», — выведено рукой Пищалки, почерком старательной школьницы. Анриетта сунула листок в копировальную машину. Мелькнул туда-сюда яркий луч, выехала распечатка. Анриетта положила папку на место, пристроила поверх точилку. Закрыла ящик, вышла, притворив за собой дверь, снова включила сигнализацию и заперла входную дверь. Процокала обратно по дворику и остановилась на минутку под глицинией — убедиться, что никто ее не видел. Цветы пахли так сладко! Ее переполняло счастье.

Так же неслышно, как вошла, выскользнула обратно на улицу.

Проще пареной репы. Даже обидно.

«Должно быть, — подумала Анриетта, — к опасности, к риску привыкаешь.

Первый взнос сниму сегодня же. Первую часть выкупа…»

— Сдается мне, мадам Гробз, мы с вами упустили из виду одну мелочишку, — вполголоса проговорил Шаваль, опускаясь на колени рядом с Анриеттой.

Он предложил ей встретиться в церкви Сент-Этьен, в маленькой часовенке Богородицы. Кроме них, здесь никого не было. Горели свечи, медленно кадя в потолок безмолвной мольбой верующих. Босые ноги Богородицы щекотали стебли увядших гладиолусов. «Надо бы поставить свежие цветы», — отметил про себя Шаваль. В предвкушении скорого богатства в нем разыгралась непривычная щедрость.

— Все прошло без сучка и задоринки, чего вам еще надо? — так же негромко ответила Анриетта. Она стояла на коленях, склонив голову и сплетя пальцы, словно погруженная в молитву.

— Мы с вами еще не условились, какой мне причитается процент.

— Какой еще процент?! — От возмущения Анриетта затрясла головой в широкополой шляпе.

— Обыкновенный, сударыня. Мне думается, с ваших гонораров мне полагается кое-какая частица.

— Да вы же, по сути, ничего не сделали!

— Как это не сделал? А кто дал вам ключ от ящика? Кто сбил добропорядочную Пищалку с пути истинного? Кто следил денно и нощно, чтобы все прошло, как вы изволили выразиться, без сучка и задоринки? Я, я и опять-таки я!

— А кто преступно проник в здание? Кто включает компьютер и переводит деньги с одного счета на другой? Кто рискует, что его поймают с поличным? Я, я и опять-таки я!

— Именно. Нас двое… соучастников. Если один попадется, другому тоже крышка.

— Попридержите язык, Шаваль. Мне не нравятся ваши обороты.

— Как угодно. Повторяю: мы с вами повязаны, вы без меня ничего не можете, как и я без вас. А раз так, давайте идти в ногу, равенство, братство и все такое. И денежку пополам. Половину вам, половину мне. Это мое последнее слово.

Анриетта чуть не задохнулась от ярости. Изменившись в лице, она обернулась к Шавалю.

— Есть у вас совесть? Обчищать сироту!

— Нет, ну а как же мое душевное спокойствие? Вы об этом подумали? Меня, чтобы спать спокойно, меньше чем пятьдесят процентов не устроит.

— В-в-ваше д-душевное спокойствие?! — Анриетта заикалась от негодования. — Да гроша ломаного оно не стоит, ваше спокойствие! У вас совесть как уж: не наступи ему на хвост, он и не шелохнется! И это я еще выбираю выражения!

— Выбирайте сколько угодно, на здоровье, да только я от своего не отступлюсь.

— Я категорически отказываюсь отдавать вам половину своего заработка.

— Нашего заработка, — с ухмылкой поправил Шаваль. Приятно все-таки, что старуха так взъерепенилась. Эк ее разобрало, аж воздух ртом хватает! Не думала, поди, что и у него губа не дура…

Шаваль склонился к Анриетте и проговорил ей на ухо нарочито тягучим, едва не сладким голосом:

— У вас нет выбора… И знаете что? Не пытайтесь меня провести. Я в любой момент могу проверить. У меня ведь тоже есть ключ. Я снял две копии. Думали, я совсем лопух?.. А у кого есть ключ, у того и коды. Вы что, правда надеялись, что я вам так все и отдам? Что вы обчистите и Марселя, и меня вместе с ним? А мне, значит, с барского плеча отстегнете сотенку-другую, купить Гортензии духи да сводить в ресторан, да? Ну и подбрасывать там время от времени по мелочишке, туда-сюда…

«Вот именно, — скрипнув зубами, подумала Анриетта. — Именно так я и собиралась поступить. Швырять периодически косточку-другую, чтобы не терял аппетита».

— Наивная вы все-таки не по годам… Так вот. Я буду сам отслеживать все операции на каждом счете. Имейте это в виду. Засим, милейшая, честь имею откланяться, у меня еще уйма дел. Во-первых, надо заглянуть в «Армани», я там присмотрел пиджачок. А во-вторых, собирался зайти в «Мерседес», заказать себе SLK. Знаете такую модель? SLK 350, спортивный кабриолет. Не слыхали? Так посмотрите в Интернете, раз вы у нас теперь дока… Потрясающая машина, просто потрясающая. Мощность, изящество… Пока вот не знаю, брать темно-серую или черную, еще не решил. Но я давно о ней мечтал… Хочу свозить старушку маму в Довиль. Покататься по набережной, поесть устриц, погулять по пляжу… Она, знаете, ваших лет, ей тоже недолго осталось, так уж я хочу о ней напоследок позаботиться. Я свою мамулю очень люблю…

— Никогда! Никогда! Никогда! — свирепо отчеканила Анриетта. — Никакого процента вы не получите, Шаваль. Моральный ущерб я вам, так и быть, возмещу. Разовым порядком, за всю операцию. Но не более! Больше я ни от одного мужчины зависеть не желаю. И уж во всяком случае — от вас.

— Поживем — увидим, сударыня… Но советую вам все-таки хорошенько все обдумать. Если так и будете упрямиться, я все выложу Пищалке, а ответственность взвалю на вас. Скажу, что все это делал ради нее, чтобы заслужить ее любовь, а виноваты во всем вы. И она, уж будьте уверены, поведется как миленькая. Расстарается, чтобы Марсель Гробз поменял коды. И все устаканится… Она, бедняга, от меня без ума, надо будет — на край света рванет, все для меня сделает. Учтите это, мадам Гробз… Засим — завтра встречаемся здесь же, на том же месте, в тот же час.

С этим словами Шаваль поднялся, поклонился Анриетте, слегка согнул колени перед статуей Богородицы и вышел из церкви.

Лица его коснулся свежий легкий ветерок.

После встречи с Жозианой ему стало ясно, что поступить обратно к Марселю Гробзу нечего и думать. Жозиана никогда с ним не помирится. Значит, на прокорм только и остается, что афера Анриетты. Ну ничего! Можно будет восстановить силы, приодеться, подлечиться, съездить подышать морским воздухом, записаться в спортзал, потягать гири… А когда он отдохнет как следует, там и посмотрим, что к чему. Зачем ему искать работу? Скоро на него будут работать две бабы. Ему и пальцем не придется шевельнуть. Денежки, что добудет старуха, можно будет куда-нибудь с толком вложить. Или открыть собственное дело. Впрочем, все это еще есть время обмозговать. Куда спешить?

Вчера он взглянул на счета Марселя и чуть не свалился со стула. Чтобы посчитать цифры, пришлось сощуриться! Он взял листок, карандаш, переписал, пересчитал заново… Едва не ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон. Сотни тысяч евро! Какая там работа! При таком раскладе пускай старуха откармливает его, как рождественского гуся. Она будет тихонько переправлять деньги с одного счета на другой, а ему отдавать половину. Вот как они это обставят.

Шаваль завернул в «Эдиар». Ну-ка, чего взять?.. Паштета из гусиной печенки, пожалуй, хорошую бутылочку белого вина, хлеба, конечно, «Пуалан», — милое дело поджарить ломтик, а поверх, значит, паштет. Кстати, из гусиной печени или утиной? Опять-таки глаза разбегаются, не знаешь что выбрать. Да, и букет гладиолусов для Богоматери. Не то чтобы его вдруг обуяло благочестие, просто мало ли, надо соломки подстелить где только можно. На всякий случай.

Гортензия лежала на кровати и в задумчивости поворачивала ступни то вправо, то влево. Это снимает усталость и укрепляет суставы. Она весь день пробегала по городу в поисках квартиры. И везде либо полное уродство, либо слишком дорого. Гортензия уже начала понемногу приходить в отчаяние.

В руке она держала табель за второй курс в Колледже искусств и дизайна имени Святого Мартина. По оценкам средняя величина — 87 %. Лучше, чем «отлично»: «отлично» — это 80 %. На полях научный руководитель приписал коротко: «Великолепно!» — с восклицательным знаком. Ее курсовая работа, специальная модель для сети дешевых магазинов, была избрана проектом года. А придумала она ее, кстати, в метро, потому что заметила, что в моду возвращается застежка-молния. Молнии были всюду: на сумках, обуви, куртках, перчатках, шарфах, шапках… Это главная деталь сезона. Раз так, подумала Гортензия, можно сделать маленькое черное платье, очень элегантное, на длинной молнии. The zip dress! Две застежки: одна спереди, другая на спине. Молния придаст классическому платью экстравагантности, даже чертовщинки. Просто два прямых куска ткани и две застежки. Но можно до бесконечности варьировать ткань и длину. Можно носить его с декольте спереди или, наоборот, с открытой спиной, а можно застегнуть доверху. Строгий вариант или провокационный. Материал эластичный, чтобы платье было облегающим, или полегче, если нужно создать более обтекаемый силуэт, для полненьких. Производство такой модели будет стоить копейки, продавать можно по цене тридцать девять фунтов. Для магазинов типа «Эйч энд Эм» — идеально. Гортензия помчалась к своей знакомой Адели, которая держала комиссионный магазинчик рядом с ее домом, у метро «Энджел», и та тут же состряпала ей платье по рисунку. «Далеко пойдешь, детка!» — одобрительно заметила Адель. «Надеюсь!» — отозвалась Гортензия.

Отличные оценки и похвалы преподавателей, сулившие блестящую будущность, ее не тронули. «Это все прекрасно, — думала она, глядя себе на ноги, — только вот стажировки у меня на лето как не было, так и нет. А лежа на кровати и вертя ступнями, ее не найдешь. Надо встать, одеться, куда-нибудь пойти, что-то из себя изобразить… Хорошую стажировку ищут не по объявлениям в институте, не в газете. Надо ходить по барам, дискотекам, вечеринкам и выбивать их из нужных людей, прямо выдирать зубами. А я что? Разлеглась тут и таращусь себе на ноги! Аппетита мне не хватает!»

Николас предложил ей работу в «Либерти», но она отказалась. «Я хочу чего-нибудь покрупнее, поэкзотичее. Где-нибудь не в Англии, а за границей: в Милане, Париже, Нью-Йорке… К тому же мне надоело, что все время нужно тебя благодарить». — «Как хочешь, — ответил он. — Если тебе ничего другого не подвернется…» Как уверенно он говорил! Словно ни минуты не сомневался, что она все лето так и прокрутится при нем. И его спокойное, собственническое выражение лица Гортензии не понравилось.

Ей вообще не нравилось, как она в последнее время живет. Чем — она бы и сама не могла сказать. Не хватало перцу. Или она устала. Или… Она не знала. И не хотела докапываться.

Так она и лежала на кровати, вертела ступнями, придумывала, чем занять долгие летние каникулы, как вдруг зазвонил телефон. Звонила Анастасия, сокурсница. Она сидела с приятелем в «Скетче», новом модном клубе, и приглашала Гортензию заглянуть.

— Ты получила оценки?

— Да, — ответила Гортензия, разглядывая пальцы ног.

Лак начал облупляться.

— И как, довольна?

— 87 %. А мое черное платье выбрали проектом года.

— Так что ж ты сидишь! Подтягивайся! Будем отмечать!

— Ладно…

Она лениво поднялась. Открыла шкаф. Ей захотелось снова улечься в постель. «Да что ж со мной такое?» Она провела рукой по вешалкам с джинсами, платьями, пиджаками… Длинное пальто, белая блузка… В уголке притулилась джинсовая курточка, которую купил ей в Кэмдене Гэри. Они гуляли по Кэмдену и набрели на маленький секонд-хенд. Курточка висела в витрине. Голубая, линялая, узкая, вытертая — такую могла бы носить девочка, которая еще играет в куклы. Тридцать фунтов. Гортензия впилась в нее глазами. Вынь да положь ей эту куртку! Она ей как по мерке! Но заглянув в кошелек, быстро подсчитала, что денег на нее не хватит: девяносто фунтов, а ей еще платить за электричество. Она бросила на вожделенную куртку прощальный взгляд, отвернулась и пошла дальше. Но куртка не шла у нее из головы. «Сколько месяцев я ее ищу! Она ну просто создана для меня!» Она так упорно об этом думала, что поскользнулась. Гэри подхватил ее под локоть. «Эй, — сказал он, — не уносись так далеко в эмпиреи! Не уходи, побудь со мной!..» Он взял ее под руку, и она прижалась к нему.

Они зашли в пиццерию. Гэри попросил заказать ему овощную пиццу, сыру побольше, есть, мол, хочу — умираю. А сам отойдет на минутку. Гортензия смотрела ему вслед. Ей нравилось, как он выглядит со спины, его походка, как он огибает столы и людей: будто ему не до них. «Я люблю его, потому что ему никто не нужен. Я люблю его, потому что он не стремится нравиться. Он одевается как попало и при этом все равно выглядит элегантно. А мне нравятся элегантные люди, потому что они не продумывают, не вертятся часами перед зеркалом, вот я бы, например, в этой джинсовой курточке смотрелась очень неплохо: скажем, с черным платьем и красными туфлями на высоком каблуке или с узкими черными брюками и балетками». Ой, до чего же ей хотелось эту куртку! Прямо дыхание перехватывало! Но делать нечего, если она не заплатит, что с нее причитается, за электричество, аятолла опять начнет читать ей мораль и проест ей плешь своими нравоучениями…

Она заказала две большие пиццы и два кофе. Нарисовала на бумажной скатерти ту злосчастную курточку и приделала ей руки, будто бы они тянутся к ней. И потертая она ровно как нужно… А воротник! Она даже воротник успела разглядеть. Воротник что надо. И манжеты. Манжеты просто само совершенство. Их можно отогнуть или закатать рукава…

— Как же мне осточертело вечно быть без денег, — пробормотала она сквозь зубы. Отложив карандаш, оторвала уголок скатерти с рисунком, разодрала его на мелкие клочки и рассыпала по полу.

Куда это запропастился Гэри? Очередь там в туалет, что ли? Кстати, отобрать, что ли, у него шарф?

Гэри вернулся со свертком из коричневой бумаги и положил его перед Гортензией на стол.

— Смотри, — радостно воскликнул он, — что я нашел в туалете! Разверни!

— Совсем уже? — пожала она плечами. — Я заказала пиццу и кофе.

— Да открой же!

Гортензия брезгливо развернула сверток. Там лежала джинсовая курточка.

— Гэри! Как ты догадался?..

— Ну как, подойдет?

Она немедленно ее натянула.

— Не жмет? Вроде маловата…

— То, что надо! Не смей наговаривать на мою куртку!

Она проносила ее не снимая весь день и всю ночь. И еще много недель с ней не расставалась.

Гортензия сняла куртку с вешалки и зарылась в нее лицом. Тот день снова встал в памяти. Они ходили по кэмденским мощеным улочкам, держась за руки. Перебирали всякое барахло на прилавках, хотели найти что-нибудь интересное. Например, лопасть от вертолетного пропеллера или макет корабля. Гэри искал кому-то из друзей подарок на день рождения. Кому именно? Она уже не помнила. Зато помнила блестевшие булыжники, на которых то и дело поскальзывалась, и как она крепче цеплялась за руку Гэри, и как слегка жала в плечах джинсовая курточка. Что он, интересно, сейчас делает? Почему не звонит? Почему они все время воюют?.. Она взяла черное платье на молнии — специально заказала экземпляр по своей модели. Эластичная ткань сидела так плотно, что едва вздохнуть. Натянула платье, расчесала длинные волосы, подвела глаза длинным черным штрихом, чтобы оттенить зеленый цвет, пудра — почти белая, губы — ярко-красные. Надела розовые сандалии на высоком каблуке. Посмотрелась в зеркало. Что бы такое добавить? Нужна маленькая деталь. Какой-нибудь аксессуар. Ну-ка… Она закатала рукава куртки, надела короткие кожаные перчатки, не доходящие до запястья, и прицепила на отворот крупную брошку. Отступила на шаг. Отлично.

Повесила на локоть большую сумку, качнула разок-другой. Вообще великолепно!

Длинный черно-белый шарф, темные очки.

Вперед, к новым свершениям!

Гортензия добралась до «Скетча» на такси. Вышибала пропустил ее без очереди: «Hi, honey! Все такая же красавица, такая же сексапильная!..» Она в ответ одарила его ослепительной «кошачьей» улыбкой, из тех, что сражают наповал. Вот именно, она красавица и сексапильная и сама это чувствует на каждом шагу. Прекрасный вечер, все сегодня прекрасно, только на сердце по-прежнему тяжело. Тяжело и пусто. «У меня 87 %, мое платье — проект года», — напомнила себе Гортензия, чтобы взбодриться, и, переступив порог, качнула бедрами, чтобы отделаться от тяжести и пустоты.

В дверях она столкнулась с мужчиной. Тот извинился и с сомнением спросил: «Мы знакомы?» — «Старая уловка!» — отрезала Гортензия. Он улыбнулся. Внимательно осмотрел ее с головы до ног. Снова улыбнулся — коротко и сухо.

— Мне нравится, как вы одеты. Это вы сами все подобрали?

Гортензия посмотрела на него ошарашенно.

— Я имею в виду черное платье, молнии спереди и сзади, джинсовая куртка на размер меньше, короткие перчатки, брошка, шарф…

Гортензия вытаращила глаза.

— Ну да… Платье — моя модель… Для «Эйч энд Эм», — солгала она решительно, — они мне заказали. Это будет гвоздь зимней коллекции.

Собеседник окинул ее уважительным взглядом.

— Но ведь вы еще так молоды…

— И что с того?

— Да, правда. Глупость я сказал.

— Да уж.

— Я работаю в «Банана Репаблик». Руководитель отдела дизайна. Мне очень нравится ваш стиль… У меня к вам деловое предложение. Приходите к нам работать на пару месяцев. Ваша задача — генерировать идеи. Оплатой не обидим.

— У вас есть визитка?

— Держите!

Он протянул ей карточку. Имя, должность, «Банана Репаблик».

— Можно я оставлю ее себе?

— Вы мне не ответили.

— У меня есть агент. Позвоните ему, обговорите все условия.

— Как его зовут? Дайте мне его номер, я ему позвоню завтра с утра. Приступать нужно будет в июле. Сможете?

Гортензия продиктовала телефон Николаса. До завтрашнего утра она едва успеет его предупредить.

— Он занимается всеми моими контрактами.

— У вас найдется минутка посидеть, поговорить?

Гортензия соображала. Человек с виду порядочный, визитка выглядит вполне солидно…

— Меня ждет подруга. Я только предупрежу ее, подождите меня у бара, хорошо?

Она отошла, проверила, что он не смотрит ей вслед, завернула в туалет и, запершись, позвонила Николасу.

— Мне предлагают работу на лето! Я нашла, нашла! Два месяца в «Банана Репаблик», рисовать модели! Представляешь? Не таскать коробки, не клеить этикетки, а работать над новой коллекцией! Скажи, Нико, это же фантастика!

С ума сойти, а я-то не хотела сегодня никуда ходить! Собиралась просидеть весь вечер дома!

Николас потребовал подробностей.

— Больше ничего не знаю. Я ему наплела, что ты мой агент, он завтра тебе позвонит насчет оплаты, условий и так далее. Перезвонишь мне потом сразу, ладно? Ущипни меня, ущипни, мне самой не верится!

— Вот видишь, красавица, а ты вешала нос! Я же тебе говорил — в мире моды все может перемениться в любой момент.

— Надо все-таки подождать, пока все будет подписано. Ты, главное, распиарь меня ему как восходящую звезду, пусть у него слюнки потекут!

— Кого вы учите!

Гортензия вернулась к бару. Собеседник уже ждал ее. Он представился: Фрэнк Кук. Высокий, сухощавый, с тонким лицом, с проседью на висках и взглядом острым, как у барышника. На вид лет сорок — сорок пять. Темно-синий пиджак. На пальце обручальное кольцо.

— Только недолго, у меня потом еще встреча, — заявила Гортензия, усаживаясь напротив на высокий табурет с красной спинкой в форме сердца.

Ее апломб произвел на Кука должное впечатление. Он заказал бутылку шампанского.

— Вам уже приходилось работать в крупной компании?

— Я, конечно, еще молода, но опыт у меня уже есть. Последний раз я работала с магазином «Харродс». Оформила две витрины, лейтмотив — модный аксессуар. Я занималась всем от и до, дизайн, постановка… Получилось шикарно. И мое имя было написано на всю витрину: Гортензия Кортес. Эти витрины простояли два месяца, мне сделали кучу предложений. Сейчас мы с моим агентом как раз их разбираем.

— «Харродс»! — воскликнул ее собеседник. — Похоже, мне придется пересмотреть порядок оклада.

В его глазах вспыхнула насмешливая, но добрая искорка.

— Уж пожалуйста, — кивнула Гортензия. — Я за гроши не работаю.

— Надо думать. Вы не производите впечатление барышни, которую можно заполучить просто так.

— Меня вообще нельзя заполучить.

— Прошу прощения… Вы уже бывали в Нью-Йорке?

— Нет, а что?

— Дело в том, что наш офис находится в Нью-Йорке. Если вы согласитесь, работать будете там. В центре Манхэттена. Отдел дизайна.

Нью-Йорк. Ее словно ударили под дых. Но она перевела дыхание и покрепче уселась на табурете.

— Вы что-то говорили насчет шампанского?

Внутри у нее все словно завязалось узлом, надо скорее чего-нибудь выпить, чтобы расслабиться. Нью-Йорк. Нью-Йорк. Центральный парк, Гэри. Белки грустят по понедельникам…

— Молодой человек, — прикрикнул Фрэнк Кук на бармена, — вы там не заснули над нашей бутылкой?

— Сию минуту! — И перед ними немедленно поставили бутылку и два бокала.

— За успех совместной работы! — предложил Кук, разливая шампанское.

— За успех моей работы, — поправила Гортензия. Неужели ей это не снится?..

На сердце больше не было ни тяжести, ни пустоты.

Теперь каждую неделю, по вторникам и четвергам, Жозефина приходила после обеда к мсье Буассону, в большую гостиную с унылой мебелью. В два часа мадам Буассон уходила играть в бридж, и им никто не мог помешать. Жозефина звонила в дверь, Буассон приглашал ее войти. На подносе уже были выставлены белое вино, ананасовый сок, красный мартини. Себе он наливал выдержанного бурбона. Какой-то странной марки, он называл его «желтенький».

— Когда жена дома, мне пить нельзя. Она говорит, можно только в определенные часы. Но я так никогда и не решился спросить, в какие.

Он смотрел на нее с улыбкой и прибавлял:

— Я уже лет пятьдесят не улыбался!

— Жаль!

— С вами мне легко. Хочется нести всякую чушь, курить, пить «желтенький»…

Буассон ложился на полосатую кушетку в стиле Наполеона III, прихватив стакан и таблетки, запивал лекарство бурбоном, у него начинала кружиться голова, он пристраивал под голову подушечку и принимался говорить. Он рассказывал Жозефине о детстве, родителях, какая у них была гостиная, — вот эту самую мебель он, собственно, унаследовал, но она ему никогда не нравилась. Жозефина не уставала удивляться, как легко и искренне он рассказывает о себе. Похоже, ему это и правда нравится.

— Ну, спрашивайте о чем хотите. Что вам рассказать?

— Каким вы были в семнадцать лет?

— Мещанчиком. Грустным. Зажатым. В синем пиджачке, серых брюках, при галстуке, в шерстяном свитере — мама вязала. Совершенно страхолюдные свитеры… Тоже синие или серые. Вы себе не представляете, как тогда выглядела Франция, да весь мир вообще… Ну… По крайней мере каким он виделся мне, — а я сидел дома сычом. Наверное, многие в это время развлекались и жили в свое удовольствие, но мне весь мир казался унылым, мертвым! Совсем не то, что сейчас. Во Франции тогда все еще жили как в девятнадцатом веке. У нас в столовой стоял большой радиоприемник, и за едой мы слушали новости. Мне говорить не разрешали. Только слушать. Я не понимал, какое эти новости имеют ко мне отношение. Такое чувство, что до меня никому нет дела. У меня не было ни собственных мыслей, ни взглядов. Я был вроде ученой мартышки, повторял все за родителями… И было это, конечно, невесело. Тогда только-только были подписаны Эвианские соглашения. Заканчивалась война в Алжире. Я даже не знал, хорошо это или плохо… Премьер-министром был Помпиду. На де Голля было совершено покушение в Пти-Кламаре. Помню, как звали террориста: Бастьен-Тири, активист «Французского Алжира». Его расстреляли 11 марта 1963 года. Генерал отказался его помиловать. Мои родители были ярые голлисты, они считали, что так и надо: Бастьен-Тири виновен — значит, все. А министром культуры тогда был Андре Мальро. Он отправил «Джоконду» в турне по всему миру. Мой отец говорил, что это обойдется в-миллионы, и все из кармана французского налогоплательщика… Война во Вьетнаме тогда еще не началась. Президентом США был Джон Кеннеди. Его жена Джеки была звездой. Все женщины носили, как она, узкую прямую юбку и шляпку, этак, знаете, набок, кокетливо. Женщины в то время, кстати, были либо матерями семейства, либо секретаршами. Они носили тугие корсеты и бюстгальтеры с заостренными кончиками. Вице-президентом США был Линдон Джонсон. Произошел ракетный кризис на Кубе. На Генеральной ассамблее ООН в Нью-Йорке Хрущев снял ботинок и хряснул по трибуне. Это показывали по телевизору. Картинка была черно-белая и прыгала. Был апогей холодной войны, естественно, все тут же замерли в ужасе. Нам даже в школе рассказывали про мировое противостояние и атомную войну, надо, дескать, готовиться к худшему… Молодежи как таковой тогда просто не было. Как и джинсов. У подростков не было «своей» музыки, мы слушали то же, что и взрослые: Брассенса, Бреля, Азнавура, Трене, Пиаф… В газетах только-только появилась реклама колготок. Когда моя мать ее увидела, она сказала: «Какая мерзость!» Почему — не знаю… Для нее все новое было «мерзость». Мои родители читали «Фигаро», «Пари Матч» и «Жур де Франс». А мне, когда я был совсем маленький, выписывали «Вестник Микки-Мауса». Но когда я подрос, «своей» газеты у меня уже не было. Весь этот мир был заточен под взрослых. У молодежи и карманных денег-то, по сути, не водилось, соответственно не было и «своих» товаров, раз мы ничего не могли покупать. Мы просто слушались. Учителей, родителей… Но что-то такое в это время уже начало тихонько бродить в умах. Одновременно ярая жажда жизни, аппетит, голод — и страх, что всегда все так и будет, как сейчас… Курили очень много. Тогда еще не знали, что это вредно. Я килограммами лопал леденцы «Крема» и «Кар-ан-сак» и кокосовые шарики. Когда к родителям приходили гости, они ставили пластинки, 33 оборота, потом появились «сорокапятки». Помню, я купил себе пластинку Рэя Чарльза, Hit the Road, Jack, чтобы позлить родителей. Мать сказала, что Рэй Чарльз — очень достойный негр, потому что слепой!.. Я подслушивал за дверью. Иногда они танцевали. Женщины тогда носили очень пышные прически, «двойки» и шпильки. Отец купил автомобиль «панард». По воскресеньям он возил нас кататься на Елисейские Поля. Мальро в Париже велел чистить фасады зданий — они были такие закопченные, почти черные, — и все в голос возмущались… Я сам не знал, к какому миру принадлежу: к тому, в котором жили мои родители, или к тому, что только нарождался. Про этот второй, новый мир я догадывался, но в него я тоже не вписывался… У молодежи был кумир — Джонни Холлидей, и все напевали Retiens la nuit. Клод Франсуа только выпустил Belles, belles, belles, а «Битлз» — Love Me Do. Они выступали в «Олимпии» в первом отделении, перед Сильви Вартан и Трини Лопесом. Меня на тот концерт не пустили… Я слушал тайком Salut les copains у себя в комнате, а на случай, если мать вдруг войдет, прятал транзистор под огромный латинский словарь. Мать слушала радиосериал Заппи Макса «Горячо!» на «Радио Люксембург», но, конечно, она бы в этом нипочем не созналась!.. Мы ходили в кино на «Вестсайдскую историю», «Лоуренса Аравийского» и «Жюль и Джим». Любовь на троих у Трюффо — это был по тем временам такой скандал!.. Начиналась эпоха Брижит Бардо. Какая красавица! Она мне так нравилась! Легкая, беспечная. Уж она-то, я думал, свободна, свободна и счастлива, у нее сколько угодно любовников, она может разгуливать нагишом… А потом узнал, что она чуть не покончила с собой… 5 августа 1962 года погибла Мэрилин Монро. Я запомнил дату, потому что это был такой удар!.. Вот она была сексапильная, но при этом грустная. Наверное, поэтому ее так любили… Я все это переживал очень живо, но как бы издалека. Наша гостиная была отрезана от окружающего мира. А я был единственный ребенок, сын и наследник. И я буквально задыхался. Учился я очень хорошо, сдал выпускной экзамен с отличием, и папа сказал, что мне надо поступать в Политехническую школу — там же учился и он. Девушки у меня не было, на вечеринках я тушевался. Помню самую первую вечеринку, мы поехали с приятелем на его мотороллере, был жуткий ливень, и я промок до нитки. Когда мы вошли, играла песня «Бич Бойз» I Get Around. Как только я услышал эту песню, мне сразу захотелось танцевать. Но я так и не решился. Понимаете, я был труслив до невозможности!.. А потом, стало быть, знакомый родителей предложил мне поработать на съемках «Шарады», и родители ни с того ни с сего согласились. Может, потому, что моей матери очень нравилась Одри Хепберн. Элегантная, изящная, грациозная… Наверное, мама хотела быть как она… Вот так я с ним и познакомился.

