ПРИЗРАЧНЫЙ МИР

Сборник фантастики

ВОЙНЫ И МИРЫ

Олег Дивов

Боги войны

Младшему лейтенанту Сане Малешкину приказали спрятаться где-нибудь и не отсвечивать. Он так и сделал — спрятался где-нибудь и не отсвечивал. А потом решил на всякий случай еще и не возникать.

Когда Саня вдруг понадобился, комбат долго не мог до него докричаться.

— Ольха, Ольха, я Сосна! Да куда же ты запропастился, посмертный герой, мать твою за ногу…

Малешкин не отзывался. Ему все это надоело.

Но только вчера, когда взбесились танкисты, Саня понял, кому надоело по-настоящему. А нынче, словно в ответ на их дикую выходку, настало затишье. Врага не видно, куда двигаться — непонятно. Впервые за войну.

Оставалось сидеть и ждать, чего дальше будет.

Вдруг все без толку, и кошмар начнется по новой?

Или случится какой-нибудь окончательный, последний кошмар…

Вчера, двадцать второго июня две тысячи десятого года, усиленная танковая рота полковника Дея пошла в наступление. «Тридцатьчетверки» взревели и лихо рванули вперед. Первый взвод, назначенный в разведку боем, наткнулся на встречную разведку немцев, проскочил сквозь нее без единого выстрела, ловко увернулся от артиллерийского залпа в борт, выскочил на вражескую базу и принялся по ней кататься, закладывая крутые виражи, паля во все стороны и даже иногда в кого-то попадая. Второй и третий взводы поначалу действовали согласно намеченному плану на асимметричный охват противника, но вдруг заскучали. Через пару минут выяснилось, что воевать некому: все разбежались по кустам ловить немецкую артиллерию, нимало не заботясь общей задачей атаки. И только приданная роте батарея СУ-100 лейтенанта Беззубцева повела себя более-менее разумно. Оценив обстановку, комбат счел за лучшее рассредоточиться и затаиться вокруг своей базы, а то мало ли. Вдруг кто приедет.

Рассредоточиться у самоходов вышло, затаиться — нет. Машина Теленкова просто не двинулась с места, делая вид, что ее все это не касается. Зимин уполз за ближайший куст и там пропал. Чегничка то и дело ерзал, говоря, что здесь он плохо замаскирован, а вон там будет гораздо лучше, а вон там еще лучше. Когда он проехал мимо комбата в пятый раз, тот крикнул, что у него сейчас голова закружится. Малешкин, у которого действительно начала кружиться голова, нашел удобный тупичок, загнал в него «зверобоя» задом, сказал наводчику поставить пушку на прямой и, если враг за каким-то чертом сунется — убивать, а сам сполз на пол, приткнулся в углу и закрыл глаза.

Посреди карты стоял одинокий КВ полковника Дея. Мимо него туда-сюда носились ошалевшие немцы.

Управление боем было безнадежно потеряно.

А сегодня вдруг не случилось боя.

Пока что.

* * *

— Ольха, Ольха, я Сосна!

— Ну чего он мне сделает? — спросил Малешкин у серой темноты бронекорпуса. — Ну вот чего он мне сделает?..

— Да ничего, — отозвалась темнота голосом заряжающего Бянкина. — Но вообще… Нехорошо так, лейтенант. Люди беспокоятся.

— Люди… Здесь людей нет, — сказал наводчик Домешек. — Я, например, не встречал.

— А мы?! — удивился Бянкин.

— Так то мы. Тебя хотя бы потрогать можно. А вот, например, комбат, это какая-то ерунда, данная нам в ощущениях. Бесплотный дух, бубнящий на радиоволне.

— Мы же его видели!

— Мало ли чего мы тут видели…

— Дурак ты, Мишка, — сказал Бянкин.

— Не отрицаю, — легко согласился Домешек. — Был бы умный, пил бы сейчас холодное пиво на Дерибасовской, а не загибался тут с вами.

— Будто от тебя зависело что.

— Тоже верно, — опять согласился Домешек. — С тех пор, как началась война, ничего уже от меня не зависело. — Подумал и добавил: — А вот с тех пор, как меня убило… Хм… Кое-что зависит. Удивительный парадокс. Я вам сейчас по этому поводу расскажу один старый еврейский анекдот!..

— Ольха!!! Я Сосна!!! — надрывался комбат.

«Еще немного, и у меня уши завянут», — решил Малешкин и нажал клавишу приема.

— Сосна, я Ольха.

Несколько мгновений комбат просто тяжело дышал у него в наушниках, а затем подчеркнуто ласково осведомился:

— Что с вами, Сан Саныч? Опять воевать надоело?

— Жить надоело, — честно ответил Малешкин. — Не могу больше. Устал. Прием.

— Ты мне это брось, посмертный герой, — сказал Беззубцев. — Ух, напугал. Я уже хотел подъехать и тебя подтолкнуть немного, чтобы очнулся. Видишь кого-нибудь?.. Прием.

— Никого. Только наших. Прием.

— Вот и никто не видит. Короче, старший приказал стоять пока. Ясно? Прием.

— Да я и так стою! Хорошо стою. Они мимо пойдут, им больше некуда сунуться…

Малешкин выпалил это машинально и тут вспомнил, что ему надоело воевать и надоело жить. Оборвал себя на полуслове и сухо закончил:

— Прием.

— Ну, они тоже не дураки, — сказал комбат. — Где узкое место, там и будут ждать засады. Поэтому ты не увлекайся. Если сможешь, выпусти одного-двух на меня, прибей следующего и уходи на запасную, пока не накрыли. Вдруг у них опять в тылу гаубицы. Положат тебе снаряд на крышу…

— Не хочу! — вырвалось у Малешкина. — Хватит!

— Что?.. Чего?

— Вас понял, — сквозь зубы процедил Малешкин и отключился.

— Не дури, Сан Саныч, — миролюбиво попросил комбат. — Стой и жди.

Малешкин выдернул фишку переговорного устройства из гнезда.

— Сам видишь, новая карта, — сказал комбат. — И противник как сквозь землю провалился. Не время сейчас дурить. Что угодно может случиться. Ты же сам этого больше всех хотел! Очень тебя прошу…

Малешкин сорвал с головы шлемофон и не глядя уронил его под ноги. Здесь это было можно. Пол в машине чистенький, и весь мир вокруг чистенький, и сам ты словно только из бани. Малешкин здесь набрался привычек, немыслимых в обычной самоходной жизни.

Люк над головой сам распахнулся и встал на стопор, едва Малешкин его толкнул. Саня высунулся наружу и посмотрел назад. Там все было как обычно: на корме машины сидел маленький солдатик-пехотинец в большой, не по росту, шинели и вел наблюдение за тылом.

В тылу были холмы, и посматривать туда стоило. Саня по опыту знал, что там ничего нет, там конец света, край земли. И маленький солдатик это понимал. Но сейчас роту выбросило на незнакомую карту, и правильно комбат говорит: что угодно может случиться. Внезапный прорыв немцев из-за границы карты, например. Удар с воздуха, которого еще ни разу не было и не предвидится, но когда-то он ведь должен быть. Пускай тебе сто раз жить надоело, умирать все равно больно.

— Громыхало! — позвал Саня. — Вверх поглядывай.

— Птицы не летают, — сказал Громыхало, не оборачиваясь.

— И чего? — удивился Саня. — Они тут никогда не летают.

Из соседнего люка выбрался Домешек, уселся на броню и сказал:

— Не нравится мне все это, лейтенант. Что-то будет. Возможно, мы допрыгались. Громыхало! Следи за воздухом.

— Птицы не летают, — повторил Громыхало. — Значит, и самолеты не полетят.

— Ишь ты, философ, — сказал Домешек. — Здесь еще грузовики не ездят. И люди не ходят.

Громыхало чуть повернулся внутри шинели, которую надел внакидку, и уставился на наводчика. Остроносый, с маленькими глазками, он в своем несуразно большом обмундировании да еще при здоровенном ППШ смотрелся бы донельзя смешно, когда бы все вокруг не было так грустно.

— Я хожу, — сказал Громыхало.

Малешкин и Домешек переглянулись.

— Давно? — спросил наводчик.

— Покажи! — потребовал Саня.

Громыхало выбрался из шинели, подхватил автомат, легко боком сполз с машины и отошел на несколько шагов в сторону.

Малешкин аж поперхнулся, ему вдруг захотелось крикнуть: «Назад!» — и он едва удержал себя.

Домешек глядел на солдата во все глаза и молчал.

Саня нагнулся в машину и крикнул:

— Ребята! Сюда! Громыхало ходить может!

— Ну и пускай идет… Куда подальше, — донеслось из носового отсека. — Надоели вы мне хуже горькой редьки с вашими выкрутасами… Верно Мишка говорит: допрыгались мы! Вот как вломят нам за вчерашнее…

— Совсем ты упал духом, Щербак, — сказал Саня. — Смотри, все самое интересное пропустишь.

Наверх высунулся Бянкин. Поглядел на Громыхало и спросил:

— И чего нам с этого толку?

— Не знаю пока, — напряженно сказал Саня. — Мишка, можешь слезть?

— Не могу, — сказал Домешек, не отрывая глаз от солдата. — Боюсь.

— Вот и мне как-то… Боязно.

Громыхало отошел еще на несколько шагов, попробовал ковырнуть сапогом почву — не получилось. Было очень странно видеть, как он ходит по траве, не приминая ни травинки.

— Будто улица под ногами, — сказал Громыхало. — Ровно, а не скользко.

— Как асфальт? — спросил Домешек.

— Не знаю. Я асфальт не видел.

— А ну дайте я, — сказал Бянкин и решительно полез с машины.

Саня весь сжался внутри от непонятного страха. Рядом тяжело задышал Домешек.

Бянкин уже встал одной ногой на гусеницу — и вдруг распластался по борту. Лицо его исказилось. Саня еще ни разу не видел своего заряжающего таким ошарашенным. Как любой опытный вояка, Бянкин всегда был осторожен, но назвать его боязливым не повернулся бы язык. А тут заряжающий явно перетрусил, да еще и напугался собственного испуга.

Домешек схватил Бянкина за руку и втащил его обратно на машину. Заряжающий повалился на спину и так остался лежать, глядя выпученными глазами в плоское небо.

— Что, Осип, придавило? — участливо спросил Домешек.

Бянкин неловко ткнул себя пальцем в грудь, показывая, где «придавило», еще немного полежал и, недовольно ворча, забрался в люк. Похоже, ему было стыдно за свою слабость.

Громыхало прошел чуть вперед, к кустикам, за которыми пряталась самоходка, и осторожно потрогал ближайшую ветку. Потом схватил и дернул. Куст даже не шелохнулся.

— Как железный! — крикнул солдат. — Но не железный.

— Сюда иди! — позвал Саня.

Громыхало послушно вернулся к машине.

— Значит, так, — сказал Саня строго. — Пойдешь в разведку. Да не пугайся ты. Не вперед, назад пойдешь. Видишь те холмы? Попробуй для начала забраться наверх и посмотреть, чего там. Если сможешь, иди так далеко… как сможешь. Да стой ты, не лезь! Миша, брось ему шинель.

Малешкин поймал себя на том, что опасается: солдат поднимется за шинелью обратно на машину и не сможет вновь с нее спуститься.

— Да не бойтесь, товарищ лейтенант, — сказал Громыхало. — Я сколько раз уже слезал и ходил.

— А чего молчал? — упрекнул его Домешек.

— Думал, вы тоже так умеете.

— Ага, умеем! Только не хотим! — разозлился наводчик и швырнул в солдата шинелью. — Думал он! Видкеля ж ты такой взялся…

— Из Подмышек… — привычно буркнул Громыхало, понимая, что он чего-то сделал не так, но чего именно — не понимая.

— Тьфу на тебя! — только и сказал Домешек, скрываясь в люке.

— Ну так я пошел? — спросил Громыхало.

— Погоди! — донеслось снизу. — Лейтенант, не пускай его. Сейчас я…

— Так давно ты ходишь? — спросил Саня.

— Не очень, — признался Громыхало. — Где-то на той неделе меня с брони скинуло, а вы едете, а я за вами бегом… А до того я и не знал.

Саня почесал в затылке. На той неделе это, значит, больше семи боев назад. В роте принято бой считать за день, просто для удобства. Тут многое принято считать за привычное, хотя оно только похоже — как саму роту полковник Дей обозвал ротой… Ладно, подумал Саня, что у нас было на той неделе? Да ничего особенного. На войне как на войне. Надо сказать, на той неделе славный гвардейский экипаж Малешкина очень даже неплохо воевал — потому что комбат попросил. Не приказал, не потребовал, а именно по-человечески попросил бросить валять дурака, ради полковника, ради всех наших, и был очень убедителен.

А уж до того Саня похулиганил изрядно.

Появился Домешек с сумкой, примерился было кинуть ее Громыхале, но передумал и положил на самый край брони.

— Гранаты возьми. Только взрыватели привинти сразу.

Наводчик подтолкнул сумку, та сползла по борту, Громыхало ее подхватил.

— Да зачем… — сказал он, вешая сумку на плечо.

— Мало ли, — объяснил Домешек.

— Иди, Громыхало, — сказал Саня. — Только осторожно. Помни — мы очень на тебя надеемся.

— Ты у нас один такой, — добавил наводчик.

Маленький солдат приосанился, заверил, что все сделает как надо, и бодро зашагал в сторону холмов, копаясь на ходу в сумке.

— Не взорвался бы, балбес… — пробормотал Домешек. — Зачем я ему гранаты дал? Проявил заботу, понимаешь… В кого он их кидать будет? В танки? — Он несмело подобрался к борту машины и уселся, свесив ноги вниз. — Привыкать буду. Иди сюда, лейтенант.

Малешкин осторожно сел рядом. Показалось неуютно, но терпимо.

Внизу была трава — как нарисованная, впереди кусты — ненастоящие, сверху небо — словно картонное, позади — холмы и уходящая в их сторону крошечная фигурка.

Новая карта. А присмотреться — все как раньше, только нет противника.

А вдруг, подумал Саня, немцам тоже надоело?..

* * *

Младший лейтенант Малешкин погиб нелепо и несправедливо — иногда война так делает, чтобы люди не забывали, кто тут хозяйка. В тот день танковый полк Дея с хода взял Колодню и закрепился в деревне, поджидая отставшую пехоту. Немец вяло постреливал из минометов, поэтому экипажи самоходок уселись обедать в машинах. Война дырочку нашла — осколок влетел в приоткрытый люк механика-водителя и чиркнул Малешкина по горлу.

Саня помнил, как это было: мгновенный ожог, и вдруг отнялись руки-ноги. И он взлетает, недоуменно разглядывая сверху младшего лейтенанта Малешкина, уронившего голову на грудь, и тянущихся к нему перепуганных ребят… «Да вы чего, да я же вот он!» — хотел сказать Саня, но его потащило выше, выше, сквозь броню, и под ним уже была его машина, и освобожденная деревня, и поля, и леса, и вдруг распахнулась вся родная страна от края до края, и он еще успел подумать, какая это красота, и позавидовать летчикам… И уже понятно было, что лететь ему так до самого-самого неба, а вернее, до самых-самых Небес, и начнется там нечто совершенно новое, и сам Саня Малешкин был уже другой, а предстояло ему стать вообще совсем другим, и казалось все это невероятно увлекательным, и по ребятам он не скучал, твердо зная, что их в свой срок ждет такое же удивительное путешествие…

И тут будто оборвалась ниточка, тянувшая освобожденную душу вверх.

Вокруг Сани схлопнулась пустота и тьма. И во внезапном мгновенном прозрении ему открылось, что он какой-то неправильный, не такой, как все, ненастоящий, и дальше вверх ему ходу нет. Обожгло ледяным холодом, Саня вскрикнул, рванулся, но пустота и тьма держали цепко, и он зашелся в вопле от безысходности и страха… навеки здесь… за что… неужели это ад… неужели он такой пустой… вечное одиночество…

И тут его так садануло лбом об панораму, что искры посыпались из глаз.

Саня проморгался, обложил по матери Щербака, устроился ловчее в своей башенке, высмотрел удобную позицию и приказал механику взять левее. Впереди «тридцатьчетверки» слегка замешкались, будто случайно подставляя немцам фланг, и «зверобои» только ждали, когда враг на это клюнет… Никакой командирской башенки Сане раньше не полагалось, он воевал на СУ-85, но сейчас в «сотой» чувствовал себя как дома и очень радовался, что была у него хорошая машина, а теперь — замечательная. Да-а, окажись у него такая в Антополь-Боярке, где они с ребятами завалили пару настоящих Т-VI, а не того, что обычно принимают за «тигры»… Ох, они бы там наколошматили!

СУ-100 была просто чудо. Мало того, что в ней замечательно работала связь, и Саня теперь слышал все переговоры внутри подразделения… Но, главное, каким-то волшебным образом перед твоими глазами маячила карта, на которой обозначались наши и немцы, и если кто из наших заметил врага, сразу видели его и все остальные. А как легко стало управлять экипажем! Не успеешь захотеть, а ребята уже сделали.

О том, что это все бред, морок, страшный сон, у Малешкина появилось время подумать только когда его снова убило. Т-IV выскочил сбоку и влепил болванку в упор. До этого мгновения Саня ни о чем не размышлял, он просто дрался, упиваясь боем, старался драться как можно лучше и чувствовал себя прекрасно. Но тут рванула боеукладка, и гвардейский экипаж младшего лейтенанта Малешкина разнесло в клочки, размазало кровавыми пятнами по обломкам брони. Господи, как это было больно!

Саня даже закричать не смог. В долю секунды осталась от Малешкина только крошечная точка — его сознание, ошеломленное запредельной смертной мукой. И снова он взлетел над полем боя, только не воспарил легко, а швырнула его вверх грубо и властно неведомая жестокая сила. И все-таки он успел сквозь боль удивиться: самоходка внизу чадила, понуро опустив пушку, а ведь, казалось, машину должно было взрывом разложить на запасные части…

Полет был недолгим: едва под Саней развернулась вся картина боя до границ карты, как свет померк, и Малешкина поглотила знакомая ледяная тьма. Но теперь — вот чудо! — он во тьме страдал не один.

«Ну чего ты, лейтенант! — сказал знакомый голос. — Кончай ныть. Мы с тобой. И всем хреново».

«Ребята! Вы здесь?!..»

«А ты как думал? Погубил нас твой любимый полковник».

* * *

Герой Советского Союза полковник Дей был танкистом еще в испанскую, знал военное дело прекрасно и таскал за собой самоходчиков в лобовые атаки не от хорошей жизни. 193-й отдельный танковый полк был настолько потрепан, что буквально одна дополнительная машина, способная двигаться и стрелять, могла решить исход боя, склонив чашу весов в нашу сторону. Как и получилось в Антополь-Боярке, куда неопытный Саня Малешкин заехал случайно, по молодой глупости и чистому везению — потеряв связь, проворонив отступление наших, вырвавшись вперед по флангу, прикрытому дымом от горящих машин. В итоге именно Саня с одной-единственной самоходкой навел в селе такого шороху, что немцы обалдели, дрогнули, и когда наши всей силой навалились — побежали. Хотя первую атаку отбили играючи. И ведь долбал младший лейтенант Малешкин не кого-нибудь — отборную фашистскую сволочь, у которой и пушки были лучше, и прицелы, и броня. Против Сани дрались настоящие «тигры», в которых сидели эсэсовцы из дивизии «Тотен Копф» — может, не очень хорошие танкисты, зато отчаянно смелые душегубы.

И вот с этими головорезами Саня провернул штуку, особо ценную, когда взять противника можно только в лоб. Просочившись в одиночку с краю, он немцев отвлек на себя и крепко удивил. Так удивил, что фашистские наводчики, с шикарной цейсовской оптикой, даже ни разу в него не попали. И Саня их за это на два танка наказал. А пока немцы соображали, что за черт орудует у них на фланге, наши таки двинули им в лоб и по лбу.

И полковник Дей тогда заявил: если б не Малешкин, бог знает, чем бы все это закончилось. И велел представить Малешкина к Герою, а экипаж к орденам.

И комбат Беззубцев подумал, только никому не сказал, что теперь его батарее точно конец.

* * *

Для успешной боевой работы «на картах» надо было постигать самую что ни на есть самоходную науку — стать незаметным, подвижным и метким. Осваивать, собственно, то самое, чему Малешкина учили ради обыкновенной войны. Но едва Саню с ребятами уронило вниз, в новую машину, экипаж мигом сдурел. Его охватила «горячка боя» — как и всю батарею, и всю роту. Словно полковнику Дею опять поставили задачу выбить немцев любой ценой, да побыстрее. Танки рванули вперед, будто наскипидаренные, самоходки неслись следом. Малешкина накрыло неописуемым счастьем — себя не помня, он наслаждался всем этим: неукротимым движением стальной лавины, рокотом дизелей… Даже звонкий лязг гусениц, который и танкисты, и самоходы терпеть не могли, звучал тут, «на карте», музыкой…

Накрыло счастьем, а потом накрыло пятнадцатью сантиметрами по голове. Малешкин удачно встал, удачно выцелил панцера, зашиб его с одного выстрела, довернул на следующего — и тут «Хуммель», только ждавший, когда кто из наших засветится, положил Сане фугаску на крышу.

По ощущениям, самоходка просто развалилась, и вместе с ней развалился младший лейтенант Малешкин. Господи, как было больно!

А когда немного отпустило, из холодной темноты проскрипел зубами Домешек: «Лейтенант, вот на фига? Я ведь сказал тебе, что мы не успеваем взять второго. Он уходил за скалу раньше, чем Осип зарядит. И чего ты ждал, стоя на месте? Пока нас прихлопнут?!»

«Я хотел отойти, — сказал Малешкин. — Я все видел. Просто не смог почему-то…»

«В следующий раз смоги», — только и сказал Домешек.

«А он будет, следующий?»

«Готов поспорить, — сказал наводчик. — Готов поспорить, это наказание нам очень надолго. По вере нашей, ха-ха-ха…»

«Нет. Понимай как хочешь, Мишка, не в вере дело. Тут совсем другое. Я еще не до конца понял, но обязательно разберусь».

«По-твоему, мы не в аду?»

«Во дураки-то!» — сказал Бянкин.

* * *

Бой, в котором Малешкин заработал представление к Звезде, прошел для полка в целом очень удачно, и никто старался не вспоминать, как глупо потеряли на ровном месте Пашку Теленкова — сгорел вместе с экипажем. Потому и погиб, что на ровном месте: как было приказано, Теленков шел в ста метрах за танками Дея. Поддерживал их, что называется, огнем и маневром. И остальные машины батареи так же шли, головой вперед на смерть. И на месте Теленкова, которому «тигр» закатал болванку в слабое место — люк механика-водителя, мог оказаться кто угодно. Не сегодня, так завтра, если и дальше ходить в лобовые атаки. А придется, ведь у Дея свой приказ: немца гнать, пока бежит, и полковник будет гнать, пока сам не упадет.

Вопрос был не в том, когда придет твое время гореть, а сколько вообще батарея продержится и кто уцелеет, когда не останется машин. Вот что заботило комбата Беззубцева, и вот почему нелепая гибель Сани Малешкина словно ударила его под дых. Только-только этот малыш почувствовал себя командиром, и Беззубцев уже готовился внимательно следить за ним, поддерживать, вовремя щелкать по носу, чтобы не зарвался и не пропал, — а тут война сама решила, что с Сани хватит. Это было до того несправедливо, что суровый по натуре комбат едва не расплакался. И даже полковник Дей, великий воин, не щадивший ни себя, ни своих бойцов, на мгновение показался растерянным, когда ему доложили о смерти Малешкина. Любить Дея за это больше комбат не стал, но увидеть нечто живое в человеке, который рано или поздно тебя подведет под монастырь, было хотя бы занятно. А то совсем грустно помирать, зная, что ты загнулся по велению существа, не только лязгающего голосом, как гусеничный трак, но и одушевленного примерно в той же степени.

Полковник хотел посадить на машину Малешкина одного из безлошадных лейтенантов-танкистов, но Беззубцев его опередил, своей властью назначив командиром расчета Домешека. Наводчик был, конечно, недоволен, но это никого не волновало. Полковнику комбат хмуро сообщил, что у самоходов — артиллерийская специфика и от танкиста не будет никакого толку, а сержант Домешек бывалый вояка с подготовкой едва не офицерской. Что бывалого вояку погнали из офицерского училища за раздолбайство, а если честно — за упорное нежелание становиться командиром, знали в батарее все. Ну покантовался человек в тылу после госпиталя, с кем не бывает? Что Домешек сам танкист и в госпиталь угодил прямиком из «тридцатьчетверки», тоже было известно. Об этих интригующих подробностях комбат докладывать не стал. Они полковника не касались. Комбату не нужны были чужаки на батарее, и все тут.

Жить батарее Беззубцева оставалось всего ничего, пару дней буквально.

Тридцать первого декабря 1943 года, когда обе воюющие стороны потихоньку готовились к негласному короткому перемирию в районе полуночи, измученный полковник, третий месяц не вылезавший из танка и сам чудом живой, задумал испортить немцам праздник. Танкисты сидели в редком лесочке, где из последних сил ковыряли землю, чтобы сгрудиться вокруг печек в ямах под машинами. Тем временем немец жировал в хорошо сохранившейся деревне и еще имел наглость вести оттуда беспокоящий огонь. Взять деревню прямо сегодня приказа сверху не было — действуйте, сказали, по обстановке, понимаем ваши стесненные обстоятельства… Но тут поневоле сам захочешь поменяться с противником местами. Вот сейчас, пока еще светло, выгнать ганса на мороз, и пускай там бродит, к ночи только очухается, авось до следующего года назад не сунется.

Беззубцеву эта затея не понравилась с самого начала. Полк остановился в лесу не из любви к природе: чтобы нормально двигаться вперед, не хватало боеприпасов, топлива, пехоты, а главное — элементарных человеческих сил. 193-й отдельный танковый мог сейчас называться полком только на бумаге, которая все стерпит, и держался на честном слове. Выбить немца из деревни еще сумеем, чисто из вредности, а вот если дальше дело пойдет наперекосяк, резервов уже никаких. А на войне что угодно может пойти наперекосяк в любой момент, тут-то нас и расчехвостят… Но лезть под машину и встречать там новый год с печкой в обнимку комбату тоже не улыбалось.

Когда ему сказали, что никто на этот раз не гонит самоходов в атаку, а напротив, их задача — скрытно уйти на фланг и работать, почти не высовываясь из леса, по заранее разведанным целям, а потом уже по всем, кто подвернется, Беззубцев прямо удивился.

Атака не задалась с самого начала: едва наши двинулись, повалил густой снег, да такой, что аж стемнело. Если мы ни черта не видим, то немцам и того хуже, решил Дей, и знай погонял своих. Обе стороны почти одновременно открыли беспорядочную пальбу в молоко, имевшую чисто психологический смысл: немцы все больше дурели, наши все больше зверели. Дей очень надеялся на такой эффект, почему и приказал, не считаясь с пустой тратой боекомплекта, вести массированный огонь с хода. Полный вперед и побольше шуму, а упремся — разберемся. На важность стрельбы с хода обращал внимание танкистов сам Верховный Главнокомандующий, который в наведении шухера кое-что понимал.

Единственным, кто точно знал, куда стрелять, был Беззубцев — однако и его батарея, в свою очередь, выглядела для немцев единственной мало-мальски понятной мишенью. По ней сразу начал садить «ванюша», но быстро заглох: немцы не озаботились перетащить миномет, а он у Беззубцева стоял в списке целей номером первым.

Отстрелявшись, батарея ушла на запасную позицию и там замерла, безуспешно пытаясь выудить из танкистов хоть какие-то свежие целеуказания. Впору было выбираться из леса и ползти к деревне. Но там творилось черт-те что: «тридцатьчетверки» уже ходили у немцев по головам, а орудийная пальба становилась только злее. Кто же знал, что именно тогда, когда нам это было совсем не надо, в деревню вперлась колонна немецкой бронетехники. Танкистам Дея оставалось только развивать успех, не сходя с места: куда ни стрельни, отовсюду лезет противник, а дистанции такие, что разница в бронепробиваемости не играет роли. Лишь бы снарядов хватило. Самым трудным в круговерти и неразберихе было не поубивать своих.

Беззубцева позвали на подмогу, когда он уже весь извертелся: и лезть в деревню не пойми с какого края было неразумно, и сидеть дальше в лесу глупо. Комбат вывел машины на поле, и тут же в батарею едва не врезались две «пантеры», ехавшие в обход деревни и сослепу заплутавшие.

Будь столкновение лобовым, еще бабушка надвое сказала бы, у кого сегодня праздник. Тот же Домешек, увидав перед собой какую-то непонятную черную кучу, саданул бы в нее болванкой не раздумывая — а потом хоть трибунал. Но танки зашли откуда не ждали, сбоку по широкой дуге — там их вроде бы заметили, но вроде бы приняли за наших и вроде бы доложили, мол, кто-то мимо ковыляет, но вроде бы доложили непонятно кому… Немцы, точно зная, что друзей у них здесь нет, едва наткнулись на батарею, разбираться не стали, достойная ли это цель, а принялись лупить самоходкам в борт на пределе скорострельности и за какие-то полминуты сожгли всех напрочь — никто даже не выпрыгнул.

Ледяная тьма ждала артиллеристов.

А во тьме их ждало много такого, чего они не хотели бы знать.

* * *

Попади Малешкин «на карты» в другой компании, он бы долго не мог понять, что тут к чему, да и не хотел бы — носился бы, стрелял, побеждал и погибал. Саня еще не навоевался, ему только-только предстояло войти во вкус настоящей боевой работы. И вдруг такие волшебные условия: знай себе бей фашиста да в ус не дуй. Красота — тепло, уютно, чисто, после выстрела никакого задымления в машине, есть не хочется, курить не хочется, ничего не хочется, только воевать. Одна неприятность: даже успешный бой завершался прыжком во тьму. Просто, если тебя не убили, это было не больно. Но притерпеться к ожиданию нового боя во тьме оказалось можно. Тем более в хорошей компании.

Как раз компания и растрясла Саню, заставила очнуться.

Домешек, Бянкин и Щербак навоевались в земной жизни, мягко говоря, до отрыжки. Нет, там-то они готовы были идти до Берлина, но здесь… Здесь больше всего беспокоили два вопроса: куда их, собственно, угораздило, и какая чертовщина с ними «на картах» творится? О самом главном и жутком — что они за выродки такие, которым места нет на Небесах, — говорили редко, полунамеками и шепотом. Сначала надо разобраться, в чем вообще дело.

Щербаку очень не нравилось, что стоит ему попасть за рычаги, как он превращается в безмозглый придаток машины. Домешек прилипал к панораме, Бянкин знай себе кидал снаряды в пушку. У них не было ни секунды передышки, ни мгновения задуматься — они просто воевали.

«Но ведь надо воевать. Наши же дерутся!» — сказал Саня.

«Это правильно, — согласился Домешек. — Но я как-то привык воевать своим умом. И ты, лейтенант, тоже. Одно дело — приказ. Совсем другое — как мы его выполним».

Саня вспомнил, как его заклинило на ровном месте, когда надо было отъехать хотя бы метров на двадцать, и призадумался.

В следующем бою они попытались самую малость оглядеться трезвым глазом и начать действовать осознанно. Получалось не очень. Попав «на карту», экипаж будто пьянел. Там все было хорошо. Все было как надо.

Только во тьме все было плохо.

Прошло, наверное, с полсотни боев, прежде чем Малешкин пересилил нестерпимое желание «поехать вон туда» и отдал приказ двигаться в другую сторону, где позиция была очевидно лучше.

Щербак очень хотел его послушаться, но не сумел. «Руки не подчинились», — сказал он потом. Машина покатилась именно туда, куда настойчиво указывала невидимая стрелка в Саниной голове, — и там самоходку немедленно прихлопнули. Это оказалось последней каплей.

В следующем бою Домешек, скрипя зубами и временами кусая себя за кулак, пролез к Щербаку и попытался схватиться за рычаги. Механик такого прямого указания на свою слабость не вынес — то ли зарычав, то ли застонав, он дал по тормозам, и самоходка замерла.

— Ребята! — заорал Щербак. — Я смог!

Тут их сожгли, и этот болевой шок окончательно высвободил экипаж.

В начале следующего боя Бянкин открыл верхний люк и высунулся наружу. И вдруг захохотал.

— Мишка! — позвал он. — Ты только посмотри.

Домешек выставил наверх голову и тоже заржал.

— Да что у вас там? — спросил Саня.

Он уже взялся за защелку своего люка, но было как-то боязно. Мало ли чего ребята смеются. Может, им смешно, а тебе покажется страшно. А бояться младшему лейтенанту Малешкину надоело — страха он наелся досыта.

— Не поверишь, что у нас там, лейтенант. Громыхало у нас там.

— Чего — громыхало?!

— Ну вот такое Громыхало. Из деревни Подмышки Пензенской области!

Малешкин выпрыгнул из люка, будто на пружине. Когда горят, и то не всегда так выскакивают.

— Здрасте, товарищ лейтенант! — обрадованно приветствовал его маленький солдатик.

— Откуда он тут? — Саня обернулся к Домешеку.

— Спроси чего полегче, лейтенант.

— Давно здесь сижу, — сообщил Громыхало.

— А ты почему там, — Саня ткнул пальцем в небо, — с нами не говоришь?

— А это где? — удивился Громыхало и посмотрел вверх.

И тут наконец-то вся компания как следует огляделась по сторонам.

Через оптику и смотровые щели этот мир выглядел немного странно, а сейчас, чистыми глазами, видно было: он попросту ненастоящий. Словно его нарисовали. Нарисовали прекрасно — ярко, четко, достоверно. Красиво сделали.

В наушниках у Сани бубнил комбат, и толкал в затылок неведомый местный кукловод, повелитель марионеток, да так настойчиво, что руки невольно подергивались, но Малешкину впервые было все равно.

— Кино, — только и сказал Бянкин, провожая взглядом уходящую вперед батарею.

— Кино, — Домешек кивнул. — И немцы.

* * *

Громыхало сидел на корме машины как приклеенный и, когда в самоходку попадало, ничего особенного не чувствовал, только дергался поначалу, а потом вообще привык. Никуда он после гибели машины не возносился, а так и торчал на обугленной броне, пока «зверобоя» не кидало на следующую карту, где тот становился вдруг новеньким и опять шел в бой. Солдат пытался стучаться прикладом в люки, но те оказались заперты, и никто изнутри не отзывался. Еще немного, и Громыхало свихнулся бы от тоски и одиночества. Он был уверен, что угодил в преисподнюю.

— Не дури, — посоветовал Бянкин. — Мы за правое дело сражались, нам в аду не место.

— Может, до того нагрешили, — буркнул солдат.

— Война все списала, — отмахнулся Домешек.

— Тогда где мы? — спросил Саня. — Если мы не в аду, то, получается, это такой специальный рай для танкистов?

— Ну его к чертовой бабушке, такой рай! — крикнул из машины Щербак.

— Каждому воздастся по вере его! — напомнил Домешек и подмигнул Сане.

— Да я… — крикнул было Щербак и умолк. Задумался.

— Вот дураки-то, — сказал Бянкин и полез обратно в машину.

— Ты сам-то понял, чего сказал, Мишка? — спросил Саня, чувствуя, как покрывается холодным потом. Хотя мертвые вроде не потеют, но ощущение было именно такое.

— Ну, лейтенант, ты же первый был против религиозной постановки вопроса. Сам говорил: здесь что-то другое. Припоминаю по этому поводу один анекдот. Приходит Абрам в синагогу…

— А если — по вере? — вырвалось у Сани. — Вот оно! Чего я видел в жизни, кроме войны? И во что верил? Я победить хотел фашистов! Только боялся, что меня с машины снимут, каждую минуту боялся… Да я на войне по-настоящему всего день прожил — и тут меня срезало! Один бой — и готов Саня Малешкин! Когда мне было в себя поверить?! Ну вот, какая вера, такой и рай! Недоделанный, игрушечный!

Наводчик глядел на Саню усталыми грустными глазами.

— Не бойся, лейтенант. Это все вообще не по правде, — сказал он наконец.

— Почему?!

— Потому что… Иногда я вспоминаю, как ты погиб. И вдруг вижу, что все не так. Я прекрасно помню, что ты остался жив-здоров, это меня убили.

— Как — тебя? — буркнул Саня. — Почему тебя?

— На войне, как на войне, лейтенант. — Домешек криво усмехнулся. — Только дело было не зимой, а летом. Та же самая история: мы проскочили в деревню по краю поля, под прикрытием дыма, ты бежал перед машиной, потому что Щербак… растерялся. Все в точности, но летом. И мы сожгли два «тигра». Второй успел перебить нам гусеницу, машина на заднем ходу разулась, мы залегли вокруг нее, отстреливались. А потом Громыхало сцепился врукопашную с немцем, который вылез из-за хаты с «фаустом». Я побежал на помощь, убил немца, и тут меня из пулемета… Очень больно. — Подождал, все так же устало глядя на Саню, и добавил: — Вы меня очень хорошо похоронили, спасибо, я был тронут. Честное слово.

— Хорошая Мишке досталась земля… — пробасил из машины Бянкин.

— Мягкая, как пух… — прошептал Саня.

На глаза навернулись слезы. Малешкин шмыгнул носом и отвернулся.

* * *

Через несколько дней Сане удалось поговорить с Пашкой Теленковым. Не обменяться данными, а именно по-человечески поговорить. Их самоходки как раз встали рядом в засаду… И так остались стоять.

Теленков чувствовал себя терпимо, просто «устал от всего этого». Он еще не пробовал высунуться из машины, но, к счастью, уже научился владеть собой и подчинил экипаж. В разговоре открылось нечто странное: во-первых, Пашка своего экипажа не знал, это оказались какие-то совершенно новые для него люди, во-вторых, и не люди вроде. Послушные, но бесчувственные куклы с пустыми глазами. Теленков на войне навидался трупов — так эти и на мертвецов не были похожи. Куклы и куклы. И слава богу, все лучше с игрушечным экипажем, чем с неупокоенным.

«Я их крестил поначалу! — сказал Пашка, смеясь. — Перекрещу — и жду, чего будет. А им хоть бы хны».

Насчет идеи рая для танкистов Теленков высказался нецензурно. Но признавать себя в аду тоже не хотел.

«Про чистилище слыхал?» — подсказал Домешек, хитро щурясь.

Идею чистилища Теленков отверг: это заведение ему представлялось чем-то вроде запасного полка.

«Ладно, вылезай, — сказал Малешкин. — Хоть посмотрим на тебя. Ничего не бойся, мы рядом».

В земной жизни он не стал бы так запросто командовать, что Теленкову делать и чего не бояться, но прежнего Сани Малешкина уже не было.

В командирской башенке открылся люк, высунулась голова.

— Ого! — сказал Теленков.

С соседней машины ему дружно помахали руками.

Теленков огляделся, снова сказал «Ого!» — тут заметил Громыхало и вылупил глаза.

— А это что? — спросил он.

— Это наш десантник Громыхало, — объяснил Домешек. — Его никто не звал, он как-то сам прилип. Сидел на броне черт знает сколько боев подряд.

— Бедняга, — сказал Теленков. — Я бы помер.

— Да мы и так померли, — обрадовал его Саня. — Чего уж теперь волноваться.

— Это понятно. — Пашка слегка поморщился. — Я в переносном смысле. Делать-то что будем?

— Пока не знаю, — честно признался Саня.

— А наши дерутся…

Вдалеке грохотал бой. Наши прорвались к немецкой базе.

— Зимина сожгли! — Пашка дернулся было назад в машину.

И машина дернулась вместе с ним.

— Да погоди ты! Ну сожгли и сожгли, сколько он уже горел? Сто раз.

— Тоже верно, — согласился Теленков. — Просто неудобно как-то.

— Ты устал воевать, ты о госпитале мечтал, чего теперь здесь суетишься?

— Да не устал я, просто чувствовал, вот-вот убьют, а деваться некуда, — объяснил Теленков. — Нервишки разгулялись, вот я и ныл о том, как хорошо в госпитале…

— Отсюда точно деваться некуда, — сказал Саня. — Но и воевать не обязательно.

— Это ты не слышишь, как нас с тобой комбат матом кроет.

— Прекрасно слышу. Ну и что? Пашка, тут все неправильное, ненастоящее.

— И сами мы какие-то ненастоящие, — ввернул Домешек.

Теленков поглядел на него очень внимательно.

— Поэтому нас и в рай не пускают, — высказал Домешек то, о чем все побаивались говорить. — Да чего там, для нас даже в аду места нет!

— Бабушкины сказки, — отмахнулся Теленков.

— Все равно здесь война не взаправду, — убежденно сказал Саня.

— Так я и спрашиваю: делать-то чего?

— Давай ее похерим для начала, эту игрушечную войну. Наплевать, кто в нее играет, бог или дьявол. Похерим, а там видно будет.

Теленков пожал плечами.

— Толку-то…

— А вдруг, если мы упремся, игрушка сломается? — ляпнул Домешек.

— Во дураки-то! — сказал Бянкин с неким даже восхищением.

* * *

Уговорить Теленкова больше не воевать оказалось неожиданно трудно: очень он не хотел подводить комбата. Малешкин тоже не желал Беззубцеву никакого зла, просто был уверен: если всем вместе «упереться», что-то может произойти в этом понарошечном мире, от чего всем станет лучше, и комбату в первую очередь.

Легко поддался Зимин, которому надоело гореть. В прежней жизни его подбили только раз, зато с одного снаряда насмерть, и теперь «на картах» он любое попадание в свою машину переживал мучительно, все не мог привыкнуть.

Чегничка колебался. У него были какие-то идеи насчет всего происходящего, которыми он не спешил делиться. Кажется, он побаивался, что если проявлять свободу воли, то станет только хуже.

Комбат Беззубцев вообще не понял, чего от него хотят. Комбатом здесь управлял железной рукой не только кукловод, но еще и полковник Дей, суровый военачальник. Выбраться из-под такого двойного гнета было очень нелегко. На предложение высунуться из машины и поговорить комбат ответил: «Трепаться после войны будем».

Пообщаться с командирами танков пока не удавалось. Танки ездили закрытые по-боевому, переговаривались односложно. Сдружиться с танкистами Дея в прежней жизни никто из самоходов не успел, даже фамилий толком не знал, и было подозрение, что там не только экипажи, но и командиры — куклы.

Так или иначе, со следующего боя экипаж Малешкина начал бессовестно «дурить», как это называл комбат, Зимин — «пропадать», а Теленков — «халтурить». Да и Чегничка не лучшим образом вел себя. Вроде бы все в наличии, а никого не докличешься. Вялые и неисполнительные, еле ездят, лениво постреливают. А то просто замаскируются — и нету. Благодаря низкому профилю, СУ-100 пряталась отменно: не видать, пока буквально не наткнешься на нее, а тут еще, как нарочно, у всех появились маскировочные сети.

Наконец в один прекрасный день батарея просто встала и никуда не поехала. Мы, сказали, будем охранять базу. Отличная ведь идея. Вы там давайте катайтесь по карте. А мы тут спрячемся, и, если что, граница — на замке. И не беспокойтесь за нас.

С несчастным Беззубцевым случилась истерика. Он натурально потерял самообладание: принялся ездить от машины к машине и пытаться их толкать, как будто они от этого сдвинулись бы с места. Да не тут-то было. Самоходка не танк, чтобы толкаться, ствол впереди торчит, мешает. Озверевший комбат, себя не помня, распахнул люк и выскочил наружу…

И увидал, как с машины Малешкина ему улыбаются и машут.

* * *

Малешкин рассчитывал на одно, а вышло совсем другое. Саня надеялся, что Беззубцев, взрослый и мудрый, сразу поймет смысл «заговора лейтенантов» (так обозвал их предприятие ехидный Домешек) и если не возглавит его, то хотя бы присоединится. Увы, у комбата было свое видение долга и ответственности. Он вроде бы очень быстро понял, куда их занесло и что тут творится. Осмотревшись по сторонам, он признал, что это все декорация и даже — Саня и слов таких не знал! — «профанация и порнография».

— Но воевать-то надо, — сказал он.

Саню он этим выводом просто огорошил, тот только глазами захлопал. Теленков и Зимин беспомощно развели руками. Чегничка сидел на своей башенке и явно ждал, чья возьмет.

Несколько минут они препирались, но комбат был неумолим. Нельзя оставлять танкистов без поддержки, говорил он. Нехорошо так. Неправильно. Пускай тут все неправильно, но смотреть, как наши горят, еще хуже.

Что интересно, Беззубцев обмолвился: полковник Дей умер от ран летом 1944-го. То есть они успевали вести какие-то внеслужебные разговоры, и это Саня запомнил. Куклы так не поступают. Значит, Дей был живой. Ну, в смысле, такой же, как он. И нечто странное в его хозяйстве происходило: иногда танки начинали «разбредаться», это и Беззубцев видел, и Саня недавно заметил какие-то необъяснимые маневры.

— Если у него там одни куклы, может быть, полковник устал, — предположил Домешек. — Не справляется с ними со всеми.

— Ну так поможем ему, — сказал комбат. — Надо помочь, сами видите.

— Наоборот! — воскликнул Саня. — Мы ему поможем, если будем мешать! Тогда здесь все остановится!

— Тогда немцы будут просто убивать нас, ты об этом не подумал?

— Перестанут рано или поздно, — упрямо заявил Малешкин. — И все закончится!

— Сан Саныч, друг мой, — сказал комбат. — Мы теряем время. Закончится тем, что сюда примчится сам полковник и спросит, в чем дело. Он и так уже на стенку лезет… И всем будет очень стыдно…

— Пусть приедет! Пусть откроет люк и выглянет! Пусть увидит, что тут все нарисованное!

— Молчать!!! А вам, Сан Саныч, будет стыдно в особенности. Полковник тебя представил к Герою, а ты…

— Да не хочу я быть Героем! — заорал Саня. — Я человеком хочу быть!

И скрылся в люке. Он понимал, что разговор окончен.

— Мы тут болтаем, а наши там умирают, — просто сказал комбат. — Сами знаете, умирать очень больно. По коням, ребята.

Четыре машины ушли вперед — выручать наших, пытаться вытянуть безнадежный бой. Саня остался на месте. А потом медленно тронулся следом.

Все погибли.

* * *

В следующем бою Саня впервые покончил с собой.

«Заговор лейтенантов» проваливался на глазах. Батарея снова воевала, пристыженная комбатом, и Малешкин ничего не мог никому доказать. А стоять в стороне, когда твои боевые товарищи дерутся…

Саня просто вышел из игры: покинул бронекорпус и уселся на маску пушки. Разбирайтесь, мол, без меня.

Невидимый кукловод дергал за ниточки. Ругался комбат. Рядом переживал Громыхало. Снизу упрашивали вернуться Бянкин и Домешек. Саня не реагировал. Машина неуверенно ползла по карте — без командира ей было трудно. Мимо проскакал легкий немецкий танк-разведчик, жахнул почти не целясь — и Саню разнесло в клочки.

Он умер с облегчением.

Ребята страшно обиделись, потому что мелкий немчик в итоге самоходку заклевал. Носился кругами и долбил, пока не задолбал.

— Мне все равно, — сказал Малешкин.

Он губил себя и машину бой за боем. Он потерял страх и ощущение боли. Ему действительно стало все равно, не на словах, а на самом деле. Разве что случаи самоубийства иногда веселили.

Шикарная была гибель, когда он только высунулся из башенки, и тут ему болванкой снесло голову. Так и свалился на Домешека — без головы.

Или вот тоже неплохо: стоял на броне в позе Наполеона, сложив руки на груди, — взяло, да просто сдуло Саню Малешкина, а на машине ни царапины.

Много было всякого забавного.

Экипаж ругался: оказалось, что без командира ребятам заметно труднее противостоять кукловоду. Они бы сами вылезли из машины — и пропадай, моя телега, все четыре колеса! — да теперь сил не хватало. Вдобавок у них перед глазами не маячила карта поля боя с цветными значками и сигналами «внимание на такой-то квадрат»: это полагалось только командиру. Без подсказок кукловода экипаж был тут вроде слепых котят, а слушаться кукловода означало снова стать марионеткой. Ребята мучились, Саня изводил их и себя заодно, но держался стойко. Он не хотел во всем этом участвовать.

Потом на броню кое-как выполз Домешек, за ним вскоре Бянкин. И Щербак приспособился спать за рычагами, ну, не по-настоящему, но как бы отключаться.

А потом Малешкин заметил, что опять Зимин пропал куда-то. И Теленков не спешит. И Чегничка не туда заехал.

И странное творится с нашими танками. Вроде бы воюют, а приглядишься — катаются. На прогулку выехали, понимаешь. Дурака валяют.

Саню еще убить не успели, когда рядом остановилась машина Беззубцева, и голос комбата очень мягко произнес:

— Сан Саныч, у меня к вам просьба.

* * *

— Старик наш сдает, — говорил комбат. — Ты не думай, я многое понимаю и кое-что знаю. Уж побольше твоего. Полковник все это время, с самого начала, чего-то мудрит со своими танкистами. А еще у старика очень сложные отношения с тем, кого вы зовете кукловодом, с этим местным божком…

Саня сидел на башенке и молча слушал. Рядом торчали из люков Бянкин с Домешеком, на корме примостился Громыхало, но комбат словно не замечал лишних ушей. Да и говорил он вроде бы с одним Малешкиным, а на самом деле — обращался ко всему мятежному экипажу.

— Давайте понимать, что полковник Дей самый опытный из нас, — говорил комбат. — У него свои идеи насчет всего этого, и свои методы. А еще на нем громадная ответственность — и сплошные куклы в подчинении, человеческим словом не с кем перекинуться. И если мне было в десять раз труднее очнуться, чем вам, то ему в сто раз труднее, чем мне. Но я знаю, он давным-давно очнулся. И он пытается сделать что-то. Пытается как может. Из последних сил. Свой экипаж и еще девять командиров с экипажами — одни куклы, да вы представьте, каково ему! Давайте и мы из последних сил будем делать то, что сейчас нужно полковнику, — сказал комбат. — Давайте верить ему. Просто чтобы у нас была чистая совесть. Когда он сломается, мы увидим. Если он выиграет, мы тоже увидим. Я думаю, осталось недолго. Тут что-то происходит. Короче, давайте еще немного повоюем.

Саня неуверенно теребил провод шлемофона. Он, честно говоря, здешнего полковника Дея видел фанатиком боя, убежденным, что попал в «рай для танкистов». Или в ад для танкистов, разницы никакой. Слова комбата поколебали его уверенность. О том, что запертый в своем КВ полковник оторван ото всех и сражается с богом нарисованного мира в одиночку, пытаясь расшевелить кукольные экипажи и чего-то добиться от них, Саня раньше не думал.

— Я ведь надеялся, что он приедет к нам и вылезет из машины… — сказал Саня. — Он бы увидел, что не один такой. Почему вы не захотели?..

— Ничего бы он не увидел, — сказал комбат, опуская глаза.

Повисло неловкое молчание. Слышно было, как вдалеке начали долбить танки Дея.

— Я думаю, чего-то со стариком вышло неправильно еще когда его в первый раз бросило сюда из тьмы. Что-то сломалось… Не знаю. Сам понимаешь, Сан Саныч, где война, там всегда неразбериха, и обязательно что-то пойдет наперекосяк. Или наоборот, это мы с тобой поломанные и неправильные, а с полковником все так, как должно здесь быть…

— Он не может открыть люки? — быстро спросил Саня. — Но если хорошо приглядеться, то и через смотровые приборы…

— Он управляет боем только по карте. По такой же карте, что у тебя перед носом, понимаешь?

— Мама родная… — прошептал Домешек.

— И еще он кое-что видит глазами своих командиров, но…

Снова пауза, и комбат по-прежнему разглядывает сапоги.

— Я нащупал его там, во тьме, — сказал Беззубцев и наконец-то поднял взгляд на Саню. В глазах комбата была гордость. Гордость и боль. — Мы поговорили… Для полковника вся разница между тьмой и боем — что здесь не холодно и что он видит карту. В остальном полковник слеп. Я не представляю, как мы умудряемся побеждать раз за разом, но у него получается. Заметили, что мы стали побеждать все чаще? Даже когда вы, Сан Саныч, хулиганите? Да и товарищи ваши… Так или иначе, старик почти что отнял танкистов у кукловода. Сначала он просто надеялся смотреть их глазами. А теперь в каждом танковом командире сидит частичка полковника Дея.

— Так пусть в начале боя… Нас же выбрасывает рядом всех! Из любого танка видно, как я на броню вылезаю!

— Не видно нас. — Беззубцев покачал головой. — Ни тебя, Сан Саныч, ни кого еще.

— Нас что, нет?! — спросил Малешкин, холодея.

Комбат равнодушно пожал плечами.

— Есть мы, нет нас… Так или иначе, для куклы этот мир — настоящий. Вспомни: мы тоже не очень понимали, в чем дело, пока не высунулись из люков. Пока сами были не лучше кукол. Вчера я стоял на броне, глядя в дуло «тридцатьчетверки». Кукла не видела меня через прицел. Зато, по словам Дея, была чудесная погода, легкий ветер шевелил траву, по небу бежали облака… Все понятно, Сан Саныч?

— Кто мы?!

— Это не имеет значения, — твердо сказал комбат. — Мы те, кто мы есть. Я, например, все еще твой командир батареи. Ты хотел быть не героем, а человеком, верно? Ну вот и будь человеком, дорогой мой посмертный герой! Кончай дурить. Помоги старику. Мало ли… Вдруг у него что-то получится.

Саня молча глядел на комбата.

— Надо помочь, лейтенант, — проворчал Бянкин.

— Помолчи, Осип! — прикрикнул Домешек. — Что ты понимаешь?! Что ты видел?! У тебя-то карта не висит перед носом… И башку тебе болванкой не сносило. У лейтенанта свои трудности. Пусть думает.

— Дураки вы все, — сказал Бянкин. — Ну чего тут думать-то?

* * *

…А теперь они сидели на броне и ждали, чем все это закончится. Вокруг не было никого, только неподалеку за кустами едва угадывалась замаскированная машина комбата. Танки куда-то разъехались и тоже затаились. Громыхало давно скрылся в холмах за кормой.

И вдруг будто в глазах потемнело.

— Ну вот и допрыгались! — В голосе Щербака звучало злое веселье. — Если что, прощай, лейтенант. И вы, ребята, прощайте!

Малешкин крепко сжал зубы. Нарисованный мир бледнел, краски тускнели, детали сливались. Трава стала ровным зеленым ковром, кусты и деревья — размазанными пятнами, словно кто-то прошелся по картине мокрой тряпкой.

Машинально Саня поднял руку к глазам — и застыл.

— Вот так, лейтенант, — сказал рядом полупрозрачный Домешек. — Это не карту уничтожают. Это нас стирают с карты.

Саня посмотрел на него сквозь ладонь.

— Хоть ты-то догадался, кто мы? — спросил Малешкин уныло.

Страха особого не было, тоска одна. И досада, что никто тебе ничего не в состоянии объяснить.

— Те, кого можно стереть, — хмуро отозвался наводчик. — Значки на бумаге… Рисунки… Герои из книжки… Тьфу!

Стало трудно говорить. И вроде как дышать трудно. Мы исчезаем, понял Саня. Ох, до чего обидно…

Сколько раз он «на картах» нарочно подставлялся под снаряд — так это было по своей воле. Сколько раз его убивали — но в бою. А теперь, когда Малешкина бесцеремонно стирали, будто криво написанное слово с классной доски… Такой обиды он раньше не знал.

— Давай лапу, что ли, — медленно, глухо проговорил Домешек. — Пока я ее вижу еще.

Рукопожатие вышло крепким, хотя сквозь него виднелись заклепки на броне.

— А машина — почти как настоящая… — прошептал Саня.

Он вспомнил прежнюю свою, настоящую машину, убившую двух «тигров», и в груди разлилось тепло. Ух, как мы тогда с ребятами…

И пускай комбат подначивает насчет «посмертного героя» — с тех пор, как я умер, мне это совершенно все равно. Кому интересно, кто ты после смерти. Главное — что я успел, пока был живой. Короткая вышла жизнь, зато есть, чем гордиться. Можно было сделать лучше, конечно, и больше. Но мне просто не повезло, я не успел. Долго не везло сначала, потом не повезло в конце. Но пока была возможность, я Родине нормально послужил.

Я — человек, подумал Саня. За кого бы меня ни держали здесь, я — человек.

Я ЧЕЛОВЕК, подумал он громко, в полный голос.

Я ЧЕЛОВЕК, отозвался Домешек.

Я ЧЕЛОВЕК, поддержали Бянкин и Щербак.

Я ЧЕЛОВЕК, донеслось отовсюду.

И что-то странное произошло.

— А машина — как настоящая… — сказал Саня.

— С любовью, значит, рисовали, не то, что всякие кустики… Ты чего, Осип?

— Глянь-ка туда. И ты, лейтенант.

Из полуразмытой грязной кучи, в которую превратились кусты, торчала корма самоходки Беззубцева. На ней стоял комбат, уперев руки в бока, и недовольно озирался.

И машина, и комбат были такие взаправдашние — аж глаза резало.

Саня толкнул в плечо Домешека.

— Ты меня видишь?

— Отставить помирать, лейтенант. — Наводчик усмехнулся. — Что за чертовщина опять?

Они снова были здесь и чувствовали себя живее всех живых. Только мир вокруг потускнел и размазался. Зато машины и люди — наоборот, стали ярче и четче. Как будто карта отступила в тень, а батарею Беззубцева на ней подсветили яркими лампами.

— Ольха, с вами будет говорить Орел, — послышался сухой мертвый голос.

Саня с трудом поборол желание встать навытяжку.

А в эфире знакомо проскрежетало:

— Малешкин!

Полковник Дей был словно тяжело раненный или больной, которому говорить скучно, и делает он это через силу, по обязанности.

— Видишь его, Малешкин? Давай навстречу.

Саня посмотрел, куда указывала невидимая рука Дея, и увидел на карте, с той стороны, откуда выдвигался обычно противник, один-единственный значок. Тот медленно приближался. И был это не немец, а самая обычная «тридцатьчетверка».

— Извините, не понял, — смущенно пробормотал Саня.

— Ты все понял.

Саня кивнул. Угадал полковник: он просто стеснялся оказанной ему чести.

— По местам, ребята. Щербак, заводи!

И тут полковник вдруг почти весело, молодо крикнул:

— Давай, Малешкин! Жми, Малешкин!

И пропал.

И Саня нажал.

Машина весело бежала к центру карты. Под гусеницы ложился зеленый ковер, мимо пролетали мутные пятна кустов, домиков и сараев. Все это было похоже на декорацию в сельском клубе, даже еще хуже, но Саня поймал себя на мысли: никогда раньше он здесь не дышал полной грудью, никогда не был по-настоящему свободен, а вот именно сейчас — получается.

* * *

Малешкин осторожно сполз с брони, поставил ногу на зеленый ковер, сделал несколько шагов. С непривычки пошатнулся, взмахнул руками. Рассмеялся.

— Слезай, ребята, все нормально. Пойдемте разговаривать.

«Тридцатьчетверка» встала шагах в десяти от самоходки. Распахнулся люк механика-водителя, из него выбрался парень в танкистском комбинезоне и бегом кинулся навстречу самоходчикам.

— Ребята! — крикнул он. — Давайте быстро! Сейчас тут все накроется!

— Чего — быстро? — сппросил Малешкин.

— Там, за холмами, — парень махнул в ту сторону, откуда приехал Саня, — сейчас откроется коридор. Громыхало найдет его с минуты на минуту. Вы берете две машины, эту и Беззубцева, сажаете на них всех… э-э… настоящих самоходчиков и по коридору уходите с карты. Десантника своего подхватите по дороге. Ну, чего встали? Давайте шевелитесь!

— А полковник Дей?

— Он за вами, он за вами, давайте в темпе! Говорю же, сейчас тут все развалится. Вы по сторонам поглядите! Дальше будет только хуже.

Малешкин глядел на него — и не верил. Весь этот парень был какой-то гладкий, сытый, ухоженный. И очевидно слабый физически для механика-водителя. Из люка вылез неправильно, не так мехводы это делают. «Не танкист ты, — подумал Саня, — ох, не танкист». А кто?

Парень метнулся было обратно к «тридцатьчетверке», но тут громадная лапа Бянкина ухватила его сзади за ремень.

— Ты чего?! — удивился «танкист».

— Не верим мы тебе, мил человек, — сказал Домешек с приторной ласковостью. — Больно ты похож на Рабиновича, который продавал вареные яйца по цене сырых. Это такой старый еврейский анекдот, — пояснил он, оборачиваясь к Сане.

— Говори, в чем дело! — приказал Бянкин, легонько встряхивая парня. Голова у того замоталась, как на одну ниточку пришитая.

— Да я сказал уже! Уходите с карты! Быстрее!

— А если не уйдем?

— Ну, тогда капец вам! Отпусти!

— Оставайся с нами за компанию. Вместе поглядим, какой такой капец.

Парень захлопал глазами. Испуганным он не выглядел, скорее озабоченным и несколько растерянным.

— А что там про Рабиновича? — спросил Саня, нарочно не глядя на «танкиста».

— Ну, он покупает яйца по пять рублей десяток, варит и продает вареные по пятьдесят копеек штука. Его спрашивают: «Рабинович, но что ты с этого имеешь?» — «Ну как же, — отвечает Рабинович, — разве непонятно? Я имею, во-первых, навар, а во-вторых — суматоху!»

— Понял?! — неожиданно резко спросил Домешек «танкиста». Тот в страхе отдернулся, насколько позволяла железная хватка заряжающего. — Суетишься много, мил человек. А нас на хапок не возьмешь. Давай рассказывай!

— А то положить его под каток… — донеслось из самоходки.

— Ну, Щербак, ты вообще зверь!

— Он с той стороны приехал, целоваться с ним, что ли…

Тут до «танкиста», видимо, дошло, что его принимают за провокатора.

— Ребята! — сказал он. — Все не так, как вы думаете. Вытащите меня отсюда!

— Чего? — изумился Бянкин.

— Вытащите меня отсюда! — требовательно повторил парень, глядя под ноги.

— В каком смысле? — спросил Домешек. — Душу из тебя вынуть, что ли? Это мы сейчас, это мы запросто…

Малешкин хотел уже вмешаться, а то вдруг экипаж и правда вздумает припугнуть «танкиста» да сгоряча перестарается… Но тут случилось удивительное.

Раздался странный чавкающий звук, и «танкист» исчез. Испарился. Остался только протянутый вперед пустой кулак Бянкина.

— Ничего себе… — буркнул Домешек.

Бянкин глядел на свою руку. Потом с тяжелым вздохом опустил ее.

Саня оглянулся на «тридцатьчетверку». Та стояла на месте, и вдруг из нее снова кто-то высунулся.

Малешкин не спеша пошел к танку.

«Столько загадок, голову сломаешь», — подумал он. Хлопотный выдался денек.

* * *

Из того же самого люка вылез невысокий мужчина. Этот был одет не по-полевому: хромовые сапоги, китель с большими погонами… И широченные лампасы на брюках. Повернулся спиной к самоходчикам и принялся шарить в люке.

Наконец он отыскал фуражку, надел ее и обернулся к Сане лицом. На погонах у новоприбывшего красовалось по шитой золотом звезде, а в петлицах — танки.

— Товарищ генерал-майор! — отчеканил Саня, бросая ладонь к виску. — Экипаж младшего лейтенанта Малешкина…

— Вольно, вольно, — перебил его генерал. — Так вот вы какой, Малешкин. Герой, герой… Рад познакомиться. Генерал Макаров.

Голос у генерала оказался смешной, почти бабий, зато таким удобно командовать в грохоте боя. Басом только на плацу распоряжаются, в бою — орут да визжат, иначе тебя не слышно… Ростом генерал вышел самый что ни на есть танкист, правда, в ширину пухленький, ну так не полковник, может себе позволить.

Вслед за Саней генерал сунул руку наводчику, сказал: «Так вот вы какой, Домешек…» — и то же самое проделал с Бянкиным, чем здорово его смутил. Выглядел генерал очень довольным, едва не сиял.

— А Щербака куда дели?

— Туточки я, товарищ генерал!

— Чего же ты прячешься… Ну, здравствуйте, товарищи.

Генерал заложил руки за спину и покачался в раздумьи с пятки на носок. Саня тем временем разглядывал награды на его кителе, незнакомые, какие-то не наши, похожие на значки, все с изображением танков.

— Не знаю, с чего даже и начать, — сказал генерал. — Лучше, наверное, с главного. Извините за этот нелепый спектакль. Но мы надеялись, вдруг вы уйдете с карты без лишних разговоров. Времени в обрез. Однако, как верно заметил сержант Домешек, вас на хапок не возьмешь. Тем не менее все, что вы слышали, — правда. Вас ждет коридор там, за холмами. Берите две машины, сажайте всех своих и отправляйтесь. Как можно скорее.

Наступила тишина, по-настоящему мертвая — какая бывает только в мертвом мире, где даже воздух не шевелится.

— Все, что могу, — сказал Макаров, глядя Сане прямо в глаза.

И тут Малешкин поверил: этот пухлый дядечка с непонятными значками на советском кителе действительно генерал.

Вот здесь и сейчас, «на карте» — точно генерал.

— А полковник Дей?

— Нет. К сожалению. Он не сможет.

— Что с ним?! — почти крикнул Саня.

— Ничего, — ответил генерал сухо и донельзя понятно.

— Но я говорил с ним… После того, как все переменилось.

— Когда вы говорили, его существование уже заканчивалось. Он просто очень хотел с вами попрощаться, — сказал генерал, и опять Малешкин ему поверил.

— Они его все-таки стерли, — произнес Домешек голосом, напрочь лишенным выражения. — Вычеркнули.

Малешкин опустил глаза и сжал кулаки.

Генерал сдвинул фуражку на затылок и потер ладонью лоб. Потом шагнул к танку, забрался на броню и уселся на шаровой установке пулемета.

— Ну давайте, — сказал он. — Спрашивайте. Черт с вами, имеете право.

— Это — что? — Саня обвел рукой вокруг.

— Хм… В понятных вам словах — полигон. Для военной игры.

— Ну да, мы все еще воюем… — вспомнил Саня.

— Нет, мы победили.

— Правда?!

— В мае сорок пятого мы заняли Берлин. Девятого мая немцы капитулировали. Гитлер успел покончить с собой, но остальных гадов судили и повесили.

Малешкин почувствовал, что ноги у него словно ватные. Он тяжело привалился к крылу танка. Рядом — ф-ф-фух! — выдохнул, как проколотый мячик, Домешек. Бянкин просто сел на землю или что тут вместо нее. Щербак расплылся в широченной улыбке, но, поглядев на остальных, тоже сник.

— Устали? — спросил генерал понимающе.

— Устали ждать, — сказал Домешек. — Спасибо за добрую весть.

— Воевать устали, — объяснил Малешкин. — Слава богу, слава богу… Неужели война закончилась? Я знал, что она скоро кончится. Но сорок пятый? Это долго. А-а, ладно… Счастье-то какое, ребята…

— А это точно? — вдруг спросил Домешек, пристально глядя на генерала.

— Видите? — показал тот на свои значки. — У меня никогда не будет таких славных боевых медалей, как у вас. Не успел заслужить. Кстати! Расчувствовался и чуть не забыл…

Он спустился вниз, сунул руку в карман кителя, достал оттуда что-то маленькое и блестящее.

— Пускай с опозданием, но Родина вас награждает. Поздравляю, товарищ Малешкин, с высоким званием Героя.

— Служу Советскому Союзу!

— Все, что могу, — буркнул генерал извиняющимся тоном. — Ни документов, ни коробочки… Ну да зачем вам это тут.

Экипажу он раздал ордена, точно так же добывая их из кармана, будто фокусник.

— А вот это, — сказал он, протягивая Малешкину медаль «За отвагу», — передайте десантнику Громыхало. Кстати, он уже нашел коридор и сейчас возвращается. Вы особо не тяните, двигайтесь быстрее.

Домешек непочтительно подбрасывал на ладони Красную Звезду и о чем-то думал.

— Много вопросов? — участливо спросил его генерал. — Хорошо. Вижу, без этого не уедете. Значит, мы создали полигон, и нам надо было его оттестировать… Проверить на работоспособность. Для этого мы запустили сюда технику с условными экипажами. И одному из наших товарищей пришла в голову идея… Смею вас заверить, он сурово наказан.

— Идея вызвать нас к жизни, — отчеканил Домешек. — Кто вы такие, черт побери?!

— Сержант! — прикрикнул Малешкин.

— Да ладно, — отмахнулся генерал. — Это же сугубо штатский человек, филолог, его даже из офицерского училища турнули.

Домешек поморщился.

— Никто не вызывал вас к жизни. Тут вообще жизни нет. — Генерал заметно посуровел. — И бессмертных душ здесь нет. Были задействованы только ваши имена. Поэтому не злитесь из-за полковника Дея, который с самого начала криво встал… Блин, да как же вам объяснить-то…

— Так кто мы?! — взмолился Малешкин.

— Герои, — жестко и емко ответил генерал. И добавил: — К сожалению. А то бы ничего этого не случилось.

— Не герои, — сказал Малешкин. — Я — человек.

— Я слышал, — процедил генерал, а глаза его улыбнулись, и Саня понял, о чем это он. — Хотите быть людьми — будьте ими. Честно сказать, я вами горжусь. Да мы все гордимся. Вопрос в том, что мы не можем оставить вас на этой карте. И стереть вас с нее не можем. Грохнуть вас вместе с картой наверняка получится, но в нее вложено очень много сил и средств.

— Ага-а… — протянул Бянкин и едва заметно усмехнулся.

— Я бы на вашем месте не особо злорадствовал, товарищ ефрейтор. Вам драпать надо отсюда, пока есть возможность. Сегодня вас отпускают, завтра могут и передумать. Да поймите же вы все наконец! Здесь не рай для танкистов и не ад для танкистов! Здесь игра в танчики! И ее тестирование… ну, отладка заканчивается со дня на день. Пора запускать сюда людей. Проблема в том, что… Проблема в вас. Мы вас прошляпили. Пока мы соображали, отчего движок так глючит… У-у, блин!.. Мы пытались узнать, из-за чего у нас сбои´т управление машинами — а это вы здесь набирали силу. Долго никто не верил — и у вас осталось время, чтобы стать еще сильнее и самостоятельнее. Потом мы уже предметно изучали вас. Доизучались… Вон вы теперь какие. Крутые, как яйца Рабиновича по пятьдесят копеек!

Генерал был недоволен, он уже почти кричал, и самоходчики в ответ привычно набычились. Фронтовики не любят, когда на них орут, пусть и по делу, а сейчас они вовсе не чувствовали за собой никакой вины.

— Мы придумали, как вам уйти, — сказал генерал, сбавляя тон. — Никто так раньше не делал, не пробовал даже… Может, и не получится ничего. Но уходить вам — надо. Потому что есть и другие мнения. Например, все-таки оставить вас на карте, как подопытных крыс, и продолжить изучение. Очень, очень перспективно. Это открывает такие возможности… Золотые горы! Всемирная слава! Нобелевка в кармане! К счастью, некоторые считают это решение… Не бесчеловечным, нет, просто лежащим за гранью добра и зла. И пока «некоторые» не остались в меньшинстве — бегите отсюда. Сегодня здесь карта, завтра может оказаться клетка. Так понятно, сержант Домешек?

— А там — что? — Домешек мотнул головой в сторону далеких холмов.

— Много разных миров. Не знаю, сколько вам до них идти. Не знаю, куда вы попадете. Не знаю, удастся ли эта авантюра вообще. Но если вы упретесь рогом и останетесь тут… Молитесь, чтобы у меня хватило пороху стереть карту. С подопытными не церемонятся, знаете ли…

Угрюмые самоходчики, обступившие генерала, переглянулись. И тут с «нашей» стороны послышался знакомый шум.

— Комбат едет, — буркнул Саня.

— Он все слышал, — сказал генерал. — И все понял. У вас есть шанс, его надо использовать. Я только одно еще скажу: пока люди помнят вас, пока в вас верят — вы что угодно сможете. И безумную затею с побегом отсюда мы сумеем провернуть только благодаря вам. Потому что вы, конечно, считаете себя людьми, но на самом деле вы — бессмертные герои…

Подъехала СУ-100, Малешкин увидел на броне комбата, Теленкова и Зимина. Из люка механика выглядывал Чегничка. А на корме привычно устроился Громыхало.

— Товарищ лейтенант!..

— Да все он знает! — оборвал солдата Беззубцев. — Сан Саныч! Заводи, поехали. Солдат покажет дорогу. А эти… Пускай идут…

И комбат сказал, куда надо идти тем, кто все это устроил.

Генерал даже не поморщился, напротив, усмехнулся.

— Какой сегодня день? — спросил вдруг Домешек.

— Двадцать второе июня две тысячи десятого года, — ответил генерал.

— Опять двадцать второе июня… Слыхал, лейтенант? Может, и правда, ну их к матери, пока снова не началось? — Бянкин отодвинул генерала плечом и зашагал к машине. Вслед за ним молча направился Щербак.

— Пойдем, наверное, Миша, — сказал Саня и взял Домешека за рукав.

— Много разных миров… Бессмертные герои… Как бы мне сдохнуть? — задумался тот. — Я устал как собака. Я не хочу быть Вечным Жидом, мы так не договаривались.

— С вами будет целая компания Вечных Русских, — напомнил генерал.

— Да пошел ты, — сказал Домешек.

И пока Саня почти волоком тащил его к машине, успел через плечо детально объяснить генералу, куда тому идти.

* * *

Некто, назвавшийся «генералом Макаровым», сидел на шаровой установке пулемета Т-34 и обмахивался фуражкой, хотя здесь, «на карте», не было ни ветерка, да и воздуха не было.

Генерал пытался объяснить себе, что все идет хорошо, но чувствовал только усталость. Попробовал сделать доброе дело, а тебя за это мало того, что с ног до головы обматерили, так еще и возненавидели замечательные люди. И сколько ни убеждай себя, что ты молодец, а осадок неприятный остался.

Ладно, наплевать, лишь бы они вышли из игры. Вышли из игры и в прямом, и в переносном смысле. Самозародившиеся боги из машины. Боги войны. Смешно, некоторые из них на полном серьезе думали, что боги — это мы.

Нет, ребята, боги — это те, кого достаточно назвать по имени, а дальше они сами справятся. Кто бы мог подумать, что подходящие условия создаются так просто: выдуманный мир танков и несколько имен, тоже выдуманных, но культовых.

Вот точное слово — культовых. А мы дурочку валяли. А с культом не шутят.

Жаль, конечно, что стерли полковника Дея, любимого всеми героя. А вот, допустим, будь полковник таким же жизнеспособным, как Малешкин и компания? Подумать страшно, чего бы этот харизматический лидер наворотил на просторах Интернета со своими десятью танками. И нам еще за него отвечать, никто же не поверит, что он бог, просто маленький. Скандал на всю планету — и не объяснишь ничего… К счастью, команда Малешкина попроще. Они будут вечность блуждать по проводам и никому не помешают. Мы сто раз померли, а они все едут, болтают, хохочут над анекдотами, вспоминают войну… Хотя, конечно, есть крошечный шанс, что уже сегодня приедут они к каким-нибудь эльфам и дадут им шороху…

Ну, скоро узнаем…

Две СУ-100 катились к обрезу карты. В машинах и на броне сидели хмурые молчаливые самоходчики. Вход в коридор впереди выглядел круглой черной дырой.

Я человек, подумал Саня.

Я человек, дружно кивнули все остальные.

Машины нырнули в дыру.

* * *

— Вот это красота… — завороженно протянул Малешкин.

Вокруг были звезды. И впереди, и сверху, и под гусеницами — звезды без числа, выбирай любую. Малешкин не чувствовал движения машины, но точно знал, что она мчится с беспредельной скоростью и легко за короткий срок долетит куда хочешь.

— Пожалуй, — сказал Домешек, — я все-таки немного побуду Вечным Жидом, черт с вами со всеми!

И рассмеялся. Как в старые добрые времена.

— Домой заедем? — крикнул Малешкин. — На Землю? Или ну ее пока?

— Давай лет через сто! — ответил комбат. — Все равно у нас там никого знакомых не осталось. И игрушки эти их нынешние мне не нравятся. Пускай вырастут чуток, поумнеют.

— Согласен. Ну, с какой начнем?

— Погоди, я ищу! — Комбат внимательно глядел вперед, что-то высматривая среди звезд. — Надо же найти место, где не воюют.

— И где девчонки красивые! — ввернул Теленков.

— Во дураки-то, — сказал Бянкин, вдруг смутился, покраснел и полез в машину.

— Громыхало! — позвал Саня. — Айда к нам, тут для тебя кое-что есть.

Солдат оттолкнулся и легко прыгнул через много километров безвоздушного пространства, разделявших две машины.

— Держи. — Малешкин отдал ему медаль. — Поздравляю.

— Ой, спасибо… То есть Служу Советскому Союзу! Спасибо, товарищ лейтенант. И вас поздравляю со Звездой!

Теперь все звезды наши, подумал Малешкин, но эта, маленькая и золотенькая, навсегда самая дорогая. И каких бы космических тигров мне не предстояло встретить — опасней тех двух, фашистских, не будет.

И кто бы я ни был, я человек.

— А давай-ка вон туда, Сан Саныч, — сказал комбат. — Видишь?

— Понял! Щербак! Полетели за комбатом.

— Есть! — Щербак воткнул четвертую и дал полный газ.

И они полетели.

Екатерина Бакулина

Четвертый, черный

…а значит, время чудовищ подходит к концу. Скорострельное автоматическое оружие, авиация и отравляющие газы навсегда изменили поля сражений…

Газета «Новое время»

Десятипудовый чан перловой каши. Шматок масла. С мясом совсем туго.

— Мань… Манюш… ну поешь, а…

Семенов, молоденький, едва закончивший обучение подпоручик, сидит рядом на корточках, глядит с такой тревогой…

— Мань, ну хоть немножечко… Я, смотри, чего тебе еще принес!

В руке — банка тушенки, из тех, что офицерам выдают по праздникам.

— Смотри, а! Мясо! Ты, конечно, сырое любишь, да и… Мань…

Манарага медленно приоткрывает один глаз — желтый, круглый, размером, пожалуй, что с два кулака. Смотрит. Потом закрывает снова.

— Мань…

Семенов судорожно подается вперед, гладит между глаз, словно лошадь. На ладони остаются мелкие струпья черной краски.

Манарага фыркает, дергает задней лапой, словно собираясь почесаться, но передумывает, привстает, сворачивается поудобнее, отвернувшись, положив голову на хвост. Крылья безвольно клонятся к земле.

— Манюш…

«Уходи», — говорит она всем своим видом. Но кто сейчас понимает драконов? Зачем учиться полноценной ментальной связи, если есть поводья? Быстрее и дешевле. «Вправо! Влево! Но, залетная! Пошла, пошла…» Больше и не нужно. Семенов тоже, конечно, умеет лишь рулить. Он, может, и хотел бы, но что толку, этому уже никто не учит. Семенов хороший мальчик… Но одними намерениями сыт не будешь.

Перловка уже стоит поперек горла.

— Ты же понимаешь, — говорит Зеленский, штабс-капитан, глядя Манараге прямо в глаза, — на всех у меня мяса нет.

Он всегда говорит с драконами словно с людьми, с подчиненными: твердо, спокойно, без сюсюканья или пренебрежения, словно будучи твердо уверен — его выслушают и поймут правильно. И его понимают. Они все понимают.

Дороги почти полностью перекрыты, продовольствие и фураж подвозят с перебоями, а уж о свежем мясе и речи нет… Поди напасись на четырех прожорливых драконов.

Двое из них — грязно-бурые, почти черные кабардинцы, мелкие, и человека не каждого могут унести, всадники у них невысокие, худые, словно подростки. Им много не надо… Бурые быстры и бесшумны, маневренны, легки. Вж-жик, и уже там. Разведкой летают за линию фронта, их не разглядишь в темноте. Чегем и Черек, братья, из одного помета, молодые, еще и сотни нет. А вот днем любому фору даст Ласка — серебристая скандинавка. Ее серебро не то, что золото Манараги, оно сливается с небом так, что и не понять, дракон или так, померещилось, словно движение ветра в вышине. Ласка постарше Манараги, она едва ли не викингов носила на спине.

Манарага — золотой уральский дракон. Крупный, как и все уральцы, больше трех тонн весу, больше, чем кабардинцы и скандинавка вместе взятые. Неповоротливый. Зато у нее толстая крепкая шкура. Огонь из пасти метров на двадцать… Только что этот огонь против пулеметной очереди? Смешно…

А главная беда Манараги даже не размер, не тяжесть, а то, что ее золотая шкура блестит. Демаскирует. Поэтому Манарагу красят черным. От краски все чешется и зудит. Сил просто нет. Хочется реветь, валяться и сдирать чешую… Но нельзя. Тогда облезет свежая краска, тогда Семенов придет и начнет красить по новой. И будет хуже.

…он не со зла…

— Потерпи, — будет говорить он, поджимая губы, — потерпи, Манюша…

Иначе нельзя.

Черный дракон еще может сгодиться на крайний случай, а вот блестящий золотой — нет.

И Манарага терпит. Ждет. Однажды она пригодится, однажды они пойдут в атаку и… Там будет видно. Возможно, это будет последняя битва, ну и пусть, не страшно. Страшно — если битвы не будет вовсе.

Нужно лишь подождать…

Она ждет и терпит. И перловку терпит тоже… Пытается терпеть, но с каждым днем выходит все хуже.

Кабардинцев кормят мясом. Хоть немного, но кормят. И Ласку. А Манараге не хватает. Да, скажите на милость, как прокормить такую тушу?

— Они летают, а ты нет, — ровно и жестко говорит штабс-капитан. — Мне нужны их крылья.

А крылья Манараги ему не нужны. Зачем ему столько крыльев? Она — обуза. Ее бы давно пристрелили…

Это раньше дракон — сила! Раньше было иначе. Отдельный императорский драконий корпус, элита! Ох, как Манарага зажигала еще в ту, Отечественную, Наполеоновскую войну! И под Смоленском, и под Москвой… Ох, как жгла! И пушки были ей не страшны, дракону увернуться от одиночного пушечного выстрела — раз плюнуть. Да она чуяла этот выстрел, еще когда заряжали! Ее боялись, бежали, как от огня! От огня бежали!

Теперь не боятся. Теперь у них есть достойный ответ. Тра-та-та-та-та!

Драконы больше не сражаются в полях. Да и люди в полях не очень-то сражаются, сидят в земле, окопавшись, словно кроты. Словно черви.

Манараге снится еще иногда… но уже все реже.

Пусть уж лучше не снится.

В ночи, где-то далеко, на границе слышимого, строчит пулемет. У драконов хороший слух. Та-та-та…

По телу волной пробегает дрожь.

Туда бы сейчас…

Поспать бы сейчас. Лучше поспать, потом чесотка утихнет, так бывает всегда. И можно будет жить дальше.

Что это за жизнь…

Вот… Тихо-тихо. Вначале она скорее чувствует… да, скорее чувствует, чем слышит, мягкие шаги. Это Бейканов, а значит, не за ней, за Чегелом. Конечно… Потом уже отчетливо. Стучит задвижка… мерное, довольное пофыркивание, скрип седла, позвякивание пряжек. Шелест и снова шаги, теперь другие, тяжелые, неровные, нечеловеческие. Потом, в отдалении, короткий резкий хлопок и долгое удаляющееся вшшшу-вшшшу… Чегел скользит над землей, в ночном тумане. Счастливый. Свободный…

Надо поспать.

От голода урчит в животе.

— А раньше, говорят, слоны еще боевые были, слышал?

Сквозь сон доносятся знакомые голоса и потрескивание костра, Манарага слушает вполуха.

— Представляешь, когда такая махина прет на тебя, да еще в броне… земля дрожит! Страшно! Затопчет ведь.

— Так они, поди, сами пальбы боятся. Слоны-то, они твари глупые.

— Ну, не скажи…

— Так чего ж их нет теперь?

— А может, есть?

В кустах, безразличный ко всему, поет соловей. Заливается трелями. Земля одуряюще пахнет весной.

Масла сегодня нет, да и самой перловки меньше вдвое. Повар лишь разводит руками.

— Она ж все равно не жрет. Чего добру пропадать?

Не жрет Манарага.

Она пытается, нюхает, даже лакает слегка, аккуратно и неуклюже зачерпывая языком, словно собака. Но быстро отворачивается. Уходит к себе в угол, ложится.

— Да чего она, в самом деле? — презрительно кривится повар. — Если ей мяса так надо, то пусть летит на ту сторону, сожрет там кого-нибудь. Все польза!

На него зло шикают. Если дракон хоть раз попробует человеческое мясо, контроль над ним будет потерян. Пусть не сразу, но это уже не остановить. Мясо есть мясо, добыча, жертва… жертву дракон слушать не станет. Не забудет никогда… И все насмарку. Воспитание дракона и так штука сложная.

— Загнется ведь без еды-то…

Прямо перед самой войной приезжал некий усатый и страшно довольный собой промышленник, хотел выкупить Манарагу. «Красавица! — говорил. — Какая фактура, какой блеск!» Хотел держать у себя, показывать гостям, чтоб катала (только осторожненько) пьяных нафуфыренных девиц и их бравых кавалеров… девицы чтоб визжали от счастья, а кавалеры… кавалеры — как пойдет… Кавалеров, если честно, вообще катать не обязательно. Ну и чтоб добро охраняла заодно, словно большая собака. Обещал кормить лучшим свежайшим мясом, отпускать гулять, полетать там… живи да радуйся. Но Манарага тогда так страшно зашипела на усатого и так красноречиво заклацала зубами, что промышленник счел за благо ретироваться. Сказал, Манарага ему не подойдет, боевой дракон, дикий, мало ли что…

Может, стоило тогда вести себя поприличнее?

Но Манарага прекрасно понимала, что от такой жизни, сытой да довольной, она сдохнет еще раньше, чем от перловки. Как раз именно потому, что боевой дракон, а не какая-нибудь болонка.

Она хотела снова в бой.

Вот только на войне она больше не нужна.

Может, в штабе ошиблись, может, отправили ее не туда, может, есть места, где она могла бы быть полезна… Может, и есть, но теперь уже поздно менять. Ей не повезло. Но, может, повезет еще? Хоть разочек! Хоть разок бы еще подняться в небо да как жахнуть огнем! Ух! И пусть все летит к чертям!

Семенов, молоденький подпоручик, сидит рядом, обхватив ее шею. Молчит. Он тоже чувствует себя лишним, неприкаянным. Дракон и всадник — одно целое. Конечно, сейчас уже не то, что в старые времена, настоящей связи нет, никто не пытается… но есть что-то другое. Иногда Манараге кажется, что это мальчишка под ее опекой, а не наоборот.

По крышам барабанит весенний дождь, Манарага подставляет нос холодным каплям.

Недолго… кажется, недолго осталось…

Не может это тянуться вечно.

Ночью снова летят кабардинцы, да не один, оба в этот раз. Возвращаются к утру, возбужденные. А чуть рассветает, Ласка летит с донесением в штаб.

Манарага настороженно ждет. Неужели скоро что-то случится? Она устала надеяться, сколько раз… Но вдруг…

В небе, тихо стрекоча, проносится самолет. Скоро даже бурые кабардинцы станут не нужны, куда им тягаться…

Что-то будет.

Вот-вот что-то будет.

Чужой тревожный запах уже щекочет ноздри. Оно там…

Нарастает.

— Радуйся! — еще издалека кричит штабс-капитан, машет рукой. Только вид у его совсем не радостный, а очень собранный, какой-то сухой…

— Радуйся, — повторяет он Манараге. — Завтра мы наступаем! Для тебя есть работа!

Манарага прислушивается. Что-то еще… есть в этом что-то еще. Штабс-капитан зло поджимает губы.

— Без седла полетишь, — резко говорит он. — Без всадника. Поняла?

Манарага смотрит на него удивленно. Где это видано?

— Поняла? — спрашивает штабс-капитан. — Кивни, если поняла.

Она кивает. Поняла. Ох как поняла! Значит, все. Ну и славно!

А мальчик, Семенов, начинает заметно нервничать.

— Как это? А я? — требует он. — Я тоже должен лететь!

— Нет. Это приказ, понял? А ты, — штабс-капитан снова поворачивается к Манараге, — ты слушай внимательно. Завтра мы наступаем. Ты полетишь сама, впереди. Будешь там жечь и убивать сколько сможешь, сколько успеешь. Можешь даже кого-нибудь сожрать, но не увлекайся, твоя задача не в этом.

Обратно мы тебя не ждем.

Нет, это он, конечно, не говорит, но и так ясно.

Все. Не будет больше перловки.

Семенов еще пытается возражать.

— Да брось! Ты посмотри на нее, она тебя просто не возьмет, — говорит штабс-капитан, и Манарага энергично фыркает, соглашаясь. — Зачем ты ей там нужен? Это ее битва. Она драться получше тебя умеет.

Не возьмет. Пусть только попробуют седло надеть, она ж стряхнет. Да, это ее битва! Только ее! Она так долго ждала. Всадники в дозоре нужны, а там она справиться и сама. Ух как справится! Аж огонь вскипает в крови!

Напоследок, вечером, Манараге приносят барана, такого жирного и вкусного, что… да что там…

Разве не этого хотела?

Этого.

Свободна!

Лети!

Александр Зорич

Тридцать первый, желтая ворона

В советских документах танк назывался М3л — «эм три эл». «Л» значило «легкий».

Танк собрали в Америке на заводах «Дженерал Моторс» и через иранский порт Абадан привезли на советский Кавказ.

Англичане, получавшие от американцев такие же точно танки, назвали их «Стюартами» — в честь генерала Джеба Стюарта, лихого кавалериста времен Гражданской войны Севера и Юга. Но в Рабоче-крестьянской Красной Армии на англичан не оглядывались. Так что никаких «Стюартов»: М3л!

— Всем приличным людям, — вздохнул пулеметчик Андрей Курсилов, — дают наши «тридцатьчетверки». А нам что досталось? Какое-то «эм три»…

— Нормальная машина, ты чего, — возразил механик-водитель Константин Чевтаев. — Вон внутри сколько места.

Летом 1942 года Чевтаев воевал под Воронежем на легком танке Т-60.

В Т-60 вдвоем было тесно, после него «американец» казался Чевтаеву роскошным, как во сне — ты все возишься, а места много!

Красноармеец Виктор Леонов, который тем же горьким летом служил артиллеристом на бронепоезде «За Родину!», высказался неопределенно:

— Пушка есть, и на том спасибо…

Говоря по совести, пушка «Стюарта» ему не шибко нравилась. На бронепоезде в его распоряжении была солидная 76-мм морская дура, зверь, а не пушка. А на «Стюарте» стояло что-то такое, в полтора дюйма, если и зверь — то землеройка… Но подрывать боевой дух экипажа подобными сравнениями Леонов не хотел.

А старший сержант Сергей Обухов, командир экипажа, задумчиво промолчал.

Он воевал в 563-м отдельном танковом батальоне еще с первого формирования, и тоже на ленд-лизовских танках — английских «Валентайнах». А потому к матчасти Обухов относился философски: какая ни есть, а пока она едет — радуйся. Но не приведи Господь сломается ходовая, машина встанет — все, суши весла. А в отношении ремонта ходовой иной могучий отечественный танк, какой-нибудь там «Клим Ворошилов», может, еще и похуже для танкиста, чем это вот вертлявое американское невесть что.

Итак, их батальон принял «Стюарты». Ровно тридцать машин.

Правда, через два дня один танк сгорел. Обычно сгорел, как положено.

На занятиях по вождению, когда под декабрьским дождиком машины батальона исправно месили красную кавказскую грязь, в танке номер 13 под управлением мехвода Чевтаева полыхнул радиальный семицилиндровый бензиновый двигатель «Континенталь».

Пока суетились вокруг непривычного танка, пока сообразили включить встроенный огнетушитель… Машина сгорела.

Трибунал не трибунал, но серьезные неприятности для мехвода и командира танка очень даже замаячили.

Почему на других танках ничего не загорелось, а у вас загорелось? Почему плохо тушили? Вопросы не праздные.

Однако вечером того же дня в батальон приехал посыльный от коменданта железнодорожной станции Туапсе.

— Товарищ капитан, вы танк не теряли? — спросил он у капитана Агеева, исполняющего обязанности командира батальона.

— Какой танк? — нахмурился Агеев.

— Да вот такой точно, — посыльный указал пальцем на ближайший «Стюарт». — Только посветлее.

Агеев вызвал понурых Чевтаева с Обуховым.

— Поедете на станцию, разберетесь. Если что, пригоните своим ходом.

За выпускной стрелкой, едва не колесо к колесу с зенитным орудием, защищающим станцию от немецко-фашистских стервятников, стоял танк М3л. Полностью тождественный сгоревшему, если не считать окраски. Все «Стюарты» батальона успели покрыть отечественной темно-зеленой краской, а этот был какой-то бледно-желтый.

Эта песочная окраска была английским пустынным камуфляжем. Сюда, на Кавказ, англичане время от времени подбрасывали через Иран то батальон «Валентайнов», то «Матильды» россыпью — списанные из состава африканской армии, азартно гоняющей Роммеля, лиса, итить его, пустыни.

М3л был идеально укомплектован. Тут тебе и новехонькая лопата в скобах на корме. И пожарный топор на длинной рукояти. И саперная кирка…

На башне танка от руки было написано красной краской: «Gen. Stuart for Russian comrades. Merry Christmas!»

— Берем найденыша? — спросил Чевтаев у Обухова.

— Берем, — без колебаний утвердил командир.

Проблема была одна: бензин.

Танк стоял с пустыми баками. А чтобы пригнать машину в расположение батальона, требовались минимум два ведра бензина. Причем хорошего, авиационного — «Стюарт» был по-буржуйски привередлив.

Бывалый Обухов полез обшаривать внутренности танка и спустя пять минут показался из башни с трофеем.

Безымянные английские доброхоты оставили на командирском месте бутылку виски! На этикетке под аркой-надписью «Whyte & Mackay» были нарисованы два воинственных красных льва.

Львов-то и сменяли на бензин из расчета голова за ведро.

К вечеру батальон был восстановлен до прежней численности: тридцать танков.

Поскольку сгоревший «Стюарт», по мнению Обухова, сына сельского священника, явно пострадал из-за несчастливого номера 13, сержант уговорил капитана Агеева, чтобы найденышу дали номер 31. Во-первых, это 13 наоборот, а во-вторых — он действительно тридцать первый по счету в их батальоне!

— Потакаю суевериям… — вздохнул Агеев.

То ли дело было в лишнем английском «Стюарте», то ли в дивных для зимы погодах, но слухи по батальону поползли самые художественные.

— Целую дивизию на импортной технике комплектуют, — авторитетно заявлял комвзвода Бандалет. — А когда скомплектуют — поедем в Африку! А оттуда вместе с американцами — второй фронт открывать!

— Для десанта нас готовят, — соглашался сибиряк Будин. — Дело ясное. Только не для второго фронта. Высаживать будут в Крыму. Пойдем на Феодосию, как в том году.

— Эх, веселые вы ребята, — ухмылялся киевлянин Цимбал. — Только ничего в стратегии не смыслите. Здесь и будем воевать! Сейчас закончат обучение и бросят на Новороссийск, в лоб!

Удивительно, но правы оказались и те, кто говорили «Новороссийск», и те, кто говорили «десант».

— Значит, так, товарищи танкисты, — сказал капитан Агеев в один из последних январских дней 1943 года. — Есть приказ: взять Новороссийск. Наш батальон включен в состав десанта вместе с морской пехотой. Мы высаживаемся в деревне Южная Озерейка, у немцев в тылу. Оттуда выходим на деревню Глебовка и поворачиваем на восток. То есть — на Новороссийск.

«И как они танки повезут, интересно?» — подумал Обухов, который всегда думал о главном.

Словно бы прочитав его мысли, капитан Агеев пояснил:

— Для наших танков выделены специальные баржи. Флотские называют их болиндерами. Черт знает что за слово такое, на флоте все не как у людей. На каждую баржу поместятся десять танков. Три баржи — тридцать танков, весь батальон…

— Нам бы только до танков ихних добраться, и дело пойдет! — хорохорился наводчик Леонов.

Он искренне считал, что их дело — курочить вражеские танки, а вот давить всякую там пехоту… несолидное это дело!

— До танков… Ты до суши вначале доберись, — мрачно проворчал радист-пулеметчик Курсилов.

Курсилов зрел в корень.

Стояла недобрая февральская ночь. Море тяжело дышало могильным холодом.

Корабли с десантом призраками подошли к берегу. За спиной ухал главный калибр крейсеров и эсминцев. Снаряды летели на холмы, засаженные виноградной лозой, рвали ледяную землю, будили спящих румынов.

Да, на берегу сидели румыны, а вовсе даже не ненавистные немцы — от тевтонов была только батарея из трех тяжелых зениток.

Как и было условлено, к этому моменту Обухов и весь экипаж «тридцать первого» находились уже в танке. Более того, мехвод Чевтаев запустил двигатель.

Это было правильно. Как только баржа опустит сходни, танки должны рвануть вперед, не задерживаясь на борту ни одной лишней секунды!

Обухов не утерпел, открыл люк, высунулся из башни по пояс.

И тут берег ответил…

Заговорили авторитетные немецкие зенитки. Им подгавкивали пушки помельче. С завораживающим шелестом сыпались из-под рваных туч минометные мины. Ну и, конечно, залаяли два десятка пулеметов сонного румынского батальона…

Идущую рядом баржу с танками осветили прожекторы.

Сразу же вокруг нее поднялись столбы воды — это зенитки взялись за самую крупную цель.

Меньше минуты шквального артогня — и прямое попадание в танк, стоящий на барже!

Продолжение истории Обухов не досмотрел. Осколок, щелкнувший по створке люка, заставил командира вспомнить об осторожности и нырнуть обратно в башню.

— Экипаж, к бою! — крикнул он в ТПУ, танковое переговорное устройство. — Внимание, осколочным заряжаю!

Это Обухов сообщил для наводчика Леонова — на «Стюартах» заряжающим выступал сам командир танка.

— Наводить по вспышкам! — приказал Обухов.

— Есть по вспышкам! — отозвался Леонов.

— Огонь!

«Стюарт» выстрелил.

Так начался тот бесконечный бой.

Как показалось Обухову, их танк провел на борту баржи еще полночи. Эта половина состояла из сотни кусков и кусочков серой ткани военного времени. На ткань были нашиты, словно блестки, мириады брызг ледяной воды и мириады искристых осколков, яростно стучащих по броне, по барже, по снующим повсюду катерам с морской пехотой…

На самом же деле баржа прошла вперед еще с полкабельтова и беззвучно — удар полностью заглушила канонада — напоролась на один из сварных противодесантных ежей, затопленных супостатом на мелководье.

Матросы мгновенно опустили сходни и замахали флажками. Дескать, танки на выход.

К счастью, танк Бандалета, стоящий перед их «тридцать первым», сразу же сорвался с места и образцово-показательно скатился по сходне в бликующую отсветами разрывов черноморскую воду.

Им повезло буквально во всем.

И в том, что их баржа не получила снаряд ниже ватерлинии.

И в том, что они поймали противодесантного ежа, когда до берега было уже рукой подать. Длины сходней как раз хватило, чтобы перекрыть самый опасный район с глубинами полтора-два метра — там их желтый «Стюарт» навсегда заглох бы, наглотавшись горькой воды.

— Вперед на малом ходу! — распорядился Обухов.

Танк радостно заревел и, мощно содрогаясь, двинулся к сходням.

Снаряд немецкой зенитки пробил палубу ровно там, где «тридцать первый» был секунду назад. Еще одно везение. Но почему бы и нет, ведь 31 это 13 наоборот!

Сориентироваться на берегу было невозможно.

Исчезла даже та мнимая ясность, которая существовала, когда Обухов смотрел на вражеские позиции с моря, высунувшись из башенного люка.

Он приказал мехводу включить фары. Но тут же отменил приказание — побоялся, что на яркий свет немецкая зенитка пришлет свой увесистый восьмидесятивосьмимиллиметровый гостинец.

«Нам бы только до танков ихних добраться, и дело пойдет!» — вспомнил Обухов слова наводчика Леонова, а ведь еще смеялись над ними.

В самом деле, «до танков» теперь не отказался бы добраться и сам Обухов. Почему?

Да потому что ему до чертиков хотелось видеть цели!

Реальные цели!

По которым можно бить бронебойными, как учили!

А в хмельной круговерти ночного боя, когда враг невидим за брустверами и маскировочными сетями, много ли навоюешь?

Обухов видел, как слева от них два танка попытались продвинуться вглубь берега. Но совсем скоро затихли оба, получив по снаряду каждый.

— Спрячься за подбитыми танками, — приказал Обухов мехводу. И, чтобы экипаж не думал, что он трусит, пояснил: — Иначе нас сожгут.

Бой не ладился… Но это не значило, что он, старший сержант Обухов, должен был просидеть остаток ночи как просватанная девица — в безделье и мечтаниях!

Надо было действовать.

Но чтобы действовать, требовалось оценить обстановку, а сделать это изнутри машины, через танковый перископ, было ну никак невозможно!

Задержав дыхание, будто ныряльщик, командир резко толкнул вверх люк и каким-то нечеловеческим, змеиноподобным движением выскользнул из него на башню. А с башни тотчас стек, миновав зенитный пулемет, на горячую решетку моторно-трансмиссионного отсека.

Обухов уже собирался спуститься на землю, но в последний миг удержался: на его памяти два командира экипажей погибли вот так же, на минах. (В том, что берег здесь наверняка заминирован противопехотными, Обухов не сомневался.)

Так что сержант остался лежать на танке, за башней.

Вокруг рвались минометные мины.

Осколки с жужжанием подлетали к танку, похожие на огромных жуков-хрущей, и с нехорошим стуком бились о броню. Любой из них мог убить сержанта наповал.

Но все это были сущие пустяки по сравнению с главным: теперь Обухов видел.

Видел все совершенно отчетливо. При помощи какой-то особенной, небеснорожденной, холодной мудрости опытного танкиста он проницал всю картину боя, понимал начертание вражеской позиции и легко разбирал ее на отдельные элементы.

«Нам бы только до танков ихних добраться…»

На самом деле какие там, к черту, танки!

Если вообще допустить, что их «тридцать первый» мог дожить до утра и принести хоть какую-то пользу десанту, то и выживание, и польза эти были связаны с выходом во фланг вражескому батальону, который держал оборону пляжа, запирая десант у кромки воды, не позволяя ему расправить блестящие черные крылья, вырваться на оперативный простор.

Фланг этот был совершенно четко обозначен мерцающими звездами пламенного выхлопа двух станковых пулеметов. Правее них лишь изредка вспыхивали огоньки винтовок.

За этой батальонной позицией, где-то на бугре над деревней Южная Озерейка, располагалась та самая батарея зениток, которые разделали под орех первую баржу с танками, а затем и вторую — ту самую, с которой очень вовремя убрался их счастливый «Стюарт».

И вот теперь Обухову надо было сманеврировать так, чтобы зенитки не убили его машину и в то же время чтобы выйти врагу во фланг…

Обухов прикинул маршрут и поспешил вернуться в башню, под защиту брони.

— Ну чего там, командир? — жадно спросил мехвод Чевтаев, ему хотелось новостей, как в жару хочется напиться. — Воевать будем?

— Сейчас будем, — ответил Обухов. — Действуем, как учили. Я говорю куда едем, а ты четко отрабатывай, никакой самодеятельности… На ходу огонь не ведем, пустая трата снарядов. Вот ворвемся на позиции пехоты — там уже отведем душу…

Когда песочно-желтый, кажущийся в темноте почти белым «Стюарт» с номером 31 на башне заспешил вдоль пляжа на правый фланг, он привлек к себе внимание обеих сторон.

Румыны попытались достать фасонистого торопыгу из двух своих полевых орудий.

А танкисты родного батальона — в ту минуту на ходу были еще четыре «Стюарта» — решили, что «тридцать первый» выполняет приказ командования, и устремились за ним. Ну а морячки десанта, в свою очередь, инстинктивно рванули за «броней».

Вышло, что Обухов со своим танком, сам на то не рассчитывая, возглавил первую осмысленную атаку в этом бою.

Выворачивая из земли колья с колючей проволокой, танк споро выбрался на пригорок в тылу у вражеских пулеметчиков.

Отсюда же отлично просматривалась жирная змея окопа, над которой здесь и там покачивались высокие меховые шапки румынских пехотинцев. Тут уж вовсю заработали пулеметы «тридцать первого», а Обухов мгновенно взмок, забрасывая в прожорливую пушку снаряд за снарядом.

С неподражаемым ревом «Полундра!» по обе стороны от танка пошли в атаку злые матершинники-морячки.

Румыны дрогнули сразу же, всем батальоном. Гальваническая искра ужаса промчалась по окопам, по пулеметным точкам и блиндажам.

Враг бежал без оглядки. Немецкие зенитчики, видя такой оборот, поспешили подорвать свои пушки и тоже бросились наутек.

Пьянящая волна боевого восторга поднялась в душе Обухова.

— Вперед! Вперед, Костя! — выдохнул он.

Еще секунду назад казалось, что неудача полнейшая, что всех перебьют там, на галечном пляже, под рокот чугунных волн.

И вдруг — оборона врага рухнула, и стало ясно, что они, танкисты десанта, не просто выжили, но и победили!

Морские пехотинцы с танками вели преследование до девяти утра. За это время пять «Стюартов» и несколько сотен морпехов прошли по грунтовой дороге до восточной окраины деревни Глебовка.

А когда стало ясно, что задача выполнена, они остановились.

Оборотистый Леонов принес откуда-то два больших котелка румынской кукурузной каши. Обухов по такому случаю выдал каждому по полному сухпайку.

Ох и попировали же они!

Вероятнее всего, Обухов и три его товарища погибли бы вместе с танком в ближайшие сутки. Но радиостанция — о которой командир экипажа и думать забыл — неожиданно ожила.

О чем сообщил состоящий при ней Андрей Курсилов — может быть, единственный человек во всем их танковом батальоне, свято верящий в победную силу радиосвязи.

Итак, было 10.32 и они приняли радиограмму, переданную азбукой Морзе:

ДЕСАНТУ. ВВИДУ НЕВОЗМОЖНОСТИ ОРГАНИЗОВАТЬ СНАБЖЕНИЕ ОПЕРАЦИЯ ПРЕКРАЩЕНА. ВЫХОДИТЕ РАЙОН СТАНИЧКИ ЮЖНЕЕ НОВОРОССИЙСКА ЗАХВАЧЕННЫЙ ДЕСАНТНЫМ ПОЛКОМ КУНИКОВА

Этой радиограммой Обухов поспешил поделиться с капитаном третьего ранга Лихошваем, который после гибели многих достойных офицеров оказался старшим командиром в их десантном отряде.

Лихошвай прекрасно понимал, что, несмотря на тактический успех с захватом Глебовки, десант в целом провалился.

Ясно было: лучшее, что они могут сделать, — пробиться на восток, к своим.

Однако сразу отдавать приказ всему отряду уходить с боем из Глебовки капитан третьего ранга не стал.

Вместо этого приказ выдвинуться в восточном направлении получили только оставшиеся на ходу «Стюарты». Им вменялось провести разведку боем вдоль дороги Глебовка — Новороссийск. В случае успешного продвижения на пять километров они должны были дать сигнал: две зеленые ракеты, одна красная.

Обухов заранее условился с командирами других машин, что в разведку пойдут на полной скорости. Полная скорость по грунтовке для «Стюарта» — двадцать пять километров в час. На словах кажется немного, но на самом деле для большинства танков того времени и пятнадцать были за счастье.

Также условились, что поломавшихся ждать не будут, — боевая задача важнее.

Обухов как в воду глядел: на первом же километре из-за разрыва гусеницы встала машина номер 28. «Стюартов» осталось два. А еще через полтора километра механик-водитель «Стюарта» с номером 24 не вписался в поворот, и танк завалился в придорожную канаву.

Они на своем «тридцать первом» в одиночестве проехали вперед еще полкилометра, как вдруг в наушниках раздался голос наводчика Леонова:

— Командир, справа танки противника!

— Где?! — Обухову казалось невероятным, что он, торчащий из башни танка и вертящий головой по сторонам, проглядел такую важную вещь как танки, которую смог заметить наводчик через свой мутный перископ.

Однако Леонов оказался совершенно прав! Параллельным курсом с ними, но в противоположном направлении, по едва различимому проселку между полями шли танки!

И уж конечно, это были танки врага.

Две машины оказались румынскими танкетками R-1. Вооруженные только пулеметами, они не представляли для «Стюарта» никакой опасности, но могли крепко попортить кровь морской пехоте, окопавшейся на окраине Глебовки. Эти танкетки построили в Чехии.

Еще три танка, тоже с румынскими опознавательными знаками, имели французское происхождение. То были легкие R-35 с пушками такого же калибра, что и у «Стюарта». Но пушки эти отставали от американских на целое поколение, так что в дуэли у румынов шансов было немного.

Самыми страшными противниками — хоть для морской пехоты в Глебовке, хоть для их «тридцать первого» — были, конечно же, два тяжеловеса B-2, тоже построенные во Франции. Эти танки получали при рождении по две пушки — весьма опасное для танков 47-мм и 75-мм орудие, установленное не в башне, а в лобовом бронелисте.

Оприходовав эти танки в качестве трофеев, немцы поставили на них огнеметы вместо главного калибра и отправили штурмовать Севастополь.

Из Крыма несколько танков попали под Новороссийск. И вот теперь, когда немцы спешно бросились искать по тылам технику, которую можно бросить против большевистского десанта, паре исправных B-2 была уготована роль ударного тарана.

— Справа танки противника, — повторил Леонов. — Жду приказаний.

И только тут Обухов, чьи мысли лихорадочно метались, сообразил: надо что-то командовать. Надо. Что-то.

А что командовать?! До немецких танков самое меньшее километр! С такой дистанции все равно не попадешь. А если и попадешь, то броню не пробьешь. Какой же смысл?

— Может, они просто мимо проедут? — Мехвод Чевтаев отважно высказал вслух мысль, которой постеснялся сам Обухов.

Вот бы и вправду мимо! Сержанту, досыта навоевавшемуся в 1942, сейчас больше всего хотелось, чтобы немецкие танки поехали куда-то по своим делам, никак не связанным с морскими пехотинцами в Глебовке. И чтобы он, Обухов, прокатив на восток еще два километра, с чистым сердцем завершил разведку. После чего рапортовал капитану третьего ранга Лихошваю условленными сигнальными ракетами. Так, мол, и так, дорога свободна, можно выводить десант, выносить раненых.

Да не тут-то было.

Ведь ясно же как день, что танки эти едут по их морские души. Если наши морячки останутся на позициях, через каких-то полчаса до них доползет эта железная семерка, доползет и отутюжит…

— Машине полный вперед! — скомандовал Обухов. — Курсилов, попробуй передать ключом, что мы имеем контакт с семью танками противника на третьем километре дороги Глебовка — Новороссийск. Леонов, заряжаю бронебойный… — И, помедлив еще пару секунд, Обухов нервно добавил: — Огня не открывать! Только по моей команде!

Последнее, возможно, было лишним. Наводчик Леонов был на удивление дисциплинирован и никогда ничего не делал без приказа.

К счастью, когда их танк пролетел вперед несколько десятков метров, серый, облый бугор, неряшливо заросший кустарником, спрятал их от танков супостата. Заметили их? Не заметили? Кто знает!

— Чевтаев, слушай, — продолжал Обухов, — мы должны быстро и аккуратно выйти им в тыл. Для этого нужно проехать еще метров четыреста вперед, а потом поворачивать направо. Ты меня понимаешь?

— Понимаю… Понимаю, командир… Не видно ни черта, вот что я тебе скажу. Подскажешь, где поворачиваем?

«Мне бы кто подсказал», — с досадой подумал Обухов, но для поддержания авторитета ответил:

— Да.

Дорога… Обычная фронтовая дорога… Скелеты лошадей… Артиллерийский передок в кювете…

Обухов пожирал глазами все изгибы, все складочки местности, выбирая вариант поудобнее.

Наконец впереди показалось подходящее ответвление!

— Костя, вот грунтовка направо, видишь?

— Да.

— Туда свернешь… Ты, Витя, цели наблюдаешь?

— Ни одной.

— И я не вижу. Ладно, слушай: если что-то заметишь — сразу докладывай. Но без меня не стрелять!

Тем временем «Стюарт» ходко выскочил на пригорок и ровно там, где Обухов ожидал увидеть противника, он его и увидел.

Это была корма легкого танка R-35, на которой в качестве опознавательного знака был нарисован белый румынский крест — с «ласточкиными хвостами» на торце каждой перекладины. Само собой, в такие тонкости Обухов не вникал и однозначно опознал танк как немецкий. С крестом же!

До супостата было метров семьсот.

Остальные машины, видимо, уже ушли в низинку. Хотя их «Стюарт» двигался вдвое быстрее, чем R-35, — они летели как на крыльях! — была опасность, что через несколько секунд вражеский танк исчезнет из поля зрения.

— Целься ему в корму, прямо в центр креста, Витя, — приказал Обухов. Сам он тем временем нырнул вниз, извлекая из боеукладки новый унитарный патрон.

— Так точно, — ответил Леонов.

— Костя, короткая! — скомандовал Обухов.

Мехвод плавно притормозил, делая короткую остановку.

— Витя, готов?

— Да!

— Огонь! — выдохнул командир и мгновенно перезарядил орудие. Не тратя ни секунды — нырнул вниз, за следующим бронебойным. — Доклад, Витя, — потребовал он (наводчик-то, в отличие от него, все время смотрел в перископ, наблюдал цель непрерывно).

— Прямое попадание.

— Отлично! Повторим!

Подбитый R-35 загорелся с третьего попадания. «Стюарт» вновь помчался вперед.

Оросив двух румынских танкистов в пышных беретах свинцовым дождем из пулеметов, они аккуратно обогнули горящий танк и почти сразу за поворотом, отмеченным внушительным сараем, уткнулись… в сухопутный дредноут B-2!

Это чудовище с обнимающими громоздкий корпус по периметру гусеницами — как на английских танках-«ромбах» времен Империалистической войны, такие трофейные Обухов видел как-то в Ворошиловграде, — как раз начинало разворот.

Похоже, командир немецкого танка успел получить по радио вопль о помощи, а может, сам что-то заметил — кто знает?

И теперь монстр поворачивал, подставляя свой необъятный бок.

— Короткая! — выкрикнул Обухов мехводу, а сам, багровея от натуги, навел пушку вручную, при помощи плечевого упора (была у «Стюарта» такая особенность), и выстрелил.

Сноп искр обозначил место попадания, но француз B-2 был бронирован до неприличия здорово, почти на уровне советских тяжелых танков «Клим Ворошилов»!

— Командир! Командир! — закричал Леонов. — Гляди, у него на жопе какой-то короб!

И в самом деле, на корме B-2, выступая за верхний габарит, горбатилась громоздкая надстройка неясного назначения.

— И что короб?! — спросил Обухов.

— Надо по нему бить!

— Одобряю. Наводи!

Башня B-2 — которая, ясное дело, вращалась куда быстрее, чем танк разворачивался, — тем временем навелась на их «Стюарт». Но немецкие танкисты поспешили с выстрелом: снаряд пролетел мимо.

Тотчас выстрелил и Обухов.

Бронебойный шарахнул по железному коробу на корме B-2 — ровно туда, куда прицелился Леонов.

Кормовой бронелист B-2 имел основательную толщину: пять сантиметров. Пробить его снаряды «Стюарта» могли бы только в самых идеальных условиях (которых не было).

Но на B-2, с которыми имел дело экипаж «желтой вороны», вместо 75-мм пушек были установлены огнеметы. А поскольку огнесмесь для них занимала внушительные объемы, разместить ее получилось только в специальном баке, вынесенном в корму машины. Бак этот защитили 30-мм листами брони. Конечно, немецкие военные инженеры охотно воспользовались бы более толстой броней, но тогда перегруженный B-2 утратил бы остатки и без того незавидной подвижности.

В итоге немецкие военные инженеры пошли на компромисс. Этот самый компромисс и был прошит бронебойным снарядом «Стюарта».

Вслед за чем взорвалась огнесмесь.

Полыхнуло так, будто на многострадальную новороссийскую землю упал отколовшийся кусок солнца.

Вражеский танк полностью скрылся в гудящем шаре пламени.

Но Обухов, который не поддавался чарам внезапного успеха и ни на секунду не позволял себе расслабиться, немедленно скомандовал Чевтаеву:

— Полный ход!

И в этом приказании Обухов не ошибся: командир вражеского танка еще толком не успел осознать, что по его машине разлита тонна пылающей огнесмеси, зато успел перезарядить пушку и внести поправки в прицел. Обреченный B-2 снова выстрелил — сквозь завесу огня!

Не прыгни «Стюарт» вперед, вражеский снаряд пробил бы насквозь его башню и, конечно, убил бы Обухова.

Мехводу Чевтаеву показалось, что рывок «Стюарта» на один миг опередил его собственные, Чевтаева, манипуляции с органами управления машины. Но чего только в бою не померещится, верно?

Так или иначе, хитрюга «тридцать первый» вышел из-под удара, а для третьего выстрела у немца кишка оказалась тонка. У B-2 вместе с двигателем сдохло и все электропитание. В боевом отделении клубился удушливый горький дым, и командиру оставалось только отдать приказ оставить машину.

Немцев в черных куртках причесали из пулеметов.

Опасаясь, что у охваченного пламенем B-2 вот-вот сдетонирует боезапас, Обухов приказал Чевтаеву притормозить в полусотне метров. После чего командир взялся решать: искать ли пути объезда или, прикрываясь горящим танком, ждать, что предпримут уцелевшие немцы?

Победило наступательное мышление.

Чевтаев, охотно выполняя приказ командира, двинул танк вперед. Давая опасные крены, «Стюарт» пополз вверх, объезжая пылающий B-2 по широкой дуге.

Тут по ним взялись стрелять из своих коротких пушечек оба уцелевших румынских танка R-35.

Снаряды кувалдами колотили по броне.

Но — ни одного пробития!

Обухова, однако, больше всего интересовало, куда подевался второй сухопутный дредноут B-2. Ведь в нем он вполне оправданно видел главнейшую угрозу!

К его ужасу, B-2 обнаружился в наихудшем виде из возможных: развернувшись к ним непрошибаемым лобовым бронелистом, он открыл огонь из 47-мм пушки!

Само собой, Обухов немедленно скомандовал: «Задний ход, быстрее!» — но первый снаряд уже ударил по броне.

Впрочем, передок у их танка оказался крепче, чем о том судил Обухов.

Три немецких снаряда, один за другим, попали в наклонный передний бронелист между смотровыми приборами механика-водителя и радиста, и все три ушли на рикошет!

Леонов между тем ответно бил бронебойными в лоб B-2 — а что еще оставалось? Увы, столь же безуспешно!

По всему было видно, что из боя самое время выходить — и тут очередным снарядом их «Стюарту» порвало гусеницу!

По инерции машина проползла отмеренные ей судьбою метры и остановилась, нелепо развернувшись поперек дороги.

«Похоже, довоевались», — грустно подумал Обухов. Он хотел уже отдать команду: «Оставить машину», но сообразил, что они успели достаточно сдать назад, чтобы их прикрыл корпус горящего гиганта B-2.

— Все живы? — спросил он.

— Да, командир, — ответил Курсилов.

— Живы, — подтвердил Чевтаев.

— Вроде бы, — пробормотал Леонов.

— Ну, тогда еще повоюем.

Немцы достаточно самонадеянно запустили свой B-2 впритирку с горящим собратом — уж очень им хотелось догнать и добить вертлявый русский танк! — и вдруг случилось именно то, чего несколько минут назад опасался Обухов. Правда, сержант думал, в горящем танке сдетонирует боезапас, а вместо него рванули бензобаки!

Эффект был как от гаубичного снаряда.

Взрывная волна обрушилась на прущий по обочине немецкий танк, ворвалась в воздухозаборники его двигателя и… заглушила его!

«Немец» внезапно остановился. К счастью для экипажа «желтой вороны», башня второго горящего B-2 мешала орудию его еще живого собрата навестись на обездвиженный «Стюарт».

В то же время Обухов со своего места видел краешек кормового горба с горючей жидкостью для огнемета — самое уязвимое место наглого супостата!

Он мгновенно навел пушку на горб и выстрелил.

Удар! Искры! Облачко пыли! Но — слишком невыгодный угол встречи, снаряд не смог пробить даже тридцать миллиметров брони!

Делать, однако, было нечего. Обухов терпеливо перезарядил пушку и выстрелил в ту же точку. И снова нет пробития!

— Ну же, командир, — умоляюще простонал Леонов. — Дава-ай! Бей снова! Металл устанет! Мы его расковыряем! Чай не впервой… Расковыряем!

И точно.

Выхлопные патрубки B-2 выплюнули два чадных шлейфа — это водитель все же сумел совладать с заглохшим мотором.

Но прежде чем махина стронулась с места, третий снаряд «Стюарта», ударивший в каких-то миллиметрах от двух предшествующих, проломил-таки броневую защиту бака с огнесмесью!

Если на первом B-2 бак взорвался, да так эффектно, что хоть для хроники снимай, то на этом лишь лениво загорелся — медленным оранжевым пламенем школьной химлаборатории.

Однако пожар в корме не помешал вражине протянуть чуток вперед и влепить в башню «Стюарта» бронебойный!

Немецкий снаряд пробил маску пушки, обдал Леонова и Обухова дыханием смерти и, выломав из башни кусок брони размером с пачку папирос, улетел в неведомые дали.

По счастью, оба танкиста не получили даже царапин! Однако было ясно, что следующее попадание станет роковым.

— Экипаж, покинуть машину! — крикнул Обухов.

Выхватив из укладки пистолет-пулемет «Томпсон» (ими была укомплектована сгоревшая машина номер 13, поставленная напрямую из Америки), командир успешно вывалился на горячую решетку моторно-трансмиссионного отделения — за истекшие сутки этот выход стал его коронным трюком.

Остальные члены экипажа тоже благополучно добрались до земли и спрятались за корпусом танка.

И очень вовремя — потому что на немецком B-2 затакал башенный пулемет «Шательро». Разумеется, он выцеливал недобитых большевистских танкистов!

Теперь вопрос стоял так: успеет ли немецкий гигант доползти до их брошенного «Стюарта» прежде, чем пожар в баке с огнесмесью его добьет? Или же все-таки рванет прямо сейчас, в ближайшие секунды?

Обухов рывком выглянул из-за левого ведущего колеса «тридцать первого» и сразу же схоронился.

То, что он успел заметить, вселяло пессимизм: из башни выбрался тощий немецкий танкист с огнетушителем и теперь, балансируя на броневой спине танка, пробирался назад, к горящему баку.

Этак он его еще и потушит, сукин сын…

Ну уж нет! Не бывать этому!

Поставив «Томпсон» на боевой взвод, Обухов опрометью бросился вперед, под защиту развороченного недавним внутренним взрывом B-2.

Немец с огнетушителем его, конечно, заметил.

Но пока он, неловко удерживая огнетушитель одной рукой, тащил из кобуры пистолет, Обухов успел побить все рекорды на стометровке и, вскинув «Томпсон», дал по врагу длинную очередь.

Немец упал. Стукнул о броню беспризорный огнетушитель.

Обухов приметил, что незадачливый пожарник допустил серьезную оплошность: оставил открытым люк в кормовом бронелисте башни.

У сержанта в придачу к «Томпсону» имелись две гранаты. Что ж, отлично! У вас товар — у нас купец!

Сержант швырнул гранаты, одну за другой, целясь в открытый люк.

Первая граната, как ему показалось, даже куда-то там попала! Но вторая — точно нет. Отскочив, она покатилась по броне горящего B-2.

Вот же дрянь! Сержант упал, закрыв голову руками.

Что и как взорвалось в немецком танке, он не понял. Однако — взорвалось!

Двух ошалевших немецких танкистов прикончили Курсилов с Чевтаевым — молодцы, не зевали.

Обухов пытался внести предложение из разряда «Не взять ли языка?». Но мысль свою из-за полученной легкой контузии связно донести до товарищей не смог.

Это был самый результативный танковый бой, проведенный сержантом Обуховым в его жизни. И, к слову, самый результативный из виденных им!

Все, кто умеют считать патроны в «маузере» красного командира, глядя в кинотеатре фильм про борьбу с басмачами, легко сосчитали бы: «Стюарт» Обухова уничтожил три немецко-фашистских танка вместе с экипажами!

Обухов считать умел, и его очень беспокоил вопрос: а где же оставшиеся четыре танка из числа тех, что они видели?

Ведь каждую секунду в поле зрения мог появиться R-35! И хотя пушечка его не внушала почтения, ее в паре с пулеметом «Шательро» вполне хватило бы, чтобы перебить наших героических танкистов, как куропаток.

— А пожара-то нет, — голосом без выражения сказал Курсилов, кивнув на их родной «тридцать первый».

— Тут вопрос, работает ли у нас пушка, — вздохнул Леонов.

Действительно, делать выводы о боеспособности «Стюарта» можно было, только проверив пушку. Если она не в порядке — отбиться от вражеских танков никак не выйдет, и машину придется бросить.

— Леонов, быстро в танк, проверяй орудие. Вы, — глаза разгоряченного боем Обухова пылали, как уголья, и он буквально опалил взглядом Чевтаева с Курсиловым, — приступайте к ремонту гусеницы. Ну а я на рекогносцировку.

За несколько метров до гребня холма сержант упал в мягкую, пегую прошлогоднюю траву и с легкостью человека, редко евшего досыта, пополз.

Что ж, а вот и те самые четыре танка… Два R-35 и две пулеметные танкетки. Все — с румынскими, а не с немецкими, экипажами.

Последнее обстоятельство было существенным и счастливым. Потому что румыны поторопились продемонстрировать присущие себе стойкость и боевитость (а капитан Агеев сказал бы — «уровень политико-морального состояния») и, узрев гибель обоих гигантов B-2, спешно драпали!

«Нам бы только до танков ихних добраться, и дело пойдет». Слова Леонова оказались пророческими. На одном легком «Стюарте» разогнать отряд из семи танков, два из которых тяжелые!

Обухов улыбнулся во все зубы.

— Пушка сдохла, — доложил Леонов, когда сержант вернулся.

— А еще у нас от обстрела полно трещин, — добавил мехвод Чевтаев. — Много бензина вытекло. Того, что осталось, хватит на считаные километры.

— Ну, значит, будем выполнять приказ командования, — заключил Обухов. — Выходить на плацдарм, захваченный к югу от Новороссийска.

— Пешком?

— Почему пешком? На вверенной нам технике.

Через три часа, уже в сумерках, «Стюарт» с чудом заклепанной гусеницей пополз на восток.

Когда совсем стемнело, впереди бешеным танцем вспышек дал знать о себе горячий бой. Музыка этого боя была лучшим из всего, что они могли услышать. Она значила, что морская пехота майора Куникова еще держится за плацдарм в Станичке.

На дороге впереди показались подводы, мотоцикл, легковая машина. Это были тылы немецкой части, брошенной против неустрашимых морпехов.

— Курсилов, Леонов, огня не открываем, — предупредил Обухов. — Чевтаев, включай все внешнее освещение. Сделаем вид, что нам прятаться не от кого. И аккуратненько, не давани кого-нибудь ненароком.

— А может, даванем?

— Не навоевался? Тут передовая! Влепят из противотанковой, даже не поймешь, откуда прилетело.

— Ну, как скажешь. Я бы даванул.

— Даванешь еще. Ближе к переднему краю.

Многие немцы, которых они обгоняли, приветливо махали руками. Им, конечно, и в голову не могло прийти, что из их глубокого тыла приехал танк-чужак. Ну а то, что пехтура ни черта не смыслит в моделях танков, — это Обухов усвоил давно и накрепко, ничего другого он и не ждал.

Вот впереди показался пост немецкой фельджандармерии.

— Останавливаться не будем. Если попросят остановиться, не открывая огня едем дальше.

Крупный немец с винтовкой, однако, остановил идущий перед ними кургузый вездеход, а к танку не выказал никакого интереса. Аккуратно приняв левее, Чевтаев объехал вездеход и двинул дальше.

Судя по взлетающим впереди осветительным ракетам и ожесточенному пулеметному перестуку, линия фронта была уже совсем близко.

Прорвались легко. При этом Чевтаев наконец даванул пулеметный расчет…

Только когда танк уже катился по нейтральной полосе, по нему открыли огонь. Причем свои же, морячки.

Обухов хотел выскочить и побежать вперед, сказать, чтобы не стреляли, но образумил себя тем же, чем и сутки назад под Южной Озерейкой: наверняка тут полно мин, можно ведь и погибнуть ни за грош.

В итоге «Стюарт», царственно не заметив брошенных в него морячками гранат, пролетел мимо свежих стрелковых ячеек и помчался вглубь плацдарма.

Вот здесь уже интуиция подсказала Обухову: сейчас полковой противотанковый резерв с ружьями Симонова всполошится и навертит ему дырок в корме. Поэтому он скомандовал Чевтаеву: «Стоп», а сам вылез из танка и крикнул в темноту:

— Эй, братки! Есть тут кто?!

В качестве ответа он услышал: «Хенде хох!»

— Я свой! Командир танкового экипажа сержант Обухов!

Через десять минут все четверо — Обухов, Чевтаев, Леонов и Курсилов, — широко и бессмысленно улыбаясь, стояли перед майором в коротко подрезанной шинели.

Они находились в теплом блиндаже. Им наливали чай. Для них нарезали краюху белого хлеба, драгоценную драгоценность.

Они были живы!

Все четверо дойдут до Белграда и вернутся с войны домой. Вернутся.

Что же до «желтой вороны», «Стюарта» с номером 31…

Снаряд немецкого дальнобойного орудия, выпущенный с северо-западной окраины Новороссийска, пролетел двенадцать километров и вывалился из низких облаков над плацдармом.

Снаряд попал в башню «Стюарта». Легко проломал броню, вошел внутрь, разнес в клочья командирское сиденье, достиг днища машины и взорвался.

Вместе с дальнобойным снарядом рванули остатки бензина в баках.

«Желтая ворона» исчезла. На месте танка, необычайного счастливца, осталась лишь многометровая воронка.

Но железная душа «Стюарта» пережила взрыв. Как и положено душе.

— Отважный! — услышала душа «Стюарта». — Ты должен был погибнуть вместе с экипажем. Но и твой экипаж, и ты сумели невероятное, сотворили невозможное. И за это тебе положена награда. Ты будешь перемещен в общество собратьев, победивших предопределение. В мир, где живет суровый гигант КВ, не пустивший немцев в Ленинград. И яростный красавец «тигр», не пустивший русских в Париж. Там наслаждаются жизнью малыш «Рено FT», который защищал Мадрид, и стремительная самоходка Wolverine, которая обороняла Бастонь…

Так «Стюарт» отправился в мир, где все танки счастливы.

Где всегда полно бензина и запчастей.

Где всякий день есть с кем повоевать.

Где вдосталь силы, скорости и радости движения.

Где несть ни печали, ни воздыхания, только жизнь бесконечная.

И лишь об одном жалел иногда «Стюарт»: что не ведают о его светлой судьбе ни сержант Обухов, ни красноармейцы Чевтаев, Леонов и Курсилов.

Алекс Резников

Война за Небесный Мандат

Глава 1. Чингисхан мертв

За морем, в далеком Китае, и рядом — в степях травяных — тангуты, кидани, бохаи и сотня народов других, в тулупах и белых перчатках, одеты в броню и халат, сходились в бесчисленных схватках за вечный Небесный Мандат.

Войну прекращали на время — торговцы, используйте шанс! И только монгольское племя нарушило этот баланс, когда воплощение духа, китайцам и туркам назло, бесстрашный воитель Джамуха все кланы собрал под крыло. Разбивший своих антиподов, носивший кинжал в башмаке, он звался «Владыкой народов» — «гурханом» на их языке. Слагавший печальные вирши, любимец монгольских мужчин, молочного брата казнивший — как звали его, Темуджин? Теперь неприятностей ждите, граница — тончайшая нить, а этот степей повелитель задумал весь мир покорить.

Тогда в поднебесном Пекине, владевшая Севером всем, сидела династия Цзиней, не ждавшая этих проблем.

— Совсем обнаглели араты, нелегкая их принесла! — с тоской приказал император отправить к монголам посла. Зависнуть в гостях у гурхана на месяцев шесть или пять, расстроить монгольские планы и тщательно все разузнать.

Кобылки, жевавшие травку, и в небе паривший орел не знали, что в ханскую ставку приехал пекинский посол. Он был полководец известный, сразивший немало врагов, их души отправивший в бездну! Воспитан, умен и толков. Рожденный для вечного боя, до гроба любивший войну…

— А как называли героя?

— Пусянь из семейства Ваньну. Но раз приказал император, Пусянь отказаться не смел — оделся в костюм дипломата и прибыл в монгольский удел.

Сначала прохладно и сухо, на что-то обижен притом, Пусяня встречает Джамуха. Но после, забыв обо всем, в шатре, что натянут упруго, и ночью, и в солнечный день, обнявшись, как два старых друга, сидели монгол и чжурчжень.

И там они спорили долго, скрепившие тайный союз. Не двинуть ли сразу на Волгу? Кому угрожает индус? Быть может, горит император желанием тайным давно разрушить державу Ямато и к черту отправить на дно?

Запутавшись в картах и планах, сменили тональность речей. О славе и доблестях бранных, о крепости острых мечей, о шлемах из бронзы и меди, о звоне пластинок и шпор, о том, как сражались соседи, — об этом пошел разговор.

Пусянь возмущается глухо:

— Мой друг, разберемся в конце…

Тогда отвечает Джамуха с усмешкой на темном лице:

— Сильны и могучи чжурчжени, но в яростной битве одни монголы не знают сомнений, не ведают страха они.

Живот, словно бочка раздулся, горит от похлебки гортань — под самое утро вернулся в палатку посольства Пусянь. Но в этих бессмысленных спорах добыл информацию он.

Услышал таинственный шорох. Подумал: «Убийца, шпион! Наверное, враг недобитый мне шлет из Китая привет», — решил полководец сердитый и выхватил свой арбалет. Раздался чудовищный выстрел! Упал чернокнижный колдун, убитый стрелой из баллисты посланник империи Сун.

— Измена! — Пусянь догадался. — Нам в спину направили нож! Монгольский подлец собирался продать нас китайцам за грош! И вот, под прикрытием жатвы, убийцу ко мне подослал! А как же священные клятвы и дружба, что он обещал?! Я больше не жду ни минуты! Достала меня болтовня!

В удобные туфли обутый, садится Пусянь на коня. Готовый скакать без оглядки до самых пекинских ворот. Однако бежит из палатки Джамуха и громко орет:

— Откуда такая обида?! Зачем ты сидишь на коне?

— Заткнись, подколодная гнида. Ты братом не можешь быть мне!

На миг онемевший от гнева, Джамуха кричит, возмущен:

— Потомок ходившей налево, проклятый пекинский шпион! Рожденный в смесительном браке, пропивший наследство отцов!

— Ты сын желтоухой собаки, пожравший своих мертвецов!

И так они долго ругались, забыв про войну и любовь, потом наконец-то расстались и больше не встретились вновь.

Глава 2. Тайны пекинского двора

Приятно домой возвратиться!

Исходу чудесному рад, Пусянь приезжает в столицу, идет во дворец на доклад. В саду, что небесного краше, под шепот гаремных богинь сидел, от забот подуставший, владыка империи Цзинь. С одной из пекинских художниц неспешный ведет разговор, а дюжина юных наложниц пытается радовать взор.

— На этом волшебном портрете я выгляжу словно живой, — с тоской император заметил (он слился навеки с тоской). — Я видел такой в мавзолее, где бывший лежит хуанди… Но кто там, в начале аллеи? Пусянь, дорогой! Проходи.

— Владыка, монголы опасны. Их тысячи взрослых мужей…

— Министры с тобою согласны. О прочем я знаю уже. Про быстрые точные стрелы и реки, бегущие вспять. Мой друг, ты не справился с делом. Придется тебя расстрелять. А может, — сказал император, — другим разгильдяям урок, как символ грядущей расплаты, я дам тебе тонкий шнурок?

Пусянь, возмущенный словами, что только услышали все, стоял, окруженный цветами, в своей первозданной красе. Вернувшись домой из пустыни, такого исхода не ждал! И тут же решение принял.

— Я жизнью своей рисковал! Ты просто подлец, человече! — воскликнул великий герой. — Я был батальонный разведчик, а ты — писаришка штабной! Предавшись разврату и блуду, забыл про Небесный Мандат! Я сам императором буду, а ты отправляешься в ад!

Ужасной обидой раздавлен, как с места сорвавшийся пес, он выхватил острую саблю и голову гадине снес.