Жозефина слушала не прерывая. Она завела толстый блокнот и записывала. Ее интересовало все, до мельчайших подробностей. Она хорошо усвоила, что говорил Кэри Грант: «Чтобы произвести хорошее впечатление, нужно сотен пять мелких деталей, не меньше». И ей, чтобы рассказ вышел живой, а персонажи — убедительные, тоже требуется множество деталей. Иначе у читателя не будет ощущения, что перед ним живые люди. А Жозефина знала: чем больше подробностей, тем история вернее и правдоподобнее. «Не надо обтекаемых слов, будьте конкретнее!» — говорил Сименон. Жозефина читала его «Воспоминания». Он объяснял, как создает персонажей: наслаивает друг на друга множество деталей. Акогда персонажи готовы, рассказ разворачивается сам собой, как по волшебству. История должна вырастать из героев, а не накладываться извне. И чтобы Юноша ожил, ей нужно, чтобы мсье Буассон рассказал ей уйму разных мелочей…

И он рассказывал. Лежал на кушетке, задрав ноги на подлокотник, и время от времени поправлял под головой подушку. Поднос с бурбоном, каплями и таблетками стоял под рукой. Буассон отхлебывал то воды, то бурбона, то глотал лекарства, как подросток, который слегка прихворнул и пользуется случаем выпить тайком от родителей. Жозефина смотрела, какие у него жидкие волосы на затылке, какая прозрачная кожа, и ее трогала эта хрупкость. Ей вспоминались слова Стендаля: «Жизнь надо хорошенько трясти, а то она сама нас сгложет». Буассон как раз выглядел таким — изглоданным. Как рыбья кость.

Жозефине иногда казалось, что он с головой погружается в прошлое и забывает, что она сидит рядом. Он прикрывал глаза и снова видел перед собой съемочную площадку, люкс Кэри Гранта, балкон, с которого они смотрели на ночной Париж. Жозефина немного выжидала, потом осторожно задавала новый вопрос:

— Он рассказывал вам про Штаты, про современников, режиссеров, других актеров, актрис?

Буассон не всегда отвечал прямо. Иногда он продолжал грезить вслух и говорил, по сути, сам с собой:

— Бывало, когда вечером я приходил со съемок домой, то так задыхался от счастья, что у меня буквально не было сил писать дневник… К тому же я записывал только то, что имело отношение ко мне. До остального мне не было дела. Наверное, я ревновал его ко всему, что так или иначе его окружало. Стеснялся своей неуклюжести. Помню, как-то раз он взял меня на светскую вечеринку. В дневнике я писать об этом не стал. Он так улыбнулся и спросил: «Хочешь познакомиться с киношным бомондом? Пойдем, покажу…» Приходим. Большая квартира на Риволи. Очень просторная, вся белая, по стенам сплошь картины, альбомы по искусству. Кроме меня, только взрослые. Все говорят по-английски. Все очень нарядно одеты, дамы в коктейльных платьях, мужчины в костюмах и галстуках и лакированных ботинках. Много пьют, разговаривают очень громко. Помню, они говорили о любви как об очень важном философском вопросе, секс то, секс сё… Они издевались над мещанскими условностями, когда, мол, кого-то любишь и считаешь, что человек — твоя собственность. Это, дескать, убожество. Мне казалось, это говорится в пику мне. Будто они мне в лицо кричали: «Лопух, недотепа!» Я их рассматривал в упор. Они пили, курили, говорили о художниках, о которых я никогда не слышал, о джазовых пластинках, о театре. Одна женщина на каждое мое слово прямо покатывалась со смеху. Она видела, что я пришел с Кэри, и сразу заявила, что я просто прелесть. Ее звали Магали. Она сказала, что она актриса. Брюнетка, волосы до плеч, глаза жирно подрисованы черными стрелками, зеленый свитер с блестками. Она трещала про Париж, Рим, Нью-Йорк, видно, что много поездила. У нее было полно знакомых в кино, предлагала помочь, если мне нужна будет еще стажировка. Я кивал, мол, да, с удовольствием, а сам думал: «Вот бы мне быть как она, таким же уверенным, раскрепощенным…» Она держалась так, будто искренне мной интересуется, и я и впрямь почувствовал себя ужасно интересной персоной. Ну, думаю, наконец-то! Я как они, их мир — мой мир! У меня аж сердце захолонуло. Я уже видел, какое меня ждет блестящее будущее. Когда я смогу тоже вот так разглагольствовать безапелляционно, уверенно. У меня тоже будет обо всем свое мнение, непререкаемое суждение. И вдруг… Вошел мужчина, и все разом обернулись к нему. Кэри мне потом объяснил, что это один кинопродюсер, очень важная птица, от которого все зависит в Голливуде. Все кинулись к нему, обступили со всех сторон. Про меня забыли и думать. Они все толкались, даже не извиняясь, не глядя в глаза. Я снова стал как невидимка. И подумал: «Да что я вообще тут делаю?» Ко мне подсел какой-то здоровенный бородач и стал расспрашивать, сколько мне лет, на кого я учусь, кем хочу стать через десять лет… Но я не успел ему ничего толком ответить, как он вскочил и пошел принести себе чего-нибудь выпить. Вернулся и давай по новой: сколько мне лет, на кого я учусь, кем хочу быть через десять лет… Короче, мне стало совсем тошно. Я ничего не сказал Кэри, забрал свое пальто и ушел. Возвращаться пришлось пешком, метро уже было закрыто… Ужасный вечер. В этот вечер я понял, что никогда мне не стать частью его мира. Мы с ним об этом ни разу не говорили. И он уже никогда не брал меня с собой на вечеринки… Да мне и не хотелось, мне больше нравилось, когда мы были только вдвоем. Вот с ним я никогда не чувствовал себя недотепой. Даже когда мы не разговаривали, а просто сидели вместе и молчали. Кстати, так бывало все чаще. Я удивлялся, а он в ответ хлопал меня по плечу и говорил: «Не все же языком болтать, my boy, иногда и помолчать не грех!»

— Так ведь он прав, разве нет?

— Он мог часами не разговаривать. С Говардом Хьюзом они иногда сидели вместе целый вечер молча. Кэри приходил к нему, мог пить, курить, читать книгу и ни разу не заговорить! А когда они все-таки разговаривали, Хьюз учил его уму-разуму. Например, говорил, что у Кэри слишком идеальное представление о женщинах, потому что они на самом деле его не любят, а гонятся за его деньгами и славой. Я думаю, у него всегда были более близкие и доверительные отношения с мужчинами, чем с женщинами. Но мне он этого не говорил, наверное, считал, что мне еще рано. Вообще он был куда сложнее, чем на первый взгляд. Просто он это не афишировал.

— Помните, вам так и сказала его костюмерша: «На него смотришь — уже его любишь, а когда его любишь, никогда до конца не поймешь…»

— Чем больше я с ним общался, тем меньше понимал, какой он на самом деле. И тем сильнее его любил… И все больше запутывался. Как-то раз он мне сказал, что в Голливуде его кое-кто просто ненавидит. Оказалось — Фрэнк Синатра.

— Да ну?! А за что?

— Они как-то вместе снимались: в фильме «Гордость и страсть» Стэнли Крамера. Съемки начались в апреле 1956-го. Не прошло и недели, как Кэри по уши влюбился в свою партнершу — Софи Лорен. Причем это было взаимно. Ей тогда было двадцать два, а ему на тридцать лет больше, и она уже была обручена с Карло Понти. Но Кэри это не остановило. Он сделал ей предложение. Она не сразу отказалась… Это была сумасшедшая страсть! В сценах, где им надо было целоваться, они не могли остановиться. Режиссер кричал: «Стоп, снято!» — а они все целовались. Фрэнк Синатра с ума сходил от ревности. Он тоже был влюблен в Софи и тоже очень хотел ее заполучить. И он стал рассказывать направо и налево, что Кэри на самом деле гомосексуалист. Тогда Софи выругала его на всю съемочную площадку: заткнись, мол, сволочь ты итальянская!.. Синатра был в такой ярости, что убежал, хлопнув дверью, и больше не вернулся. Кэри пришлось до конца съемок обращаться к вешалке… Он мне сам об этом рассказал, когда мы сидели у него в номере. Ему было смешно, а я, наоборот, ужасно сконфузился. Я тогда подумал, может, Синатра прав? Может, Кэри и правда больше по части мужчин?.. Хотя он все время женился. Пять раз был женат.

— Ну и что? — возразила Жозефина. — В Голливуде на гомосексуалистов очень косо смотрели. Сколько актеров женились просто для конспирации!

— Я знаю. Кажется, я и тогда это уже знал. Я, конечно, был невинный младенец, но кое-что во мне все-таки пробуждало любопытство. Например, его долгая дружба с Рэндольфом Скоттом. Они как-никак десять лет прожили вместе и были неразлучны. Кэри даже потащил его в свое свадебное путешествие со своей первой женой, Вирджинией Черрилл. Но я думаю, на самом деле мне не хотелось в это вникать. Мне и так было несладко, что я влюбился в мужчину. Но чтобы к тому же в мужчину «инакового», как тогда говорили, — этого бы я не выдержал… Мне больше нравилось, когда мы с ним просто шутили и смеялись. Кэри был большой весельчак. Он из любой ерунды мог устроить настоящий цирк. Он говорил, что жизни надо улыбаться, тогда и она тебе будет улыбаться. Он все время это повторял. Надо сказать, у него к этому был талант. Если я жаловался на родителей, он меня одергивал: «Хорош ныть! Накличешь на себя тридцать три несчастья!..» Он старался меня отвлечь. Учил меня элегантно одеваться. У него самого был учитель — великий Фред Астер. Кэри говорил, что элегантнее человека не найти. Фред Астер брал горсть земли из Центрального парка, смешивал ее со слюной и ушным воском и этим чистил башмаки!.. Кэри во всем ему подражал. Он заказывал себе костюмы в Лондоне, на Сэвил-роу, а когда их привозили, доставал из чехла, комкал и расшвыривал по комнате. Мы набрасывались на эти несчастные расфуфыренные костюмы, топтали их, хватали, трепали во все стороны, пока не выбьемся из сил. Кэри говорил: «Эк мы их, a, my boy?» Больше, мол, не будут строить из себя невесть что!.. Был у него такой дар: делать жизнь проще. Возвращаться домой, в эту мрачную квартиру, к родителям с постными физиономиями, — это было как в гроб укладываться. Меня мучили десятки разных вопросов. Я не понимал, где я, где мой мир? Дома я играл роль образцового сына, а с Кэри открывал, что такое настоящая жизнь. Знаете, это было тяжело! Все в этой истории было тяжело… А уж как она закончилась… Господи! Как вспомню, как консьерж протянул мне тот конверт!.. Я в жизни ни одного письма столько не перечитывал. Письмо от человека, которого я любил!.. И всякий раз это был целый ритуал. А как иначе? Разве можно иначе читать письмо от того, кого любишь? Тогда, выходит, сам не стоишь своей любви… Я, когда перечитывал письмо, не хотел ни на что отвлекаться. А то бывает, читают люди любовные письма, а сами в это время то по телефону говорят, то с приятелем, то футбол по телевизору смотрят, то выпить себе наливают или, там, не знаю, куриную ножку грызут… Письмо то возьмут в руки, то отложат… И все этак безразлично, наплевательски, фу!.. Я читал вдумчиво. Закрывался у себя в комнате, чтобы никакого шума, никто не мешал. Вчитывался в каждое слово, в каждую фразу. Эмоции перехлестывали, подкатывали от сердца прямо к глазам…

Его правая рука болталась, свесившись с дивана. Он подогнул ногу.

— После этого письма я был в полном отчаянии. Я сдал экзамены и поступил в Политехническую школу. Учился как во сне. С ним меня теперь связывала только Женевьева. Мы поженились… Остальное вы знаете. Я испортил ей жизнь… Но тогда я этого не понимал. Для меня ничего кругом не существовало, только вот эта тоска, чувство, что я упустил свою жизнь и до конца дней проживу как живой труп…

Буассон отпил «желтенького» и проглотил две таблетки.

— Вы слишком много пьете лекарств.

— Да, но зато я больше не кашляю. И могу с вами разговаривать. Перебирать все эти дорогие воспоминания… Жизнь, знаете, так быстро промелькнула. То мне было семнадцать, а то, смотрю, уже шестьдесят пять. Вся жизнь проскочила вот так, — он щелкнул пальцами, — а я ничего толком не сделал. Пустые годы. Ничего не помню. А, нет… помню Женевьевины усики и с каким внимательным видом она меня слушала. И нашу поездку в Калифорнию. Это был очень короткий миг, когда я как-то ожил.

— А ваши дети? Неужели у вас к ним нет никаких чувств?

— Я определенно сам себе удивился, что произвел их на свет. Но кроме удивления… Нет, пожалуй, нет. У жены округлился живот — мне это казалось… несуразным. Неужели, думаю, это все я?.. А потом они родились… Помню, она очень мучилась. Я этого не понимал. Я у нее спрашивал: «Как это, больно?» Она на меня смотрела — сейчас убьет. Ну а что, правда… Как мужчина может понять, каково это?.. Потом мне их показали в роддоме. Но это было как будто они не мои, не из меня, а что-то отвлеченное. И для меня они так никогда и не стали людьми из плоти и крови. Я всегда смотрел на них как бы издалека. Когда были еще совсем маленькие, они мне просто не нравились внешне — уродцы какие-то. Потом, когда подросли, они и сами никак не старались мне понравиться, сблизиться со мной…

— Но это же вы должны были с ними сближаться, а не наоборот! — возмутилась Жозефина. — Это же такое чудо — ребенок!

— Вы так думаете? Ну а меня вот дети никогда не трогали… Ужасно звучит, да? Но тем не менее… Я ничего не чувствовал. Ни к кому. Не знаю, что вы из всего этого напишете… Я как персонаж совершенно неинтересен. Надеюсь, ваш талант компенсирует…

Жозефине пора было уходить. Мадам Буассон скоро вернется.

Буассон смотрел на часы. Жозефина вставала, убирала блокнот и ручку, относила поднос на кухню, перемывала и вытирала стаканы, ставила на место бутылки, чтобы жена ни о чем не догадалась. Пока она хлопотала, Буассон смотрел на нее и дышал слабо, ровно. «Что-то у меня голова кружится, — говорил он, — я, наверное, отдохну…» Жозефина выходила и тихонько прикрывала дверь. Он так и лежал на диване, и воспоминания крутились у него в голове, как старая черно-белая пленка, которую смотрят через проектор на белой простыне.

На следующий день или через несколько дней Жозефина приходила снова, и беседа продолжалась. Буассон всегда помнил, на чем остановился. Память на эмоции у него была редкостная. Будто они заранее были расфасованы по папкам и ящикам, с ярлыками, только доставай. Должно быть, он всю жизнь вспоминает, думала Жозефина.

Она по-прежнему приходила, но теперь ей все меньше хотелось идти, сидеть напротив него в этой унылой гостиной. Она доставала блокнот и ручку, но записывала мало. Буассон прихлебывал «желтенького» и время от времени доставал сигарету — «Кэмел».

— Мсье Буассон! Ну зачем вы еще и курите?!

— Да сколько мне там осталось…

Он брал длинный мундштук, извлекал спрятанную зажигалку, зажигал сигарету, затягивался и глубоко вздыхал от удовольствия. Но тут же заходился в приступе кашля.

— Вот видите, вам от этого только хуже.

— Это единственное удовольствие, которое мне осталось, — отвечал он виновато, как бухгалтер, который ошибся в расчетах. — Я вам рассказывал, как Кэри принимал ЛСД?

— Нет.

— В порядке психотерапии. Он хотел разобраться со своими детскими проблемами, отношениями с родителями, и как из-за этого он все время то женился, то разводился. Он думал, что за счет галлюцинаций, которые провоцирует наркотик, можно вытащить на поверхность болезненные воспоминания и таким образом от них избавиться. В то время это считалось суперсовременной техникой. Это было легально. Он был не первый, до него это пробовали и другие известные люди, Олдос Хаксли, например, Анаис Нин… Кэри утверждал, что на нем это сработало просто замечательно, он прямо-таки заново родился. На этих сеансах он научился сам отвечать за свои поступки, не перекладывать вину на других, он понял о себе такое, в чем никогда раньше не решился бы признаться… Он говорил, что самоанализ требует мужества, но это основополагающий акт. Он ничего не боялся…

Буассон произнес это с ноткой зависти в голосе. «Ему хорошо, он ничего не боялся…» — как-то так. «Вот что меня коробит», — думала Жозефина, с нажимом выводя буквы в блокноте. То, как он это сказал: с легкой горечью. Человек завидует чужой свободе, но не берет пример с того, кто свободен, а только сидит и дуется. Буассон сказал это без теплоты, даже без восхищения. В глубине души он осуждал Кэри Гранта и за ЛСД, и за бесконечные браки-разводы, и за немногословную близкую дружбу с мужчиной… Он осуждал его тайну.

Потому что ему Кэри Грант не дался. Потому что в тот день в Лос-Анджелесе, у ограды своего дома, он предпочел ему другого юношу. В тот день Буассон озлобился и навсегда разобиделся на весь белый свет.

Он, конечно, этого не говорил, но у него порой вырывались то слово, то интонация, замечание, недоговоренная жалоба, которые его выдавали.

«Куда разумнее зажечь хотя бы маленькую лампу, чем сидеть и жаловаться в полной темноте», — вспоминались Жозефине слова Хильдегарды Бингенской. Буассон не зажег даже крошечного фитилька. Его жизнь прогорела без света, без тепла. Он винил во всем свое детство, родителей, воспитание. Но никогда — собственную трусость.

Жозефине хотелось, чтобы он был бескорыстнее, честнее с самим собой. Чтобы не строил из себя бесконечно червяка, влюбленного в звезду, — который попрекает звезду, что она-де горит слишком высоко.

Жозефина нетерпеливо грызла колпачок ручки, дожидаясь, когда пора будет идти домой. Чем больше она слушала Буассона, тем больше убеждалась, что ее Юноша должен быть совсем другой: великодушный, не зацикленный на себе. Из этой удивительной дружбы с Кэри Грантом он вынесет для себя не привычку постоянно сравнивать, ныть, жаловаться, что ему в жизни не повезло, а что-то совсем другое.

Да, чем больше она слушала Буассона, тем меньше ей хотелось слушать дальше. И тем больше ей нравился Кэри Грант.

Скоро вернется мадам Буассон. Они будут ужинать молча. Потом сядут перед телевизором, каждый в своем кресле, все так же молча. Потом лягут спать.

А скоро он умрет. И так ничего и не успеет изменить в своей жизни и ни разу ничем не рискнет — даже самой малостью.

Пищалка упорствовала: ее ящик взломали.

— Да какой ящик?! — недоумевал Шаваль. Они сидели друг напротив друга в ресторане на улице Пульбо, дом № 5, в двух шагах от площади Тертр. Место выбрал Шаваль.

Пришлось! Пищалка позвонила среди дня и давай ныть: «Мы с вами больше не видимся, вы меня совсем забросили, что я сделала, чтобы вы мной стали так пренебрегать?..» — «Ровным счетом ничего дорогая, — ответил Шаваль, — просто заботы… Бедняжка мать с каждым днем все слабее, душит вынужденная праздность, время бежит… Это ведь мы привыкли говорить, что время уходит, а время-то настаивает на том, что уходят люди. А беды и горести, известно, к счастливым не пристают: кто везет, того и погоняют…» Тут Шаваль вставил душераздирающий вздох, в котором выплеснулась наружу вся мука его истерзанного сердца, — и нашла оправдание резкая смена курса.

Пищалка не отступалась. Он должен ей помочь. У нее нечистая совесть, так, одна мелочь, но все-таки нужно посоветоваться с человеком опытным, рассудительным. Шаваль навострил ухо. Что за мелочь? По работе? «Да», — выдохнула Пищалка в трубку. Он тут же предложил ей встретиться ровно в восемь, когда отзвонит церковный колокол, в ресторане «Виноградник на холме».

— Так что за ящик? — переспросил Шаваль, притворяясь, что не понимает, хотя он прекрасно понимал, о чем речь.

— Ящик письменного стола, на работе, я в нем держу важные бумаги. Персональные коды от банковских счетов мсье Гробза… Именно эту папку и вскрыли, точно!

— Ну что вы! — возразил Шаваль. — Не может этого быть! Во-первых, Рене и Жинетт и близко никого не подпустят. А во-вторых, там же сигнализация!

— Нет, мой ящик взломали, — повторяла Пищалка, выпятив остренький подбородок, уставившись невидящим взглядом в меню. — Это совершенно точно.

— Вы слишком много читаете книжек про всякие заговоры и похищения. У вас разыгралась фантазия. Вам не помешает, фигурально выражаясь, холодный душ. — В подкрепление своих слов Шаваль взмахнул рукой, словно отметая пустопорожние домыслы. — Почитайте лучше на досуге «Таможенный кодекс».

— По-вашему, я сочиняю?

— Не по-моему, а именно что сочиняете. Довольно! Хватит!

И, смягчившись, Шаваль прибавил:

— Ну как, абрикосинка моя золотистая, ты выбрала, что будешь есть?

Но Пищалка скользила взглядом по меню, не вчитываясь, и твердила свое:

— Я уверена, уверена… Я всегда кладу точилку на букву О в слове «Гробз». А сегодня открываю ящик, а точилка на букве А в слове «Марсель». Не сама же она туда перебралась!

— Абрикосинка, выбирай уже закуску и блюдо. Забудь о работе. Мне, между прочим, не слишком лестно, что ты вся по уши в каких-то офисных дрязгах, когда мы сидим в таком чудесном месте. А я-то собирался баюкать тебя нежными словами и комплиментами! Ну что ты такая кислая? Думаешь, приятно видеть тебя такой?

И Шаваль с раздражением захлопнул меню.

Дениза Тромпе опустила голову и постаралась сосредоточиться на ассортименте. Невольно улыбнулась при виде закуски под замысловатым названием: «Яйцо по-крезски в форме ослиных яиц». Дениза скруглила плечи и вздохнула:

— Выглядит аппетитно…

— И еще и очень вкусно, вот увидишь! Выбрала?

— Нет еще…

По утрам, приходя на работу, она первым делом снимала с шеи ключик, отпирала ящик и доставала нужные папки. И каждое утро проверяла, чтобы черная двойная точилка лежала строго на букве О в слове «Гробз». На месте — значит, беспокоиться не о чем. Прилипчивый страх перед кражей, обвинением в хищении и растрате на день отступал. Она усаживалась за стол и вздыхала с облегчением: новый позор, как при закрытии «Золотой свиньи», ей не грозит, овернский герб — в золотом поле красная хоругвь с зеленой каймой — через нее еще раз никто не замарает.

В растерянности Пищалка вскинула голову и заговорила, оправдываясь:

— Вам не понять, что я пережила в детстве… Это клеймо позора на лбу… Я больше не хочу пройти через такое заново!

Ее щеки залил пунцовый румянец, взгляд словно остекленел. Шаваль глядел на нее с тревогой.

— Да будет вам! Небось уборщица задела стол, когда пылесосила, или решила его подвинуть, чтобы подобрать какую-нибудь бумажку с пола…

— Невозможно! Куда там его двигать! Эта махина весит не меньше тонны. Мсье Гробз все шутит, что это мой Форт-Нокс…

— Ну или вы сами нечаянно дернули ящик.

— Тоже нет. Я всегда его открываю очень аккуратно.

— Слушайте, Дениза, вы непременно решили испортить нам обоим вечер? — сурово произнес Шаваль и отвернулся.

При одном виде широких жил серой штукатурки в каменной стене ему казалось, что он в тюрьме, и нестерпимо хотелось бежать.

— Ой, нет-нет! — сконфуженно заторопилась та. — Наоборот, мне так приятно, что вы пригласили меня в ресторан…

— Тогда давайте закроем эту тему, хорошо? Хватит ребячиться. Вы выбрали?

Дениза смиренно опустила голову и ткнула в меню наугад: салат по-лимузенски с каштанами и тушеная говядина.