Засунув в глубокую нишу пугающий труп мертвеца, с мечом окровавленным вышел Пусянь на ступени дворца. Как филин вращая глазами, презрев нарастающий гул, он поднял имперское знамя и голову сверху воткнул. От шока упав на колени, как самый последний холуй, ему поклонились чжурчжени и крикнули громко:

— ВАНЬСУЙ!!!

— Ваньсуй! Императору слава! Ваньсуй! (Это значит «Банзай!») Ваньсуй, Золотая Держава!

Молчит подневольный Китай.

Еще не остывший от драки и демона смерти бледней, Пусянь восклицает:

— Собаки! Седлайте своих лошадей! Готовьтесь к последнему маршу и к яду на каждой игле! Я только империю нашу оставлю на этой земле!

Глава 3. Бремя

Во мраке ночном похоронен пустой императорский зал.

На кровью заляпанном троне угрюмый Пусянь восседал. Пусянь окружен ореолом судьбой перепутанных струн. Принесший погибель монголам, разбивший империю Сун. Подобный героям Шекспира, как Ричард и злобный Макбет, Пусянь — властелин полумира, но против него — целый свет!

Который по счету посланник вошел, оживляя рассказ?

— Владыка, восстали кидани! Восток отобрали у вас! Пятная окрестности алым, идут по холодным снегам, и флаги династии Ляо опять развеваются там!

— Мы будем сражаться, покуда не сгинет последний кидань! А кто предводитель ублюдков? — спросил хладнокровно Пусянь.

— Проведали верные слуги: рожденный в сибирской тайге кидань по фамилии Лю´ге. А может быть даже Люгé.

— Довольно! Поднять по тревоге моих беспощадных солдат. И пусть разбираются боги, кто правый, а кто виноват, когда побежденный воитель отправится в царство теней. В бою никого не щадите — ни женщин, ни малых детей!

Солдат перепуганный вышел с приказом, звеневшим в ушах. Но вскоре, дыхания тише, заходит китайский монах. Знаток первобытных камланий, ушедший от мира, блажен, в одной из далеких кампаний он взят императором в плен. Пусянь пощадил иноверца и взял во дворец. Потому он стал по велению сердца советником верным ему. Когда полководец был ранен, умело его залатал, и гнев бесконечный Пусяня не раз на войне усмирял.

— Мой друг, я не ведаю страха, с тех пор как покинул Тибет, — Пусянь повернулся к монаху. — Поэтому честный ответ надеюсь услышать сегодня. Ты видел грядущего тень. Готов на коленях в исподнем об этом молиться весь день. Ответь мне, отец, без утайки — кому суждено победить?

Монах улыбнулся.

— В Китае не любят подобную прыть. Истории бешеный ветер не властен над нашей страной. Мы движемся много столетий, года наполняя собой. Ты хочешь прославить чжурчженей? Узнай, что цена высока. Ты должен набраться терпенья и план растянуть на века. И предков забытые лица тебе не должны помешать. Ты должен, Пусянь, научиться врагов ежедневно прощать. Оружием тайных алхимий, потоком военных машин ты можешь расправиться с ними. Но должен остаться один владелец небесных мандатов, китайцам отец и другим, на Небе один Император — один император под ним.

И снова пугающий ветер метнулся по залам пустым. Пусянь ничего не ответил.

«…один император под ним…»

Глава 4. Монумент

Одна из любимых наложниц внезапно скончалась во сне — холодные лезвия ножниц торчали в ее животе. Ничтожная пасть открывала пошире любого слона и «Пусик» его называла — за что расплатилась сполна!

Поднявшись с кровавой постели, Пусянь из семейства Ваньну вернулся к поставленной цели. Лицом повернулся к окну. Качнулся и в ужасе замер.

— Я вижу багровую тень… В окне отражается пламя горящих вокруг деревень! — Он выскочил пулей наружу, хватая доспех на ходу. Спустился, железом нагружен, готовый отбросить Орду от стен и ворот Поднебесной в пустыню, за водораздел, в сибирский мороз.

Бесполезно. Пусянь ничего не успел.

Внизу, в императорской ставке, в приемном покое дворца, сидят генералы на лавке и слушают молча гонца. Солдат с опаленным мундиром и кровью залитым лицом поведал своим командирам, что битва пошла кувырком. Обмотан обрывками ткани, стоявший едва на ногах, запнулся, увидев Пусяня. Но тут же продолжил:

— В горах последние крепости пали. Проломы в стене городской. Пожары в японском квартале…

— Как смели вы ужас такой сокрыть от меня, негодяи?! — Сын Неба упал на кровать. — Я мог бы позвать самураев и верных бохайцев призвать… Осколки потерянной чести…

— Никто не посмел доложить. Гонцов, что печальные вести приносят, ты любишь казнить, — один из его капитанов ответил. — Мой царственный брат, увы, но мятежные кланы разбили имперских солдат. И я предложить собирался. Решение только одно…

— Довольно, — Пусянь отозвался и выглянул снова в окно. Едва ли властитель Китая предвидел такой поворот! Пекин осажденный пылает, на улицах битва идет… Похоже, конец абсолютен. Но в центре последней войны с ним самые верные люди. Другие давно казнены.

— Товарищи, больше ни слова. И вот мой последний приказ. Мы вряд ли увидимся снова. Прощаемся здесь и сейчас. Вы верными были друзьями. Мы вместе встречали беду и храбро сражались с врагами. Я вас в преисподней найду, в далеком заоблачном крае. Ступайте, не ведайте страх, и если Господь пожелает — увидимся в лучших мирах…

А что после этого было — никто не расскажет уже. Кто бросился в битвы горнило, пропал на веков рубеже. И брешь в обороне нащупав, отряды врагов наконец, шагая по множеству трупов, ворвались в Запретный Дворец.

— Повсюду сплошная измена! — кричал за спиною монах. Шипела кровавая пена на сжатых до боли губах. В щите, ненадежном и тонком, застряли четыре меча.

— Ко мне подойдите, подонки! — Пусянь, отступая, кричал. Под мощным огнем арбалетным вперед продвигалась толпа, а страшный Пусянь беззаветно ублюдкам дробил черепа…

…Где звезды далеких галактик мерцают на Млечном пути, в пространстве Тамаса и Шакти ты сможешь планету найти.

Кольцом в пустоте мирозданья земной обращается диск. Стоит над могилой Пусяня совсем небольшой обелиск. Над скромным приютом владыки (его без причины не тронь!) лежат золотые гвоздики и вечный пылает огонь. А рядом, в почетной охране, прижав арбалеты к ноге, застыли гвардейцы-кидани, потомки Елюя Люге…

Леонид Каганов

Адреналин его превосходительства

— Три миллиона жизней — это плата за независимость?! — воскликнул Томаш и покрутил пальцем у виска. — Ты действительно считаешь, что независимость Метрополии от Империи этого стоит?

— За сто лет это не так уж много, — зевнул Дайбо, на миг оторвал могучие руки от руля вездехода и сладко потянулся. — Ты ренегат и дезертир, Томаш. Не понимаю, как военные психологи пустили тебя в армию. Сидел бы у своей мамочки Терезы на аграрной планетке, разводил кроликов.

— Мясных ламантинов, идиот, — обиделся Томаш, пихнув Дайбо в ребра прикладом бластера, — сколько раз тебе повторять?

— Сколько раз тебе повторять, салага, чтобы не обзывал меня и не тыкал, когда я за рулем? — взревел Дайбо и резким ударом вогнал могучий кулак Томашу в нос.

Томаш всхлипнул и умолк, размазывая кровь бумажным платочком.

Некоторое время они ехали молча. Вездеход медленно катился вдоль карьерной балки, под гусеницами скрипел оранжевый песок. Внизу в карьере копошились роботы-рудокопы, похожие сверху на больших стальных муравьев. Уже час, как солнце закатилось за барханы, и лишь справа над горизонтом светил маленький далекий Денеб, раскладывая по песку прямые и ровные тени.

— Ты мне нос разбил, — пробормотал Томаш. — Сильный, да? Врагов бы так бил.

— Некоторые напарники хуже врага, — хмуро объяснил Дайбо. — Вот дали мне салагу в караул… Хилый, наглый, спорит и разговоры подрывные ведет.

— Зато я ножи лучше всех кидаю! — ответил Томаш обиженно и шмыгнул носом. — Убиваю ламантина в глаз со ста метров!

— Дурак ты деревенский, — зевнул Дайбо миролюбиво. — Ламантина он убивает. Ножей солдаты не используют. Качай мышцы, стреляй из бластера и меньше рассуждай про войну.

— Все равно, — упрямо повторил Томаш, хлюпнув носом. — Все равно это неправильная война. Сам полковник говорит, что столетняя война несет только смерть и зло!

— Полковник может говорить все, — усмехнулся Дайбо. — Он же полковник. Он говорит то, что считает нужным, но ты никогда не узнаешь, что у него на уме. Запомни: он всех видит насквозь, он знает все, что ты скажешь, раньше, чем откроешь рот. А когда надо воевать, он абсолютно безжалостный. Он как робот, понимаешь? Никаких эмоций: только тактика. Он ничего не говорит и не делает без расчета. Плохого слова не скажет без нужды. Но когда есть смысл убить — убьет кого угодно, не задумываясь. Ты просто не видел, как он казнит пленных лазерником: спокойно, быстро, как хлеб режет. Ни один мускул на лице не дрогнул.

— Врешь ты, Дайбо! — покосился Томаш.

— Сам видел, — объяснил Дайбо, — ты еще здесь не служил. Да ты пойми: он полковник. У него все в роду были полковниками, и всех звали Зоран. Зоран Грабовски, герой Метрополии, которому памятник в столице, — это его прадед. А его сын, Зоран Грабовски, погиб в бою за Вегу двадцать лет назад. У него никого нет, у него война в крови, он сдохнет за независимость, но не уступит имперцам. Учись у него, салага!

Вездеход выехал из балки и покатился по полю, уставленному ветряками. Ветряки крутились вяло, на стальных лопастях поблескивал далекий Денеб. Зрелище завораживало. База осталась далеко позади, пора было разворачиваться.

— Интересно, что он будет делать, когда война за независимость закончится? — пробормотал Томаш. — Он же совсем старик, кроме войны, получается, ничего не умеет.

— Война никогда не закончится, — откликнулся Дайбо. — Сто лет тянется, и никогда не закончится. Пока живы люди, они найдут повод драться. Так полковник говорит.

— А все-таки, если война закончится?

— Я трактир открою. — Дайбо притормозил и начал закладывать неспешный разворот.

— Да я про полковника нашего, — перебил Томаш.

— Понятия не имею. Я про себя. Сгоню мышцы, отращу пузо. А еще бороду и хвост на затылке. Буду носить кожаный фартук и подтяжки, стоять за барной стойкой, жарить лангеты и разносить пиво. А к стойке будут подсаживаться посетители и вести неспешные беседы. Про жизнь советы спрашивать. И девки будут приходить, садиться передо мной на барные табуретки, закидывать ногу на ногу в черных колготках…

Томаш не понял, что произошло. Лобовое стекло взорвалось ослепительной вспышкой, а следом взвыла аварийка разгерметизации, потянуло резким холодом, и кабину заволокло туманом, как всегда бывает, когда снаружи просачивается холодный аргон. Вездеход резко дернулся, и двигатель смолк. Остро закружилась голова. Томаш бросился на пол кабины, сжимая зубами мундштук кислородника.

— Руки за голову! — надрывался над ухом незнакомый голос, а в шею тыкался раскаленный раструб. — За голову, сказал, убью, сука! Бластер отцепить! Медленно!

Томаш медленно завел руки за голову и отцепил браслет. Бластер тут же вырвали из его рук и отбросили — Томаш слышал, как он упал на песок шагах в десяти от вездехода.

— Коробка связи где? — надрывался голос в самое ухо. — Отвечай, убью!

— Слева… В кармане… — прохрипел Томаш. — Не убивайте…

Жесткая перчатка ощупала комбинезон и выдрала связную коробку вместе с карманом. Она упала на песок, а следом раздался залп лазерника. Со связью было покончено.

— Встать! — скомандовал голос. — Медленно! Не оборачиваться!

Томаш медленно поднялся, приходя в себя. На полу кабины виднелась лужа крови, саднила прокушенная губа, и кислородный мундштук казался на вкус соленым — видно, он слишком сильно сжал его зубами. Но откуда столько крови? Не снимая рук с затылка, Томаш поднялся на колени, а затем медленно встал.

Кабина оказалась залита кровью и засыпана осколками. В кресле водителя сидел Дайбо. Руки его сжимали руль, но голова была неестественно откинута, и он смотрел вперед широко открытыми глазами. В могучей груди Дайбо чернела оплавленная дыра с засохшей коркой крови.

— Не оборачиваться! — повторил голос. — По моей команде выйти наружу из вездехода, сесть на песок!

За спиной послышался лязг, заскрипел песок под подошвами — незнакомец первым вылезал из кабины. Томаш решил пока не спорить. Он медленно выполз и сел, прислонившись спиной к теплому траку. Лицо и легкие жег холодный аргон атмосферы. Томаш судорожно сжал кислородный мундштук и затянулся поглубже. И только когда головокружение улеглось, поднял взгляд. В десяти шагах перед ним стоял незнакомый чернявый парень в оранжевом камуфляже. Без шапки на таком холоде — значит, шлюпку оставил недалеко. Лицо его было скрыто кислородной маской, а в руке он сжимал «Вакс» — тот самый, которым имперцы вооружали своих десантников и диверсантов. Если Томаш правильно помнил занятия в корпусе, бластер этот был короткофокусный, шестизарядный, а мощностью чуть ли не восемнадцать амстрель. У нас таких не делали. А это значит, шансов никаких.

— Имя? — требовательно спросил чернявый.

— Томаш.

— Полное имя?

— Томаш Мирослав Тереза Новак.

— Повстанцы, сепаратисты… — Чернявый презрительно сплюнул в оранжевый песок. — Что за имя для бойца — Тереза?

— Дурак ты, — спокойно объяснил Томаш. — Полное имя гражданина свободной галактики, кроме имени и фамилии, включает имя отца и имя матери. Это вы, имперцы, как безродные собаки с кличками!

Томаш пригнулся, и вовремя — чернявый вскинул бластер и дал залп высоко над кабиной. Сверху полыхнуло огнем.

— Еще раз скажешь такое — убью, — объяснил чернявый. — Отвечай быстро: численность гарнизона?

— Тысяча человек! — бойко ответил Томаш. — Непробиваемый подземный бункер, двенадцать катодных зениток и два крейсера на орбите!

— У вас пустая орбита, — снова плюнул чернявый и поднял раструб. — Еще раз соврешь — я тебя убью.

— А если скажу правду, не убьешь? — усмехнулся Томаш.

Чернявый смутился.

— Не убью, — пообещал он, подумав. — Свяжу и брошу в овраг без одежды.

«Вот что ему нужно!» — подумал Томаш, представив, как лазутчик пробирается на базу в его, Томаша, комбинезоне.

— Даешь слово Империи? — спросил он.

— Да, — кивнул чернявый, помедлив.

— Хорошо, — ответил Томаш, понимая, что терять нечего, а время надо тянуть. — На базе тысяча человек. Комендант базы — бригадир-полковник Зоран Зоран Петра Грабовски. Заместитель — файер-капитан Замир Пауль Ольга Юсупов. Планета небольшая, называется «Велга-328», состоит из гадолиния, его и добываем.

Томаш мог рассказывать все это совершенно спокойно — эти факты были известны кому угодно, и имперцам тоже. Но вряд ли они знали, что по тяжелым временам гарнизон базы сокращен в десять раз, катодная зенитка всего одна, и зарядов у нее мало. Сколько — полковник не рассказывал, но старшие поговаривали, что аккумуляторы пусты.

— Снимай комбинезон, — скомандовал чернявый, качнув бластером, — покажешь, где вход на базу.

— Я же замерзну! — возразил Томаш.

— Снимай! — рявкнул чернявый. — А то бластером отогрею!

Томаш подумал, что парень — тоже совсем еще мальчишка, тоже лет двадцать, не больше. Он нарочито медленно стал расстегивать комбинезон. Специально опустил взгляд и смотрел в песок, чтобы чернявый не смог ничего прочесть в глазах. И специально начал стягивать куртку с левого рукава — чернявый не мог знать, что он левша. Только бы успеть и все сделать правильно. Сердце бешено заколотилось, в крови забился адреналин. Томаш потянулся к правому рукаву — не к самому рукаву, чуть повыше, за отворот. И когда ладонь нащупала рукоятку ножа, отсчитал три удара сердца и пригнулся, одновременно делая бросок.

* * *

Кабинет полковника Грабовски был обставлен со вкусом — мебель натуральной древесины, настоящий рошанский ковер на стене с коллекцией старинных бластеров. Сам полковник сидел в кресле и раскладывал на экране старинную «косынку», чуть склонив на бок седую голову. На его носу стильно топорщилось старомодное пенсне.

Загудел селектор, и полковник, не оборачиваясь, нажал клавишу.

— Плохие новости, господин полковник, — послышался голос Замира. — Поймали имперского лазутчика. Погиб один из наших, разбит вездеход.

— Общая тревога по форме три, — быстро произнес полковник. — Если лазутчик жив — перевести в бункер ноль и доложить мне. Выполняйте!

Полковник нажал отбой и положил руки на консоль. «Косынка» сразу исчезла, а на экране появилась таблица орбитальных вспышек за последние сутки. Спустя несколько минут полковник сам нажал вызов селектора.

— Кто дежурил сегодня на локаторах и проспал посадку капсулы? — спросил он. — Обоих выпороть электрохлыстами и в карцер.

— Так точно, господин полковник, — ответил Замир.

— Кто поймал диверсанта — объявить благодарность. — Полковник помолчал. — Кто погиб? — спросил он наконец.

— Дайбо.

— Жаль… — сухо сказал полковник. — Прекрасный был боец, сильный и толковый. Вечная память герою Метрополии!

— Вечная память! — откликнулся Замир.

Оба помолчали.

— Диверсант доставлен в бункер ноль, — доложил Замир.

— Ждите, я спускаюсь, — кратко кивнул полковник.

Диверсант сидел на железном стуле посредине бункера. Его правая рука висела как плеть, а плечо было замотано коллоидной повязкой, через которую проступала кровь. Вид у парня был испуганный.

— Кто задержал имперского диверсанта? — спросил полковник, оглядев бункер.

— Я, господин полковник. — Томаш шагнул вперед.

— В одиночку?

— Так точно, — кивнул Томаш слегка смущенно. — Подлец убил Дайбо, господин полковник!

— Томаш Мирослав Тереза Новак, — размеренно констатировал полковник, в упор разглядывая пленника, — самый молодой и слабый курсант, голыми руками, с ножиком, обезоружил и взял живым шпиона-диверсанта имперской армии?

Чернявый парень затравленно дернулся.

— Другого я и не ожидал… — усмехнулся полковник. — Слабаки имперцы!

Он вдруг шагнул к диверсанту и резко приподнял его голову за подбородок.

— Кто тебя подослал и зачем? — спросил он тихо.

Парень молчал.

— Оскар, подготовьте электрохлысты, иглы, кислоту и две ампулы с болестимулятором, — скомандовал полковник.

Руки парня затряслись.

— Как тебя зовут, мальчик? — участливо спросил полковник.

— Клаус Бонд, — ответил тот.

— Клаус, — спокойно начал полковник, — твоя жизнь тебе уже не принадлежит. Ты имперец, ты воюешь против свободной Метрополии. Ты влез на военную базу и убил нашего друга, и уже за это достоин смерти. Если ты думаешь, что будешь геройски молчать, — это ошибка. Героизма не существует, поверь. Героизм бывает в бою, когда салага ловит диверсанта с помощью ножика. А вот в плену героизма не бывает. Ты простой кусок страдающего мяса, который расскажет в ближайшие полчаса все. Это знаем мы, это знаешь ты, это знают и те, кто тебя послал, — никто от тебя не ждет героизма. Но ты можешь облегчить всем эту неприятную процедуру, если станешь отвечать на вопросы сам. И тогда у тебя есть шанс остаться в живых. Обещать не буду, но шанс есть. Думай. У тебя есть несколько минут, пока готовят оборудование.

Полковник отошел к стене и принялся разглядывать клепки на стальной двери. Вернулся Оскар и поставил на каменный пол поднос с лязгнувшими инструментами.

— Хорошо, я буду говорить, — выпалил диверсант, нервно облизнув губы. — Вы со мной откровенны, господин полковник, и я с вами буду откровенен. Меня послали в разведку, чтобы я доложил о численности базы. Я посадил свою капсулу за полем ветряков в яме у заброшенной мачты.

Полковник быстро взглянул на Замира, и тот показал глазами, что это правда.

— Я должен был выйти на связь час назад, — продолжал пленный, — но я не вышел, и это значит, что я убит или в плену. Если вы меня заставите что-то передать — моим донесениям уже не поверят. Вам нет никакого смысла меня убивать, потому что сюда движется эскадра и через два дня возьмет планету штурмом. Империи понадобился гадолиниевый рудник.

— Что за эскадра? Кто ее ведет? — спросил полковник.

— Это эскадра адмирала Эрнесто Мариануса из шести эсминцев. И с ней добавочный корпус из двух эсминцев ко-адмирала Санчеса Диего Хуана Мигеля Фернандеса.

— Он врет! — воскликнул Замир и поднял электрохлыст. — Нет никакой эскадры!

— Отставить, — тихо скомандовал ему полковник. — Продолжай, Клаус Бонд.

— Эскадра выйдет на связь с вашей базой завтра к полудню, а послезавтра начнет атаку. Вы не успеете вызвать помощь и не сможете дать отпор, полковник. У вас пустая орбита, нет оружия и энергии. Вас бросила ваша Метрополия в этой дыре. Но вы, — теперь парень явно передразнивал полковника, — сможете облегчить нам всем эту неприятную процедуру, если сдадитесь. У вас есть шанс остаться в живых, хотя обещать не буду. Думайте. У вас есть время.

Клаус Бонд гордо поднял голову.

— Он врет! — снова воскликнул Замир, взмахнув хлыстом.

— А что, — спокойно продолжал полковник, не обращая на Замира никакого внимания, — Эрнесто Марианус все еще входит в изумрудный клан и носит зеленую треуголку?

— Да, — кивнул Клаус гордо. — Мы десантники изумрудного клана!

— А этот… э-э-э… как ты его назвал? Санчес, он тоже в клане изумруда?

— Нет. Он из клана тигров.

— Кто он такой? Сколько ему лет?

— Не знаю точно, полковник. Я сам его не видел. Но думаю, тридцать пять — сорок. Говорят, он молодой ко-адмирал. Говорят, потерял в боях глаз и имеет личную награду Императора.

— Кто из них командует всей эскадрой? — продолжал полковник. — Кому подчиняется Санчес? Сколько тигров на двух эсминцах? Сколько зеленых треуголок?

— Зеленых треуголок — двадцать тысяч, — начал бойко Клаус, — тигров — пять тысяч…

— Замир, вот теперь дай мне хлыст, — тихо попросил полковник, и Клаус осекся. — Клаус Бонд, я с тобой был честен, и ты обещал быть честным. И за каждую твою ложь…

— Я перепутал! — быстро поправился Клаус. — Зеленых треуголок полторы тысячи, тигров — не знаю, они на своих крейсерах живут…

* * *

Сбор в кабинете полковник называл советом, хотя ни с кем не советовался, а лишь отдавал распоряжения. Пригласил он только бригадиров и почему-то Томаша — видно, за недавние заслуги. Распоряжение были в основном самые будничные. Хозбригаде полковник велел провести в нижний ангар водопровод и канализацию. Кладовщику сказал выписать новые скатерти для столовой. Адаму, который считался художником, полковник вручил эскиз и велел раскрасить заднюю стену столовой, не жалея красок.

Затем полковник неожиданно для всех прочел небольшую пламенную речь, в которой повторял общеизвестные, в общем-то, вещи — о свободе Метрополии, о подвигах отцов и дедов, о лжи и подлости Империи, о том, что победа всегда будет за Метрополией, потому что за нами правда. А еще о том, что жалкие имперские собаки достойны лишь унижений и насмешек. Что и будет им продемонстрировано через час, когда они выйдут на связь.

— Господин полковник, разрешите вопрос? — спросил Замир. — А если диверсант врет?

— Он не врет, — объяснил полковник. — Ведь это сразу видно, когда человек врет, а когда нет.

Замир удивленно пошевелил бровями, но уточнять не стал.

И действительно, через час в эфире появился запрос контакта и зазвучал Имперский гимн — самое мерзкое музыкальное произведение из всех, написанных человечеством.

— Вызываю базу «Велга-328»! — послышался в эфире голос имперского связиста. — Сейчас с вами будет говорить его превосходительство адмирал Эрнесто Марианус и его сиятельство ко-адмирал Санчес Диего Хуан Мигель Фернандес. Наш сеанс связи транслируется на всех кораблях эскадры!

«Вот это они зря, — подумал Томаш, — сейчас им полковник покажет!» На экране появились три фигуры, но связь была неустойчивая, картинка пестрела квадратами, и выражение лиц разглядеть было нельзя.

Полковник откинулся на спинку кресла и оглядел свой маленький штаб гордым взглядом.

— Вам отвечает комендант базы «Велга-328» бригадир-полковник Зоран Зоран Петра Грабовски, — произнес он в микрофон так же торжественно. — И мой заместитель — файер-капитан Замир Пауль Ольга Юсупов. Я плохо расслышал, кто там у вас пристроился рядом с адмиралом Эрнесто?

— Его сиятельство ко-адмирал Санчес Диего Хуан Мигель Фернандес, — старательно повторил имперский связист.

Полковник удивленно хмыкнул.

— Что, мальчик из проблемной семьи? — отчетливо спросил полковник и первым захохотал.

А следом захохотал Замир, прыснул Томаш и загоготали остальные.

Судя по тому, как побагровели лица на экране, имперцы догадались, почему над ними смеются.

— Грабовски! — послышался властный голос. — Тебе недолго осталось смеяться, к тебе движется эскадра. Если ты сдашь базу, ты и твои люди останутся в живых.

— Эрнесто, — спокойно возразил Грабовский, — ты же меня хорошо знаешь, я никогда тебе не сдамся живым. И вы, трусливые имперские собаки, это прекрасно знаете, не зря же собрали такую эскадру. Но у нас есть чем ответить, поверь, Эрнесто. Вы получите сполна и подохнете в страхе и позоре, как сдох вчера ваш шпион Клаус.

— Грабовски, — Эрнесто повысил голос. — Клянусь, твоя голова…

— Ты старое бездарное ничтожество, Эрнесто, — перебил полковник. — И твои десантники — трусливые щенки, которые оставят в нашем песке свои жалкие кости. Это будет страшный бой, и никто из вас не уйдет живым, клянусь! У нас на базе есть такое оружие, которого никогда не знала ваша плешивая Империя. Даю тебе свое слово — слово Зорана Грабовски! Больше я не желаю с тобой разговаривать!

Полковник протянул руку и выключил передатчик.

— Цирк окончен, — сказал он. — А теперь за работу! Я дал распоряжения. Вопросы есть?

Замир помялся и покосился на Томаша.

— Говори вслух, — уловил полковник его движение. — Сейчас уже не важно.

— Господин полковник. — Замир кашлянул. — Но у нас ведь всего одна катодная пушка…

— Да, — ответил полковник.

— А энергии в аккумуляторах на один залп…

— Да, — повторил полковник.

Замир помолчал, а затем до него дошло: он вытянулся и щелкнул каблуками.

— Я готов умереть за Метрополию! — сказал он. — Слава свободной галактике!

— Отставить пораженческие настроения, — строго прервал полковник. — Мы все останемся живы и блестяще разобьем врага. Выполняйте мои приказы!

* * *

Теперь несущаяся эскадра была видна на всех локаторах. Эрнесто Марианус сделал простой, но безошибочный маневр — он шел на «Велгу-328» строго от Денеба, чтобы до последнего дня быть в засветке на локаторах. Теперь эскадра выстраивалась полукольцом для десантной атаки.

— Господин полковник, я уверен — флагман вот этот! — Замир указал пальцем на самую крупную точку. — Прикажете навести пушку? Если нам повезет…

— Флагман вот тот. — Полковник ткнул мизинцем в небольшую точку с краю. — Но стрелять мы не будем. Подготовьте связь, я буду с ними говорить.

— Они давно пытаются выйти на связь, — доложил связист.

— Пусть пытаются, — кивнул полковник. — Еще не время.

Следующие полчаса ничего не происходило, если не считать того, что эскадра захватила орбиту и перегруппировывалась для десантной атаки. Вскоре началась артподготовка. Даже здесь, на глубине трех километров, ощущался гул и толчки, а что творилось сейчас на поверхности и во что превратилось поле ветряков и техника карьера — лучше и не знать.

Наконец локатор словно вспух — эскадра выпустила десантные боты, и они ринулись вниз. Томаш представил себе имперских десантников: как они сейчас сжимают в руках рычаги и несутся вниз — накачанные боевыми стимуляторами, готовые умереть за Империю.

— Проклятые мерзавцы! — прошипел Замир. — Они сейчас орут хором Имперский гимн с выпученными глазами!

— Да, — сказал полковник. — Именно это они и делают. И это прекрасно. Ждем еще двадцать секунд.

Эти двадцать секунд показались Томашу вечностью. Он до сих пор не понимал, почему полковник взял его в штаб, но уже догадывался, что наступает последний день в его жизни. Что ж, он готов умереть за Метрополию, как и любой из восьмидесяти двух солдат гарнизона. Восьмидесяти одного. Томаш вспомнил Дайбо и крепко сжал челюсти.

— Связь! — негромко скомандовал полковник и придвинул к себе микрофон: — Вызывает база «Велга-328»! Говорит комендант базы Зоран Грабовски. Я желаю говорить с его сиятельством ко-адмиралом Санчесом Диего Хуаном Мигелем Фернандесом, — отчетливо проговорил он. — У меня есть важная информация для его сиятельства.

Наступил тишина, а затем раздался голос имперского связиста:

— Его превосходительство адмирал Эрнесто Марианус на связи, он слушает вас.

— Мне не нужен старый дурак Эрнесто, у меня важное сообщение для его сиятельства предводителя клана тигров ко-адмирала Санчеса Диего Хуана Мигеля Фернандеса. Потом будет поздно.

Наступила тишина.

— Не будут они в таком тоне говорить, — покачал головой Замир.

— Будут, — кратко сказал полковник. — Они меня знают и боятся.

— Я, Санчес Фернандес, слушаю! — раздался насмешливый голос. — Предлагаю полковнику Зорану Грабовски сдаться на милость Империи!

— Да, ваше сиятельство, — кротко ответил полковник. — Твои молитвы услышаны, берегись. Мы сдаемся на милость Империи.

Наступила недоуменная тишина.

— Как это? — спросил Фернандес.

— Прекратите огонь, — попросил полковник, — я поднимусь на поверхность без оружия. Со мной выйдет ваш Клаус Бонд, живой и невредимый. Мы сдаемся на милость его сиятельства ко-адмирала Санчеса Диего Хуана Мигеля Фернандеса.

Полковник выключил связь и откинулся в кресле.

— Оскар, подготовьте мой китель и кислородную маску, — приказал он. — Даниэль, откройте карцер и приведите Клауса, снимите с него наручники и принесите их тоже. Бегом! — рявкнул он.

Оскар и Даниэль, не раздумывая, бросились из штаба, в комнате остались только Полковник, Томаш и Замир. Томаш недоуменно перевел взгляд с полковника на Замира — у того тоже отвисла челюсть.

— Господин полковник, как прикажете это понимать? — глухо спросил Замир.

— Так и понимать, как слышали, — ответил полковник. — Мы сдаем базу. Я выхожу.

Замир снова открыл рот и закрыл его.

— Но это… — начал он. — Это… Это измена? Отставить!

— Замир, комендант базы я, — напомнил полковник, не поворачивая головы, он смотрел только в свой дисплей. — Так что поторопись, Замир, у нас мало времени…

Томаш видел, как правая рука Замира дрогнула и предательски медленно поползла вверх — к кобуре.

— Взять его! — взревел Замир, выхватывая бластер.

Томаш не понял, что произошло. Старый седой полковник только что сидел в кресле, а Замир стоял над ним, держа бластер по-полицейски, обеими руками, а теперь Замир лежал и стонал, полковник стоял над ним, а бластер, кувыркаясь, катился по полу в дальний угол.

— Томаш Новак, достать нож! — негромко приказал полковник. — Если он дернется — убить!

— С-с-слушаюсь… — заикаясь, выдавил Томаш, запуская руку за отворот куртки.

— И теперь слушай меня, Томаш, — произнес полковник, вынимая из своего стола увесистый сверток и вручая его Томашу. — Тебя нет и никогда не было. Я уничтожил твою метрику в архиве гарнизона. В этом пакете имперская форма, экранирующий костюм и пять ножей, я заказал их сегодня по образцу твоего. Ты залезешь в вентиляционную шахту над столовой и будешь наблюдать. Просто наблюдать. Когда поймешь, что можешь вылезти без шума и прокрасться в штаб, — прокрадись сюда. На орбите они оставят один крейсер, остальные посадят на планету. Ты дашь по нему залп. Основная защита будет отключена, залпа должно хватить. Тебе доводилось наводить катодную пушку?

— В одиночку — никак нет, — растерянно пробормотал Томаш. — Но в корпусе у нас были занятия.

— Разберешься, — кивнул полковник, — автоматика поможет. Итак, это было твое первое задание. Задание номер два: вернуться из штаба живым, вскрыть дверь ангара и выпустить пленных. И пусть они добьют остальных. Проследи лично: если адмирал и ко-адмирал будут живы — найди и добей их своими руками. Вопросы есть?

Томаш озадаченно чесал в затылке.

— Господин полковник, как же я смогу?

— Им будет не до тебя, — объяснил полковник. — Ты сможешь, я в тебя верю, сынок.

— Разрешите взять бластер?

— Нет, — отрезал полковник. — Они обыщут помещения энергосканерами, я дал тебе экранирующий костюм на тело. Только ножи.

— Господин полковник, а… что будет с имперцами? — спросил Томаш, помявшись. — Почему им будет не до меня?

— С ними будет то, что всегда бывает с людьми, — ответил полковник. — Выполняй!

* * *

Щель между щитами оказалась узкой, но вся столовая была видна как на ладони. Столовая была самым большим залом — здесь проводились и собрания, и праздники. Томашу было больно, что теперь здесь хозяйничают имперцы. Имперцы входили в дверь толпами, распевая гимн Империи. Они рассаживались за столиками, продолжая орать. Имперцы орали свой гимн яростно, но чем яростней орали и чем резче были их движения, тем яснее становилось Томашу, что победители не очень-то удовлетворены своей победой. Их было много — очень много, наверное, тысяча или две. Бóльшая часть имперцев носила зеленые колпаки, но некоторые оказались в тигровых повязках — их было меньше, и они держались особняком. Томаш не мог разобрать, кто они: судя по бластерам, вроде тоже десантники, но, может, и техники.

На столике у входа лежала большая бобина двухцветной имперской ленты — синей с золотыми звездами, а рядом заботливо висели ножницы. Имперцы по очереди отрезали себе куски ленты и гордо привязывали на правое плечо. Это был их праздник. Томаш не видел, кто и когда принес ленту, похоже, она лежала тут с самого начала, и это было непонятно.

Тупые грузовые роботы заносили бесконечные ящики с закуской и выпивкой. На ящиках торчали имперские гербы — явно из крейсеров, севших на равнине. Роботы ставили ящики в угол, где их тут же потрошили десантники, устраивая импровизированные фуршеты. Один расшалившийся вертлявый парень повязал имперскую ленту на плечо робота. Робот вышел с этой лентой и вскоре зашел с новым ящиком. И снова вышел. Когда он вошел третий раз, его заметили. Высокий имперец, судя по нашивкам — капрал, догнал робота и выключил его. Робот замер с ящиком в руке. На стальном плечевом поршне топорщилась имперская лента.

— Какой предатель посмел сделать это? — громко спросил капрал.

Его не расслышали в общей суматохе. И тогда капрал вынул бластер, поставил огонь на минимум и дал залп в потолок. По вентиляционной шахте дохнуло раскаленной известкой, Томаш на миг зажмурился. Когда он открыл глаза снова, в столовой царила гробовая тишина.

— Кто?! Это?! Сделал?! — громко отчеканил капрал, обводя зал налитыми кровью глазами. — Кто посмел повесить на робота геральдическую ленту Великой Империи? Ленту, которую имеют право надевать лишь бойцы Империи, верные слуги Императора? Ленту, за которую проливали кровь наши отцы, наши деды и прадеды?

Зал молчал.

— Сегодня-я-я, — бушевал капрал, яростно растягивая слова. — Мы пр-р-разднуем победу-у-у! Победу над вр-р-рагом Империи, собакой Грабовски! Мы захватили гадолиниевый рудник, который так необходим Империи для новых катодных пушек и реакторных блоков! И эту нашу победу! — Голос капрала гремел. — Эту великую победу! Посмел оскорбить враг! Он здесь, он среди нас!

Капрал ткнул раструбом бластера прямо в сторону Томаша, и тот вздрогнул, хотя капрал явно имел в виду не его.

— Этот враг! — продолжал капрал, тыкая бластером во все стороны. — Захотел оскорбить Империю! Оскорбить доблесть! Оскорбить символ! Он надел ленту Империи, ленту победы на робота! На тупого железного робота с куцей памятью и грязными клешнями! Что он хотел сказать этим?! Что мы — роботы? Что знаки нашей доблести — пустая игрушка, которую можно окунать в грязь, вешать на рабов, вытирать задницу?! Пусть эта грязная трусливая собака сделает шаг вперед и…

— Да ладно, тебе, Эфан, — послышался бас, и кто-то опустил руку на плечо капрала.

— Что ты мне — ладно?! — взревел капрал, скидывая руку. — Что — ладно?! Это ты сделал?! Ты?!

— Да успокойся, Эфан, — заговорили со всех сторон. — Что ты завелся-то, в самом деле? Ну какой-то дурак повесил какую-то ленту…

— Не какую-то, а ленту Империи! — надрывался Эфан. — И не дурак, а подлец! Подлец в наших рядах! А это хуже врага! Пусть он выйдет! Пусть эта трусливая собака признается! Мы сразимся один на один! Давай! Выходи!

Ряды расступились, и вперед пробился здоровенный парень в лихо скошенной зеленой треуголке. Он на ходу закатывал рукава комбинезона, обнажая могучие руки.

— Ну я это сделал! — рявкнул он.

Томаш знал, что это сделал не он.

Эфан поднял раструб бластера, и лицо его исказилось.

— Ты сделал?! — зловеще повторил он. — Ты, Дельвиг?

— Брось пушку и ответь как мужчина, — пробасил верзила. — Ты хотел сразиться, Эфан? Или ты трус?

Но Эфан не спешил расставаться с бластером.

— Так это сделал ты… — Он прищурился, а затем вовсе прикрыл один глаз, поднимая бластер. — Так получи же, поганая собака…

Неизвестно, чем бы это закончилось, но дверь распахнулась и на пороге в сопровождении парней в тигровых повязках появилась высокопоставленная персона. На вид этому человеку казалось не больше сорока лет, был он одет в мундир имперского ко-адмирала, слегка напоминавший расшитый золотом халат, а один глаз его закрывала повязка тигровой расцветки.

— Отставить дебош! — холодно произнес он. — Всем сесть. Сюда идет его превосходительство адмирал Эрнесто Марианус.

— Да здравствует его превосходительство адмирал Эрнесто Марианус! — разом отчеканили сотни глоток.

Настала тишина, ко-адмирал кратко махнул ладонью, приветствуя, и словно по команду вытянулись тигровые повязки.

— Славься его сиятельство ко-адмирал Санчес Диего Хуан Мигель Фернандес! — заорали они. — Слава! Слава! Слава! Вечная слава! Слава! Слава! Вечная слава!

Их было меньше, но орали они дольше. Ко-адмирал гордо прошел по залу и сел у дальней стены — там, где столики стояли на небольшом возвышении. Тут же все тигровые повязки перебрались к нему. Их действительно оказалось почти впятеро меньше, но выглядели они гордецами. Зеленые треуголки смотрели на них очень неодобрительно. Даже не на них — а чуть выше. Томаш пошевелился, чуть отполз и снова приник к щели, скосив глаза, — теперь ему целиком стал виден дальний конец зала и стена. На этой стене красовался огромный летящий тигр, растопыривший лапы в прыжке. Томаш мог поклясться, что еще утром его здесь не было.

В этот момент в сопровождении свиты появился властный седой старик в мундире адмирала и небольшой короне с изумрудом.

— Да здравствует его превосходительство адмирал Эрнесто Марианус! — разом отчеканили глотки.

— Здравствуйте, орлы! — гаркнул старик с неожиданной для своего возраста силой. — Да здравствует победа!

Он поднял руку, улыбнулся тонкими губами, оглядывая ряды зеленых треуголок, но вдруг заметил летящего во всю стену тигра и ряды тигровых повязок на возвышении. И улыбка сползла с его лица. Слегка растерянным казался и его адъютант — он держал в руке ящик с микрофоном и не знал теперь, куда его поставить. Вроде бы надо на возвышение, а оно занято.

Наконец Эрнесто Марианус решительно проследовал к тигровой стене и сел рядом с ко-адмиралом среди полосатых повязок. Адьютант установил микрофон, и Эрнесто Марианус начал:

— Бойцы! Орлы! Мы одержали большую победу! Гадолиниевый рудник отныне принадлежит Империи! Наши потери составили ноль! Наши враги обезоружены и заперты в ангаре! В страхе и мольбах они ожидают завтрашнего дня, когда мы явим им либо милость Империи, либо силу Империи!

— Убить!!! — заорали со всех сторон.

— Преступник Грабовски скован и заперт в моей каюте под охраной моих гвардейцев.

— Убить!!! — заорали со всех сторон. — Убить!!!

Адмирал улыбнулся краем рта и снова поднял ладонь.

— Мы празднуем нашу победу! — повторил он. — Слухи о нашей доблести летят так далеко, что теперь любой враг Империи предпочитает сдаться нам на милость, потому что…

— Не на вашу милость, господин Эрнесто, — тихо, но веско произнес кто-то за столом рядом с ним.

Адмирал запнулся, и губы его побелели.

— Не на вашу, — повторил тот же голос, — а на милость его сиятельства ко-адмирала Санчеса Диего Хуана…

— Молчать! — рявкнул в микрофон адмирал Эрнесто. — Как ты смеешь перебивать командира эскадры?!

— Вы не мой командир, ваше превосходительство, — возразил голос. — Мой командир был, есть и будет его сиятельство Санчес Диего…

В зале поднялся ропот и вперед выскочил капрал Эфан со своим бластером.

— На колени! — орал он. — Проси извинений, мерзавец! Ты оскорбил адмирала!

— Отберите у него бластер! — заорал кто-то, но было поздно.

Эфан поднял раструб и дал залп поверх голов. На стене, там, где была голова тигра, появилось раскаленное алое пятно. Оно вспыхнуло, словно по инерции прогреваясь изнутри, и медленно погасло, став черным. Тигр остался без головы.

— Подонки оскорбляют клан! — послышался истеричный голос, а следом раздались два залпа.

Обезглавленное тело Эфана безвольно обмякло.

И следом начался настоящий ад.

* * *

Полковника хоронили в закрытом гробу — настолько оказалось изуродовано его тело. Роботы-рудокопы привычно и деловито ковыряли оранжевый грунт. Они делали это легко и бездумно — так же копали они руду десятилетиями, так же вчера рыли котлован, куда свалили две тысячи имперских трупов.

Гарнизон стоял в молчании — все восемьдесят человек. Лишь тихо сипели кислородные мундштуки. Наконец гроб опустили в яму, и комендант базы файер-капитан Замир Пауль Ольга Юсупов первым снял с головы капюшон и поднял раструб бластера.

— Бойцы! — начал он. — Братья! Сегодня мы прощаемся с тем, кто был для нас дороже отца и матери! С тем, кому мы верили как самому себе! С тем, чья мудрость и военный опыт не знали границ! С тем, кто все предвидел, все понимал и все рассчитывал лучше нас на три хода вперед! С тем, кто самоотверженно отдал свою жизнь за нашу победу! Нашу горькую победу! Прощай, замученный подлыми имперскими гвардейцами, но не сдавшийся бригадир-полковник Зоран Зоран Петра Грабовски!

Замир качнул бластером и дал залп в низкое серое небо. Холодный аргон пронзил оранжевый световой луч и растаял в вышине. Следом вскинули бластеры остальные. И Томаш, закусив губу, яростно надавил на кнопку.

Роботы деловито закидали яму грунтом, а рядом поставили пирамидку из гадолиния с выгравированной надписью.

«Оказывается, ему уже было семьдесят три», — сообразил Томаш.

Обратно шли молча, гуськом. Лишь в санпроходнике перед лифтами, когда уже сняли кислородные маски, кто-то сказал задумчиво:

— Да уж, всего не рассчитаешь…

— В каком смысле? — обернулся Замир.

— Я говорю, — продолжал рассуждать Оскар, — вряд ли полковник рассчитывал погибнуть. Он грамотно рассчитал, что нерастраченный боевой дух и вражда кланов заставят их устроить драку. Но ведь его не собирались убивать в тот вечер, просто под горячую руку попался, когда у них началась бойня.

Замир прищурил глаза и смерил Оскара взглядом.

— Оскар Шимон Бояна Вельд! — отчеканил он. — Уж не хочешь ли ты сказать, будто полковник не совершил свой последний подвиг? Будто он не отдал жизнь за всех нас и за победу над эскадрой? Будто погиб по глупости и недосмотру?

— Да нет, — покачал головой Оскар. — Я так не говорил. Я сказал, что полковник вряд ли собирался погибать так просто. Наверняка думал выжить, да всего ж не учтешь…

— Оскар Шимон Бояна Вельд! — отчеканил Замир яростно. — Сегодня, в день нашей победы, в день прощания с полковником ты посмел усомниться в его мудрости и героизме? Выйди и повтори при всех, чтобы все видели, что в наших рядах враг!

— Послушай, Замир, — неожиданно для себя вмешался Томаш. — Может быть, хватит, а? Уж кто бы говорил про сомнения в мудрости полковника!

Замир вспыхнул, его лицо пошло багровыми пятнами.

— Томаш Мирослав Тереза Новак! — рявкнул он, поднимая бластер. — Ты как смеешь говорить с комендантом?!

— А ты мне не комендант! — выпалил Томаш, отступая на шаг. — Мне полковник был комендантом! А ты для меня трус и изменник!

— Тихо, тихо! — встревожился Оскар. — Да вы что, парни? В день победы, в день похорон…

— Не тихо! — яростно огрызнулся Томаш на Оскара и снова повернулся к Замиру, чувствуя, как левая рука сама прижимается к груди и тянется вправо, за отворот комбинезона. — Не трогай память полковника, понял? Все, что угодно, говори! Но об одном лишь прошу: оставь ее в покое!

Владимир Венгловский

Равлик-Павлик

Радиостанция в нашем Т-34 плохонькая, толку от нее во время боя — кот наплакал. Ломается чаще, чем работает. На привале вместо отдыха чинить приходится. Все уже третий сон видят, один я бодрствую — радиостанцию кручу. Хоть какая-то от меня польза. Во время боя обзор у стрелка-радиста маленький — все перед глазами скачет, ни черта не видно. Стрелял наугад, когда Студент, то есть командир, приказывал. Убил кого — не знаю.

Один лишь раз точно видел, что убил. Месяц назад под артиллерийский обстрел попали — пушку раскурочило, гусеницу сорвало. Сидим в башне — радуемся, что живые остались. Ваську-Гуся только контузило. И тут фрицы в атаку пошли. Думали, наверное, что в танке все померли. Прут цепью. Вытащили мы пулемет, за танком спрятались. Васька глаза выпучил, как рыба, ртом воздух хватает. Командир кровь со лба вытирает — осколком чиркнуло. Стреляй, говорит, Равлик. Я тогда не боялся — это же не «тигр»… Знал, что выживу. Командиру после боя орден Красного Знамени дали, а мне — медаль «За отвагу». Обещали в звании повысить, но пока не сложилось, так сержантом и остался.

Третий день наступаем. Из целых танков — наш, командира батальона и лейтенанта Павлущенко. Из моего пополнения почти все погибли. Впереди за леском — деревня, где фрицы окопались, Глушки называется. Все эти деревеньки у меня в голове перемешались. Деревня — бой, едешь, стреляешь, гарь, дым, в танке угореть можно. Снова деревня — опять бой. Вот и завтра эти самые Глушки взять надо. Небось, у фрицев тоже танки есть. Лишь бы не «тигры».

Когда «тигр» где-то в километре тебя на прицеле держит — все, туши свет. Или молись, или из танка выпрыгивай прямо под трибунал. Потому что пушка у «тигра» нашу броню на таком расстоянии пробивает, как яичную скорлупу. «Бэмц!» Кто из экипажа сразу убит, кого осколками искалечило. Если еще и в бак с горючим залепило… Солярка горит, температура в танке, как в аду. А я — в самом невыгодном положении. Сзади — Васька-заряжающий, слева — Михалыч. Только после кого-то из них вылезти могу.

Хотя насчет выпрыгивания из целого танка это я просто так сказал. Не выпрыгнем мы, пока не подобьют. И уж тем более командир. Злой на фашистов наш Студент. Отчаянный.

Один раз на «тигра» нарвались. Выехал между домами — метров пятьдесят до него было. Т-34 ревет. По внутренней связи не слышно ничего от грохота. Командир ноги на плечи Михалыча поставил и давит, показывает, куда ехать. Вдруг — «тигр»! Не ожидали его. Вообще фрицев не ждали. Не вижу — ощущаю, как командир напрягся. Губы сжал. Кулак под нос Ваське сует, мол, бронебойный давай! А я сижу ни жив ни мертв. Чувствую, не только мы напряглись — весь танк сжался. Металл, он же как живой, свои соки имеет. Положишь на него ладонь — и понимаешь, как они там, внутри, бегут, будто кровь в человеке. К подбитому танку прикоснешься — труп трупом. А к целому… Я с ним и разговариваю иногда, когда никто не слышит. Михалыч, наверное, лишь усмехнется в усы, а Васька — тот сразу пальцем у виска покрутит. Командир очками блеснет и начнет пургу нести, которой его в институте научили. Антинаучно, мол, это все. Только я чего снаряды от масла очищать люблю? В них тоже металл живой. Они — словно часть нашего танка. Вроде как семена у дерева, но не жизнь, а погибель несут.

Скукожился наш Т-34, будто кожей гусиной покрылся. «Тигр» уже пушку развернул. Командир губы сжал и выстрелил прямо на ходу! Чувствую — летит снаряд. «Хлоп!» — фашист загорелся, башню в сторону повело. А потом как рванет! У меня руки ходуном ходят. Михалыч кричит: «Лейтенант!» Он чаще всего нашего командира только лейтенантом и называет. Михалыч — он такой. Еще на финской воевал.

— Лейтенант! — кричит. Даже заикаться перестал. — Мы «тигра» подбили!

Обошлось. Выжили. Только «тигров» я теперь боюсь — смертельно. Едва вижу — сразу руки дрожать начинают. Когда радиостанцию после боя чиню — успокаиваюсь. Особенно если еще и ладонь к танку приложить. Не хочу, чтобы нас завтра «тигры» ждали. А металла впереди — куча. Знаю. Слышу его.

— Равлик! — прохрипел командир. — Черт с ней, с радиостанцией. Ложись спать. Я подежурю. Завтра бой, отдохнуть надо. А ты и так — странный какой-то. Сидишь, губами шевелишь, будто с танком разговариваешь. Молишься, что ли? Ложись давай.

Ложусь. Укрываюсь брезентом. Равлик… Это командир мне прозвище такое придумал. На самом деле я — Павлик. Павел Жаба. Фамилия моя такая. По имени меня никто из знакомых никогда и не называл. В школе я был Жабой. «Жаба, к доске». «Жаба, опять ты урок не выучил». В училище перед самой войной — тоже Жаба, и все тут. Когда месяц на радиста-стрелка переучивали — Жаба! Ну, думаю, в экипаже тоже земноводным зверем буду. Хотя чего уж там — фамилия как фамилия. Бывают и хуже. Но в первый же день, когда нас, молодых, в экипаж собрали (один Михалыч из стариков был, весь его предыдущий экипаж погиб) командир меня Равликом окрестил. Сидели мы, отъедались после полуголодных пайков в училище. Гляжу — по танку улитка ползет. Я ее за панцирь схватил, поднес к глазам и говорю:

— Равлик-Павлик, высунь рожки.

— Что-что? — спросил командир наш новенький — лейтенант Григорьев. — Что еще за «равлик» такой?

— Дам тебе горошка… Это у нас в Украине так улиток называют, — улыбнулся я и аккуратно опустил равлика на лист лопуха.

— Эх ты, Равлик-Павлик, — сказал Григорьев.

За мной это прозвище и закрепилось. По-настоящему, так меня только мама называла, когда еще жива была. А командира мы Студентом зовем. За глаза, конечно, но он об этом знает. Когда только в часть явились, комбат нас принимал. Подошел к Григорьеву, а тот в строю стоит: шея длинная, уши торчат, очки такие круглые, интеллигентские. Ну, командир и спрашивает:

— Это что за студент такой?

А Григорьев:

— Никак нет, товарищ командир, аспирант!

Но для нас он Студентом так и остался. Зло Григорьев дерется, очень зло. Не щадит ни себя, ни нас. Всю семью его фашисты убили — и мать, и брата малого. А отец на фронте в сорок первом погиб. Думали вначале, что командир весь экипаж погубит. Но мы — в числе трех танков. Тех, что выжили. А сколько позади фашистов подбитых осталось — я не считал.

Эх… Лишь бы завтра не «тигры».

* * *

Сглазил! Знал же, что не надо каркать!

Первым подбили Павлущенко. Он справа под лесом шел. По центру — комбат. Слева — наш танк. И место открытое — не объедешь, не подкрадешься. Как на ладони все. Послали нас вперед, перед пехотой, ворваться в село и подавить огневые точки.

«Сынок, — сказал политрук Григорьеву, — понимаешь, надо! Ты уж не подкачай».

Надо — значит надо, тут ничего не поделаешь. Поможем пехоте. Первым делом мы два минометных расчета уничтожили, благо противотанковой артиллерии у фрицев не было. «Тигр» между хатами прятался. Подпустил танк Павлущенко поближе и, как в тире… Я только вскрик металла услыхал. Т-34 будто на стенку наткнулся, а затем башня от взрыва метров на десять отлетела.

— Вон он, лейтенант! Между д-домами, ч-черт!

Григорьев повернул башню — не электрическим приводом, вручную крутил — все премудрости во время боя из головы вылетели. Выстрелили мы — только нет «тигра», отъехал. Стена дома обрушилась, пыль от штукатурки столбом. Танк комбата куда-то выстрелил. Я тоже строчил из пулемета в сторону немцев. По кустам, домам, в божий свет… Лишь бы заглушить начинающийся страх.

Вторым загорелся танк комбата. Трое успели выскочить и катались по земле, сбивая пламя. Четвертый член экипажа остался обгоревшим трупом, высунувшимся из люка на башне.

Я смотрел на все словно глазами нашего Т-34.

По танковой броне щелкали пули.

— Бронебойным, заряжай!

— Бронебойным готово!

«Тигр» выехал нам навстречу из-за стены крайнего слева дома. Лоб в лоб. Не пробьем мы его броню на таком расстоянии. Я снял непослушный палец с гашетки. Все бесполезно. Знал же, что погибну от «тигра». Обидно все-таки. А чем ты лучше других, Равлик? Ничем. Я схватился за броню, царапая ногтями металл, словно пытаясь удержать его, укрепить перед выстрелом врага. Спрятаться за прочным непробиваемым панцирем. Выжить.

В детстве у маленького Равлика это хорошо получалось.

Я закрыл глаза.

* * *

Ночью снова стонал отец. Есть такая болезнь — позвоночная грыжа. Павлику она представлялась в виде большого черного паука, забравшегося под кожу и впившегося в позвоночник кривыми зубами. Павлик знал — утром снова придет отец Григорий, сухонький, в старой потрепанной рясе. Он скажет: «Ну-с, Андрей Николаевич, расслабьтесь», положит ладони на голую спину отца и будет долго сидеть, что-то бормоча себе под нос и глядя в потолок. Когда Павлик был совсем маленьким, как сейчас Аленка, он не понимал, почему этого чужого дядьку, от которого пахнет свечами и еще чем-то незнакомым, тоже называют отцом. Какой же из него отец? Отец большой, сильный. От него здоровски пахнет махоркой и начищенными сапогами. У отца есть наган, из которого он обещал дать пострелять, когда Павлик подрастет. У отца колючие усы и еще он — большевик! Даже тетушка Оксана, которая так и норовит огреть палкой пониже спины из-за краденых яблок, и та уважительно к отцу относится. Обязательно первой поздоровается.

Отец Григорий уйдет спустя час, сгорбившись, бросив на Павлика острый взгляд, от которого холодок пробежит по спине. Родной отец некоторое время полежит, потом, кряхтя, поднимется, распрямится, словно и не было никогда черного паука в спине.

В этот раз Павлик столкнулся с отцом Григорием в сенях — не удержался, выбежал во двор по нужде, а когда возвращался, то уткнулся лбом прямо в рясу.

— Ого! — сказал отец Григорий. — Экий ты, пострел, однако, шустрый. Ну-ка, посторонись.

Павлик прижался к поржавевшему умывальнику, пропуская гостя, зажмурился. Ладони легли на холодный металл. Железо поможет, защитит от дядьки. Вот сейчас… Ну… Отец Григорий остановился. Павлик открыл глаза.

— Лови, — сказал отец Григорий и кинул в него большую железную гайку.

Павлик поймал — не руками, мыслью поймал. Гайка повисла в воздухе, а потом, будто стесняясь своего поступка, со звоном упала на пол.

— Что случилось? — прокричала из комнаты мама.

Она не провожала гостя, а осталась вытирать мокрым платком пот со спины отца.

— Ничего, хозяюшка, — ответил отец Григорий, — это я тут с отроком разминуться не смог.

Он наклонился, подбирая с пола гайку, и вдруг весело подмигнул.

— Приходи-ка ты сегодня ко мне, поговорим.

— А вы никому не скажете?

— Как можно? Это будет наш секрет.

Почему-то удаляющийся отец Григорий уже не казался Павлику таким страшным, как раньше.

* * *

Церковь была старенькой, с паутиной под потолком в дальнем темном углу. Павлик стоял и думал, что надо бы, наверное, перекреститься, как тетка Оксана крестится. Но он этого делать не умел. И вообще, его скоро в пионеры принимать должны.

— Здравствуй, Павел, — сказал появившийся в дверях отец Григорий. В руках он держал сапку с налипшими комками земли.

Так и сказал, не Павлик, не Павлуша, а Павел. Как взрослому. И от этого в груди прямо к горлу поднялся комок чего-то радостного и возвышенного.

— Здравствуйте, — сказал Павлик и, испугавшись, что голос получился писклявым, грубо добавил: — А чего у вас тут так… запущено.

— Вот ты возьми и распусти. — Отец Григорий опер сапку о стену и устало опустился на лавку. — Каждый норовит поругать, а помочь — добровольцев нет.

Он достал старый носовой платок и вытер лоб.

— Было тут хорошо раньше. Икона даже позолоченная была. Только когда голод в Поволжье начался, я ее отдал. Не забрали — сам отдал. Пусть и святая вещь, но, поверь, ни одна вещь на свете не стоит человеческих жизней, прости меня, Господи.

Отец Григорий перекрестился.

— Сейчас кто сюда ходит? Раз-два и обчелся. Паства по домам разбежалась.

— Ну и что? — сказал Павлик. — Религия — опиум для народа! — Он не знал, что означает слово «опиум», но подозревал, что что-то очень нехорошее, как самогон, который отец пьет по праздникам. — И… это, Бога нет!

— Ты в этом уверен? — улыбнулся отец Григорий.

— Да!

— А почему?

— Ну, так в школе говорят. Это антинаучно!

Отец Григорий спрятал платок и достал гайку. Сжал ее между указательным и большим пальцами и посмотрел сквозь отверстие на Павлика.

— Лучше скажи, ученая голова, как ты это делаешь?

Павлик нахмурился.

— А как вы папу лечите? — с вызовом спросил он.

Отец Григорий встал и неожиданно погладил Павлика по голове. Рука, прикоснувшаяся ко лбу, оказалась грубой и шершавой, как у папы.

* * *

Это случилось после того, как купили Люську. Павлик пас ее на дальнем пустыре. Люська была козой упрямой и вредной — того и гляди, боднет под коленки. Зато молоко по утрам она давала — вкуснее не бывает.

«Ладное молоко», — говорил отец Григорий, когда Павлик приносил ему кружечку.

О побеге заключенных из городской тюрьмы Павлик узнал позже, но в то утро никак не думал встретить на пустыре двух чужих дядек.

— Хорошая коза, — сказал первый дядька.

— Что с мальцом будем делать? — спросил второй.

Бежать? Но как? Догонят. Павлик сунул руку в карман.

— Ясно что. Выдаст, уйти не успеем.

В руке у одного блеснул нож. И тут Павлик по-настоящему испугался. Вокруг одуванчики цветут. Телега сломанная валяется. Солнце на небе яркое. Умирать не хочется. Но Люську отдавать убивцам нельзя — столько денег на нее копили. В кармане у Павлика лежало сокровище — английский перочинный нож, папин подарок. Надо выхватить, раскрыть лезвие и драться. Пальцы прикоснулись к металлу. По руке пробежали колючие ежики. Поднялись к плечу, покатились клубками по спине. Затылок обдало холодом. Сейчас Павлик выхватит папин подарок…

Нож раскроется, блеснет в воздухе и угодит в плечо первому убивце. Дядька схватится за рану, сквозь пальцы потекут струйки крови, как тогда, когда Павлик пробил вилами кожу на ладони. Потом Павлик подхватит заржавевший обод колеса, лежащий у сломанной телеги. Обод большой, тяжелый, хорошо по дядькиному лбу приложится. Металла вокруг много: гвозди в телеге, подкова под большим лопухом. Главное — не бояться.

Павлик закрыл глаза.

— Ме-е-е!

— Держи ее! За ноги держи! У-у, шавка.

— Ме-е-е!

И всхлип. Не человеческий. Страшный. А потом: кап-кап, кап-кап — капли падают и разбиваются о лежащую среди травы крышку консервной банки. Если раскроешь глаза, то увидишь повисшую на руках у дядьки Люську с перерезанным горлом.

— Зар-раза, таки выпачкался. Уходим быстрее!

Перочинный нож, обод, подкова — они связаны невидимой нитью. Создают панцирь, укрывающий Павлика от всего мира. Павлика нет. Его не существует. Он за прочной броней, отгородившийся от страхов. Где-то там, во внешнем мире, про него забыли. Там режут Люську и льется кровь. Но здесь тихо и спокойно, только громко колотится сердце. Надо лишь выждать, пока убивцы уйдут.

Панцирь рассыпался с едва слышным звоном, как тонкое стекло. Мир встретил пятнами крови на земле и мыслью: «Что я скажу маме?»

* * *

— Сильно мать убивалась? — спросил отец Григорий, когда они сидели на лавочке возле церкви.

Павлик всхлипнул. Он бросил на землю несколько крошек для стайки воробышков, что весело прыгали и щебетали на теплой земле.

— Не плачь, — сказал отец Григорий. — Она была рада, что ты жив остался. А коза — дело наживное. Ну, перестань. Есть такие моменты, когда каждый может испугаться.

— Папа бы не испугался! Вы бы не испугались!

— Я? — нахмурился отец Григорий. — Еще как бы испугался! Что я могу сделать против двух здоровяков? Зато я умею фокусы сотворить, хочешь, покажу?

Павлик кивнул. Отец Григорий достал коробок спичек, зажег одну, держа в правой руке. Затем протянул левую, и огонек, сорвавшись со спички, пролетел по воздуху и впитался в вытянутый палец.

— Здорово! — удивился Павлик. — Вы… огонь… в себя! А папиного паука… боль от спины тоже так забираете?!

— Подобным образом.

— А вам не больно?

— Чуть-чуть, — усмехнулся отец Григорий. — Вот если я много огня впитаю, тогда да — больно будет, даже очень. Смотри, я, оказывается, еще и слезы забрать умею!

— Нет, — улыбнулся в ответ Павлик. — Они сами высохли. Ой, совсем забыл. К отцу человек приходил, о вас спрашивал. Сказал, что не надо вам больше видеться. Это плохо, что я подслушал, да?

— Это негоже, Павлик.

— А меня простят? Ну… там.

— Перед этим ты сам себя простить должен. А насчет отца не переживай. Я все равно приду, когда его опять схватит. Пусть ночью, чтобы никто не видел. Понимаешь, ведь нам с тобой не просто так сила дана. И родились мы здесь не случайно. Где-то существует другой мир, светлый, чистый, там люди не убивают друг друга и царит счастье. Может быть, среди нас есть посланцы оттуда, что думаешь? Что, если Господь хотел, чтобы мы родились тут и принесли частичку света иной жизни?

— Я не знаю.

— А ты не знай. Просто поступай, как считаешь правильным.

* * *

Отец Григорий умер два месяца спустя, когда начались холода и первые заморозки затянули лужи тонким льдом. Павлик сидел дома — противная ангина схватила горло. Говорить было больно. Книгу про детей капитана Гранта читать не хотелось — Павлик лежал и смотрел в окно. По небу медленно и торжественно, как на параде, плыли тучи с розовой корочкой. И далеко-далеко в воздушном океане чудились волшебные земли, полные ярких цветов и говорящих птиц.

Ему рассказали позже, как загорелась школа. Наверное, отошла заслонка у старой печи. Выпало горящее полено, занялся половик. Через несколько минут пламя бушевало, перекрыв выход к спасению. Испуганные ученики и Мария Опанасовна собрались в углу класса, задыхаясь от дыма. Не вырваться, не убежать.

Никто не знает, почему пламя так внезапно погасло, поговаривают, что его задул сильный порыв ветра. Только тетка Оксана каждый раз, вспоминая трагедию, истово крестилась и обнимала свою дочурку.

При пожаре погибли только двое — пьяный сторож и отец Григорий. Обгоревшее тело священника нашли невдалеке от школы. Он лежал, раскинув руки в стороны, и смотрел в небо почерневшим лицом. Говорят, что бросился спасать детей, потому и обгорел.

Но Павлику известно, как все было.

Кровь на земле от убитой козы. Сгоревший отец Григорий. Высунувшийся из танка черный труп.

«Что я скажу маме?»

«Поступай, как считаешь правильным». Но впереди — страх и смерть. Там прячется убийца, поджидающий жертву.

«Равлик-Павлик…»

Павел улыбнулся. Палец вернулся на гашетку пулемета. Ладонь ощутила холодный металл.

«Равлик-Павлик, высунь рожки, дам тебе горошка».

* * *

Перед нами был «тигр», но мои руки больше не дрожали. Едва начавший твердеть панцирь со звоном лопнул и рассыпался невидимыми осколками. Я почувствовал вражеский танк, понял волнение и азарт затаившегося безнаказанного хищника.

— Стреляй, командир, — сказал я.

Два выстрела слились в один. Короткое мгновение полета снаряда в цель. Я летел вместе с ним, ощущал пение ветра и яркую свободу жизни. Я знал, куда надо направить смерть.

Снаряд «тигра» задел борт Т-34 и разорвался снаружи. Внутрь брызнули осколки брони. Коротко охнул Михалыч. Закричал Василий, зажимая рану на голове. Больно кольнуло в ногу и грудь.

Наш выстрел угодил «тигру» под башню — единственное незащищенное место. Хищник захлебнулся огнем и смертью. Пламя вспыхнуло погребальным костром.

— Мы подбили его, Равлик, — прошептал лейтенант.

— Я знаю, — сказал я и попытался улыбнуться.

Позади с криком «Ура!» шла в атаку пехота.

Карина Шаинян

Водочистка

Чуть-чуть вытоптанной травы, немного переплетенных корней, а все остальное — грязь, красная, липкая грязь. Даже в детстве Катя не умудрялась так перепачкаться — это другие дети, и земляне, и тхуканцы, могли извозиться, как поросята, но не она. А теперь даже в волосах грязь, брюки порваны на коленках. Пахнет гарью, листвой и железом, капли дождя оставляют во рту металлический привкус. Болит голова, и страшно саднит висок.

Холодный ствол бластера содрал кожу. Зачем так давить — неужели Тами боится, что Катя убежит? Куда она денется с корабля? Кусок металла несется через пустоту, скорчились в уютных мягких креслах пассажиры, и страшно, страшно. В кают-компании тхуканцы с лицами, похожими на лезвия кинжалов, держат под прицелом землян. Сталь подрагивает в руках, — как будто дикари ждут сопротивления от кучки студентов.

Тами вталкивает Катю в рубку, рычит капитану:

— Корабль заминирован. Лети на Тхукан. Сейчас.

Совсем рядом Катя видит белые от ужаса глаза второго пилота. Тами коротким тычком отбрасывает его в сторону и сильнее вжимает ствол в Катин висок.

— Пересчитывай маршрут. Быстро!

Тами говорит с сильным хакающим акцентом, как будто у него першит в горле. Катя улыбается сквозь слезы.

— В детстве ты говорил чище…

Тами смотрит на нее бешено и недоуменно, отбрасывает в сторону. Катя съеживается на полу, в спину врезается что-то твердое и холодное. Мокрое. Грязное.

Катя отодвигается от валуна, на который опиралась спиной, машинально тянется отряхнуть спину. Трет зудящую ссадину, под пальцами глина сбивается в катышки, и Катя испуганно отдергивает руку. Если грязь попадет на ранку — она загноится, превратится в язву. Как у тех людей, которые хлынули на Байкал во время Кризиса.

Страшная старуха с лицом, покрытым гнойными струпьями, хватает пятилетнюю Катю за руку: «Доченька, нашлась, нашлась!» От нее шибает больным немытым телом, и Катя молча вырывается, еле сдерживая тошноту. Дома она старательно моет руку там, где в нее впились грязные цепкие пальцы. Льет на ладони чистую, прозрачную воду, а потом пьет — долго, через силу, с торжествующей жадностью. У них есть вода! У них много чистой воды. Потому что они хорошие — папа говорил, что люди сами виноваты в Кризисе: расслабились, научившись строить звездолеты, увидев, сколько в космосе хороших планет. «Каждый думал — успею улететь, если что, — говорил папа. — Перестали заботиться о Земле. А ведь предупреждали…» Папа тоже предупреждал, Катя знает. Папа — ученый, а ученые хорошие.

А теперь вокруг их биостанции — палатки, шалаши, грязные куски полиэтилена, душная кислая вонь. Все эти люди, которых предупреждали, прибежали теперь в их чистый поселок, кричат, ругаются с деревенскими. Даже дерутся — Катя видела, как на станцию прокрался егерь. Лицо его было в крови. Он говорил, размахивая руками и дергая разбитой бровью, а отец все качал головой, и наконец егерь плюнул под ноги и ушел. Отец долго смотрел на палатки, и лицо у него было тоскливое и растерянное, совсем незнакомое.

А теперь ночь, и свежий ветер с озера не может разогнать мерзкий запах лагеря. Катя забралась в родительскую постель — если придет та страшная старуха, папа с мамой защитят. За окнами гудит людской муравейник, а потом вдруг взрывается криками. Мама подскакивает с кровати, лицо у нее белое. «Не смей, Марина», — говорит отец. «Они перебьют друг друга, Андрей, мы должны что-то сделать, тебя послушают…» — «Не смей выходить. Если вмешаемся — вовек не отмоемся… Там нет правых и виноватых». — «Что же дальше будет…» — шепчет мама, ломая пальцы, и отец обнимает ее, отводит от окна: «Улетим на Тхукан. Мне недавно предложили место… И теперь, пожалуй, имеет смысл согласиться». А потом раздается громкий треск, мелькают огни, и отец дергает Катю за руку, бросая на пол.

Тами выталкивает Катю на середину поляны, и она безнадежно опускается на землю. Корабль приземлился почти на самом берегу Хата, в знакомых с детства местах. Тхуканцы рассыпались цепью вокруг поляны, окружив выгнанных под дождь людей.

— На Земле не верят, что мы настроены серьезно, — говорит Тами. — Что ж, тем хуже для вас.

Он поднимает бластер, грохот заглушает шелест дождя, ошметки грязи летят в лицо. В наступившей тишине слышно, как за деревьями густо всхлипывает Хат, и Катя инстинктивно ползет на звук. Сквозь зелень уже мелькает красная, лаково блестящая вода — в верховьях ливни смывают почву, вода мешается с илом. Катя ползет изо всех сил, в ушах гудит от напряжения — нет, это гудит насос, работает на пределе, очищая воду…

Катя подходит к реке, стараясь не ступать в грязь, — на ней новенькие ботиночки, белые с розовым, папа только вчера привез из командировки. На мостках сидит Тами, его худое носатое лицо сияет, а в руках…

— Ой, какая прелесть! — говорит Катя, и Тами загадочно ухмыляется. Он щекочет зверьку брюшко, и тот, сверкая глазками-бусинками, переворачивается на спину, хлопает широким плоским хвостом. Катя завороженно гладит шелковую шкурку, мех переливается всеми оттенками красного. Зверек размером примерно с котенка, но такой пушистый, что кажется больше. Тами осторожно пересаживает его на колени подружки и зачерпывает густую красную воду. Берет зверька и сажает в ведро — Катя не успевает даже вскрикнуть. Она с ужасом смотрит, как намокает и пачкается прекрасный мех, а потом зверек начинает звонко шлепать хвостом, вертеться, фыркать, — и вода в ведре светлеет. Тами стоит рядом, довольный и гордый.

— Это тхак. Смотри, смотри!

Катя смотрит. Вода в ведре уже абсолютно прозрачная, только на стенках осталась тонкая корка спрессованного ила. Зверек пьет, с хлюпаньем втягивая воду, а потом повисает на краю ведра, смотрит на детей блестящими глазами, и Кате кажется, что он смеется.

— Водочистка, — тянет потрясенная Катя.

— Ага, — соглашается Тами. — Только не говори никому!

— Почему? — удивляется Катя.

— Меня отец убьет, если узнает. Тхаков нельзя ловить и тем более показывать чужакам. Раньше воды не было, только ил, людям нечего было пить. Тогда Создатель отрезал волосы и бросил на землю — так появились тхаки. Вот, — Тами слегка смущается, отворачивается к реке. — Я тебе показал, потому что ты мой лучший друг. Так что поклянись, что никому не скажешь.

— Клянусь, — говорит Катя, — можно, я его еще поглажу?

Мягкая, густая шерстка, такая красивая, такая гладкая. Водочистка фыркает, и ее мех вдруг становится мокрым и грязным, липнет к пальцам. Катя брезгливо отдергивает руку, и что-то больно ударяет ее в бок.

Катя уворачивается от ноги, занесенной для нового удара, и оказывается лицом к лицу с Полем. Он лежит на спине, его волосы, такие светлые и мягкие, перепачканы красным. Катя отшатывается, кровь отливает от лица. Голубые глаза Поля открыты, и Кате кажется, что он смотрит на нее насмешливо и нежно.

Катя поплотнее запахивает халатик.

— Не смотри на меня, — улыбается она, — я еще не умылась даже — Амико заняла душ.

Поль развалился в кресле, солнечные зайчики прыгают по волосам, смешливо сморщенному носу, по светлым стенам холла. Катя с наслаждением подставляет руки под блики земного солнца: завтра они летят на Сайву, и долгие два месяца практики им будет светить чужая звезда.

— Ну, раз нельзя смотреть на тебя, посмотрю новости, — говорит Поль и щелкает пультом.

Экран оживает, и Катя, присмотревшись, вскрикивает: камера плывет над знакомой биостанцией, зависает у разбитого окна — за ним бывшая папина лаборатория, столы перевернуты, на полу блестят осколки стекла, ветер шевелит обрывки бумаги и пленки. Диктор тревожно бубнит: «новые нападения на тхакофермы… есть жертвы…» На дорожке между пустыми вольерами, уткнувшись лицом в красную глину, лежит человек в синем халате — и рядом мертвый тхуканец. Крупный мужчина в форме гневно кривит лицо: «Земляне не допустят разграбления тхакоферм. Мы не завоевываем Тхукан, мы боремся за выживание. Земле нужны водочистки, и горстка религиозных фанатиков-дикарей нас не остановит».

Катя отводит глаза, теребит пояс халата.

— Они ведь не разбирают даже, где фанатики, а где мирные, убивают всех…

— Они все фанатики, Катя.

— Да, наверное… Я понимаю, что другого выхода нет, наверное, но так же нельзя… Я не могу… — Катя вскидывает глаза на экран, и ей кажется, что щека военного измазана кровью. — Поль, выключи, пожалуйста.

Поль хмыкает, но послушно щелкает пультом.

— Ты говоришь прямо как наши чокнутые гуманисты. Они готовы угробить Землю, лишь бы дикари не пострадали… Катя, это же не люди! Они убивают землян, всех подряд, всегда и везде! Или мы, или они — понимаешь? Раз они не захотели договориться…

— Я понимаю. Но они же не все такие, не все! Среди них есть очень хорошие, я уверена, что они пытаются договориться! Просто они же не могут справиться… Я не знаю… Понимаешь, Поль, какую сторону не считай правой — все равно потом будет стыдно.

Поль моргает светлыми ресницами, пожимает плечами. Тишина давит, и Катя, зажмурившись, мотает головой, отгоняя мучительную картинку: взрослый Тами, грубый, сильно и плохо пахнущий, в заляпанной глиной одежде, со злобной ухмылкой стреляет в землянина.

Падает второй пилот, загребая побелевшими пальцами грязь. Остальные земляне сбиваются в кучу, и Катя слышит всхлипы Амико.

— Думаю, теперь они зашевелятся, — говорит Тами, засовывая бластер в кобуру. — Мы просто хотим, чтобы вы ушли, — говорит он. — Ведите себя благоразумно, и мы вас больше не тронем. Если земляне улетят с Тхукана — мы вас отпустим.

«Наивные идиоты», — шепчет Амико. Тами не слышит.

— Если вы уйдете, мы простим вам то, что вы сделали с тхаками, — продолжает он.

— Вы сумасшедшие маньяки! — кричит Амико. — Без водочисток земляне погибнут!

— Нам плевать на землян, — отвечает Тами. — Представьте, что мы… ну, например, начнем топить печи распятиями. — Он говорит всем, но смотрит на Катю. Один из тхуканцев толкает его локтем — понятно, что Тами говорит лишнее, не о чем рассуждать о святом с этими земными животными. Но он глядит на Катю и повторяет: — Представь…

Катя плачет, и слезы оставляют чистые дорожки на перепачканном лице.

Дорожка вьется между деревьями, еле заметная, нужно знать, чтобы увидеть. Никто не замечает тропинки, люди растеряны и напуганы. Тами, окинув землян недобрым взглядом, опять ныряет в корабль. Катя смотрит на тропинку, ее петли зовут и подмигивают. Сколько раз они с Тами ходили здесь — наигравшись в лесу, возвращались в поселок, заглядывали по пути на биостанцию к Катиному отцу, и он кормил их бутербродами — сам съесть не успевал, всегда был занят. Катя оглядывается. Она стоит на краю поляны, и ни один тхуканец не смотрит. Они не опасаются — ведь Катя все еще маленькая девочка, чистая девочка, не знающая ничего о войне, лучший друг Тами. Она пойдет по тропинке домой. Биостанция разрушена, но там должны быть люди и даже, наверное, солдаты. Она позовет их, они придут и прогонят тхуканцев, чтоб не стреляли в людей. Правда, тогда будут стрелять в Тами — он стоит над передатчиком, сосредоточенно хмурясь, и Катя безуспешно пытается поймать его взгляд, как будто ожидая разрешения побежать наконец по тропе. Но Тами больше не смотрит на нее.

Земляне сидят, привалившись друг к другу, промокшие и грязные. «Они перебьют нас всех», — шепчет Амико, и Катя вжимает голову в коленки, чтобы не слышать. Дождь прекратился, солнце играет в грязи, глина взрывается тысячью блесток — как вечерние платья красивых, серьезных женщин, как хрустальные люстры, как пузырьки в бокале шампанского.

Катя пьет шампанское первый раз в жизни — на банкете в честь папиного открытия можно. Тем более что она сама… Катя тихо улыбается про себя — если бы она не рассказала папе про симпатичного пушистого тхака… Ну и что, что она поклялась Тами никому не говорить. Зато папе обещала рассказывать про всех необычных животных, встреченных в лесу, — а уж водочистка точно была необычной! Жаль, что Тами обиделся, — так и не разговаривал с ней до самого отъезда. По лицу Кати пробегает тень, но глоток шампанского снова настраивает на радостно-торжественный лад. Изящно держа бокал, Катя прогуливается среди гостей, вслушиваясь в разговоры.

— …сразу же вернемся на Землю…

— …и такие милые, представь себе! Жалко, что на Земле больше года не живут…

— …говорят, тхуканцы недовольны, но вряд ли это нужно воспринимать всерьез…

— …но мы над этим работаем. Пока будем разводить на Тхукане, а там, глядишь, придумаем, как заставить размножаться на Земле…

— …дрессировка, основанная на природных инстинктах…

— Андрей Васильевич! Позвольте… спасение… нет, нет, не возражайте!

Сверкающий зал гудит, и гудит в голове от шампанского.

Гудят голоса, тхуканцы сбились в кучу, машут руками. Какое злое у Тами лицо… Он бросает мимолетный взгляд на землян и отворачивается.

— Что-то у них пошло не так, — шепчет Амико.

— Нас отказались выкупать, вот и все, — отвечает ей капитан.

— Гады, — всхлипывает рыжий парень с параллельного курса, и капитан рычит:

— Чего мы стóим по сравнению с Землей? Заткнись, слюнтяй!

— Кучка дикарей, пусть вооруженных… — задумчиво тянет Амико, капитан пристально смотрит на нее, и Катю обдает волной паники. Она зажмуривается, а когда открывает глаза, видит, что пилот, пригнувшись, бежит к Тами. Это глупо и страшно — бросаться на тхуканцев с голыми руками, но тут за спиной Тами вырастает покрытая грязью тонкая фигурка, и Катя понимает, что это Амико — страшная, оскаленная, совершенно незнакомая Амико с бластером в руках. Амико дико визжит, из бластера вылетает красный, как глина, луч, и Катя теряет сознание.

Во рту металлический привкус, страшно болит голова. Вьется между деревьями дорожка, и никто не помешает Кате бежать по ней до самого поселка, позвать на помощь, — некому помешать, все мертвы. Мертва Амико, и капитан, и перепуганный рыжий, все земляне. И Тами мертв, и остальные тхуканцы с лицами, как лезвия кинжалов. Осталась одна Катя — Катя и дорожка. Но нельзя же идти в поселок такой перепачканной! Даже спину уделала о грязный валун — зачем только на него опиралась? И в детстве она не умудрялась так замараться — это другие дети, и земляне, и тхуканцы, могли извозиться, как поросята, но не Катя. Она пытается стереть грязь, но глина только размазывается, прилипает к рукам, и Катя понимает, что это не грязь, а кровь. Борясь с тошнотой, она шарит по карманам в поисках платка — вечно у нее нет под рукой платка, ведь она никогда не пачкается, а если что — можно попросить у Поля или Амико. Катя оглядывается, и внутри что-то обрывается. Грязь захлестывает с головой, забивает рот, ноздри, проникает внутрь, облепляет холодной массой сердце. Крик Кати переходит в вой, и воет вертолет над тхуканским лесом — белый вертолет землян.

Белые простыни, а Катя вся в красном иле, волосы сбились в колтун, пачкают подушку — так нельзя, она обязательно должна сходить в душ. Катя тянется к звонку, и входит врач в сверкающем, хрустящем халате.

— К вам гости, Катя, — улыбается он. В дверях маячат родители, отец машет сеткой с красно-оранжевыми апельсинами.

— Нет, — Катя тянет на себя простыню, от пальцев на ткани остаются пятна. — Нет. Подождите немножко, я только схожу в душ, мне обязательно нужно помыться. — Она криво улыбается отцу и отводит глаза — зачем он смотрит на нее такую? — Я такая грязная, подождите немножко.

— Катя, — мягко говорит врач, — ты была в душе полчаса назад.

— Вы что-то путаете, — возражает Катя, показывая доктору руки, покрытые глиной. Неужели он не видит?

Улыбка врача тает, он что-то говорит родителям, и они уходят. Катя вздыхает с облегчением. Сейчас она помоется, а уж потом вволю поболтает. Как хорошо, что на Земле снова есть чистая вода! А все потому, что Катя слушалась папу. Правда, Тами обиделся… С Тами связано что-то еще, неприятное и даже страшное, и Катя мучительно морщит лоб, а потом машет рукой. У нее и так достаточно проблем — вон как вся извозилась. О Тами можно подумать и потом, да что о нем думать, вырос, учится где-то, наверное… вот бы встретиться, поболтать. Катя уверена, что они помирятся, — детские обиды ничего не значат. В палату входит медсестра, у нее душистые белые руки и ясные глаза. Она трет ваткой Катину руку, ватка сразу краснеет, на коже остаются разводы, но сестра почему-то не обращает на них внимания. Блестящая игла впивается в Катину вену, и перед глазами плещется густая вода тхуканской реки. «Поспи», — говорит сестра, и Катя послушно сворачивается клубочком. Нехорошо укладываться в постель, не приняв душ, но она очень устала. Она только чуть-чуть отдохнет, а потом отмоется и будет чистой, как раньше.

Во сне Катя царапает лицо, пытаясь снять присохшую красную корку.

Мимо развалин биостанции течет илистый ручей. По красной воде растекается радужная пленка, плывет мелкий мусор, берега покрыты мерзкими бурыми пятнами. На берегу ручья сидит водочистка. На ее рыжей мордочке уже появились седые волоски, но глаза блестят, и хвост все еще гибок. Водочистка нюхает воду. От ручья пахнет руками: мягкими, детскими руками, маленькими пальцами, щекочущими брюшко, — вьются струйки еды, глины, молока. Большими ладонями, — от них вонь белых стен, стеклянных пузырей, острого металла, крови. Узкими жесткими руками, осторожными и почтительными, — лес, дым и снова кровь. Водочистка вылизывает грудку и фыркает на ручей. Так много рук, а кровью не пахло только от тех, самых первых. Или пахло? Водочистка не помнит. Она входит в загаженную воду, шлепает лапами, вертится и бьет хвостом. Алый мех темнеет, вьются крошечные водовороты, и скоро вода вокруг тхака начинает светлеть.

Григорий Панченко

Жан

— Ну живей же!

Я попятился, отступая к стене. Холодно было стоять нагишом, да и неловко, честно-то говоря. В Домреми, помнится, о таком мы не особо задумывались, ну так ведь здесь не полутемная теснотища деревенского дома и не берег пруда за околицей. Да и мы — здесь, сейчас — не «близняшки из Домреми».

Я рыцарь вообще-то! Ну ладно, у нас, господ, это называется «оруженосец», господа мне все объяснили. Но у меня у самого вообще-то есть… то есть был специальный парень, который подавал мне оружие, помогал напяливать латы и подводил боевого коня. А после, когда подъезжали мы к месту боя, этого же коня уводил прочь, потому как сражаться большей частью приходилось за укрепления; так и не выпало мне покамест скакать в атаку, эх! Зато пехотным копьем в схватках орудовал я очень даже изрядно, бился плечом к плечу с самонаидостостоподлинными рыцарями, дважды даже было — впереди всех. За первый из тех случаев меня признал равным себе по отваге сам сеньор де Виньоль; у него прозвание «Ла Гир», но вот на то, чтобы привселюдно именовать его так, у меня отваги как раз и не хватило, ну да пускай, мало у кого хватает…

На осадной лестнице я тоже среди передних был, когда брали мы штурмом бастиду Турель да городишко Жаржо, скверный и колючий, словно еж. Тогда все рыцари, сколько их есть в нашем войске, знай говорили про мое бесстрашие; и все оруженосцы, и солдаты тоже.

Вот только никто из них не знал, что то был я.

— Да скоро ли ты там?!

Молчит, не отвечает. Только что, один раз «Отче наш» прочитать, была слышна какая-то возня, шорох одежды — но вдруг как замерло все на полузвуке. Стою, глаза опустив, с ноги на ногу переминаюсь. Будто посторонний какой, случайный здесь человечишко. Дурак дураком.

И вдруг снова зашелестело. Ну наконец-то. Долгое ли дело — штаны натянуть!

— Не поворачивайся!

Это она мне. А я и не думаю поворачиваться, между прочим. Голос вот только какой-то странный у нее сделался.

Начал я вспоминать, когда еще такой голос слышал — отчего-то вдруг это очень важным показалось, — да так и не припомнил ничего. Ее вообще поди разбери. Уже с тринадцати лет не пытаюсь.

Хотя это я загнул: как раз у меня получалось иногда. У меня да у папани. Он точно что-то чувствовал, причем загодя: даже мы с ней еще ничего не сообразили… да что там — она сама небось еще себя не поняла.

Себя. Или ИХ.

— Слушай, да сколько можно! Я уже гусиной кожей покрылся, если хочешь знать! Рубаху хоть подай…

— Потерпишь. С Малышом виделся?

Это только меж нас двоих могло быть сказано. В войске-то наши домашние прозвания неведомы, а вот в семье, да и в деревне, «Малыш» — не Пьер, младшенький, но сам я. С тех же тринадцати лет, когда стало ясно, что мы, «близнята из Домреми», даже росточком друг другу остаемся вровень. Впрочем, семья-то пускай, а деревенским сверстникам я за такое именование сразу морду бил, да и пацанве постарше. Сам уже не помню, отчего счел это для себя такой обидой, но сладу со мной не было никакого, даром, что ли, вокруг старины Реми-экоршера[1] с малолетства терся. Правда, как-то раз подстерегли меня за ручьем жуанвильские ребята, втроем на одного — и худо бы пришлось, да только вдруг она на помощь подоспела, нежданно-негаданно. Эта троица от нас двоих едва ноги унесла, в слезах, соплях и кровище.

(Да забодай меня улитка, ведь тогда я и брякнул, в восторге от нашей удали: дескать, носи ты не девчачье платье, а штаны — эх, и наподдали бы мы всем этим бургиньонам вместе с годоями!

А что она ответила? Или, может, промолчала как-то по-особенному?

Вот и не помню. Шутка ли — почти треть жизни с той поры миновало, целых шесть лет…)

* * *

— На самом-то деле все было так…

Дедушка Пьерло сделал паузу. Мы ожидали в почтительном молчании.

«Дедушка» он не нам, а всему поколению наших дедов, каковое поколение в наших деревнях и замках, весьма многочисленных, народ именует «Дю Лис-старшие» — произнося это с еще бóльшим почтением, чем мы сейчас молчим.

Нам, стало быть, он пра-пра.

Вообще-то, столько не живут. По крайней мере, сам дедушка Пьерло до стольки считать не обучен, сколько лет он уже на свете отбыл. Хотя, если взять и подсчитать, то получится отнюдь не возраст патриарха. Даже полная сотня годков, скорее всего, не набежит. То есть на самом деле — живут столько люди, пускай очень редко.

Вот есть Лилии-старшие, а дедушка — Дю Лис-изначальный, первый нобиль в нашем роду.

А сейчас уже вон сколь много нас, из рода Лилий. И каждый год в мае, в последние майские дни, все мы съезжаемся сюда, в дедушкин замок, маленький да пригожий, будто игрушка… будто сам дедушка… только самые старшие из Лилий помнили «Пьера-воителя», рыцаря со нравом ястребиным и хваткой волчьей… В замок дедушки Пьерло. Почтительно рассаживаемся вокруг старика в главном зале, тоже чистеньком, как игрушечный, хоть и ветшающем помалу. И слушаем, слушаем…

Так заведено.

Родители и дядья с тетками порой шептались, что, мол, старый хрыч и повоевал вдоволь, и даже судьей побывать успел — а так и не отучился по-деревенски бить соплей о землю; ну и всякое прочее. Однако от дедов никто из нас такого никогда не слышал. Деды-то твердо знали, и нам тоже помнить дóлжно: прежде Дю Лиса-изначального просто не существовало носителей вот этого герба с королевскими лилиями. Ну разве что дедушкины брат и батюшка — последний был вообще Жак-простак, в позапрошлом веке родился, с ума сойти! — однако и они получили лилейный герб не раньше дедушки Пьерло, но вместе с ним, из тех же королевских рук, в час единый.

И была еще СЕСТРА. О да. Она точно была.

* * *

После той баталии мы до темноты не решались домой вернуться. Как потом оказалось, напрасно: родители битых и в самом деле папане нажаловались, но он так глянул на них, что те убрались восвояси еще прытче, чем их сынки давеча. А на следующий же день подозвал к себе Реми, благо тот у нас на дворе прикармливался, — и стал меня старик натаскивать уже не тайком от всех, но открыто. Да так, что продыху не было. Света я не взвидел от такой заботы.

Только много позже догадался: это было не для меня, а для нее сделано. Чтобы хоть как-то разделить наше близняшество, чтобы не набралась она от меня такого, что лишь драчливым парням впору. Должно быть, тогда папаня и увидел сон, вещий и страшный, хотя рассказал о том года через три, а верно понял и того позже. Что ж, хотелось ему так, а вышло этак: пока старый живодер уводил меня за околицу и там обламывал о мои бока ясеневый шест, она начала говорить с НИМИ…

— Чего? А-а, с Малышом… Ну да, виделся. Нас позавчера свели, дали поговорить. А разве к тебе его не?.. Ну, то есть чтобы…

(И прикусил язык.)

— Чтобы попрощаться. — В ее голосе слышен смешок, да такой, что у меня все нутро словно бы оборвалось. — После приговора то есть. Нет, не было этого. Последний раз я его видела верхом, с мечом да в броне. Как и тебя, кстати. А вот подумай, братец: отчего это нам теперь свидеться дозволили? Только нам с тобой — и именно сейчас?

Я только хмыкнул. Все же девчонка девятнадцати лет, даже если она успела покомандовать войском и пообщаться с НИМИ, против мужчины девятнадцати лет остается как есть полной дурой.

— Что только нам с тобой — понятно. Пьера для попрощаться привести еще могли, а вот для чего другого Малыш теперь не пригоден: он нас с тобой чуть ли не на пядень перерос, и усищи над губой пробились.

— Правда? — Теперь она засмеялась совершенно по-обычному. Скрипнула чем-то за моей спиной: наверное, села на скамью, вроде есть там в углу лавка.

— Ага. Чернющие такие. Он все время, пока мы говорили, знай теребил их с гордостью.

— Ну да пора, в его возрасте так за год как раз и меняются. Парню ведь — ого! — семнадцатый пошел. Я и то опасалась, что он в нас с тобой удастся…

(«В нас с тобой…» Меня аж злостью опалило: ну, шерсть на роже до сих пор не растет, так что я, спрашивается, урод из-за этого или недомерок?! Вообще-то, слегка да, но ведь не карлик, просто малорослый, пааадумаешь! Зато словно из железа кован. Да за меня любую девку отдадут, с ого-го каким приданым! А теперь, когда семейный герб у нас, — даже девку благородных кровей, вот!)

Как-то сумел взять себя в руки: не для того я здесь, чтобы с ней ссориться, да еще перед расставанием.

* * *

— Смеяться будете, но в семье первыми из благородных стали мы с братцем. — Дедушка Пьерло покойно откинулся на спинку кресла и сплел пальцы.

Смеяться никому из нас и в голову не пришло, а самые младшие украдкой обменялись тоскливыми взглядами. Ничего, еще привыкнут. Дедушка, похоже, намерен жить вечно — значит, он и прапраправнукам своим будет эту историю рассказывать. Каждый год.

Старшие Дю Лис тоже переглянулись, пряча ухмылки. Уж они-то слышали ее столько раз, сколько нам и не снилось.

Мы почтительно слушали, куда нам было деться. О королевской милости и мудрости. О доспехах, которые по королевскому указу, милостивому да мудрому, были изготовлены в одной мастерской и чуть ли не по одной мерке: «Мы, младшие, в ту пору ранней юности лицом и ростом очень сходны вышли, все трое — я с братцем Жаном и Сестра», — проговорил дедушка с такой гордостью, будто это тоже вышло по милостивому (и мудрому тоже) королевскому указу. О надоспешных одеяниях с гербом, для двух братьев одинаковых, а вот для Сестры совсем ином, ее надлежало почтить отдельно, выше — но оттого, между прочим, позже это было проделано. То есть как бы вдогон братьям: они-то, получается, уже нобили, а она до поры — так, крестьяночка. Хотя скажи им тогда такое — они б сказавшего в два меча иссекли, как брюкву, а потом бы еще и рожу ему набили хорошенько и пинками гнали до самой околицы (тут старшие Дю Лис снова переглянулись, более не пряча улыбки). О том, как дедушкин батюшка опоздал к церемонии, отчего он сделался благородным на три часа позднее своих чад, — и по этому поводу Его Величество тоже милостиво пошутить изволил. И о том, что…

А вот этого, кажется, не было. Точно не было! Раз в кои-то веки старик рассказывает новое!

Мы навострили уши.

* * *

— Когда, как не сейчас, нас с тобой свести могли, спрашивается? — спокойно так говорю. — Вчера ты в башне была. Завтра, как они думают, тоже будешь там — а вообще-то, уже сегодня, тебе бы поторопиться, вот-вот стража придет! Да и толку нет нам такую встречу устраивать, когда ты в мужской одежде, под присмотром четырех годоев. Зато сейчас, когда портного приводили, то-се, да и вообще им было негоже совсем обойтись без церковной тюрьмы — вот епископ и исхитрился…

— Кто?!

(Аж закляк я от этого вопроса. И что мне, скажите на милость, ответить?)

— Ну, не местный, само собой, — говорю осторожненько, как с человеком, у которого рассудок слегка повредился. — То-то и оно, что руанское Преосвященство здесь хвост набок, лапки врастопырку. Так ведь для нас это и славно: раз уж так вышло, что всем заправляет епископ из Бове…

— А-а… — И снова смешок, странный такой. — Для тебя он, конечно, Преосвященство. В смысле — не судья. Пастырь Хряк. Кошон, свинища из Бове. А я-то все думала, когда же его рыло из-за угла вылезет. Выходит, дождалась. И что же, тебя прямиком к нему привели? Тайно да небось еще до рассвета? И он тебе, чаду-простецу, сразу все объяснил: как скорбит он о моей судьбе, до чего в тягость ему судейская мантия и сколь желал бы он натянуть нос вконец обнаглевшим годоям!

— Нашла простеца — благородная госпожа, понимаешь! Между прочим, именно так все и было. Только он больше не про годоев говорил, а про… этих… Чже… Бохэмитов… Язык вывихнешь, короче.

— Про чехов. — Уродское слово она выговорила почти без запинки. — Про богемских еретиков.

— Во-во. Он, говорит, с их отцом-совратителем, по птице гусь названным, словесами мерялся аж в ту пору, как мы с тобой еще под лавку не хаживали. И, говорит, совсем ему поперек души… сейчас, как это… а, отправить в огонь те уста, которые изрекли: «Спустя долгое время после начала деяний ваших стало ведомо мне…»

— «Иисус, Мария! — поправляет. — Сейчас, спустя долгое время после начала деяний ваших, стало ведомо мне, Деве, что отпали вы от истинной веры и сделались еретиками, сарацинам подобными»…

…И — будто вспышка в лицо, звон в ушах, в голове, во всем естестве. Как незапамятно давно, полжизни назад, при Жаржо. Как давеча, на мосту через эту их Крши-во-клат-нице, где оставили мы Малыша. Но выдержал шлем, и тогда, и тогда, и вот сейчас, ага.

«…Отвергли истинное учение, предавшись позорным и незаконным суевериям; и, исповедуя и распространяя их, нет ни единого гнусного деяния, равно как злодейской гнусности, от которой вы бы воздержались».

…А мечу и рукам не привыкать, они сами все делают, и вот уже отлетает кто-то, валится другой, а третий — это он меня и угостил — замахивается повторно, но клинок быстрее цепового била, и падает наземь длань в сермяжном рукаве, отсеченная по плечо: цеп она так и не выпустила. Ну и держи себе, мертвячина, для мертвяков сейчас ваши шипастые кропила. Они страшнее страшного, когда через стену боевых возов лезть — однако ваши возы мы сейчас обошли! Обошли!!! Конец вам!!! Аааа!!!

«…Вы отрицаете власть Церкви, отвергаете причастие, извращаете символ веры. Вы разрушаете храмы, ломаете и предаете огню изображения святых, что сделаны были для поклонения нам и в память нашим потомкам, также истребляете христиан, что не принимают ваши верования. Где оправдание вашей ярости, глупости вашей и безумству?»

Еще кто-то заносит на меня цеп, промахивается и падает от моего меча. Крики вокруг, звон и грохот вокруг: не все промахиваются. Стеной стоит мужичье, держится стойко, крошит и кропит все кровавым елеем — но умирает, умирает, умирает…

В плен их разрешено не брать. А я так бойцам своего отряда прямо-таки приказал не брать никого. Имперцы могли и возроптать: они в таких делах все малость богемцы, даже кто алеман; но вот нет у меня имперцев, все свои. Сплошь экоршеры, зернышко к зернышку их собирал, по-особому пестовал. Черный отряд. Черный отряд под белыми лилиями.

«…Вы преследуете истинную веру, которую Отец, Сын и Дух основали, возвеличили, утвердили и подтвердили тысячами путей через тысячу чудес — и намереваетесь ее полностью свергнуть, разрушить и истребить. Но, пускай сами вы слепы, не уповайте, что и вокруг все лишены зрения! Независимо от того, уповаете ли вы, что…»

Главнокомандующая мой приказ слышала, однако ж промолчала, никак его не отменив, не смягчив даже. У нас с ней к богемскому мужичью счет поверх всех особый, за одно и то же. За одного и того же. За брата.

Прямо перед нами откуда-то высыпала целая толпа мужичья и с немыслимой сноровкой — да, это они умеют — оборотилась строем. В Черном отряде такая черная шутка есть: «Когда еретик склонит пред тобой колени — моли о пощаде!» Воистину так, только мы, пощады не давая, сами о ней тем паче не молим.

И вот на колено пал первый ряд еретиков, взметывая перед собой эту жуткую дрянь, стреляющие палицы свои, все время забываю, как они зовутся. Второй ряд — цепоносцы, уже занесли на взмах тяжеленные кропила, один удар у них точно будет. А за их спинами, меж плечами, с боков — опять огнестрельщики.

«…что сумеете остаться безнаказанными, или надеетесь на снисхождение Господне — знайте: потому Он и дает вам погрязать в грехе кощунства, что готовит на ваши головы кару руками верных своих. Страшна будет расплата и тяжки муки, кои вы изведаете».

Жарко сверкнуло, грохнуло из рядов — и тяжелее, гулче грохнуло справа, с деревянной башни в три яруса: она нам ох как вредила с самого начала боя, хотя влеклась по полю медленно, не каждый раз поспевая к месту со своими пушками. Сейчас ей тоже не следовало бы поспеть, на то и был расчет, а вот — перезарядили еретики свои орудия.

«…Что до меня, то да станет вам известно: не будь я занята англичанами — давно бы уж пошла на вас. Однако…»

Грохнуло, плюнуло пламенем, ударило свинцом, стрелами, шипастыми билами кропачей — в нас; ударили наши мечи, ударили в строй наши кони грудью и копытами. Это еще помнилось. Потом были мысли простые, краткие, черно-алые. В слова и воспоминания их не облечь.

Время спустя оказалось, что я пеш и даже лежач. Приподнялся. Обнаружилось, что я и жив вдобавок. А вот те, кто подо мной, на мне, вокруг — нет. И только по доспеху или остаткам его можно отличить экоршера от еретика.

«…знайте, что если пребудете в своем прежнем неверии — могу я оставить англичан и повернуть на вас. С тем, чтобы мечом, если не будет иного способа…»

Меч у меня по-прежнему в руке, только измаран кровью по крестовину, затуплен и выщерблен, а близ острия и вовсе обломан. Встаю, опираясь на него, как на клюку.

Отстал я, выходит. А Черный отряд вперед ускакал — весь. Вон белолилейное знамя лежит, с перебитым древком и многажды простреленное, уже не белое вовсе.

Кто-то (Господь, конечно: больше вроде как и некому) сдвинул по небу солнце, только не как для Иисуса Навина, а в другую сторону. Длинные тени лежат, предвечерние.

«…если не будет иного способа, устранить ваши зломерзкие суеверия, исторгнув или ересь из вас, или самую жизнь».

А бой дотлевает. И наша взяла. Да как может быть иначе, ведь с нами — Дева! Вот она, на вершине той башни, и стяг в ее руках — королевские лилии, без пробоин, без крови, всегда береженные Тем, Кто Над Нами.

Забрало поднято, но лица ее с такого расстояния не узнать. Да и не нужно. По воинскому облачению Деву узнают, по знамени…

Человека рядом с ней тоже можно узнать только по облачению — епископскому. И по посоху, на который он тяжело опирается. Стар он уже совсем, пастырь Хряк, его, наверное, на эту башню под руки взнесли — ну да ведь не может он упустить такого: всю свою жизнь шел к тому, чтобы благословить воинство Верных, одолевших последних еретиков в последней из битв… кому он нужен без этого…

А после этого — кому нужен?

«…Но ежели желаете раскаяться и обратиться к свету истины — то отправьте ко мне своих послов, и я научу их, как вам надлежит искупить содеянное. Если же…»

А мы — кому нужны теперь? Провоевавшие две дюжины лет подряд, больше полжизни, и половину этого срока — в чужих краях? Шкуродеры, свежеватели, в крови собственной и чужой, до края мира прорубившиеся, дальше только леса да схизматы с песьими головами…

Все мы легли здесь. Даже те, кто стоят под знаменем.

«…предпочтете закусить удила и противиться шпоре, то ведайте: приду я по ваши головы с силами людскими и небесными, чтобы взыскать…»

…Он, этот, стоял даже не возле передвижной башни, но в самой башне, на первом ярусе. Там сбоку был пролом от ядра, высадившего два щита обшивки, потому я и увидел. Давно, наверное, видел, только не понял: ну, стоит человек и стоит, мало ли кто он, может, один из тех, кто епископу взобраться помогали. Только теперь понял — он в сермяге, от крови черной, и подреберье у него глубоко разрублено, так что стоит он на петлях своих кишок. А в руках у него — стреляющая палица.

Пиксида, вот как это называется у богемцев. Четыре коротеньких, в полторы ладони, стволика, собранные вокруг древка так, что получается словно бы головка тяжеленной булавы. Свинец мечет или отрезки толстых стрел навроде арбалетных. Ну а после четверного выстрела — как палица, да.

И вот он приподнимает свою пиксиду последним живым усилием… вверх ему оружие не направить, да и толку бы разить через перекрытия башни — но еретик ведет ее куда-то перед собой. Что или кто там — мне не видно, часть щитов уцелела. А вот что может быть…

«…чтобы взыскать с вас сразу за все!»

Пушечное зелье. Бочонок, причем не один. Свинец или тем паче стрела — ерунда, но ведь пиксида вблизи не только убойный снаряд мечет, но прямо-таки плюется огнем, мне ли не знать!

Только подумать о том успеваю, а сделать хоть что-то — куда там. Харкнули пламенем два из четырех стволов пиксиды — и мгновенно, словно бы в тишине, вся башня превращается в огненный столб.

* * *

«…чтобы взыскать с вас сразу за все!» — доканчивает она. — Надиктовано в замке Сюлли двадцать третьего марта миновавшего года. Жан Паскурель записывал, мой секретарь и духовник. Не совсем так, как я ему диктовала, конечно, — но он сказал, что на церковной латыни слова «задница» не существует и многих других слов тоже.

Я сижу как пришибленный. Но понемногу начинаю соображать: не было. Не миновало двадцать лет и еще четыре, не потеряли мы Малыша в бою за мост через эту реку, как ее… не выговорить… И не поглотило пламя Деву вместе с епископом…

Вместо этого Дева продолжает мне что-то говорить — даже не очень важно что. На разговоры все равно времени нет, а скоро совсем не будет.

Прикрикнуть, что ли, на нее? Ага, тут прикрикнешь: на такое даже прозванный Ла Гиром не отваживался.

Он-то не отваживался, а я, по старой памяти, наверное, и мог бы. Аж три раза у меня это получалось. «Сиди уж, младшая!» — и я опускаю забрало (доспехи-то у нас по одним лекалам деланы, надоспешная котта тоже одних цветов), беру у нее из рук укороченное по-пехотному копье и, как бы ее шагом, стараясь не перепутать ногу, на которую надо прихрамывать, иду к рядам наших, перестраивающихся под обстрелом со стен Турели; а на исходе того дня сеньор де Виньоль сказал привселюдно, что в бою Дева ему ровня; небось старый душегуб Реми гордо усмехнулся из пекла, хотя и устояла тогда проклятая бастида. День же спустя, седьмого мая: «Лежи уж, младшая!» — и Малыш, Пьер то есть, помогает мне приладить ее латное оплечье, чтобы все видели дыру от стрелы — и пала пред Девой дважды пролившая ее кровь Турель, и воспрял Орлеан…

А последний раз, собственно, не прикрикнул — прошептал испуганно: мол, да ты чего, близняшка, на ногах ведь едва стоишь! Стены же Жаржо тверды, осадная лестница крута, отпор бешен — уже на третьем «Отче наше» так садануло меня по темени, что рой светящихся пчел закружился перед глазами, жужжанием своим заглушая лязг железа, да орудийный грохот, да все прочие звуки тоже. Шлем выдержал, ага; но об этом я узнал уже ближе к вечеру.

Говорят, в тот день Дева покрыла себя неувядаемой славой, проявив отвагу даже бóльшую, чем при освобождении Орлеана. В помятом шлеме и броне, сброшенная с высоты пятнадцать локтей, не дала унести себя с места сражения, подбадривала солдат, вплоть до победы продолжала командовать штурмом — а потом удержала войско от расправы с горожанами… в смысле — от полной и всеконечной расправы.

Не знаю, им видней. Тем, кто рассказывает. Не могут же они все разом ошибаться или выдумывать: так, нет?

Сбоку сверху, где стена и окошко под самым потолком, вдруг донесся стук. Я чуть ли не в испуге поднял глаза — но это всего лишь черный дрозд с разлету уселся на оконную решетку. Вот же дрянь, птах поганый: комок перьев — а, по звуку судя, словно конь прикопытился. Нашел время!

…И все я вру. То есть прикрикнуть, в голос или шепотом, у меня вправду получалось — но лишь после того, как она прикрикнет. На нас на всех, на войско свое и вражеское, на весь мир… может быть, даже на НИХ… Когда мы, от простых солдатишек до наирыцарственнейших полководцев графской крови и немеряной смелости с превеликим опытом вместе, вдруг начинаем озираться, где же Дева и ведет ли она все еще нас — она встанет и поведет. Даже со cтупней, насквозь пропоротой противопехотным шипом (годои не только из длинных луков разить горазды, они и в осадном деле толк знают: страшная штука — такой вот четырехжальник, когда наступаешь на него с бега, всем весом). Даже получив стрелу между плечом и шеей… в два пальца шириной была дырища, глубиной же — в полторы ладони… И пару недель спустя, шатающаяся от слабости после конного марша на рысях, с двумя едва затянувшимися ранами, в ногу и над ключицей — встанет и поведет.

Потому-то и шел вместо нее я, что иначе она пойдет, хоть бы небо обрушилось. Собственно, это она ведь и шла, пускай даже в моем теле. Я рыцарь (ну, почти), нам с Пьером и папаней дворянский герб жалован, себе я цену очень знаю, и она высока — но дрогнуло бы мое мясо, а кости в воду превратились, доведись мне самому идти в такой бой. А уж чтоб вести за собой хоть малый отрядец, о королевском войске даже речи нет — это и вовсе дудки: ищи себе, щука, иного пескаришку.

После Жаржо наши мясо и кости лежали пластом: у нее стрельная рана открылась, у меня же на башке гуля размером с гусиное яйцо, да огненные пчелки перед глазами все еще хоровод кружат. А война вела нас дальше, вела в конном строю — и хотя, конечно, при всяком войске есть обоз, но все еще грозны годои, страшен в открытом поле их строй-«борона», кусающий дальним боем оперенной смерти, вблизи же грызущий мечевыми жвалами, ибо на диво ладят в бою годойский лучник с рыцарем. У нас по-прежнему каждый, от обозника до графа, знает: ни разу еще не биты они нами при сколько-то равном числе сил. Да и так, как получается, треплем мы их, лишь пока хранимы Девой.

В общем, отлеживаться на госпитальной телеге может лишь один из нас, «брат Девы». Деве же — вести войско.

Я не встал бы. То есть без «бы», именно что не встал. Она — встала. Но с двумя такими ранами человечье мясо и кости не позволяют обрести упор в стремя, нижé упор в повод. И то, что ранее делалось мной, теперь совершил Малыш. Лицо его в мельканье пчелиных крыл я видел плохо, но голос сквозь их жужжание долетел: звонкий, мальчишеский, даже не собирающийся еще ломаться. С этакой вот ехидцей. «Что ж, старшенькие, Жанна с Жаном, лежите себе, набирайтесь сил!».

И четыре дня подряд все войско видит Деву верхом, в доспехах, бодрую духом и телом. А те двое, кто без сил лежат на обозных повозках, — это ее братья, само собой; им такое не в укор, они ведь просто люди, кости с мясом…

Все эти четыре дня парень был счастлив. А что ко времени, как наступил срок бить годоев при Патэ, войском командовала уже настоящая Дева — это счастье Франции. И наше тоже.

Годоям повезло меньше.

…Все эти мысли долго длятся, но время-то летит как ворона, быстро да прямиком: половинка «Отче наша» миновала с той поры, как мы с Жанной в последний раз что-то сказали друг другу. Так что же именно мы сказали? Она — что я простец и чадо, а я ей — что епископ из Бове… то есть судья…

Вот, значит, как.

— Ну… У него ведь и вправду, того, свои резоны есть, — и, проговорив это, сразу чувствую, как слабы мои слова супротив ее уверенности.

— Знаю я его резоны. Лучше, чем ты. И, может быть, лучше, чем он сам. Ну-ка держи покрепче.

И сунула мне в руки что-то. Ну, рукав. Ну, женского платья — того, что сегодня утром надела она и что теперь предстоит надеть мне. Ну я и взял.

— НЕТ!!!

Чувство было, как тогда в стенном проломе Жаржо: тело киселем расплылось, перед глазами все переворачивается, не понять, где у тебя душа, а где пятки. Так не кричала она, так не кричал никто, просто не сможет. Вообще нечеловеческий это окрик-запрет. И не голос вовсе — ну, то есть не ушами он слышен.

То, что от меня осталось, это сообразило вот почему: дрозд на окне повернул голову и, распушив крыло, принялся чистить перья. А кабы это был такой крик, который слышат ушами, — по всему Руану воронье бы с крыш сорвалось…

Это кто-то из НИХ до меня докричался.

Не сказать, чтобы эта догадка меня успокоила. Да кто я таков, на что я ИМ-то?! Тем паче — сейчас?

— Крепче держи!

А вот это уже она скомандовала. Голосом и даже негромко — но по одному ее слову армия на смертоубийство кидалась. Куда уж мне воспротивиться, даже если ОНИ приказывают иное.

И я — дуралей, осел, дубинище стоеросовое! — так и вцепился в этот рукав, будто в копейное древко или черенок лопаты. А Жанна со своей стороны вцепилась. И дернула резко — она ведь сильная, до сих пор со мной чуть ли не вровень…

Тр-р-ресь!

А голос-то у нее сейчас был не только командный, но и странный чуток. Как я слышал только давеча… и — точно! — еще лишь один раз пару лет назад, когда слышать был не должен: сестрица специально от нас подальше отошла и встала на колени, будто к молитве. Но так уж вышло, не помню почему, что я кое-что разобрал. Это она, оказывается, говорила с НИМИ. Добро бы просто говорила, к этому уже мы все привыкли — так ведь спорила, пререкалась, что-то свое гнула! Я чуть в собственные башмаки по уши не провалился: виданное ли дело — противуречить сент-Катрин или сент-Марго, а то и Мишелю-архистратигу, кто уж там из них до тебя ни снизошел?! Потихоньку, пятясь, отступил оттуда — и, само собой, в дальнейшем помалкивал об этом…

За спиной снова — тр-р-ресь, только потише. Это она, надо думать, рубаху порвала. Уже без моей помощи, сама исхитрилась: там полотно потоньше.

Так ведь, значит…

— Ты чего?! Дура! Корова криворукая, мозги твои девичьи — что, ну что ты наделала?! Теперь ведь всему конец!

(А как было задумано! Нас в церковной тюрьме не оставят, епископ сразу дал понять, что такое не в его силах. Но, дескать, когда станут выводить оттуда — появится шанс обратить это в нашу пользу. Кто выйдет в моей одежде, тот и будет Жан, пленный рыцарь, ну ладно, ладно — оруженосец. А кто в платье, подобающем женскому полу, — того отведут в башню и будут стеречь крепко.

Под бабьими тряпками укрываться, само собой, зазорно: что по рыцарским меркам, что по деревенским. Да уж пару деньков как-то перетерплю сестры и Франции ради. А потом и открыться можно будет. Не сожгут же меня, это ведь ни разу не ересь, но вроде как военная хитрость. Узнику бежать дозволено, а брату дозволяется этому бегству способствовать. Все честно, тут уж кому повезет: добыче или ловчим. За Девой присмотр особый, а вот мне… ей-мне должно было повезти. Как именно — не сказал епископ: мол, покамест для меня же самого лучше этого не знать.

То есть… выходит, он это все и придумал? А мне-то по сей момент казалось, что это придумал я: в тот наш первый и единственный разговор.

Да что уж гадать-то. Не получится ведь теперь ничего. Если даже напялю я на себя эту женскую одежду, рваную от ворота до подола — только дурак меня с сестрой перепутать может. Причем слепой дурак.)

— Папаню береги.

— Что?!

— Я говорю — как выйдешь на волю, сразу к папане отправляйся и будь с ним рядом. И Малышу это тоже накажи, если увидишься с ним. Вас теперь надолго задержать не должны: какой выкуп ни стребуют — живо плати, и он чтоб платил, не торгуясь. Деньги не деньги, война не война — от двух ваших мечей королю и Франции не убудет. А папаня у нас один. Маму я знаю — она выстоит. Папаню же не упустите, понял?! Иначе я вас даже из рая найду и надеру уши обоим.

Я невольно дернулся, словно бы и вправду закрывая ближайшее к ней ухо. Вроде ерунду она сказала — и про что оборвет (да кто ж из рая выпускает земные счеты сводить?!), и про что папаню беречь надо (он нас всех, поди, сам сбережет! Матушка, получается, выстоит — а он будто бы нет?!) — но…

И тут только вполне понял. Не про папаню, он-то и вправду крепок, чушь все это — а про нее.

Из рая.

* * *

— До сих пор помню, какими глазами батюшка на всех нас смотрел, особенно на сестрицу. — Дедушка Пьерло подался вперед; теперь и поверить было трудно, что миг назад он сидел, удобно откинувшись на высокую спинку кресла, говорил назидающе, с удовольствием. — Мы уже сделались нобили, а ему еще целые сутки предстояло мужиком оставаться, однако все боязно было — вот ухватит нас с Жаном за уши да и уведет назад в деревню, коровам хвосты крутить. Сестрицу, понятно, нет… Она у него всегда была в любимицах, хотя семью он вот как держал! — Дедушка потряс в воздухе сухим старческим кулачком.

Умолк ненадолго. С сомнением глянул на нас, явно раздумывая, стоит ли говорить дальше.

— Нас из плена долго не отпускали, — как-то неохотно продолжил он. — Вернее, это мы с братом уперлись: ох как жаль было отдавать все… Вам, нынешним, этого не понять, но мы-то лишь год благородными землевладельцами побыли — и что ж, выходит, покончено с этим?! Но так-таки пришлось выкупа ради все распродать, когда стало ясно: иначе сидеть нам в темнице, пока жареный гусь не загогочет. Ну и вышли мы оттуда в чем были. При дворе вспомнят о нас, нет ли — поди угадай; так что первым делом поспешили в Домреми, к батюшке. Как вяз он крепок, да и хозяйство у него, конечно, ладное, даром что благороден от теперь: не оставит же нас в нужде! Добрались — а хозяйство-то, пусть менее ладное, есть, батюшки же… Сельчане сказали — отошел он на следующий же день, как прилетела весть о костре на руанской площади. Никакой хвори и в помине не было. От скорби…

Дедушка Пьерло пожевал губами.

— Потом всякое было… — продолжил он еще более неохотно. Вновь откинулся в кресле, смежил веки и умолк довольно надолго.

Мы ждали. И когда уже настала пора осторожно, на цыпочках удалиться — дедушка вдруг распахнул глаза.

— Об одном знайте, — сказал он вдруг с неожиданной злостью. — Все вы, кто от чресел моих, — единственные Дю Лис. Других нет и не будет. Вот я слыхал, недавно прошел слух, что объявился кто-то из рода Жанова, — так не сомневайтесь нисколько: самозванцы это. Жан-Пти, Жан-Малыш, не оставил потомков…

И раздраженным взмахом руки отослал нас.

* * *

— Не горюй так, братик, и не трепыхайся. Можешь вообще-то поворачиваться: я уже одета.

Я ошарашенно оглянулся. Действительно одета, в мужское, причем — не в мое: моя одежда на скамье лежит. А я, между прочим, до сих пор в чем мать родила стою. Торопливо схватил штаны, рубаху, прочее, кое-как зашнуровался… Да что за напасть, с ума я, что ли, спятил: откуда вообще в этой камере возьмется еще один мужской костюм?!

— Не помнишь? (Ей, как всегда, не требовалось вопроса, чтобы понять.) Это было на мне, когда я в плен попала. Все время с тех пор было, целый год. До того дня, который назвали отречением — и от которого я отрекаюсь сейчас.

Тут мы оба вздрогнули и оглянулись: черный дрозд над нашими головами громко чирикнул. Посмотрел я на него, как арманьяк на бургиньона, — будто это он во всем виноват… будто он в клюве и лапах притащил сюда эту одежду…

А как, в самом-то деле…

— Оставили здесь, — пояснила она, опять поняв все без слов; говорила мягко, как с несмышленышем, будто из нас двоих не я старше на целых полчаса. — Тогда же. Женское платье внесли, а мужское… решили не убирать. Забыли. На случай, если ты окажешься не так похож на меня, как догадался Пастырь Хряк, — тебя ведь к нему лишь единожды приводили, да? Или не так смел ты окажешься. Или более догадлив. Догадливому смелость требовалась совсем особая, братишка! Думаешь, посидел бы ты день-другой, получил от свинищи весть, что «Жану д’Арк» удалось исчезнуть — и рассказал бы все? Снова стал бы обычным пленником, выкупился бы со временем, как положено… хотя нет: уж ваш-то с Малышом выкуп я бы, освободившись, худо-бедно устроила. Не надейся. Ты, близняшка, ответил бы за все. Тебе бы до костра просто ни единого слова произнести не дали. А потом, разворошив хворост, покажут толпе огарок твоего тела на предмет мужского естества — и ахнет народ: «Да она ведь не просто ведьма была, она — оборотень, нелюдь!!!» Так что не для меня предназначался тот костер, не для тебя даже. Для всей Франции…

— Это… сказали тебе ОНИ? — просипел я, едва языком ворочая.

— Нет. — Она устало махнула рукой. — ИМ, оказывается, Францией больше, Францией меньше… А вот такие, как я, в тысячелетие раз, много два-три рождаются. Те, которые могут ИХ слышать. Через которых ОНИ жить могут. Да ладно, не полная я дура, чтобы напоследок о НИХ всем рассказывать… или хотя бы тебе… Забудь.

Села на пол, прислонясь к скамье спиной. Совсем без никаких мыслей в голове я опустился рядом. Ощутил своим плечом ее плечо. Вровень.

Дрозд вдруг громко засвистал, затрещал, залился трелями. И, не знаю откуда, мы одновременно поняли: истекают последние минуты, когда нам вместе быть. Едва лишь отзвучит дроздиная песня — войдет стража.

Можно было отмерить это время в «Отче нашах», но что-то не хотелось.

Ефим Гамаюнов

Конец эпохи

Солнце раскрашивало зеленью луга, выделяющиеся аккуратные разделы крестьянских полей, неровные ленты дорог. Картинки, проносящиеся за окном

…такое простое, невыразимо красивое и понятное. Такое сложное и неуловимо шаткое в равновесии конструкции из человеческих страстей, опасений, надежд…

или само нутро великой страны?

— Ваша светлость…

Сидящий за низким столиком немолодой, но статный мужчина с пышными усами отвел глаза от окна и обернулся на голос.

— София, дорогая, посмотрите, какое прекрасное утро сегодня.

Женщина, подошедшая к эрцгерцогу, была невысока и изящна, с прямой спиной и тонким точеным лицом. Темные волосы собраны в высокую аккуратную прическу.

— Фердинанд, сегодня светит солнце, но на душе у меня неспокойно.

Мужчина улыбнулся, и в уголках глаз образовались «морщинки смеха»: они так нравились княгине Софии, но она все реже видела их на лице мужа.

— Это все от проклятого паровоза!

— Ваше высочество! Так говорить вам не подобает.

— Извините, дорогая, я слегка не выспался, вероятно. Сегодня чудесная погода, обещаю, как только я закончу свои дела, мы с вами погуляем в парке. И вы поймете, что волновались совершенно напрасно и мир прекрасен.

Женщина покачала головой.

— Вы же знаете, как к вам относятся в этом городе: у вас тут слишком много недоброжелателей. Можно ли будет найти хоть сколько-нибудь безопасный уголок?

Франц Фердинанд поднялся и обнял жену.

— Не волнуйтесь, для вас я отыщу такой уголок.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал эрцгерцог.

— Ваше высочество, скоро прибываем, минут сорок осталось. — Стюард увидел кивок и поспешил прикрыть дверь.

— Садитесь, дорогая, я сам налью вам чаю.

Франц Фердинанд шутливо склонился и отодвинул стул.

— Ваша светлость… вы так любезны. — Княгиня сделала легкий книксен.

— Только бы вы улыбались. — И снова она разглядела «смешливые морщинки».

Луч коснулся щеки эрцгерцога, напомнив какой-то светлый, почти забытый, эпизод из детства. И тут же волшебный миг был безнадежно испорчен: едва дверь вагона открылась, как в уши ударил гомон собравшейся на привокзальной площади толпы и шум стравливаемого пара из котлов. Франц Фердинанд прищурился, разглядывая пестрый ковер нарядов, дожидаясь заканчивающую сборы супругу. Вскоре она вышла к нему, легко коснулась рукой плеча, едва слышно прошептала молитву Святой Деве.

Как всегда. Разве можно не любить за такую заботу: в мелочах, в участии, в умении быть рядом всегда и во всем? Даже если и возникала на сердце необъяснимая тревога, то рассыпалась, словно от взмаха палочки волшебной феи. И эрцгерцог шагнул на платформу, под звуки начавших бить башенных часов и чуть припозднившегося, но грянувшего дружно и громко оркестра.

— Ваше высочество! — Встречавший генерал Потьерек, военный губернатор Сараево, в белом парадном мундире, сверкал золотом пуговиц и погон. Он вытянулся в струну и отдал честь.

— Лучше все же светлость, — Франц улыбнулся и протянул руку. — Будет или нет еще это высочество.

— Непременно будет, — чеканно ответил Потьерек. — Прошу вас следовать за мной. Княгиня…

Путь до паромобилей августейшие супруги проделали неспешно, останавливаясь, чтобы помахать собравшимся людям, раскланяться со знатными чиновниками, полюбоваться на замечательное каменное здание вокзала.

— Ваша светлость, поспешим, тут не совсем безопасно, — едва слышно произнес, оказавшись на мгновение совсем близко, генерал.

— Чепуха, я должен показать своему народу, что ничего не боюсь. Только так можно завоевать уважение, — ответил эрцгерцог.

Начищенная медь паровых котлов мобилей на миг заставила глаза подходящих ослепнуть.

— Дорогая, давайте сегодня не поедем в первом. Пожалуй, этот вот ничем не хуже. — Франц остановился у второй парокареты и повернул голову к Софии.

— Конечно! О, этот блеск… скорей бы от него скрыться!

Кожаный салон мобиля встретил прохладой и полумраком.

— Генерал, вы с нами? — спросил эрцгерцог. — По пути обсудим некоторые вопросы.

Паровые двигатели заработали сильнее, попыхивая дымом и шипя, словно небольшие змеи. Кортеж паромобилей под неумолкающие приветственные крики отъехал от вокзала Сараево.

— Ваша светлость, если вы не против, сейчас небольшой прием в ратуше, далее обед. А потом займемся тем, ради чего вы проделали далекий путь. — Потьерек, достал кружевной платок и вытер выступивший на лбу пот.

— Лучше будет после приема поскорее закончить наши дела. Я обязался подарить Софии прогулку и склонен сдержать обещание.

— Как будет угодно. — Генерал чуть склонил голову. — Надеюсь, после смотра ваше настроение будет даже лучше, чем сейчас.

— Возможно, генерал. Смотря что вы мне покажете.

— Ваше высочество, — в голосе Потьерека, как отметил для себя Франц Фердинанд, прорезались нотки убежденности. — Меня уверили, что это поможет нам стать сильнейшей державой в будущей войне.

— К сожалению, вы правы, война назревает, — вздохнул эрцгерцог. — Я многое готов отдать за то, чтобы ее не было, но…

Сильный взрыв заставил Софию вскрикнуть, а Франца Фердинанда прикрыть собой жену, сминая тщательно отглаженное платье, ломая заткнутое в шляпку страусовое перо.

— Гони! — закричал Потьерек.

Шины взвизгнули по камням брусчатки, машина прыгнула и понеслась по набережной.

— Я не потерплю такого! — Эрцгерцог, белый от ярости, стоял в небольшой комнатке с единственным окном высоко под потолком.

— Ваша светлость, вы же не думаете, что это подстроено специально?

— Не думаю? Но тогда вы объясните мне это! Мы приехали сюда как гости, а нас встречают бомбами!

Несколько томительных минут Франц Фердинанд гневно осматривал бургомистра и приближенных к власти чиновников. Те молча отводили взгляды. Комнату, одно из немногих небольших помещений при ратуше, готовили к визиту будущего императора явно второпях: под вынесенной мебелью так и не успели вытереть полы, лишь слегка смахнули пыль. Никто не думал, что может произойти нечто выходящее за рамки обычного визита и эрцгерцог пройдет куда-либо, кроме главного зала.

— Мне почти все равно, что могло произойти со мной, но, Господь Всемогущий, там была и моя жена!

Дверь скрипнула, и в комнату вошел, сверкая мундиром, губернатор Потьерек.

— Ваша светлость, позвольте доложить… Котел взорвался, видимо, от перегрева. Несчастное происшествие, но никакого террора, всего лишь роковая случайность.

Франц Фердинанд отыскал глазами стул и тяжело опустился, качая головой.

— Боже, боже мой, генерал, зачем нам террористы, если даже ближайшие соратники подталкивают мою семью к гибели?

Потьерек с каменным лицом ответил:

— Бог не дал свершиться непоправимому, ваша светлость. Народ разнесет эту новость на всю Австро-Венгрию. Из любой ситуации можно вынести что-то положительное.

Некоторое время напряженная душная тишина висела в каморке.

— Генерал, у вас есть жена? — Франц Фердинанд посмотрел на Потьерека. Желваки играли на скулах эрцгерцога.

К счастью, в эту минуту дверь скрипнула вторично и в комнату вошла княгиня София, чуть более бледная, чем обычно, но уверенная и прекрасная. Генерал стал «смирно», чиновники наклонили головы в приветствии, Фердинанд поднялся и подал жене руку.

— Как вы, дорогая?

— Лучше, ваша светлость. Чуть кружится голова, но это от испуга. Я слышала, что взрыв вызван поломкой паромобиля?

— Несчастный случай, — нехотя подтвердил Франц Фердинанд. — Техника несовершенна, к несчастью.

— Значит, бояться нечего?

— Разумеется. У нас же сегодня запланирована прогулка.

У Софии кольнуло в груди при этих словах, но она не подала вида. Будущая императрица, и даже чуть больше: она та «крепкая стена», за которую порой прятался от жестокости мира сам будущий австро-венгерский император. И значит, не имеет права быть слабой. Особенно сегодня!

Торжественный прием прошел смято и нудно. Местная элита так явно заискивала перед приездом Франца Фердинанда, так льстила княгине Софии, что к концу на обоих напала откровенная скука. Она, все еще играя свою роль, изредка кивала, соглашаясь с вещающими. Он, пропуская мимо почти все речи, негромко переговаривался с военным губернатором.

— Вы думаете, это разумно, Оскар?

— Мне кажется, не выполнить главную цель своего приезда было бы непростительной ошибкой.

Франц Фердинанд посмотрел на супругу.

— Не хотелось бы подвергать Софию опасности.

— В Сараево не так много террористов, как говорят, поверьте, ваша светлость!

Наконец речи отзвучали, медвяный поток во многом притворного обожания иссяк. Франц Фердинанд поднялся, коротко ответил, что безмерно рад побывать в прекрасном городе, что жители здесь добродушны и веселы, а погода просто на зависть всей остальной империи. Такие слова уже «впитались в кровь»: чтобы говорить их, давно не требовалась какая-то особая работа ума или сердца. Политика закаляет, одновременно заставляя черстветь. Будущий император понимал это, хотя и не совсем принимал. Жизнь, казалось ему порой, должна состоять из переживаний — мелких и подчас незначительных.

Однако на пороге уже маячила война, нависая над всей Европой пока незримой, но тяжелеющей с каждым днем тучей: еще немного, и прольются первые капли

крови

, полетят бомбы, запылают пожары.

— Я намереваюсь посетить в госпитале пострадавших в сегодняшнем взрыве паромобиля. А затем, по любезному приглашению генерал-губернатора, отправлюсь к нему в гости. Спасибо вам, люди восхитительного Сараево, за теплый прием.

Пожалуй, только глухой не расслышал бы в голосе эрцгерцога издевки.

Вскоре после приема августейшая чета вместе с Потьереком и графом Гаррахом ехала в пыхтящем паромобиле. Маршрут, заранее озвученный Францем Фердинандом, был изменен.

Эрцгерцог, выглядывая в окно кареты, молча изучал висящий над полями искристо-льдистый цеппелин, блестящий на солнце тонкой коркой инея. Во всей этой картине ему виделось нечто зловещее, наполненное мощью смертоубийственной волны, готовой хлынуть на эти вот самые поля. Сминая, калеча, разрушая… Франц Фердинанд вздохнул.

— Мысли ваши полны тревоги. — София улыбнулась мужу.

— Вы правы, моя София, моя мудрость, — откликнулся он. — Я чувствую надвигающиеся перемены и противлюсь им всей душой, прекрасно осознавая, что если не приму необходимые меры, то они опрокинут и меня, и всю эту страну.

— Ваша ноша тяжела, ваша светлость, в том нет сомнений, — осторожно сказал Гаррах, нервно оглаживая эфес сабли. — И наша общая задача чуть облегчить ее. Надеюсь, с помощью друзей сегодня это удастся.

Цеппелин закрыл собой солнце, паромобили остановились в его тени у стены большого деревянного ангара. Двери строения были плотно закрыты, у створок дежурила пара караульных в чужой униформе без знаков отличия. Фердинанд нахмурился и посмотрел на Потьерека.

— Ваша светлость, это иностранные подданные, — извиняющимся тоном сказал генерал. — Это их секреты. Иначе просто невозможно было договориться.

— Я отослал почти всю охрану, — с укоризной бросил эрцгерцог. — Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Они деловые люди, мой принц, не военные, — вмешался граф Гаррах и добавил: — В их интересах, чтобы вы были живы и здоровы.

Франц Фердинанд несколько мгновений смотрел на графа, затем едва заметно кивнул.

— София, вы не проведете несколько минут в одиночестве? — спросил эрцгерцог.

— О нет, ваша светлость! — Княгиня решительно поправила шляпку, укороченное с утра страусовое перо качнулось. — Достаточно на сегодня неожиданностей! Я напугана и не хочу отпускать вас даже на несколько минут!

Шофер в блестящих медных очках открыл дверь. Франц Фердинанд шагнул из кареты и предложил супруге руку. С противоположной стороны из паромобиля выскочили Гаррах и генерал-губернатор. Навстречу, выскочив, словно черт из табакерки, спешил невзрачный человек в такой же, как на караульных, синей униформе.

— Ваша светлость, княгиня, генерал, граф, — с легким, почти неуловимым, акцентом произнес он, — меня зовут Шульц. Я представляю здесь интересы моей компании.

Фердинанд едва заметно поморщился — немцев будущий император недолюбливал.