— Отлично, — присвистнул Шаваль. — Приступим.

Он жестом подозвал официанта и принялся разглаживать свои тонкие усики. Ему было тревожно и здорово не по себе. «Еще бы мне не причитались эти пятьдесят процентов со старухи», — твердил он про себя, кидая украдкой взгляд на дряблое, как студень, декольте Пищалки с красным следом от допотопной нитки жемчуга. Анриетта в конце концов приняла его условия, но вырвать у нее согласие — у ног Девы Марии, к которым Шаваль возложил букет свежих гладиолусов, — было ох как непросто. Старуха сопротивлялась как сущий Гарпагон в юбке, мерзко скулила, тряслась, причитала — вы-де меня обдираете как липку, обираете несчастную женщину, которая уже и так всего лишилась, жалкую сироту, у которой за душой только что горькие слезы… Этим страдальческим стенаниям Шаваль внимал с непроницаемым хладнокровием.

— И не пытайтесь меня обдурить, я буду начеку, — пригрозил он напоследок. — Будьте любезны переводить деньги на мой счет раз в месяц, пятнадцатого числа. Реквизиты я пришлю.

И, лихо щелкнув каблуками ковбойских сапог, вышел из церкви. Пожертвовав без зазрения совести старой женщиной в слезах ради недоверчивой старой девы.

«Да за что же мне это наказание!» — убивался он про себя, кусая тонкие губы.

Пищалка сидела напротив и изо всех сил старалась держаться бодро, не выказывать своих тревог. На ней было совершенно безобразное платье: не иначе как перекроила старую занавеску, да и то небось из какого-нибудь разваленного замка. С рукавами-буфами, зауженными у запястий, она выглядела точь-в-точь как ощипанная индейка. Жидкие волосенки пропотели от волнения и липли к облысевшим вискам. Что это она сегодня сплошь в пятнах, подумал Шаваль с отвращением. Передергалась, что ли? Наверное, так и видит, что ее бросили в темный каземат и крысы глодают ей ноги. Дениза молча теребила салфетку, и на ее лице застыло упрямое выражение. Шавалю и спрашивать не нужно было, о чем она думает: ящик, папки, точилка, буква О в слове «Гробз», буква А в слове «Марсель», хрюканье и визг «Золотой свиньи», позор отца, злосчастная судьба матери, годы изгнания на улице Пали-Као… В душе несчастной девицы всколыхнулись самые мрачные воспоминания.

— Вы нынче неразговорчивы, — обронил Шаваль, метнув на нее укоризненный взгляд человека, оскорбленного в своем гостеприимстве.

— Простите меня, я сегодня сама не своя… Я просто так боюсь, как бы не разыгрались снова все эти ужасные сцены моего детства! Ах! Я этого не переживу! Я умру! Слышите? Где вам понять, что это такое, когда все тычут в вас пальцем, когда каждый взгляд как ушат грязи, когда у вас перешептываются за спиной, обвиняют, клевещут… Вы слишком благородны, чтобы понять такое…

— Дениза, будет вам плести невесть что!

Явился сомелье с картой вин. Шаваль погрузился в изучение сортов. Надо выбрать что-нибудь покрепче и пожарче, решил он, иначе она не умолкнет. Он указал сомелье на четырнадцатиградусное испанское вино. Тот явно удивился, но спорить не стал и только медленно поклонился.

— Вот увидите, это великолепное вино…

— Я знаю, что делать, — внезапно очнулась Дениза. — Скажу мсье Гробзу, чтобы сменил код на своих счетах. Ну конечно! Скажу ему, что коды вообще нужно менять регулярно, из предосторожности, сейчас же взламывают все подряд. Он меня послушает! Наверное, мне же и поручит выбрать новый код, он сам сейчас так занят, бедняга… У него столько работы, не разогнуться…

Шаваль мгновенно раскинул мозгами. «Интересно, очень интересно, — отметил он, поглядывая, как у Пищалки от возбуждения трясется дряблый подбородок, — старик, стало быть, полностью ей доверяет! Она может сама менять код! Ничего себе инструментик она мне дает — и даже сама не подозревает. Теперь пускай старуха чуток поиграется с кодами, а там я намекну Пищалке, что пора их менять, и уж новые-то оставлю только себе. Да и код сигнализации поменять не мешает. На этом Анриетта благополучно выбывает из игры. А меня ждут сто процентов прибыли, «мерседес»-кабриолет, девушки с упругой плотью, в кружевном белье, которых можно повалить на постель и ублажать яростными ударами под их сладострастные крики…»

При одной мысли об этих блестящих перспективах Шаваль горделиво расправил плечи.

Но сначала нужно избавиться от глупых страхов Пищалки.

— Скажу вам правду, Дениза, раз уж вы так изводитесь. В вашем ящике копался я.

— Вы?!

— Да, абрикосинка, я. Точнее, бес, которым я одержим, мое проклятие!.. Помните тот вечер, когда я забрал у вас ключ?

— Да, — в страхе пробормотала Дениза.

— В тот вечер я подумал, что вы меня обманываете, а на самом деле у вас в столе хранятся любовные письма и признания от другого поклонника — моего соперника, врага! В тот вечер, когда вы спустились в метро — такой легкой, изящной поступью!.. — я ночевал в гостинице, чтобы не разбудить маму. Впрочем, «ночевал» — не то слово…

Шаваль испустил глубокий вздох, исполненный муки.

— Я всю ночь не сомкнул глаз. Стоило мне на мгновение погрузиться в дрему, как я вновь просыпался, словно от удара, и видел перед собой наглую усмешку соперника: он издевался над моим почтительным преклонением, над моими пылкими желаниями… И я преступил закон. Я заказал дубликат ключа и решил как-нибудь вечером заглянуть в этот сокровенный ящик.

Пищалка затрепетала. Как романтично! Как трогательно! Этот красавец мужчина, предмет ее вожделений и мечтаний, воображает, будто у него есть соперник в ее сердце… У нее задрожали пальцы, и слабым голосом она шепнула:

— Так вы меня любите?..

— Люблю ли я вас?! — воскликнул Шаваль с деланым негодованием. — Я не просто люблю вас — я вас обожаю, вы моя богиня, моя непокорная дева, моя сладкая неутишимая боль…

Впервые в жизни Дениза готова была вот-вот лишиться чувств. Он хочет просить ее руки!.. Но если во власти мрачных мыслей, которые встают между ними преградой, она и дальше будет отталкивать его, на нее обрушится вся тяжесть его гнева. Он уйдет, хлопнув дверью. Ей же останется лишь скрыться в спальне и биться головой о стену, покуда стена не рухнет…

— Ах, Брюно! Неужели вы…

— Да! Дениза, я люблю вас, я желаю вас, во мне бушует жестокое, неутолимое пламя!.. Я не устоял перед искушением заглянуть в этот злополучный ящик, чтобы иметь наконец на руках доказательство вашего вероломства. Ревность — ненасытная любовница!.. Она вцепляется в человека мертвой хваткой, терзает неотступно, затопляет душу потоком черной грязи… Я не сумел устоять на ногах. Я сунул руку по локоть в эту тину и отпер ящик…

Шаваль повертел в воздухе холеной рукой со свеженаманикюоренными ногтями. У Денизы в глазах стояли слезы.

— Но я ничего не нашел! Да, я был наказан. Я поступил вдвойне недостойно. Усомнился в вас и вдобавок поверг вас в тревогу тем, что сдвинул точилку. Сумеете ли вы меня простить, ангел мой?

— Брюно! Ах, Брюно!..

По коже у нее пробежал свежий ветерок. Перехватило дыхание. Она поднесла руку к груди. Вокруг все закружилось, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

Шаваль схватил ее руку и поднес к губам.

Едва Брюно коснулся губами ее кожи, ее пронзило острое наслаждение — как ребенка, который впервые в жизни пробует сахар…

— Прощаете ли вы бесу, что терзает мое сердце?

— Вы не бес, вы ангел.

— Я так страдал, Дениза, так страдал!.. Вы мне верите?

Она слабо кивнула.

— Вы на меня не сердитесь?

Она покачала головой и нечеловеческим усилием воли пришла в чувство.

— Вы любите меня! Вы меня любите! Скажите мне это еще раз! Это такая музыка…

Шаваль безмолвно бросил на нее красноречивый взгляд, и для Денизы это было равнозначно новому признанию.

— О, Брюно, для вас я готова на все! Я пойду на все что угодно, чтобы рассеять ваши подозрения, чтобы к вам вернулась ваша мужественная гордость. Я готова работать за двоих, я пойду мыть полы, носить воду, стану хоть поденщицей, хоть распутной девицей, хоть циркачкой, канатной плясуньей… Я готова быть ступенькой, с которой вы шагнете на путь славы, ковриком, о который вы будете вытирать свои крылатые сандалии… Я буду вам верной служанкой, кем хотите! Говорите! Приказывайте, я во всем вам повинуюсь!

Черт побери, подумал Шаваль, барышня-то заводится с пол-оборота!.. У него вырвался глухой стон.

— Любимая, вы это все серьезно?

— О да! И я клянусь, всю жизнь я буду почитать вас и служить вам как верная и преданная супруга…

На слове «супруга» Брюно Шаваль чуть не поперхнулся. «Эй-эй, полегче на поворотах! Что-то вы больно торопитесь, любезная!.. Куда меня черт несет, в какую передрягу? Я сам тоже хорош, пора притормозить…»

Но притормозить ему так и не удалось. Разгорячившись от вина, Пищалка весь вечер пожирала его пламенным взором, не удостоив вниманием ни салат по-лимузенски, ни тушеную говядину.

Не успели они выйти после ужина из «Виноградника на холме», как она обвилась вокруг него у первого же фонарного столба и, запрокинув дряблую шею, подставила ему сморщенные губы. Определенно, испанское вино превзошло все ожидания Шаваля.

— Идем, идем! — шептала она, жадно обхватив его обеими руками. — Отнеси меня на ложе, и забудем обо всем… Я хочу трепетать в твоих объятиях… Покрыть поцелуями каждую клеточку твоей кожи, опалить тебя своим влажным жаром…

Шаваль передернулся от испуга. Поеживаясь, он проводил ее до улицы Пали-Као.

Дениза едва держалась на ногах и болтала что-то бессвязное.

Он попытался высвободиться, но она слабо пискнула и приникла к нему всем телом.

— Не оставляй меня! — простонала она. — Пронзи меня… — И навалилась на него, как огромная дряблая присоска.

Шаваль пробовал отбиваться, но его спутница снова ухватилась за него и забормотала ему в ухо:

— Скользни в меня, проникни в мое девственное тело, которое ждет только тебя, исторгни у меня стон, пробуди во мне трепет, пронзи меня до основания своим пылающим жезлом…

Она извивалась, терлась об него всем телом, хрипела, вздыхала, вскрикивала, и Шаваль не знал куда деваться от этого нежданного буйства плоти. Он вспомнил про ящик и ключ. Надо все-таки разок всадить ей по самое седьмое небо, чтобы эта история со взломом вылетела у нее из головы.

А потому он поднялся в квартиру, опрокинул свою даму на кровать, потушил свет, нахлобучил ей на лицо подушку и резким движением, не заботясь о том, что она еще девственница, распечатал запретный проход.

При этом Шаваль думал о ключе, деньгах, о ста процентах выручки, которые скоро достанутся ему, о сером «мерседесе»-кабриолете с красными сиденьями, о которые будут тереться девичьи округлости… Не такая уж это, в конце концов, запредельная цена за удовольствие, размышлял он, наподдать пару раз покрепче старой деве, которая дергается там под подушкой.

Он снова превратился в рокового мужественного красавца, брутального самца, дерзкого и мощного, натянутого туго, как боевой арбалет, — каким он был раньше…

Но тут перед внутренним взором Шаваля на мгновение встала ослепительная Гортензия, и огонь в его чреслах тут же угас. Стоило ему произнести про себя ее имя, как его горделивый жезл скорчился, обмяк и беспомощно повис между ног Пищалки, — та, придавленная подушкой, только хватала ртом воздух, заходясь от счастья.

Гортензия Кортес собрала вещи. Она отбывает из Лондона.

Гортензия Кортес дотянулась до самого небосвода. Выше только звезды.

Гортензия Кортес с точностью знает, какой объем воздуха взметается за ней с каждым шагом, и ее пьянит аромат собственного шлейфа.

Гортензия Кортес отныне говорит о себе исключительно в третьем лице.

Был конец июня, институт закрывался на каникулы, контракт с «Банана Репаблик» был подписан. Николас сыграл роль агента безупречно. Он выбил ей великолепный договор: пять тысяч долларов в неделю, квартира на южной оконечности Центрального парка, с видом на парк, в доме с консьержем, на два месяца — с возможностью продлить, буде она пожелает.

Приступать надо было 8 июля в 10 часов утра. Адрес — 107 Е по 42-й авеню, в двух шагах от Центрального вокзала и Парк-авеню.

Ей хотелось петь, играть на электрогитаре, ходить босиком по красному ковру, танцевать под Коула Портера, спрятаться под кружевным зонтиком, запустить пальцы в коробку шоколадных конфет, сыпануть соли на хвост пестрой птице, завести золотую рыбку, выучить японский язык…

А перед отъездом в Нью-Йорк она ненадолго вернется в Париж. Париж…

Просто обнять маму и сестру, пошататься по улицам, посидеть в кафе на открытых террасах, поглазеть на прохожих — подметить уйму мелких деталей, которые потом, в манхэттенском офисе «Банана Репаблик», останется только творчески развить. Нет другого города, где девушки отличались бы такой изобретательностью, безошибочным чутьем и врожденной элегантностью, как в Париже. У одной она подхватит манеру держаться, у другой — общий образ, запасет в памяти сотни картинок и, переполненная замыслами, улетит в Нью-Йорк.

Собирая чемодан, Гортензия радостно напевала себе под нос и присматривала краем глаза за телефоном.

Она щедро выплатила аятолле вперед за квартиру, за два месяца, и объявила, что уезжает. Съезжает из дома. Она сорвала большой куш. «Гляди на меня хорошенько, пустозвон, ничтожество, потому что больше ты меня не увидишь! Никогда! Разве что на газетной полосе. Но действовать мне на нервы своими неоплаченными квитанциями, мелкими расчетишками и гипертрофированной — как у всех коротышек — половой одержимостью тебе больше не судьба!..»

Тот побледнел и произнес, запинаясь:

— Ты уезжаешь?!

— Еще как! — присвистнула Гортензия. — И с телефоном моим тебе больше не поиграться, сообщения не поудалять, какая досада, да? Небось с тоски теперь помрешь!

Аятолла горячо запротестовал. Он клялся и божился, что в жизни так бы не поступил.

— Поверь мне, Гортензия, это не я! — Вид у него был совершенно искренний.

— Если не ты, тогда кто?

— Не знаю, но точно не я!

— «Так это был твой брат, иль кум, иль сват», — процитировала Гортензия баснописца. — Прыщавый? Вонючка? Или этот псих с макаронами? Короче, какая мне разница! Крибле-крабле-бумс, я отсюда отчаливаю и больше, надеюсь, тебя не увижу. Ни тебя, ни остальных.

— Куда же ты пойдешь?

— Куда угодно, лишь бы от тебя подальше.

— Я люблю тебя, Гортензия! Пожалуйста, ну посмотри же на меня!

— Любопытно, сколько ни шарю глазами по полу, а тебя не вижу.

— Неужели у тебя ко мне совсем никаких чувств?

— Почему же? Живое и стойкое отвращение к твоей крысиной натуре…

Он снова, в последний раз, попытался ее удержать: обещал, что больше не будет речи ни о council tax, ни о газе, ни об электричестве, ни о макаронах с сыром… Но Гортензия в ответ лишь застегнула на чемодане молнию и вытолкала его прочь из комнаты.

Она прибыла в Париж на Северный вокзал, взяла такси, вручила шоферу десятку на чай, чтобы он донес ее багаж до лифта. Ее так и подмывало швыряться деньгами. «Пять тысяч долларов в неделю! Двадцать тысяч в месяц! За два месяца — сорок! А если отличусь, запрошу вдвое, втрое больше! Я королева, царица горы, суперзвезда!»

Торжествуя, она изо всех сил надавила на кнопку звонка. Открыла мать. Гортензии вдруг захотелось обнять ее, и она не стала себе отказывать.

— Мама, мама! Ты не поверишь!..

Раскинув руки, она закружилась по комнате и шлепнулась на красный диван.

Она пустилась рассказывать. Рассказала Жозефине. Рассказала Зоэ. Рассказала Жозиане и Младшенькому, когда пришла к ним в гости.

Младшенький позвонил ей сам.

— Гортензия, срочное дело. Надо встретиться. Мне до тебя нужда.

— Нужда, говоришь, Кроха?

— Да. Приходи к нам сегодня ужинать. Одна приходи. Это заговор!

— Даже так!

— Yes, Milady! И не забудь, I'm a brain!

— I’m a brain, too…

Жозиана и Младшенький сидели в кухне за столом, насупившись, с озабоченным видом. Марсель был еще на работе.

— Приходит теперь все позже и позже, — вздохнула Жозиана, — и сам не свой от забот…

Гортензия поцеловала Жозиану, чмокнула Младшенького в рыжую макушку. «Тебе известно, Кроха, что Вивальди тоже был рыжий?..» Но Младшенький не ответил. Похоже, дело действительно серьезное.

Гортензия уселась и приготовилась слушать.

— Так вот, — начал Младшенький. Он был одет как английский герцог в каком-нибудь фамильном замке в Суссексе. Волосы приглажены и зачесаны на ровный пробор, под подбородком пышный галстук-бабочка. — У нас с мамой есть основания полагать, что у отца имеются недоброжелатели…

Он рассказал о разговоре с Шавалем в кафе, о прочтении рисунка его мозговых извилин и об обнаружении следующих лексем: «Анриетта», «секретные коды», «взлом», «банковские счета», «пищалка», «Гортензия», «джеллаба»…

— Твое присутствие в мозгу этого мерзавца я тебе, так и быть, прощаю. Из воспитанности не стану уточнять, в каком виде ты там фигурируешь, но должен тебе сказать, в моем лично мозгу у тебя не в пример более лестный образ.

— Спасибо, Кроха.

— Мама мне рассказала про эту старую историю с Шавалем. Будем считать, что это был грех молодости.

— Это действительно было очень давно.

— Однако в остальном нам многое непонятно, и поэтому нам требуется твоя помощь.

— Ничего не понимаю, — заявила Гортензия. — Ты что, умеешь читать чужие мысли?

— Да. Это довольно непросто, но возможно. Ценой колоссального усилия. Любой человек излучает волны определенной частоты. Фигурально выражаясь, у каждого в голове собственный приемник. Но мы им не пользуемся, потому что чаше всего сами не знаем, какими чудесными возможностями располагает наш мозг… Словом, мне достаточно настроить мою частоту на частоту Шаваля, и его мысли передо мной как на ладони.

— Понятно, — пробормотала Гортензия. — Слушай, а полезная фишка…

— Это не фишка, это физическое явление. Строго научно.

— Ну извини.

— Мы с мамой попытались собрать фрагменты его мыслей воедино, и вот что получилось. Шаваль и Анриетта украли секретные коды папиных банковских счетов и собираются его обчистить. Логично, не правда ли?

— Да, — согласилась Гортензия. — Но ты уверен, что Анриетта в этом замешана?

— Абсолютно.

— Ведь у нее все есть! Марсель ее при разводе не обидел.

— Скупому всегда мало, Гортензия, заруби себе на носу. Скупец любит золото, а не то, что с ним можно сделать. Любит его, как живого человека. К тому же Анриетту снедает ненависть — от этого она еще ненасытнее. Заметь, мне самому жаль: не больно-то приятно видеть у человека в душе такой мрак… В общем, надо не дать им довести эту кражу до конца.

— Надо изменить код!

— Естественно! Об этом мы и сами подумали в первую очередь… — Младшенький досадливо пожал плечами. — Но этого мало. Нужно ликвидировать первоисточник зла и понять, каким образом эти коды попали к Шавалю и Анриетте. У нас, разумеется, есть рабочая гипотеза, но нужно ее проверить. И сделать это можно только через тебя.

— А именно?

— У папы в конторе есть одна женщина, Дениза Тромпе…

— Пищалка?

— Она самая, молодец! Действительно, по всей вероятности, образ пищалки соотносится именно с ней. Но отсюда как раз вопрос: при чем тут она? Какова ее роль в этой темной истории? Мама ее очень хорошо знает и уверена: это честнейшая женщина. К тому же она слепо предана папе. Обдурили они ее как-то, заставили плясать под свою дудку? Или действуют у нее за спиной? Или она пособница? Вот этой связки нам и не хватает.

— Я не хочу винить ее прежде времени, — заявила Жозиана, скрестив на груди руки. — Вдруг она ни при чем? Это же ужас! К тому же представить себе, чтобы Дениза Тромпе оказалась мошенницей… Это женщина верная, скрупулезная, в плане работы безупречная. Она в компании двадцать лет, и за все годы ни единой ошибки. Учетность у нее чистенькая, все как на ладони. Марсель полностью ей доверяет… А между тем у Шаваля-то в голове определенно Пищалка. Младшенький сам видел. И это заведомо она!

— Потрясающий у тебя все-таки талант. — Гортензия посмотрела на Младшенького долгим взглядом. — Ты меня просто поражаешь. Ты гений, виртуоз. Преклоняюсь, учитель!

Младшенький залился пунцовым румянцем, лицо у него пошло красными пятнами. Он едва удержался, чтобы не почесаться. Из Крохи сразу в Учителя!

— А чего вы ждете от меня? — спросила Гортензия.

— От тебя — чтобы ты встретилась с Шавалем попить кофе и разговорила его.

— Что?!

— Разговори его…

— Здрассте! Думаете, я ему позвоню, скажу, что хочу увидеться, и он примчится галопом? Оптимисты вы, ребята…

— Ничего подобного. Ты оставила о себе неизгладимое воспоминание. Еще бы… Любой мужчина, дорогая моя Гортензия, при одном соприкосновении с тобой немедленно воспламеняется от желания или, если угодно, любви. Шаваль первый… С тех пор как ты его бросила, он чахнет и погибает. Это видно у него в третьей лобовой складке левого полушария.

— Вместе с джеллабой.

— Нет, чуть выше.

— Ну, тебе виднее.

— При виде тебя он совершенно растекается и теряет всякую власть над своим мозгом. Выпытать у него все секреты будет просто детский сад!

— С чего ты решил, что он захочет мне все рассказать?

— Потому что он обязательно распустит хвост. Начнет расписывать, какие у него перспективы, какие на него скоро посыплются деньги… Тут ты невзначай упомяни Пищалку и посмотри, как он себя поведет.

— А откуда я знаю про Пищалку?

— А ты поступи как в полиции. Скажи ему, что Пищалка все рассказала Марселю, и Марсель теперь думает, как его покрепче наказать… Но ты, дескать, не хочешь в это верить, а хочешь услышать все как было от него, у тебя к нему еще сохранилось какое-то уважение и даже в некотором роде привязанность… Тут он размякнет, падет к твоим ногам и выдаст нам на себя все улики.

— Н-н-да… Думаете, все вот так просто и получится?

— Я думаю, что для тебя нет ничего невозможного, — ответил Младшенький. — Просто, когда пойдешь с ним встречаться, ты повторяй про себя: Шаваль расколется, Шаваль все расскажет… И вот увидишь, он тебе все выболтает!

Гортензия быстро прикинула в уме. Что ей стоит пойти выпить кофе с этим слизняком, бывшим любовником? Если это ради Марселя, Жозианы и Младшенького… Жизнь к ней в последнее время щедра, почему бы не поделиться с ближними?.. Подумала так и сама себе удивилась. «Что это со мной, — встревожилась она, — никак меняюсь?»

— Если я это сделаю, разоблачу Шаваля… Ты мне окажешь взамен одну услугу?

— Не вопрос, — кивнул Младшенький. Дело в шляпе! — Мам, принеси нам чего-нибудь прохладительного. Ну и жара сегодня!.. Ириски и те липнут к обертке…

— Нечего разговаривать, как отец, ишь, туда же, — заворчала Жозиана. С тех пор как она стала матерью, она старалась выбирать обороты поизящнее и следила, чтобы сын тоже говорил гладко.

Но Младшенький не обратил внимания на замечание. Склонившись к прекрасной Гортензии, он осведомился:

— Чем я могу тебе помочь?

— Мне нужно, чтобы ты проник в мысли Гэри. Я хочу знать, о чем он думает.

— С чего это ты так любопытствуешь, о чем думает Гэри? — заартачился Младшенький.

Гортензия лукаво улыбнулась.

— Вот теперь я тебя не узнаю, Младшенький. Я от тебя ожидала больше сообразительности.

— Я знаю, что ты хочешь увидеться с ним в Нью-Йорке. И не знаешь, в каком он умонастроении на предмет тебя. Боишься угодить впросак.

— Совершенно верно.

— Прежде всего, Гортензия, хочу тебе кое-что сказать…

Жозиана почувствовала, что в ее присутствии сыну говорить неловко, и поспешила выйти из кухни, ссылаясь на телефонный звонок. Младшенький выпрямился, посмотрел Гортензии в глаза и объявил:

— Через семнадцать лет мы с тобой поженимся.

Гортензия прыснула со смеху:

— Неужели?

— Да. Ты женщина моей мечты. Если ты будешь рядом, меня ждет великое будущее. Только у тебя достанет внутренней свободы, чтобы поспевать за головокружительными скачками и кульбитами моей мысли.

— Весьма польщена.

— Пока что я слишком мал…

Он уронил голову на руки и с минуту молчал, распластавшись на кухонном столе.

— Господи, как же мне тесно в этом детском теле! Скорей бы у меня уже были длинные руки и волосатые ноги! Что я могу сделать в этом обличье карлика?.. Но через семнадцать лет я буду мужчиной. И тогда я попрошу твоей руки. До тех пор я готов ждать и даже не возражаю, чтобы ты пока что поездила, поразвлекалась, даже поиспытывала нежные чувства к другим юношам…

— Очень великодушно с твоей стороны, Кроха, — съязвила Гортензия.

— Но прошу тебя: через семнадцать лет дай мне шанс. Мне не нужно одолжений. Просто обещай, что пойдешь со мной поужинать, на концерт, в кино, съездишь на Великую Китайскую стену и в сады Альгамбры… И если волею судеб между нами родится чувство, ты не станешь его отвергать. Вот и все.

— Слушай, Младшенький, через семнадцать лет видно будет. Если честно, ты вещаешь о чем-то странном, ну да ладно… В данный момент мне от тебя нужно только одно: заберись в голову Гэри и посмотри, что у него там творится.

— Мне нужна его фотография.

— У нас есть снимки с прошлого Рождества, — вмешалась Жозиана. Она тихонько прокралась обратно к кухне и подслушивала под дверью.

— Отлично, — проговорил Младшенький. — Я пойду к себе в комнату, закроюсь, сосредоточусь и потом расскажу тебе, что увижу. Но учти, Гортензия, с моей стороны это истинно царский жест. От притязаний на тебя я не отказываюсь.

— Слушай, Младшенький, ну что ты несешь! Через семнадцать лет я буду старой уродиной!

— Ты никогда не станешь старой уродиной. И я на тебе женюсь.

— Ты это вычитал у меня в мыслях? — забеспокоилась Гортензия.

— Не скажу. Если нет сюрприза, загадки, то нет и желания. А я хочу, чтобы ты пылала ко мне настоящими чувствами… Чтобы ты готова была преступить все запреты и предрассудки, и тогда мы станем великолепной парой. Обязательно! Поверь мне, Гортензия, и поверь в себя…

— Ой, вот уж с этим, — воскликнула она, — у меня все более чем в порядке!

— Это-то мне в тебе и нравится. В числе прочего…

— Слушай, — обернулась Гортензия к Жозиане, — по-моему, у твоего пацана мания величия в легкой форме.

Жозиана в ответ пожала плечами. За эмоциональные порывы Младшенького она не переживала. К выдумкам и чудачествам сына она привыкла. Главное сейчас — выручить Марселя. Она глядела на Гортензию — ее ангельскую, но жестокую улыбку, округлые плечи, стройные бедра, пышные волосы, высоко заколотые шпилькой, — слушала, о чем они говорят с Младшеньким, и думала, что жизнь всегда преподносит человеку что-нибудь неожиданное, прячется в засаде, а потом выскакивает и вцепляется в глотку, и лучше всего просто принимать все как есть и стараться поспевать следом.

История Юноши и Кэри Гранта в воображении Жозефины распухала с каждым днем. Иногда до того, что прямо распирала голову, — и тогда ей непременно нужно было выйти из дома, пойти погулять, выпустить пары: слова, чувства, обстановка, ситуации, звуки, запахи… Такой кавардак!

Она подхватывала поводок Дю Геклена, и они принимались бродить по парижским улицам.

Жозефина шла быстрым шагом, так ей живее думалось. Дю Геклен трусил впереди, прокладывал путь, оттеснял прохожих.

Она шагала, шагала, и все становилось на место. Как на сцене в театре. Она — главный режиссер.

Слева в уголке — Юноша. Какое дать ему имя, она еще не придумала. Он представлялся ей неловким, зажатым, в вязаном темно-сером свитере, белой рубашке и темно-синем галстуке, в длинных фланелевых брюках того же цвета, что и свитер. Нос в прыщиках, лоб блестит, на подбородке пробиваются тонкие волоски. Глаза у него бледные, почти бесцветные. Он корчится, не знает, как повернуться, тушуется. Все у него наперекосяк.

Мсье и мадам Буассон — родители Юноши. Холодные, строгие, они преисполнены спокойного эгоизма, как все, кто никогда не задается вопросами и просто сидит не двигаясь, пока жизнь проходит мимо.

Их квартира — декорации. В застекленном серванте заперты бокалы для шампанского, на полу ковры, но скользить на них по паркету запрещено. Поднос с бутылками для аперитива подается только по воскресеньям, когда в гости приходят друзья или родственники. Особая подушечка — мадам Буассон подкладывает ее за спину, чтобы было удобно сидеть. И большой радиоприемник, по которому дома слушают, чем живет остальной мир: выступления де Голля, первые президентские всенародные выборы, окончание войны в Алжире, смерть Эдит Пиаф, пародия на де Голля в исполнении Анри Тизо, благословение папы Иоанна XXIII, победа Эдди Меркса в «Тур де Франс», сооружение Берлинской стены, первый чернокожий студент в американском вузе, предоставление женщинам права работать без согласия мужа…

Юноша понимает, что мир вокруг меняется, хотя дома у него все по-прежнему. Буассоны кивают: да, все летит в тартарары, мир трещит по швам, где это видано, чтобы женщины сидели в конторе? А за детьми кто будет смотреть?

Ее Юноша не такой, как Буассон. С каждым днем он все меньше на него похож. Он обрастает деталями, становится больше, значительнее. Жозефина прибавляет ему упругости, смелости, любознательности, щедрости, какая присуща людям, жадным до знаний. Поступать он теперь готовится не в Политехническую школу, а в Сорбонну на истфак. Она наделяет его собственными страхами, комплексом неполноценности, неуклюжестью. Как она, он то и дело краснеет, запинается, сбивается…

Там же, в уголке рядом с Юношей, держится Женевьева. Жозефине она очень нравится. Чтобы одеть ее, она листает старые журналы «Моды и выкройки», затягивает ее кудряшки в прическу или накручивает на бигуди, удаляет ей волоски над верхней губой, подбирает походку… Но Женевьева по-прежнему робкая, неловкая, невзрачная.

В правой части сцены — Кэри Грант и его мир. Его родители. Отец пьет, горланит по пабам и лапает девиц. Это грубый краснорожий мужлан, от которого по вечерам после работы несет нашатырным спиртом, а пальцы у него изъедены химикатами. Мать, наоборот, — изящная, аристократичная, с пышными кружевными воротничками, с тонкими длинными пальцами. Она зябко кутается в узорчатую кашемировую шаль и жалуется, что под конец месяца вечно не хватает денег. Откладывает каждую монетку, чтобы оплатить сыну уроки фортепиано и сделать из него джентльмена. Она обучает его хорошим манерам. А отец учит сквернословить. Когда родители по вечерам ругаются, Кэри забивается под стол и затыкает уши. Он уверен, что это все из-за него, это он виноват, что они ссорятся. А если отец вечером вообще не приходит, он думает, что тот умер, и плачет в подушку. С одной стороны — надежды матери. С другой — отцовский нажим: он требует, чтобы сын дрался по барам и вырос настоящим мужчиной. Кэри не знает, что ему делать, кто он такой. В нем уже два разных человека… К этому Жозефина прибавляла унылую бристольскую морось, набережную, куда Кэри ходит по вечерам смотреть на суда. Они отплывают в далекие моря. Он мечтает об Америке. Иногда на борт поднимаются знаменитости. Как-то ему даже случается увидеть Дугласа Фэрбенкса: тот отправляется в Голливуд.

Когда Кэри вырастет, он тоже будет сниматься в кино!

Жозефина купила четыре блокнота-молескина, каждый по двести сорок нелинованных страниц. Один — для Кэри Гранта, второй — для Юноши, третий — для второстепенных героев и последний — для общих заметок. Еще она скупила все, какие нашла, книги о Кэри Гранте. В них она подчеркивала желтым маркером детали, которые пойдут в роман, зеленым — его слова, розовым — перипетии его биографии. Она завела картотеку, проверяла ее и приводила в порядок. Она запиралась у себя и часами работала, работала…

Кабинет у нее выглядел как столярная мастерская. Все инструменты на месте: компьютер, карточки, белая бумага для записей, черные блокноты, авторучка, карандаши, степлер, точилка, ластики, ножницы, фотографии и радиоприемник, настроенный на станцию «ТСФ-джаз». Музыка — это для Дю Геклена. Он лежал под столом, обернувшись вокруг ножки и уткнувшись головой ей в ноги. Если звонил телефон, раздраженно приподнимал голову: опять беспокоят!..

Персонажи обретали плоть, а вместе с ними потихоньку вырисовывался и сюжет.

Но нужно было оставаться терпеливой, не торопиться, дождаться, чтобы все устаканилось. Пусть тишина — или то, что представляется тишиной, — заполнит пустоты. Порой ей не терпелось… Но скоро, скоро все будет готово. Персонажи уже закончены, одеты с головы до ног, декорации на месте, можно давать первый звонок.

И тогда начнется рассказ.

— Ну что? — раздался в трубке голос Гастона Серюрье. — Июнь на дворе. Подвигается ваша книга?

— Закладываю фундамент, — отвечала Жозефина.

Было утро. Гортензия и Зоэ пошли по магазинам и прогуляться. Она попросила, чтобы они до пяти не возвращались. «Или хотите — возвращайтесь, но меня не трогайте и не лезьте с разговорами, мне надо работать!»

— Когда можно почитать?

— Ох, до этого еще далеко! Я пока только леплю персонажей.

— Но сюжет-то у вас есть?

— Есть. И этот, я уверена, никуда не денется.

На днях ей снова попались те две толстухи на улице, и она по-прежнему считала, что из этого вышел бы отличный рассказ. Но пока она их не трогала. Мать в крепдешиновой блузке с глубоким вырезом на широкой груди, с неизменной ярко-красной, как эмаль, губной помадой, дочь в темно-синем габардиновом костюме, который сидел на ней плотно, как зимняя куртка. А можно, мысленно спохватывалась Жозефина, можно вставить их в роман. Как родственников Юноши. Да, точно! Толстуха тетка и толстуха кузина, которые приходят обедать по воскресеньям… Юноша смотрит на них с тревогой. А вдруг родители тоже вот так заглотят его живьем?.. Да, из этого можно сделать параллельную историю.

Она сделала пометку в блокноте «Общее» и оставила идею дозревать своим чередом.

— Так когда же вы собираетесь начать? — гнул свое Серюрье.

— Не знаю. Не мне решать. За меня решают персонажи. Когда они будут готовы и все детали встанут по местам, рассказ сам заведется.

— Вас послушать — вы прямо автомеханик какой.

— Или кровельщик. Самое важное — правильно положить главную балку.

— Хотите, пообедаем вместе? Найдется у вас минутка? У меня чертовски загруженный график, но как-нибудь выберусь…

— Не могу. У меня распорядок дня. Как в школе.

— Тоже правильно. На одном воображении дальше первой страницы не уедешь… Ладно, всего доброго. Держите меня в курсе.

Жозефина повесила трубку и восхитилась собой. Она отказалась от предложения пообедать с Гастоном Серюрье! С человеком, который раньше мог пустить ей в лицо струю дыма, а она и пикнуть не смела!..

Она посмотрелась в зеркало. Вроде и не изменилась… Те же славные круглые щеки, те же светлые волосы, светлые глаза… Все светлое. Типичная француженка. Ровным счетом ничего исключительного во внешности, и наплевать! Зато у нее миллион задумок в голове и куча мыслей греют душу.

Она не соврала Серюрье, она действительно назначила себе распорядок. С одиннадцати до пяти — работа, потом прогулка с Дю Гекленом. На шею она вешала ручку на шнурке, в карман клала блокнот. Удачная мысль может появиться в любую минуту.

— Нет, ну правда, — говорил какой-то юнец в кепке своей подружке, — почему люди вечно друг о друге злословят? Верблюды же вон не ерничают, у кого какой горб!

Жозефина останавливалась и записывала. Ей хотелось приподнять парнишке кепку и поцеловать его крепко, сказать: «Знаешь, я сейчас пишу книгу, можно я позаимствую твою фразу?» — «А о чем вы пишете?» — спросит он. «Пока сама точно не знаю, но вот…»

Это рассказ о том, как разыскать свое место за туманом. У каждого есть свое место, но не все об этом знают. Это рассказ о двух людях. Одного зовут Кэри Грант, он всю жизнь трудился, чтобы пробраться сквозь туман. Второй так никогда и не сделал первого шага. Это рассказ о том, почему у одних хватает смелости идти через туман, а другие сдаются на полпути…

Жозефина свистом подзывала Дю Геклена, и они шли дальше.

Если бы Антуан не бросил ее ради Милены и крокодилов, если бы Ирис не вздумалось писать книгу, если бы ей, Жозефине, не пришлось взять это на себя, она бы тоже никогда не нашла своего места за туманом. Выходит, тем, какова она сегодня, она обязана череде случайностей. Иногда жизнь принуждала ее делать то, чего ей не хотелось…

В задумчивости она поворачивала домой.

Раздался звонок в дверь. На пороге стоял мсье Буассон.

Он заскучал. Привык, что она каждый день приходит. «Я вам еще много чего не успел рассказать», — уточнил он. Он совал ей свои воспоминания, как назойливый торговец, и смотрел на нее светлыми жесткими глазами. Он требовал, чтобы она была при нем. Ему хотелось снова почувствовать себя центром мироздания. Губы сложились в свирепую, властную гримасу, узкий и длинный подбородок словно говорил: извольте со мной поуважительнее! Да, он требовал уважения к себе, в уверенности, что он выше прочих. В самой манере просить у него мелькало что-то заносчивое. Он будто намекал: «Вы передо мной в долгу, так уж будьте добры…» И Жозефине хотелось крикнуть в ответ: «Ни в каком я перед вами не в долгу, вы сами выбросили тетрадку в мусор, вам не хотелось, чтобы она марала ваш образ… А красивую историю из нее решила сделать я!» И еще ей хотелось прибавить: «Эта история уже не ваша, моя».

Вместо этого она ответила, что занята: работа над книгой отнимает все время. Мсье Буассон настаивал. Стоя в дверях, повторял:

— Вы меня использовали, теперь я вам больше не нужен, и вы меня вышвыриваете! Нехорошо это, нехорошо…

Жозефина почувствовала укол совести. В конце концов, в чем-то он прав. Она смягчилась и уже открыла рот, чтобы обещать: ладно, завтра. Но тут он вдруг добавил жалобно, почти плаксиво:

— Мне не так уж много осталось жить… Вы же знаете…

Ей нестерпимо захотелось захлопнуть дверь. Она боялась сказать ему правду: «Я не хочу больше с вами встречаться, потому что мой Юноша, тот, что у меня, гораздо свежее, непредвзятее, щедрее вас… И я не хочу, чтобы вы на него повлияли. Он еще не вполне оформился, ему еще так легко навредить!»

По лестнице с топотом взбежали Гортензия и Зоэ: лифт не работает! Они во все глаза смотрели на Буассона. Тот стушевался и, шаркая, спустился к себе. Жозефина закрыла за ним дверь.

— На нем лица нет, — удивилась Зоэ, — что ты ему сделала?

— Сказала, что мне некогда с ним разговаривать, я работаю. Вот он и разозлился.

— Ого! Мам! Ты ему так и сказала?! — воскликнула Зоэ. — Я тебя не узнаю! Озверина, что ли, выпила?

Точно так же Жозефина теперь отделывалась от Ифигении, которая заглядывала утром и вечером и досаждала ей вопросами: «Я правда не потеряю место, мадам Кортес, вы точно знаете?..»

— Ну конечно, Ифигения, мы же все проголосовали за вас на собрании домовладельцев! Управляющему ничего не оставалось делать. Вам нечего бояться!

— Все-таки пока не получу официальное письмо, кто его знает, — недоверчиво бормотала та. — Мало ли что…

Жозефина тихонько прикрывала дверь.

Гортензия собирала вещи и тоже приставала. Куда подевались ее любимые джинсы? А французская кредитка там действует? А телефон ей с собой брать? Какая в Нью-Йорке погода летом? Там везде кондиционеры или нет? На что Жозефина неизменно отвечала: «Мне некогда! Не до того! Сама разберешься! В конце концов, Гортензия, ты уже не малый ребенок!»

Зоэ сидела на кухне, скрестив ноги по-турецки, и поедала бутерброд с шоколадной пастой.

— Ё-моё, — говорила она голосом Гомера Симпсона, — мою маму как подменили! Эк она всех посылает!

Как-то вечером позвонила Милена.

— Я вернулась во Францию, мадам Кортес. Сил моих больше нет в Китае. Соскучилась по дому.

Она нашла работу в маленьком салончике красоты в Курбевуа, помните, говорила она, тот салон? Куда вы водили ко мне Гортензию на маникюр, когда она была маленькая?..

«Да, там-то ты и познакомилась с Антуаном, — договаривала про себя Жозефина. — И он бросил меня ради тебя…» Перед глазами у нее вставала сцена на кухне у них дома, в Курбевуа. Она уже знала, что у Антуана любовница. Она сказала ему об этом, пока чистила картошку. Порезалась, из пальца пошла кровь.

«В тот день я чуть не умерла от горя, от страха».

А когда он зашел за девчонками, забрать их на каникулы?.. Первый отпуск порознь. Он уехал с дочками и Миленой. Ее локоть торчал из окна машины.

В памяти Жозефины снова вставал красный треугольник, который она тогда машинально нарисовала.

Она смотрела с балкона, как отъезжает машина: ее дочери, ее муж и его любовница. Она рухнула как подкошенная на балкон и зарыдала…

Тяжелым испытаниям никто никогда не рад, но когда сваливается такое испытание, человек не знает, что оно поможет ему повзрослеть и, возможно, откроет ему новый путь. Мы не хотим этого знать. Когда тебе больно, как усмотреть в этом что-то хорошее? Лишь когда боль утихнет, оглядываешься назад и видишь, оторопев, как далеко она тебя завела, как сильно заставила перемениться. «Моя жизнь изменилась именно потому, что Антуан меня бросил… Я поняла, что могу жить сама по себе. Раньше меня не было. Я была просто чья-то жена.

Если бы не объявилась в моей жизни Милена, маникюрша в розовом халате, я бы так и осталась славной и невзрачной мадам Кортес, скромным научным работником, к которому ни у кого нет ни капли уважения…»

Милена спрашивала, не может ли Жозефина пристроить ее в какой-нибудь салон поэлегантнее — у нее ведь такие связи!

— Вы же наверняка вхожи во всякие дорогие, шикарные салоны для богатых… А то я в этой парикмахерской в Курбевуа загибаюсь. Знаете, в Китае-то я была бизнес-леди, зарабатывала солидно… А тут целый день подпиливай ногти да наращивай волосы. Согласитесь, радости мало!

— Но я не знаю таких салонов…

— Да?! — огорчилась Милена. — А я-то думала…

— К сожалению, не смогу вам помочь.

— А скажите, мадам Кортес, у вас, случайно, нет знакомых, кто бы купил ожерелье «Шоме»? Настоящее, я его в Париже покупала, вроде как вложение на будущее. Вывезла из Китая. Я бы продала, деньги нужны…

Жозефина отвечала, что нет, таких знакомых у нее нет. Милена на секунду запнулась. Ей хотелось еще поговорить. Но Жозефина повесила трубку.

— Кто это был? — наперебой спрашивали дочки.

— Милена Корбье. Просила помочь ей подыскать место.

— А ей нахальства не занимать, — заметила Гортензия. — После всех ее выкрутасов!

— Да уж, — кивнула Жозефина.

— Наглость — второе счастье. Без комплексов дамочка!

— А мама бросила трубку! — радовалась Зоэ. — Ё-моё! Мама, я тебя не узнаю!

Гортензия обернулась к Жозефине и обронила:

— Наконец-то ты становишься человеком. А ты, — обратилась она к Зоэ, — хорош уже набиваться шоколадом! Вредно для здоровья, да и прыщи пойдут.

— Ну и пускай. Зато успокаивает.

За тем, как переменилась мать, она наблюдала с тревогой. «Вдруг она скоро вообще больше не будет меня любить? Вдруг эта книга займет у нее в сердце все место, а мне ничего не останется? Хорошо, хоть есть Гаэтан…»

Гаэтан заехал в Париж на день, зачислиться в школу. Его мать искала квартиру. Она устроилась продавщицей в ювелирный магазин на Рю-де-ла-Пэ и так и лучилась счастьем. «Хоть бы не сорвалось, — говорил он с озабоченным видом. — Квартирка крохотная, есть будем рис и макароны, с деньгами будет туговато, но это — ерунда».

Наконец-то они встретились! Гаэтан назначил ей свидание у вокзала Монпарнас. Он пришел первым. Высокий, худой, фиолетовый свитер на молнии болтается мешком. Он еще больше вырос… Зоэ его не узнала. Тогда он выступил вперед и поцеловал ее. Ей показалось, будто она сдулась, как воздушный шар, когда на нем развяжут узелок и выпустят воздух, — и ее словно подхватило ветром и понесло! К небоскребу Монпарнас — Гаэтан хотел посмотреть с верхней площадки на панораму Парижа, — в лифт, где закладывает уши, к огромному шоколадно-клубничному мороженому на двоих, к его порывистым смешкам, робкому взгляду… Потом на Монмартр, к лавкам, где торгуют отрезами и лентами: пестрыми, полосатыми, в горошек… Потом в сад Пале-Рояля, где они с облегчением подставили усталые ноги под струи фонтана. Потом ее закружило в вихре апельсинов и киви в кафе «Фруктовый рай» в районе Центрального рынка. С Гаэтаном Париж стремительно пролетал мимо. Длинноногий, он шагал в метро по эскалаторам через две ступеньки, а она, рядом с ним совсем крохотная, трусцой поспевала следом. Он именно такой, как она себе представляла: нежный, веселый, добрый, смелый, улыбчивый. Они говорили про новый учебный год, что они будут делать, куда будут ходить гулять. Он водил ее по городу, будто город был только для них. Она слушала, глядя на него снизу вверх, и ей все было мало. Еще, еще планов, рвалось у нее, еще поцелуев!.. Бегом они примчались обратно на вокзал — Гаэтану нужно было обратно в тот же день, — и за полминуты до отхода поезда она вскочила на подножку и спросила: «Мы точно увидимся после каникул?» — «Обязательно!» — ответил он и поцеловал ее. Зоэ спрыгнула на перрон, и поезд, покачиваясь, тронулся.

Так что если мама совсем погрязнет в книге, одна она не останется — у нее есть Гаэтан.

И она откусила еще кусок хлеба с шоколадной пастой.

У Бекки было полно хлопот.

По утрам она уходила рано, возвращалась поздно. Куда идет, не говорила. Когда Филипп и Александр спрашивали, где пропадает, она отвечала: «Not your business! Будет что рассказать — расскажу, а покамест не приставайте».

Анни снова взялась за готовку и жаловалась, что у нее болят ноги. Она собиралась на три недели во Францию, повидать семью, и решила заодно сходить к флебологу.

— Такое чувство, что у меня тело меняется, — говорила она, рассматривая свои ноги как что-то отдельное.

— Все мы меняемся, — загадочно отвечал Филипп.

Александр тоже собирался на каникулы. Он ехал на месяц в Португалию с приятелем, у его родителей был дом в Порту. Он раскладывал по полу огромные карты Европы и вычислял, куда они едут, сколько километров, каким маршрутом… Остановимся здесь, и здесь, и здесь… Анни ворчала, что парень еще мал ехать без отца. Филипп возражал, что бояться нечего.

— Пускай привыкает справляться сам. И потом, Анни, он будет не один. Я знаю родителей этого мальчика, вполне приличные люди.

Анни в ответ бубнила: «Знаете, знаете… Видели их от силы пару раз на родительских собраниях, это, что ли, называется кого-то знать? Александр, — прибавляла она, — еще ребенок…»

— Какой он ребенок? Ему скоро шестнадцать!

— В мире сейчас небезопасно…

— Будет вам, Анни, всего бояться!

— Почему вы не едете с ним?

— Потому что, во-первых, меня никто не приглашал. А во-вторых, ему только на пользу пожить месячишко своей жизнью.

— Надеюсь, с ним ничего не стрясется, — с тяжелым вздохом отвечала Анни замогильным голосом.

Ужинали они вчетвером на кухне. Бекка, по своему обыкновению, помалкивала о том, как прошел день. Анни сокрушалась, что пересолила луковый пирог.

Александр спросил, как дела у Дотти. Почему она съехала? Он по ней соскучился…

Филипп объяснил, что Дотти нашла работу. Вот и отлично. «Передай-ка мне хлеба, Алекс».

«Значит, не так уж он и был влюблен, — рассуждал про себя Александр, поглядывая на отца. — Даже грустным не выглядит. Даже, скорее, повеселее, чем раньше. Может, он теперь любит другую? Как я? У меня тоже что ни день — новая любовь. Ну не могу я любить только одну!.. Хотя отец все-таки старше, он-то должен уже знать, чего хочет… Интересно, чего хочешь — это начинаешь четко понимать с возрастом или для этого надо прожить всю жизнь? И как я пойму, что люблю кого-то по-настоящему? Когда Салика спрашивает, люблю ли я ее, надо ли ей соврать? А видно, когда врешь? Похоже на этих, кто торгует старыми машинами, по телевизору?.. Во всяком случае, отец выглядит довольным, а это главное». Дотти в один прекрасный день распрощалась и съехала — с напускной беспечностью, но беззаботность эта была до того деланая, что смотрелась едва ли не похоронно. Дотти подхватила свой цветастый, розовый с сиреневым, чемоданчик и, теребя ручку и ярлыки, промолвила, что желает им всем всего самого доброго… Александр хорошо относился к Дотти. Она научила его играть в нарды и потихоньку наливала ему апельсинового сока с чуточкой водки…

И вдруг как-то вечером Бекка разговорилась.

Она дождалась, пока они с Филиппом останутся в гостиной одни. Высокие окна с видом на парк были широко распахнуты. Ночь была тихая и теплая. Филипп собирался на ужин, но передумал. Ему не хотелось никуда идти.

— Мне надоело ходить в гости. Не тянет к людям. Скажите, доктор Бекка, со мной все в порядке? Того и гляди заделаюсь старым занудой…

Бекка глянула на него лукаво. Ее это вполне устроит. Ее проект почти готов, теперь она может ему рассказать.

— Я нашла. То, что нужно. На северо-востоке Лондона, маленькая церквушка, при ней большое свободное помещение. Пастор готов нам его отдать. Я долго искала… Хотела найти такой район, чтобы в нем имело смысл разместить приют.

— А что вы хотите сделать?

— Приют для одиноких женщин. Из бездомных, им хуже всех. Их избивают, обворовывают, молодых насилуют, старух просто бьют, выбивают зубы… Они не могут за себя постоять… Начнем с пятнадцати коек, если пойдет — расширим. Столовую тоже надо. Горячие обеды и ужины. Только действительно хорошие, вкусные! А не такую прокисшую гадость, как обычно выдают бомжам, в бумажной посуде. Свежие овощи, фрукты, нормальное мясо, не гнилое… Еду будем подавать, а не так, чтобы люди стояли в очереди, как в тюрьме. На столах чтобы белая скатерть. Я уже все продумала. Вы меня слушаете?

— Слушаю, Бекка, — улыбнулся Филипп.

Разгорячившись, Бекка выкладывала ему свой план, как архитектор собора разворачивает чертежи арок, нефов, колонн и стрельчатых сводов.

— Я хочу устроить так, чтобы бездомные женщины чувствовали себя как дома. Да, это должен быть дом. Не такой холодный, безымянный приют, где у человека каждый вечер другая комната, другая постель — нет. И не резервация. Наоборот, надо, чтобы они могли встречаться с другими женщинами, обычными… — тут Бекка запнулась.

— Дальше, дальше, — ободрил Филипп.

— Чтобы они могли общаться между собой. И это будет не просто благотворительность! Мы заведем занятия, уроки рисунка, танцев, гончарного дела, фортепиано, йоги, готовки… Мне вот ведь как помогло — готовить! А за изделия будем награждать. Например, в уплату за обед или ужин будем просить, чтобы они испекли пирог, или связали шарф, или слепили фигурку из глины… Это, конечно, утопия, но я хочу попытаться. Начнем с малого, тогда, если ничего и не выйдет, хоть не так будет обидно.

— А моя какая роль? Кроме как дать вам денег на этот приют?

— Вы будете вести счета и заниматься оргвопросами. Чтобы все эти люди ужились вместе, надо будет очень потрудиться.

— Я все равно работаю по полдня. Могу утром работать, а во второй половине дня помогать вам.