— У нас совсем немного времени. — Потьерек достал из кармана мундира часы, посмотрел на циферблат и убрал обратно. — У эрцгерцога запланировано много дел. Приступим?

Шульц несколько суетливо подскочил к большой деревянной створке ворот и с трудом принялся открывать.

— Прошу вас, господа, время начинать удивляться. Отойдите чуть в сторону, благодарю.

Изнутри ангар казался еще больше: дальняя стена его терялась в полумраке, а пустота только добавляла иллюзию полной бесконечности.

— Позвольте представить вам, ваше высочество, оружие нового мира! — Немец чуть поклонился и скомандовал в полумрак: — Выпускайте гиганта!

В темноте лязгнуло. Зашипел пар, стравливаемый из перепускных клапанов машин, загудели, раскручиваясь, шестерни невидимого пока механизма. Лязгнуло вновь, и земля едва заметно вздрогнула — словно тяжелый великан сделал первый, пробный и неуверенный шаг. Затем второй, третий. Франц Фердинанд, нахмурив брови, стоял впереди, чуть испуганная княгиня выглядывала из-за плеча. Потьерек, с саблей наперевес, выказал желание встать сбоку для защиты, но эрцгерцог взмахом руки приказал отодвинуться.

— Нет нужды бояться, — стараясь перекричать усиливающийся шум, заорал Шульц. — Наши инженеры самые лучшие в мире! Мы все рассчитали!

В полумраке ангара родилось движение, проявившееся вначале смазанным штрихом-отблеском, затем светлым силуэтом, и вот…

— Боже мой, что это? — вскрикнула София.

Раздался треск, верхняя балка ворот переломилась, словно легкий прутик, доски фронтона выгнулись и лопнули, разбрасывая вокруг острую шрапнель щепок. Немец схватился за голову, закрываясь от обломков, и бросился в сторону. Граф Гаррах выскочил, прикрывая собой эрцгерцога, генерал Потьерек встал рядом.

Нечто, вырвавшееся из недр поломанного ангара, застыло перед ними. Огромная пугающая железная пародия на человека. С высоты шести метров на сверкающей сталью голове сквозь узкую щель «шлема» темнели стеклянные окуляры глаз. Проклепанные пластины груди, шишковатые шарниры рук и ног, металлические витые трубки и полосатые шланги. Чудовище утробно урчало, столб дыма вздымался над правым плечом.

— Новейшая разработка! — горделиво прокричал Шульц, подходя к остолбеневшей в изумлении группке людей. — Солдат, которому нет равных. Идеальный! Совершенный! Не знающий усталости и страха, сам принимающий правильные решения, четко следуя отданному приказу. Сейчас вы убедитесь в этом!

Прошло совсем немного времени, и со стороны висящего чуть вдали за ангаром цеппелина показался пушечный бронемобиль. Он ехал прямиком через поле, огибая строение. Не доехав двух сотен шагов до стоявших, бронемобиль остановился в клубах черного дыма. Следом, чуть отстав, на поле выехал военный паромобиль. Водитель выскочил, поколдовал с замком грузовой кареты и побежал обратно к цеппелину. У Франца Фердинанда сжалось сердце в нехорошем предчувствии, он повернулся было к немцу, чтобы найти ответы на возникшие вопросы. Только тот уже подбежал к пышущему паром механическому человеку и, открыв пластину на стальной ноге, дернул какие-то рычаги. Проделав одному ему ведомые манипуляции, Шульц захлопнул отсек, повернул вентиль, располагавшийся чуть выше, и стремительно отскочил. Паровой гигант зашипел, выбросил клуб дыма и, развернувшись с оглушающим лязгом и звоном, шагнул в сторону выехавшей на поле техники.

Из груди стального монстра раздался пушечный выстрел. В поле, совсем рядом с грузовым паромобилем, взметнулась земля. Гигант неумолимо, словно один из библейских всадников Апокалипсиса, двигался вперед. Из кареты грузовика как горох высыпали люди, загремели винтовки. Бронемобиль тем временем чуть отъехал в сторону и дал ответный выстрел. Снаряд ударился о клиновидную грудь механического человека, заставив того пошатнуться и на миг замереть, а сам отрикошетил в сторону и взорвался в поле. Второй выстрел гиганта оказался убийственно точен: бронемобиль — несокрушимая боевая машина — с оглушительным взрывом превратился в пылающую груду железа.

— Что вы делаете? — в ужасе воскликнул эрцгерцог. — Там же люди!

— Это военные преступники! — в ответ прокричал Шульц. — Им предоставлено право победить сегодня или умереть. Не волнуйтесь, все согласовано!

— Это необходимо остановить. — Франц Фердинанд рывком за плечо притянул к себе Потьерека, — Генерал, вы слышите? Это немыслимо!

— Ваше высочество! Это не наши граждане, это…

Механический человек поднял руку, звуки пулеметной очереди прорезали воздух. Люди из паромобиля, словно только что очнувшись, пытались бежать, но было слишком поздно: достигнув места остановки грузовика, парочеловек поднял вторую руку, из кулака в сторону убегающих выпалила толстая ярко-красная струя пламени. Огонь мгновенно охватил собой часть поля. Крики заживо сгорающих донеслись до пошатнувшегося эрцгерцога и замершей в ужасе княгини. Механический гигант равномерно двигался, продолжая заливать поле огнем. Изредка он задействовал другую руку: начинал работать пулемет.

Вскоре все было кончено.

— И этим вы хотели меня удивить? — обычно сдержанный Франц Фердинанд тряс генерала, схватив за отвороты белоснежного мундира. — Это, по-вашему, поможет моему государству?

Тишина, разлившаяся над полем расправы, — иначе этот скоротечный бой назвать было сложно — казалась особенно страшной. Едва слышно трещали догорающие мобили, им вторил свист ветра в разломанном фасаде ангара.

— Это бойня, а не война! Вы не видите разницы? — Эрцгерцог отшвырнул Потьерека. Затем его взгляд уперся в Шульца. — Вон! Вон из моей страны! У вас есть ровно то время, которое понадобится мне, чтобы добраться до города. Затем здесь будут войска!

— Но это всего лишь демонстрация возможностей новой тех…

— Молчать! Эта машина убийств никогда не появится в моем войске!

Шульц развел руками и сказал:

— Мир никогда не будет прежним. Я предлагаю вам совершенное оружие, которое внушает ужас противнику, уничтожает его, заставляя трепетать любого. Самое совершенное, могучее — за ним будущее!

Франц Фердинанд в ярости подскочил и ударил немца по лицу.

— Война — дело кровавое, гиблое, уничтожительное. Но это дело чести! А ваша поделка — вечное бесчестие!

Он еще некоторое время стоял, сжимая и разжимая кулаки, нависнув над согнувшимся Шульцем, а затем вздрогнул, словно о чем-то вспомнив.

— София? — Эрцгерцог оглянулся.

Княгиня быстрым шагом направлялась к остановившемуся в дымящемся поле гиганту. Франц Фердинанд устремился догонять, бросив замершим Гарраху и Потьереку:

— Что ж вы, мерзавцы…

Генерал и граф переглянулись, нерешительно шагнули следом.

— На минутку, господа, — поймал их за руки Шульц. — Раз уж все равно наше дело прогорело, я бы обсудил кое-что, пока есть время.

— София, куда же вы? — Франц Фердинанд догнал супругу, преградил дорогу. — Там может быть опасно.

— Там могут быть раненые, — спокойно ответила княгиня. — Им нужна помощь. И, раз уж речь велась о чести, то моя не может позволить стоять в стороне, пока мужчины играют в ужасные кровавые игры!

Эрцгерцог смотрел в глаза жены. Она была права… как всегда.

Он не видел, как развернулся механический парочеловек, а она, закрытая от гиганта мужем, успела только охнуть.

пулемет заработал вновь

— Куда? Стоять! — Назвавшийся Шульцем как-то незаметно вытянулся, будто подрос разом на несколько сантиметров. — Слушайте меня, глупцы!

— А я считал вас союзником, почти другом, — глухо сказал Потьерек. — Вы же убеждали, что все под контролем, обещали полную безопасность для… и обманули. Ну вот, вы добились, чего хотели? Так рассчитывали? И что же дальше?

— Вы убили нашего будущего императора, — добавил Гаррах. — Не этот механизм, вы настоящий убийца.

— Какая разница, кто я и чего добивался. — Шульц вновь развел руками. — Господа, поймите: наступает новая эпоха, и в ней нет места таким, как Франц Фердинанд с его устаревшими понятиями о чести! Я предложил ему оружие нового века, способное дарить победу в любой войне. Но он… Он был слишком старомоден и неповоротлив, а мир меняется, господа. И этот мир, или рок, или судьба — нет разницы, как это назвать, — отбросили неспособного принять новые правила! Что я могу противопоставить року? Ничего… как и вы. Наступает новая эпоха, и нам всем выбирать: жить в ней или умереть.

— О какой эпохе вы говорите? — с горечью и досадой бросил Потьерек. — О войне, которая вот-вот начнется?

— Война уже неизбежна, вся Европа это понимает. Господа, полноте… у вас есть десять минут, пока в моем парочеловеке не закончится топливо. Десять минут, чтобы придумать, как выбраться из сложившейся ситуации… А быть может, даже извлечь выгоду. Помните, моя компания делает оружие по всем миру: Лебель, Гочкис, Маузер, Триттон… все работают только на нее. Даже русские винтовки Мосина собирают мои люди! Мы переманили Максима из-за океана… Война требует много оружия… И не подумайте, что я лично был против воззрений покойного… Нет! Но — дело прежде всего. Задумайтесь, господа, с кем нужно дружить, а с кем нет. И вы найдете правильный выход.

Человек в синем мундире повернулся и зашагал в сторону висящего цеппелина. Гаррах, глядя в удаляющуюся спину, произнес:

— У вас не может не быть на примете какой-нибудь радикальной группировки, ненавидящей Франца Фердинанда, упокой Господь его душу. Думаю, мы сможем представить все так, чтобы вина легла на них.

— А вы прекрасно вписываетесь в этот новый мир, — ответил Потьерек. — Где даже из смерти можно сделать выгодные дела.

— И вы, хорошенько подумав, тоже попытаетесь в него вписаться, — резко сказал Гаррах. — У нас нет иного выхода. Просто нет.

Солнце светило, но небо почему-то казалось темным.

такое простое, невыразимо красивое и понятное

Что-то уходило из мира.

такое сложное и неуловимо шаткое в равновесии конструкции из человеческих страстей, опасений, надежд

Майк Гелприн

Пешечное мясо

В запасниках нашего музея хранится множество работ женевского мастера Иоганна Майера.

Говорят, что ночных прохожих издавна пугают доносящиеся из подвалов голоса, а то и звуки сражения — лязг мечей, посвист стрел и треск, словно раскалываются боевые щиты.

А еще говорят, что шахматные фигуры, вырезанные Майером, и игральные карты, им расписанные, — особенные. Даже шашки его работы обладают индивидуальностью и отличаются от прочих. И якобы это потому, что в изделия мастеру удалось вдохнуть жизнь. В буквальном смысле. Так что, даже оказавшись не у дел, они живут себе как привыкли — атакуют, защищаются, осаждают крепости…

Впрочем, средневековые легенды красивы, но, как вы знаете, далеко не всегда достоверны.

Выдержка из речи экскурсовода. Музей настольных игр, Монтре, Швейцария

Беда случилась на жатву. Она ворвалась в селение на закате, едва жнецы, отбатрачив, потянулись с полей.

— Рыцари, — ахнул старый Цейтнот, проводив взглядом клубы пыли, поднятые промчавшимися по главной улице всадниками. — Быть войне.

Рослый, плечистый Гамбит, уперев в бок рукоятку серпа, застыл. О войне поговаривали в селении давно, матери пугали ею детей, а молодухи молились вечерами, чтоб пронесло.

— Один, два, три, — шептал, считая рыцарей, плюгавый лопоухий недотепа Зевок. — Четыре. Куда ж это они?

— Куда-куда… — передразнил старый Цейтнот и сплюнул в жнивье. — Ясно куда — к ферзю.

Рыцари и вправду повернули коней и пылили теперь по извилистой дороге к замку ферзя.

— Интересно, на нас напали или наоборот? — ни к кому особо не обращаясь, спросил хитроватый пройдоха Этюд.

— А какая разница? — проворчал старый Цейтнот. — Наше дело маленькое. «Пешки, в атаку!» — а там кому повезет. Или не повезет. В шашечном походе половины не досчитались.

Цейтнот возвращался живым уже трижды и о походах мог рассказывать дни и ночи напролет. Гамбит смерил старика взглядом. Кряжистый, бородатый, тот и на шестом десятке мог дать фору молодняку по части силы и выносливости. И, наверное, даст: опыт один чего стоит. Гамбит нахмурился — у него опыта не было. Он и боялся войны, и ждал ее. Шанс — война дает пешке шанс. Ничтожный, никакой. Как говорят в запредельных странах — мизерный. Но другого нет и не будет.

— Гамби-и-и-ит!

Гамбит обернулся. Рокада, босая, простоволосая, бежала по полю к нему. Сходу бросилась на грудь, прижалась, запричитала истово.

— Ничего. — Гамбит неуклюже обнял жену за плечи, уперся подбородком в макушку. — Ничего. Не плачь, нас пока еще не побили.

— Не побили, так побьют, — подал голос старый Цейтнот. — Не бывает так, чтобы пешек да не побили. Что, сдрейфил? — обернулся старик к Зевку. — Тоже мне вояка. С такими пешками мы навоюем! — Цейтнот презрительно хмыкнул. — То ли дело при прежнем короле. Взять хотя бы ладейный блицкриг. Какие тогда были пешки, не чета нынешним! Один Темп, дружок мой покойный, двух офицеров стоил. А Форпост-покойник?! Вот, помню, сидим мы втроем в засаде. Смотрим…

— Да заткнись ты уже! — оборвал старика Гамбит. Его хищное, дерзкое лицо исказилось от гнева. — Заладил: тот покойник, этот покойник. Накаркаешь.

— Эх ты, — поморщился Цейтнот, — молодо-зелено. Я, считай, уже накаркал, что тут каркать-то? Это вы на кулачках молодцы да с бабами. Посмотрим, как заголосите во фланговом прорыве или в пешечной баталии.

— Да ты никак доволен, старик? — удивился Этюд.

Цейтнот не ответил. Он и вправду был доволен. В походах старика слушали: молодежь уважительно замолкала, стоило ветерану открыть рот. Не то что дома, где слова сказать не дают, а Вилка, сварливая карга, вечно шипит да бранится.

* * *

Ферзь появился в селении к полудню. Выстроившись полумесяцем, его сопровождала свита из легких фигур: пешие офицеры по центру, конные рыцари на флангах.

Был ферзь сухощав, морщинист и желт лицом. В окружающих замок селениях его недолюбливали, в шашечной баталии пожертвовал ферзь половиной материала: и пешек угробил немерено, и легких фигур с дюжину разменял. Даже две тяжелые туры остались в поле, спаленные шашечной ордой.

— Слава королю, пешки! — гаркнул ферзь, едва сельчане собрались на площади.

— Слава, — нестройно откликнулись ставшие в одночасье пешками крестьяне.

— Чтоб он сгорел, твой король, — проворчал себе под нос пройдоха Этюд.

Зевок шарахнулся в сторону. Крамольных речей он боялся — мало ли что. Впрочем, он всего боялся, и поговаривали, что жена, дородная крикливая Доминация, учит муженька кулаком.

— Пресветлый ферзь, милостивец наш!

Гамбит обернулся на крик. Доминация, толстая, расхристанная, продралась через толпу и рухнула ферзю в ноги.

— Отпусти его, пресветлый! — подвывая, заголосила Доминация. — Посмотри на него, на Зевка моего несчастного. Какая из него пешка, из малахольного? Отпусти, пресветлый! Умоляю тебя, заклинаю — опусти-и-и-и!

Ферзь презрительно скривил губы, кивнул свите. Два рыцаря разом спешились, подхватили Доминацию под руки, поволокли с площади прочь.

— Глупая баба, — фыркнул ферзь. — Пожертвовать собою за короля — что может быть почетнее для пешки? Ладно. — Ферзь откашлялся, выдержал паузу и продолжил торжественно: — Итак, Его Величество в союзе с королями сопредельных клеток объявляет крестовый поход! Сутки всем на сборы!

Толпа ахнула. Крестами или крестями называлась народность, живущая за последней горизонталью, на полях у самого обрыва мира, и тревожащая крайние клетки грабительскими набегами. Говорили, что крести жестоки, беспощадны и невежественны. Мир они полагали не квадратным, а круглым и называли столом. Молились злому богу Азарту, короля почитали меньше, чем богатея-туза, а пешки нумеровали и различали по достоинству — от двойки до десятки.

— Это через сколько же клеток шагать? — привычно ворчал старый Цейтнот. — Ноги собьем, пока доберемся. А потом обратно столько же.

— Обратно, — хлопая глазами, повторил Зевок. — Мне обратно не придется — я еще на пути туда загнусь.

* * *

На окраине селения Гамбит обернулся. Рокада на коленях стояла в придорожной пыли и тянула к нему руки. Гамбит судорожно сглотнул. С женой ему повезло, не то что старому Цейтноту с Вилкой или Зевку с Доминацией. Была Рокада ладной, работящей и робкой. Любила, души в нем не чаяла. А вот сам он… Гамбит вздохнул — он не знал. Махнул рукой на прощание и заспешил прочь.

— Запевай! — гаркнул шагающий впереди пешечной фаланги офицер, долговязый, наголо бритый Фианкет. — А ну маршевую!

— Эх мы, крепкие орешки, — хором затянули запевалы, братья Цуг и Цванг. — Мы корону привезем! Спать ложусь я вроде пе-е-е-шки…

— …Просыпаюся — ферзем! — дружно рявкнула фаланга.

Гамбит расправил плечи. Ферзем или становились по рождению, или в него превращались. Из пешки. Для этого надо было совершить подвиг — невероятный, немыслимый. Пленить вражеского короля или спасти своего. За всю историю таких случаев были единицы, о них ходили легенды.

— Мечтаешь? — ехидно спросил Этюд, стоило песне закончиться.

— Плоха та пешка, которая не мечтает стать ферзем, — пословицей ответил Гамбит.

— Ну-ну. — Этюд поежился. — Тут бы живым остаться.

По проселочным дорогам маршировали до вечера. Тянулись дороги параллельно вертикалям мира — с северного его обрыва до южного. Другие, горизонтальные, пересекали их под прямым углом, образуя квадраты мирового порядка. Говорили, что у диких народностей порядка нет — собственно, и дикие они во многом поэтому. Кровожадные бубны, что селились по западному обрыву мира, выше королей и тузов ставили глупых шутов — джокеров. Обитающими у восточного побережья червами правили неведомые козыри, и якобы таким козырем мог стать всякий — от двойки до туза. Кочевники-шашки вообще не признавали никакой власти, и лишь изредка появлялась среди них особая шашка — дамка, которой повиновались остальные.

Едва стало смеркаться, Фианкет крикнул: «Привал!» Пешки натаскали хворосту, запалили костры на обочинах и расселись вокруг.

— Помню, дело было, — начал старый Цейтнот, — при деде нынешнего короля, я тогда еще был парнишкой. Навалилась на нас черная клетка, что на три поля к востоку. На границе схлестнулись, пошла баталия. И вот…

— Какие они из себя, черные? — прервал Гамбит.

— Кожа у них темная. Офицеров слонами кличут, рыцарей — конями. А ферзи так вообще бабы и путаются с самим королем.

— Да ну?! — не поверил Гамбит. — Как ферзь может быть бабой?

— Запросто. — Старик подкрутил ус. — Зовутся королевами, ну, чужеземки, что с них взять. Зато простой народ, как у нас. Пешечное мясо, только черное. Ты вот думаешь, кто войны выигрывает?

— Ясно кто, — пожал плечами Гамбит. — Короли.

— Дурак ты, — скривил губы старик. — Войны выигрывают пешки. Мы — сила, потому что нас много и мы никому не нужны. Пожертвовал ферзь сотней пешек — не беда, у него в запасе в десять раз больше. А этими пожертвует — бабы новых нарожают.

— А почему, — задумчиво произнес Зевок, — войны выигрывают или проигрывают? Какая же это игра, если люди гибнут?

С минуту пешки молчали, ответа не знал никто.

— Однажды, — старый Цейтнот сплюнул в костер, — взяли мы в плен одного черномазого. С дальней клетки, что у южного обрыва. Офицерил он у них, а званием был — епископ. Такое этот епископ нес, братцы… Будто вся наша жизнь — игра, как вам это? И играем, дескать, в нее не мы, а нами.

— Как это «нами»? — недоверчиво заломил бровь Гамбит.

— Откуда мне знать. — Старик, кряхтя, поднялся. — Дикари, что с них возьмешь.

* * *

До шестой горизонтали добрались, когда год уже пошел на излом. Зарядили дожди, затем похолодало, и выпал снег. Догнавший войско король велел разойтись на зимние квартиры. Фаланге Фианкета досталось селение на самой границе с нейтральной черной клеткой. Местные пешки из селения давно ушли и зимовали теперь горизонталью севернее. Остались лишь бабы, злые и до мужской ласки голодные.

— Ничего, твоя не узнает, — прильнув к Гамбиту, шептала молодая горячая Рокировка. — Как ее звать, Рокада? У нас и имена похожи. А узнает — простит. Мой-то тоже невесть где сейчас и с кем. Война. Уходил, говорил — ферзем вернусь. Каким там ферзем, — Рокировка махнула рукой, — живым бы вернулся, что ли. Ты, поди, тоже метишь в ферзи?

Гамбит не ответил, только крепче прижал девушку к себе. «Играем не мы, а нами» — в который раз вспомнился рассказ старика Цейтнота про пленного. Странные слова тот сказал, завораживающие, запавшие почему-то в душу. Почему именно, Гамбит понять не мог.

Ветреным и снежным утром в фаланге не досчитались Этюда. Цепочка следов, петляя, убегала к границе с черной клеткой.

— Трус! — бранился Фианкет. — Предатель, подлец!

— Беги и ты, — тем же вечером шепнул Гамбит Зевку. — Лучше, чем на верную гибель.

Зевок, понурившись, долго молчал. Гамбит сочувственно глядел на него, тщедушного, слабосильного, вечно страдающего от простуд и лихорадок, чудом добравшегося до шестой горизонтали живым.

— Не побегу, — сказал наконец Зевок. — Пускай побьют, я устал трусить. Помнишь, ферзь сказал: «Пожертвовать собою за короля — что может быть почетнее для пешки?» Так вот — я согласен.

Гамбит пожал плечами и пошел прочь. Сам он особого почтения к королю не испытывал.

* * *

В дорогу стали собираться, едва сошел снег.

— Прикипела я к тебе, — призналась, тоскливо глядя на Гамбита, Рокировка. — Может… — Она замолчала.

— Что «может»? — Гамбит затянул тесемки походного рюкзака.

— Может, уйдем? За этим, твоим земляком, вслед? Осядем у черных. Они на лица только страшные, а так не злые совсем. Уйдем? Я тебе детей нарожаю. А хочешь, Рокаду твою заберем? Отсидимся у черных, пока воюют, и назад. Доберемся до твоей клетки, а дальше втроем — на юг или на восток. Прибьемся к шашкам, у них по многу жен можно, кочевать с ними будем.

Гамбит, глядя на девушку, застыл. С минуту молчал, обдумывал.

— Прости, — сказал наконец. — Не для меня это. Прощай.

Плечом отворил входную дверь и, не оглядываясь, пошел прочь. Позже Гамбит не раз задумывался, почему отказался. И гнал от себя мысль, что не из гордости или чувства долга, а из-за ничтожного, мизерного шанса превратиться в ферзя.

* * *

— Вот они, — выдохнул у Гамбита над ухом старый Цейтнот. — Ох и силища!

Крестовое войско черной лентой опоясало северную границу поля, разделяющего крайнюю клетку и обрыв мира. Было войско числом несметно и застило горизонт.

— Не трусить! — каркал, объезжая фаланги, ферзь. — Не удирать! Кто побежит без команды — тому смерть! Слава Его Величеству королю!

Скорей бы уже, отчаянно думал Гамбит, грудиной ловя удары взбесившегося сердца. Нет сил никаких ждать. Только бы…

Тревожная, пронзительная трель рожка не дала додумать.

— Фаланга! — взревел Фианкет и вскинул руку с зажатым в кулаке кривым клинком. — В атаку, марш!

Пешечные цепи на мгновение застыли, затем дрогнули и покатились вперед, на бегу наращивая темп. И одновременно заструилась, полилась навстречу ощетинившаяся оружием сплошная черная лента.

Сражение в памяти у Гамбита не сохранилось. Остались лишь фрагменты, куски. Мечущиеся фигуры с нашитыми на кафтаны крестами. Падающие, зарубленные пешки. Заколотый офицер. Грянувшийся с коня и покатившийся по полю всадник. Гамбит наносил и отражал удары, уворачивался и ставил блоки, защищался, атаковал… Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем протрубили отбой и уцелевшие с обеих сторон стали откатываться на исходные позиции.

Царили на позициях сумятица и неразбериха. Орали офицеры, суетились потерявшие свою фалангу пешки, конями расталкивая толпу, пробирались в тыл рыцари.

— Живой?! — удивился Гамбит, наткнувшись в пешечном водовороте на Зевка. Его тощая нескладная фигура, казалось, еще более истончилась и стала совсем несуразной.

— Сам не знаю, как уцелел, — развел руками Зевок. — Ох же и жутко было!

К вечеру неразбериха наконец улеглась. Поступила команда выставить охранение и встать лагерем. Насупленный, с перевязанной рукой Фианкет принялся считать потери. Вскоре выяснилось, что фаланге повезло: с поля не вернулись лишь трое.

— То не бой был, — устало проворчал старый Цейтнот. — То так, разведка боем.

* * *

Настоящий бой завязался на третьи сутки и тянулся с полудня до вечера. Назад на позиции не вернулись братья Цуг и Цванг. На следующий день снова было сражение, за ним еще одно, в котором зарубили Фианкета и в грудь ранили Зевка.

Гамбит вынес его на руках. Надрывая жилы, дотащил до лагеря и, не останавливаясь, попер в тылы — в лазарет. Возвращаясь, он думал о том, что стал настоящей пешкой, привычной ко всему, с боевой алебардой, присохшей к руке.

Зарядили дожди, и баталии временно прекратились. Уцелевшие пешки зализывали раны и набирались сил. Затем подоспело пополнение — древние, старше Цейтнота, старики и юнцы с едва пробившимися усами. Заменивший Фианкета офицер сказал, что назавтра ожидается генеральная битва.

Она завязалась на рассвете и к полудню превратилась в побоище.

«Не уцелеть, — думал Гамбит, нанося удары и прикрываясь щитом. — Ни за что не уцелеть».

— Ферзь убит! — раздался за спиной пронзительный голос. — Мат нам теперь, братцы!

Оскальзываясь в раскисшей, размолотой сапогами грязи, редкие пешечные цепи начали отступать. На флангах рванулись в прорыв рыцари, но были смяты и отброшены принявшими коней на пики шестерочными каре.

— Король! — услышал внезапно Гамбит и обернулся на голос. — С нами король!

— Да пропади он, — Гамбит выругался и в следующее мгновение увидал несущегося на него коня с пригнувшимся в седле крестовым валетом.

Удар боевой палицы пробил щит, сокрушил Гамбиту плечо и, вышибив сознание, швырнул его на землю.

* * *

Пришел в себя Гамбит в повозке, трясущейся на колдобистой дороге. Рядом сидел, ссутулившись, старый Цейтнот.

— Профукали войну-то, — вместо приветствия сообщил Цейтнот. — Еле ноги унесли.

— Где мы? — Гамбит приподнялся на локте и принялся озираться. Голова болела нещадно, и перед глазами расплывались цветастые круги.

— Да на седьмой горизонтали еще, — успокоил старик. — Дня через три до шестой доберемся. Ты, раз очухался, подумай пока. Или прикажешь мне с твоими бабами разбираться?

— С какими бабами? — изумленно переспросил Гамбит и в следующее мгновение вспомнил. Рокада и Рокировка. Жена и… Стало вдруг тоскливо — предстояло выбирать.

— Эх, молодо-зелено, — ворчал между тем Цейтнот. — Вот в мои времена были пешки. Темп-покойник, Форпост-покойник. Они бы шанса не упустили, как этот наш недоумок.

— Какого шанса? — не понял Гамбит. — Какой недоумок?

— Да Зевок, какой еще-то, — скривился старик. — Как они нас погнали, до самого лазарета докатились. Королевскую свиту перебили всю, а тут выползает невесть откуда этот задохлик. И что ты думаешь? Топором валета ихнего с коня снял, ухватил короля подмышки и дал с ним деру.

— Т-так ч-что же, — запинаясь, спросил ошеломленный Гамбит, — З-Зевок у нас т-теперь ферзем?

— Куда там! — отмахнулся Цейтнот. — Представь, отказался, болван. Хорошо, старый указ нашли, еще прадедом нынешнего короля писаный. Оказывается, пешка может не только в ферзя, а в любую фигуру превратиться, по желанию. Так что недоумок наш теперь офицерит. Тоже мне офицер, доской его по голове. Вот в мое время были офицеры!

Гамбит улегся на спину и закрыл глаза.

«Ох мы, крепкие орешки, — донеслось с марша. — Мы корону привезем! Спать ложусь я вроде пе-е-е-ешки. Просыпаюся — ферзем!»[2]

Гамбит криво усмехнулся. Зевок… Кто бы мог подумать? Ладно, пускай. Гамбит мотнул головой, отгоняя мысли о мировой несправедливости. Рокада или Рокировка, вот что предстоит решить. А может, действительно забрать обеих? Прибиться к шашкам, кочевать из клетки в клетку, двоеженствовать… Ко всему, у шашки есть шанс прыгнуть в дамки.

Гамбит улыбнулся, ему вдруг стало весело. И в ферзи, и в дамки расхотелось: и то и другое неожиданно показалось ненужным и даже нелепым. «Играем не мы, играют нами» — вновь ни с того ни с сего вспомнил он.

СТРАННЫЕ СТРАНЫ

Владимир Васильев

Силуминовая соната

— Да хороший смартфон, зря сомневаетесь, — доверительно сказал Митяй клиенту. — Лучше только новый айфон будет. А тут и состояние приличное, и не старый еще, меньше года юзан. Я бы взял.

— То-то я смотрю, у вас-то у самого и вовсе не смартфон, а мобильник древний, — скептически заметил клиент, усатый дядька лет примерно пятидесяти.

Что правда, то правда, смартфонами Митяй торговал, но сам пользовался старенькой Нокией 65-классик, еще венгерской сборки. Три клавиатуры уже стер, четвертая стояла.

— Так под мои-то задачи мне и простого мобильника много, — пожал плечами Митяй. — А вам, сами сказали — почта, доступ к сайту, база… Были бы у меня такие задачи, давно бы уже сменил. А я-то даже эс-эм-эс не пишу, звоню только, да будильник иногда пользую. Для остального у меня ноут.

Дядьке, похоже, больше хотелось поговорить, чем купить смартфон. Митяй, в принципе, любил пообщаться, однако считал, что навязываться клиенту — это уже лишнее, поэтому старался изъясняться сдержанно и ненавязчиво.

— Пойду еще похожу, — задумчиво протянул дядька и побрел вдоль ряда в сторону кафе.

Когда он удалился шагов на двадцать, из-за смежной левой перегородки выглянул Дуст — сосед по точке. Дуст торговал ноутбуками и сопутствующей комплектухой. Митяй, говоря начистоту, лучше бы перешел к нему. Но с обязанностями продавца и ремонтника Дуст прекрасно справлялся и сам, а расширения торговли, увы, не предвиделось, и так еле концы с концами сводили, что Дуст со своими ноутбуками, что Степаныч, хозяин точки, где торговал Митяй.

Смартфоны Митяй действительно не любил и полагал дорогой и ненужной нормальному человеку блажью. Нет, головой он, конечно, понимал, что некоторым людям реально бывает нужно сию секунду прочесть срочный мейл или влезть в сеть и поглядеть чего-нибудь. Однако нутром прочувствовать подобные потребности был не в состоянии, поскольку сам обычно никуда не спешил — почта прекрасно могла потерпеть и до вечера, до возвращения домой, а в сеть он, бывало, сутками не вылезал, благо с экрана читать не любил, а вместе с дядькиной квартирой ему в наследство досталась огроменная бумажная библиотека, из которой Митяй успел прочесть хорошо если полсотни томов. По этой же причине Митяй не спешил обзаводиться и электронной читалкой, хотя ими торговал тоже. Правда, не новыми — пользованными. На новые хозяин почему-то жался, скупал где-то бэ-ушные за бесценок. А потом пилил Митяя за то, что весь этот юзаный хлам плохо продается. Конечно, хлам будет плохо продаваться, если напротив такие же новые смартфоны и ридеры лишь самую малость дороже!

— Че, не купил? — участливо поинтересовался Дуст.

— Не-а, — уныло подтвердил Митяй.

— Выгонит тебя Степаныч, — напророчил Дуст с неожиданной уверенностью.

— Да и хрен с ним, — отмахнулся Митяй, совершенно не расстраиваясь. — Мне и самому надоело уже. Честно. Вроде в Эм-Видео персонал опять набирают, схожу, авось возьмут. Хоть не этим дерьмом бэ-ушным торговать.

— Ага, — хмыкнул Дуст язвительно. — Будешь весь такой гламурный, в красной маечке. И чуть что — какой-нибудь старший менеджер на пять лет тебя моложе и весь в угрях станет регулярно сношать за всякие мелочи. Я знаю, я проходил.

Митяй вяло отмахнулся, но даже этого не особенно энергичного движения хватило, чтобы сшибить с полочки один из смартфонов, который не замедлил с размаху грянуться о бетонный пол. У Митяя округлились глаза.

— Твою жеж мать! — процедил он сквозь зубы.

«Только бы экран не убился, — подумал Митяй с отчаянием. — Корпус, хрен с ним, куплю, если что, новый, у Юрки Денежкина, он точно скинет хоть сколько-нибудь…»

Однако надежды его были напрасны.

В принципе, Митяй ожидал, что у смартфона отвалится задняя крышка и вывалится батарея, однако, к немалому удивлению, смартфон просто переломился пополам. Как раз посередке экрана.

Митяй мрачно подобрал обе половинки и поглядел на слом.

Тут глаза его округлились еще сильнее.

Внутри смартфона не было ни батареи, ни платы с чипами, ни даже экрана. Такое впечатление, что пополам раскололся не настоящий гаджет, а кусок силумина, продолговатый и плоский, сверху окрашенный как гаджет. Слом был сплошной, не слоистый; он тускло отблескивал и оттого, что состоял словно бы из слипшихся мелких крупинок металла или блестящего пластика, еще сильнее напоминал силумин.

Митяй озадаченно разглядывал две половинки «смартфона». Дуст с интересом наблюдал за ним.

— Муляж, что ли? — протянул Дуст не очень уверенно. — Специально на витрину?

— Да вроде никогда у Степаныча муляжей не было, — озадаченно произнес Митяй. — По крайней мере я об этом ничего не знаю.

Он зачем-то составил половинки сломанного смартфона вместе — они идеально подошли друг к другу, а значит, смартфон просто переломился надвое, больше кусочков от него не откалывалось.

— Склей, — внезапно посоветовал Дуст, приглушив голос. — У меня тюбик китайщины есть, клеит все ко всему. Пару часов как распечатал. Только пальцы береги, если склеятся — отдерешь вместе с кожей, реально.

Митяй воровато оглянулся — к счастью, у его прилавка не было ни посетителей, ни знакомых продавцов, а кто торчал за своими прилавками, на Митяя с Дустом внимания не обращал.

«Может, и правда? — подумал Митяй с легким замешательством. — Пусть Степаныч сам со своими муляжами разбирается!»

— Давай свою китайщину, — тихо попросил Митяй, присаживаясь на низкий табурет у такого же низкого столика, практически незаметного с наружной стороны прилавка.

Голова Дуста на несколько мгновений исчезла, а потом возникла снова.

— Держи. — Из-за перегородки протянулась рука Дуста с желтоватым тюбиком клея. Тюбик Дуст держал словно опасное насекомое — двумя пальцами.

Митяй привстал, потянулся, принял тюбик и сел снова. Смартфон как ни в чем не бывало лежал на столешнице; он даже казался целым, потому что Митяй клал его очень аккуратно, даже зачем-то прижал обе половинки друг к другу. Потом Митяй отвинтил черный колпачок, убедился, что сумеет одной рукой выдавить немного клея, а носиком дозатора вполне удобно будет нанести клей на место слома. После этого второй рукой Митяй взял половинку гаджета.

Вернее, ожидал взять одну, но взял обе, так уж вышло.

Обе половинки словно слиплись — смартфон в руке Митяя выглядел целым, хотя держал его Митяй совершенно точно только за одну половинку, нижнюю, с кнопкой. Однако верхняя половина отваливаться и не думала.

Близоруко щурясь, Митяй внимательно оглядел злополучный гаджет. Линии недавнего разлома он не увидел, сколько не вглядывался. Смартфон выглядел совершенно целым, словно Митяй и не держал только что одну из его половин в правой руке, а вторую — в левой.

— Что за чертовщина? — растерянно пробормотал Митяй, вернул внезапно восстановившийся смартфон на столешницу, тщательно завинтил тюбик с клеем, отложил его в сторону и снова взялся за смартфон.

Выглядел тот как обычный выключенный гаджет, с той лишь разницей, что в Самсунгах этой модели полагалось быть задней крышке, под ней — месту для карты памяти и сим-карты, а также батарее. Но сейчас смартфон выглядел неразборным, монолитным — никакого намека на заднюю крышку, как у айфонов.

Ничего особенного не ожидая, Митяй утопил кнопку включения.

Экран мигнул, смартфон пискнул, а потом начал загружаться Андроид.

Митяй оторопело глядел на экран. Когда гаджет пришел в рабочее состояние он, чувствуя себя полным идиотом, набрал собственный номер. Спустя пару секунд в кармане тихо загудела и завибрировала верная Нокия. Митяй вынул ее из кармана и мельком глянул на экран.

«Номер засекречен» — значилось там.

— Фигассе, — прошептал Митяй и дал на смартфоне отбой.

В тот же миг на точке Митяя погас свет. И у соседей тоже. Единственное, что продолжало светиться, — это экранчики Нокии и злополучного Самсунга. Впрочем, Нокию Митяй даже не снимал с блокировки, поэтому ее экран очень быстро погас.

Митяй присел, поднырнул под прилавок и выглянул наружу, вдоль ряда. В одну сторону, в другую. Света не было нигде — похоже, обесточили весь рынок.

— Во радость-то! — послышалось слева и из-за перегородки в который уже раз за сегодня выглянул Дуст. — Опять, что ли, веерное отключение?

— Фиг его знает… — отозвался из-под прилавка Митяй.

Он вернулся назад, на точку и вернул смартфон на витрину, а свой мобильник в карман. И почти в тот же момент мобильник зазвонил — пришлось по новой его вытаскивать.

Звонил Степаныч.

— Да, шеф! — бодро ответил Митяй.

— Здорово, лодырь, — буркнул Степаныч. — Там у вас ща свет отключат, будь готов.

— Уже отключили, — отрапортовал Митяй. — Буквально вот только что, минуты не прошло.

— Понятно. Тогда сворачивайся, запирай лавочку и гуляй до понедельника, света не будет, там чего-то монтируют эти дни. Зарплату потом получишь.

— Есть сворачиваться и гулять, — покорно вздохнул Митяй.

Шеф сбросил соединение. Митяй несколько секунд держал трубку у уха, потом отнял и с ненавистью поглядел на экранчик.

— Потом получишь, — пробормотал он негромко. — Коз-зел! А жрать мне, типа, не надо! И за хату платить тоже!

Сердито воткнув ни в чем не повинную Нокию в карман, Митяй запер кассу, снова поднырнул под прилавок и принялся опускать ролеты.

— Шабашишь? — поинтересовался Дуст из-за своего прилавка.

— Ага. Степаныч позвонил, сказал аж до понедельника света не будет. И зарплату зажал, скотина!

— Тогда и я закрываюсь на хрен, — решил Дуст.

Через пару минут и Митяй, и Дуст закончили — торговые точки были надежно заперты. Многие из соседей тоже шабашили, видимо, о грядущем монтаже только Митяй с Дустом не были осведомлены. Покупатели, чертыхаясь сквозь зубы, брели на свет — к выходу.

— Ну что, по пивку? — предложил Дуст воодушевленно. — Раз уж выпали каникулы, надо время проводить с пользой.

Митяй прикинул собственную платежеспособность и решил, что пивко не нанесет совсем уж невосполнимых потерь его бюджету.

— Можно и по пивку, — вздохнул он, пряча ключи от точки в другой карман джинсов, где не было Нокии. — А можно и по чему покрепче…

* * *

Неожиданный мини-отпуск, несомненно, поспособствовал тому, что странности со сломанным и затем внезапно ожившим смартфоном-обманкой основательно затерлись в памяти. Нет, Митяй о сюрпризах того четверга, конечно же, помнил, но из сиюминутных воспоминаний они оказались вытеснены более свежими событиями — и посиделками в «Кварце» с Дустом и девчонками, и субботним футбольным матчем, куда Митяй ходил с дружками-соседями по старому двору («Спартак» в кои-то веки не продул, а выиграл, причем крупно и всухую, три-ноль), и воскресной премьерой «Лабиринта отражений» по первому каналу, и вечерним свиданием с Анжелой, подругой дустовой Натахи, с которой Митяй познакомился в четверг в «Кварце». В общем, явившись на работу в понедельник и застав точку уже открытой, — с ранней рани изволил заявиться Степаныч — Митяй на злополучный смартфон с витрины даже и не глянул. Вопреки опасениям Степаныч сразу же отстегнул Митяю законную сумму — ввиду нерабочей пятницы несколько меньшую, нежели обычно, но к этому Митяй был морально готов, поэтому особо и не расстроился.

— Я там забрал кое-что с витрины на «Овощ», — предупредил Степаныч. — Все, работай!

«Овощем» называлась вторая точка Степаныча, у самого метро, помещавшаяся в уголке напротив входа в овощной отдел «Пятерочки».

— Ага, — кивнул Митяй и принялся рассовывать в ящики под прилавком свежепривезенные шефом коробки с гаджетами и комплектухой. К открытию рынка для покупателей Митяй как раз успел все рассовать и выставить новинки на витрину. Того самого смартфона на виду не оказалось, видимо, его забрал Степаныч. Митяй этот факт мельком отметил, но поскольку как раз подоспел мелкий оптовик из Владимира, отвлекся и в этот день ни о каких странностях не вспоминал вовсе.

Не вспомнил и на следующий день, и в среду — покупатель ринулся косяком и Митяй вертелся как белка в колесе, то и дело телефонируя Степанычу о грядущих подвозах. Торговля, как говорят рыночные аборигены, пошла, иногда такое бывает, чаще всего — перед праздниками, но случается, что и на ровном месте, как сейчас. Митяй ничуть не возражал, поскольку за хорошие продажи ему полагалась премия, а кто ж будет возражать против премии?

В общем, день за днем, неделя за неделей новые события и впечатления пластовались в памяти Митяя поверх того случая, и о необычном смартфоне он и сам не думал, и никому не рассказывал. Митяй не забыл, нет — просто сами мысли к нему не возвращались, а напомнить было некому.

Однако ближе к зиме все-таки вспомнил. И опять все произошло у него на точке и снова в конце рабочей недели, правда, на этот раз в штатную пятницу, а не днем раньше. Продав очередной китаефон счастливому юнцу лет двенадцати, Митяй полез записывать уход товара в специальную тетрадочку, которую заставлял вести Степаныч. Касса кассой, говорил шеф, а бумага надежнее. Митяй так не считал и гораздо охотнее вел бы учет продаж на компе, но с начальством особо не поспоришь. Вот и приходилось упражняться в постепенно отмирающем искусстве писания от руки.

Он накорябал модель проданного мобильника, указал цену и собрался уже было закрыть тетрадь, но что-то его остановило. Сегодняшняя запись сопровождалась каким-то непривычным ощущением, неуловимым, но несомненным. Митяй надолго задумался и наконец сообразил: в тетради сегодня обнаружилась не та ручка, к которой он привык, — не дешевый одноразовый «Bic» оранжевого цвета с синим колпачком, а что-то на вид куда более солидное, чуть ли не «Паркер».

Митяй взял авторучку и поднес к лицу, разглядывая. Черная, с блестящей кнопкой на одном торце и аккуратным конусом писчего стержня на другом. Зачем-то Митяй пару раз нажал на кнопку — с еле слышным щелчком конус сначала спрятался, а потом снова показался. В общем, ручка была хоть и незнакомая, но особенно ничем не примечательная, если не считать несомненную дороговизну. Однако Митяй не мог остановиться и зачем-то решил раскрутить ее. Зачем — он и сам не мог толком объяснить. Поглядеть на писчий стержень? Полюбоваться пружинкой?

Но с первого раза раскрутить ручку ему не удалось, завинчена была на удивление плотно. Тогда Митяй крякнул, сжал ее обеими руками и изо всех сил попытался сдвинуть резьбу с места. Вместо этого ручка просто сломалась.

— Тьфу ты, — в сердцах буркнул Митяй и осекся.

В ручке не было никакого стержня. Она вообще была словно монолитная, и место слома слабо серебрилось в свете энергосберегающей лампы. Внутренняя структура ручки напоминала опять же силумин или другой какой-нибудь материал, в котором отчетливо выделяются крупинки.

У Митяя враз пересохло в горле, хотя он не понимал — почему.

Почти не сомневаясь в результате, Митяй взял две половинки сломанной ручки и прижал друг к другу местами слома. Прижал, подержал так секунд пять-шесть. Потом присмотрелся.

Ручка «склеилась» — на ней не осталось ни царапинки и выглядела она так, словно никто и никогда ее не ломал.

Митяй опасливо пощелкал кнопкой на торце — головка писчего стержня исправно то показывалась, то пряталась. И писала ручка, как и прежде: тоненькой темно-синей линией, аккуратной и однородной.

— Елки-палки, — прошептал Митяй и вдруг заметил, что напротив его точки у прилавка Юрки Денежкина стоит человек и пристально глядит через проход на него, Митяя, а вовсе не на прилавок Юрки, что было бы куда логичнее, да и просто естественнее. Человек был высокий и худой; одет в черный костюм, белую рубашку, черный галстук, черные штиблеты и вдобавок он носил круглые солнцезащитные очки в тонкой металлической оправе.

Это поздней осенью-то солнцезащитные очки!

Митяя аж передернуло.

Человек вдруг отвернулся и торопливо зашагал вдоль ряда прочь. У Митяя немного отлегло от сердца, хотя он не смог бы объяснить, что такого страшного было в этом человеке в черном.

Из-за перегородки высунулся Дуст и задумчиво поглядел сначала на Митяя, а потом на удаляющегося незнакомца.

— Это че еще за агент Смит? — спросил он негромко.

— Не зна… — выдавил Митяй и закашлялся. — Не знаю.

Ненормальную ручку он все еще держал в правой руке.

— Слушай, Дуст, — обратился он к соседу. — Заползай-ка ко мне на минутку.

Дуст тут же исчез за перегородкой, а спустя пару секунд показался из-под прилавка и выбрался в проход. Подошел к месту Митяя и поднырнул под его прилавок.

— Чего стряслось? — поинтересовался он с ленцой.

— Гляди, — сказал Митяй со значением и показал ему ручку. Пощелкал кнопкой, нарисовал на клочке бумаги чертика, а потом взял ее обеими руками и вполне сознательно, с хорошо видимым усилием переломил пополам.

— Полюбуйся. Никакого стержня, никакой пружины, только крупинки эти серебристые. Видишь?

— Вижу, — подтвердил Дуст на удивление спокойно.

— Смотри дальше, — Митяй составил обломки. Ручка исправно «склеилась». — Вот. Опять целая. Опять работает. Опять пишет.

Щелчком он выдвинул конус писчего стержня, которого на самом деле не было, и нарисовал второго чертика рядом с первым.

— Никаких следов поломки, заметь. Как будто я ее и не ломал.

— Интересненько, — буркнул Дуст, как показалось Митяю, не особенно удивившись. — А теперь давай ко мне заглянем, тоже кое-чего покажу.

У Митяя моментально возникли нехорошие подозрения, которые, забегая вперед, увы, оправдались.

Дуст показал ему ноутбук. Первым делом раскрыл и врубил — загрузилась винда-семерка.

— С виду ноут как ноут, — заговорил Дуст, коснувшись кнопки выключения. Винда штатно финишировала и экран погас. — Мне его принесли под замену винта. Только я не смог ничего заменить. — Дуст закрыл крышку и перевернул ноутбук днищем вверх. — Он неразборной, приглядись, у него даже крепежных винтиков нет. И не склеен, я долго изучал. Ломать, правда, не решился. Поэтому я не знаю, что у него внутри. Но… догадываюсь.

Митяй присмотрелся — и действительно, на днище ноутбука не нашлось ни одного винта, хотя обычно их насчитывалось с десяток, а то и больше. Даже места под них не выделялись ни углублениями, ни разметкой, ни как-либо еще. И не похоже было, чтобы корпус ноутбука склеивали или соединяли какими-нибудь внутренними защелками. Корпус был монолитным, без линии стыка по торцам.

— Фигня какая-то, — пробормотал Митяй озадаченно, а потом навалился грудью на прилавок и зачем-то выглянул в проход.

Человек в черном стоял неподалеку и смотрел в сторону дустовой точки. Выглянувшего Митяя он, несомненно, заметил, но не прореагировал никак, просто продолжал стоять и смотреть.

Митяй непроизвольно втянул голову в плечи и спрятался в глубину точки, для чего ему пришлось немного присесть. Дуст с удивлением воззрился на Митяя, поскольку продолжал сидеть и прилавок заслонял ему практически весь проход.

— Там снова этот… Агент Смит…

Дуст привстал и, по-птичьи вытянув шею, пригляделся.

— Че-то не вижу никого, — произнес он с сомнением.

Митяй тоже выглянул и, надо признаться, для этого ему пришлось сначала поискать в себе решимости. Странное дело: человек в черном действительно исчез, во всяком случае у точки Денежкина его уже не было. Митяй вторично прилег на прилавок и украдкой поглядел вправо-влево, вдоль ряда.

Так и есть: таинственный наблюдатель за неправильными предметами никуда не исчезал, а, как и в первый раз, всего лишь отступил. Он дошел до поперечного прохода между рядами, свернул за угол и там сразу остановился, причем то и дело из-за угла выглядывал.

— Даже не прячется, гад, — буркнул Дуст неодобрительно. — Охране его сдать, что ли?

— А что ты ему предъявишь, что охране скажешь? — тоскливо протянул Митяй. — Одет, мол, не по сезону? Темные очки носит? Так это на рынке не запрещено…

Заметив, что за ним наблюдают, человек в черном прекратил выглядывать из-за угла и затаился.

Митяй глянул на часы (в телефоне, конечно, наручных он сроду не носил) — до закрытия рынка оставалось минут двадцать.

Тем временем Дуст внимательно осмотрел авторучку, понюхал даже — разве что на зуб не стал пробовать.

— Выглядит как ручка, — проворчал он. — Весит как ручка. Пишет как ручка. Что тогда это, если не ручка?

— Ты у меня спрашиваешь? — иронически отозвался Митяй, но развить мысль не успел: к его точке подошли покупатели, пришлось быстренько вернуться к себе и обслужить.

Покупатели случились дотошные до занудства, пока выбирали-смотрели-проверяли-расплачивались-записывали — двадцать минут истекли совершенно неощутимо. С облегчением глянув покупателям в спину, Митяй удовлетворенно вздохнул и обнаружил, что точка Юрки Денежкина уже закрыта. Дуст возился с ролетами — опускал как раз.

Свернувшись и закрывшись, Митяй подошел к поджидавшему невдалеке Дусту.

— Ты ее оставил или с собой? — спросил тот.

— Кого? — в первый момент не понял Митяй.

— Ну, ручку эту ненормальную.

— А-а… Не, оставил в сейфе, в талмуде. А что?

Дуст отчего-то втянул голову в плечи и неопределенно протянул:

— Да так, ничего…

Они как раз подходили к выходу из павильона.

— По пивку? — предложил Дуст не очень уверенно.

— Не, меня предки на сегодня ангажировали, мебель двигать затеяли, — вздохнул Митяй. — Че им неймется, не пойму, лет десять простояла — всех устраивало, а тут вдруг разонравилось. Но не откажешь же…

— Это да, — вздохнул Дуст. — Ну, бывай тогда.

Он свернул налево, к метро, а Митяй побрел к остановке, где с равным успехом можно было сесть на трамвай, автобус или маршрутку — что первое придет. Удобнее всего был трамвай, чаще всего ходили маршрутки.

Пришел автобус. Митяй вошел и уселся в дальнем от дверей уголке самого заднего ряда сидений.

Примерно на половине пути к конечной, где ему предстояло выйти, когда автобус притормозил на очередном светофоре, Митяй, внезапно похолодев, увидел на противоположной стороне улицы человека в черном. Он неподвижно стоял у края тротуара, хотя пешеходам горел зеленый, и вроде бы смотрел на автобус, в котором ехал Митяй.

В голове внезапно, словно видеоролик, мелькнул следующий сюжет: человек в черном, спохватившись, быстро перебегает дорогу на мигающий зеленый, на бегу подавая знак водителю, и сердобольный шоферюга открывает переднюю дверь. Едва человек в черном вскакивает в автобус, тот трогается. Человек в черном медленно проходит по практически пустому салону в хвост автобуса, туда, где в уголке сидит Митяй, оцепеневший и одинокий.

Автобус тронулся, Митяй встрепенулся, отгоняя неожиданное наваждение. В реальности человек в черном продолжал стоять на тротуаре у светофора, но теперь Митяй отчетливо разглядел, как его голова поворачивается вслед за уходящим автобусом.

Лишь на следующем светофоре Митяй медленно полез в задний карман джинсов за носовым платком — чтобы утереть лоб от выступившей холодной испарины.

До конечной он доехал как на иголках, то и дело зыркая в окно, но ни из автобуса, ни по пути к родительской квартире никого в черном костюме и очках больше не увидел.

В квартире детства и юности он сначала немного расслабился (морально), а потом напрягся (физически). Мама затеяла воистину глобальную перестановку, тяжеленные шкафы пришлось не просто двигать, а перетаскивать из комнаты в комнату. Хорошо, соседи помогли — слегка постаревшие приятели отца и их давно возмужавшие, а теперь начавшие нагуливать животики и поблескивать нарождающимися лысинами сыновья, соратники Митяя по детским шалостям и подростковым выходкам.

И он снова отвлекся, тем более, что за актом перетасовки мебели последовал вполне русский ужин для хорошо поработавших и очень довольных собой мужчин, которые, вдобавок, знают друг друга даже не годы, а десятки лет. Да и готовила мама Митя превосходно: хочешь — пальчики облизывай, хочешь — язык глотай.

Домой Митяй вернулся слегка навеселе, удачно подъехав разделяющие отцовскую квартиру и квартиру его покойного брата две остановки на дребезжащем трамвайчике. О человеке в черном Митяй вскользь подумал, но за стеклами было темно и моросно, никого не разглядишь, а алкоголь в крови придал храбрости для короткого забега от остановки до подъезда. Дома Митяй переоделся и рухнул на диван перед телевизором.

По ТВЦ показывали «Man in Black».

* * *

С этого момента Митяй стал иногда натыкаться на людей в черных костюмах и затененных очках с тонкой оправой. В самых неожиданных местах: в метро на встречном эскалаторе, в салоне обгоняющего автомобиля, когда сам Митяй ехал в маршрутке, в людных торговых центрах, чаще всего в такой ситуации, когда мгновенный контакт был заведомо невозможен. К примеру, как-то поднимался Митяй в прозрачном лифте с минус второго этажа на плюс третий и на нулевом сквозь подсвеченный пластик узрел соглядатая на узкой площадке перед лифтами.

Поначалу Митяй пугался и как можно быстрее покидал место невольного столкновения: на ближайшей остановке выходил из маршрутки, торопился уехать на любом поезде в метро, даже если первым приходил тот, который ехал в противоположную сторону. Но люди в черном ни разу не пытались контактировать с ним — просто наблюдали, молча и издалека. К тому же, поразмыслив, Митяй справедливо решил, что не все из них так уж похожи на самого первого, с радиорынка. Мало ли в метро людей, носящих черные костюмы? И из них некоторые вполне могут носить еще и очки-хамелеоны, темнеющие при ярком освещении. Собственно, на одетых подобным образом людей Митяй натыкался всегда, просто раньше не было повода обращать на них внимание.

Теперь появился.

Недели через две после случая с ручкой (которая, к слову сказать, уже к понедельнику куда-то исчезла — видимо, Степаныч забрал), едва Митяй закрылся, его затащил к себе Дуст и с похоронным видом продемонстрировал разломанную зарядку для какого-то ноута. Монолит, ни проводков, ни платы, только слипшиеся серебристые крупинки. После склеивания зарядка заработала как ни в чем не бывало.

Митяй потерянно глядел на приятеля — долго, около минуты. Потом тихо спросил:

— Что это, Дуст? Что это за вещи-обманки, ёшкин кот?

— Давай порассуждаем, — хмуро предложил Дуст.

— Давай.

— Итак, — приятель зачем-то убрал имитацию блока питания в ящик стола, — что мы имеем? В обиходе появились копии всяких гаджетов и прочих девайсов, не обязательно электронных. Работают, но как устроены — непонятно. Я бы даже поверил, что в какой-нибудь Японии изобрели принципиально новую электронику, если бы не одно «но»: сломанные вещи срастаются и продолжают работать. Я точно знаю: у нас так не бывает! Напрашивается единственный вывод.

— Какой? — мрачно осведомился Митяй.

Дуст вздохнул и произнес:

— Это не земные технологии. По крайней мере, не технологии нашего мира. Звучит по-идиотски, согласен. Но мы видим то, что видим. И еще: я не удивлюсь, если видим это не только мы. Просто люди не хотят выглядеть сумасшедшими, поэтому помалкивают. Да и мы не особенно спешим делиться с кем-нибудь, ты, наверное, заметил.

Митяй уставился в пол. Дуст говорил странное, слушать его было, в общем-то, неловко, но, к сожалению, сам Митяй ничего правдоподобного придумать не мог, а слова Дуста, если в них действительно поверить, все объясняли.

— Ты Степанычу показывал что-нибудь такое? — поинтересовался Дуст уныло.

— Нет, — ответил Митяй, энергично мотая головой. — Мне и показывать-то нечего. Смарт тот я больше в глаза не видел, ручка тоже… куда-то делась. — Митяй взглянул Дусту в глаза и понизил голос: — А ты этих… типов в черном замечаешь в последнее время?

— Замечаю, — признался Дуст неохотно. — То на улице, то в метро. Но они не приближаются, так, маячат на периферии. А что?

Митяй зябко поежился.

— Пытаюсь представить, что им от нас нужно.

Дуст, похоже, не разделял тревоги Митяя:

— Чтобы понять что им от нас нужно, хорошо бы знать, кто они на самом деле. А мы не знаем.

И снова у Митяя холодок прогулялся по спине.

— Подойди спроси, — буркнул он, злясь сам на себя.

— Я пробовал, — неожиданно спокойно сообщил Дуст. — Во вторник. Один тут ошивался, на рынке, около перекрестка, где точка Банзая. Ну, я вылез — и к нему. Удрал, гад.

— В смысле — на выход удрал? — зачем-то уточнил Митяй.

— Нет. — Дуст нахохлился и, глядя в сторону, добавил: — Отступил к среднему ряду. А потом просто в воздухе растворился. Хлоп — и нету.

— Как это? — не поверил Митяй.

— А вот так. Сначала шагал, оглядывался в мою сторону. А потом встал, р-раз — и исчез! С тихим таким хлопком. Прямо при народе, многие видели.

Митяй долго мялся, поджимал губы, просто не зная, что сказать. Невинная поначалу история постепенно начала напоминать дурной сон.

— Ну как можно серьезно говорить об… — он поморщился, — инопланетянах?

— В наше время в инопланетян не особенно верят, — меланхолично заметил Дуст. — Все больше в какую-нибудь чертовщину — вампиров, оборотней, зомби и прочий Ночной Дозор. Это мы с тобой два рационалиста, нам физику подавай.

— И много в этой хреновине, — Митяй указал на ящик стола, куда приятель спрятал поддельный блок питания, — физики?

— Согласись, если эта байда дает на выходе девятнадцать вольт, физика там присутствует. А она дает, я замерял. Но, с другой стороны, на вход она двести двадцать не требует. То есть включить-то можно, но если не включать — на выходе все равно девятнадцать вольт.

— Даже так?

— Даже так.

— Может, оно заодно и аккумулятором притворяется?

— Может, и притворяется, — вздохнул Дуст. — В принципе, я пытался запитать от него ноут без двухсот двадцати. Почти пять суток ждал, пока сядет, — хрена там, работает себе. Под нехилой нагрузкой, между прочим. А дальше я не утерпел и тебе вот рассказал.

— Кстати! — Митяй встрепенулся. — А откуда у тебя этот псевдо-бэ-пэ? Как к тебе попал?

— Не знаю, — на удивление спокойно признался Дуст. — Точнее, не помню. У меня их, вон, пол-коробки. Что мне, каждую запчасть помнить?

Дуст кивнул на картонную упаковку от старого принтера, в которую действительно были навалены ноутбучные блоки питания, ЮСБ-дисководы, всяческие кабели и тому подобный расходный хлам, которого у любого торговца-железячника скапливается без счета.

— Понадобился недавно, ну я и подобрал по разъему, питание замерил и все такое. Чуть в дело не пустил.

— И что же помешало?

— Опять не знаю. — Дуст вздохнул. — Наверное, чутье. Какой-то он на ощупь… не Хьюлеттовский мне показался. А потом я твой смарт и твою авторучку вспомнил. Ну и… Холст, масло, зубило, молоток.

— А если бы оказался настоящий? — поинтересовался Митяй.

— Назвал бы себя паникером. Но, видишь, угадал же. Не подвело чутье!

Дуст неожиданно скользнул вплотную к прилавку и осторожно выглянул в проход. Направо, налево.

У Митяя враз пересохло во рту и в горле, еле-еле сумел выдавить сиплое:

— Что?

— Смотрю, — процедил Дуст. — Есть у меня подозрение, что когда такие вещи ломают, а потом восстанавливают, это их и притягивает. Мужиков этих в черном.

— Да ладно! — усомнился Митяй. — Я давеча в метро одного видел. И ничего при этом не ломал. Тем более не восстанавливал.

— В пути — то другое. Когда впервые ломаешь — они тебя как бы находят и запоминают. А потом уже просто следят.

— Следят? — растерянно переспросил Митяй.

— Ну, может, не следят, а так, присматривают.

— Но зачем?

— Откуда ж мне знать? — пожал плечами Дуст. — Бояться, что мы разболтаем, — смешно, все равно никто не поверит, а нас могут и в психушку определить. На профилактику.

— Ну и как, прямо сейчас — присматривают?

— Хрен их знает, — буркнул Дуст. — Вроде не видно никого.

— Слушай, Дуст, — протянул Митяй задумчиво. — А ты можешь с рациональной позиции объяснить, зачем они, кем бы эти люди в черном ни оказались, подсовывают нам дубликаты наших вещей? Какой в этом смысл?

Дуст сначала сделал умное лицо, но затем по-простецки поскреб затылок и все впечатление враз испортил.

— Предположить — могу. Объяснить — вряд ли, — обтекаемо ответил он.

— Ну и?

— Ищут рынки сбыта, — фыркнул Дуст.

— А серьезно?

— Да какое тут может быть серьезно? — вздохнул Дуст. — Версий-то я сотню могу накидать, это пожалуйста, только проку от них? Ни проверить, ни измерить…

— Но должен же быть в этом какой-то смысл!

— Смысл наверняка есть. Смысл есть всегда, но, чтобы до него дойти, нам не хватает информации. Поэтому самое умное, что мы можем сделать, Митька, это собирать ее. Собирать и помалкивать. Да, и еще: если рассудок и жизнь дороги вам, остерегайтесь торфяных болот! В смысле, в одиночку вечерами не ходи.

Митяй подумал, что и так давно уже не появлялся в безлюдных местах поздним вечером. Да и в людных тоже. С работы скорее домой и на все замки запереться… Анжела, кажется, обиделась, не звонит. А как ей объяснишь, что в кино не стремно, стремно потом, после кино, ее проводить и в одиночку к себе возвращаться?

— Ладно, друг мой ситный, — вздохнул Дуст. — Вылезаем, закрываться буду. По пивку даже не предлагаю.

* * *

В полдвенадцатого ночи Дуст перезвонил Митяю и похоронным голосом сообщил:

— Митька! Прикинь: тот ноут, который у меня пять дней от неправильного бэ-пэ пахал, заразился.

— В смысле? — напрягся Митяй.

— Тоже стал неразборной и без винтиков. Я психанул, шарахнул по нему топориком. Знакомая картина, монолит, силумин. Восстановил — слипся и работает, зараза. Причем вообще без бэ-пэ. Правда, времени немного пока прошло, минут двадцать, столько и обычные ноуты могут. Но что-то мне подсказывает…

Приятель многозначительно умолк. Митяй судорожно сглотнул и свистящим шепотом вопросил:

— Куда ж мы с тобой вляпались, а, Дуст?

— Ты лучше свои вещи проверь как следует, — посоветовал Дуст. — Мало ли, может, у тебя настоящих уже и не осталось, сплошной силумин.

У Митяя все внутри оборвалось. Он отнял мобильник от уха и затравленно огляделся.

А потом вдруг сообразил, что давно не слышит цоканья дядькиного фамильного будильника, хотя вон он, стоит на серванте и время показывает верное — ну, может, отстает минуты на две-три.

На негнущихся ногах Митяй подошел к серванту и некоторое время подозрительно глядел на злополучный будильник. Тот молчал, не цокал. Осторожно, словно будильник мог ужалить, Митяй протянул руку. Коснулся подушечками пальцев, ощутив прохладное железо.

А потом решительно снял с серванта и принялся разглядывать.

Будильник как будильник, древность древностью. Митяй его зачем-то слегка потряс — и дядькина реликвия неожиданно цокнула раза четыре, а затем вновь умолкла. Митяй встрепенулся, а затем принялся радостно вращать барашек завода. После первых же оборотов будильник размеренно зацокал, как ему и положено, и у Митяя отлегло от сердца.

— Так и инфаркт схватить недолго, — пробормотал он, возвращая заведенный будильник на привычное место. — Но вообще, надо же: остановился он на полдвенадцатого и проверять я его полез в полдвенадцатого…

Митяй еще подумал: хорошо, что ничего в ванной за последнее время не ломалось. А то глядел бы на всамделишный силумин и напрасно потел от испуга.

* * *

Еще через неделю Митяй, вернувшись с работы, обнаружил, что дома в его отсутствие кто-то побывал. Обнаружил он это не сразу, только спустя примерно час после возвращения.

Еще на пороге он заметил грязный след от ботинка на паркете, но, поскольку прекрасно помнил, что сегодня утром, уже обувшись, заскакивал в кухню за мусорным пакетом, поначалу принял его за свой и не придал этому особого значения. Просто подумал, что след надо бы подтереть, но, разувшись, раздевшись, умывшись и поужинав, начисто об этом забыл.

Потом у него запиликал почти разрядившийся мобильник, и Митяй вдруг осознал, что зарядка, хоть и лежит примерно там же, где и обычно — на рабочем столе, слева от монитора, — но ее провод аккуратно свернут и схвачен гибкой проволочкой, а ничего подобного достаточно безалаберный в быту Митяй сроду не делал.

Вот тогда-то он и вспомнил про след в коридоре.

Метнувшись туда, Митяй зажег свет и принялся разглядывать отпечаток на паркете. Теперь он вдруг понял, что отпечаток оставлен правой туфлей. Во всяком случае — точно не кроссовкой «Меррел», а в это время года Митяй носил только их. Туфли Митяй вообще и не помнил, когда в последний раз надевал. Кроме того, след на паркете явно был на пару размеров меньше, чем могла оставить обувка Митяя.

Следующие несколько секунд Митяй мрачно размышлял, осмотреть замки на входной двери или сразу идти проверять заначку. Заначка победила.

К величайшему удивлению, почти три тысячи накопленных долларов оказались на месте, и у Митяя отлегло от сердца. Для очистки совести он полез в секретер, где хранил небольшую сумму в рублях на текущие расходы. Рубли тоже были на месте и, по-видимому, все — точной суммы Митяй даже и не знал, но вряд ли там могло быть сильно больше найденных двенадцати тысяч.