— Кстати, хорошо бы им тоже подыскать работу. Надо помочь им снова стать самостоятельными людьми. Чтобы они умели себя подать, работать — пусть мелкая, какая-никакая, но работенка. Тогда приют для них будет просто промежуточным этапом. Когда поночуешь под дождем и поспишь вполглаза, потому что под боком кто-то дерется или скандалит, рано или поздно разучишься представляться, обращаться к людям… Теряются манеры, словарный запас, чувствуешь себя грязным… Давайте займемся этим вместе! Там для порядка понадобится мужская рука.

— Рукоприкладство?

— Необязательно. Авторитет люди чувствуют и так. Тумаки вам раздавать не придется.

— Мне очень нравится ваш план, Бекка, правда, очень нравится! Когда приступим?

— Ну… Когда будут деньги.

— Вы, надо полагать, уже примерно знаете, сколько хотите?

— Да, мы с пастором Грином уже прикинули бюджет, вот… — Бекка стала показывать цифры: на месяц, полгода, год. — Оптимально, если будем рассчитывать на год.

Филипп внимательно рассматривал цифры. Бекка основательно подготовилась: все ясно, четко, подробно. Она смотрела на него с беспокойством.

— Вы не пойдете на попятный?

— Конечно, нет! — улыбнулся он. — Ни за что!

— Тогда, — прибавила Бекка, — если за лето поработаем, к сентябрю уже все будет готово.

Филипп пригласил домой представителей «Сотбис» и «Кристис». Он предложил им полотно из бабочек Дэмиена Херста, восемьсот тысяч долларов, и канделябр работы Дэвида Хэммонса, миллион триста тысяч. Было решено, что торги возьмет на себя «Сотбис».

Затем Филипп позвонил своему приятелю — лондонскому галеристу по имени Саймон Ли — и продал ему работу Синди Шерман. После этого выписал Бекке чек. Увидев, на какую сумму, та так и села.

— Это слишком много!

— Знаете, если я все правильно понял в вашем плане, вам потребуется много денег. Спальни, ванные комнаты, отопление, кухня… Это все недешево стоит.

— Только чек, пожалуйста, не на мое имя, а на фонд, — попросила она. — Надо придумать название и открыть счет…

Она немного помолчала и воскликнула:

— Филипп! Наконец-то! Вы не представляете, какой это для всех этих людей подарок!

— Вы бы знали, как мне самому приятно! Раньше у меня вот тут, в груди, так давило, прямо как тисками. Дышать не мог. А теперь больше не давит! Вы не заметили? Теперь я дышу, дышу! — Он постучал себя в грудь и усмехнулся. — Вся моя жизнь за этот год так изменилась, а я, можно сказать, и не заметил. Я думал, стою на месте, а на самом деле я медленно менял кожу. Как же со мной, наверное, было скучно!

— Так часто бывает. Сам не замечаешь, как меняешься.

— Между прочим, — заметил Филипп с хитрецой, — с вашей легкой руки я провернул очень выгодную операцию. Сейчас самое время продавать.

— Почему?

— Цены на произведения искусства сейчас на взлете. Ненадолго, конечно. Рынок искусства в наше время уже давно просто рынок. Не до искусства… Прошлый год был в этом плане убыточным, а сейчас цены опять пошли вверх. На аукционах рекордные ставки. Надо полагать, люди в этих кругах настолько оторваны от обычной жизни, что искусство для них — своего рода гарантия.

— А художники что, не могут как-то помешать, не знаю, выступить против?

— Известные художники, наоборот, сами стали работать больше, раз такой спрос. Ричард Принс, например. Знаете такого?

Бекка покачала головой:

— В современном искусстве я ничего не смыслю.

— Словом, одна его картина из цикла «Медсестры» в 2004 году стоила шестьдесят тысяч долларов, а в 2008-м на «Сотбис» в Нью-Йорке за нее давали девять миллионов! Естественно, Ричард Принс начал гнать работы пачками. И естественно, теперь это убожество, стандарт. И он не один такой… Многие знаменитые художники тоже решили похерить и творческий поиск, и качество. При этом сколько галерей, которые действительно ищут новые таланты, еле сводят концы с концами…

— Ваша мечта улетучилась? Со всей этой кучей денег?

— Пожалуй. Но мечта только из денег — плохая мечта. В детстве я мечтал попасть в картину. Теперь я взрослый и мечтаю развязаться с картинами побыстрее…

Филипп рассказал, как в детстве его взволновало полотно Караваджо. Бекка слушала — подбирала осколки разбитой мечты.

Они пошли посмотреть на церквушку и пристройку на Мюррей-гроув. Это было красное кирпичное здание с садиком, по бокам два рослых платана. Просторные комнаты, стрельчатый потолок, пол выложен крупными белыми плитами. Бекка уже прикинула, где в этом пустом помещении разместить кухню, спальни, ванные, столовые, гостиную с телевизором, где будут стоять книжные полки и фортепиано, как повесить занавески… Она распахивала двери одну за другой и обставляла каждую комнату, как ей виделось в своих планах.

К ним подошел пастор Грин. Это был крепкий, коренастый человек с пронзительным взглядом и острым носом, седоволосый и краснолицый — как сама церковь. Он поблагодарил Филиппа за щедрость. Тот ответил, что больше не желает слышать этого слова.

На втором этаже он приметил комнатушку поменьше и решил, что здесь будет его кабинет. На стене было выведено крупными буквами: «Когда человек срубит последнее дерево, испортит последнюю каплю воды, убьет последнего зверя и выловит последнюю рыбу, тогда он поймет, что деньги несъедобны». Филипп решил оставить надпись как есть.

На обратном пути Бекка взяла его под руку и заявила, что она счастлива.

— Я нашла свое место. Такое чувство, будто всю жизнь искала. Странно… Как будто я столько лет прожила только для того, чтобы в итоге оказаться в этой церквушке. Как вы думаете, почему так?

— Это очень личное, — заметил Филипп, прижимая к себе ее локоть. — Что вы чувствуете, знать только вам. Но часто говорят, самое волнительное — сам путь, а не то место, куда придешь.

— Меня переполняет счастье. Мне нужно его выговорить!

Филипп глянул на Бекку: ее лицо сияло, словно светилось изнутри.

— А вы? — спросила она. — Вы счастливы?

— Любопытно, я об этом больше не задумываюсь…

Гортензия нарочно пришла на свидание с Шавалем на двадцать минут позже.

— В четыре в «Марьяже», у консерватории Плейель, — назначила она ему встречу по телефону. — Ты меня сразу узнаешь: я буду самая красивая на свете!

Шаваль, конечно, явится на четверть часа раньше, рассудила она. Пока он десять раз разгладит усики, лацканы пиджака, посмотрится в чайную ложечку, как заправская кокетка… «За полчасика он хорошенько издергается, и я его намотаю на палец, как сдавшую пружину».

Ей не пришлось трудиться. Шаваль не просто намотался на палец — он завязался в узел, закрутился кольцами, заплелся, как макраме. Глаза у него вращались, как пропеллеры, а губы сложились в причудливую гримасу — кривую ухмылку болезненной страсти.

Когда у человека дела идут плохо, это тут же сказывается на внешности. Шаваль сидел сгорбившись и выглядел вялым, обмякшим, поникшим. Но при виде Гортензии кровь заструилась у него по жилам вдвое быстрее, и по всему телу пробежала нервная дрожь. Она была еще красивее, чем ему помнилось.

Шаваль привстал со стула. Ноги у него тряслись и подгибались. Он смотрел на Гортензию во все глаза, и в лицо ему словно летели снаряды. Он тяжело, прерывисто дышал, глаза так и выкатывались из орбит. «Боже, — думал он, — ведь когда-то она была моя! Я наваливался на нее всем телом, насаживался на нее, мог ее мять и тискать, водить языком по ее груди, по нежному, упругому животу…» Ему словно разом снесли голову или выстрелили по нему из пушки. Он был не в состоянии мыслить трезво. Больше всего ему хотелось изо всех сил прижать ее к себе, и он судорожно вцепился в белую скатерть.

— Рада тебя видеть, — обронила Гортензия, усаживаясь в плетеное кресло.

— А я-то как рад, — с трудом выговорил Шаваль. Во рту у него пересохло, словно он долго жевал гипс. — Когда ты мне позвонила, я ушам своим не поверил.

— Хорошо, что у тебя тот же номер!

— А когда ты вошла, я… Я…

Он запинался. «Какое ничтожество», — подумала Гортензия. Ну, управиться с ним будет легче легкого. Он же совершенно собой не владеет, даже неинтересно! Не о чем будет рассказать Младшенькому. Гортензия была разочарована, но испытывала и некоторое облегчение. Мало ли, неизвестно, так ли уж хорош план Младшенького. Ей не хотелось строить из себя следователя и блефовать, чтобы выпытать правду. Инстинкт подсказывал ей другое: лучше сыграть на его сладострастии, посулить приманку, а там разом набросить ему петлю на шею. Ей ли не знать, что он за гусь!

Она сладко потянулась, раскинув длинные обнаженные руки и выпятив грудь, и заявила:

— Вот решила поинтересоваться, как у тебя дела… Я тут о тебе вспоминала и подумала: что-то давно о тебе не слышно.

Шаваль чуть не задохнулся от восторга. Она о нем вспоминала! Она его не забыла! Да не сон ли это? Он забормотал слова, которые всегда на устах у влюбленных:

— Ты обо мне вспоминала! Ты обо мне вспоминала! Господи! Ты обо мне думала!

— Что же тут удивительного? Ты мой первый возлюбленный. Разве можно забыть первую любовь?

— Я был твоей первой любовью! Твоей первой любовью! А ты мне тогда даже не сказала! Твоей первой любовью!

— Как будто тут нужны слова, — жеманничала Гортензия, поигрывая локонами.

— Господи, а я и думать не думал! Какой же я был осел!

— Неужели ты совсем не понимаешь, каким языком говорит женщина, когда она влюблена?

Шаваль смотрел на нее в растерянности. У него дрожали руки.

— Ты как все мужчины. Видишь что видишь, слышишь что слышишь, а дальше и не заглядываешь. А мы-то ведь прячем правду за ложью, алмаз в грязи…

И Гортензия, надув губы, напустила на себя оскорбленный вид. Какая черствость, какое непонимание! Она повернулась в сторону других столиков — в профиль она смотрелась еще привлекательнее.

— Прости меня, Гортензия, прости…

«Господи, ну что он несет, сколько можно!.. Пора сворачиваться, иначе он тут, прямо у меня на руках, концы отдаст».

Она снова встряхнула тяжелой копной волос и улыбнулась:

— Ладно, забудем. Все равно это дело прошлого.

Шаваль посмотрел на нее, как побитый пес. О нет! Какое там дело прошлого! Он хочет снова сжать ее в объятиях, прижать к себе, вымолить прощение за то, что был так слеп, глух, недалек. Он на все готов, лишь бы она вернула ему свое расположение. Он протянул руку и схватил ее запястье. С великодушием женщины, которой ведома добродетель прощения, Гортензия не сопротивлялась. Шаваль страстно сжал ее руку и обещал, что больше никогда, никогда не посмеет сомневаться в ней.

— Я совершенно потерял из-за тебя голову, Гортензия!

Та легонько погладила его по руке: ничего, мол, страшного, бывает.

— Знаешь, странное все-таки чувство, — продолжал Шаваль, глядя на нее влажными глазами.

Кошмар, содрогнулась Гортензия, он того и гляди разревется. До чего же мерзкий тип!

— Я уже привык думать о тебе в прошедшем времени… Думал, больше тебя не увижу.

— Почему же?

— Ты так скоропалительно исчезла!

— Я все делаю скоропалительно, — согласилась она, — возраст такой.

Вот так! Напомним лишний раз гражданину про разницу в возрасте. Он-то уже сороковник разменял. Пускай поползает у нее в ногах.

— И потом, у меня много работы. Я подписала контракт с «Банана Репаблик». Через неделю уезжаю в Нью-Йорк.

— Ты едешь в Нью-Йорк?!

— Собственно, я тебе позвонила с корыстным интересом…

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Я хотела спросить, может, ты знаешь эту контору? На что они делают ставку? Какой у них профиль покупателей, молодые девушки или женщины постарше? Какие модели рисовать, раздолбайские или, наоборот, вечерние платья? Можешь посоветовать?

Золотое правило: собеседнику нужно польстить. Тогда он расслабится, не будет держаться настороже, распустит хвост… Гортензия знала, это верный прием, особенно с таким человеком, как Шаваль. Он втянул комплимент, как дым сигареты: запретный, но тем более сладкий, — и надулся от важности.

— Я не очень хорошо знаком с этой компанией, но могу навести справки…

— Правда? Ты мне поможешь?

— Ради тебя, Гортензия, я сделаю все что угодно!

— Спасибо, учту на будущее. Ты прелесть!

В ее голосе зазвучала нежность. Шаваля будто посвятили в рыцари. «Боже мой! Господи! Сколько времени я проспал? Я совсем отвык думать! Когда я в последний раз строил какой-нибудь блестящий план? Я просто потерял аппетит. Но стоит Гортензии войти в кафе, бросить на стол сумочку и улыбнуться, как у меня снова пылает лоб и просыпается здоровый голод. Я и забыл, что такое настоящая женщина: опасная, надменная, требовательная, которая ждет от тебя такой смелости, что аж дух захватывает». Шаваль позабыл об осторожности. Теперь ему хотелось только одного: рассказать Гортензии обо всех своих дерзких замыслах, о том, как скоро он разбогатеет.

— Ну а ты? — как раз поинтересовалась она. — Чем сейчас занимаешься?

— У меня большой проект, — напыжился Шаваль.

— А-а, — с напускной небрежностью протянула Гортензия.

Шаваля это задело за живое. Она ему не верит!.. Как все тщеславные торопыги, он уже видит обещанное богатство у себя в кармане. И не обращая внимания на голос рассудка, — подумай он минуту, он бы держался куда осмотрительнее, — он бросился вперед очертя голову.

— Не веришь?

— Нет, почему же. — Но Гортензия всем видом выражала, что не верит ни единому слову.

— Проект очень денежный! Между прочим, не далее как вчера вечером я как раз заказал «мерседес»-кабриолет. Последняя модель.

— И впрямь денежный, — равнодушно заметила Гортензия, уткнувшись в меню десертов.

Она сосредоточенно выбирала между малиновым крем-брюле и фирменным пирожным с фруктовым муссом. Что он посоветует?

— Вижу, ты не воспринимаешь меня всерьез…

— Ты уже выбрал пирожное? Или ты не будешь? Никогда не знаю, что заказать… Здесь все так вкусно…

— Ты считаешь, что на мне можно ставить крест? Мне больно это видеть, Гортензия!

— Ничего подобного… Слушай, скажу тебе прямо. Мы тут разговаривали с Марселем, и, насколько я поняла, момент в делах сейчас довольно напряженный… По крайней мере, с его слов. А вы ведь работаете в одной сфере, нет?

— Вот тут-то ты, красавица моя, и заблуждаешься. Я теперь работаю в финансовой сфере. В высших кругах! Провожу операции, спекулирую…

— На собственные средства?

— Скажем так, средства есть.

— И рассчитываешь хорошо заработать?

— Более чем.

— Не скрою, меня это интересует. Я хочу создать собственную марку, и мне нужны будут деньги. Нужен инвестор с солидным бюджетом, который готов меня поддержать.

— К твоим услугам!

— Слушай, Брюно…

Услышать свое имя в устах Гортензии для Шаваля было слаще музыки. В пору, когда они встречались, она называла его только по фамилии. Ни о какой нежности между ними не было и речи. «Секс и деньги, ясно?» — отрезала она как-то, когда он решился заявить, что сходит по ней с ума.

— Послушай, Брюно, — заговорила Гортензия, отчетливо выговаривая каждый слог, словно обкатывала его в рту, и облизнула губы. — Я говорю серьезно, а не так, абы что…

— Я тоже!

— Надеюсь… Потому что мне до смерти надоело, когда человек хвалится-хвалится, а как попросишь материально поддержать, сразу сдувается. Языком болтать легко! Но судят по делам, а не по словам…

Ей пришло в голову, как вызвать Шаваля на откровенность.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

— Да, и ты его знаешь. Я очень на него зла, просто ужасно!

— Скажи мне, кто это, и я его немедленно убью! — предложил он полушутя-полусерьезно.

— Знаешь, что я скажу… Если придумаю, как его обчистить, обдеру как липку без всяких угрызений совести. Да он и не заметит! У него денег куры не клюют! А мне осточертело перебиваться с копейки на копейку, Брюно… У меня столько задумок, столько планов… Но что прикажешь делать без денег? А помочь мне никто не хочет. В этом году я лучшая студентка на курсе, я нарисовала несколько моделей, которые взяли крупные марки… Только мне это ничего не принесет! Ни гроша! А когда я обращаюсь к человеку, у которого денег завались, и прошу одолжить немного… Заметь — не подарить, одолжить! Я все верну до цента! Так нет, он не хочет. Говорит, мне еще рано, у меня, дескать, молоко на губах не обсохло. Ненавижу его, ей-богу, ненавижу!

— Успокойся. — Шаваль чувствовал себя настоящим мужчиной, сильным и надежным.

— Какой, спрашивается, толк иметь кучу идей? Куда мне их девать? Если у меня нет ни копейки, чтобы провести все это в жизнь?.. — Гортензия яростно стукнула кулаком по столу.

— Я тебе помогу, обязательно помогу.

В ответ она раздраженно вздохнула. К столику подошел официант. Гортензия с усталым видом заказала фруктовый пирог и копченый чай. Официант записал и удалился.

— Не хочу стать девчонкой на побегушках, — пробормотала Гортензия себе под нос, но так, чтобы Шаваль расслышал.

— Терпение, — проговорил он, — терпение!

Шаваль так разволновался, что ни на секунду не заподозрил обмана. С былой фатовской самоуверенностью он полагал, что блудная овечка вернулась — она не может без него, ей снова хочется вкусить с ним плотских утех. От этой упоительной мысли у него раздувались ноздри, ширилась грудь, кружилась голова, мешался рассудок. Чтобы четко все уяснить, он решил переспросить:

— У кого ты просила денег?

— Какая разница? Все равно ты тут ничего не сделаешь. Ох, как же я на него зла!..

— Ты сказала, я его знаю?

— Ты только его и знаешь.

— Это, часом, не Марсель Гробз? — вкрадчиво предположил Шаваль, напустив на себя проницательный вид, как заправский конспиратор.

— Как ты догадался?! — воскликнула Гортензия. — Ну и ну, Брюно, вот это да! Ничего себе! А он-то мне заливал, что ты человек конченый, выжатый, впору на свалку… Он об тебя, дескать, и ног бы не стал вытирать…

— Это он так говорил?!

— Именно в этих выражениях!

— Ну, он мне за это заплатит!

— Но я не стала ему верить, — добавила Гортензия с умильным видом. Так кошка смотрит на молоко, сама же опрокинув лапой блюдце. — Как видишь, совета по поводу «Банана Репаблик» я решила спросить у тебя.

— Ох и пожалеет старикан, что сказал такое!

Шаваль наклонился к Гортензии и кивнул ей, чтобы она придвинулась поближе. Она вытянула под столом ногу, коснулась коленом ноги Шаваля, и тот окончательно потерял голову.

— Я как раз в него и мечу. Разбогатею именно за его счет!

— То есть как?! — удивилась Гортензия.

— Я выведал секретный код его банковских счетов и понемногу снимаю с них деньги. Я уже оплатил первый взнос за «мерседес». Потом, когда переведу побольше, открою собственный бизнес. Я уже об этом думал. Так вот, решено: открою его с тобой! Отыграемся за тебя сполна, красавица! Ха! Значит, я выжат до капли, меня впору на свалку?.. Еще посмотрим, кто там будет первым!

Гортензия смотрела на него ободряюще. Теперь надо не соглашаться сразу, а потянуть время, чтобы он разговорился и выболтал о своих махинациях все до конца.

— Ты чудо, Брюно…

На слове «чудо» она нарочно вытянула губы трубочкой, чуть крепче прижала к нему колено и с удовлетворением заметила, что Шаваль залился краской.

— Но это же так рискованно… А вдруг ты попадешься? Я буду переживать…

— Да нет! — загорячился Шаваль. — Я-то сам ничем не рискую. Все шито-крыто. Весь риск — на Анриетте. Деньги снимает она, а потом просто переводит половину мне. А я технически нигде не значусь.

— Так это она дала тебе коды?! — делано изумилась Гортензия.

— Нет, не она. Одна девица, которая втрескалась в меня по уши. Она мне и дала все номера. Кстати, она сама об этом не знает… Она работает в «Казамии». Некая Дениза Тромпе. Для своих — Пищалка.

Вот оно что, подумала Гортензия. Да, Младшенький — голова. Осталось только выяснить, к чему там джеллаба.

— Ты с ней спал? — спросила она с жалобной гримаской обманутой женщины и опустила голову, словно не в силах совладать с собой.

— Бог с тобой, любимая, о чем ты говоришь! Не спал я с ней! Я просто обольстил ее парочкой нежных взглядов, клянусь тебе! И потом… я уже ее бросил.

— Что я могу сказать? — горько вздохнула Гортензия. — Как будто женщина может перед тобой устоять. Кому как не мне, это знать…

— С Пищалкой это было легче легкого!

И Шаваль пустился пересказывать ей всю операцию, отведя себе самую благородную роль. О Пищалке он отозвался с глубочайшим презрением, высмеял ее платья из занавесок и убогую дряблую кожу, свел участие Анриетты к самой малости и, совсем разойдясь, щедро прибавил к сумме выручки несколько нулей.

— Я богат, Гортензия, богат как никогда. Можешь больше не искать спонсора, я оплачу твой проект!

— С ума сойти, — восхищенно кивнула Гортензия, — просто с ума сойти! А Марсель не догадается, как вы его обставили?

— Он слепо доверяет Пищалке, а эта курица втюхалась в меня будь здоров. Все под контролем!

У Шаваля на ходу рождались грандиозные планы. Он рассуждал, какие модели нужно нарисовать в первую очередь, отметил, что на первых порах продавать их лучше через Интернет, — «за Сетью будущее, дорогая моя! Так мы сразу быстро раскрутимся, а потом уже можно будет открывать реальные магазины…»

— Вот увидишь, вдвоем мы с тобой заработаем очень много!

Но Гортензия скептически надула губы. Ни в коем случае не выказывать воодушевления! Надо выяснить, не затевает ли он еще что-нибудь. При чем тут все-таки джеллаба?

— Думаешь?

— Послушай, если ты действительно злишься на Марселя…

— Я его ненавижу!

— Тогда поразмысли обо всем хорошенько. Спешить нам некуда. А пока ты думаешь, я буду снимать деньги. Действие — противодействие, действие — противодействие, — заключил он, подчищая зубы ногтем.

Очень воспитанно, отметила про себя Гортензия, очень элегантно! Вот она, истинная-то натура!

— Ты прав, мне надо подумать. Только никому больше не рассказывай, хорошо? Надо вести себя очень осторожно.

— Само собой! Ты меня совсем за олуха держишь? Да и кому мне рассказывать?

— Я имела в виду Анриетту. Ни в коем случае не говори ей, что мы с тобой встречались.

— Хорошо. Обещаю.

Шаваль положил локти на стол, посмотрел на девушку и покачал головой:

— Кто бы мне сказал три месяца назад, что я снова разбогатею и ко мне вернется любимая женщина!

— Счастье покровительствует смелым.

— Какие у тебя планы на вечер? Может, сходим куда-нибудь?

— Ой, так обидно… Я обещала матери и сестре, что поужинаю с ними, я их толком и не видела, как вернулась из Лондона… Но в другой раз обязательно, ладно?

И она нежно взяла поклонника за руку, как женщина, которая чувствует себя в долгу и преисполнена благодарности. Шаваль великодушно отозвался:

— Ну, сегодня так и быть. Но все остальные вечера до твоего отъезда — за мной. И кстати, я могу приехать к тебе в Нью-Йорк. А? Ведь как будет здорово! Мы с тобой поднимемся на смотровую площадку Рокфеллеровского центра, погуляем по Пятой авеню, жить будем в какой-нибудь шикарной гостинице…

— Чудесно, Брюно! — Гортензия закатила глаза. Она нежно поглаживала его руку.

«Ты только смотри задницу не надорви, болван!» — мысленно добавила она.

Вечером она ужинала у Жозианы и Марселя.

Марсель вернулся с работы рано, принял ванну под музыку Луиса Мариано, подпевая: «Мехико, Ме-е-е-хи-и-и-ко-о-о-о…» — облачился в сиреневый халат с бархатными отворотами, прыснул на рыжую шерсть на груди одеколоном и с удовольствием уселся за стол, предвкушая спокойный и приятный вечер. Телятина в коньячном соусе, фирменное блюдо Жозианы, хорошая сигара, рядом ненаглядная жена и сын… Это были его любимые минуты. В последнее время ему все реже случалось провести вечер так.

Почесывая живот, Марсель уселся перед тарелкой, заявил, что готов съесть живую лошадь с седлом и стременами, и принялся подбирать соус куском хлеба.

Солнце садилось за парком Монсо. Вдалеке кто-то играл на флейте. Тонкая трель пронзительно отдавалась в общей тишине. Удивительно, но кругом было действительно непривычно тихо, будто жизнь в городе замерла. Марсель позабыл о времени, о длинном рабочем дне, обо всех заботах. На дворе лето, думал он, можно чуток расслабиться, покуролесить с лапочкой, попеть ей песенки в постели, разогнать туман в голове…

Жозиана убирала тарелки. Младшенький требовал каштанового мороженого. И печенья.

Марсель открыл ящик с сигарами. Выбрал сигару, поднес к носу, глубоко вдохнул. Покатал ее в пальцах. Рыгнул, извинился перед Гортензией. Склонил голову набок, посмотрел на них и вздохнул:

— Вот бы каждый день так… Без проблем, без всех этих туч над головой, просто с близкими, дома, греться в любви… Слышать больше не желаю ни о каких делах! По крайней мере до завтра.

— Да вот в том-то и дело, — заговорила Жозиана и снова села за стол. — Кое о чем надо потолковать, медвежатина ты моя. У твоего сына, да и у меня тоже, кое-что так наболело, что аж зуд берет.

— Только не сегодня, лапочка. Мне так хорошо, спокойно, вольготно… Холестерин падает, сердечная мышца расслабляется, так и хочется перед тобой покраснобайствовать…

С этими словами он наклонился к Жозиане и игриво ущипнул ее за талию. Но та увернулась и объявила трагическим голосом:

— Дела плохи, Марсель Гробз, из рук вон плохи!

Сперва Жозиана рассказала о встрече с Шавалем. Потом Младшенький описал, что увидел у того в голове. И наконец, Гортензия сообщила, что ей удалось выведать. Марсель слушал молча, стряхивая время от времени пепел с сигары. На скулах у него играли желваки.

В заключение Жозиана добавила:

— Дело, конечно, такое, что мудрено поверить, но все истинная правда!

— Вы уверены, что у вас не разыгралась фантазия? — Марсель снова сунул сигару в зубы.

— Шаваль мне все расписал, — напомнила Гортензия. — Посмотри последние операции на своих счетах. Вот тебе и доказательство.

— В самом деле, — согласился Марсель.