Но след! Но зарядка!

«Может, мама заходила? — подумал Митяй и сам же себе возразил: — Ага, в мужских туфлях! Может, тогда отец?»

Но и эту мысль Митяй быстро отверг: во-первых, у отца размер такой же, как и у него самого (вернее, наоборот), а во-вторых, отцу точно так же никогда не пришло бы в голову аккуратно сматывать шнур зарядного устройства.

«Может, родители вместе заходили? Но зачем?»

Митяй принялся слоняться по всей квартире, не исключая кухни, ванной и сортира. И подметил еще парочку несуразностей.

Давным-давно отломанная крышка CD-отсека магнитолы теперь была на месте. И под ней в отсеке для диска не обнаружилось ни пылинки. И да, да, ни единого крепежного винтика на магнитоле Митяй не увидел, ни единого стыка пластмассовых частей.

На холодильнике отсутствовала приметная царапина — ее когда-то оставил Генка Забродский, добыв изнутри бутылку пива и неловко развернувшись после этого. Это трудно — оцарапать пробкой закрытой пивной бутылки дверцу холодильника. Но Генка умудрился.

Теперь царапины не было.

Ну и еще одно: доисторическая радиоточка, висящая на стене в одной из комнат, привлекла внимание Митяя чересчур свежим видом, а поскольку ею Митяй никогда не пользовался и даже не помышлял ни о чем подобном, ее не жалко было и разломать.

Вспомнив Дустово «зубило, молоток», Митяй прибег к тому же методу.

Это не заняло много времени, и результат был, в общем-то, предсказуем: силумин, крупинки.

Потерянно застыв над расколотой на газете «радиоточкой», Митяй с отчаянием думал, что за силуминовая чума обрушилась на привычные вещи, доселе верные и безобидные.

Ночь Митяй провел тревожную и почти бессонную, а наутро обнаружил, что мобильник больше не разбирается: «пластиковая» якобы крышечка намертво слилась с металлическим корпусом телефона.

Митяй видел, что руки его, исследующие враз ставший чужим мобильник, дрожат. Это было неприятно, но ничего поделать он не мог — по всей видимости, события пересекли некую условную черту, находясь за которой уже нельзя жить и думать, как раньше. А когда мобильник внезапно исторг знакомую трель, Митяй его от неожиданности выронил.

Совладав с руками — не сразу, но совладав, — Митяй нашел в себе мужество подобрать телефон и взглянуть на экран.

«Номер засекречен», — высвечивалось там.

«А что я теряю?» — тупо подумал Митяй и решил ответить.

— Слушаю! — сказал он в трубку.

Получилось даже не слишком похоронно.

— Включи телевизор, — услышал Митяй вместо приветствия. — Восемьдесят седьмой канал.

И звонивший отключился.

Митяй совершенно не помнил, на какую телепрограмму настроен восемьдесят седьмой канал дядькиного еще кинескопного Филипса и настроен ли он вообще на какую-нибудь программу, хотя после покупки этот Филипс доводил до рабочего состояния именно Митяй, тогда еще подросток.

Он прошаркал в комнату с телевизором, нашарил между диванных подушек пульт, включил телевизор, перевел его в режим двузначного задания каналов и последовательно нажал восьмерку, потом семерку. Подсознательно он ожидал нарваться на выпуск экстренных новостей, вещающий о каком-нибудь внезапном катаклизме или очередном конце света, но на экране возник всего лишь человек в черном костюме и затененных очках. Тонкий черный галстук отчетливо выделялся на фоне белоснежной, аж глаза ело, рубашки. Человек был виден в режиме «бюста» — голова, плечи и верхняя часть торса.

— Молодец, — похвалил человек из телевизора. — И не надо бояться. И раньше не надо было, а теперь уж и вовсе нет смысла. Это один из нас заходил вчера к тебе домой. Он убедился: пора тебе сообщить.

— Кто вы? — хрипло спросил Митяй, ничуть не сомневаясь, что человек в телевизоре его услышит и поймет. — Что вообще происходит?

— Скоро узнаешь, — спокойно сообщил человек. — Главное, что тебе сейчас следует осознать и принять — теперь ты один из нас.

— Один из кого?

— Из нас. Я понимаю, в это трудно вот так сразу поверить, поэтому, чтобы долго не препираться, — пойди и отхвати себе, например, палец. Газетку можешь не стелить, крови не будет. Потом вернешь на место, ты уже в курсе, как это делается. — Человек на экране взглянул на Митяя, взгляд его был жестким и злым. — Хватит людям владеть вещами. Теперь вещи будут владеть людьми.

Митяя натурально затрясло. Ощущение реальности происходящего окончательно покинуло его, сознание захлестнули мутные волны испуга, растерянности и отчаяния. Он выронил пульт и без сил опрокинулся на диван.

Человек с экрана внимательно и вроде бы с интересом наблюдал за Митяем. А потом телевизор сам собой отключился и почти сразу в прихожей сначала лязгнул замок, на который Митяй запирался, когда находился дома, а потом и дверь негромко стукнула.

— Свои, Митяй! — послышался знакомый голос Дуста.

Митяя от облегчения аж трясти перестало. О том, каким манером Дуст вошел, он в первые мгновения не подумал. А потом уже не было смысла думать.

Дуст по-хозяйски вошел в комнату и остановился напротив Митяя, заслонив телевизор. Одет он был в черный костюм, белую рубашку, черный галстук и черные штиблеты. А кроме того, Митяй впервые увидел Дуста носящим очки — разумеется, в тонкой оправе и с затененными стеклами.

Второй комплект такой же одежды, надетый на магазинные плечики, он держал в вытянутой руке, а под мышкой сжимал обувную коробку.

— Одевайся, — буднично сказал Дуст, бросил плечики с одеждой на диван рядом с Митяем, обувную коробку уронил на пол, а затем вынул из внутреннего кармана черный очешник.

Марина и Сергей Дяченко

Тетраэдр

Последняя страница

Книга была написана красными чернилами. В самом конце недоставало страницы, и повесть обрывалась словами: «Когда властитель видит, что гарнизон разбит и город обречен, он в последний раз проходит Дорогу в Небо…»

Дорога в Небо — широкая каменная кладка над площадью. В праздники властитель красуется над толпой, так высоко над простыми смертными, что, кажется, венец его парит в облаках. Недосягаемо высоко. Недостижимо.

«Когда властитель видит, что гарнизон разбит и город обречен…»

Побежденный король бежит по кладке и кидается с помоста головой вниз. Это зрелище должно неимоверно взбодрить истекающих кровью горожан… Зато легенды останутся навечно: как он горделиво шел!

Как расплескались его мозги на мостовой!

И поделом. Кто развратил чиновников? Кто довел до упадка процветающий некогда край? Кто плевать хотел на государственные дела, а развлекался турнирами и совращал женщин?!

— Ваше Величество, мы успеем уйти по тоннелю, если отправимся сию секунду…

Он окружил себя льстецами и подпевалами. Он жестоко затыкал рты, смеющие возражать. И вот — вражеская армия под стенами, и тысячи бойцов никогда уже не встанут с земли.

«Когда властитель видит, что гарнизон разбит…»

Это из «Кодекса властителя», где короли великодушны и сильны. Зачем столь мудрая книга заканчивается самоубийственным приказом?

— Ваше Величество, скорее! Таран уже бьет в ворота…

Да, таран бьет, и солнце в зените. Отличный день, чтобы умереть.

Первый шаг.

— Ваше Величество, зачем?! Можно спастись… Можно укрыться в землях вашего кузена, он примет… Еще не все потеряно, можно заново собрать армию и…

Пятый шаг.

Советники отстали. Трусливые и бесполезные, они будут спасать себя; он сам приблизил этих и разогнал всех прочих. Он так легко лишал поместий, изгонял, казнил…

Двадцатый шаг. Тропа идет круто вверх. Станут ли остатки гарнизона смотреть в небо в поисках былого величия?

Пятьдесят седьмой шаг. Открывается город вокруг, дымящиеся крыши, проломленные снарядами. Открываются стены, разрушенные почти до половины. Открывается небо.

Редкие крики внизу. О, как взрывалась приветственными воплями толпа! Советники доплачивали крикунам, чтобы королю казалось, что его любят все больше.

Сто десятый шаг. Развалины и дым повсюду. Люди смотрят снизу — отчаявшиеся, обреченные. О, как он любил выезжать в открытой карете, и катался по оцепленным улицам, и чистенькие поселяне и поселянки бросали ему цветы…

…Заранее купленные за счет казны, в то время как стража оттесняла подальше хмурых горожан…

…И слава этому гарнизону, что он еще бьется за свой несчастный, когда-то благословенный город.

Поражение смердело в лицо. Он почувствовал, что сейчас не удержится и сбежит, — и бросился вперед, чтобы не омрачать по себе память еще и позором.

Он бежал, поднимаясь все выше, и люди внизу следили за ним, на мгновение забыв о таране у ворот. Та книга была написана красными чернилами, но не хватало последней страницы…

Простите меня, живые и мертвые. Я ваш король. Я прошел свой путь до конца.

Он оттолкнулся от края мраморной площадки.

* * *

Вырванный из книги листок занялся по краям. Красные чернила сделались черными.

— Зачем? Ты не хочешь оставить нашим потомкам надежду?

— Это соблазн, а не надежда.

Старик поворошил кочергой пепел и вернулся в свое кресло.

— Они будут верить в последнее чудо. А я не хочу, чтобы они верили. Пусть работают и сражаются, но не допустят врагов под стены города. А если найдется среди них неудачник, который погубит свой народ, — неужели ты думаешь, что он сможет пройти по Дороге в Небо с любовью, как предписано, и раскаянием?

Он накрыл своей ладонью ее тонкую белую руку:

— Нет, это сказка, дорогая. Красивая страшная сказка. Спи.

* * *

Он оттолкнулся от края мраморной площадки и упал вверх.

Дико закричали люди на площади.

Мир на мгновение вылинял, померк — и заново вернул краски, запахи, звуки. Ветер ударил в лицо.

Он сделал круг над площадью, слушая, как рвут воздух крылья. Как орут люди — кто-то сбежал, но многие остались. Они смотрели вверх, запрокинув лица, потрясая оружием, они кричали — и крики ужаса заглушались восторженным ревом.

Люди приветствовали своего короля.

Тогда он развернулся, клокоча огнем, боком чувствуя ветер, и полетел вперед, за стену, — туда, где застыли за миг до бегства непобедимые прежде полчища.

Oпять двойка

Ненавижу учебник истории. Двух страниц не могу прочесть, чтобы не задремать. А историчка еще издевается: «Неужели тебе не интересно? Неужели вам, дорогие семиклассники, не хочется знать, как будут жить ваши потомки через сто, двести, триста лет?»

Ладно, через сто лет еще более-менее понятно: первый полет за пределы Солнечной системы, Пятая мировая война и Большой Регресс, церковь искинов, Отпочкование, Микробунт и так далее. Но в этой четверти у нас по программе история дальнего будущего, эдак лет через тысячу, а там все события и даты запомнить невозможно, там одних Великих Переселений пятнадцать штук…

Да и неизвестно, доживут ли мои потомки до тех лет. Я, может, не женюсь никогда, и не будет у меня потомков. Зачем мне все это учить?!

Вот если бы по истории мы проходили то, что было раньше! Я совсем не прочь знать, как в старину жили наши предки и как получилось то, что получилось. Но когда я об этом заикнулся на уроке, весь класс надо мной ржал, во главе с историчкой.

Кому интересно прошлое? Ведь оно уже прошло! Зачем его учить? Другое дело — история будущего, вот это важно, вот это все должны знать… Вот тебе, Петя, интереснее знать, что с тобой будет, когда ты вырастешь, — или как ты в детстве на горшке сидел?

Наверное, они правы. Только я все равно ненавижу историю.

Сегодня опять двойка…

Черный Дед

В эту ночь никто не спит. Разве что совсем уж глупые или святые, которые каждый день ведут счет своим плохим и хорошим поступкам на бумаге, разграфленной на две колонки.

И каждый год даешь себе клятву: впредь буду хорошим. Возьму тетрадь, расчерчу каждый лист, буду записывать свои грехи и как с ними бороться. И через год, в зимнюю ночь, когда воет ветер в каминной трубе, — буду спать праведным, спокойным сном.

Не получается.

В декабре пытаешься наверстать, припоминаешь все, что случилось за год, — все свои лености, слабости, а местами и вовсе обывательские мерзости. Лихорадочно пытаешься делать добро, рано вставать, улыбаться и не злиться, что бы ни случилось.

И до самой последней ночи не знаешь: хорошим ты был в этом году?

Или все-таки скверным?

Всю ночь ты вертишься с боку на бок, слушаешь вой ветра и начинаешь надеяться. И отчаиваешься снова. И с головой укрываешься одеялом.

А наутро, когда еще темно, но будильник отщелкивает восемь — вот тогда начинается главное время года. Первыми к елке бегут дети — им бояться нечего, им до поры до времени не говорят правды. Они хватают коробки, на которых написаны их имена, и начинают хвалиться подарками: кому досталась кукла, кому игра, кому водяной пистолет.

Тогда детей отправляют в детскую, чтобы не мешали, и запирают дверь. И взрослые, один за другим, на коленях шарят под елкой в поисках коробок.

В прошлом году Петр Иванович нашел в коробке ключи от машины. Этот случай будут помнить, наверное, еще лет десять: Петр Иванович был очень, очень хорошим.

Светке принесли шерстяные варежки. Она чуть не расплакалась от счастья: и коробка была слишком легкая, и формы необычной, и предчувствия дурные. Светка в прошлом году решилась на аборт, поэтому утра ждала, как приговора. И вот — варежки!

А у соседей случилась беда. Валерка нашел в коробке со своим именем черный шелковый шнурок. Никому ничего не сказал, но по лицу сразу было понятно.

Делать нечего: сразу пошел в ванную и на шнурке повесился. И никто так и не узнал, что он такого натворил-то за год: парень был, конечно, неприятный, но чтобы совсем плохой — со стороны не скажешь.

Но Черному Деду виднее. Он никогда не ошибается. Он принесет тебе то, чего ты заслуживаешь. Жди.

Ревет метель, воет ветер. Что-то возится в каминной трубе, огромное, тяжелое; наряженная елка, раскинув ветки, поблескивает золотыми шарами.

Что принесет нам Черный Дед?

Приближается утро.

Лояльность

Световой шлагбаум опустился перед автобусом, и водитель затормозил чуть более резко, чем требовалось. Пассажиров качнуло.

— Проверка, — сказал попутчик Вероники в кресле через проход.

Открылась передняя дверь. В автобус вошли двое полицейских в бронежилетах и с ними проверяющий — Чужак. С передних сидений протянулись в готовности руки со справками — зелеными треугольниками с голографической печатью.

— Спасибо, справок не надо, — почти без акцента сказал проверяющий. — Будьте добры, текст.

— О доли дали грунма заново… — торопливо начал женский голос. — О бурга зала хори острова…

Вероника сидела, опустив голову. Проверяющий шел по салону, выслушивая пассажиров, иногда вежливо прерывая: «Достаточно». Полицейские остались у двери. Они скучали.

Попутчик Вероники отбарабанил текст без запинки — видно, по роду занятий ему часто приходилось сдавать такие экзамены. Чужак кивнул и обернулся к Веронике.

Она молчала, зажав в кулаке фальшивую справку.

— Прочитайте вслух Текст-Модель, пожалуйста.

Она молчала.

— Будьте добры, выйдите из автобуса.

Под любопытствующими, испуганными, самую малость сочувствующими взглядами Вероника, спотыкаясь, потащила свою сумку к выходу. Двери закрылись, автобус укатил.

— Не бойтесь, мы вас посадим на следующий, — сказал Чужак.

Вероника молчала. Она никогда еще не попадалась проверке — вот так, тупо, среди бела дня.

— Дислексия? — негромко спросил Чужак.

Она понимала, что ее молчание становится вызывающим, но не могла выдавить ни слова.

— Упрямство. — Чужак кивнул. — Почему вы не хотите учить?

Вероника пожала плечами. Чужак чуть сдвинул чешуйчатые брови.

— Вы знаете, зачем нужен Текст-Модель? Вы знаете, что с того момента, как он стал известен людям Земли, миром правят мудрые сбалансированные законы?

— Это принуждение, — наконец заговорила Вероника.

— А вы хотите убивать, красть, переходить улицу на красный свет?

— Я хочу сама выбирать…

— Заблуждение. — Чужак надел темные очки, стал почти похож на человека. — Законы должны соблюдаться во имя процветания и безопасности Земли. Текст-Модель обеспечивает их соблюдение всеми людьми, добрыми, злыми, воспитанными или развращенными. Поэтому все без исключения люди должны знать наизусть Текст, который должным образом моделирует поведение. Текст-Модель адаптируется в соответствии с родным языком землянина… Я удивляюсь, как вам удалось до сих пор его не запомнить!

Он снял с пояса устройство, похожее на фотоаппарат с большим экраном.

— Вы будете обучены Обязательному Тексту с применением гипнометодики. Вы можете получить справку в любом методическом центре — достаточно просто прочитать текст на память… Будьте добры, смотрите на желтую точку.

* * *

Автобус был заполнен наполовину. Вероника прошла в конец салона и села на последнее сиденье.

«О доли дали грунма заново, о бурга зала хори острова. Гамрам цурига обручи, рапуза умным весело…»

Болела голова, будто сжатая обручем. Перед глазами, сколько не зажмуривайся, плясала желтая точка. Это уже четвертый раз; четвертое гипнообучение, и бесчисленное множество спецкурсов, и Текст-Модель на всех каналах радио, и бесконечное повторение в институте. О доли дали грунма, и будто ваты набили между ушами…

Она села поудобнее. Закрыла глаза и расслабилась, слушая мотор автобуса и собственный пульс.

Гонимы вешними лучами,

С окрестных гор уже снега

Сбежали мутными ручьями

На потопленные луга…

Шум мотора отдалился. Побледнела желтая точка перед зажмуренными глазами.

…Пчела за данью полевой

Летит из кельи восковой.

Долины сохнут и пестреют;

Стада шумят, и соловей

Уж пел в безмолвии ночей…

Вероника улыбнулась. Обруч, сжимавший голову, лопнул. Желтая точка пропала; бессмыслица, моделирующее поведение, вылетела из головы, как не бывало.

…Быть может, в мысли нам приходит

Средь поэтического сна

Иная, старая весна…

— Я сама решу, чьи законы соблюдать, — сказала она шепотом.

Автобус прибавил ходу. В приоткрытом окне засвистел ветер — будто соглашаясь, что право выбора священно и власть Чужаков не вечна.

Евгений Лукин

Из материала заказчика

Когда б вы знали, из какого сора…

Анна Ахматова

— Хозяин… — позвали сзади.

Произнесено это было жалобно и с акцентом. Я обернулся. Как и предполагалось, глазам моим предстал удрученный жизнью выходец из Средней Азии: жилистый, худой, низкорослый и смуглый до черноты, смуглый даже по меркам Ашхабада, где прошли мои отрочество и юность. В те давние времена таких там именовали «чугунами», что, поверьте, звучит куда оскорбительнее, нежели «чучмек», ибо подчеркивает еще и сельское происхождение именуемого. Городские — те посветлее. А этот будто прямиком с чабанской точки.

— Строить будем, хозяин?

— Из вашего материала? — понимающе уточнил я.

Неспроста уточнил. В отношении дешевой рабсилы год выдался в определенном смысле переломный: очевидно, развал Советского Союза дошел до мозгов не только у нас в России. Раньше мигрант был какой? Старорежимный. Маниакально добросовестный, почтительный, трудолюбивый. Аллаха боялся, начальства боялся. Здороваясь, к сердцу руку прикладывал. Не забуду, как один из Бухары, расчувствовавшись, поведал мне самое замечательное событие своей жизни: на спор вспахал непомерное количество гектаров за три дня. Причем спорил не он — о нем спорили.

— Хозяин говорит: «Вспашешь?» — вспоминал он чуть ли не со слезой умиления. «Вспашу!» — «Два касемьсота. Бери любой». Посмотрел. «Этот», — говорю. Ночь не спал. Проверил, заправил, смазал. Утром выехал в поле, баранку поцеловал…

Баранку поцеловал! Вы вникните, вникните…

А нынче какой мигрант пошел? Молодой, наглый, ничего не умеет и ничего не боится. Разве что миграционного контроля. Ходят голые до пояса, чего никогда себе не позволял декханин старой выделки. «Строим из нашего матерьяла» — это у них кодовые слова такие. «А что строите?» — «Все строим. Дома строим, заборы строим. Из нашего матерьяла…»

Соседка Лада Егоровна не устояла — согласилась на забор и калитку. Вроде бы дама опытная, всю жизнь экономистом проработала, а девятнадцать тысяч выдала на руки. Авансом. Теперь мимо Ладушкина дома я хожу с застывшим рылом, сомкнув зубы, чтобы не взгоготнуть, — обидеть боюсь хозяйку. Ржавеющая рабица уныло провисает меж мохнатых досок, кривовато вмурованных в цементный раствор, а уж калитка… Нет, словами этого не передашь. Это видеть надо.

То есть смысл моего уточнения вы поняли.

— Из вашего материала?

— Нет! — почему-то испугался чугун. — Зачем из нашего? Из твоего…

Мы стояли посреди узкой дачной улочки, выжигаемой послеполуденным солнцем. Я — в бермудах, шлепанцах, ветровке на голое тело и с удочкой, он — в спецовке, клетчатой рубашке и пыльных ботинках. В руках какой-то инструмент.

— Да откуда ж у меня материал?

— Совсем нету? — огорчился он.

— Совсем. Один битый кирпич.

— Кирпич много?

— Битый, тебе говорят!

— Покажи.

Ну, знаете… Я смотрел на него, озадаченно прикидывая, к какому из двух известных мне подвидов принадлежит данная особь. Судя по одежке и по взгляду — честный до наивности совок, а по прилипчивости — новый чурка. Из тех самых, что забор соседке сладили. Возраст… Возраст, скажем так, переходный. Ни то ни се.

— Знаешь что? — сказал я наконец. — Вон там через два участка живет Лада Егоровна. Забор у нее совсем худой. Поди спроси, может, захочет новый поставить…

Жестоко? Да, пожалуй. Но что-то разозлил он меня этим своим «покажи». Вот народ! Лишь бы на участок проникнуть! Впрочем, поблагодари он меня за добрый совет, я бы наверняка устыдился и остановил его, однако слов благодарности не прозвучало. Повернулся мой чугун и молча пошел к Ладе Егоровне. Видимо, все-таки из этих… из новых… Ну, поделом ему.

* * *

Если человек, с детства равнодушный к рыбалке, тем не менее берет удочку и идет на пруд, значит плохи его дела.

Мои дела были плохи. Ремесло, на которое я потратил жизнь, умирало. Издательства закрывались, а уцелевшие предлагали за рукопись сущие гроши. Тиражи падали. Редакторы причитали, что виной всему сетевое пиратство: стоит полиграфическому изделию появиться на прилавке, текст тут же отсканируют и выложат в Интернете. Книжек никто не покупает — какой смысл, если можно скачать и прочесть бесплатно? Возможно, так оно все и обстояло, но я-то прекрасно сознавал, что главная беда не в этом. Всяк, кто был сегодня способен, по словам классика, «безобидным образом излагать смутность испытываемых им ощущений», внезапно обрел право называть себя писателем.

Понабежало литературных чурок: ничего не умеют и ничего не боятся.

Как это ни печально, однако сочинительство вот-вот утратит статус профессии и превратится в общедоступную забаву. Вроде рыбалки.

Разлив этой весной ГЭС нам устроила долгий и обильный. По слухам, в озера зашел сазан. Уж не знаю, один он туда зашел или с приятелями, но вдруг повезет! Хотя вряд ли. Отец у меня был рыбак, сын — рыбак, а на мне, видать, природа отдохнула.

Но теоретически подкован. Червяков выбирал острых, вертких, красных. С белыми тупоконечными — лучше и не пытаться.

На подступах к пруду свирепствовала мошка. Она лезла в глаза и уши, набивалась в шевелюру, а в случае чего прикидывалась перхотью. Я побрызгался из баллончика с каким-то библейским названием (не то «Рефаим», не то «Рафаил»), воссел на мостках, наживил, забросил. Поплавок с придурковатым молодечеством замер по стойке «смирно» в ожидании дальнейших приказаний, а я вернулся к горестным своим раздумьям.

Такое впечатление, что переход беллетристики от ремесленной фазы к промышленной почти завершен. Забавно: стоило дать свободу слова, исчезла свобода мысли. Никто не хочет шевелить мозгами бесплатно — кого ни спроси, либо работают на заказ, либо участвуют в проектах. Что такое проект? Берутся деньги, берется тема, нанимаются литераторы — и творят, что велено. Еще и гордятся, если в проплаченную белиберду иной раз удастся протащить контрабандой что-нибудь свое, заветное, личное.

Подумать только, когда-то потешались над Северной Кореей: дескать, книжки бригадами пишут! А у нас теперь не так разве? Нет, кое-какие различия, понятно, имеются. Там работают за идею, тут — за бабло. У них честно печатают на обложках «Коллектив авторов номер такой-то» — у нас порой доходит до того, что на роль автора назначается супруга спонсора.

А куда прикажете податься тому, кто по старинке, прилаживая слово к слову, лепит нетленку?

А вот сюда, на пруд с удочкой.

Да-а… Что не удалось коммунизму, то удалось рынку.

Стержень поплавка дрогнул и покачнулся, но только потому, увы, что на него присела стрекоза. Должно быть, выбрала самый надежный на пруду объект. Ось мира. Все движется, она одна не шелохнется.

Вот странно… У кого ж я это читал? У Ницше? Да, кажется, у Ницше. То, что раньше считалось жизненно необходимым занятием, становится со временем развлечением на досуге: охота, рыбалка… Даже продолжение рода.

А теперь, выходит, еще и литература.

Противомоскитное зелье помаленьку выдыхалось, мошка и комары наглели, стрекоза на поплавке чувствовала себя вполне безмятежно. Могла бы, между прочим, и комарьем заняться… Наконец нервы мои не выдержали — я плюнул, встал, вытряхнул червей в пруд и принялся сматывать удочку.

* * *

— Хозяин…

Опять он. В темных глазах безработного мигранта мне почудилась укоризна, и, представив, каких ему чертей с моей подачи выписала разгневанная Ладушка, я почувствовал угрызение совести.

— Не согласилась?

Он вздохнул.

— Нет. Очень сердитая. А забор правда совсем худой.

— Как тебя звать-то? — спросил я.

Зря. Спросил, как зовут, — почти что нанял.

Он встрепенулся.

— Боря зовут.

— Это по-нашему Боря. А по-вашему?

— По-нашему ты не выговоришь, — сокрушенно ответил он.

— Ну почему же? — с достоинством молвил я. — Я, можно сказать, и сам из Ашхабада…

Опять-таки зря! Земляков-то положено выручать. Но податься уже было некуда, и я продолжал:

— Чего там выговаривать? Если Боря, то, значит, или Берды, или Батыр, или Байрам… Верно?

— Нет, — с грустью сказал он. — Зови Боря.

Ну, Боря так Боря…

— Значит, так, — обрадовал я его. — Боря! Строить я ничего не собираюсь. Не на что. Денег нет.

— Деньги есть, — с надеждой заверил он. И полез в оттопыренный нагрудный карман своей клетчатой рубашки.

Движения его я не понял.

— Погоди! Ты чего хочешь?

— Строить хочу, — последовал истовый ответ.

Я тряхнул головой.

— Погоди! — с досадой повторил я. — Речь же не о твоих деньгах… О моих деньгах речь! Ты ж не собираешься строить бесплатно, правда?

— Зачем бесплатно? — залепетал он. — Я денег дам. Разреши, хозяин…

— Что разреши?

— Строить разреши.

Одно из двух: либо передо мной сумасшедший, либо… А собственно, что либо-то? Не жулик же он в самом-то деле — жулики так глупо себя не ведут. Значит, сумасшедший…

— Знаешь что, Боря… — вымолвил я, вновь обретя дар речи. — Иди-ка ты, Боря, на фиг!

Повернулся и пошел к своей калитке.

* * *

Сумасшедший. Хорошее слово. Сразу все объясняет, не объясняя притом ничего. Ненормальный — словцо поточнее. Вполне можно, согласитесь, сойти с ума, в то же время оставаясь в пределах общепринятой нормы. Тем более, если вокруг сплошное сумасшествие.

А вокруг сумасшествие. Фантастика вторглась в быт и обесценилась как литературный прием. Стоит придумать что-либо небывалое, тут же сопрут — и в жизнь! Экстрасенсы воруют, эзотерики воруют, наука нетрадиционной ориентации ворует… И немалые, надо полагать, денежки заколачивают.

Но гастарбайтер, пытающийся нанять работодателя, это что-то еще неслыханное в мировой практике. Не знаю, как вы, а я на всякий случай предпочту держаться от таких гастарбайтеров подальше.

Запер калитку изнутри и удалился в дом с твердым намерением не показываться наружу в течение часа как минимум, пока этот чокнутый не найдет себе новую жертву. Отправил снасти в угол, открыл холодильник, налил стопочку, сварганил бутерброд с вареной колбасой, подсел к столу, задумался, хмыкнул.

Воля ваша, а что-то с этим Борей изначально не так. Акцент, например. Какой-то он у него… смешанный, усредненный. Городской. Примерно так изъяснялись в Ашхабаде, где обитало около сотни национальностей и наречия перемешались, как в Вавилоне.

Но какой же он горожанин? Хлопкороб хлопкоробом.

Я поднес стопку к губам — и вдруг засмеялся. Сообразил наконец, что именно мне напомнило Борино поползновение всучить деньги. Попытку публикации за свой счет. Смеялся я долго. Даже стопку отставил, чтобы не расплескать.

Потом приступ веселья прошел, но настроение улучшилось.

«Ну и чего ты ноешь? — благодушно увещевал я сам себя, зажевывая водку бутербродом. — Подумаешь, публиковать тебя перестали! Всю жизнь сочинял в свое удовольствие, да еще и гонорары за это получал… У других вон и того не было».

Так-то оно так, но жить на что? Запасной профессии — нет, да и возраст поджимает. Немало лет, а дальше будет больше…

Умей я тачать романы из материала заказчика, жил бы сейчас припеваючи: гнал бы продолжение Мондье или Шванвича. Предлагали ведь, и не раз… Не умею. Могу, простите, живописать лишь то, чему был свидетелем сам, как это ни странно. Даже если действие у меня происходит на другой планете…

Взгляд мой упал на удочку в углу. Да. Когда рыбалка была ремеслом, а не развлечением, о подобной снасти и мечтать не приходилось. Раздвижной хлыст из чего-то там углеродистого, съемная катушка с неестественно тонкой и прочной леской, стальные крючки… А когда человек шел на ловлю ради жратвы, он брал дрын и дратву, а крючок выгибал из проволоки.

Интересно, какое еще из так называемых серьезных занятий станет забавой в будущем? Сельское хозяйство? Так давно уже вроде… Взять, к примеру, дачников. Та же Лада Егоровна — кто она? Фермер-любитель. Овощеводство… садо-мазоводство… Причем никакой прибыли — одни расходы.

А что на очереди? Политика? Бизнес? Армия? Вот это уже любопытно. Конгрессмен-любитель… Над этим стоит поразмыслить.

Тени за окном переместились, день клонился к вечеру. Надо полагать, ушел мой Боренька. Другого заказчика побрел искать.

Покинув дом, я направился по застеленной линолеумом дорожке к штакетнику. Отомкнул калитку, выглянул на всякий случай.

— Хозяин…

* * *

— Ну и что ты из этого сможешь построить?

Мы стояли над пыльным курганчиком обломков, оставшихся после уничтожения обвалившейся подсобки. Прежние владельцы участка когда-то хранили в ней дрова. Неповрежденных кирпичей в общей груде не наблюдалось.

Он поднял на меня темные, радостно вспыхнувшие глаза.

— Все могу. Чего надо?

Я не выдержал и ухмыльнулся.

— Да мало ли чего мне надо! Ворота вон надо…

Он встревожился, огляделся.

— Железо есть?

— Ржавое.

— Покажи.

И двинулись мы с ним к сваленному неподалеку дачному металлолому, изрядно, как я и предупреждал, поглоданному коррозией. Там имелось все: от дырявого ночного горшка до велосипедной рамы.

Восторгу Бори не было предела.

Разумеется, я совершил непростительную глупость, позволив этому этническому психу войти в калитку. Ну вот как его теперь выставишь такого!

Воздух за домом был накрест простеган мошкой. Отмахиваясь от мелкой летучей пакости сигаретой, я хмуро следил за тем, как нарастает идиотизм ситуации. Мой мигрант, не обращая внимания на кровососущих, суетился вокруг ржавых останков и с умным видом прикладывал инструмент то к замшелому ротору бывшего электромотора, то к половинке гигантской дверной петли. Измерял, что ли…

Кстати, об инструменте. Во-первых, понятия не имею, что это за штука. Во-вторых, мне казалось, будто сначала, когда мы сегодня с Борей встретились впервые, в руках у него было нечто иное: курбастенькое, отдаленно схожее со слесарными тисочками. А то, чем он в данный момент тыкал в мою ржавь, скорее напоминало цельнометаллический молоток, по короткой рукоятке которого за каким-то дьяволом шла крупная резьба.

Готов допустить, что это два разных устройства. Тогда где он таил второе? И куда дел первое?

На мое счастье, за штакетником послышалось фырчанье автомобильного мотора. Кажется, кто-то притормозил напротив калитки.

— Ну ты пока здесь смотри давай… — барственно, как и подобает владельцу имения, распорядился я. — Там ко мне вроде прибыли…

И тронулся на звук, искренне надеясь, что, пока буду идти до забора и обратно, авось соображу, как мне поступить с неодолимым Борей.

Неужели все-таки жулик? Тогда в чем смысл жульничества?

Вышел на улицу — и чуть не присвистнул от изумления. Ай-яй-яй-яй-яй! Ну кто же так делает? Даже дети малые знают: нельзя возвращаться на место преступления.

Возле штакетника стояла обшарпанная «семерка» с прицепом, из которой высаживались те самые башибузуки, что всего за девятнадцать тысяч возвели уникальный забор, мимо которого я теперь прохожу, стиснув зубы, чтобы не заржать. Впрочем, в их оправдание следует сказать, что остановились они, осмотрительно не доехав до участка Лады Егоровны метров этак тридцати.

— Хозяин, строиться будем? Из нашего матерьяла…

— Ну-ка, поди сюда, — сказал я.

Старший басурман (лет двадцати на вид) почуял неладное и на всякий случай отступил к открытой дверце «семерки».

— Да ладно тебе! — пристыдил я его. — Подойди. Дело есть.

Поколебавшись, подошел.

— Ваш? — спросил я, указывая в сторону дома, из-за которого очень кстати показался Боря, сосредоточенно высматривающий что-то под ногами.

Голый по пояс заборостроитель остолбенел. Смуглые щеки его стали пепельно-серыми.

— Нет! — хрипло выдохнул он. — Не наш.

Порывисто повернулся ко мне.

— Прогони его, хозяин!

— Почему?

— Плохой человек!

— Ты его знаешь?

Но тот уже метнулся за руль. Взволнованно каркнул что-то по-своему, дверцы захлопнулись — и «семерка» рванула с места.

Вот это да!

* * *

В дачной улочке оседала белесая пыль, а я все смотрел вослед бултыхающемуся по ухабам прицепу и пытался собраться с мыслями. Собственно, что мне удалось выяснить? Они с ним знакомы, и они его боятся. Тихого тронутого втирушу Борю… И ведь не просто боятся! Я вспомнил их искаженные лица за пыльными стеклами — и что-то стало мне зябко.

Плохой человек… Хотелось бы знать, что это означает в понимании проходимца, ободравшего на девятнадцать тысяч Ладу Егоровну!

— Хозяин…

Я вздрогнул. Настолько был весь в себе, что даже не заметил, как он подошел.

— Пойду я, хозяин… — смиренно доложился Боря.

— Ты ж вроде строить собирался! — вырвалось у меня.

— Нет, — вздохнул он. — Сейчас — нет. Ночью.

— Почему не днем?

— Днем заметят.

— Кто заметит?

— Заметят, — уклончиво повторил он.

— И что будет?

— Накажут.

— За что?

— За то, что строю…

Да-а, с ним точно не соскучишься.

— Так тебя уж заметили!

Удивился слегка. Но, кажется, не испугался.

— Кто?

Я объяснил. Боря наморщил низкий закоптело-коричневый лоб.

— Забор это они строили? — несколько отрывисто уточнил он.

— А то кто же! Они…

Сокрушенно покачал головой.

— Наказывать надо… — с упреком молвил он.

В памяти немедленно всплыли искаженные смуглые лица в салоне «семерки».

— Так ты их уже наказывал?

— Нет, — сказал он. — Других один раз наказывал.

Ни слова больше не прибавил — и пошел.

— Постой! — ошеломленно окликнул я его. — Ты куда? Мы ж с тобой еще ни о чем не договорились!

Обернулся с детской обидой в глазах.

— Как не договорились? Договорились! Ты мне не платишь — я тебе не плачу. Ты мне разрешаешь строить ворота — я тебе строю ворота… Как не договорились?

* * *

С кем же я связался?

Будь он, допустим, аксакал вроде того тюрка из Бухары, который за три дня вспахал сколько-то там гектаров, это, конечно, пусть не все, но хотя бы многое объяснило… при том, разумеется, условии, что молодые отморозки, разъезжающие на обшарпанной «семерке» с прицепом, еще почитают старших.

Однако Боря-то и сам довольно молод!

«Один раз наказывал…» Кого он мог наказать? Скорее уж таких, как он, наказывают…

Но ведь испугались же они его, черт возьми!

И что это за чушь с ночными сменами? Почему нельзя строить днем? «Заметят…» Кто заметит? Башибузуки, как видим, отпадают… Стало быть, приходится допустить наличие некоего смотрящего, чья обязанность — контролировать деятельность всех строителей-агарян на территории поймы…

Стоп! Опять чепуха получается. Если Боре запрещено строить, почему он так спокойно отнесся к тому, что о его присутствии стало известно тем же башибузукам? Они же смотрящему стукнут!

А самое главное — наши с ним денежные взаиморасчеты. «Ты мне не платишь — я тебе не плачу». Пожалуй, самым, с моей стороны, разумным было бы временно отбросить версию о Борином сумасшествии. От сумасшедшего можно ожидать чего угодно, а меня это никак не устраивает. Мне бы, знаете, хотелось большей определенности.

Тогда прикинем возможный ущерб. В худшем случае ничего он не построит, а старые ворота сломает… Ну и шут с ними, с воротами! Они и сами скоро развалятся…

А вдруг наводчик? Прикидывается тронутым, а сам высматривает, как бы дачу ограбить… Да на здоровье! Дача у меня под стать воротам. Ноутбук я оставил в городе (за ненадобностью), а здесь единственный ценный предмет — подаренная сыном удочка.

За ветхой пластиковой сеткой распахнутых окон сгущался сумрак и безумствовала мошка. Я выцедил последнюю на сегодня стопочку, закусил, прислушался. Ни звука. Похоже, наколол меня Боря. Может, оно и к лучшему…

Стоило так подумать, в дверь постучали.

— Хозяин…

Откинул крючок, открыл. Вошел Боря, опять-таки держа в руках нечто странное. К тому времени я был уже не то чтобы навеселе — во всяком случае, чувствовал себя достаточно раскованно, чтобы задавать прямые, а то и просто бестактные вопросы.

— Слушай, — сказал я, — что это у тебя?

— Инструмент.

— Я понимаю. Как называется?

Он посмотрел на меня, словно бы усомнившись в моих умственных способностях.

— Инструмент, — с недоумением повторил он.

— Ну допустим. А что ты им делаешь?

Наверное, открыто пожать плечами показалось ему невежливым, но мысленно он ими, точно говорю, пожал.

— Так — шлифую, — объяснил он. — А так… — Боря что-то сдвинул, что-то вывернул, отчего агрегат преобразился полностью. — Так — режу…

— Надо же что придумали! — подивился я. — Дорого стоит?

— Дорого… — с кряхтением признался он.

А я почему-то покосился на стоящую в углу собранную удочку. Как хотите, а было что-то общее в этих двух предметах. Ну понятно: цена, дизайн, способность к трансформации… И что-то еще.

— Японская, чать? — полюбопытствовал я.

— Нет, — сказал Боря и, помявшись, добавил: — Работать надо, хозяин… Ночи короткие…

— Ну пошли! — бодро сказал я.

— Куда? — всполошился он.

— С тобой. Посмотреть хочу.

— Как ты будешь смотреть? Темно!

— А ты как?

Вместо ответа он достал и надел какие-то хитрые очки с круглыми сетчатыми стеклами. Должно быть, для ночного видения.

— А-а… если с фонариком? — заикнулся я.

Насупился мой Боренька, стал суров. Даже очки снял.

— Тогда не буду работать, — сердито сказал он. — Так не договаривались.

* * *

Всю ночь за домом шуршало, постукивало, временами шипело. Поначалу я то и дело вставал с постели и, пробравшись ощупью в заднюю комнатку, припадал к залатанной скотчем оконной сетке. Ночь как назло выпала безлунная, а свет Боря включать запретил. Увидят.

За окном пошевеливалась тьма, а рассеянное сияние уличного фонаря пролепляло только верхушку старой вербы у пруда.

Я лежал на спине, глядел в черный дощатый потолок и поражался тому, с какой легкостью мы подчиняемся любому абсурду и начинаем играть по его правилам. Ведь это же бред в чистом виде: помешанный, которого я впервые вижу, предлагает мне за свой счет превратить кучу мусора в ворота, ничего не прося взамен, кроме права на труд в кромешной темноте, — и я соглашаюсь! И лежу как дурак в собственном доме, не смея включить свет!

Потом уснул, и приснилось мне, будто прихожу я в издательство и с ашхабадским акцентом прошу позволения что-нибудь сочинить, предлагаю деньги, канючу. Редактор смущается, опасливо поглядывает на дверь…

А ведь не исключено, что сон-то — вещий. Так оно и будет со временем.

Проснулся я, когда солнце уже встало. Тарахтели сороки, с некоторых пор занявшие нишу ворон, откочевавших в город, в пруду заходились лягушки. А вот производственных звуков из-за дома было что-то не слыхать.

— Долго спишь… — с сожалением произнесли рядом.

Я взглянул. Возле печки на низком табурете, смирно сложив руки на коленях, сидел мой труженик. Входную дверь я на ночь оставил открытой — вряд ли меня пришибут во сне, если на задворках копошится работник. Разве что сам пристукнет.

— Доброе утро, Боря!

— Доброе утро, хозяин… Что у тебя там?

Я проследил, куда указывает натруженный коричневый палец. А указывал он на тесный закуток позади печки, где хранилась туго свернутая рвань старой маскировочной сети.

— Масксеть…

— Сеть? Чтобы сверху не видно было?

— Ну да…

— Нужная вещь, — одобрил Боря и встал. — Пошли смотреть.

— Неужто стоят ворота? — поразился я.

Он уставился непонимающе, потом насупился. Должно быть, принял сказанное за неумную и неуместную шутку.

— Нет, — недовольно отвернув нос, буркнул он. — Как за одну ночь ворота поставишь? Только ты оденься. Мошки много.

Одеваться я не стал — наскоро опрыскался «Рефаимом». Опрометчивое решение. Пространство за домом мерцало, и крохотным двукрылым было абсолютно все равно, чем ты там намазался. Однако увиденное настолько меня потрясло, что я, не обращая внимания на немедленно последовавшую атаку с воздуха, шагнул к бывшей груде мусора. На обрывке старого рубероида сложены были конической горкой обточенные куски битого кирпича. Но теперь они скорее напоминали темно-розовые детские кубики или, точнее, фрагменты объемной головоломки, каковые надлежит сложить воедино. Как же он все это резал и шлифовал? И тот, и другой процесс, насколько мне известно, сопровождается визгом, скрежетом, снопами искр… Или я уже к тому времени дрых без задних ног?

Я нагнулся, подобрал пару наиболее простых по форме кирпичинок и попробовал совместить. Не совмещалось.

— Столбы будут, — удовлетворенно сообщил Боря.

— Н-ну, слушай… — только и смог вымолвить я.

Моя реакция пришлась ему по нраву.

— Пойду я, — известил он, явно гордясь собой.

— Погоди! — оторопело сказал я, бережно возвращая оба произведения ювелирного искусства в общую пирамиду и судорожными обезьяньими движениями обирая мошку с голых плеч. — Может, позавтракаем вместе?

— Спасибо. Не хочу.

— Ну хоть чаю давай попьем!

От чая Боря отказаться не посмел.

В шкафчике, что на веранде (она же кухня), нашлись остатки зеленого «Ахмада». Там же отыскались круглый фарфоровый чайник и две пиалушки. Заваривал я по-ашхабадски, со всеми церемониями, стремясь произвести впечатление. Но, похоже, изыски мои оставили умельца вполне равнодушным.

Сначала, как водится, пили в молчании.

— Послушай, Боря, — обратился я, выдержав приличную, на мой взгляд, паузу. — Ты сам-то не из Туркмении?

— Нет.

— А откуда?

Почему-то этот мой вопрос сильно его огорчил.

— Зачем откуда? — расстроенно проговорил он. — Тебе надо ворота. Я тебе делаю ворота. Зачем тебе откуда?

Мигом вспомнился незабвенный татарин Кербалай из чеховской «Дуэли»: «Ты поп, я мусульман, ты говоришь — кушать хочу, я даю…»

— Ну хорошо, — сказал я. — Но ты можешь мне хотя бы объяснить, за каким лешим ты строишь ворота бесплатно?

— У тебя денег нет.

— И что?!

— Нету, — с прискорбием повторил он.

Может, он из секты из какой-нибудь? Шиитской, суфийской… Бескорыстно творит добро… Кому? Иноверцам? Ох, сомнительно… Тем более, что я даже и не иноверец — вообще неверующий.

— Где раньше деньги брал? — неожиданно спросил он.

— Кто? Я? Книжки сочинял.

— И тебе платили?

— Платили.

Он покачал головой — то ли осуждающе, то ли с уважением.

— Из своего матерьяла?

— Что из своего?

— Сочинял.

Я чуть не рассмеялся.

— Из своего.

— Из своего — просто, — после некоторого раздумья заметил он. — Идти надо…

— Боря, — позвал я. — А зачем тебе куда-то идти? У меня в той комнате еще одна койка. Там и выспишься…

Он отставил пиалушку, поблагодарил, встал.

— Нет. Надо.

* * *

Проводив его, я вернулся на задворки и заново осмотрел все, что он успел наворотить за ночь. Впечатляющая картина. Только как это потом состыковывать?

Огляделся и приметил кое-что еще: рядышком с грудой металлолома лежали в траве две длинные трубы, которых я раньше не видел. Или видел, но тогда они были, наверное, грязные, ржавые, гнутые, теперь же выпрямились и воссияли. Очевидно, сердечники для будущих столбов.

А вот интересно: Боря к первому ко мне подошел в нашем поселке или уже кому-то что-то успел построить? Наверное, к первому — иначе бы он неминуемо потащил меня взглянуть на образчик своей работы.

В будни у нас тихо — все в городе, за исключением отпускников, пенсионеров и неприкаянных вроде меня. Улочка пуста в обе стороны. Кое-какие признаки жизни наблюдаются лишь на участке Лады Егоровны: там над помидорными джунглями выдается тыльная часть хозяйки.

— Добрый день, Лада Егоровна!

Она выпрямляется. Голова у нее сравнительно с туловом, прямо скажем, мелковата. Личико сурово.

— Я что говорю-то, Лада Егоровна… — завожу я чисто дачную беседу, стараясь не покоситься всуе на кривые мохнатые доски опор и разлохматившуюся поверху ржавую рабицу, — опять к нам, смотрю, зачастили…

— Кто зачастил?

— Да строители эти…

Лада Егоровна прожигает меня взглядом и выкладывает разом все, что она теперь думает о зодчих из Средней Азии.

Выслушиваю, скорбно кивая.

— Да вот, боюсь, повторил я вашу ошибку, — каюсь с кряхтением. — Тоже нанял — ворота строить. Борей зовут… Да он, по-моему, и к вам заходил.

Личико Ладушки смягчается. Приятно слышать, что ты не единственная дура на белом свете.

— Много запросил? — ревниво интересуется она.

— Н-ну… чуть меньше, чем ваши те… А вам он, кстати, как показался?

— Кто?

— Боря…

Ничего хорошего о Боре я от Лады Егоровны не услышал. Но и ничего конкретного тоже. Увы.

Ладно, побредем дальше.

Вскоре я достиг развилки. Поселок закончился. Нигде ни души. Постоял на солнцепеке, поразмыслил. Дачник на распутье. Прямо пойдешь — в магазин попадешь, направо пойдешь… Окинул оком окрестности и понял, что идти мне следует налево и только налево! Там метрах в пятидесяти от меня обосновалась на обочине приметная обшарпанная «семерка» с прицепом. Капот был поднят, один из басмачей копался в моторе, двое других, опасливо озираясь, слонялись поодаль. Мое приближение, как и следовало ожидать, вызвало легкий переполох.

— Здорово, орлы! — приветствовал я их.

Настороженно поздоровались.

— Значит, говоришь, плохой человек? — дружелюбно обратился я к старшему, будто прошлая наша с ним беседа и не прерывалась даже.

— Плохой! — запальчиво подтвердил тот.

— Откуда он вообще?

— Не знаю! Никто не знает!

— А что он тебе сделал плохого?

— Мне — ничего! Кургельды — сделал!

— И что же он сделал Кургельды?

— Напугал!

Услышав такое, я, признаться, малость опешил. Как было сказано выше, кроме миграционного контроля, сыновья пустыни вообще ничего не страшились — по-моему, даже суда Линча, если уж имели дерзость предлагать свои услуги после того, что сотворили у Лады Егоровны.

— Как напугал?

— Не знаю! Не видел!

— И что с ним теперь, с Кургельды?

Смуглое крепкое лицо нехристя скривилось в тоскливой гримасе.

— В психушку отвезли… — истончив голос, пожаловался он.

* * *

Возвращался я в еще более тяжком раздумье. Представлялась мне совершенно сюрреалистическая сцена: мой тихий Боря оттопыривает себе обеими руками уши, корчит свирепую рожу и, угрожающе подавшись к Кургельды, глухо говорит: «Бу!..»

И того отвозят в психушку.

Главное, никто со мной не шутил. С чувством юмора у бригадира инородцев дело обстояло не просто плохо, а вообще никак. Я уже склонялся к предположению, будто Боря, при всех его странностях, тем не менее и есть тот самый смотрящий, перед которым здесь трепещут все племена. Однако в ходе беседы выяснилось, что смотрящим-то как раз был пугнутый им Кургельды.

Узнал о появлении строителя-чужака, поймал, велел убираться со своей территории, пригрозил расправой — и…

Вот черт! Не хватало мне еще для полного счастья влезть в разборки нелегалов-гастарбайтеров!

Как хотите, а размышлять о Боре теперь можно было, или беря во внимание исключительно его деятельность на моем участке, или только то, что о нем понарассказывали соплеменники. Стоило сопоставить оба массива данных, получалась чепуха. Речь явно шла о двух разных людях.

И все-таки об одном и том же!

Вновь достигнув развилки, я свернул в магазин, где приобрел бутылку водки и баллончик от комарья (малый джентльменский набор), а заодно потолковал с продавщицей, знавшей в лицо и оседлых, и кочующих. Борю она припомнить не смогла.

— Не, мужики, я над вами в шоке! — сказала она. — Наймут — ни паспорта ни спросят, ни кто такой, а потом бегают, ищут, куда пропал…

Ожидая вечера, я весь извелся. Ценой нешуточных умственных усилий мне кое-как удалось свести концы с концами. Допустим, бедолага Кургельды перед тем, как наехать на чужака, перебрал наркоты и во время исторической встречи плохо себя почувствовал. Вызвали ему «скорую», а дальше поползли слухи…

Версия выглядела несколько натянуто, зато малость успокаивала. Отбросил я всю эту чертовщину и сосредоточился на том Боре, которого знал лично.

Что ж это за характер такой, если ему не лень обтачивать и шлифовать обломок за обломком? Бесплатно, учтите!

А впрочем… На себя посмотри! Вспомни: полгода корпел над повестью без единого иноязычного слова. Иноязычного — в смысле пришедшего с Запада (татарские и греческие заимствования — не в счет). Напишешь, скажем, «поинтересовался» — тут же спохватишься: корень-то не русский — «интерес». Начинаешь искать исконное речение и в итоге меняешь на «полюбопытствовал».

Как-то раз в застолье рассказал об этих моих лексических вывертах одному коллеге — тот пришел в ужас. Как?! Столько труда! Ради чего?! (Оказывается, прочел — и ничего не заметил.)

Так что чья бы корова мычала!

* * *

Вечером пожаловал Боря. Вошел, неодобрительно уставился на полуопорожненную в процессе раздумий пол-литру. Разгоняя табачный дым, помахал свободной от инструмента рукой.

— Слушай, — брякнул я напрямик. — Что у тебя там стряслось с Кургельды?

Он наморщил лоб.

— Кто это?

— Ну тот, кого ты напугал.

Темное чело разгладилось.

— А-а… Местный…

Неплохо… Стало быть, Кургельды для него местный. А я тогда кто? И кто тогда те, от кого он прячется, работая по ночам?

— Боря! Ты вроде говорил, если заметят, что строишь, — накажут…

— Накажут.

— Как накажут?

Насупился, помолчал, но в конце концов ответил:

— Инструмент отберут. Новый покупать.

Ну это еще по-божески… Хотя… Я взглянул на Борин агрегат и понял, что не прав. Изумительное устройство. Этакий, знаете, швейцарский армейский нож для строительных нужд. Жалко будет, если отберут.

— А кто отберет?

На сей раз молчание тянулось дольше.

— Наши… — нехотя процедил он.

Спрашивать, кто такие наши и откуда они, смысла не имело. Спросишь — замкнется, как в прошлый раз, когда я поинтересовался, не из Туркмении ли он родом.

— А почему ты ночью работаешь? Ладно, днем заметят. А ночью, выходит, не заметят?

— Ночью не следят, — успокоил он.

— Почему?

— Ночью спать надо.

— Но ты же ночью не спишь!

Никак не отреагировав на мое восклицание, он передернул что-то в своем универсальном инструменте.

— Хочешь подержать? — неожиданно предложил он.

— Хочу! — естественно, согласился я.

— На, держи… — Он протянул мне агрегат, в данный момент представлявший собой нечто вроде утюжка с выпуклой гладильной поверхностью.

— В левую возьми, — посоветовал он.

Я взял.

— А правую приложи.

Я приложил.

— Спасибо… — Он забрал у меня инструмент и двинулся к двери. На пороге приостановился. — Столбы где ставить будем?

* * *

Новые столбы мы решили ставить, чуть отступя от старых в глубь участка. Дело в том, что прежние хозяева, воздвигая ворота, по доброй дачной традиции прихватили примерно полметра проезжей части. Не то чтобы я боялся проверки, просто чужого нам не надо. Тут со своим-то не знаешь, что делать…

Копошилась в мозгу соблазнительная мыслишка подкрасться под покровом ночи и хотя бы при свете звезд подглядеть, как он работает, но выпито было, увы, многовато — и я заснул, стоило коснуться головой подушки.

А разбужен был с неслыханной бесцеремонностью: мой почтительный Боря на сей раз просто взял меня дрыхнущего за плечо и тряхнул.

— А? — Я сел на койке, разом вырвавшись из утренних кошмаров, где со мной хотели разобраться смуглые соратники Кургельды, которого я будто бы напугал до полоумия, хотя на самом деле и в глаза-то никогда не видел.

Слава богу, наяву было все спокойно. Судя по прозрачности голубовато-серого сумрака в забранном сеткой окне, снаружи только еще светало. Так рано я обычно не встаю.

— Пошли, — сказал Боря.

Слегка одуревший, я безропотно влез в бермуды, напялил непроедаемую мошкой ветровку и кое-как выбрался из дому. Двинулся по привычке на задворки, но был остановлен.

— Куда идешь? Ворота пошли смотреть.

После таких слов я проснулся окончательно и, подстрекаемый любопытством, устремился к штакетнику. Не дойдя шагов пятнадцати, остановился. Остолбенел. Потом медленно, чуть ли не с опаской подобрался поближе.

Попробую передать словами, что я там увидел. Представьте две кирпичные опоры квадратного сечения со скругленными углами, собранные, надо полагать, из обточенных вчера обломков. Собранные, учтите, с неукоснительным миллиметровым зазором, заполненным — нет, не цементом, но неким благородно тусклым металлом. Впоследствии оба столба рассмотрены были в подробностях, но двух одинаковых фрагментов, клянусь вам, так и не нашлось. Серый ящеричный узор на гладком темно-розовом фоне смотрелся дьявольски эффектно.

Но главное, конечно, сами ворота. Или воротное полотнище, как говаривали в старину. От одной опоры до другой расплеснулось сплошное металлическое кружево, и такое ощущение, будто не сковано оно и не сварено, а отлито целиком, причем каждый его изгиб опять-таки не повторен ни разу.

Сказать, что я был поражен, — ничего не сказать.

— Почему не спросишь, как открыть? — послышался исполненный самодовольства голос Бори.

Действительно, металлическое плетение казалось вполне себе монолитным, и стыка между створками не наблюдалось.

— Как?.. — выдохнул я.

— Ближе подойди.

Я подошел.

— Руку приложи.

В центре композиции наподобие паука в паутине располагался плоский, чуть выпуклый слиток размером с ладонь.

— Никто не откроет, — заверил Боря. — Только ты.

В ответ на робкое мое рукоприкладство створки и впрямь разомкнулись. Разведя обе воротины (открывались внутрь), я обнаружил за ними прежнее сооружение из позеленевшего от дождей штакетника, просевшее на ржавых петлях. Собственно, оно и раньше хорошо просматривалось сквозь кружевное литье, но Борин шедевр настолько приковывал взгляд, что все прочее просто выпадало из поля зрения.

— А говорил, только из моего материала…

— Только из твоего, — подтвердил он. — Еле хватило. Пойди за дом, посмотри, если не веришь. Все переплавил, ничего не осталось.

Небо тем временем бледнело, восток розовел. Недоверчивыми пальцами трогал я прохладный металл. Невозможно было представить, что еще вчера он, сваленный как попало, ржавел на задворках.

— А знаешь, — задумчиво молвил Боря, — мне тоже нравится. Может быть, это лучшее из того, что я построил…

До меня наконец дошло, что он говорит без акцента. Похолодев, я повернулся к собеседнику. Нет, внешне Боря остался прежним, и все же передо мной стоял совершенно другой человек: с закоптело-смуглого лица исчезла вечная озабоченность, изменились и осанка, и взгляд. Актер вышел из образа.

На миг почудилось, будто достанет он сейчас из кармана марлевую тряпицу и примется устало стирать грим.

Я даже о воротах забыл.

— Так ты…

— Да, — не дослушав, ответил он. — Видишь ли, какое дело… Строить у нас нельзя. За это наказывают. И так все застроено…

— У вас?!

— Да. У нас. А у вас тоже особо не развернешься…

— Почему? — тупо спросил я. По хребту бежали мурашки.

— Заповедная зона. Вот и приходится браконьерить… прикидываться…

— То есть… ты… на самом деле… не такой?

— Разумеется.

— А какой?

Забавно, однако при этом восклицании у меня у самого прорезался ашхабадский прононс. Должно быть, от потрясения.

Он разглядывал меня, как разглядывают котенка.

— Показать?

— Покажи!

Он усмехнулся.

— Не покажу. Хватит с меня этого… Кургельды.

Внезапно озабоченность вернулась на его прокопченное солнцем чело.

— Да! Главное! — несколько отрывисто предупредил он. — Днем ворота лучше чем-нибудь прикрывать. Заметят — уничтожат. У тебя там маскировочная сеть за печкой… Ну все! Пора мне. А то на работу опоздаю.

— А кем ты работаешь? — еле выговорил я.

— А вот как раз слежу, чтобы никто из наших нигде ничего у вас не строил.

— То есть днем следишь, а ночью…

— Вот именно, — подтвердил он, шагнув за калитку.

Обернулся, помахал мозолистой рукой, и в темных его глазах мне почудилось лукавство.

— Прощай, хозяин…

* * *

Ах, сукин сын! Почти ведь убедил! Одного не учел: нельзя показывать чудеса фокуснику и рассказывать о них фантасту. Пока он мне их показывал, все шло гладко, а вот когда начал рассказывать…

Нет, но как вам такое понравится: накрой ворота маскировочной сетью, иначе инопланетяне сверху углядят! Представляю собственную физиономию, когда я это выслушивал…

Хороший актер. Ей-богу, хороший! Минут пять, не меньше, я торчал там надолбой приворотной, прежде чем понял, в чем суть.

Меня развели!

Меня, циника-профессионала, не верящего ни в НЛО, ни в астрал, ни в масонский заговор, развели, как последнюю сявку!

Кто? Да телевидение — кому ж еще! Какая-нибудь, я не знаю, программа «Розыгрыш»! Понатыкали скрытых камер, пригласили исполнителя, сунули ему в руки реквизит… Именно реквизит! Я что, видел этот его агрегат в действии? Вот то-то и оно! Я вообще ничего не видел! Ночь была! А Боря запретил мне высовывать нос из дому… Что там происходило на задворках? Кстати, нетрудно представить. Пока один монтировщик под покровом темноты издавал шорохи, постукивания и прочее шипение, другие втихаря выносили мусор и укладывали на рубероид заранее обточенные обломки.

Ишь! Ладошку ему приложи! Как будто у них заранее оттиска не имелось! Кстати, нужно еще проверить, только ли моей ладошкой открывается и закрывается вся эта музыка…

То же самое и с установкой. И створки, и столбы наверняка изготовлены были загодя, оставалось лишь подъехать ночью и собрать.

Потому что не может один человек сотворить такое!

Я еще раз оглядел ворота — и ярость моя пошла на убыль. Хм… А знаете, за подобное произведение искусства можно и в дураках походить.

Смущали меня, однако, два соображения.

Первое. Строители-мигранты. Тоже актеры? Между прочим, испуг был ими разыгран весьма профессионально… Тогда как понимать забор, обошедшийся Ладе Егоровне в девятнадцать тысяч?

И второе. С чего бы это вдруг столичная программа выбрала в жертвы провинциального автора-фантаста, практически вышедшего в тираж? У них там что в Москве, знаменитости закончились?

Чуть позже нашлось и третье. Как это они могли знать заранее, что мне понадобятся именно ворота, если я сказанул про них по наитию? То есть, получается, на изготовление ушло меньше двух дней. Такое возможно вообще?

Но тут, прерывая судорожные мои рассуждения, сквозь листву тополя брызнуло восходящее солнце. Я подхватился и, пока не поздно, стремглав кинулся к дому — за маскировочной сетью.

На всякий случай.

Александр Громов

Я, камень

Не знаю, кто в незапамятные времена решил пошутить, так устроив наш мир, что все на свете кому-то завидуют.

Бедные — богатым. Слабые — сильным. Уродливые — красавцам. Рабы — владыкам. Неудачливые — баловням судьбы. И если где-нибудь удастся сыскать богатого, сильного и удачливого красавца-владыку, то наверняка окажется, что и он кому-то завидует. Например, богам, даже самым ничтожным из них, а то и вовсе забытым, не имеющим ни храмов, ни жрецов, ни алтарей, чахнущим, но бессмертным. Или нищему певцу — за то, что сочиненные им песни подданные слушают охотнее, чем его, владыки, глашатаев.

Врут схоласты, будто мир стоит на панцире огромной черепахи, это вредный предрассудок. Панцирь давно бы треснул. На самом деле мир стоит на зависти и насквозь пропитан ею. Она как клей, без нее земной диск рассыпался бы песком. Ну что еще, спрашиваю я вас, способно скрепить его? Любовь? Верность? Дружба? Доблесть? Не трудитесь перечислять далее. Уже очень смешно.

Старые завидуют молодым. Безрукие — рукастым, слепцы — зрячим. Глухонемые завидуют тугим на ухо. Слепоглухонемые — тем, кто имеет либо слух, либо хотя бы один глаз, пусть астигматичный и близорукий. Вечно жалующиеся тени непогребенных завидуют живым, включая слепоглухонемых. Бесплотные горемычные скитальцы, надоедающие мне по ночам своими жалобами, они вообще завидуют всем, кто хотя бы иногда может позволить себе отдых и полный покой. Вероятно, с особенной силой они завидуют мне.

А я завидую им. Полный покой надоел мне к концу первого года неподвижности. Герой в бессрочном отпуске…

Слава о моих подвигах гремит по свету. Мне известно, что во всех селениях, лежащих и по ту, и по эту сторону перевала, бродячие певцы, слетающиеся на каждую ярмарку, как мухи на клей, прославляют в балладах дела давно минувших дней — мои дела. Я действительно очень стар по человеческим меркам, хотя по геологическим чрезвычайно молод. Сущий младенец.

Я — Камень. Довольно большой гранитный валун почти прямоугольной формы, высотой доходящий до пояса среднему человеку, шириной в полтора шага и длиной в три. Параллелепипед, как сказал бы ученый геометр. Та моя грань, что обращена вверх, особенно плоская и удобна для того, чтобы дать отдых усталому путнику. Что они и делают. Почти каждый норовит присесть на меня, но никому не приходит в голову сказать спасибо. Недавно какой-то варвар, направляющийся на юг явно ради того, чтобы побесчинствовать и пограбить, типичный гопник в кольчуге и рогатом шлеме, затупил о меня меч, но сумел-таки вкривь и вкось высечь свое имя: Харальд. Не то тренировался, предвкушая, как будет ставить автографы на памятниках исчезнувших цивилизаций, не то просто учился грамоте. Жаль, я не встретился с ним раньше на узкой дорожке — у него сразу пропала бы охота пакостить. Впрочем, в те времена, когда я мог с ним встретиться, он, наверное, еще не родился…

Бесчувственный как камень — не про меня сказано. Согласно схоластической теории божьего зеркала, за которую в ближайшем городе лет пять назад закоптили в медленном дыму ученого монаха Шпикуса, всякая вещь отражает воздействие и наделена способностью чувствовать.

Я и чувствую.

Солнце. Дождь. Снег. Звуки. Запахи. Во мне нет ни единой трещины, я могу так лежать еще тысячи лет, если только какому-нибудь идиоту не придет в голову уложить меня в новую городскую стену или раздробить, дабы вымостить улицу перед магистратом. К счастью, до города не рукой подать.

Знакомый стервятник, набив брюхо мертвечиной, прилетает чистить о меня свой клюв. Это немного противно, но совсем не больно. Жаль только, что стервятник ужасный неряха и от него дурно пахнет. Еще он иногда гадит. Я сержусь, но, когда он улетает, мне становится одиноко.

Случается, на меня взбираются ящерицы, чтобы погреться. Когда у гадюк наступает период линьки, они трутся о мои бока, и мне приятно.

Я завидую змеям. Они умеют ползать без ног. Я завидую ящерицам — они умеют бегать. Но сильнее всего я завидую стервятнику. Ноги у меня, возможно, еще вырастут, а крылья — никогда.

Я очень удобно лежу. Пологий склон, мягкая травка. Здесь предгорья, дорога из города, обходя меня, делает специальный крюк (так и должно быть — в свое время я свалился прямо на дороге и перегородил ее), немного выше начинает сильно петлять и медленно взбирается к перевалу. Со своего места я хорошо вижу башни раскинувшегося вдали города и пасущиеся на равнине овечьи стада, а в погожие дни ясно различаю на северном горизонте синие пики Рифейских гор. Дорога через перевал не слишком оживленная, однако не проходит и дня, чтобы по ней не прошел путник, а то и двое. Когда они вскарабкиваются на меня, чтобы отдохнуть, поболтать ногами и почесать языки, я узнаю новости. Я не был любопытным человеком, но я очень любопытный камень. Я внимательно слушаю, и мне кое-то известно о том, что произошло в мире за последние годы. Разумеется, лишь в самых общих чертах.

Менее всего мне известно о том, что происходит на севере за Рифейскими горами. В мое прошлое человеческое воплощение там лежали три великие страны: Гиперборея, Себоррея и Диарея, чье население по воле богов было поражено неизлечимыми хворобами, так что, пожалуй, приходилось радоваться тому, что прямого пути через Рифейские горы не существует. Это действительно так, я проверял, когда в дни монетного кризиса по просьбе королевы Лигатуры сопровождал караван, отряженный в горы за самородками. Кстати, золота в горах также не нашлось, горы как горы.