— Эта женщина нас вовек в покое не оставит, волчище! Вечно будет держать на нас зуб! Ей поперек горла, что ей дали отставку. Я тебе тысячу раз говорила — ты с ней слишком миндальничаешь! Когда с ней по-доброму — она не добреет, наоборот, еще пуще заводится.

— Я просто стараюсь вести себя достойно. Не лишать же мне ее средств к существованию.

— Она понимает только силу! Ты к ней с душой, а ей это в обиду! Вот она и звереет…

— Мама правильно говорит, — вмешался Младшенький. — Раз в жизни тебе надо дать ей как следует по шее. Со всей жесткостью. У нее же все есть. Квартира осталась за ней, ты ей выплачиваешь пособие плюс пенсию на отдельный счет… Но этой жадюге все мало. Хватит уже заниматься благотворительностью! С какой стати тебе выделять на нее отдельную статью расходов? Это абсурд!

— Это ей на старость, — объяснил Марсель. — Я знаю, что такое бедность. Это когда по ночам страх берет за горло, все время всего боишься, приходит письмо — боишься распечатать, экономишь последнюю копейку… Я хотел, чтобы она до такого не дошла.

— Она бездельница. Заняться ей нечем, вот и выдумывает целыми днями, как бы отыграться, — сурово ответил Младшенький. — Сократи ей доходы, пойдет как миленькая работать, как все приличные люди.

— В ее-то годы! — воскликнул Марсель. — Куда она пойдет?

— Не такая она беспомощная, как ты думаешь. Скотина она еще та, но с силенками у нее все в порядке.

— Не выставлять же мне ее на улицу, — пробормотал Марсель, посасывая сигару.

— Она бы, можно подумать, пощепетильничала!

— Знаю, знаю… К тому же мне осточертели ее махинации… Не надоест ей!..

— Какое там! — воскликнула Жозиана. — Уж она-то не успокоится до последнего!

— Да я все думал, что она образумится, остынет… Чего ей неймется? В таком возрасте женщине полагается играть в бридж, вязать, ходить по концертам, собирать гербарий, пить чай с каким-нибудь престарелым воздыхателем, читать Пруста с Шатобрианом… На худой конец — выучиться играть на пианино, на кларнете… или там, не знаю, бить чечетку! Я ей все даю, чтобы она горя не знала, а она мне плюет в физиономию!

Марсель нарочно горячился, но на самом деле он просто не хотел показывать, как ему обидно, что его так ненавидит женщина, которую он когда-то любил. За которой ухаживал, о которой заботился, которую высоко ценил.

Он то воздевал руки к небу, то опускал их, возмущался, сплевывал табак, краснел, бледнел… Но сквозь все эти клубы пара было отчетливо видно, как горько ему понимать, что с ним снова так подло обошлись.

— Отец, хватит, не заводись. Не надо бороться с ветряными мельницами. Анриетту ты не переделаешь. У нее теперь единственный смысл жизни — тебя ненавидеть. У нее и дел-то других нет. И яду в ней еще много…

— Вот и пожалуйста, оно и видно, — подтвердила Жозиана. — Надо просто выгнать ее из нашей жизни поганой метлой. Первым делом урежь ей пособие. А главное — закрой ее личный счет! Вы разведены. Суд вынес решение. Выполняй его — и точка.

— В полицию я ее не сдам, и не просите, — покачал Марсель головой.

Флейта смолкла. А ему так хотелось, чтобы она заиграла снова и смягчила боль. Ему претило затевать войну с Анриеттой. Он посмотрел на жену и сына. Они правы. Если женщина кого-то так ненавидит, добротой и милосердием ее не вылечишь. Наоборот, надо нанести ей удар, как змее, чтобы она скрутилась узлом, чтобы издохла! «Шут с ними, с деньгами, но вот если она и счастье у меня украдет, вот тогда я за себя не отвечаю!»

— Вызови ее. Вместе с Шавалем. Устрой им очную ставку. Скажи, что подал заявление в полицию, что уже ведется расследование, что им светит хороший срок… Не знаю, выдумай что-нибудь, главное — напугай. Шибани хорошенько по лбу, чтобы поняли. Ты же знаешь, как вогнать человека в страх, когда надо, а, волчище?

— Я и так только и делаю, что воюю, — вздохнул Марсель. — Устал я…

— Но не наказать их — трусость, — наставительно произнес Младшенький, подняв палец. Как будто цитировал Марка Аврелия.

— А что мне делать с Денизой Тромпе?

— Она не виновата, — ответила Жозиана. — Ей даже не нужно ничего говорить. Я уверена, она женщина порядочная. Это Шаваль ее использовал… И вот что я тебе еще скажу, волчище. Ты уже один со всем не справляешься. Ты вконец измотался. Давай я вернусь в компанию. Младшенькому я тут не нужна. Мне самой дома скучно до смерти и нечего делать, только и нарезаю круги по комнатам. Тебе нужен помощник — я тебе буду помощником. И буду держать ухо востро. Мы с Младшеньким уже немного поработали и нашли новый товар, шикарную штуку. Надо только подписать договор, и дело в шляпе!

— Но Младшенький… Куда ему одному? Ему еще рано! — Марсель в растерянности глянул на сына. Тот чинно сидел во главе стола.

— Пусть мама работает на полставки, — предложил тот. — Утром со мной, а после обеда будет ходить на работу. Ей совершенно необходимо проветрить голову. А у меня после обеда все равно уроки с Жан-Кристофом. Он учен, я с ним осваиваю много интересного. Развиваюсь…

— Вот уж это точно, сынок! Ты меня с каждым днем все больше поражаешь.

— Кроме того, — продолжал Младшенький, — мне весьма любопытно следить, как продвигается твой бизнес. Это чрезвычайно интересно. Мир меняется, и радикально. Когда случится масштабный переворот, тебе, может, будет уже не по силам приспособиться к новым реалиям… Нас ждут огромные потрясения, отец.

— Ты-то откуда знаешь?

— Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Так больше продолжаться не может. Ты просто сгоришь на работе, и нам с мамой это будет очень неприятно… У нас над головой будут кружить черные птицы, и нам придется сжаться в комочек, чтобы они нас не склевали.

Марсель тяжело дышал и мотал головой, как конь, который отказывается брать последнее препятствие — больше нет сил. Гортензия молча слушала Жозиану и Младшенького. Как дружно оба берегут и опекают Марселя! Она чуть было не растрогалась и подавила вздох.

— Ваша взяла, — сказал Марсель. — Я вызову Шаваля и Анриетту. Шаваля устраню раз и навсегда. Скажу ему, что у него теперь волчий билет и работу он больше нигде не найдет. На этом, надеюсь, с ним будет покончено. А Анриетте оставлю квартиру и пособие, и хорош. Дальше пусть сама разбирается.

— И этого многовато, волчище.

— Знаешь, это, конечно, глупо, то, что я скажу… Мне казалось, за счастье надо расплачиваться. Вот когда пса годами держат на привязи, он привыкает, что у него вечно цепь на загривке. Так и я… Я так долго жил у нее под каблуком, что, в общем, привык быть рабом. Но больше я сидеть сложа руки не буду, даю вам слово! Вот перед Гортензией. Спасибо тебе, родная, что ты нам так помогла. Ты, в общем, славная девушка.

Гортензия промолчала. Определение «славная девушка» пришлось ей не по вкусу, но она не стала придираться.

Марсель решительно отодвинул стул и встал.

— Значит, война! И церемониться я больше не буду.

Остальные закивали.

— Прекрасно, — заключил Марсель. — Засим решено. У меня два новых партнера, и я теперь могу целыми днями с чистой душой плевать в потолок. А пока, лапочка, пойдем-ка отметим твой карьерный взлет в интимной обстановке.

Жозиана вскинула голову.

— Ты точно не сдуешься? Обещаешь?

— Я буду несгибаем и жесток. Как кровавый тиран.

— И дашь мне работу?

— Ты будешь моей законной половиной и в постели, и на работе.

— И не будешь меня шпынять и попрекать?

— И зарплата у тебя будет, как у министра финансов.

— А мне, — вставил Младшенький, — причитается какое-нибудь место в компании?

— Мы составим триумвират!

Жозиана на радостях прыснула со смеху и протянула ему обе руки. Марсель размашисто обнял ее, поднял, прижал к себе и повел в комнату, рыча от счастья.

— Какие они все-таки зайчики, — не удержалась Гортензия, глядя, как они, пошатываясь, идут в обнимку по коридору. Марсель на ходу тискал и покусывал Жозиану в обнаженное плечо, а та отбивалась и приговаривала: «Да погоди ты, погоди, они же на нас смотрят!..»

— Это большие дети, — ответил Младшенький. — Я их обоих нежно люблю. Когда я был маленьким, я иногда подслушивал у дверей спальни, как они там рычат и стонут. Поверь, моя дорогая, так я много чему научился. С тобой я буду на высоте.

Гортензия поспешила перевести разговор на другое:

— Ты уже заглянул в мысли Гэри?

— Да.

— И что? Не томи, Младшенький, пожалуйста, будь человеком!

— Ты влюблена в него?

— Не твое дело! Расскажи, что ты там видел?

— Много чего. Например, у него на кухне на видном месте пришпилен билет на самолет на твое имя. Гортензия Кортес, Лондон — Нью-Йорк. Куплен несколько месяцев назад, но Гэри до сих пор его хранит. Когда у него плохое настроение, он швыряет в него дротики.

— Он хотел забрать меня с собой! — прошептала Гортензия.

— Весьма вероятно.

— Он позвонил мне и оставил сообщение, а я его не получила… Мама как в воду глядела. На мобильники нельзя полагаться.

— В данном случае дело не в операторе, а в некоем юнце непрезентабельного вида, с прыщавой физиономией.

— Жан Прыщавый!

— Сообщение от Гэри стер он. И не только от Гэри.

— А я-то подозревала аятоллу! Вот оно что!.. Ну а кроме билета на самолет, еще что-нибудь там видно?

— Какой-то домик в глубине парка. Довольно странно, потому что, с одной стороны, он в очень уединенном уголке, а с другой — вокруг почему-то полно народу… Пруды, небоскребы, желтые такси, коляски, белки… Гэри часто там бывает. Это его тайное прибежище. Он слушает адажио из одного концерта Баха и сам наигрывает его понарошку в воздухе — упражняется.

— Он один?

— Да. В домике один. Он разговаривает с белками и играет на фортепиано… Еще я видел квашню и средневековый замок.

— Замок в Центральном парке?!

— Нет, замок в каком-то пустынном месте, где мужчины ходят в юбках.

— А, это в Шотландии! Это его отец! Он ездил в Шотландию искать отца. Слушай, ну ты даешь…

— Очень красивый замок, но полуразрушенный. Его бы хорошенько отреставрировать. Галереи обваливаются, донжон дышит на ладан.

— Расскажи лучше еще про домик.

— Домик в парке. К нему ведет узкая тропка, посыпанная белым гравием. Ее не так просто разыскать… Надо немножко пройти. Через мостик. Мостик дощатый, узкие такие серые планки. Дорожка то вверх, то вниз, много поворотов… В самом домике чувствуешь себя так, будто ты на свете один-одинешенек, где-нибудь на вершине Гималаев… Это маленький круглый деревянный домик, открытый всем ветрам.

— И он точно там один?

— Он слушает музыку и кормит белок.

— А обо мне он думает?

— Гортензия, я вижу только предметы, а не чувства.

— Но ты никогда не ошибаешься?

— Это для меня самого совершенно новая способность. Я ее и обнаружил-то случайно. Я занимался изучением волн и параметрами передачи излучения и заметил, что человек тоже излучает магнитные волны определенной частоты и они могут передаваться от одного к другому… Но я еще это все до конца не проработал. Ты в курсе, что в 1948 году диаметр одного проводка транзистора составлял примерно сотую часть толщины человеческого волоса? По сравнению с первыми транзисторами это феноменально! Те по толщине были примерно как таблетка…

— Большое тебе спасибо, Младшенький, — прервала его Гортензия. — Этого мне достаточно. Дальше я как-нибудь сама. А насчет джеллабы у Шаваля в голове ты, кстати, ничего не выяснил?

— Нет. Тут я позорно буксую. Мне еще в этом плане расти и расти…

— Так что, до встречи через семнадцать лет? — вернула его Гортензия из эмпиреев на грешную землю.

— Ладно, — вздохнул Младшенький. — Но я тебе еще звякну в Нью-Йорк проведать.

Гортензия чмокнула его в рыжую макушку и распрощалась.

Дома у матери в кабинете еще горел свет. Гортензия толкнула дверь. Жозефина сидела на полу перед грудой красных, голубых, белых и желтых карточек, разложенных по стопкам. Она брала карточку, переносила ее из одной стопки в другую, всовывала в середину… Дю Геклен лежал неподвижно, уткнувшись мордой в передние лапы, и смотрел на нее исподлобья.

— Что это ты делаешь?

— Работаю.

— Над книгой?

— Да.

— А что это за карточки?

— Красные — это Кэри Грант, желтые — Юноша, белые — реплики Кэри Гранта, которые я выписываю из книг, а синие — обстановка, ситуации, другие персонажи.

— Хитро.

— Когда у меня в голове все устаканится, останется просто сесть и писать… И оно само пойдет. Осторожно, не наступи!

Дю Геклен предупредительно заворчал. Он охранял работу Жозефины. Если кто попытается сломать это сложное сооружение, будет незамедлительно укушен. Гортензия рухнула на диван в углу, сбросила туфли и потянулась.

— Ох, ну и денек выдался! Сплошная беготня!

— Откуда ты сейчас?

— Мам, ну я же тебе говорила, ты забыла, что ли? Мы ужинали у Жозианы и Марселя.

— Ох, прости. Я в последнее время все забываю. Ну как ужин?

— Нормально. Младшенький все-таки тот еще кадр… Знаешь, на чем он теперь зациклился? Хочет на мне жениться.

— Однако!

— А еще он теперь умеет читать мысли. Говорит, что у него в голове вроде как радиоприемник… Хотел прочесть мне целую лекцию о толщине проводов, но я не прониклась.

— И что же он вычитал? Чьи мысли он читал?

Гортензия заколебалась. Ей не хотелось рассказывать матери все подряд. Пришлось бы говорить об Анриетте, а Жозефина не виделась с ней со дня похорон Ирис. Анриетта совершенно исчезла из их жизни. Собственно, она никогда в ней, по сути, и не фигурировала. «Помню, когда мы были маленькими, Зоэ все жаловалась, что у нас нет родственников. Я-то всегда думала, что так оно и лучше. Мне всегда претила стадность. Любой коллектив уродует индивидуальность, превращает человека в тупого барана».

— Ну, Младшенький прочитал, что Марселю надо реструктурировать свой бизнес. Он все объяснил отцу, тот пришел в восторг и тут же взял его на работу Его и Жозиану.

— Это хорошо… Жозиане было так скучно сидеть дома. Когда мы с ней в последний раз виделись, она сказана, что хочет еще одного ребенка. По-моему, это было немного неразумно.

Жозефина потерла нос. «Раньше, — подумала Гортензия, — этот жест меня буквально выводил из себя». Условный рефлекс: это означало, что жизнь не сахар, что нет денег, что папа их бросил, что мама все время грустит.

— Послушай, солнышко, мы с тобой толком еще не успели поговорить… Эта работа в Нью-Йорке — это серьезно?

— Вполне.

— Точно?

— Боишься, что меня умыкнут наркоторговцы или я попаду в притон?

— Ты куда-то едешь, а я ничего не знаю… Где ты будешь жить? Что это за работа? Кто тебе ее предложил, этот, как его…

— Фрэнк Кук.

— Ну и кто это? А вдруг с тобой что-нибудь случится?

— Ничего со мной не случится, это вполне надежный и адекватный человек. Помнишь Николаса, моего друга там, в Лондоне?

Жозефина кивнула.

— Ну вот, он с ним поговорил, они вместе составили мне договор, Николас все проверил, узнал, что это за человек… У меня будет своя квартира, адрес, телефон, ты будешь мне звонить. Можешь даже приехать в гости, если хочешь. Там есть отдельная комната для гостей. В общем, все в ажуре. И кстати, я и Филиппа попросила проверить, и он тоже сказал, что все в порядке. Тебе полегчало?

Когда Гортензия упомянула Филиппа, Жозефина разволновалась. Сердце у нее забилось, и она, запинаясь, переспросила:

— Ты встречалась с Филиппом?

— Ну да. Мы с ним довольно часто видимся, иногда обедаем вместе, он мне часто советует… Он же мне, кстати, и спонсора подыскал, когда я делала витрины.

— Да?..

Гортензия лукаво взглянула на мать. Та сидела, переплетя пальцы, и нервно обдирала заусенцы.

— Валяй, мам. У тебя же накипело. Спрашивай!

— Нет-нет…

— Да чего там! Сама знаешь, ты скрытничать не умеешь. По тебе можно все как в книге читать.

Жозефина виновато улыбнулась:

— Я правда так предсказуема?

— Мата Хари из тебя еще та. Ну так что? Что тебе рассказать?

— У него все хорошо? — застенчиво начала Жозефина.

— И все?

— Ну… Понимаешь…

— Так вот, слушай. У него все хорошо, он живет один, он красивый, умный, талантливый мужчина и свободен как птица. Но ты тоже не сиди сиднем, потому что на таких всегда большой спрос.

— Там Дотти…

— Дотти вернулась жить к себе, и насколько я могу судить, Филипп совершенно не был в нее влюблен. Он просто помог ей в трудную минуту.

— Вы с ним говорили обо мне? Он спрашивал, как у меня дела?

— Нет.

— Это, наверное, плохо…

— Не факт. Он тактичный человек. Скорее всего, он считает, что раз я твоя дочь, это не повод использовать меня как почтовый ящик. К тому же вы оба взрослые люди, вам посредники не нужны.

— Раньше он посылал мне цветы, книги, открытки… И писал всегда что-нибудь двусмысленное. Например, в последний раз это была цитата из Камю: «Обаяние — это когда тебе говорят да, хотя ты ни о чем и не просил».

— И что ты ему на это ответила?

— Ничего, — созналась Жозефина.

— Ничего?! — взревела Гортензия. — Мама! В конце-то концов! Чего тебе еще надо?! Чтобы он валялся у тебя в ногах и бряцал цепями?

— Я же знала, что он живет не один…

— Естественно, если ты не будешь отвечать на письма, ему это рано или поздно надоест! Он же нормальный человек, не святой! Черт знает что! У тебя, конечно, миллион дипломов и степеней, но в любви ты полный ноль.

— Конечно, у меня нет такого опыта и уверенности, как у тебя, дорогая… Я же всю жизнь в обнимку с книгами.

— Ну хорошо, теперь-то, раз Дотти съехала, ты ему напишешь?

— Нет. Но я кое-что придумала.

— Интересно — что? Я трепещу.

Гортензия уселась поглубже и приготовилась выслушивать какую-нибудь слащавую дурь.

— Я решила, что как-нибудь встану вечером у него под окнами… Нет, ты будешь смеяться.

— Не буду, не буду! Давай!

— Встану под окнами и буду бросать камешки… Тогда он высунется из окна… И я тихонько скажу, мол, это я, я… И он выйдет на улицу…

— Бред какой!

— Я знала, что ты так скажешь!

Жозефина опустила голову. Гортензия оперлась на локоть и приподнялась.

— Зачем все так усложнять? Позвони ему, назначьте встречу, делов-то. Время сейчас какое: Интернет, speed dating, мобильные телефоны! А не Сирано де Бержерак с серенадами под балконом. Много ему, кстати, было радости в итоге с этих серенад! На твоем месте я бы лишний раз подумала.

— Мне в темноте не так страшно. И потом, если он так и не выйдет, я не буду переживать, что он не хочет со мной разговаривать, а просто подумаю, что он меня не разглядел. Будет не так обидно.

— Мам! В твои годы!

— Когда человек влюблен, он всегда ведет себя как дурак, независимо от возраста.

— Не факт.

— Посмотри на Ширли! Какой она считала себя сильной, неуязвимой… А с тех пор как встретила Оливера, сама на себя не похожа. Шаг вперед, два шага назад. Она мне звонит, рассказывает. То трясется со страху, что он уйдет, то психует, что останется… Забыла, как ее зовут, лопает конфеты и хлещет молочные коктейли. Все мы так, Гортензия, и ты тоже! Ты просто сама об этом не знаешь, точнее, притворяешься, что не знаешь. Но вот увидишь… Когда-нибудь у тебя тоже сердце будет дергаться во все стороны, и тебе будет так стыдно, что даже рассказать станет некому!

— Никогда в жизни! — возмутилась Гортензия. — Меня с души воротит от этих дур, чуть что, сразу трясутся, как студень, и стелются перед мужиками. Для меня прежде всего работа! Вот добьюсь, чего хочу, там можно будет и о любви подумать.

— Но ведь ты все время чего-то добиваешься, голубка. Тебе всего двадцать лет, а уже какой контракт в кармане!

— Подумаешь… Это всего-навсего «Банана Репаблик». У меня планка гораздо выше.

— Да ведь уже это прекрасно! Слушай, ты в неделю заработаешь больше, чем я за месяц, и то — сколько я лет училась? Ты можешь зарабатывать тем, что тебе нравится, что ты любишь. Кто об этом не мечтает? А ты добилась этого уже в двадцать лет!

— Может быть. С твоей точки зрения, так и есть… Но я хочу еще гораздо больше! И у меня будет гораздо больше!

— Смотри не стань как Ширли. Она тоже отвергала любовь и все такое, а что в итоге? Любовь на нее все равно свалилась, как кирпич на голову. Не души в себе чувства. Тебе еще предстоит узнать, как это прекрасно: трепетать при мысли о мужчине, думать о нем, когда ноги подгибаются и потеют ладони…

— Тьфу! Хоть дезодорантом брызгайся! Мам, ты уверена, что я твоя родная дочь? А то меня иногда сомнения берут.

— Вот уж в чем в чем, а в этом, милая моя, я уверена на все сто!

— Деваться мне, видно, некуда…

Жозефина смотрела на нее и думала: «Да, как ни странно, это и правда моя дочка. Я люблю ее, люблю даже за то, что она так не похожа на меня. Мне есть чему у нее поучиться: смелости, решительности, настойчивости, аппетиту и азарту, с какими она относится к жизни… И я знаю, что у нее на самом деле живое сердце, только она не желает его слушать». Она протянула Гортензии руку:

— Родная моя, я так тебя люблю! И то, что я тебя люблю, мне дает и радость, и силы. Я столько всего поняла благодаря тебе, потому что мы с тобой такие разные…

Гортензия запустила в нее подушкой.

— Я тоже тебя люблю, мама, и хватит уже!

В нью-йоркском аэропорту Кеннеди Гортензию ждала машина. Ее встречал парень в кепке с табличкой: «Гортензия Кортес. «Банана Репаблик»». Завидя его, Гортензия подумала: «Очень кстати, перелетик выдался тот еще. В следующий раз потребую место в бизнес-классе. Да что там место — целый ряд!..»

В парижский аэропорт она приехала за два часа до рейса. Ей пришлось пройти полный контроль, обыск, досмотр всех мест багажа, снять туфли, штук десять цепочек, штук двадцать браслетов, серьги-кольца, плеер… «А помаду с губ стереть не прикажете?» — раздраженно бросила она таможеннику. Тот в ответ принялся перетряхивать ее вещи вдвое внимательнее. Она едва поспела на самолет. Времени на магазины duty free уже не было. А она-то собиралась закупить на два месяца духов «Гермес» и «Серж Лютенс», пудры «Шисейдо» в синей коробочке!.. Вдобавок у нее лопнул ремешок на одной из розовых сандалий, и на борт она поднималась, хромая и спотыкаясь.

В салоне было полным-полно детей, они горланили и носились друг за другом между рядами. Гортензия нарочно вытянула ногу в проход, и один из них тут же грохнулся с плачем и криком. От ушиба у него пошла носом кровь. Едва встав на ноги, мальчуган ткнул в Гортензию пальцем, и его мамаша подняла вой на весь самолет: она-де покушалась убить ее ребенка, ее родную кровиночку! Сынок стоял тут же и орал: «Влая! Влая!» Гортензия показала ему язык. Тот цапнул ее за щеку, поцарапал до крови. Она вкатила ему оплеуху. Стюардессе пришлось их разнимать и промывать ей царапину.

Еда была недоразмороженная. Гортензия потребовала к мясу нож для колки льда. Потом пошли воздушные ямы, и ей на голову упала чья-то сумка с клюшками для гольфа. Ее соседу стало дурно, и его стошнило холодной рыбой. Ей пришлось пересесть, и она оказалась рядом с каким-то мормоном, который летел с тремя женами и семью детьми. Одна из девочек долго ее рассматривала и наконец заговорила: «Сколько у тебя мам? У меня три, это так здорово!.. А сколько у тебя братьев и сестричек? У меня шесть, а к Новому году будет еще двое. Пророк говорит, надо размножаться, чтобы мир стал лучше. А ты что-нибудь делаешь, чтобы мир стал лучше?» — «А я, — ответила Гортензия, — только что зарезала свою единственную мать и единственную сестру, потому что я терпеть не могу, когда мне задают девчачьи вопросы, а они только этим и занимались!» Девочка разревелась. Пришлось снова пересаживаться.

До конца полета она просидела на месте у самого туалета. Рядом все время теснились в очереди люди. Ее пихали локтями. Пахло тоже не ахти.

Таможенный досмотр по прибытии длился не меньше часа, причем чиновник не отдавал распоряжения, а буквально лаял на пассажиров.

Еще час, чтобы получить багаж.

Когда дотошный таможенник, хмуря бровь, поинтересовался, зачем ей столько чемоданов, Гортензия не выдержала:

— На конфетти порежу! Запущу новую моду!

— Please, miss… Be serious!

— Если серьезно, то я агент бен Ладена и везу оружие.

Таможенник юмора не оценил, завел ее в отдельное помещение и вместе с двумя бандитского вида напарниками устроил ей форменный допрос. Гортензии пришлось сослаться на Фрэнка Кука. Тот полчаса выяснял с бдительными стражами отношения, чтобы ее выпустили. В Америке, оказалось, с сотрудниками правопорядка лучше не шутить. На будущее она это учтет.

Поэтому Гортензия с огромным облегчением увидела водителя с табличкой, которого выслал за ней Кук. Приятно знать, что тебя ждут и наконец-то отнесутся к тебе с должным уважением!

Она попросила парня в кепке снять ее на фоне лимузина и тут же отправила фотографию матери, чтобы та не волновалась.

В машине она растянулась на заднем сиденье. За окном мелькали нью-йоркские пригороды — в общем, такие же, как в любом большом городе. Серые бетонные автомобильные развязки, маленькие домики с облезлым садом, бейсбольные поля с оградой из проволочной сетки, тусклые изгороди, словно побитые молью, какие-то ленивые типы с расхлябанной походкой, огромные стенды с рекламой тампонов и газировки. В лимузине было невероятно холодно. Вот что значит «везде кондиционеры»! Гортензия поинтересовалась, известно ли водителю о глобальном потеплении и о том, что было бы разумно сократить использование энергоемких приборов? Тот глянул на нее в зеркальце и попросил повторить эти мудреные слова помедленнее.

Они промчались по туннелю Линкольна и оказались на Манхэттене.

Первое, что увидела Гортензия в Нью-Йорке, — чернокожего мальчонку, который сидел, поджав ноги, на тротуаре, в тени большого дерева. Ножки у него были худые, бежевые шорты — непомерно широкие. Он сидел, обхватив колени руками, и дрожал от жары.

«Нью-Йорк, — напевала Гортензия себе под нос, — Нью-Йорк…» И сама не заметила, как вместо этого у нее вдруг стало выходить: «Гэри, Гэри…» Ой! Она замерла, не веря своим ушам. «Что это я такое несу, — одернула она себя. — Еще не хватало сразу бросаться к нему! Нет уж, я подожду своего часа. И точно не буду болтаться у него под окнами, как мама у Филиппа. Вот еще!»

Лимузин между тем свернул на набережную и скользил вдоль реки Гудзон.

Через затемненные стекла Гортензия всматривалась в город. Она сразу поняла, что ей здесь понравится. Снаружи яростно сигналили машины, в ярко-синее небо врезался острый выступ небоскреба, у набережной стоял на причале военный корабль, мелькали заброшенные склады и подъемные краны, на перекрестках болтались светофоры. Лимузин рассекал движение, как океанский лайнер, и подпрыгивал на ухабах.

Наконец машина остановилась у дома с пышным парадным. Длинный белый навес доходил почти до мостовой. Шофер сделал Гортензии знак, чтобы она входила, — багаж он занесет.

За светлой деревянной стойкой стоял консьерж в синей форме. Он представился: «Хосе Луис». — «Гортензия», — отозвалась девушка.

— Nice to meet you, Hortense.

— Nice to meet you, José Luis.

Теперь она — часть этого города.

Консьерж объяснил, на каком этаже ее квартира, какой номер, и выдал ключи.

Квартира ей понравилась с порога. Большая, светлая, обставлена современно. На четырнадцатом этаже. Огромная столовая-гостиная, узкая кухня, как лаборатория, и две просторные спальни, каждая с отдельной ванной комнатой.

Да, Фрэнк Кук понимает, как обходиться с ценными сотрудниками, ничего не скажешь.

Мебель — как в дорогой гостинице. Длинный бежевый диван, бежевые кресла, круглый стеклянный стол, четыре красных стула с блестящими кожаными сиденьями. Стены белые, на них развешаны гравюры на исторические сюжеты: высадка первых европейских поселенцев на восточное побережье, строительство первого города — Плимута; а также жанровые сценки: полевые работы, молитва, общая трапеза… Первые поселенцы были ребята серьезные. В основном долговязые белобородые старики с суровыми лицами.

Шикарная квартира с видом на парк, и на горизонте — несколько небоскребов. Гортензия чувствовала себя наследной принцессой, балетной примой и Коко Шанель в одном лице. Ей тут же захотелось достать карандаши, блокноты и краски и не мешкая приняться за работу.

На стеклянном столе лежала записка: «Надеюсь, перелет прошел хорошо. Заеду за вами в семь, пойдем ужинать».

«Отлично, — прикинула Гортензия, — как раз успею разобрать вещи, принять душ и выпить кофейку». Усталости она не чувствовала. Наоборот, ей от возбуждения не сиделось на месте.

Она открыла холодильник и обнаружила банку peanut butter[86], бутылку апельсинового сока, пакет с нарезанным хлебом, два лимона и пачку сливочного масла «Ленд-О’Лейкс» с улыбчивой девочкой-индианкой на упаковке. За спиной у нее была зеленая-презеленая лужайка и голубое-преголубое озеро. Девочка выглядела мило и дружелюбно. У нее были большие черные глаза, две черные косички, на голове ярко-бирюзовая повязка с пером и образцовое пестрое платьице. Гортензия ей подмигнула: «Nice to meet you, индианочка!» Ее так и подмывало нести всякий вздор. Она включила телевизор, как раз шли новости. Журналисты говорили ужасно быстро, ни слова не разобрать. И какой странный у них акцент, американский. Будто они все говорят в нос, режет слух. Гортензии действовал на нервы этот гнусавый выговор. Полипы у них, что ли?.. Она выключила телевизор.

Фрэнк Кук явился за ней ровно в семь. Спросил, не нужно ли ей чего-нибудь.

— Огромный гамбургер и кока-колу! — потребовала она, глядя ему прямо в глаза.

Они отправились в PJ Clarke’s, на углу Третьей авеню и Пятьдесят пятой улицы, — самый старый бар в Нью-Йорке. Двухэтажное здание из красного кирпича было построено еще в 1898 году. Здесь подавали лучший острый соус и нежнейшие, сочные гамбургеры в специальных корзиночках, с картошкой фри до краев и кольцами жареного лука, сладкими, как леденцы. На старом граммофоне крутились старые пластинки. Официантки были все как на подбор блондинки с безупречной, волосок к волоску, прической и ослепительной белозубой улыбкой. Мужчины в рубашках с закатанными по локоть рукавами пили пиво из высоких кружек. Скатерти и салфетки были в красно-белую клетку. Из-под красных абажуров лился теплый желтый свет.

«Сюда, — решила Гортензия, — я буду ходить регулярно».

На работу ей нужно было каждый день к десяти утра.

Фрэнк Кук отвез ее в офис и показал, где она будет сидеть: огромная комната, как в чертежной студии, широкий стол у окна, линейки, карандаши, угольник, циркуль, ластики, цветные фломастеры, акварельные краски, гуашь, плотная белая бумага, блокноты в клетку… В комнате человек десять художников. Они рисуют модели, которые отправляются прямиком в ателье, а оттуда — в магазины. Ограничений никаких. Можно рисовать все что угодно, лишь бы вписывалось в коллекцию и пользовалось успехом.

— Не зажимайтесь, рисуйте, выдумывайте что хотите. А я уж как-нибудь отберу.

Он познакомил Гортензию с остальными. Такие же юноши и девушки, как она, тоже рисуют и раскрашивают.

Была там, например, Салли — приветливая и добрая девчонка. Она предпочитала женщин и рисовала аксессуары. Она так и поедала новенькую глазами. В первый день пригласила ее вместе пообедать. Потом предложила ходить ей за покупками и убирать у нее дома. Гортензия вежливо ответила, что девушек не любит. Взгляд голубых глаз Салли потемнел. Гортензия поспешно добавила: в смысле не любит спать с девушками. Она не знает, как с ними физически обращаться, что с ними делать в постели.

— Ой, — ответила Салли, — да тебе ничего делать не придется, я все сделаю сама! Ты со мной еще передумаешь!

Но Гортензия снова вежливо отказалась.

— Мы все равно можем вместе пообедать. Я, собственно, ничего не имею против лесбиянок, — добавила она, чтобы смягчить отказ. — И вообще я думаю, что надо разрешить всем жениться на мужчинах, на женщинах, кто на ком хочет. Главное, чтобы по любви. Если человек любит бездомную кошку, то и на ней пускай женится. Лично меня это не шокирует.

Салли насупилась. Пример ей явно не понравился.

— Ясно, — сказала она, — ты себя ставишь выше меня. Конечно, людям всегда надо себя с кем-нибудь сравнивать, быть лучше других… Сразу кажешься себе такой важной персоной…

Гортензия решила не оправдываться и снова принялась за рисунок.

Японец Хироси жестоко страдал от жары. Все свободное время он бегал принимать душ. Он не выносил даже намека на запах тела. Он регулярно удалял волосы на груди и руках и спросил Гортензию, нравится ли ей, когда мужчина содержит себя в такой чистоте. Та ответила, что легкий человеческий запах в мужчине ей не претит. Свой запах, такой, по которому сразу понимаешь, кто это, если уткнешься ему в шею носом. Но конечно, это должен быть запах чистоты, уточнила она, потому что в глазах Хироси отчетливо читалась брезгливость.

Японец отвернулся.

Поль, бельгиец-альбинос, все время ел с хрустом и чавканьем, как усердный грызун. На столе у него вечно валялись крошки от рыбных консервов, огрызки ветчины, ломтики огурцов и помидоров. Под рукой всегда маячил большой пакет попкорна, и Поль то и дело совал в него руку, словно под кран. Еще он регулярно умудрялся порезаться ножом для разрезания бумаги. А поскольку за ним водилась привычка хвататься за лоб, вся физиономия у него была в красных разводах.

Гортензия решила держаться от него подальше.

Сильвану, румынку с длинными и блестящими черными волосами, прозвали Покахонтас. Ей нравились только пожилые мужчины, очень мягкие и добрые.

— Кто тебе больше нравится, — полюбопытствовала она, склонившись над рисунком футболки, расшитой бусинами, — Роберт Редфорд или Клинт Иствуд?

— Никто, — пожала плечами Гортензия.

— А мой идеал мужчины, — продолжала Сильвана, — Линкольн. Только он уже умер.

— Если те, кто уже умер, считаются, — вмешалась Салли, — тогда я за Грету Гарбо.

Еще там был высокий интересный брюнет по имени Джулиан. Он писал книги. Вообще он колебался между литературой и дизайном. Гортензия должна непременно почитать его творения.

— Тебе уже случалось переспать с писателем? — спросил он, посасывая карандаш.

— Терпеть не могу, когда лезут в душу.

— Так тебе надо обязательно переспать со мной. Когда я стану знаменитостью, будешь всем хвастаться. Можешь даже рассказывать знакомым, что тобой был навеян один из моих рассказов… Даже что ты была моей музой.

— У тебя уже что-нибудь напечатано?

— Да, одна вещь. В литературном журнале.

— И ты на этом зарабатываешь?

— Да. Немного… На жизнь пока не хватает. Поэтому я и рисую…

— Я встречаюсь только с успешными мужчинами, — оборвала Гортензия. — Так что обо мне можешь забыть.

— Как хочешь…

На следующий день он начал по новой:

— У тебя есть друг? Твоя половинка?

Гортензия повторила: она терпеть не может, когда ее спрашивают о личном. Все равно что совать ей руку под юбку! Она немедленно взбрыкивала и отказывалась отвечать.

— Хочешь остаться свободной и независимой? — понимающе кивал Джулиан, обтачивая карандаш.

— Да.

— Все равно… В один прекрасный день ты поймешь…

— Пойму что?

— В один прекрасный день ты найдешь человека, которому сама захочешь принадлежать.

— Чушь какая!

— Не чушь. Ты найдешь и человека, и место, и все остальное… Все сразу. И тогда ты просто почувствуешь: вот оно, мое место. Все встанет на свои места, и у тебя в душе зазвучит внутренний голос…

— А ты уже нашел девушку, которой хочешь принадлежать?

— Нет. Но я знаю, что рано или поздно найду. И это будет самоочевидно. Тогда же станет ясно, писать мне или рисовать…

Когда вопросы надоедали и хотелось просто послушать тишину у себя в мыслях или немолкнущий нью-йоркский гул, Гортензия отправлялась в PJ Clarke’s. Там за хорошим гамбургером она сразу успокаивалась. Ее охватывало чувство, что с ней никогда не случится ничего плохого. И что она действительно, по-настоящему теперь часть этого города. Это был шикарный бар. Официанты в длинных фартуках и галстуках-бабочках. Ее здесь уже знали, называли Ноnеу, приносили корзиночку с картошкой фри со словами: «Enjoy!» — и ставили рядом порцию шпината со сметаной, просто так. Гортензия слушала старые пластинки, и все назойливые вопросы забывались.

Звонила Зоэ:

— Ну как, ты виделась с Гэри?

— Нет еще. У меня работы завались.

— Как же! Ты просто боишься!

— Не боюсь я…

— Конечно, боишься, а то давно бы пошла и повидалась… Ты же знаешь, где он живет. Пошла бы к его дому, потолкалась под окнами и позвонила. Наверняка там на домофоне его фамилия. Гэри Уорд. Нажимаешь на «Гэри Уорд», и все!

— Хватит, Зоэ.

— Ты просто боишься! Строишь из себя террористку, а сама трусишь!

— Тебе что, заняться больше нечем, как доводить меня по телефону?

— А звонки все равно бесплатные. И потом, мне одной скучно… Все девчонки разъехались, мне делать нечего…

— А ты почему никуда не едешь?

— Я еду, только в августе. Мы с Эммой едем к ней на дачу в Этрета. И там будет Гаэтан! Вот! Я, между прочим, не боюсь!..

Николас тоже задавал вопросы:

— Ну как, нашла?

— Что?

— Как что? Гениальную идею, чтобы выделиться из серой массы креативщиков? Чтобы тебе выдали отдельный кабинет и никто к тебе больше не приставал.

— Так только в кино бывает.

— Ты просто еще не нашла свою идею.

— А ты не дави мне на психику. А то я точно ничего не придумаю! К тому же тут нет отдельных кабинетов для гениев. Мы все работаем в одной комнате. И кстати, они все треплются как заведенные. Сил моих больше нет!

— Я в тебя верю, sweetie. Лондон по тебе скучает!

А вот Гортензия по Лондону не скучала. Здесь ей все нравилось. Нравилась и дорога на работу, и когда было так жарко, что приходилось брать желтое такси, — стоило остановиться на светофоре, как с нее лился пот в три ручья, а асфальт под носком балетки был совсем мягкий. Нравились небоскребы Крайслер и Ситикорп, ларьки с хот-догами и фруктами, саксофонисты, которые так и извивались над клавишами и требовали монеток, барахольщики с сумками «Шанель» и «Гуччи» по полтиннику, уличные торговцы-пакистанцы, которые раскладывали на тротуаре длинные разноцветные шали и тут же их сворачивали, если являлся полицейский… Ей нравилась даже тепловатая черная водичка, которую здесь выдавали за кофе, — хотя вкус у этого кофе был точь-в-точь как у пустой горячей воды.

Она сидела в кабинете на Сорок второй улице, задумчиво пожевывая кончик длинной пряди, и рисовала без устали.

Она привезла из Парижа блокноты с зарисовками, заготовила варианты. Изящные костюмчики, узкие черные платья, короткие широкие свитеры до середины живота, а для тех, кто не хочет показывать живот, — длинные. Фрэнк Кук наклонялся над рисунком, и Гортензия уточняла: для каждой модели надо делать две версии, одну для женщин тонких и гибких, а другую — для нетонких и негибких.

— Подробнее, подробнее, — требовал Кук, сведя брови.

— Тогда, если женщина нетонкая и негибкая увидит модель для тонкой и гибкой, она купит сразу обе и сядет на диету! Женщины обожают сидеть на диете. Толстушки всегда представляют, как будут выглядеть, когда похудеют.

Фрэнк согласно кивал. Вперед!

Идей у Гортензии всегда было хоть отбавляй.

В Нью-Йорке достаточно просто ходить по улицам, под вой сирен скорой помощи, под крики рассыльных, которые гоняют на велосипедах и чуть в тебя не врезаются, смотреть на серебристые автобусы, флажки на подъездах гостиниц и музеев, округлые парковочные счетчики, стеклянные фасады… В этом городе энергия прямо бьет из-под земли, ударяет в голову, и пожалуйста: фонтан идей.

«Никогда мне отсюда своей волей не уехать, — думала Гортензия. — Это мой город».

Ей вспоминалось, что сказал тогда Джулиан: «В один прекрасный день ты найдешь и место, и мужчину, и все остальное. Все сразу. И тогда ты поймешь: вот оно, мое место».

Она откладывала карандаш и задумывалась о Гэри.

Как-то вечером она поцеловала одного парня.

Его звали Хосе. Восхитительное сочетание: матовая кожа и блестящие ярко-зеленые глаза. Он одевался в белые льняные костюмы, а ходил, сунув руки в карманы и чуть покачивая бедрами.

— Ты не просто ходишь, — заметила Гортензия, — ты румбу на ходу танцуешь.

Хосе был из Пуэрто-Рико и мечтал о карьере актера. Он рассказывал, как неизменно следят за собой его соотечественницы: и молодые, и пожилые, и красавицы, и небогатые простушки. «Малышки, — продолжал он, взяв Гортензию за руку, — носят в волосах разноцветные ленты и танцуют на улице, так что если окатить их водой, получится радуга».

Гортензию это навело на мысль, какую нарисовать оправу для очков, и она испытывала к Хосе живую признательность.

Они поужинали на Бродвее, а теперь шли обратно по Седьмой авеню.

Хосе все рассказывал о Пуэрто-Рико. Его родные жили в Барселонете. Гортензии нравилось, как он выговаривает О и А, как скользят в его словах один за другим гортанные слоги. Ей захотелось танцевать, и они пошли на танцы. Потом Хосе проводил ее пешком до дома. Она предложила ему зайти посмотреть на небоскребы.

Но то, как касался ее губ его острый нос, ей не понравилось. Она выставила его прочь и легла спать, даже не смыв косметику. Вообще-то она старалась так не делать, но уж очень она устала.

На следующий день рано утром позвонила Зоэ:

— Ну что, что? Видела Гэри?

— Что-что, ничего. Отстань!

— Тра-ля-ля! Боишься! Боишься! Моя бесстрашная сеструха пасует перед мальчишкой, который играет на пианино и разговаривает с белками!..

Гортензия бросила трубку.

Затем смыла косметику молочком «Мустела» — осталось на донышке от предыдущей жилицы — и зажгла ароматическую свечу, которая нашлась на полке. Открыла холодильник и встретилась глазами с индейской девочкой на пачке «Ленд-О’Лейкс».

— Каково, а? Что скажешь?

Девочка улыбалась, но помалкивала.

На следующий день Гортензия нарисовала пару очков психоделического вида и назвала модель «Барселонита».

Как-то вечером Зоэ позвонила и заголосила в трубку:

— Дю Геклена вырвало, что мне делать?

— Спроси у мамы. Я тебе что, ветеринар? И вообще, почему ты в такое время не спишь?

— Мамы нет. Она два дня как уехала в Лондон. Сказала, что едет швыряться камешками… Тебе не кажется, что она в последнее время какая-то странная?

— И ты одна дома?

— Нет, у нас Ширли. Но ее сейчас нет. Она приехала на неделю с Оливером просто в Париж. Но когда мама уехала в Лондон, она попросила Ширли пожить у нас, чтобы не оставлять меня одну.

— А, так Ширли в Париже…

— Ага. И она очень веселая, потому что Гэри ей позвонил. Они уже несколько месяцев не разговаривали! И сейчас она вся цветет. Так смешно, она теперь ест пиццу и мороженое…

— А тебя она тоже кормит пиццей и мороженым?

— Я же тебе говорю — она прямо летает!.. Кстати, она рассказала Гэри, что ты сейчас в Нью-Йорке. Гортензия, позвони ему обязательно! А то ведь если не позвонишь, это же кошмар, он подумает, что ты его не любишь!

— Зоэ, рыбка, ты можешь на секунду расслабиться, нет? Временами, прости, ты меня задалбываешь.

— Ну просто я хочу, чтобы вы были вместе. Тогда будет «Гаэтан и Зоэ» и «Гэри и Гортензия». Смотри, они оба начинаются с буквы Г. Это символично!

— Хватит! Хватит! А то я тебя просто задушу!

— Фигушки, не дотянешься. Так что я могу говорить что хочу. Слушай, как ты думаешь, мама к Филиппу поехала бросать камешки?

На следующий день Гортензию в офисе ждал Фрэнк Кук. Он повез ее по магазинам «Банана Репаблик», чтобы она высказала свое мнение по поводу витрин, расположения товаров и общей обстановки. Гортензия забралась в большой лимузин с кондиционером и предупредила:

— Знаете, я в этом ничего не смыслю…

— Возможно, но у вас есть чутье и интересные мысли… Мне нужен взгляд со стороны. А вы работали в «Харродсе». Я навел справки, ваши витрины были выше всяких похвал. Если не ошибаюсь, вы взяли за центральную тему деталь и проиллюстрировали ее разными образами… Мне бы хотелось, чтобы здесь вы сделали то же самое.

— Но тогда у меня было полно времени, чтобы все обдумать, а тут вы хотите сразу…

— Я не требую от вас отчета. Просто сиюминутное впечатление.

Они объехали все магазины. Гортензия высказывала свои соображения. Потом они остановились выпить кофе, Фрэнк Кук внимательно ее выслушал и отвез обратно на работу.

— Ну? — с любопытством спросила Сильвана. — Что он тебе сказал?

— Ничего. Ничего он мне не сказал. Он просто слушал. Мы везде поездили, и я сказала ему, что думаю. Все эти магазины какие-то заплесневелые! Нет жизни, нет движения, входишь как в музей. Продавщицы как восковые куклы, такие все из себя правильные… К ним подойти боишься. Вещи все висят на вешалках, футболки и свитеры сложены в стопочки, пиджаки в ряд… Надо все это перетрясти! Чтобы у людей был покупательский зуд. Надо предложить им готовые комбинации, добавить чертовщинки, такой, знаешь, сумасшедшинки, ровно столько, чтобы у них разыгралось воображение. Американки обожают, чтобы их одевали с головы до ног. В Европе девушки, наоборот, сами создают себе имидж, а здесь все хотят быть как подружка или начальница. В Европе любят выделяться. Здесь любят соответствовать…

— Ну ты даешь! — присвистнула Сильвана. — И откуда у тебя все эти идеи?

— Не знаю. Но знаю, что теперь я буду запрашивать больше. То, что я ему сегодня сказала, стоит будь здоров!

Как-то в воскресенье утром Гортензия пошла гулять в Центральный парк.

Погода была прекрасная, на лужайках всюду расстелены пледы. Люди болтали по телефону, ели арбузы, играли на компьютере… Влюбленные сидели спина к спине. Девушки подпиливали ногти и говорили о работе. Одна закатала джинсы до колен и одновременно качала пресс и красила себе ногти на ногах. Дети играли в бейсбол или просто гоняли мяч. У одного была футболка с надписью: «Продаются родители. Состояние — подержанные». Подальше несколько человек, все в белом, в белых панамах, играли в кегли: они катали по ровному газону темные деревянные шары и негромко переговаривались. Наклонялись за шаром плавным, изящным движением, а бросали мяч небрежно, едва ли не устало, словно ни с кем и не соревнуясь. «So british!» — восхитилась про себя Гортензия этой непринужденной элегантностью.

И подумала о Гэри. Не решаясь себе признаться, она искала глазами серый дощатый мостик и дорожку, усыпанную белым гравием.

Когда солнце над парком стало клониться вниз, она пошла домой, приняла душ, заказала по телефону суши и поставила на DVD-проигрыватель сериал «Безумцы». Оставалось досмотреть третий сезон. Гортензии очень нравился Дон Дрейпер. Он тоже был so british.

Она выключила телевизор в три часа ночи.

«Где же, черт побери, — подумала она, — этот дощатый мостик?..»

Среди ночи позвонила Зоэ.

— Это опять ты?

— Это очень серьезно. Звонила мама. Они с Филиппом в какой-то церкви. Она пела от радости! Она сказала, что очень-очень счастлива и хочет мне сказать первой. Как ты думаешь, они теперь поженятся?

— Зоэ! Ты знаешь, который час? Тут шесть утра!

— Ой! Я неправильно подсчитала.

— Я спала!!!

— Слушай, Гортензия, но почему она звонит из церкви?

— Мне плевать, Зоэ! Какая разница? Не мешай мне спать, мне завтра на работу!

— Я пишу новую книгу, — сказала Жозефина. Они сидели с Филиппом в обнимку под большим платаном на лужайке у церкви.

— Можешь писать ее здесь.

— А Зоэ?

— Она будет ходить во французскую школу.

— У нее есть мальчик.

— Я ей куплю проездной на «Евростар», будет ездить к нему когда захочет. Он тоже может к нам приезжать.

— А Дю Геклен?

— Дю Геклена будем выгуливать здесь в парке. Знаешь, какие в Лондоне красивые парки!

— А университет? Не могу же я вот так все бросить…

— Жозефина, от Лондона до Парижа два часа на поезде! Тоже мне! Прекрати на все говорить нет. Скажи да.

Она запрокинула голову и поцеловала его. Он сжал ее крепче.

— Много у тебя еще контраргументов?

— Нет, ну просто…

— Хочешь остаться на склоне лет в гордом одиночестве?

— Нет.

— Что ты будешь делать одна? Ты же говорила, что жизнь как вальс и надо танцевать, когда приглашают. — Филипп уткнулся лицом ей в волосы. — А вальс танцуют в паре.

— Верно.

— Так давай танцевать вместе, Жозефина. Мы и так уже слишком долго тянули.

Раз вечером, в начале августа, Гортензия вернулась с работы домой. Джулиан приглашал ее поужинать, он хотел прочесть ей свой новый рассказ. Но Гортензию не занимала история о девушке, которая так настрадалась в детстве, что теперь убивала всех своих любовников столовым ножом. И она вежливо отказалась.

Было очень жарко, 88° по Фаренгейту, и девяносто девять процентов влажности. Гортензия решила было дойти пешком, но не прошла и трех улиц, как сдалась и подозвала такси. Дома она приняла душ и улеглась на белом диване со стаканом лимонного сока с медом и со льдом. Она раскрыла альбом Матисса и собиралась поизучать цветовую гамму. На следующее лето она подумывала нарисовать коллекцию «Фруктовый салат».

По радио играли Майлза Дэвиса. Она лениво переворачивала страницы, потягивала лимонный сок, наслаждалась красками Матисса. Какой отличный будет вечер, подумала она и отпила глоток за первых поселенцев, которые строго глядели на нее с гравюр. «Ну а что, в конце-то концов, — ответила она им на немой укор. — Я только и делаю, что работаю! Могу я передохнуть? Вот как раз проведу вечерок за ничегонеделанием».

Ничего не делать…

Она поглубже устроилась на диване, вытянула ногу, потом другую… И так и замерла.

Ее понемногу охватило ощущение тревоги, дискомфорта. Сердце сжималось, было трудно дышать. Гортензия подумала, что это просто неудобная поза, повернулась так, сяк… Но сердце стучало все сильнее, все чаще. В голове снова зазвучала та же песня, что в лимузине, когда она только приехала: «Нью-Йорк, Нью-Йорк, Гэри, Гэри…» Слова отдавались гулко, как барабан.

Гортензия выпрямилась и произнесла вслух:

— Мне надо с ним увидеться. Мне совершенно необходимо его видеть!

«Зоэ права! Он знает, что я в Нью-Йорке, что у меня есть его адрес, он подумает, что я не хочу его видеть.

А я хочу!

Этого, остроносого, мне целовать не хотелось. Хотя он в своем роде неплох. Но чем ближе я к нему подступалась, тем больше думала: это не Гэри, нет. А мне до смерти хочется поцеловать Гэри.

Поцеловать его!»

Она снова отпила лимонного сока и одернула себя: «Это все жара. Наверное, мне напекло голову, пока шла с работы. Что со мной такое?..» Но песня в голове не смолкала, и уже не про Нью-Йорк, а только про Гэри. Громко, требовательно. И звучала она не только в ушах, но и стучала в груди, гудела в ногах. Гортензия задыхалась. Она откинулась назад и глубоко вдохнула.

— Хорошо, — продолжала она вслух, — согласна, я боюсь его видеть, боюсь влюбиться. Но похоже, я уже… Уже влюблена в него. Я влюблена в Гэри.