На западе живет храбрый и справедливый король, нечаянно утопивший в лесном озере свой волшебный непобедимый меч. Переодевшись из стыда перед народом простым рыбаком, этот достойный монарх удалился от власти, нанял плоскодонку и ежедневно посвящает несколько часов промерам глубин при помощи камня на длинной веревке, надеясь когда-нибудь вычислить местонахождение меча и послать за ним водолазов. Народ, обожающий монарха, делает вид, будто ни о чем не догадывается, однако местные острословы уже прозвали шалаш на озерном берегу, служащий королю пристанищем, замком Камень-лот.

На востоке совсем худо. После смерти великого кагана Калгана, правившего век без одной недели и скончавшегося от удивления собственным долголетием, к власти пришел избранный народом престолодержатель Кворум, столь медлительный, что пока он собирается решить одну проблему, накапливается сотня других, и дела каганата плохи.

Страна, в пределах которой я нахожусь, называется Копролит. Это очень древняя страна, но скучноватая. Мне здесь никогда особенно не нравилось, притом меня здесь дважды делали камнем.

На юге за перевалом — кутерьма. Воюющие друг с другом королевства, непобедимые армии, неустрашимые воители, великие маги — все там. Новости с фронтов меняются на прямо противоположные раз в неделю, а то и чаще. Когда у меня вновь отрастут ноги, я непременно подамся на юг. Самое для меня место.

Но — чу! В мою сторону идут люди, причем с разных сторон. Панорамность зрения очень удобна, хотя я предпочел бы рассматривать окружающее глазами, а не всей поверхностью. У каждого свои слабости.

Со стороны перевала по дороге бредет седобородый старик с корявым посохом и заплатанной сумой через плечо. Наверное, нищенствующий певец или просто бродяга, состарившийся в скитаниях. Видно, что он устал. Дорога, спускаясь в долину, идет под уклон, но старик едва волочит ноги. Наверняка сядет передохнуть, потому что до самого города ничего удобнее меня ему не встретится. Я не против. Плохо только, что старик идет один, и, если он не имеет привычки беседовать сам с собой, я опять не узнаю ничего нового. Но даже если он имеет такую привычку, с какой стати ему рассуждать вслух о том, что делается в мире? Скорее всего, мне придется выслушать жалобы на стариковские болячки, сопровождаемые постанываньем и кряхтеньем, да так, пожалуй, что у меня самого заломит в пояснице, которой у меня вовсе нет. Внушение — великая, но жутковатая сила.

Зато со стороны города движется на рысях целая кавалькада из шести всадников. Вернее, из пяти, потому что вряд ли можно назвать всадником того, кто лежит на седле животом, напоминая вьючный куль. Сначала я в самом деле принял его за вьюк, но теперь видно, что это все-таки человеческое существо, хотя на голову ему надет какой-то мешок. У меня хорошее зрение. Кавалькада еще далеко, и старик будет здесь раньше.

Как я и думал, он собирается отдохнуть. Кряхтя, кое-как вскарабкивается на меня, и расслабленно блаженствует. Ему приятно, что я успел прогреться на солнышке, старые кости любят тепло. Зеленая ящерица, в первую секунду отбежавшая к моему краю, делает вывод, что старик безопасен, и продолжает греться. Знакомый стервятник с утра ко мне не наведывался, а сейчас я различаю его над городом, он кружит там в сопровождении нескольких сородичей. Ну, это нам знакомо. И подмеченная мною кавалькада неспроста пылит по дороге.

Была драчка, верно? С убитыми. Никакой противник к стенам не подступал, значит, милейшие горожане передрались между собой. Небось пособники злых сил пытались свергнуть доброго короля Угорела и прекрасную королеву Варикозу, а преуспели или нет, пока не знаю. Но все уже кончено, не так ли? А поперек вьючного седла лежит важный фрукт, которого постеснялись убивать в городской черте, я угадал?

Интересно знать, кто он? Неужто сам Угорел?

Насколько мне известно, моя обидчица королева Лигатура умерла около года назад от медленного отравления ртутью, а две ее дочки, Геенна и Убиенна, во всем превзошедшие мамашу, по приказу Угорела были изгнаны из страны. Вообще-то народ, освободивший доброго короля из тюрьмы и ожидавший в знак монаршей признательности если не хлеба, то хотя бы зрелищ, шумно требовал публичной казни негодяек, но добрый Угорел заливался слезами при всяком упоминании о плахе, костре или виселице, а чувствительная королева слегла в постель, жалуясь на расширение вен. Народ пошумел и успокоился.

Как оказалось, напрасно. Не прошло и месяца, как под стенами появилось войско каганата, ведомое Убиенной, младшей из сестер, и снабженное всем необходимым для правильной осады, включая трех черных магов, двух плюющих огнем драконов и одного стенобитного единорога. Каким образом интриганке удалось столь скоро уговорить нерешительного Кворума оказать ей военную помощь, осталось тайной.

Из этой затеи ничего не вышло. Огненные драконы сдохли от простуды, отведав льющегося со стен кипятка, оказавшегося для них чересчур прохладным, единорог покорился дочери Угорела и Варикозы непорочной Леноре и пошел на мясо для осажденных, маги перегрызлись друг с другом из-за придворных постов и больше вредили друг другу, чем помогали штурмующим. Начались прямые переговоры высоких сторон. Убиенну нечаянно убил сам Угорел, произнесший длинную речь о добродетели, чего преступница вынести не смогла и скончалась на месте задолго до финала замечательной речи. Войско ее с потерями откатилось в каганат. Маги смылись. С тех пор в стране наступил мир, а об исчезнувшей Геенне не было ни слуху, ни духу.

И вот…

Возле меня всадники с гиканьем осаживают лошадей и спешиваются. Интересно, кто им понадобился — старик или я? И для чего?

Хорошо, что у камня нет сердца и нечему биться. Иначе сейчас оно могло бы выпрыгнуть наружу.

Предводитель отряда, плотный мужик в хороших доспехах, оглядывается на темнеющие вдали городские башни и, обращаясь к воинам, разевает волосатую пасть:

— Не будь я Зад Мелькал, доблестный тысячник армии непобедимой Геенны, если я сброшу эту девку в пропасть неповрежденной! Сперва я, а потом все по очереди, что скажете, ублюдки?

Ублюдки в доспехах поплоше шумно радуются. Они согласны. Двое из них шустро развязывают узлы на притороченной к седлу пленнице и снимают ее на землю. Летит в сторону сорванный с головы мешок. Ого!..

Она красивая, и я любуюсь. Что мне пока остается делать? А кто она, в сущности, не так уж важно.

— Ты скверно умрешь, Зад Мелькал! — кричит пленница. Воины регочут.

— Ты этого не увидишь, моя сладенькая, — под общее одобрение возражает Мелькал. Место действия он уже наметил — я очень удобный камень, других таких поблизости нет. А вот старика на мне он, кажется, разглядел только сейчас. — Отыди, презренный червь, ибо я обуян плотским желанием… Ох! — Это пленница впивается ногтями ему в лицо.

Старик покорно, но с неуместным достоинством сносит оплеуху и не собирается слезать с меня. Его сбрасывают пинком. Пленница кричит, призывая на помощь. Пока все идет как по маслу. Я заранее пытаюсь напрячь несуществующие мускулы или хотя бы вспомнить, как это делается.

Наконец-то дождался! И плевать, что мне предстоит драка. Чтобы не сглазить, я охотно плюнул бы через левое плечо, но у меня все еще нет ни плеча, ни слюны.

Зад Мелькал опрокидывает пленницу на меня. Кто-то из солдат затыкает ей рот, кто-то держит ей руки-ноги, кто-то дает скабрезные советы пыхтящему Мелькалу — что-то у него там заело с пряжками штанов. Проходит минута, затруднение устранено…

И вся компания разом валится друг на друга, барахтается на земле, вопит, копошится и ничего не понимает. Сверху воины, чуть ниже Мелькал, еще ниже пленница, а под всей этой человеческой кучей нахожусь я и являюсь ее частью.

Я снова человек.

Что для меня стряхнуть с себя шестерых? Пустое дело, не о чем и говорить. Но только не сейчас. Окаменение сразу не проходит, и прежде, чем в мои мышцы вернется прежняя ловкость, не говоря уже о силе, пройдет как минимум несколько минут. За это время и убить могут, не поняв глупой шутки: был камень — стал человек! Одна надежда на растерянность солдатни.

Выпутавшись из общей кучи, они теряются лишь на несколько мгновений. Маловато…

— Убейте его! — визжит Зад Мелькал, одной рукой указывая на меня, другой поддерживая штаны. Пока он их не наденет, драться ему несподручно, а значит, у меня всего четыре противника.

Зато никакого оружия.

С нечеловеческими усилиями я встаю на четвереньки, и тут на мою шею опускается меч. Кто-то из солдат решил эффектно отсечь мне голову. Напрасное занятие — я все еще наполовину камень, поэтому меч выбивает о меня искру и ломается пополам. Но больно. На шее точно останется рубец, как навсегда осталась на моем боку татуировка «Харальд» с рунами вкривь и вкось.

Окаменение хорошая защита. Но оно быстро проходит.

Солдафон, сломавший о меня меч, по-моему, крайне обижен. Он тушуется и пятится назад, зато трое остальных кружат вокруг меня, готовясь напасть. С одной стороны, это хорошо, поскольку с каждым мгновением отсрочки в моем теле прибывает силы; с другой плохо, потому что я все более не камень…

Кое-как я поднимаюсь на ноги. Очень похожий на глиняного болвана для упражнений в рубке.

— Нападайте, олухи! — ревет Зад Мелькал, еще не закончивший свой туалет.

Если они действительно олухи, то уж во всяком случае олухи дисциплинированные. Три меча со свистом рассекают воздух на замахе, чтобы через мгновение разрубить меня на части. Затупятся, но разрубят.

— Лови! — Старик кидает мне свой корявый посох.

Оп! Поймал. Руки уже слушаются.

Я принимаю на посох все три меча. Ох, неспроста дедуля не выбрал себе палку поровнее! Посох неказист, зато явно принадлежит к числу заговоренных, я это сразу заподозрил. И старичок тоже совсем не прост, знаю я таких…

Все три меча со звоном ломаются о тонкую деревяшку, не оставив на ней и следа. Зато деревяшка в моих руках приходит в неистовое смертоносное движение. Дело знакомое, бой совсем короткий. Воины Мелькала, не захватившие с собой пик, могут защищаться только кинжалами и обломками мечей. Спустя несколько мгновений трое из них уже смирно лежат в дорожной пыли и вряд ли встанут, а четвертый корчится, насаженный со спины на кинжал, добытый нерастерявшейся пленницей у одного из убитых. Ловкая девчонка!

Четверо перебиты, один лишь Мелькал стремительно убегает по дороге к городу. Догнать его нет возможности: во время боя лошади, одурев от запаха крови, разбежались по всему Копролиту, а я еще не настолько быстроног, чтобы состязаться в скорости с насмерть перепуганным тысячником. Он не остановится до самого королевского замка и, наверное, сначала поднимет тревогу, а потом уже как следует застегнет штаны.

Пленница думает примерно так же:

— Кто бы вы ни были, ты, благородный воин, и ты, мудрый странник, нам надо скорее уходить в горы, ибо через полчаса здесь будет вся армия гнусной Геенны…

Ага. Значит, я был прав, в городе действительно переворот. А насчет гор я согласен, иного пути нет.

Кстати, что это она так странно на меня косится?.. Ах да. Верно. Я же гол, как новорожденный, на мне только и есть, что корявая татуировка на одном боку и корочка лишайника на другом. Когда пять лет назад я в очередной раз стал камнем, моя одежда, разумеется, лопнула по всем швам и разлетелась обрывками, ныне частично пропавшими, частично пришедшими в полную негодность. И чего это говорят, будто под лежачий камень вода не течет? Течет, уверяю вас. Еще как просачивается.

Штаны самого рослого из убитых мне коротки, но других нет.

— Идем же! — торопит девушка.

— Подожди… Как тебя зовут? — Вопрос ритуальный, ибо ответ я знаю почти наверняка.

— Ленора, дочь короля Угорела и королевы Варикозы, наследная принцесса Копролита. Ты готов?

— Нет еще. — Я принимаюсь разгребать руками землю там, где недавно лежал. — Великий Драхма, где же он?

— Кто?

Но я уже нашел. Не «кто», а «что». Мое оружие! Мой знаменитый на весь мир кистень Чтозаболь, предмет повышенной убойности, некогда доставшийся мне после долгого боя с верзилой Мертвожором, наводившим ужас на все земли восточнее каганата, да и на каганат тоже. Тяжелый, чуть тронутый ржавчиной шар с заговоренными шипами, простая рукоять, сработанная из чьей-то бедренной кости, да витой кожаный ремешок, больше ничего. А каких врагов я побеждал этим оружием — самому вспомнить жутко! Сколько волшебных мечей вырвал из рук! Сколько шлемов расплющил в блин!

Теперь вид у кистеня самый непрезентабельный: костяная рукоять потемнела, ремешок подгнил. Вещь остро нуждается в починке. С другой стороны, если бы в прошлый раз я не упал на нее, становясь камнем, нашел бы я ее сейчас, пожалуй! Охотников до бесхозного добра всегда больше, чем нужно.

— Идем! — командует Ленора. Как ни мало правил Копролитом ее папаша, привычку командовать принцесса усвоила быстро. — Нет, стой. Я должна поблагодарить тебя, отважный воин…

О ужас — она тянется на цыпочках, намереваясь меня поцеловать!

— Не-е-е-е-ет!!!

От моего крика старик роняет посох, который он только что придирчиво рассматривал и скреб ногтем. Принцесса растеряна.

— Ты… ты брезгуешь?

— Потом объясню, — бросаю я, убедившись, что опасность пока миновала. — Идем!

— Все равно я благодарю тебя, — царственно изрекает принцесса, — хотя и не знаю твоего имени.

— Камень, — говорю я. — Меня зовут Камень.

* * *

Мы взбираемся на гору. Дорога вьется внизу, и вскоре по ней промчится отряд, высланный в погоню. Если мы успеем перевалить вершину и в отряде не найдется толкового мага, у нас есть шанс ускользнуть из страны невредимыми.

Старик не отстает. Он молчит, сберегая дыхание, зато принцесса, легкая как на ногу, так и на язык, болтает без умолку.

— …и вот когда мой отец уволил со службы всех палачей и изгнал из пределов страны пыточных дел мастера гнусного Ортопеда, шайки грабителей наводнили страну, и народ начал роптать. Отец очень жалел, что не успел распустить армию, доставшуюся ему в наследство от узурпаторши Лигатуры, ибо он не хотел ни с кем воевать, воины же с каждым днем выражали все большее недовольство мудрым правлением отца…

— Почему? — интересуюсь я.

— Отец не позволял им грабить землепашцев.

Понятно…

— Мерзкая же Геенна, предводительница темных сил, через лазутчиков уговорила презренного Зада Мелькала и его приспешников изменить государю, — продолжает Ленора. — Зря отец не изгнал их из страны…

Действительно. Дельная мысль: изгнать всех, кто мешает доброму королю проявлять доброту, в первую очередь полицию, армию и полководцев. И остаться в совершенном одиночестве.

Короче говоря, произошел переворот. Угорел с Варикозой были схвачены взбунтовавшимся войском и, вероятно, убиты. Провозглашенная королевой Геенна торжественно въехала в Копролит, немедленно пообещав войску череду коротких победоносных войн и владычество Копролита над миром. Зад Мелькал получил повышение по службе, мучитель Ортопед вернулся к исполнению своих обязанностей, богам были принесены человеческие жертвы, словом, все вышло путем.

Оставалась одна проблема: что делать с Ленорой? Все знали о предсказании ее судьбы, данном при ее рождении вещей колдуньей Нонпарель: Зрячие Кольца помогут принцессе победить силы зла и стать одной из величайших королев.

Казнить негодницу — тут и вопроса не было. Но как? Все знали, что предсказания Нонпарели всегда исполняются. Искушенная в чернокнижии Геенна нашла выход: сбросить принцессу в горную пропасть и завалить камнями — пусть-ка из-под завала попробует добраться до Зрячих Колец! Не знала темная Геенна другого, тайного предсказания: найти Зрячие Кольца Леноре поможет Камень…

Я, кстати, тоже не знал.

Это не первый случай. Как только я принимаю человеческий облик, у меня сразу находятся работодатели, убежденные в том, что я сплю и вижу, как бы вытащить их из беды. Особенно женщины, от коих мне следовало бы бежать, как зайцу от филина.

А Ленора вдобавок еще и красивая. Совсем плохо.

— А кем ты родился — человеком или камнем?

— Камнем, — отвечаю я нехотя и отворачиваюсь, не желая дальнейших расспросов.

Я не соврал. Когда-то очень давно, так давно, что никто из живущих этого и не помнит, ползущие льды, насланные на Копролит колдуньей Криогенной, откололи меня от Рифейских гор и вынесли на равнину. Там я и пролежал несколько столетий, всем довольный, пока однажды мимо меня не прошел в обличье обыкновенного мага великий бог Драхма, тот самый, что некогда создал наш мир, вынув его из своей ноздри. Как многие до него, он присел на меня отдохнуть (кто сказал, что боги не устают?) и нашел, что я удобен.

То ли в благодарность, то ли просто решив пошутить, он превратил меня в человека.

Меня! Которому так уютно лежалось на солнышке и думалось о своем, каменном! И вдруг ни с того ни с сего какой-то маг-проходимец… Еще не догадываясь, какая это сладкая отрава — быть человеком, я погнался за ним, чтобы убить, но в погоне не преуспел — ноги поначалу плохо слушались. Что до великого Драхмы, то он, оглянувшись на меня, усмехнулся и сказал мне, как я могу снова стать камнем. «Но уж коли тебе так хочется лежать при дороге, — добавил бог ласковым голосом и снова усмехнулся, — пусть не зависит от тебя условие твоего превращения в человека. Да будет так!»

Очень скоро мне понравилось быть человеком. И не просто человеком, а сильным мужчиной. По правде говоря, Драхма не схалтурил. Вот только никакой женщине нельзя целовать меня в губы, от этого я каменею. Много раз я пытался объяснить им это, но все без толку. Женщины вообще странный народ. Им говоришь, что нельзя, а их так и тянет сделать наоборот, причем в самый неподходящий момент, вроде ночи любви. Скольких из них я передавил — это же уму непостижимо!

Мы продолжаем карабкаться по склону. Старик по-прежнему бережет дыхание, зато Ленора атакует меня вопросами. Мало-помалу я выкладываю все.

— Короче говоря, моя принцесса, я становлюсь камнем после женского поцелуя. Таково мое проклятие. И снова превращаюсь в человека, как только на мне изнасилуют девственницу…

— Меня не изнасиловали! — резко возражает Ленора. — Вот еще!

— Ну… попытаются изнасиловать, — благодушно соглашаюсь я. — Я не очень хорошо расслышал Драхму.

— То-то же! — И Ленора обращается к старику: — А тебя как зовут, почтенный маг?

Старик, оказывается, нисколько не запыхался, его голос бодр и звучен:

— Я не маг. Я делаю хорошие вещи, а это… больше, чем маг. А зовут меня Потерявший Имя.

— То есть Безымянный?

— Не Безымянный, а Потерявший Имя! — не соглашается старик.

— А какая разница? — наивно спрашивает принцесса.

— Безымянный — он безымянный и есть. А Потерявший Имя может снова его найти, если удача будет ему сопутствовать.

— Ну и как — сопутствует? — интересуюсь я.

— Пока не очень, — бурчит в ответ старик. — Вы вон туда посмотрите.

Он прав. За нами погоня. Вьющаяся по подошве горы дорога пылит так, будто там резвится средних размеров дракон. За нами выслан даже не отряд — целое войско! Наверное, улепетнувший от нас тысячник Зад Мелькал по приказу темной Геенны поднял в погоню всю свою тысячу.

Нас прекрасно видно. Пыльный дракон делится надвое — часть войска скачет в обход горы, дабы перехватить нас там. Теперь дальнейший подъем лишается всякого смысла. Драки не избежать.

Это с десятью-то сотнями всадников? Гм. К тому же я вовсе не уверен в сохранности боевых качеств моего кистеня…

— Старик! — обращаюсь я к Потерявшему Имя, наблюдая, как спешившийся отряд, оставив внизу немногих коноводов, растягивается двойной цепью вдоль подножья горя и начинает подъем. Настоящая облава. — Твой волшебный посох в порядке?

— Сейчас проверим… Соблаговоли ударить кинжалом, принцесса.

Кинжал оставляет на корявой палке глубокую зарубку.

— Так я и знал!

— Неужели иссякла волшебная сила? — испуганно восклицает Ленора.

— Именно так, ваше высочество. — Старик отшвыривает палку прочь. — С потерей имени я потерял умение делать вещи без изъянов, а изъян этого посоха состоял в том, что он мог переломить лишь сто клинков. К сегодняшнему утру их счет доходил до девяносто семи, но я надеялся, что ошибся хотя бы на один-два…

Понятно… Хорошо, что один из солдафонов Мелькала сломал свой клинок о мою шею, иначе его было бы уже не обо что сломать.

А горазд подраться старичок… Девяносто семь ударов меча о посох — надо же! Специально он, что ли, нарывался, или в мое отсутствие в мире умножилось зло? А может, старик по душевной доброте позволял пользоваться посохом всякому встречному-поперечному, вроде меня? Или давал напрокат за деньги?

Неважно.

— И лишь тогда ко мне вернется умение делать вещи без изъянов, когда я вновь обрету данное при рождении имя. А помогут мне в этом Зрячие Кольца…

Опять эти Кольца. Что-то новенькое появилось в мире за последние пять лет, что-то я пропустил, лежа камнем. Ну ладно, Зрячие так Зрячие. Старику и принцессе, похоже, по пути. А мне?

Пока тоже.

Ну хорошо, а сейчас-то нам что делать? Спустить на врагов каменный обвал?

Склон недостаточно крут, не выйдет тут никакого обвала. Прорываться? Всего оружия у нас — кистень да кинжал…

Стоп. Старик с увлечением копается в своей заплатанной суме. Что там у него — волшебный жезл? непобедимый шестопер? зубочистка-невидимка?

Всего-навсего игральные кости. Два кубика и стаканчик, испещренный неведомыми знаками. Вещь, несомненно, магическая, но на оружие абсолютно не похожа.

— Сейчас не время для азартных игр, Потерявший Имя! — негодует принцесса.

Старик хитренько усмехается.

— Стаканчик я выточил из драконьего зуба мудрости. Ведомо ли тебе, юная принцесса, что только у одного дракона из тысячи вырастает этот зуб? Он невероятно редко попадает людям в руки, ибо мудрого дракона человеку трудно убить и даже увидеть. Ну а кубики сделаны из камней, вынутых из печени людоеда. Это лучшая из моих вещей, дочь Угорела. Лучше, чем любой непобедимый меч. Надежней, чем волшебное покрывало. Если бы не изъян, я с ее помощью легко мог бы стать владыкой всего мира! Конечно, если бы захотел…

— А что за изъян? — Я также заинтересован.

— Ею можно воспользоваться лишь три раза. В четвертый раз она сыграет против своего хозяина.

— А в пятый?

— Пятого раза не будет.

Старик садится на торчащий из земли обломок базальта, неровный и неудобный. Куда ему до меня. На обломке высечено имя — Харальд.

— Подпустим поближе, так оно вернее…

— Великий Драхма! — восклицает принцесса, сверкая глазами. Настроение у нее воинственное. — Старик, ты потерял не только имя, но и рассудок! Я не хочу знать, как действуют твои кости, я буду сражаться сама! А… как они действуют?

Логика.

— Уменьшают число врагов во столько раз, сколько выпадет очков.

Двойная цепь врагов приближается. Края ее движутся быстрее, чем центр, — нас берут в полукольцо. Видны оскалы под забралами шлемов.

— Пора. — Потерявший Имя начинает трясти стаканчик и точным движением опрокидывает его на ладонь.

Единица и двойка. Три очка. Поднимающаяся в гору цепь воинов Геенны существенно редеет. Я не успеваю заметить, куда подевались две трети отряда — их просто нет.

Цепь не останавливается. Недостаточно исполнительных подчиненных Геенна любит варить в смоле, это всем известно.

Старик наносит новый удар. На этот раз удачнее — пятерка и шестерка. В цепи страшные опустошения. Ленора ойкает.

— А чегой-то вон тот без рук, без ног? — задаю я вопрос, указывая на некий человечий обрубок.

Старик пожимает плечами.

— Наверное, их число не делилось на одиннадцать без остатка…

Разумное объяснение.

В последний раз грохочут в костяном стаканчике граненые камни из печени людоеда. На этот раз всего два очка. Вражеских воинов осталось не более десятка, они напуганы и вот-вот повернут назад, несмотря на смолу.

Я иду на прорыв. За мной поспешают Ленора с кинжалом и старик без имени, едва успевший подхватить свою суму. Что мне десяток мечей, если со мной Чтозаболь? Шипастый шар с гуденьем описывает круги. Р-р-разойдись, ничтожные! Ушибу!

Они не расходятся. Кто-то суется прямо под шар. Сам виноват. Взмах — и глухой шлем следующего воина приходит в негодность вместе с содержимым. У меня не побалуешь. Еще взмах — и из забрала плечистого урода, наседающего на Потерявшего Имя, летят какие-то брызги. Увы, гнилой ремешок не выдерживает следующего взмаха — раскрученный шар срывается с привязи, бьет в ухо обормота, пытающегося проткнуть Ленору пикой, и рикошетом задевает плечо самой принцессы. Сразу три воина, разобрав, кто в нашей троице главный боец, бросаются на меня, обезоруженного, но я уже успел подобрать меч одного из убитых. Клинок легковат для моей руки, и я трачу на эту троицу вдвое больше времени, чем приличествует бойцу с моей биографией.

Остальных мы гоним вниз по склону, убивая в спину. Внизу сотни лошадей, а коноводы, конечно, удрали. Мы спасены, у нас есть лошади, чтобы убраться из Копролита, а оставшаяся часть войска, если она вообще уцелела, вряд ли решится нас преследовать. Где Зад Мелькал? Принцессе хочется посчитаться с ним, мне тоже, несмотря на то, что благодаря ему я снова человек. Неужели он исчез на горе вместе с большей частью своей тысячи?

Ничего подобного. Мелькал, как и подобает важному лицу, облеченному доверием королевы, командовал облавой издали, потому и уцелел.

Неожиданно вынырнув из-под брюха лошади, он выхватывает суму из рук Потерявшего Имя, шустро вынимает стаканчик с игральными костями, и ухмыляется во всю волосатую пасть.

— Я не настолько глуп, чтобы сражаться с тобой, человек, рожденный из камня, — скалится он, — и не настолько храбр, чтобы явиться пред очи своей королевы, не выполнив поручения касательно тебя, принцесса. А потому…

Я бросаюсь к нему, чтобы зарубить, — но поздно. Кости брошены.

Наверное, снова выпало два очка. Мелькала срезает до пояса, верхняя половина исчезает в никуда, а нижняя делает книксен и опускается на дорогу. Все кончено, тысячник Геенны отмелькал свое.

— Я же говорила, что он скверно умрет, — величественно произносит принцесса, зажимая рану на прекрасном плече. — Правда, надеялась, что еще сквернее…

— Ничего, сойдет и так, — утешаю я.

— Хорошо, что я не вспомнил сейчас свое имя. — И старик с облегчением переводит дух.

* * *

Рана принцессы воспалена. Мы со стариком, как умеем, пытаемся врачевать ее, но безуспешно. Принцессе все хуже — не зря мой пропавший в бою кистень имел заговоренные шипы. Заговаривала их колдунья по имени Бутадиен, помимо колдовства сведущая в алхимии и медицине, и, кажется, заговорила на гангрену.

Горячка и беспамятство. У раны очень скверный вид.

Мы живем в чьей-то хижине к югу от горного хребта в пределах страны Забугорн. Это старая эльфийская территория, но ввиду близости гор сюда могут забредать и гномы. У меня с ними счетов нет, а вот у старика… не знаю. И на всякий случай ночами мы дежурим по очереди.

Давно я не видел ни одного гнома. Будучи обыкновенным гранитным валуном, я не интересовал их, как всякая пустая порода, а когда был человеком, сам не очень-то посягал на полезные ископаемые, охраняемыми этим народцем, — за исключением одного случая, когда я искал для королевы Лигатуры золото в Рифейских горах. Мы тогда вернулись ни с чем, за что разочарованная королева повелела напоить главного караванщика расплавленным свинцом из королевской казны, а меня чмокнула в губы так быстро и неожиданно, что я не успел вытащить кистень. Хорошо еще, что потом не приказала ни разбить, ни вывезти и утопить в болоте, так что я остался лежать на полу в малом зале королевского замка и воскрес, когда какой-то пьяный стражник попытался изнасиловать на мне одну из младших служанок. В благодарность за возвращение человеческого облика и в компенсацию за улизнувшую служанку я был готов оплатить ему ночь в лучшем городском веселом доме, но он сдуру начал орать, созывая подмогу, и пришлось его придушить.

Хозяева хижины не появляются. Может, ушли в дальний поход на орков или гномов, а может, вообще забросили неудобную фазенду за ее отдаленностью от эльфийской столицы Кохинора. Вокруг хижины разросся одичавший сад, так что лечебное голодание не входит в наши ближайшие планы. Но я предпочел бы мясо.

Мы давим сок из плодов и поим им Ленору, когда она ненадолго выныривает из забытья. Это случается все реже.

— Вот что, Камень, — говорит мне Потерявший Имя на третий день после того, как принцесса слегла. — Нужен лекарь.

Обычно старик более церемонен и называет меня не иначе, как «достойный Камень», но сейчас говорит коротко и по делу. Стало быть, считает, что все очень плохо.

Мне тоже так кажется.

В саду старик вырезал себе новую палку и три дня строгал ее, надеясь довести до кондиций магического посоха с врачебным уклоном, но не преуспел. Оказалось, что заготовка посоха годится для излечения одной лишь чесотки, и старик, с сожалением признав допущенную где-то ошибку, начал доводить палку до ума в направлении усиления боевых качеств. Разумеется, тоже с изъяном.

— Ты знаешь в этих краях хоть одного лекаря?

— А ты?

— Когда-то знавал эльфийку Нежриэль, правда, она врачевала только от пьянства. Помню, как она лечила соседнего короля Кюрдамира, так он потом не только от эля отказался, но и все посевы ячменя в стране потравил…

— Не то, — сокрушается Потерявший Имя. — А я в прежние годы знавал многих, но вот беда: с эльфами я издавна не в ладах. Так что ухаживать за принцессой останусь я, а тебя, благородный Камень, прошу отправиться на поиски лекаря… — Старик снова начинает изъясняться в привычной ему манере.

Я не против отправиться за врачевателем. В случае чего Потерявший Имя как-нибудь сумеет оборонить Ленору: помимо оставленного мною меча, у него еще есть кинжал и новый посох. Мне же бояться и вовсе нечего: как правило, с эльфами нетрудно договориться. А главное, эльфийки не имеют обыкновения целовать людей, за каковое качество я ставлю их минимум на одну ступень выше человеческих женщин.

Вечно у меня находится какое-нибудь дело. Иначе я давно бы уже откочевал на крайний юг, где, по слухам, люди, не зная поцелуев, в знак нежности трутся друг о дружку носами и верхом неприличия считается подхватить насморк.

Простившись со стариком и с сожалением взглянув на мечущуюся в горячечном бреду Ленору, я ухожу. Мой путь не близок. Проще всего поискать лекаря в Кохиноре, до него примерно сутки пешего хода, и часть пути пройдет по границе между эльфийским королевством и страной Кюрдамира. Пять лет назад здесь не было никаких пограничных конфликтов, но теперь — кто знает?

Между прочим, пять лет назад никто ничего не слыхивал и о Зрячих Кольцах, а теперь они вдруг понадобились всем! Кроме меня, но не бросать же мне Ленору и Потерявшего Имя! Красота и магия — это хорошо, но сами по себе, без героя, привыкшего к походам и сражениям, они мало чего стоят. А герою крайне необходимо соответствующее оружие, какой-нибудь клинок не из самых плохих, желательно заговоренный… Эх, жаль, пропал мой верный кистень Чтозаболь!

Случись поблизости другой герой моих бойцовских качеств, я без особых колебаний уступил бы ему мою миссию. Но только откуда он возьмется? За десять лет моей жизни человеком и за тысячу — камнем я встретил лишь одного равного себе противника, и то это случилось давным-давно. Некий киммерийский варвар шел добывать себе королевство, а я шел просто так.

Никакие королевства мне были даром не нужны. До сих пор не возьму в толк, с чего он решил, будто я могу стать его конкурентом, но кончилось тем, что мы с ним безрезультатно сражались целые сутки. Ох уж мне эти северные гопники!

Граница выложена белыми камнями. Круглые тесаные камни чередуются с длинными, снабженными нашлепками на торцах. Все правильно, так и на картах рисуют. Я шагаю по камням, демонстративно не нарушая ничьей границы — мне вовсе не хочется, чтобы из ближайших кустов в меня пустил стрелу какой-нибудь не в меру рьяный пограничный страж. На одном треснувшем камне надпись, гласящая, что этот обтесанный кусок известняка имеет имя собственное — Спорный камень, и что из-за споров о его правильном местоположении сто лет назад погибли пятьсот эльфов и триста людей плюс эскадрон назгулов. В сухой земле до сих пор отпечатаны следы ваг, которыми конфликтующие стороны двигали камень. Поперек надписи грубо высечено «Харальд». Гопник побывал и тут.

Рассматривая надпись, я стою на соседнем камне — круглом. И вдруг слышу:

— Сойди с меня.

Оглядываюсь — никого. Не камень же подал голос! Во-первых, камню нечем разговаривать, а во-вторых, вряд ли он мой собрат: Драхма не повторяет дважды одних и тех же шуток.

— Сойди с меня, кому сказано!

Ну ладно. Схожу. Не жалко.

— Так-то лучше. А то, понимаешь, встал, дубина, прямо на глаз… — И камень медленно моргает.

Интересно. Знал я, что иные драконы с возрастом приобретают способность мимикрировать, но чтобы настолько…

— Сам ты дубина, — отвечаю нагло. — Нашел, где разлечься… А я — Камень.

Из земли поднимается то, что я принимал за ровное поле с ниточкой пограничных камней, — крупный дракон южного подвида. Одноглавый. Кажется, не огнедышащий. На левом боку медленно тускнеют белые пятна — круглые и продолговатые.

— Раз Камень — значит, невкусный? — деловито осведомляется дракон.

— А ты попробуй на зуб! — дерзко предлагаю я. В дерзости мое спасение, отбиваться от трехэтажной зверюги мне нечем.

Дракон долго обнюхивает меня.

— Человек, — определяет он наконец. — Но не то. Не знаешь, где можно поблизости достать девственницу?

— А ты не знаешь, где можно поблизости достать лекаря?

— Найди мне девственницу, и будет тебе лекарь.

— Пожалуйста, — отвечаю я. — Королевство Копролит, что к северу от перевала. Нынешняя королева Геенна подойдет?

— Королев я еще не ел, интересно будет попробовать, — благосклонно кивает дракон. Затем на его морде отражается сильное сомнение. — А она девственница?

— Наверняка, — импровизирую я. — Ну кто к такой подойдет, ты сам подумай…

Дракон недоверчиво фыркает, но спорить не собирается.

— Ну, я полетел…

— Погоди! — кричу я. — А лекарь?

— Ах да… — Дракон, уже начавший расправлять крылья, складывает их вновь. — Человека или эльфа искать долго… А может, я на что сгожусь?

— Может, и сгодишься, — говорю я, критически осматривая своего собеседника, — особенно если ты мудрый дракон.

— Мудреющий, — сознается он и разевает пасть. — Зубы мудрости видишь? Совсем еще маленькие. Только-только прорезались. Дай, думаю, в последний раз полакомлюсь девственницей — потом-то уж ни-ни…

— А людей врачевать умеешь?

— Невелика наука.

— Тогда пошли.

— Может, полетели? — И дракон расправляет крылья. На правом красуется татуировка «Харальд».

— Только невысоко. Привлекать внимание нам ни к чему.

Летим. На бреющем. В воздушной яме крыло дракона цепляет один из пограничных камней, тот откатывается в сторону. Ох, чую, быть еще одному камню спорным…

Я удобно сижу на спине дракона, держась за костяной шип. Кажется, мне — вернее, Леноре — повезло. Пока я добрел бы до Кохинора, пока нашел бы лекаря… Да и в эльфийском языке я не упражнялся с моего позапрошлого человеческого воплощения. А с драконом мы понимаем друг друга вполне прилично.

— Кого лечить будем? — спрашивает дракон, повернув голову так, чтобы видеть меня одним глазом.

— Принцессу Ленору.

— А-а… Она случайно не девственница?

— Ее на мне насиловали, — уклоняюсь я от прямого ответа. — Кстати, у нее можно узнать подробности о Геенне… Ты вперед-то посматривай. Врежемся в мэлорн — мало не покажется.

Словно в ответ прямо по курсу возникают несколько мэлорнов — большущих реликтовых деревьев, давным-давно вырубленных в человеческих странах, но сохранившихся в Забугорне. Эльфы их берегут, дракон тоже. Он закладывает крутой вираж, затем делает «горку». Неожиданно из кроны одного дерева вылетает стая стрел, стучит по драконьей шкуре. Мудреющий дракон не обращает внимания. Вообще, мудрый дракон отличается от глупого тем, что понимает: с двуногими лучше не связываться.

Вот и хижина.

За несколько часов моего отсутствия обстановка решительно изменилась: я не скажу, что здесь стало людно, только потому, что стало ГНОМНО. Перед хижиной их собралось не меньше пятидесяти, они наседают на Потерявшего Имя, и тот прыгает между ними, награждая наиболее настырных трескучими ударами нового посоха. Многие гномы явились с кирками и лопатами, но старика могут смять и просто числом…

Заходя на посадку, дракон сметает кожистым крылом половину гномьего отряда. Соскочив с драконьей спины, я разгоняю другую половину одним своим видом. Гномье поголовье с писком исчезает в кустах.

— Напрасен твой пыл, доблестный Камень, — с серьезным видом говорит старик, но, по-моему, внутренне хохочет. — Эти несчастные вовсе не угрожали ни мне, ни принцессе…

— А то я не видел!

— Нет, в самом деле. Они пришли лечиться. Разве я не сказал тебе, что мой посох излечивает чесотку? Наверное, кто-то из гномов услышал, у них очень чуткий слух. А среди гномов чесотка очень распространенная хворь — у них под землей тесные жилища, жара, тяжкий труд… Потеют, а помыться чаще всего негде. Вот и пришли ко мне…

В ладони старика горсточка необработанных сапфиров — плата за лечение.

— А ты случайно не спросил их о пути к Зрячим Кольцам? — интересуюсь я. — Гномы-то должны его знать, они всюду ходов нарыли…

— Забыл… Но я и так знаю путь.

— Точно знаешь? — наседаю я.

— Ну… примерно. Направление — да. А вот насчет того, что может встретиться нам на пути… — Он смущенно разводит руками.

В кустах смородины раздается кашель. В то же мгновение я делаю рывок и сцапываю подземного жителя за ногу, прежде чем он успевает скрыться в норе. Вытаскиваю его на свет, хватаю поперек туловища, тащу к старику.

Сейчас будем чинить допрос.

Гном возмущенно верещит. Я держу его под мышкой, чтобы не сбежал. Он маленький, толстый, лысый и очень сердитый. Его шапочка из кротового меха осталась в норе, как и кирка. Он молотит меня кулачками и пытается укусить. А еще он чешется.

— Как тебя зовут?

Молчание.

— Ты тоже потерял имя? Я буду называть тебя Амнезием, поскольку ты мужского пола. Чесоточным Амнезием.

В ответ сопенье и попытка укусить.

Дракон вежливо молчит. Кажется, гномы не входят в его меню.

— Так вот, Амнезий. Ты получишь свободу и половину вот этих сапфиров, если подробно расскажешь, какие опасности ждут того, кто хочет найти Зрячие Кольца. Договорились?

— Нет! — Гном впервые обнаруживает голос.

— Не забывай, мы на эльфийской территории. Стоит мне отвести тебя в Кохинор… Ты получаешь свободу и все сапфиры в обмен на нужные нам сведения, это мое последнее слово. Согласен?

— Нет!

— Тебе что, из всех человеческих слов известно только «нет»?

— Нет!

Убивать столь жалкое существо я, разумеется, не собираюсь. По-видимому, толку мы от упрямца не добьемся, так не лучше ли дать ему пинка и отпустить восвояси?

— Погоди, доблестный Камень, — останавливает меня старик и обращается к гному. — Я успел тебя вылечить?

— Нет, — пищит гном и принимается яростно скрести спину. Для такого дела руки у него коротковаты. Вероятно, он привык использовать кирку.

Потерявший Имя без слов взмахивает посохом. Первый удар достается гному, второй — мне.

Больно. На плече вспухает синий рубец.

— Вещь, как всегда, с изъяном, — оправдывается старик, но тем не менее довольно оглаживает бороду. — Требует приложения силы, а иначе не лечит…

— Меня-то зачем?

— На всякий случай. Зато теперь на тебе не осталось ни одного чесоточного клеща. Можешь не благодарить.

— И не собираюсь, — бурчу я, оглаживая вздувшийся рубец. Но Потерявшего Имя мои эмоции и я сам в данный момент не интересуют, он лишь просит меня отпустить гнома. Что я и делаю с большим неудовольствием.

Гном немедленно пытается удрать, но тут же сгибается пополам от приступа кашля. Кашляет он долго, с увлечением. Видно, что это для него привычное занятие.

— Сначала я найду Зрячие Кольца, — вкрадчивым голосом говорит старик, — а потом вернусь и сделаю вещь без изъяна. Хорошую вещь, такую, которой можно будет вылечить силикоз…

Мне становится понятно. Наверняка чесотка для подземных жителей — не самый ужасный бич.

Гном молчит, но колеблется.

— И радикулит…

Готово: гном сдался. И даже не требует назад сапфиров.

Мы узнаем много нового. Во-первых, Зрячие Кольца были сотворены много веков назад великим и просветленным магом Рефрактором, чья дальнозоркость с тех пор вошла в поговорку, ибо ничто в мире не могло укрыться от его глаз. После Рефрактора Кольца принадлежали его ученикам и ученикам его учеников, последним из которых был светлый Анастигмат. Пока Кольца находились в руках светлых сил, в мире царил относительный порядок, во всяком случае число творимых злодеяний как минимум не превышало удесятеренного количества добрых дел. Все пошло иначе, как только Кольцами завладел Серый Властелин, мечтающий, разумеется, о власти над миром.

Начались войны и дворцовые перевороты, всякая нечисть принялась пакостить в открытую, а маги, остро необходимые государям для ведения военных действий, обнаглели настолько, что в обмен на услуги требовали министерских постов.

Во-вторых. Серый Властелин владычествует над угрюмой горной страной Катаракт, что находится на крайнем западе земного диска. Единственная дорога в Катаракт вьется по дну мрачного ущелья, где струятся воды Отравленной реки и самый воздух пропитан ядовитой сыростью. Дорогу сторожат три хорошо укрепленных замка: Танагр, Онагр и Тарбаган. Для того чтобы достигнуть начала этой дороги, нужно пересечь семь враждующих друг с другом королевств, одно княжество и Ничьи Земли, населенные созданиями Тьмы, а кроме того…

Гном рассказывает долго и обстоятельно, обращаясь главным образом к Потерявшему Имя. Похоже, он надеется, что тот вернется с полдороги достаточно живым, чтобы смастерить для гномьего народа средство от силикоза, хотя бы с изъяном. До моей судьбы ему нет никакого дела, он даже не скрывает, что я заведомо обречен погибнуть задолго до конца пути.

Досказав все, он неожиданно бросается наутек — только треск стоит в смородиновых кустах. Пуганые здесь гномы — слову не верят. Скверные времена, скверные нравы…

Переходим к лечению принцессы. На дворе трава, на траве рваный зеленый плащ, случившийся в хижине, на плаще — Ленора в беспамятстве. Дракон осматривает ее одним глазом, затем другим.

— По-моему, она все-таки девственница, — плотоядно говорит он и шумно облизывается.

— Ты не гадай, ты лечи! — обрываю я. — Эта девушка не для тебя, понял? Не понял — будем сражаться!

По правде говоря, сражаться с драконом меня вовсе не тянет. Одна надежда на то, что он все-таки мудреющий.

— Ладно, понял. — Вздох дракона похож на сход небольшой лавины. Стены хижины трясутся. — Отойди, свет застишь…

Язык у него раздвоенный, но я только теперь понимаю, что у него и слюна разная. На левом кончике языка она мертвая, на правом — живая. Век живи, век учись.

По-моему, дракон не столько обрабатывает рану, сколько смакует вкусовые ощущения. Но дело сделано: рана закрылась, Ленора в сознании. И даже нисколько не испугана.

— Это кто?

— Дракон, — объясняю. — Мудреющий. Он тебя вылечил.

Ленора произносит благодарственную речь. Дракон в показном смущении машет на нее крылом, отчего с эльфийской халупы ветром сносит крышу, и улыбается во всю кошмарную пасть.

— Не стоит меня благодарить, о деликатеснейш… то есть деликатнейшая из принцесс. За твое исцеление мне указан путь к усладе желудка Геенне…

— Ха! — Ленора веселится. — А ты знаешь, сколько у Геенны воинов? А магов? А ведомо ли тебе, что на стенах города установлены баллисты, числом пятьдесят, чьи стрелы пробивают дракона навылет?

Дракон мрачнеет и поворачивается ко мне.

— Ты почему не сказал?

— А ты не спрашивал.

— Та-ак… — Дракон в раздражении колотит хвостом, оба его глаза наливаются кровью. — Сговорились, да? Думали, я настолько глуп, чтобы летать в пределах досягаемости баллист? Я же не глупый, я мудреющий! Надули, да?

— Погоди, — осаживаю я его. — Мы ищем Зрячие Кольца и приглашаем тебя пойти с нами. Если мы найдем их, могуществу Геенны наступит конец. Вот тогда и пообедаешь…

Дракон долго думает. Но уже остывает. Это хорошо: он не огненный дракон и перегрев ему вреден.

— Далек ли путь? — наконец осведомляется он.

— Порядочен.

— А куда идти?

На выручку мне приходит Потерявший Имя. Прошептав заклинание, он плашмя швыряет свой посох на землю. С посохом немедленно происходит метаморфоза: он уплощается и удлиняется, быстро превращаясь в тропу. Вот это да!

Самонаводящаяся дорога!

— Боевого оружия не получилось, — извиняется старик. — Но хоть что-то…

— С изъяном?

— Да. Надеюсь, с небольшим.

— Ну как, — вопрошаю дракона, — пойдешь с нами?

Тот тяжко вздыхает, отчего стены эльфийской халупы рушатся, как карточный домик.

— Придется…

— А коли придется сражаться с врагами, а?

— Ну… я ведь еще не мудрый, я только мудреющий. — И дракон сконфуженно прячет голову под крыло.

* * *

Мы идем через земли короля Кюрдамира. После небольшой бескровной стычки с пограничной стражей мы держимся настороже, хотя вообще-то это страна мирная. Говорят, что с тех пор, как славный Кюрдамир стараниями врачевательницы Нежриэль излечился от беспробудного пьянства, он настолько полюбил физические упражнения и стрельбу, что даже велел подданным забыть его прежнее имя и стал именоваться Биатлоном, носителем двух достоинств.

Королевство Биатлона — процветающая страна, войны обошли ее стороной. Зато к западу от королевства воюют все, кому не лень.

Туда мы и направляемся.

Леноре не сидится на привалах — она требует, чтобы я учил ее бою на мечах, коих у нас полный комплект после приграничной стычки. Я и учу. На дракона надейся, а сама не плошай. Мудро, принцесса, мудро. Со временем о тебе разнесется слава как о справедливой королеве-воительнице, но видел бы тебя твой покойный папаша Угорел — залился бы слезами. Ведь ты не постесняешься подержать в тюрьме крестьянина, не заплатившего налоги, и вздернуть на крепостной стене предателя? Ну и правильно.

Тропа, еще недавно бывшая посохом, пряма, как стрела, и вовсе не собирается обходить разные природные мелочи вроде буреломов, скал, оврагов и болот. Потерявший Имя, только что вытащенный нами из зыбучей трясины, хмурится на ходу, вычесывает из бороды сфагнум и объявляет, что эта-то неразборчивая прямизна и есть изъян его изделия, хорошо, если единственный.

Мы переправляемся через Мэйнстрим, когда-то самую могучую реку из всех, какие я знал. Теперь я точно вижу неустроение в мире: от реки остался хилый ручеек, петляющий по стрежню бывшего русла великой реки. Сухие водоросли, скелеты рыб, потрескавшаяся корка окаменевшего ила. Речные духи или погибли, или переселились жить в боковые протоки, прежде почти сухие, а теперь на диво многоводные.

Мне знакомы эти края, я бывал здесь когда-то, правда, в последний раз сравнительно давно: лет шестьдесят назад. Если не считать реки, ландшафт с тех пор мало изменился. Вон и знакомый холм с плоской вершиной стоит, как стоял, и все та же хижина земледельца у подножия холма…

Нет, я не утерплю, я сбегаю посмотреть…

Когда в прошлый раз я проходил здесь, спеша на помощь робкому и богомольному королю Монастиру, взятому в плен жрецами Тьмы, то решил срезать путь через вершину холма. Вершину я нашел еще более плоской, чем ей полагалось быть от природы, проще говоря, искусственно выровненной, со снятым слоем почвы и выкорчеванными кустами. На холме находился крестьянин, ничуть не испугавшийся при моем появлении. Он сидел на деревянной колоде, с ног до головы обсыпанный каменной крошкой, и тесал зубилом здоровенный гранитный валун. На валун-то я и присел, желая отдохнуть и поболтать со свежим человеком, ибо целых десять дней перед тем если что и слышал, то только свист клинков, грозный гул моего верного кистеня да стоны умирающих — вольно же им было подставлять свои головы под Чтозаболь!

— Если ты хочешь разбить этот камень, то неправильно держишь зубило, — сказал я, справедливо полагая, что знаю о камнях все.

— Я не хочу его разбить, — ответил крестьянин, не прерывая работы. — Я хочу его обтесать. Чтобы был прямоугольным. Четыре локтя в длину, три в ширину и два в высоту.

— Зачем?

— Площадку видишь? — показал он глазами. — Ее разровнял мой дед. Здесь будет… постройка. Сто шагов в длину, сто в ширину, сто локтей высоты. Это здание будет видно отовсюду, сюда будут приходить люди…

— Значит, это будет храм? — спросил я в великом сомнении.

— Не храм, а Храм, — поправил он интонацией.

Понятно…

— Какому богу?

— Никакому. Всем. Какая разница? Просто Храм.

— И когда ты надеешься его закончить? — спросил я.

— Я — никогда. Мой дед за всю жизнь сумел лишь подготовить площадку. Если боги позволят мне дожить до старости, то, наверное, я сумею обтесать и уложить в фундамент первый камень. После меня работу продолжит мой сын, — крестьянин кивнул в сторону хижины, возле которой мальчонка лет пяти пытался сбить плод с грушевого дерева, — а потом его сын, а потом внук и так далее. До тех пор, пока на этом месте не встанет Храм — сто шагов в длину, сто в ширину, сто локтей высоты…

Я попытался прикинуть в уме, сколько понадобится времени для строительства Храма такими темпами, и не сумел: выходило что-то запредельное. Идеи столько не живут, не говоря уже о людях.

— Зачем? — только и спросил я.

— Людям нужен Храм, — объяснил крестьянин. — Просто Храм, куда можно хоть раз в жизни прийти, и неважно, что каждый будет искать в нем что-то свое. Не знаю, найдет ли, хотя мне хотелось бы, чтобы нашел, — но знаю, что каждый пришедший обязательно оставит здесь что-то свое, сокровенное, не видимое, может быть, даже бессмертным богам, и тогда Храм станет немножко больше. Ведь Храм — это не только камни. Он станет расти до тех пор, пока не объемлет весь мир…

Вернее, пока очередная война не размечет его по песчинке, мысленно поправил я. Бедняга-фанатик. Но забавный.

— А ты уверен, что к моменту окончания строительства на земле еще будут жить люди? — спросил я.

— Неважно. Важно то, что кто-то начал строить Храм. Это уже надежда, верно? — Крестьянин отложил молоток, поплевал на точильный брусок и принялся поправлять затупившееся зубило. — А теперь, если отдохнул, иди. Ты воитель, я строитель. Не хочешь помочь — не мешай.

Я и пошел.

А теперь делаю крюк, взбегая на холм. Потерявший Имя, Ленора и мудреющий дракон медленно бредут по тропе недалеко от подножия холма и следят за мной. В глубине души все трое не уверены, что я не собираюсь дезертировать.

На холме сидит крестьянин и хмуро стесывает с камня топорно высеченное имя «Харальд». Это второй камень будущей постройки — первый закончен и уложен неподалеку.

При виде грозного воина крестьянин нисколько не пугается и не прекращает методично стучать зубилом. Мне удается его разговорить.

— Тот камень, спрашиваешь? Его мой дед обтесал, а площадку разровнял прапрадед. Здесь будет Храм: сто шагов в длину, сто в ширину, сто локтей высоты…

— А что же отец?

Крестьянин хмурится.

— Отец отказался продолжить начатое прапрадедом и дедом. Сказал, что и в поле работы довольно. Таким же и прадед был… А я решил, что дед прав. Где лежит один камень, там должен быть и второй, верно? А третий втащит на холм и обтешет мой сын, если только не решит, что его отец сумасшедший…

Возле хижины под холмом мальчишка трясет грушу.

— А если не сын, то внук?

Крестьянин кивает. Я качаю головой, но, уходя, неожиданно для самого себя оборачиваюсь и говорю:

— Удачи тебе.

* * *

Удача, скорее, нужна нам. Покинув мирное королевство Кюрдамира-Биатлона, мы движемся по странам, полыхающим войнами. Кругом поля, заваленные трупами, дым и пепел, поставленные, но не снятые заклинания и ни одной уцелевшей деревни. Ни одного овечьего стада. Голодно. Мы еще терпим, а дракону для пропитания чрева приходится регулярно летать на фуражировку, и с каждым днем все дальше. Чем питаются армии, продолжающие боевые действия, совершенно непонятно.

В отсутствие дракона на нас нападают шайки мародеров, сборщиков податей, вербовщиков, лесных братьев, бандитов и просто людоедов. С нашей стороны потерь нет, и нам удается пополнить оружейный запас. Теперь помимо двух мечей у меня имеется и кистень — похуже, чем Чтозаболь, но тоже ничего.

Потерявший Имя наскоро заговаривает шипы на смертоносном шаре — заговор с изъяном все-таки лучше, чем никакого.

Мы пробираемся сквозь дремучий лес. Дракон устал, но исправно проламывает просеку. Он без труда сумел бы перенести нас по одному поверх деревьев, но за плотной зеленью крон ни за что не разглядел бы тропы. Поэтому он ворчит, но продолжает расчищать путь.

Непролазные чащобы Ничьих Земель населены свирепым зверьем. На нас бросаются чудовищной величины медведи, кабаны, единороги, крупные нелетающие птицы и существа, которым еще не выдуманы названия. Голодный василиск, питающийся окаменелостями, провожает нас долгим пристальным взглядом, напрасно надеясь, что кто-нибудь из нас посмотрит ему в глаза.

Не на таких напал. Лесные овраги кишат всякой нечистью. Стаи небольших плотоядных существ, похожих на обезьян, скачут по веткам над нашими головами, днем гадят, а ночью пытаются загипнотизировать нас и сожрать.

Потерявший Имя отбивается ответным колдовством, у него много работы и вечно какой-нибудь изъян в обороне.

Уже на выходе из леса меня предательски ранят отравленной стрелой какие-то человекоподобные создания Тьмы. Ринувшийся в кусты дракон догнал и сожрал одного и тоже едва не отравился. А я совсем плох и, чувствую, долго не протяну.

Потерявший Имя, смастерив из кривого сучка предмет, названный им Волшебным Ухом, собирает консилиум магов-врачевателей, находящихся на разных краях земного диска. Он многократно переспрашивает — плохо слышно. Несомненно, Волшебное Ухо получилось с изъяном. Мне сильно повезет, если оно всего лишь поражено частичной глухотой и не искажает смысл сказанного.

Лечение найдено: я снова должен стать камнем. На время. Против гранита яд бессилен, он быстро скиснет и утратит смертоносные свойства. Но как, назгул меня заруби, я снова стану человеком?!

Очень просто. Можно подумать, что в стране, где тридцать лет не утихают войны и погромы, уже не найти ни одной девственницы — ан нет. Одна есть.

Правда, она безобразна и горбата, зато совсем не прочь потерять невинность, особенно в обмен на обещанное удаление горба. Потерявший Имя инструктирует горбунью: она должна всячески сопротивляться, ибо насилие есть насилие, все должно быть натурально. Ленора быстро чмокает меня в губы, и…

Я снова камень. Лежу, выздоравливаю и злорадно наблюдаю, как Потерявший Имя варит какое-то зелье — наверняка возбуждающее. Других мужчин поблизости нет, а у старика годы не те, чтобы без специальных сильнодействующих средств бросаться даже на спелых красавиц, не говоря уже о горбуньях.

Кажется, пора. Горбунья блудливо хихикает. Ленора деликатно отворачивается. Я страшно жалею об отсутствии век — закрыл бы глаза и ничего не видел…

Кошмар!..

Однажды по приказу какой-то теперь уже давным-давно покойной королевы ее воины насиловали в трех шагах от меня одну рыженькую. Они поленились дотащить ее до меня, такого удобного камня, и мне почти два столетия пришлось дожидаться другого случая! Но и тогда мне не было столь противно…

Что, уже?..

Дело сделано. Я пребольно придавлен горбом, зато снова нахожусь в человеческом облике. Из своего очередного посоха и дырявого булыжника старик мастерит Волшебный Молот — и одним ударом выпрямляет горбунье спину. От удара ее глаза съезжают к переносице — изъян есть изъян, — но женщина, поразив меня рассудительностью, решает, что косоглазие много лучше горба. Она чрезвычайно довольна.

Я тоже.

Крайне недоволен Потерявший Имя: изъян возбуждающего напитка проявился в неудержимой икоте. Продолжая путь, мы тихонько хихикаем, а дракон просто ржет. Но уже ночью громкая икота старика доводит нас до исступления, мешая спать. По счастью, к утру недуг прекращается, но старик настолько измучен, что не может идти, и дракон соглашается подвезти его на себе.

Мы идем по удивительным странам. В одной из них нет людей, зато оружие воюет само по себе. Мечи против бердышей, ассегаи против шестоперов.

Поминутно саморазряжаются арбалеты. Мне почти удается уговорить один из не очень сильно затупленных мечей пойти с нами, но в последнюю минуту он отказывается. В другой стране, совершенно прямоугольной, почти сплошь покрытой ядовитым океаном, люди живут в великой тесноте на нескольких квадратных островках, постоянно подвергающихся набегам гигантской плотоядной каракатицы. На каменной стене, замыкающей эту страну, высечено:

«Здесь был Боройгал» и «Харальд».

В следующей стране опять война. Великан по имени Полкодав, громадный человечище с простоватым лицом и русыми кудрями, касающимися облаков, в одиночку сражается с многочисленной армией. Тактика его незамысловата: прицельно упасть и задавить целый вражеский полк, операцию повторить необходимое число раз. Враги осыпают Полкодава стрелами и заклинаниями.

Дальше не пройти никак. Армия желтокожих воинов из империи Бань-Янь сошлась на равнине с дружиной княжества Вань-Встань. Не имея намерения лезть в драку, мы собираемся тихонько миновать поле брани, но не тут-то было: завидев нас издали, воины обеих ратей прекращают бой и перестраиваются для нападения. На нас.

— Это козни Серого Властелина! — в гневе и отчаянии кричит Ленора. — Он нас видит!

— Конечно, видит, — подтверждает Потерявший Имя. — Он наблюдал за нами с самого начала. С помощью Зрячих Колец очень удобно… наблюдать.

— Что же делать? — потерянно вопрошает Ленора. — А дракона они не испугаются?

— Уже не испугались, — огорчает старик. — В Бань-Яне драконов прорва, там привыкли.

Мудреющий дракон печально соглашается. В молодости он бывал в империи желтокожих и, как все молодые драконы, пробовал хулиганить, но едва успел убраться невредимым. Из всех видов искусств там в наибольшем почете боевые да еще художественная резьба по драконьей кости, а тамошние маги придумали швыряться больно жалящими шариками огня…

— Что же ты не сработал еще один набор игральных костей? — укоряю я старика.

— А когда мне было срабатывать? — отмахивается он от меня и обращается к дракону: — Ты сможешь поднять в воздух нас троих?

Дракон тяжко вздыхает.

— Нет?

— Одного мог бы, — сознается дракон, — даже двоих. Троих не могу. Прости, но изъяны есть не только в твоих изделиях, изъян есть и в тебе… Ты тяжелый.

Вот как.

Мой меч со свистом вылетает из ножен, другой рукой я раскручиваю кистень.

Удирать поздно, придется идти на прорыв, хотя дело это безнадежное.

— Повремени, храбрый Камень, — останавливает меня Потерявший Имя. — У нас осталось еще одно средство.

Какое? Я наблюдаю с интересом. А-а, старый маг сохранил Волшебное Ухо и вторично обращается к дружественным магам с просьбой о помощи.

И помощь приходит. Старик долго шевелит губами, запоминая спасительное для нас заклинание. Тем временем враги успевают окружить нас со всех сторон и медленно стягивают кольцо. Уже свистят первые стрелы, а с пальцев враждебных магов, идущих в первых рядах войска, срываются шарики огня.

— Приготовьтесь! — И старик, делая руками сложные пассы, выкрикивает длинное заклинание.

Стрелы и огненные шары проносятся над нашими головами, не причинив нам никакого вреда. Мы превратились в мух, а дракон в стрекозу. Ленора — красивая золотистая мушка; я — крупная волосатая тварь, завсегдатай помоек и вероятный переносчик холеры; старик — потрепанный слепень без одного крыла. Опять дефект. Стрекоза-дракон хватает Потерявшего Имя и взмывает в небо. Мы следом. Интересно, если сейчас золотистая мушка коснется моего хоботка своим — я превращусь в камень? Очень удобно было бы, упав с высоты, расплющить ту же Геенну, — но где гарантия, что я не расколюсь при падении? И я помалкиваю.

Оп! Едва уворачиваюсь от стрижа. Разлетались…

Нет, быть мухой не так уж весело. Кстати, надо держаться подальше от деревьев — неровен час влетишь в паутину.

— Вдоль тропы — и вниз! — жужжит старик.

Наверное, действие заклинания должно скоро закончиться.

Так оно и есть. К нам возвращается прежний облик. Вражеские армии остались далеко позади. Я бросаюсь ничком в ближайший ручей и яростно скребусь, оттирая несуществующую грязь несуществующих помоек. Потерявший Имя посмеивается. Дракон доволен и впервые за много дней сыт: во время полета он успел сцапать пяток комаров. Любопытно, во что трансформировались эти насекомые в его желудке при смене обличья?

Но я не спрашиваю. В чужое колдовство с расспросами не суйся.

Мы продолжаем путь. Мало-помалу тропа заводит нас в горы. В теснинах дракону трудно, он предпочитает их перелетать, а поперек бездонных пропастей ложится мостом, облегчая нам переправу. Горные демоны, несомненно служащие Серому Властелину, спускают на нас лавины и обвалы.

Потерявший Имя отбивается магией. Дракону удается поймать одного из пакостников, но, попробованный на зуб, демон выплевывается в пропасть.

Невкусный.

То ли дело девственница!

На скальной стене высечена кривая надпись: «Я горад Мисину в розор розарил. Харальд». Несомненно, гопник не только хвастался тут подвигами, но и упражнялся в правописании. Похвально.

— Проклятая Геенна, овладевшая Копролитом, — шепчет Ленора, чуть отстав от старика и дракона. — Погоди, вот только доберемся до Зрячих Колец…

— Доберемся, — уверенно говорю я. — Уже близко.

— Я отвоюю свое королевство, — гордо продолжает она. — Но чтобы в Копролите установился прочный мир, одной королевы недостаточно. Мне понадобятся верные помощники, мудрые министры, храбрые военачальники, а самое главное, мой будущий супруг, король…

— Найдешь, — бросаю я.

— Ты действительно камень! — кричит Ленора, пугая горного демона, робко высунувшегося из расщелины. — Ты настоящий бесчувственный булыжник, если еще не понял, какой супруг мне нужен! Мне нужен ты!

Она смотрит на меня, а я на нее. На веках принцессы дрожат слезы.

Вот как…

У меня есть тысяча и одна причина не становиться королем, но я раскрываю лишь одну:

— В свадебный обряд, принятый в твоей стране, входит поцелуй?

— Входит… — Ленора вздыхает.

— Вот видишь.

— Мы могли бы придумать, как этого избежать, — настаивает принцесса.

Пожалуй, она растопит мое сердце, хотя, признаться, у меня нет никакого желания становиться королем, да еще женатым. Вдруг жена забудется да и поцелует супруга во сне?

— Хорошо, моя принцесса, — отвечаю я. — Но сперва мы добудем Зрячие Кольца и уничтожим Геенну, а потом уже подумаем.

* * *

Ущелье — узкое, мрачное, глубокое. Отравленная река шипит внизу, как миллион придавленных гадюк, разъедает свое каменное ложе, углубляя и без того глубочайшую пропасть. Когда она прогрызет всю толщину земного диска и едкая жидкость польется прямо на китов — или кто все-таки держит Землю? — вот тогда и наступит всему конец. Но до этого еще далеко.

Ядовитый туман, густым киселем повисший в ущелье, мешает видеть и дышать.

Наши лица обмотаны тряпками, смоченными драконьей слюной, единственно верным средством. Иначе наши тела уже давно добавились бы к многочисленным телам несчастных, то и дело встречающимся на пробитой в стене ущелья тропе, единственному пути в мрачный Катаракт, страну Серого Властелина.

Замок Танагр — первый и, как говорят, наименее укрепленный из трех — вжался в каменную стену и частично вырублен прямо в ней. Он управляется двумя братьями-близнецами — Убедилом и Победилом. Воздвигнувшись перед подъемным мостом, я вызываю обоих на поединок. После серии перекрестных оскорблений вызов принят. Победил — сильный боец, а Убедил вдобавок обладает столь совершенным даром красноречия, что способен уговорить противника собственноручно снести себе голову или распороть живот.

Проинструктированный Потерявшим Имя, я залепляю себе уши воском и выхожу победителем из схватки. Деморализованная охрана разбегается. Путь свободен!

Замок Онагр — висячий. Через ущелье ниже тропы переброшена чудовищная каменная арка, на ней громоздятся стены и башни, царапающие облака. Мост поднят. Никто не отвечает на вызов — вместо ответа со стен летят стрелы, камни и горшки с нечистотами. Нет больше дураков, готовых сразиться со мною в честном бою. А без дураков — как пройти? Потерявшему Имя известно, что существует заклинание, от которого замок должен со страшным грохотом обрушиться на дно пропасти, но он не знает — какое. Мудреющий дракон с неохотой соглашается на единственно возможный выход: он перенесет на себе меня и Ленору под замком, а затем вернется за Потерявшим Имя. Превратиться в мух на этот раз не выйдет: от испарений Отравленной реки сдохнет любая муха.

Одной рукой держусь за драконий гребень, другой поддерживаю принцессу.

Чиркая крыльями по скалам, дракон проносит нас под аркой — сверху льется кипяток, летят камни. К счастью, мимо. Мы высажены на тропе позади замка, дракон тем же путем возвращается за стариком…

Мы в напряженном ожидании. Вот в густом тумане под аркой появляется размытое пятно — летит мудреющий дракон, несет Потерявшего Имя… И вдруг арка рушится, грохочут камни, и весь замок Онагр обрывается в бездну. Еще целую минуту проносятся мимо нас разваливающиеся в падении фрагменты стен, зубцы, кровли… Изрыгая проклятия, пролетает мой старый знакомец в рогатом шлеме, а вслед за ним камень с незаконченной надписью «Хар…».

Они успели. Дракон удивлен, а Потерявший Имя чему-то улыбается и потирает макушку — его задело горшком с фекалиями. После этого он и произнес нечаянно фатальное для замка заклинание.