Она уселась по-турецки и принялась теребить пальцы на ногах. Неприятное ощущение перерастало в настоящий страх. Надо срочно что-то делать!

— Ладно, — заговорила она, — пойду к нему… Завтра понедельник. Не буду торопиться. Придумаю что-нибудь, чтобы не идти на работу, скажу, что у меня приступ вдохновения и мне надо поработать одной дома. А сама пойду разыщу этот его домик в Центральном парке…

Будто я просто гуляла и случайно на него наткнулась.

Просто так, совпадение.

Случайность.

Я пройду по этой дорожке с белым гравием, по дощатому мостику и войду в домик.

Она чуть не позвонила Младшенькому спросить, где же этот чертов мостик. «Младшенький! Младшенький! Сосредоточься! Скажи мне, где он?»

Но звонить она не стала. Пойдет сама. Не будет дергать Младшенького.

Сердце у нее успокоилось и забилось как обычно.

Скорее бы завтра!..

В половине первого ночи зазвонил телефон. Гортензия встала, сняла трубку: Младшенький.

— Гортензия, ты меня звала?

— Нет.

— Звала! Я настроился на твою волну и услышал.

— Настроился на волну?

— Да. У меня все лучше получается! Я видел твой офис, других ребят… Джулиан — хороший парень.

— Дело не в Джулиане…

— Знаю. Гэри, да?

— Да, — неохотно признала Гортензия. — На меня вечером такая тоска напала… Я решила, что мне совершенно обязательно надо его увидеть. И тогда я действительно подумала о тебе…

— Так надо было позвонить.

— Ну, я не решилась.

— Ступай повидайся с ним, Гортензия! Иди! А то еще заболеешь! Я так и вижу какую-то желтую гнойную болячку… Знаешь, как психологические проблемы превращаются в физические болезни?

— Все так серьезно?

— Я долго думал, Гортензия. Он хороший парень, ты будешь с ним счастлива. Собственно, ты ведь давно уже его любишь… Тот, остроносый, мне не понравился.

— Ты и его видел?

— Конечно!

— Младшенький! Немедленно прекрати читать мои мысли! Это очень неделикатно.

— Ой, ну это же не всегда работает… Только когда ты сама обо мне думаешь, это настраивает меня на нужную частоту. А если ты обо мне не думаешь, ничего не выходит.

— Ну хоть так.

— Так что, ты пойдешь к нему?

— Да. Завтра понедельник…

— Вот и хорошо.

Они помолчали. Младшенький дышал в трубку. Он хотел еще кое-что прибавить.

— Марсель поговорил с Анриеттой и Шавалем? — нарушила Гортензия тишину.

— Да! Это было грандиозно! Все закрутилось очень быстро. В мире теперь все несется галопом, надо привыкать… О том, что предстоят перемены, раньше говорили абстрактно, теперь это все принимает конкретные формы. Потому-то и нельзя терять времени…

— Так как все прошло, расскажи!

— У Анриетты все отобрали. Отец был категоричен. Он даже выставил ее из квартиры. Там истекал договор аренды, и он просто не стал его продлевать. Оставил ей только алименты. И знаешь, что она сделала? Поселилась в том же доме консьержкой!

— Да ты что!

— Я же тебе говорил, у нее силенок и яду еще о-го-го. Предыдущая консьержка съехала, у нее сын переводится в другую школу, в пригороде. Так что Анриетта решила сэкономить на жилье. Комната, отопление, телефон — все бесплатно, да еще можно всех жильцов обирать. Уверяю тебя, она там на всех нагонит страху. Знаешь, что я тебе скажу — эту даму не захочешь, а зауважаешь.

— А Шаваль что?

— Шаваль в нокдауне. У него старуха мать умерла, и он вообще свихнулся.

— Умерла скоропостижно?

— Несчастный случай. Сбила машина на проспекте Великой армии. Какой-то министерский сынок проскочил на красный свет. Шаваль до сих пор хнычет… А когда отец его вызвал и сказал ему, что с ним покончено, он даже не нашелся что ответить. Сидел там, рыдал и просил прощения. Тряпка, просто тряпка!

— А Пищалка?

— Она его приютила. Он живет теперь у нее. Судя по всему, она так счастлива, что теперь даже почти хорошенькая. Она показывала папе фотографию: они с Шавалем в обнимку на улице Пали-Као, и знаешь, во что он одет? В джеллабу!

— Ах вот оно, значит, что!

— Бесславный конец бесславного человека.

— Да уж, закрутилась вся эта история и правда будь здоров.

— Весь мир набирает обороты, Гортензия. Он меняется. Вот посмотришь… Нас еще ждет много сюрпризов. Все будет развиваться на бешеной скорости. Так что тебе тоже надо меняться и для начала признать, что ты влюблена в Гэри.

— Мне так страшно, Младшенький, ты даже не представляешь!

— Свои страхи надо преодолевать. Иначе ты останешься как есть и начнешь повторяться. Для тебя это конец. Ты же не хочешь повторяться, дорогая моя? Ты же никогда не боишься. Не бойся и своих чувств. Научись любить. Вот увидишь, это так здорово!

Пришел черед Гортензии примолкнуть. Она приглаживала взъерошенные волосы и теребила уголок страницы.

— А как, Младшенький? Как это сделать?

— Сначала разыщи этот мостик и войди в домик. А там, глядишь, все пойдет само. Все будет хорошо!

— Да где этот чертов домик? Я на днях была в парке, так его и не нашла.

— Это очень просто. Я посмотрел в Гугле. Заходишь в парк с того входа, что напротив твоего дома, идешь по главное аллее, и метров через пятьсот будет киоск с пончиками и водой. Оттуда поворачиваешь налево и дальше прямо до большой зеленой таблички «Дом шахмат и шашек». Там поворачиваешь направо — и перед тобой этот мостик. А там все время прямо.

— Только ты тогда не настраивайся на мою волну, ладно? А то я собьюсь. Мне и так будет трудно…

— Ладно. Ты, главное, сама поменьше обо мне думай. А то когда думаешь, оно само собой настраивается.

В понедельник она стала собираться с утра.

Приняла душ, помыла голову, высушила волосы и побрызгала лосьоном, чтобы блестели. Она тряхнула головой, и в воздухе словно рассыпалась солнечная пыль. Подвела глаза коричневым карандашом, тронула ресницы темно-коричневой тушью, припудрила и слегка нарумянила щеки и совсем чуть-чуть провела по губам красной помадой. Надела то самое черное платье на молнии, которое уже раз принесло ей удачу: в нем она познакомилась с Фрэнком Куком. Пускай оно ей поможет еще раз!.. Скрестила пальцы, подняла глаза к потолку, пробормотала коротенькую молитву. Она не больно-то во все это верила, но мало ли, попробовать стоит.

Она нацепила зеленую босоножку, которую купила накануне, и, спотыкаясь, принялась искать вторую. Куда она запропастилась?.. Гортензия опустилась на четвереньки и полезла под кровать. Ощупью, чихая от пыли, нашла босоножку, сдула с нее пыль и встала перед зеркалом.

«Господи! Если у меня сердце все время будет так колотиться, романтика у нас долго не продлится. Меня придется везти в ближайшую больницу на носилках. Хватит ли у него любви обхватить меня вместе с носилками?..»

Гэри…

Она уронила руки вдоль тела.

Улыбка Гэри… Улыбка столь же неповторимая, как его спина в толпе. Улыбка человека уверенного в себе, но не чересчур. Уверенного, но не заносчивого. Улыбка человека щедрого, который видит весь мир, а потом смотрит на тебя и словно дарит этот мир тебе. Только тебе. Как будто только ты достойна, чтобы мир сложили к твоим ногам. Как будто над миром — ты, ты и только ты.

Людей с такой улыбкой в жизни встречаешь от силы пару-тройку. Оборачиваешься, смотришь человеку вслед и понимаешь, что никогда его не забудешь.

А она чуть было не забыла этого человека, его улыбку!.. Гортензия стукнула себя по лбу сумочкой и обозвала клушей и рохлей.

Она надела большие темные очки, закинула за плечо розовый шарфик в белый горошек, распрямила плечи, сделала три глубоких вдоха, пожелала сама себе удачи и переступила через порог.

Консьерж крикнул ей вслед: «Have a good day!» Гортензия откликнулась так же громко, но голос у нее дрожал.

Она вошла в парк с той стороны, что напротив ее дома. Дошла до палатки с газировкой и пончиками. Налево. Прямо. Зеленая табличка с надписью «Дом шахмат и шашек». Направо, дальше, дальше. Остановилась проверить, не блестит ли нос, не потекла ли тушь, захлопнула синюю пудреницу, облизнула губы, подняла голову… У нее перехватило дыхание. Прямо перед ней, метров через десять, — дощатый мостик.

Гортензия перешла мост и сразу увидела домик: серая бревенчатая избушка с плетеной крышей, засыпанная листьями и ветками, открытая с трех сторон: с севера, востока и юга.

Она вошла в домик. И увидела Гэри.

Он сидел на скамейке и, наклонившись, протягивал белке орех.

Завидев чужую, белка отпрыгнула и удрала. Гэри обернулся.

— Гортензия!

В первое мгновение его лицо выражало только бесконечное удивление, но на него сразу набежала тень.

— Что ты тут делаешь?

— Шла мимо…

— Случайно проходила? — насмешливо переспросил он.

— Я просто шла и дай, думаю, зайду… Я часто тут гуляю в парке. Живу рядом, с южной стороны парка.

— Уже месяц. Я в курсе.

Его голос звучал укоризненно. «Ты здесь уже месяц и до сих пор не пришла, не позвонила…»

— Я знаю, что ты думаешь, — начала Гортензия.

— Неужели? Какая умница…

— А то.

Она посмотрела на него в упор, сняла очки и глянула ему прямо в глаза. Медленно выговаривая каждое слово, чтобы они ему запомнились, произнесла:

— Послушай меня, Гэри. Я не получала твоего сообщения на автоответчике, когда ты уехал из Лондона. Поверь мне. Я только потом узнала, что ты звал меня с собой. И мне было очень больно и обидно, что ты уехал без объяснений. Я на тебя злилась. Долго злилась…

Гэри теребил остатки орехов в пакетике, давил их пальцами, крошил и бросал на пол.

— Я знаю, что ты купил мне билет на самолет. Но я это только совсем недавно узнала. Я так злилась, что даже не сразу тебя простила. Я думала, у нас с тобой по-прежнему война. А потом мне вдруг расхотелось воевать…

Гэри раздавил еще один орех и попробовал его на зуб. Выплюнул, щелкнул другой и наконец сказал:

— Значит, тебе надоело воевать, и ты решила пойти проведать старика Гэри. Не иначе как он сидит в парке с приятелями.

— Более-менее. Про белок, которые по понедельникам грустят, мне рассказала твоя мама.

— А на этот домик ты набрела совершенно случайно.

— Нет. Я его искала.

— Зачем, Гортензия?

Он сказал это почти свирепо. Он яростно скоблил пол башмаком и, сжав кулаки, глубже совал руки в карманы.

Гортензия пристроилась на краешке доски, которая служила в домике скамейкой, и положила сумочку рядом.

— Я подумала: интересно, как оно будет, если ты меня обнимешь?

Гэри пожал плечами и вытянул ноги, словно говоря: еще не хватало вставать с места, кого-то там обнимать!

Гортензия подвинулась ближе, опустилась на колени, стараясь его не коснуться, и прибавила:

— Я имею в виду, если меня обнимет пианист самой знаменитой в Нью-Йорке школы искусств — Джульярдской школы…

Гэри повернул к ней голову и буркнул:

— Джульярдской не Джульярдской, какая разница?

— Это ты так считаешь. А я вот не знаю. Меня еще никогда не обнимал пианист из знаменитой нью-йоркской Джульярдской школы…

— Ну тебя, Гортензия, это все чушь…

— Может, и чушь. Но как я могу сказать, пока не попробую? Попробовать-то можно?

Гэри снова пожал плечами. Он старался не встречаться с ней взглядом. Вид у него был враждебный, недоверчивый, зажатый.

— Ну что мне, в ногах у тебя поваляться? — предложила Гортензия.

— Обойдемся! — На его лице мелькнула улыбка. — У тебя красивое платье и волосы блестят.

— А, заметил? Значит, все-таки не до смерти на меня обиделся?

— Я тоже на тебя здорово злился!

— Ну так давай помиримся. Раз мы оба ошибались.

— Легко сказать, — проворчал он. — Это ты все быстро забываешь, а я нет.

Гортензия поднялась и вздохнула:

— Ну что ж, жалко… Так я никогда и не узнаю, как целуются парни из Джульярдской школы!

Она снова нацепила черные очки, подхватила сумочку и сделала вид, что уходит. Но словно невзначай завела руку за спину, на случай, если он передумает. Будто она всегда так и ходит: небрежно, с рукой за спиной…

На пороге, где темнота домика резко обрывается и начинается яркий свет парка, рука Гэри схватила ее за руку и привлекла к себе. Его губы прижались к ее губам.

Он целовал ее, целовал и не мог остановиться. Она с глубоким вздохом приникла к нему. Уткнулась лбом ему в плечо, потеребила уголок воротника, подняла голову и широко улыбнулась:

— Твоя правда. Когда тебя обнимает парень из Джульярдской школы, не так уж это и здорово.

— Что значит «не так уж и здорово»?! — возмутился он и отодвинулся.

— Да ничего особенного. Если честно, мне больше нравится лондонский Гэри. Или парижский.

— А…

Он посмотрел на нее молча, подозрительно: шутит она или серьезно? Гортензия мурлыкала себе что-то под нос и теребила пуговицы у него на рубашке, состроив досадливую гримаску.

— С ума ты меня сведешь, Гортензия Кортес! — взревел Гэри, стиснул ее изо всех сил и принялся целовать так, словно от этого зависела его жизнь.

С порога домика на них глядела серая белка. В зубах у нее был большой орех. «Не так уж в Центральном парке и грустно по понедельникам», — должно быть, думала она…

БИБЛИОГРАФИЯ

Книги о Кэри Гранте:

Marc Eliot. Cary Grant: A biography…

Graham McCann. Cary Grant: A class apart.

Bill Royce. Cary Grant: the wizzard of Beverly Grave.

Все слова Кэри Гранта в романе — цитаты из его подлинных высказываний, которые я почерпнула в этих книгах.

О Средневековье:

Croisades et pèlerinages. Chroniques et voyages en Terre Sainte, XI le — XVIe siècles / Sous la direction de Danielle Régnier-Bohler. Paris, Robert Laffont.

Histoire des femmes en Occident. II. Le Moyen Age / Georges Duby, Michelle Perrot, sous la direction de Christiane Klapisch-Zuber. Paris, Perrin.

La Femme au temps des croisades, Régine Pernoud. Paris, Stock.

Les Croisades, Anthony Bridge. Paris, Denoël.

Dames du XIIe siècle, Georges Duby Folio.

И наконец…

Шерри Томас, роман «Идеальная пара» (Private arrangements. Bantam Books), вышедший во Франции в серии Aventures et Passions. Paris, J’ai Lu.

Les Pintades à Londres, Virginie Ledret. Paris, Livre de Poche. Le Guide du Routard (путеводитель по Англии и Шотландии).

Биография Байрона авторства Андре Моруа: «Don Juan ou la vie de Byron». Paris, Grasset, Les Cahiers rouges.

Высказывания Альберта Эйнштейна, которыми сыплет Младшенький, — цитаты из книг Эйнштейна.

И еще: финальная сцена романа — отсылка к роли Кэри Гранта в фильме Говарда Хоукса «Солдат в юбке». Спасибо, Кэри и Розалинд!

АВТОР ВЫРАЖАЕТ БЛАГОДАРНОСТЬ…

Писатель — как стена. Плюс два больших уха и единственный глаз, как у циклопа.

Писать — значит слушать, наблюдать, вынюхивать, самому превращаться в каштан, абажур или паутину. Напрягать слух, всматриваться, вострить нос, высвобождать в себе место, чтобы в тебя хлынула жизнь и намыла земли и песка.

Нужно уметь забывать о себе и становиться поочередно каждым из своих персонажей, делить их смех и слезы, надежды и нетерпеливые ожидания, нырять до дна, чтобы ухватить золотую монету. Возвращаться, укладывать ее в рассказ и снова нырять.

Когда я пишу, то распахиваю руки широко-широко и заглатываю жизнь.

Переплываю океаны, перехожу через горы, выслеживаю последнюю мелочь, прочитываю тонны документов, слушаю…

Спасибо всем вам! Вы даете мне напитаться деталями, красками, мыслями, нежностью, теплом, ураганом, прохладным ветерком…

Патрисии… с набережной Флер!

Режане, Мишелю… вы всегда со мной…

Угетте… низкий поклон!

Тьерри… моему ангелу-хранителю…

Мари, стилисту в Лондоне…

Энди, будущему главному камергеру…

Дом… кое в чем непременно узнает себя…

Лидии, Лоранс, Мари, Фатихе, Доминике, Жану, Тьерри — из их электронных писем я всегда узнаю столько интересной и полезной информации…

Жаклин, которая подбирает на дороге ежиков и выхаживает их…

Од, которая хранит длинные турецкие сигареты в конверте…

Софи, которая присылает мне из Лондона редкие книги и кексики…

Франсуа, гениальному изобретателю…

Беатрисе, преподавательнице йоги…

Саре, которая мне раскладывает всего Дидро по полочкам и пишет по электронной почте оглушительные послания…

Саманте…

Роберте…

И всем вам за сообщения у меня на сайте: когда я их читаю, мне хочется путешествовать по всему миру, хохотать, обнимать всех и бить чечетку…

Спасибо Уго и Альвизе, которые живут в Лондоне…

Спасибо Мэгги и Марианне, которые живут в Нью-Йорке. «I’m a brain! You’re a brain!»

Спасибо Мишелю… въедливому, как самый придирчивый следователь!

Фабрису…

Брюно за диски Гленна Гульда… неизменно.

Жан-Кристофу, эрудиту, человеку аккуратному и точному…

Беатрисе, которая водила меня по художественным галереям в Париже, Лондоне и Нью-Йорке.

Шэрон, которая живет в Эдинбурге…

Ришару и Жан-Эрику, которые живут в Китае…

Майклу Эннезеру, директору приюта для бездомных в Нью-Йорке.

Луи, с которым мы вели нескончаемые беседы о жизни и столярном деле.

Целую Ромена, милого Дэдди, Жоржа, Лорана…

Спасибо Кэри Гранту, у которого я позаимствовала чуток биографии и самое ценное, что у него есть.

Элизабет, которая рассказала мне все-все о Крестовых походах.

Лизе, которая посвятила меня во все премудрости академических дипломов, степеней и замысловатых интриг в среде научных работников.

Пьеру Великолепному, который ни на минуту не спускает с меня глаз.

Октавии, моей нежной и проницательной подруге.

Спасибо тебе, Клеман, мой красавец сын. Спасибо тебе, Шаша, моя красавица дочь.

Спасибо тебе, Коко, добрая фея нашего дома. Вы мой верный, щедрый фундамент. Целую вас в нос, лоб и подбородок!

Три музыкальные нотки:

Глен Гульд играет Баха (комплект), (Columbia).

Russian Romantic Songs, Kaia Urb, (Harmonia Mundi).

Brazilian Sketches, Jim Tomlinson, (Candid Productions).

Маленькая торжественная месса, Россини, (Harmonia Mundi).

Ballads, Enrico Pieranunzi, Marc Johnson, Joey Baron (Cam Jazz).

Mare nostrum, Paolo Fresu, Richard Galliano, Jan Lundgren (Blue Note).

In my Dreams и Samba Tzigane, Dusko Goykovich (Enja).

Эти пластинки я непрерывно слушала, пока писала роман.

А также радиостанции «ТСФ-джаз» (89.9 FM) и «Радио Классик» (101.1 FM)…

И еще — как лает Носок, он же Дю Геклен.

Примечания

1

Город во Франции, исторический центр производства нуги. — Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примеч. перев.

2

Порода собак.

3

Английский панк-рок-музыкант.

4

Фильм о жизни поэта Дж. Китса, победивший в 2009 году на Каннском фестивале.

5

Принадлежать или не принадлежать? (англ.) По аналогии со знаменитым гамлетовским «Быть или не быть?».

6

«Art Affair to Remember» — голливудский фильм (1957) с Кэри Грантом и Деборой Керр в главных ролях; режиссер Лео Маккэри; во Франции вышел в прокат под названием «Она и он». — Примеч. авт.

7

Американская рок-группа.

8

Английская певица (1983–2011), которая славилась своим скандальным поведением.

9

Так тупо! (англ.)

10

См. роман «Желтоглазые крокодилы». — Примеч. авт.

11

Мне сладких обманов романа не надо, / Прочь вымысел, тщетно души не волнуй! / Лишь дайте мне луч упоенного взгляда / И первый стыдливый любви поцелуй. — Пер. В. Я. Брюсова.

12

Ежемесячный журнал комиксов.

13

Запрещается выгуливать собак, ездить на велосипеде, включать радио и топиться в пруду (англ.).

14

Отмечание 13-летия (наступления зрелости) у иудеев.

15

Использование кредита для совершения финансовых операций, кредитный рейтинг, высокая прибыль, превышение (англ.).

16

См. «Желтоглазые крокодилы». — Примеч. авт.

17

Курортное место на востоке Лонг-Айленда.

18

См. «Желтоглазые крокодилы». — Примеч. авт.

19

Магазин скидок во Франции.

20

На улице Ульм находится Высшая нормальная школа.

21

См. «Желтоглазые крокодилы» и «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

22

См. «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

23

Группа, исполняющая музыку в стиле ритм-энд-блюз.

24

Как не стыдно! (англ.)

25

Имеются в виду Джон Гальяно и Стелла Маккартни, знаменитые модельеры.

26

Мой мальчик (англ.).

27

См. «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

28

См. «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

29

Персонаж рисованных историй, созданных художником и ученым Кристофом в конце XIX века.

30

Раскреповка (арх.) — небольшой выступ плоскости фасада, антаблемента (участка над колонной), применяется для членения и пластического обогащения фасада.

31

Барон Жорж Эжен Осман (1809–1891) — государственный деятель и градостроитель, во многом определивший облик современного Парижа. Его именем назван самый длинный в Париже бульвар.

32

Крендель с творожным кремом в виде велосипедного колеса.

33

Мудрый поймет. Да будет свет. Я сказал (лат.).

34

«Швейцарская деревня» была выстроена для Всемирной выставки 1900 года в Париже, недалеко от Эйфелевой башни. Теперь здесь открыты антикварные лавки и арт-галереи антикварных товаров.

35

Александр Коядер (1898–1976) — скульптор-авангардист; приобрел всемирную известность замысловатыми фигурами из проволоки, так называемыми мобилями — кинетическими скульптурами, приводящимися в движение с помощью электричества или энергией ветра.

36

Виски «Джонни Уокер".

37

См. «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

38

Хочу в стихах любимую воспеть,

В ней прелесть роз и лилий слиты вместе.

Ей впору в небесах звездой гореть.

Ты в целом мире не найдешь прелестней.

39

Как медленно! Поторопитесь! Кладите их прямо на блюдо! (англ.)

40

Рыбный суп и овощное блюдо провансальской кухни.

41

«Черепаший вальс». — Примеч. авт.

42

Не переживайте. Жизнь без любви гроша ломаного не стоит. А я прекрасно знаю, как вы друг друга любите… (англ.)

43

Не вставай, отец, не вставай… Мне все известно о человеческом совокуплении, так что на мой счет не беспокойся (англ.).

44

Тристан — кельтское имя, в переводе означает «Скорбный».

45

Модная девушка (англ.).

46

Здесь: стиль.

47

Здесь: стенд (англ.).

48

То, как ты носишь шляпу,

Как ты пьешь чай,

Все это живо у меня в памяти,

И никому этого не отнять…

То, как лучезарно ты улыбаешься,

Как фальшивишь, когда напеваешь,

Как снишься мне ночи напролет, —

Нет-нет, этого никому не отнять…

49

«Смотришь на него — уже его любишь, а коли любишь, никогда его не поймешь» (англ.).

50

Здесь: вот еще! (англ.)

51

См. «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

52

Добродушный; истощение; обострение (англ.).

53

См. «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

54

Червь, влюбленный в звезду, — образ из драмы В. Гюго «Рюи Блаз».

55

Игра слов: «буассон» (фр. boisson) — «напиток».

56

Муниципальный налог (местная пошлина на жилье) (англ.).

57

Невероятно! (англ.)

58

«Розовые балеты» — громкий общественный скандал во Франции в 1960—70-е гг.: несколько известных фигур были уличены в растлении малолетних.

59

WQRX, классическая музыка, 105.9 FM, Нью-Йорк. Погода сегодня утром ожидается ясная, после обеда облачно, к вечеру возможны короткие ливни. Температура около 15 °С…

60

Представьте… вот вы: увлечены, изобретательны, дисциплинированы, энергичны, оригинальны, вы полны радости жизни, вы творческая натура… (англ.)

61

Эй, ребята! Меня взяли, взяли! (англ.)

62

«Можете рассказать всем вокруг… Я хочу стать частью Нью-Йорка, Нью-Йорка! Смогу пробиться здесь — смогу где угодно…» Слова из песни Фрэнка Синатры.

63

Печенье, хрустящую пиццу, сладкие булочки (англ.).

64

Я не могу одновременно смотреть на тебя и дышать (англ.).

65

Нищебродские лавки (англ.).

66

Здесь: Жалость какая! (англ.)

67

«Ночью и днем — только ты, только ты, в лунном ли свете, в лучах ли солнца…» (англ.).

68

Знаешь что (англ.).

69

Банкиров бы лучше лопали! (англ.)

70

UDR, «Союз в защиту Республики» — правая партия, преемница партии де Голля, просуществовавшая под этим названием с 1968 по 1971 г.

71

Слова из песни «Битлз» Twist and Shout.

72

Дидро Д. Племянник Рамо. Философско-сатирический диалог; написан предположительно в 1760-е годы, впервые опубликован в XIX веке. Перевод. А. Федорова.

73

См. «Желтоглазые крокодилы». — Примеч. авт.

74

Эти слова принадлежат писательнице Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954), одной из ярких представительниц Прекрасной эпохи.

75

Жиру — бой (англ.).

76

Жилой дом для малообеспеченных семей (англ.).

77

Контейнер для сортировки бытовых отходов (англ.).

78

Никогда больше так не делай! Никогда! Никто не вправе мной распоряжаться! (англ.)

79

Пригород Парижа.

80

«Я голова!» — «Я тоже голова!» (англ.)

81

См. «Черепаший вальс». — Примеч. авт.

82

Metropolitan Museum of Art (Метрополитен-музей); ньюйоркцы называют его сокращенно Met.

83

Экзамен на адвоката (англ).

84

Слова великого Альберта Эйнштейна. — Примеч. авт.

85

Ничего не объясняй, никогда не жалуйся (англ.).

86

Арахисовое масло (англ.).

Content

Катрин Панколь
Белки в Центральном парке по понедельникам грустят

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

БИБЛИОГРАФИЯ

АВТОР ВЫРАЖАЕТ БЛАГОДАРНОСТЬ…

Примечания