— Какое?

— Ну не при дамах же…

Отравленная река куда-то делась, ущелье закончилось, и мы с облегчением избавляемся от тряпок на лицах. Замок Тарбаган — последний оплот Серого Властелина — на самом деле целый город, обнесенный тремя стенами, одна выше другой, защищаемый многочисленным гарнизоном и могучими заклинаниями.

Намного выше стен поднимается центральная башня, служащая жилищем Серому Властелину и хранилищем Зрячих Колец. На стенах отчетливо видны котлы с вечнокипящей смолой и драконобойные баллисты.

При виде котлов и особенно баллист дракон мрачнеет и пятится по тропе назад.

— Дальше вы пойдете одни.

— Ты отказываешься от Геенны? — Я не верю ушам.

Продолжая пятиться, дракон вздыхает.

— Не такой же ценой добывать себе пропитание… Пусть я не мудрый, но все-таки мудреющий, а штурмовать это, — кивок в сторону цитадели, — работа для вовсе глупого.

— Мы справимся! — обещаю я, а Потерявший Имя поддакивает.

— Пока мы справимся, я стану совсем мудрым, а питаться девственницами для мудрого — дурной тон и атавизм. Прощайте! — Он шумно срывается с места и кругами набирает высоту, предусмотрительно держась подальше от замка. Еще минута — и он исчезает за горной цепью.

Нас снова трое. Ничего не скажешь, грозное воинство… Против одного бойца, кое-как научившейся сражаться девушки да старого мага, не способного сделать даже табуретки без неустранимого дефекта, — неисчислимая армия Серого Властелина и, самое главное, Зрячие Кольца, обращенные во зло. Ой-ой…

Три дня проходят в бездействии. Старик что-то мастерит, бормоча себе под нос, но не говорит — что. Мы не приближаемся к замку ближе, чем на полет стрелы; противник пока также не делает вылазок, справедливо опасаясь встретить отпор мечом, кистенем и магией. Наверное, до нас никто не решался штурмовать этот замок — вот там и ждут, что мы отступим без боя.

Да если это случится и если мне когда-нибудь суждено вновь стать камнем, я от стыда из серого гранита сделаюсь красным!

На третью ночь разожженный нами костер, едва успев разгореться, неожиданно проваливается под землю. Из дыры вместе с фейерверком искр выскакивает, кашляя и подвывая, опаленный гном в дымящейся спецовке. В руках у него лопата с тлеющим черенком.

Гном кашляет много дольше, чем требуется для того, чтобы очистить легкие от дыма. Ага, вот это кто! Старый знакомый! Как твой силикоз — не прошел?

Разумеется нет. Иначе зачем бы гному помогать нам? А ведь он явно пришел помочь. Не мне — Потерявшему Имя. На меня и не смотрит. Вот только прокопался он к нам с небольшой ошибкой — на тепло шел, что ли?

Вчетвером мы разрабатываем план операции. Гномий туннель проведет нас под двумя стенами и выведет перед третьей недалеко от ворот. Дальше не подкопаться — скала. Гномы из западных кланов обещали помощь, но в открытую схватку не вступят. Если нам удастся пробиться в ворота, а затем взломать заколдованную Железную Дверь, ведущую в башню, нам может улыбнуться удача…

По-моему, шансы вызвать эту улыбку у нас ничтожные. Но другого выхода все равно нет.

— Завтра после восхода солнца…

— А почему не прямо сейчас?

— Ночью ворота заперты. — Гном в своем небескорыстном рвении помочь снисходит до ответа даже мне.

* * *

Ох, какая рубка в воротах! Как свистит мой клинок, как поет новый кистень!

Ленора с мечом и старик с посохом прикрывают мои фланги и тыл, а я разметываю неприятеля направо и налево. Одолели! Большой отряд врагов, сомкнув строй, пытается атаковать нас с тыла, но вдруг проваливается в колоссальную дыру — не подвели западные гномы. Ворота наши!

Внутренний. Двор. Быстро. Устилается. Трупами.

Одолели!

Железная Дверь. Не-под-да-ю-ща-я-ся…

Магия против магии. Потерявший Имя колдует над своим новым, только вчера вырезанным посохом, предоставляя мне отмахивать мечом стрелы, густо летящие в нас со стены. Мимо меня величаво проплывает огромнейшее бревно — так вот во что превратился посох! В стенобитное орудие! Бревно самостоятельно берет разгон — удар!!! — и путь свободен. Заколдованные дверные засовы устояли, и петли тоже, зато не выдержал косяк — так и выпал вместе с Железной Дверью. Наверняка Серый Властелин не ожидал такого поворота. Сам виноват — укрепляй двери лучше!

Башня. Первый этаж. Полным-полно врагов. Высокий свист рассекающего воздух клинка, низкий баритон усаженного шипами шара, стаккато падающих на пол отрубленных конечностей…

Одолели!

Винтовая лестница, естественно, закручена слева направо. Кистень здесь не поможет, да и меч приходится переложить в левую руку. Но неужели строитель башни надеялся остановить меня столь мелкими пакостями?!

Одолели.

Второй этаж. То же самое. Снова лестница… Третий этаж…

Одолели! Одолели!! Одолели!!!

Ближайшая охрана Серого Властелина делает последнюю попытку остановить наш порыв. Тщетно. Шар моего кистеня неожиданно разлетается с ужасным грохотом, пламенем и дымом — визжат, рикошетируя от стен, осколки-шипы. Мы даже не задеты, зато охранникам пришлось куда хуже. Пока я шинкую последнего, еще пытающегося злобно наскакивать, старик с удивлением чешет в затылке:

— Повезло… Знал я, что не сумею без изъяна заговорить оружие, но чтобы такой удачный изъян…

— Вперед! — кричит Ленора.

Тронный зал. Серый Властелин может находиться только здесь. Почему — не знаю. Но чувствую.

Вот он.

Серый Властелин.

Высокая фигура в сером плаще до пят. Серый капюшон скрывает лицо. Даже клинок длинного меча кажется серым в скудном свете, пробивающемся сквозь узкие окна-бойницы.

Со смехом, похожим на карканье, фигура вытягивает вперед руку — и три совсем не серые молнии срываются с пальцев в серых перчатках. В Потерявшего Имя, в Ленору, в меня. Серый Властелин собирается разделаться с нами одним ударом.

Не тут-то было. Старый маг ловко швыряет навстречу молниям свое последнее оружие — лошадиную подкову, опутанную блестящей серебряной проволокой, и точно направленные молнии бьют мимо. Ну, с таким прикрытием я спокоен… Бой на мечах. Искусство Серого Властелина велико, но и мое не меньше.

Противник теряет хладнокровие и предпринимает бешеный натиск, затем тушуется, отступает… Мой клинок поражает Серого Властелина как раз в момент его трансформации в гигантскую летучую мышь — поняв, что проигрывает, он собирался улететь. Кончен бой… Одним Властелином меньше.

Плащ поверженного врага уже успел превратиться в перепончатые крылья, но карман еще цел. В кармане лежит продолговатый серый футляр, совсем небольшой. Неужели Зрячие Кольца столь малы? Я ожидал чего-то сравнимого с тележными колесами, если не больше…

Потерявший Имя, чующий магические предметы за версту, подтверждает: Зрячие Кольца здесь. Учащенно дышит Ленора. Открываю футляр…

— Великий Драхма! — восклицает старик. — Вот это вещь!

Я беру в руки Зрячие Кольца, дивясь их легкости. Они сработаны из тонкого блестящего металла — два небольших, не совсем круглых кольца, соединенных короткой металлической дужкой. Две дужки подлиннее прикреплены к кольцам с боков и могут двигаться на крошечных шарнирах. В оба кольца искусно вставлены прозрачные стекляшки.

— Как ими пользоваться? — спрашиваю я.

Ленора беспомощно пожимает плечами:

— Я… не знаю.

— А ты? — обращаюсь я к Потерявшему Имя.

— Тоже не знаю, но догадываюсь. Наверное, надо просто посмотреть сквозь них и, может быть, произнести заклинание…

— Тогда смотри и произноси.

Некоторое время старик вертит Кольца в руках, затем нерешительно подносит их к глазам. Ему неудобно, и он отгибает большие дужки. Они забавно ложатся ему на уши, а малая дужка — на переносицу. Удобно! Вид у старика препотешный, но теперь я вижу, что Кольца на то и рассчитаны, чтобы сидеть на носу, цепляясь за уши.

— Ну как?

— Мутно, — жалуется Потерявший Имя. Я впервые вижу его растерянным. — Плохо видно, словно в воде. И… я не вижу своего настоящего имени! Не вижу!!! — Он в отчаянии. — Не вижу, не знаю!..

— Попробуй произнести заклинание.

— Если бы я еще знал какое!

— Все равно попробуй, — настаиваю я. — Давай размыслим. Это вещь светлая, так? Значит, заклинать нужно светлые силы, никак не темные. Уже легче. Уже половина ненужных заклинаний долой. Даже больше половины, не так ли?

— Больше-то больше, — плаксиво соглашается Потерявший Имя, — а все равно их тысячи. Разве я их все помню? Я ведь не настоящий маг, я так, делаю вещи… Говорила мне в детстве моя наставница, светлая эльфиня Карамель: учись прилежно, Стилобат, а то недоучкой вырастешь… Вот недоучкой и вырос. Не-ет, видно, судьба мне до самой смерти ходить Потерявшим Имя, и вещи мои всегда будут с изъянами. О горе, горе! Великий Драхма, за что?

— Стой! — перебиваю я. — Как ты себя назвал?

— Никак я себя не называл! Недоучкой я себя называл! Нет, я не маг, а ремесленник, причем плохой…

— Ты сказал: «Учись прилежно, Стилобат». Не твое ли это имя?

Он словно громом поражен и падает навзничь, успев прошептать «мое». Я вовремя подхватываю Зрячие Кольца, иначе стекляшкам пришлось бы худо.

Здорово на него подействовало… Но он жив, это у него обморок от радости.

Скоро очнется.

— Теперь ты, принцесса. — Я протягиваю ей Зрячие Кольца. — Твоя очередь. Не беспокойся, если упадешь — подхвачу.

Задыхаясь от волнения, Ленора помещает малую дужку Колец на прелестный, чуть облупленный от горного солнца носик и долго всматривается. Затем со вздохом протягивает Кольца мне.

— Посмотри и ты, храбрый Камень…

— Разве ты ничего не увидела? — тревожно спрашиваю я.

Ленора снова вздыхает.

— Геенна лежит при смерти. Она отравилась свинцом, пробуя на зуб монеты из подвалов своей мамаши Лигатуры — думала, в сплаве и серебро есть. Теперь мне нужно всего лишь вступить в пределы Копролита и объявить о своих правах на престол. Я прошу тебя, не покидай меня. Что бы ты ни увидел в Кольцах — не покидай!

— А если я увижу то же, что и ты?

— Каждый видит в Кольцах что-то свое. — Обморок старика прошел, и он кряхтя встает на ноги.

Мне страшно. Удивительное дело: я не боялся штурмовать неприступные замки и сражаться с армиями — а теперь боюсь. Боюсь, что увижу в Кольцах конец своего пути, развязку затянувшейся шутки великого Драхмы…

Ощущение, как перед прыжком в пропасть. Даже хуже: как перед поцелуем.

— Смелее! — подбадривает Стилобат.

Он что, считает меня трусом? И малая дужка Колец садится мне на переносицу, а две большие ложатся на уши. Я успеваю подумать о том, что выгляжу, должно быть, крайне нелепо.

Туман… Ничего, кроме тумана.

Я шагаю вперед. Моя бестелесная сущность пронизывает белесые струи, и туман, вначале плотный, как горное облако, начинает слоиться, слои плавают отдельно друг от друга, не смешиваясь, и в просветах между ними начинают проступать изображения…

Странные картины. Первая — людская толчея на городской площади. Люди диковинно одеты, и их очень много, я не думал, что столько бывает. Но это не войско, собравшееся в поход: никто не отдает приказов, да никто и не стал бы их слушать. Никакого порядка, все снуют туда-сюда, как ошпаренные.

По краям площади, разумеется, торгуют со столиков. По большей части — странными книгами. Это не свитки, и мне приходится сделать усилие, чтобы понять, что прямоугольные кипы нарезанной бумаги, объятые блестящей гладкой корой, — тоже книги. Еще более странно, что торговец не зазывает покупателей, а скучает, позевывая.

На книгах — искусно выполненные рисунки. Тут мне многое знакомо. Вот изображена Ленора с мечом, вот Стилобат с посохом, а вот и я. Немного подкачал дракон, но в общем тоже похож. В какой стране живет умелец, делающий подобные книги? Я не знаю этой страны, но там, выходит, нас знают…

В соседнем просвете открывается еще более озадачивающая картина. Несколько юнцов и юниц, сойдясь стенка на стенку, бестолково размахивают подобиями мечей — сразу видно, что деревянными. Если их стране грозит опасность и они готовятся к сражению с силами Тьмы, то результат этого сражения известен мне заранее. Несчастные… Где же их наставники в боевом искусстве — неужели все погибли? Не-ет, я непременно приду к ним на помощь, ведь без меня их легко перебьет любой солдафон квалификации Зада Мелькала…

Но как найти их страну?

Моя бестелесная сущность взмывает вверх — я заглядываю в следующий просвет.

Комната. Толстый мальчишка лет восьми, похожий на избалованного наследника сильно занятого государственными делами правителя, развалился на подобии стула перед серым ящиком, непрерывно жует, а рука его, обнявшая маленькую плоскую коробочку, зачем-то шарит по столу… Ага, ящик магический! Что-то вроде Зрячих Колец, только лучше: одна грань ящика прозрачна, и в ней застыли фигуры.

Эти фигуры — мы.

Вот я. Рядом — принцесса и старый маг. А вон там на полу распростерся поверженный Серый Властелин, не успевший удрать в облике летучей мыши…

Я — Камень. А сейчас и вовсе бесплотный дух. Но мое сердце стучит так, как никогда не стучало во время самой отчаянной схватки.

В том ящике на мне Зрячие Кольца, и я не должен видеть то, что происходит вокруг меня. Не должен видеть, как прекрасная Ленора, повинуясь движению пухлой детской лапки, приближается ко мне, встает на цыпочки, чтобы поцеловать, — и по мановению той же лапки резво отскакивает, спотыкаясь о Серого Властелина. И как мальчишка хихикает…

Но я вижу.

Вот кто наш настоящий властелин. Может быть, это сам великий бог Драхма, для забавы принявший жалкий облик?

Вряд ли…

Это не Драхма. Я вижу, как в комнату неожиданно врывается мужчина с брюшком и пробивающейся на макушке лысиной, и я слышу его повизгивающий крик: «Так я и думал! Ты чем занимаешься, а?! А уроки?!!» — в ответ на что мальчишка принимается что-то лепетать, плаксиво и одновременно нахально.

Никакой бог не повел бы себя так позорно…

И я срываю с лица Зрячие Кольца. Нет! Не-е-е-ет!!! Я не хочу! Это неправда! Кольца солгали мне!

Слабая попытка самоутешения. Чтобы солгать, надо выдумать, — но разве можно выдумать ТАКУЮ ЯВЬ? Нельзя, а значит, она существует на самом деле…

Я снова в башне замка Тарбаган и теперь знаю все. Не могу, не желаю смириться — но знаю.

Старик отбирает у меня Кольца, пока я не растоптал их, швырнув на каменные плиты, и быстро прячет в свою суму. Вовремя.

— Не ответишь ли ты, что удалось тебе увидеть, доблестный Камень? — Он любопытен.

— Ничего. — Мое вранье его не обманет, но будь я орк позорный, если поведаю ему правду. — Совсем ничего. Только туман.

* * *

Гаснет закат.

Уцелевшие после побоища воины, узнав о смерти Серого Властелина, устроили вече между первой и второй стенами и орали полдня. Мы решили их не трогать. Несомненно, они вот-вот пришлют к нам выборных с выражением покорности и предложением верной службы, на чем и закончится еще одна история о подвигах воина по имени Камень. Со временем она обрастет неправдоподобными деталями и превратится в легенду. Впрочем, это уже не моя забота.

Обо мне ходит немало легенд. Но эта станет последней.

Скоро мы расстанемся. Нашедший Имя, обретя должность хранителя Зрячих Колец, останется править Катарактом, мастерить на досуге магические предметы без изъянов, а заодно лечить гномов, ибо он честный маг; путь же принцессы труден и долог. Геенна вот-вот умрет, не оставив наследника, и военачальники в Копролите передерутся из-за престола. Пожалуй, я все же пойду с Ленорой и помогу ей отвоевать королевство — теперь это сравнительно нетрудно. Конечно, я ни слова не скажу принцессе о том, что увидел сквозь Зрячие Кольца. Ей незачем знать.

А потом я уйду.

Я сделаю это, потому что ни я, ни любой другой герой нашего мира, ни самый умудренный маг, ни даже великий бог Драхма не смогут сделать наш мир хоть чуточку настоящим.

Я уйду, потому что не хочу жить и геройствовать в придуманном кем-то мире.

В этом странном театре дергающихся марионеток я стану лишь частью декорации — уверен, что это менее противно, чем быть его героем.

Пожалуй, я сумел бы жить и действовать в мире, придуманном мною самим. И то — надоело бы. Но жить, топтать тропы, махать волшебным кистенем, спасать принцесс и уклоняться от поцелуев в мире, придуманном ради детской забавы?!

Увольте. Жаль, что из этого мира невозможно выскочить. Но не быть марионеткой, пожалуй, можно. Во всяком случае, я попытаюсь.

Я пойду туда, где крестьянин строит Храм. Если надо — прорвусь с боями. Я поздороваюсь с крестьянином-каменотесом и пожелаю ему удачи. А потом я уговорю его жену поцеловать меня в губы. Пусть в фундаменте Храма Никакого Бога станет одним камнем больше. Единственное, чего я не хочу, — чтобы из меня сделали алтарь. Кто знает, какие верования овладеют душами людей через несколько столетий и какие действа будут совершаться на алтаре?

Лежать в фундаменте гораздо лучше.

Может быть, мудрый Драхма предвидел такой конец моего пути?

Интересно знать, не завидует ли он мне?

Ему-то, всеведущему, а стало быть, прекрасно понимающему, кто он есть в этом мире, приходится хуже…

У меня будет время об этом подумать. Очень много времени, ибо я сделаю то, что решил. Так говорю я, Камень.

Святослав Логинов

Фасоль

Лобио… Только грузин может как следует приготовить его, выбрать сорт фасоли и количество помидоров, взять те самые приправы и единственно годное в готовку вино. Но один секрет известен всем, так что это и не секрет вовсе: фасоль следует замачивать с вечера в холодной воде, иначе не сваришь толком и напрасно станешь ждать, когда варево будет готово. Не будет оно готово, проклинай не проклинай грузинскую кухню, поваров и весь грузинский народ. Сам виноват, а народ здесь не причем.

Фасоль была куплена на рынке — белая с черным рубчиком. Очень красиво, недаром фасолинки используются как фишки в некоторых играх.

С дробным стуком фасоль, все семьсот граммов, высыпалась в кастрюльку, где ей предстояло набухать до утра. Одна фасолина осталась в кулаке. Не фишка, конечно, но ведь красиво.

Плеснул в кастрюлю воды и, поскольку все сегодняшние дела переделаны, улегся в постель с сознанием выполненного долга. При свете ночника еще раз принялся разглядывать фасолинку.

Зерно, зародыш растения, камушек, в котором дремлет готовая проснуться жизнь. Очень похоже на человеческий эмбрион, каким его рисуют в учебниках биологии. Кстати вспомнилась сказка, как у старика и старухи из бобового зернышка народился мальчишечка. Все логично: из бобового зерна — мальчик, а из фасолинки — девочка, росточком поменьше и беленькая.

С этой подходящей мыслью и уснул.

Снились визг, писк и беготня. Будто бы фасолина, зажатая в кулаке, ожила, обратившись в девчонку, наподобие мерзавки из мультсериала «Маша и медведь». Эта тоже всюду совалась, все портила и не давала жить. Плюс ко всему, непрерывно бормотала, верещала, напевала, так что всякому становилось ясно, что о тишине можно позабыть.

Проснулся в холодном поту. Разжал кулак: на ладони фасолина. Все, как и должно быть наяву, а визг, писк и щебет между тем продолжаются. Поднял смурную со сна голову и мгновенно проснулся. Комната была полна крошечных, с фасолину, девчонок. Все беленькие, в светлых сарафанчиках с черным пояском, все босые, они прыгали по клавиатуре компьютера, болтали ногами, сидя на книжных полках, листали альбомы по искусству, впятером переворачивая страницы и выдирая на память картиночки, что покрасивее. Разгром в комнате был ужасающий.

Душевных сил хватило, чтобы прореветь грозно:

— Это что такое?

— Это мы, фасольки! А ты наш папенька. Мы будем баловаться, а ты нас баловать!

Разжал кулак и словно спросил у единственного нормального зерна:

— Какой еще папенька?

Нелепо все было и пахло сюрреализмом из разорванного альбома.

— Ты нас водичкой смочил, мы разбухли, мы возбухли, значит, ты наш папенька! А она не разбухла, не возбухла, из нее кашу варить.

Прошлепал босыми ногами в кухню. Там девчонок было еще больше, и разгром, соответственно, хуже. Все банки вскрыты, пакеты разорваны. Соль, мука, сахар рассыпаны по полу. Микроволновка впустую крутится на самой большой мощности, из крана хлещет горячая вода. Стайки фасолек рыщут повсюду, выискивая, что еще испортить. Другие, поспокойнее, сидят рядком на краю кухонного стола и грызут сухую вермишель.

— Мы кушать хотим! Ты нас когда кормить будешь?

— Сколько вас тут? — голос предательски задрожал, слышалось в нем отчаяние.

— Много! Имя нам — килограмм!

— Я семьсот граммов покупал.

— А водичку кто доливал? Мы разбухли, мы возбухли, мы кушать хотим!

Мысленно прикинул: если в среднем сухая фасолина весит триста миллиграммов, то получается, что девчонок больше двух тысяч.

В животе противно похолодело. Затем пришло решение.

Добавил в голос твердости и объявил:

— Так дело не пойдет. Объявляю перепись. Лезьте все на стол и стройтесь по десять в ряд. Буду вас считать.

— Ура! Перепись, перепись!

Ровного ряда у фасолек не получилось. Каждая кокетничала на свой лад: одни глазки строили, иные ножкой ковырялочку делали, третьи и вовсе — книксен. Но на столе собрались. Не так это много — две тысячи девчонок, если удастся их поставить строем.

— Все тут? Никого не позабыли?

— Все!

— Вот и ладненько… — И одним движением сгреб всю ораву в подставленную скороварку. Захлопнул крышку и завернул рукоять, отрезав пленницам путь к отступлению.

Из скороварки доносилась дробная стукотня, крики:

— Что ты делаешь?

— Лобио. Из фасоли делают лобио.

Ответом был тысячеголосый стон.

Вот и все. Можете плакать, но возбухать и дом громить больше не будете.

Потер лоб, избавляясь от наваждения, поставил на газ чайник, а сам принялся подметать пол, стараясь занять себя чем-нибудь, чтобы не слышать жалобных криков.

«Что делаю? — мелькнуло запоздалое соображение. — Холодной водой надо заливать, а то не разварится. — И тут же одернул сам себя: — Может, еще и жрать это станешь?»

Посторонний звук привлек внимание. Вроде и негромко, но сейчас всякий шорох заставляет подпрыгивать. Резко обернулся и увидел необычную фасольку. Худющая, сухая, она ничуть не напоминала своих гламурных сестер. Тощими ногами она упиралась в скороварку и изо всех сил тянула на себя неподатливую ручку. Откуда такая силища в сантиметровой девице? — но звук, прозвучавший в кухне, был скрипом проворачивающейся крышки. В следующую секунду крышку снесло в сторону, и воющая, орущая, визжащая толпа ринулась наружу. Фасольки щипались, драли волосы, кололи валяющимися повсюду зубочистками. Прыгали они — будь здоров! — не хуже кузнечиков.

Спасением оказался веник, которым только что подметал пол. Несколько мощных взмахов, и в битве наступил перерыв.

— Та-ак! — Голос вибрировал от злости. — Допрыгались, девоньки. Сейчас иду в магазин. За дихлофосом. Всем все понятно?

Девоньки потерянно молчали.

Быстро оделся, вышел, заперев дверь на два оборота.

В универсаме дихлофоса не оказалось.

— В бытовую химию идите, — посоветовала укладчица в торговом зале. — У нас продуктовый, нам ядохимикаты даже как сопутствующий товар нельзя.

Покивал, будто бы соглашаясь. Прошелся вдоль витрин и холодильников, разглядывая те товары, на которые прежде не обращал внимания. Да тут половина продуктов хуже дихлофоса, особенно тушенка, при производстве которой не страдает никто, кроме покупателя. Выбрал десяток баночек детского питания — что-то гомогенизированное для младенцев от четырех месяцев. Какие они младенцы? Сухую лапшу хавают. Фасоль возбухшая, вот они кто. Шел по улице, погромыхивая пластиковым мешком с баночками, старался не вспоминать, как сгреб фасолек в скороварку и, главное, не представлять, что было бы, если бы плеснул туда кипятка.

Прогулка на свежем воздухе хорошо прочищает мозги.

Дома было тихо, новых разрушений не заметно.

Огляделся, поднял с пола сухую фасолину, выставил на стол пару младенческих банок, открыл, щелкнув крышечками.

— Нате, лопайте. Будете прилично себя вести — не трону.

Тишина разливалась по квартире. Не ждущая, затаившаяся, готовая взорваться криками, а мертвая тишина пустого дома. И уже ясно, что больше не будет ни визга, ни щебета, ни радостного разгула. И если смочить последнюю фасолину водой, то разбухнуть она разбухнет, а возбухать не станет. И на рынок за фасолью можно не ходить, ни на что та фасоль не годится, кроме как на лобио, глаза бы на него не глядели.

Генри Лайон Олди

Давно, усталый раб, замыслил я побег…

В толпе легко быть одиноким. Жетон метро — ключ к просветленью. Спускаюсь вниз.

Ниру Бобовай

— Значит, вы рассчитываете вернуться обратно? Домой?

— Да.

— Когда же, если не секрет?

— Скоро.

— А каким образом вы намерены это сделать?

— Никаким образом. Просто вернусь. Вместе с остальными, кто спал. Я не умею — вместе. Не люблю. Не хочу. Но здесь все наоборот. Здесь иначе не получится. Бабка меня уже нашла. Теперь — скоро.

— Но если у вас дома так хорошо, может быть, вы бы хотели забрать с собой и других людей? Чтобы им тоже стало хорошо?

— Всем?!

— Разумеется. Ведь это замечательно, когда всем хорошо.

— Всех забрать?!

— Не надо нервничать. Допустим, не всех. Например, тех, кто здесь. В пансионате. Как вы думаете, у вас дома им будет лучше?

— Не-а. Им не нужно, чтоб лучше. Было бы нужно, давно б ушли. Сами. Но они остаются. Значит, не хотят. Если дома станет много людей, получится ерунда. Как здесь. Дома каждый — один. А тут — вместе. Не люблю, когда вместе. Когда в месте, в одном месте, толчея. Вы, доктор, тоже — один. Вам тут плохо. Пойдете со мной?

— Спасибо за приглашение. Я подумаю.

— Думать не надо. Надо идти. Или не идти. Если вы пойдете — будет легче. Дойти.

— Хорошо. Скажите мне, когда соберетесь домой.

— Я скажу, доктор. Скоро скажу. Только не надо думать. Пожалуйста…

* * *

Время менять очки, понял доктор.

Очков у него было две пары. Очень похожих: тонкая, невесомая оправа и крупные, слегка вытянутые вниз стекла с весьма почтенными диоптриями, придававшие лицу слегка усталый вид. Стиль «Верблюд, король стрекоз» — так изъяснялась первая жена доктора, она же последняя, ибо после развода, дела давнего и почти забытого, счастливчик отнюдь не торопился впасть в очередное безумие. Но вернемся к очкам. Никакой тонировки, затемнения линз. Простота и солидность. Разве что металл первой оправы отливал сталью, а второй — бронзой. Никто, в сущности, не замечал, что доктор примерно раз в три месяца меняет очки. А и заметили бы, так не придали значения.

Доктор улыбнулся, извлекая запасной футляр.

Значение процесс имел только для него.

К очкам привыкаешь. Как привыкаешь к банальностям, к суете, к иллюзии, самозвано взобравшейся на трон реальности и нацепившей корону на кукиш лысой головы. Идет время; сидит узурпаторша; стоишь ты. Но, однажды всего-навсего сменив пару очков, вдруг понимаешь, что мир изменился, решительно и бесповоротно. Самозванка кубарем слетела с трона, слабые, мягкосердечные банальности сцепились за выживание, по пути мутируя в зубастые, покрытые чешуей аксиомы; суета-беглянка сентиментально обернулась на горящий Содом, превратясь в соляной столб. Расплывчатость бытия, именуемая привычкой, стала бесстыдно резкой, хотя диоптрии одинаковых линз, а также идентичная центровка не давали к этому решительно никакого повода. Местами жизнь вытянулась, местами съежилась, мышью удрав в угол. Боковое зрение обрело дурную манеру исчезать и появляться по собственному усмотрению, словно кокетка-любовница, вынуждая кавалера постоянно коситься в сторону: на месте ли ветреная красотка? Ты резко поворачиваешь голову, ловясь на удочку легкого головокружения; пьян без вина, ты постоянно ищешь повод снять очки и протереть их суконкой. Ты весь в себе, занят собой и ненадолго забываешь, что вокруг тебя кишит масса совершенно бессмысленных, ненужных тебе людей.

Люди превращаются в объект исследования, чем и должны быть.

Запасной футляр лег в карман пиджака. Вечером, подумал доктор. Я поменяю очки вечером, на работе, оставшись в одиночестве. Зря, что ли, я записал себе на сегодня ночное дежурство. Еще один самообман, жалкая видимость деятельности. Мозговая кость, брошенная псу общества: тружусь, знаете, не щадя сил и здоровья… Впрочем, пес благодушествует возле будки, сытый былыми подачками. Я раскормил его до ожирения. До утраты бдительности. Не появись я в лечебнице неделю или две — в крайнем случае, мне бы перезвонили домой, под конец разговора попросив беречь себя. Выдавили бы каплю желтого, пахнущего фурацилином сочувствия: поймите, дорогой друг, в вашем возрасте… Сердце? Желудок? Ах, депрессия! Тонкая шутка: ясно, ясно, сапожник без сапог… Да, конечно. Выздоравливайте и ни о чем не тревожьтесь.

Очки сменить легко, на некоторое время укрывшись за частоколом новых стекол. Куда трудней сменить имя, банальность из банальностей.

Пес не отдаст любимую кость.

Работа в лечебнице была синекурой. Хорошо оплачиваемым балаганом. Они там все безнадежны, в тысячный раз подумал доктор. За это я их люблю: за отсутствие надежды. За определенность. За витую решетку ограды, зелень газона вокруг шезлонгов, за божественную непогрешимость камер слежения, за присутствие вежливых ангелов-охранников и ворчание двух доберманов, обученных по специальной программе «Привратник». Я приглашаю их — разумеется, не доберманов и не ангелов! — сесть в кресло или прилечь на диван, я веду с ними беседы, выстроенные по всем правилам; Геркулес, назло мифологии взяв замуж бабочку-Психею, я препарирую гусениц психозов и расчленяю коконы фобий, зная, что борюсь с гидрой, и безнадежно ждать Иолая-факельщика, который прижжет обрубки шей. С аналогичным рвением я мог бы чесать им пятки. Зато богатые родственнички моих пациентов с удовольствием платят за роскошь небрежно уронить во время банкета или презентации: «Ах, бедный дядюшка! Но вы ведь знаете, он полностью обеспечен! Многие бы продали душу за возможность оказаться на дядюшкином месте! Разумеется, в клинике… вернее, в пансионате. У этого, который!.. ну, того самого, если вы меня понимаете…»

Собеседник, как правило, понимал.

Естественный отбор: непонятливых давным-давно отказывались пускать на банкеты и презентации. Умение кивнуть в нужный момент сродни дорогому галстуку. Своего рода визитная карточка. Ведь даже продай непонятливые душу, вырученных денег не хватило бы для оплаты места в клинике, вернее, в пансионате, где есть камеры слежения, вежливая охрана, умные доберманы и тот самый доктор, если вы меня понимаете.

«Тем самым» (а заодно «этим, который!») доктор стал двадцать пять лет назад, после скандального цикла статей «Семьдесят стоянок», где он увлеченно полемизировал с Джавадом Нурбахшем, рискнувшим открыто выстроить параллели между психоанализом и суфийским обучением. Было чертовски соблазнительно увязать «нафс-и аммару», то есть душу плотскую, или побуждающую, вечного тирана и контролера мыслей, а также поведения человека, с «super-ego» — системой усвоенных в раннем детстве запретов, не вполне осознаваемых самим человеком. Но одним из главных тезисов «Семидесяти стоянок» было следующее: если психоанализ своей задачей ставит воздействие на человека ненормального с целью возврата его в нормальное состояние, если суфизм (как, впрочем, и дзен) формирует воздействие на психически нормального человека для продвижения его в состояние «человека совершенного» — то, приняв с позиций социума «человека совершенного» за «человека ненормального», мы замыкаем кольцо, возвращаясь в исходную точку. Подтверждая мысль, доктор с колоссальным трудом добился разрешения присутствовать на занятиях в суфийских «подготовительных классах», где психически больных врачевали эзотерическими методами, а излеченных переводили во «внутренний круг» обучения. Местные шейхи сперва мрачно косились на иноверца, но когда доктор потряс их обильными цитатами из Руми и выдержал трехчасовой «танец дервиша», оставшись к концу на ногах, даже самые упрямые ортодоксы прониклись уважением к гостю.

Ах, как давно это было…

Тогда доктора еще не раздражало обилие людей вокруг.

* * *

— У вас есть какие-нибудь жалобы?

— Жа… жалобы?

— Ну, может, вас что-то не устраивает, что-нибудь не нравится у нас? Например, кормят плохо. Рассказывайте без стеснения. Я постараюсь вам помочь, если это будет в моих силах.

— Кормят хорошо. Даже лучше, чем дома. У меня. Пюре с рыбой. Морс. Хлеб свежий. Морс нравится. А тут не нравится. Все равно.

— Что именно вам не нравится?

— Все. Люди… Их много. Слишком. От них шум между ушами. И камень не лепится. Ничего не лепится. Даже асфальт. Даже люки. Из люков лепить хорошо, мне нравится. Они такие гулкие получаются. Гулкие и тяжелые. Когда бегут — звону… Только тут они не лепятся. Это от людей. От шума. Наверное.

— Что у вас не лепится, простите?

— Големчики. Их так мамця назвала. Давно. Когда я еще маленький был.

— Хорошо, к вашим големчикам мы еще вернемся. Это очень интересно.

— Правда вернемся? Вместе с вами, доктор? Вы тоже хотите туда… домой?!

— Полагаю, вы не совсем верно меня поняли. Или я неточно выразился. Я имел в виду: «вернемся в нашем разговоре». А пока мне бы хотелось узнать поподробнее, что еще вам не нравится?

— Все. Почти все. Люди шуршат. Громко. Всем чего-то надо. Шуршат, шуршат… Зачем? Не люблю шуршать. Не люблю слушать шуршалки. Иногда только. Редко. Или когда големчики булькают.

— Наша беседа вас тоже тяготит?

— Бе-се-да? Тяготит… тяжесть… Нет. Не очень. Вы иначе шуршите, чем другие. Вы говорите. Вы словами делаете. Ну, хотите сделать. А другие просто… бол-та-ют.

— Спасибо на добром слове. Тогда, если не возражаете, давайте продолжим. Итак, что вас еще не устраивает в нашем пансионате, кроме большого количества людей, шума и разговоров?

— В пан-си-о-на-те?.. Да, мне объясняли. У вас тут хорошо. Почти как дома. Големчики не лепятся, а так хорошо. Не трогают. Не пристают: давай пошуршим! Шума меньше. И кормят. Пюре с рыбой. Морс. Клюквенный. Хорошо. Тут люди вместе — снаружи. А внутри — каждый сам по себе. И вы, доктор, сами. И я — сам. И все. Нравится.

— Значит, вам нравится в пансионате? А снаружи — нет? Скажите, вы бы хотели, чтобы вас выпустили?

— Выпустили? Куда? Домой?! Вы знаете, как туда попасть?!

— Нет, я не знаю, как попасть в то место, о котором вы часто рассказываете, и о котором мы еще поговорим подробнее. Но мы могли бы выписать вас на попечение вашего кузена.

— Ку-зе-на?

— Двоюродного брата. Он очень, очень состоятельный человек, у него прекрасный особняк, прислуга…

— Юродный Брат? Не хочу к нему! Не надо. Он будет приставать. Шуршать, шуршать… Просить, чтоб я лепил. Много лепил. Не так, как я хочу. Как люди хотят. Их много, они все хотят, а я один… Только у вас все равно не лепится: люки, стены, асфальт. Нет, не хочу.

— Ну почему же — не лепится? Ваши работы показывали известным искусствоведам: они просто в восторге! У вас, дорогой мой, несомненный талант. Вы прекрасно вылепили скульптурный портрет своей матери — по этому портрету ее смогли идентифицировать, выяснили, кто вы на самом деле, у вас отыскались родственники…

— Род-ствен-ни… Не хочу к Юродному Брату! Не хочу!

— Успокойтесь, пожалуйста. Не хотите — и не надо. Никто вас насильно к нему не отправит. Если вы предпочитаете остаться в пансионате — милости просим. Я рад, что вам нравится у нас.

— Здесь лучше, чем в городе. Но дома — еще лучшее. Тут у меня лицо хитрое. Притворяется. Я видел. В зеркале. Дома я другой. Правильный. А тут все слишком твердое. Камень твердый. Дерево твердое. Даже люки твердые. Не лепятся. Я сам твердый. День-ночь, день-ночь, днем — солнце, ночью — луна. Скучно. Надо иначе. Мамця любит играть: луна — днем, солнце — ночью. Или вместе. Или чтоб жарко — и вдруг снег. А у вас никто не играется. Разучились, наверное. Затвердели, высохли. Или не хотят. Почему? Город, люди: шур-шур… Один пла-сти-лин мягкий. Лепится. Я помню, это вы мне дали, доктор. Жаль, големчики все равно мертвенькие выходят. Стоят. Молчат. Не бегают. Еду не приносят. Хотя мне еду и так дают. Пюре с рыбой. Морс…

— Да, я помню. Клюквенный морс. Кажется, я понял, что вас не устраивает. Не в нашем пансионате, а вообще… Везде.

— Да, доктор. Здесь — везде. А дома — нет. Дома хорошо. Когда я буду возвращаться, мы можем пойти вместе. Вам понравится: выберете себе два квартала, или три… Вы хотите делать. Словами. Просто у вас плохо получается. Слишком много людей, слишком много слов… А дома — получится!

— У вас дома?

— У нас — дома.

— Спасибо, я подумаю. Когда соберетесь домой, вы ведь меня предупредите?

— Конечно, доктор!

— Вот и славно. Итак, вас здесь многое не устраивает, но, как выяснилось, я вам ничем, к сожалению, помочь не могу.

— Не можете.

— Но, по крайней мере, в пансионате вам лучше, чем за его пределами?

— Да.

— Превосходно. Итак, претензий, жалоб и пожеланий у вас нет?

— Не-а.

— Тогда можем считать, что этот вопрос успешно закрыт. Давайте теперь поговорим о том месте, где вы жили прежде, чем попали сюда. О вашей маме…

— О мамце.

— Хорошо, о мамце. О големчиках. О других людях — вы упоминали, что они живут там вместе с вами…

— Не вместе. Каждый сам. Не вместе! Иначе, чем здесь. Никто никому не мешает.

— Так уж совсем никто никому никогда не мешает? Совсем-совсем?!

— Ну… бывает. Редко.

— Выходит, и у вас дома не все гладко. Кое-что общее все же есть? Вот с этого и начнем…

* * *

Пройдя в ванную, доктор долго, с тщанием умывался. Сменил лезвие на бритвенном станке; не рассчитав усилия, порезался и долго разглядывал пострадавшую скулу в зеркале. Достав из шкафчика бальзам, аккуратно смазал место пореза. Большинство знакомых доктора всегда умывалось в спешке. Можно сказать, на бегу. Впереди маячил обильный сюрпризами день, сотни гомо сапиенсов, близких и далеких, сотрудников, родственников, друзей, врагов и первых встречных ждали, сгорая от нетерпения, мечтая получить возможность столкнуться в вечном круговороте и разлететься, соблюдая лживую строгость орбит. Знакомые доктора спешили внести свою лепту в окружающий хаос, потому и умывались наспех. Границы собственной вселенной, именуемой телом, их интересовали в последнюю очередь, и отнюдь не из самоценности этих границ; они латали кордоны лишь в случае вторжения неприятеля, торопливо выбирая союзников — дантист, хирург, дерматолог…

Насухо вытершись махровым полотенцем, в майке и спортивных штанах, провисших на коленях пузырями, доктор прошел в особый кабинет. Он редко принимал гостей, но сюда не пускал никого, даже в виде исключения. Здесь он отдыхал. Здесь его ждал покой: ряды голов из светло-телесного пластика, выстроенные на полках. В цеху по изготовлению манекенов доктора знали и любили — он всегда щедро оплачивал заказы. Мастера даже предлагали изготовление голов по фотографиям или устным портретам, но доктор неизменно отказывался. Его вполне устраивали изначально безликие создания.

Лица — это была его епархия.

«Сегодня мы выбираем лица». Название повести, автор которой, несомненно, пока был жив, хорошо понимал таких людей, как доктор. А когда перестал жить, то начал понимать еще лучше.

Прежде чем сесть за рабочий стол, доктор посмотрел в угол кабинета, подняв глаза слегка вверх, выше головы рослого человека, и победно улыбнулся. Там, на стене, укрепленный на мощной консоли, располагался телевизор. В этой квартире каждая комната — а их насчитывалось порядочное количество — была оснащена телевизором. И ни один из экранов не загорался вот уже около десяти лет. Это были порнографические гравюры в келье Святого Антония, ананасы и рябчики с трюфелями перед иссохшим аскетом, бутылка коньяка «Ахтамар» напротив «завязавшего» алкоголика. Искус. Легко отказаться, если у тебя вовсе нет предмета искушения. Куда достойнее ежечасно, ежеминутно проходить мимо жаждущего твоей души чудовища, равнодушно окидывая его взглядом. Доктор отказался от телевидения не в дни локального Апокалипсиса, когда Вавилонская блудница рекламы верхом на Звере вторглась в самую плоть любого канала, требуя купить, купить, купить, а если не купить, то заказать в кредит, — о нет, реклама оставляла его равнодушным, раздражая слабо, будто ток крохотной батарейки. Кислый, лимонный привкус на языке, и баста. Но когда редкие фильмы, заслуживающие потраченного на них времени, и еще более редкие передачи стали раскалывать надвое-натрое, словно геологическим молотком, вторжением двухминуток «Горячих фактов»…

Ты расслабился.

Ты настроился.

Ты в преддверии катарсиса. И вдруг:

«В результате обвала на шахте… ответственность за террористический акт взяла на себя… визит состоится, несмотря на… половодье — разбушевавшаяся стихия унесла…»

У доктора были крепкие нервы. Мерзость крылась в другом. Ища сравнение, он останавливался на одном-единственном: находясь в постели с любимой женщиной, на пороге оргазма, ты вдруг обнаруживаешь, что в спальню ворвался сводный хор им. Л. Паваротти, исполнил «Интернационал» и удалился, забыв закрыть за собой дверь. Слишком много людей, думал доктор. Слишком много. Покупают, умирают, совершают поездки, приобретают в рассрочку, взрывают, договариваются — а прутья окружающей клетки делаются толще и крепче. Творец всегда одинок. Шесть миллиардов демиургов? Нонсенс.

Он еще раз улыбнулся и сел за рабочий стол.

Две головы, укрепленные на штативных подставках, ждали прикосновения.

В трельяже — зеркала, окружая стол с трех сторон, придавали ему вид алькова для больных нарциссизмом лилипутов — отражались руки доктора, когда он пододвинул одну из голов ближе. Далее настала очередь коробочек с гримом. Грим он делал сам, по старым рецептам, справедливо не доверяя промышленности. Там тоже слишком много людей. И все промышляют. Их тени для глаз — ложь. Тушь для ресниц — надувательство. Помада — клюквенный сок, марающий краской произнесенные слова. Скрипку Страдивари не сделать на конвейере. Уж лучше потрудиться самому, вкладывая душу и сердце, последнее, что осталось нетронутым в наш век отпечатков пальцев. Доктор обожал цитировать Франца Мая, медика из Гейдельберга, чувствуя на языке вяжущий привкус XVIII века: «Вот безопасный магазин красок, которым актер может без поврежденья здоровья наводить на лицо прелестную красоту и мерзкие хари».

Очень точно разделено: прелестная красота и мерзкие хари.

Итак, белый грим (вазелин, окись цинка, пчелиный воск, прошлогодний снег). Сухие румяна (мел, кармин, бензойная настойка, смущение девственницы, розовая вода). Краска общего тона (вазелин, окись цинка, киноварь, оранжевая, равнодушие, охра, кадмий, корица, приветствие на бегу, воск). Гумоз для носа. Поролон и марля для толщинок. Чуточку хорошего настроения.

Можно начинать.

В лечебнице находились два пациента, которых доктор давным-давно собирался воссоздать у себя на столе, загримировав пластиковые головы. Два любимых пациента. Два фаворита, вызывавшие у доктора чувство внутреннего родства. Двое глашатаев, шептавших триумфатору: «Помни, Цезарь, что и ты смертен!» Первый, в прошлом удачливый бизнесмен, ранее — спортивный функционер, еще ранее — знаменитый борец, вовремя ступивший на сытную стезю криминала, однажды взял в руки дилогию Явдата Ильясова «Заклинатель змей» и «Башня молчания». Зачем, с какой целью — бог весть. Случайности и нелепости — резервный полк судьбы, поджидающий вас в засаде. Важно другое: прочитав книгу, что называется, от корки до корки (наверняка шевелил при этом губами!), счастливчик отчетливо выяснил, что он не бизнесмен, функционер и борец, а астроном, математик и поэт. Гиясаддин Абу-л-Фатх Омар Хайям ан-Нишапури собственной персоной, прошу любить и жаловать. Видимо, родственники, взыскующие наследства, и друзья по работе согласились любить, но категорически отказались жаловать, потому что доктор познакомился с «Омаром» через два месяца после злополучного чтения, и с тех пор частенько приглашал бывшего бизнесмена для бесед, отрывая последнего от научных трудов. Трактаты о движении светил путем болевого замка на локоть, равно как и зубодробительные алгебраические экзерсисы, доктора интересовали мало, хотя попечители больного регулярно забирали все его труды, увозя в неизвестном направлении; доктор же, в свою очередь, с удовольствием коллекционировал рубайи пациента, находя в них неизъяснимую прелесть.

— Пацаны, я торчу! Мы фильтруем базар,

Нас не вяжут менты и не косит шиза,

Но бугор наверху — еще тот отморозок!

Мне прислали маляву: он всех заказал!..

Из нравоучительного:

— Надо жить по понятиям — понял, братан?!

Если ты мне, то я тебе — понял, братан?!

А когда нас судьба разведет на мизинцах —

Ну и за ногу мать ее! Понял, братан?!

Из философического:

— Сколько было, пацан, до тебя пацанов,

Сколько будет потом! Вот основа основ:

Отвечаем по-всякому за распальцовку —

И уйдем, догоняя былых паханов…

И так далее. Самое забавное крылось в следующем: «Омар» пребывал в твердой уверенности, что пишет на фарси. Доктора же он полагал своим покровителем, мудрым везирем Низамом-аль-Мулком, изредка умоляя выстроить в пансионате обсерваторию. Загримировать манекен под свихнувшегося борца было для доктора делом чести.

Но сегодня он решил начать с другого, не менее экзотического пациента.

* * *

— …Иногда Бабкины зверики приходят. Она их делает. Как я — големчиков. Они совсем-совсем живые. А мои големчики — чуточку живые, а две чуточки — так себе. Вроде людей, если их много. Зато зверики булькать не умеют. А големчики булькают. Мне тут у вас показали: те-ле-ви-зор. Он булькает, как мои големчики. Бу-буль! — и пузыри по везде… Еще он показывает. Големчики иногда тоже показывают. «Ответственность за террористический акт взяла на себя!.. Спецотряды подняты по тревоге!» И — бах! бах! Друг в дружку. Потом падают и рассыпаются. Я не люблю, когда они рассыпаются. Жалко. Когда они другое показывают, мне больше нравится. А еще мои големчики бегают. Быстро-быстро. Я их догнать не могу. Они мне еду приносят.

— Откуда приносят?

— Не знаю. Убегают, а потом приносят. Иногда — вкусное. Иногда — так себе. Но я все равно ем.

— А другим кто еду приносит? Мамце вашей, Бабке? Остальным?

— Не знаю. Бабке — зверики, наверное. А Мамця сама берет.

— Вы ее не спрашивали: где?

— Не-а…

— Вам это что, не интересно?

— Ага. Не интересно. Я вообще спрашивать не очень люблю. И отвечать тоже. И Мамця не любит. И другие. Я лепить люблю. Големчиков. А еще — на звезды смотреть. Мамця иногда делает, чтоб ночь. Дня на два. Без туч. И чтоб звезды — близко-близко. Я тогда сажусь и смотрю. Долго. Пока Мамце не надоест. Или пока есть не захочется. Тут у вас таких звезд не бывает, как Мамця делает. Чтоб близко. Все небо светится. Они как шарики становятся, и горячие. А вокруг — махонькие шарики каруселятся. Если долго смотреть, можно увидеть: на шариках всякие зверики живут. Вроде Бабкиных. Только еще забавнее. А на одном даже големчики есть! Разные! Я кричу: кто вас лепит?! — а они!.. Вы представляете, они…

— Хорошо, хорошо, не стоит нервничать. Значит, вы големчиков лепите и на звезды смотрите. Это все? А остальные что делают?

— Еще я иногда гулять люблю. Только недалеко. Там чужие кварталы — далеко. Туда ходить не надо. Там не мое место. Мамця погоду делает. День, ночь, звезды, ветер, дождь. Снег иногда. Бабка — звериков. Она их любит. Они к ней сами приходят. Разные. А она их вместе слепляет, и получаются новые. Забавные! Она их тоже любит. А людей не любит. Сидит у себя, никуда не ходит. Одни зверики ходят. Я раньше не знал, что они незлые. Они ко мне забредали, а я боялся. Тогда мои големчики их прогоняли. А Бабка ругаться бежала. Если мои големчики ее звериков портили. Издалека ругалась, через улицу. А однажды совсем большой зверик зашел: стра-а-ашный! С зубами, весь блестящий, с во-от таким носищем — как шланг. Мамця увидела, и снег сразу пошел! С градом, с громом. Зверик испугался. Улетел. Вы, Доктор, такого зверика, наверное, никогда не видели! Я вам потом слеплю. Только он летать не будет… А под землей Поездец живет. Он ямки роет и на поезде по ним ездит. У него в вагонах люди сидят. Твердые-твердые. Вроде моих големчиков, но большие и скучные. Никуда не бегают. Ничего не булькают. Просто сидят и едут.

— Манекены?

— Ма-не-ке-ны?.. Да, наверное. Я маленький был, давно еще, под землю забрался. В вагон зашел. А он ка-ак поедет! Я ка-ак закричу! Поездец ругался долго. У него в вагоне окошко с решеточкой, он сквозь него ругается. Кнопку нажмешь, он и начинает. Высадил меня потом. Мамця тоже ругалась. Велела, чтоб я больше под землю не лазил. А я все равно полез. Но в вагон уже не сел. Посмотрел — и обратно. Теперь знаю: если земля под ногами дрожит — значит, Поездец новую ямку копает. А если так, гудит только — по-старому едет.

— Вы продолжайте, продолжайте…

— Дальше, за Бабкиными кварталами, Старшина живет. Я его всего разочек видел. Мамця говорит, он всё «строит». Или всех «строит». Если «всё» — еще ладно. А если «всех» — то кого? Там и нет никого больше, кроме Старшины. А может, есть. Не знаю. Но сам Старшина есть, это точно. А если за мостом, так там непонятка живет. Кричит все время: «Где вы?! Отзовитесь! Лю-ю-юди-и-и!!!» Отовсюду сразу кричит, страшно. Может, оно ваше? Заблудилось, а теперь домой просится… Тут людей много, оно бы сразу обрадовалось. Замолчало бы. Называла его «Арахнетом» назвал.

— Называла — кто? Мама… Мамця ваша?

— Да нет! Не Мамця называла, а просто — Называла. Он нигде живет. По городу бродит и все называет. Потому и Называла. Он говорит, что у каждой штуки правильное имя имеется. Если знать, как назвать, сразу откроются эти… ну, эти… О, вспомнил! Сущность и вещность.

— Вечность?

— Не-а. Вечность — это понятно. А вещность — это ее, вечности, сестричка. Почти мощность, но не до конца. Я вас с Называлой познакомлю, вы у него сами спросите.

— Спасибо. Вы продолжайте, пожалуйста…

— Называлу сперва прогоняли. Мамця, и Бабка, и Старшина. И я. А потом перестали. Он же все равно ходит и не боится. Потому что имена знает. Возьмет, назовет, — будем мы знать…

— Вы говорили, что не любите общаться с людьми. А с Называлой, выходит, все-таки разговариваете?

— Не-а. Он сам с собой разговаривает. Спорит. С ним молчать хорошо…

* * *

Легкие толщинки для щек.

Или нет, толщинок пока не надо. Обойдемся. Взамен проведем круг у носа, глаз, носогубной линии и ушей. Теперь неплохо бы стушевать внутрь и чуть-чуть наружу, затем светлым тоном, а в центре поставим блик.

Вот, хорошо.

Углы губ не будем резко темнить. Это делает лицо более старым и злым. Это неправда. А уши подтянем муслиновыми ленточками. Он лопоух, мой замечательный пациент. Хорошо, что уши у манекена подвижны…

Банальное бегство от действительности. Клинический эскапизм. Как сказал бы шейх Ниматулла, удаление в пустыню «я». Давно, усталый раб, замыслил я побег… Его поместили в лечебницу недавно, в конце июня. Изучив дело, доктор поймал себя на примитивном, раздражающем недоумении: история пациента отдавала дешевым триллером. Малобюджетным, надо сказать. Так пахнут номера в стареньких гостиницах: мелкие страсти, клопы и истории грехопадения, рассказанные скучными проститутками. Обнаружен полицией в центре города, пытался ногтями ободрать «цветную штукатурку» со стены налогового управления. Плакал и жаловался, что не получается. Доставленный в участок, нес ахинею; документов не имел. В камере затих, расслабился. Вскоре заснул сном праведника. Чувствовалось: общество людей ему неприятно, в отличие от одиночества. Допросы оказались безрезультатны, в компьютере данные отсутствовали. Когда задержанный попросил что-нибудь мягкое и, как он выразился, «лепучее», дали коробку пластилина. За пять минут он вылепил голову женщины, поражавшую обилием мелких, скрупулезно воспроизведенных деталей. «Вот!.. это мамця…» По «мамце» клубок и начал разматываться. В архивах данных обнаружилась фотография, идентичная пластилиновому изображению. Девушка из крайне обеспеченной семьи, неадекватное поведение, побеги из дома, попытка суицида, наконец исчезновение. Поиски закончились крахом.

Дело об исчезновении закрыто.

Давным-давно.

Доктор прикрыл глаза, вспоминая лицо пациента. Глубоко посаженные, очень темные глаза. Нос картошкой. Форма черепа: 4-я конусообразная. Вертикаль касается только нижне-челюстных выступов. Может, все-таки толщинки? И нос поправить гумозом. Разъелся, красавец: пюре с рыбой, морс. Клюквенный…

Семья беглянки оказалась выше всяческих похвал. Видимо, в их среде проявление родственных чувств считалось равным подтверждению счета в банке. Задержанного отпустили под залог — его, предъявив целую кипу важных бумаг, увез импозантный мужчина, без особых оснований назвавшийся двоюродным братом. С тем же успехом он мог считаться дядюшкой, шурином, деверем или седьмой водой на киселе. Предположить, что безумец — действительно сын беглянки, было трудно, но можно. Главный диссонанс: не совпадало время. Задержанному в таком случае должно было стукнуть максимум двенадцать-тринадцать лет, а он выглядел на все тридцать пять. Тем не менее семья взяла на себя ответственность за содержание «блудного сына». Как многие безумцы, он оказался талантлив: резко выраженный дар скульптора. Еще через полгода семья поместила его в пансионат.

В нюансы доктор не вникал.

Он просто сразу ощутил некую общность с пациентом, после первых же произнесенных несчастным слов: «Слишком много людей. Слишком…»

С тех пор они часто беседовали.

Во время разговоров рядом, безмолвным призраком, всегда стоял один из любимейших писателей доктора, насмешливо повторяя тихим баритоном: «Пусть легковерные и мещане продолжают верить, что все психологические беды могут быть исцелены ежедневным приложением старых греческих мифов к их половым органам».

Разминая пальцами гумоз, доктор вспомнил, как позавчера наблюдал у пациента странный рецидив. Как обычно, больной гулял в парке, подолгу останавливаясь на месте и берясь обеими руками за голову; доктор же следил за ним из окна кабинета. Со второго этажа парковая зона, компактная и аккуратная, хорошо просматривалась до самой ограды. Поэтому не заметить старуху доктор попросту не мог. Она стояла на улице, у решетки, украшенной поверху остриями-трезубцами, и смотрела на пациента. Часто-часто моргая слезящимися глазами. У ног старухи вертелись три кошки: две полосатых крысоловки и одна сиамка; поодаль гоняла блох дворняга, похожая на спутанный моток пряжи. Да, еще птицы. Десятка полтора воробьев кружились над грязной шляпкой из соломки, украшавшей голову старухи.

Доберманы охраны рысцой подбежали к решетке, но лаять раздумали. Они вообще не особо любили подымать шум. Обученные главному: никого не выпускать наружу без особого разрешения, — могучие псы отнеслись к старухе с ее свитой равнодушно. Доктору лишь показался удивительным тот факт, что доберманы находились у решетки слишком долго. Хотя кто их знает… Мотивы поведения собак были для доктора тайной за семью печатями.

Старуха молчала, не подавая никаких знаков, но пациент сам обратил на нее внимание.

Двинулся навстречу.

Старуха стояла, пациент шел, а доктор, до половины высунувшись из окна, махал рукой охраннику: не вмешивайтесь! В сближении двух человек крылось что-то удивительное, бессмысленное и в то же время грандиозное, как пожар в небоскребе. Так, пожалуй, могли бы сходиться одноименные заряды, обладай они волей и желанием. Так идут к барьеру, сжимая рукоять дуэльного пистолета. Так подымаются на эшафот, навстречу палачу. Пациент морщился, чуть ли не кряхтел от усилия, вынуждая ноги нести тело в нужном направлении; старуха топталась на месте, по всей видимости, едва удерживаясь от бегства. «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда», — невпопад подумал доктор, рискуя вывалиться из окна. Впрочем, второй этаж, внизу цветник, земля мягкая…

Когда два человека сошлись, разделенные вензелями решетки, у доктора заложило уши. Будто в самолете. Он перестал слышать и мог лишь глядеть, как пациент и старуха просто стоят. Казалось: они привыкают быть рядом. Как привыкают к горечи лекарства. К тяжести оружия. Пальцы пациента бессмысленно скребли по бетону фундамента ограды; старуха ежесекундно поправляла шляпку. Вскоре звуки вернулись, убив тишину. Воробьи оглушительно чирикали, кошки орали, и молчали доберманы охраны, усевшись по бокам пациента.

Потом случилось невозможное.

Старуха протянула руку между прутьями и погладила доберманов.

Отвернулась.

Пошла прочь.

Когда доктор спустился вниз и приблизился к ограде, пациент еще стоял там. Доктора поразило его лицо: сосредоточенное, жесткое. Словно у человека в кресле дантиста. И еще: на бетоне четко просматривались глубокие следы пальцев. Как если бы человек сгребал в горсть не бетон, а глину для лепки.

…доктор посмотрел на гумоз в своих пальцах.

Да.

Именно так.

* * *

— Скажите, кто научил вас читать? Мама… Мамця ваша, да?

— Чи-тать? Я не знаю, как это: чи-тать.

— Но я сам видел: вы читали книгу. Вот эту. Там нет картинок — значит, вы ее именно читали. Или что вы, по-вашему, делали?

— Я слова нюхал. У каждого слова свой запах. Запахи складываются вместе, получается букет. Красиво. Страшно. Смешно. Грустно. По-разному. Это называется чи-тать? Это вы придумали, доктор? Как Называла придумывает?

— Нет, это не я придумал. Значит, вы нюхаете слова? Складываете запахи вместе и так узнаете, что написано?

— Не складываю. Они сами складываются. А у вас иначе?

— У меня иначе. Писать вы тоже умеете?

— Пи-сать? А-а, делать запахи слов? Чтоб другие нюхали?

— Допустим.

— Конечно! Это все умеют! Даже Старшина, наверное.

— Вот вам бумага и фломастер. Напишите… э-э… сделайте слово с запахом «вода».

— Вы это с другим запахом сказали. Вода не так пахнет. Вот что вы сказали.

— Кофе? Интересно… Значит, я сказал слово «вода» с запахом кофе? Впрочем, в кофе тоже есть вода, так что вы, по большому счету, правы. А ну-ка, сможете написать слово «вода» так, как я его произнесу сейчас? С другим запахом? Слушайте внимательно: «вода».

— Вот…

— «Лимонад»? Да, пожалуй, я действительно имел в виду… Очень интересно! Как вы догадались? Ах да, конечно же, по запаху. Скажите, а вы способны представить себе слово «вода» со всеми запахами, какие только возможны? Со всеми сразу?

— С вами хорошо играть, доктор. Да, я понял… почуял. Вот.

— «Жидкость»? Остроумно, крайне остроумно… А у себя дома вы читаете? Нюхаете слова?

— Бывает. Если голова болит. Или спать хочется. Дома много мест, где живут слова. Правда, меньше, чем здесь. Иногда они дурно пахнут. Я тогда нос зажимаю и мимо иду. В другие места. В любимые. У вас тоже трудно нюхать. Люди шуршат, мешают. А дома никто не мешает. Улицы пустые. Чистые. Тишина. Запах издалека учуять можно. Еще раньше, чем глазами схватишь. А здесь надо сначала глазами… У нас Называла новые слова делает. Незнакомые. Со странными запахами. Он их временами в букеты собирает. Надо долго нюхать, пока поймешь — что он так назвал. Но Называла хитрый. У его названий запахи — правильные. Странные, но правильные. Я так не умею. И никто не умеет — чтоб правильный запах придумать. Один Называла умеет…

* * *

Ажурная сталь калитки открылась плавно, с предупредительностью вышколенного лакея, пропуская доктора на территорию пансионата, когда стрелки часов показывали без четверти восемь. Он не любил опаздывать, хотя вполне мог себе это позволить. Слишком раздражала необязательность многих людей; слово «многих» было здесь ключевым. Чересчур многих. Кивнув охраннику, он проследовал по дорожке к главному корпусу. Под ногами похрустывал мелкий гравий, притворяясь первым снегом декабря. Этот звук нравился доктору, рождая в душе умиротворение: зиму, искры сугробов и одиночество до самого горизонта. Парк, образцово аккуратный и оттого слегка бесчувственный, пустовал, лишь усиливая впечатление, — пациенты ужинали в столовой. Пюре с рыбой. Морс из клюквы. Солнце ворочалось за зданием, чаша спутниковой антенны, подсвеченная закатом, казалась обретенным Граалем; светлая днем, зелень деревьев и газонов сейчас выглядела строгой и молчаливо-торжественной, словно убранство кафедрального собора.

Тишина.

Расслабленный хруст гравия под рифлеными подошвами туфель.

Покой. Безмятежность.

Доктор любил вечера в пансионате. Они были созвучны его состоянию, как доминантсептаккорд в гармоническом ля-миноре. Суета напилась транквилизаторов, спешка дремлет, торопливость скончалась, не оставив наследников. Никто не докучает досужими разговорами, назойливостью вопросов, равнодушием деловых комментариев… Чуть заметно вздохнув, доктор толкнул застекленную дверь. В коридоре за дверью, слева, пост внутренней охраны. Ритуал бессмысленных приветствий. Ничего, это ненадолго. Он привык.

Охранники наперебой поздоровались. Один из них с улыбкой вручил доктору письмо. Лист бумаги в заранее распечатанном конверте. Это просил передать «Омар», с тысячей поклонов в адрес уважаемого везира. Взяв бумагу, доктор опустил глаза.

— Я откинулся с зоны — и сразу в кабак.

У меня есть резоны явиться в кабак —

Не могу же напиться я в библиотеке?!

Вот пропьюсь до кальсон — и покину кабак…

Спасибо, сказал доктор просиявшему охраннику. Сложил письмо вчетверо, спрятал в карман брюк и направился к лестнице на второй этаж, где находился его кабинет. Его крепость. Келья. Башня из слоновой кости. Мимоходом подумалось, что четверостиший «Омара» набралось уже порядком. Хватит на маленькую книжечку. Еще бы найти хорошего художника, способного стилизовать графику соответствующим образом. И издать. Могло бы выйти оригинально: бестселлер года «Пацан Хайям». Подать эту идею родственникам? Мысль оказалась кислой на вкус. Доктор поспешил скомкать ее и брезгливо швырнуть в корзину для мусора.

Поднимаясь по лестнице, он краем уха слушал разговор охраны, тут же забывшей о нем. Кто-то мрачно доказывал, что от здешней работы у самого папы Римского мозги закипят. Ехал, значит, сюда на метро, и вдруг осознал: в вагоне сидят манекены. Пластиковые. Только он — живой, и то под вопросом. Поезд мчится без остановок, станции мелькают осенней листвой: красные, желтые, зеленые. Зажмурился с перепугу, а тут: «Двери закрываются! Следующая станция — „Проспект“…» И баба с кошелкой из-за спины булькает: «Вы на следующей сходите? Сходите или нет?!» Если б не дежурство, непременно б водки нарезался… Дальше доктор слушать не стал. Еще один кандидат на постоянную прописку в пансионате. Хотя нет, охранника здесь не пропишут. Другой, знаете ли, контингент.

Всплыл в памяти последний визит к внуку. Внука он навещал регулярно, дважды в год. Первые полчаса даже находил небезынтересным общение с малознакомым двадцатилетним парнем. Словно с разбегу окунался в бассейн, где жизнь сводилась к голубой воде дисплея: разбегающиеся круги «окошек», заплывы текстовых сообщений, тотализатор баннеров… Внука доктор уважал. Он всю жизнь уважал людей, увлеченных чем-то до самозабвения, до помешательства (пациентов доктор тоже уважал), и было приятно, что внук — один из таких. Доктор даже подсел к монитору, чего обычно не делал. Слова, слова, слова… Чат, сказал внук. Приветствия без радушия, шутки без начинки, сленг ради сленга — доктор пришел в восторг, понимая, что более бессмысленного занятия он не смог бы себе представить, даже раскалив воображение добела. Одиночество, доведенное до экстаза публичной мастурбацией. Лишь странная, назойливо повторяющаяся реплика особо привлекла внимание. Издалека, из глубин резонирующей паутины некто кричал, надрывая электронные связки: «Где вы?! Отзовитесь! Лю-ю-юди-и-и!!!» Но его все игнорировали. В ответ на вопрос внук пожал плечами. Псих какой-то. Или вообще робот. Мэйла своего не дает, ай-пишка не отслеживается: небось, через левый прокси заходит. Ты, деда, брось, тут бреда хватает, всякие «чмоки», «трямки», «здрямки»… А в равнодушие экрана продолжал биться, истекая отчаянием и безнадегой, сумасшедший призыв: «Люди! Где вы?! Лю-ю-юди-и-и!» — но никто не желал замечать, слушать, слышать…

Кому-то было по-настоящему одиноко. Кому-то было плохо. Кто-то хотел к людям. А доктор с удовольствием поменялся бы с ним местами.

Орехом на зубах белки щелкнул ключ в замке. Кожаное кресло с изменяемой геометрией, сделанное по спецзаказу, приняло доктора в свои объятья. Некоторое время он устраивался поудобнее, ища расслабления. Закинул руки за голову; закрыл глаза. Однако желанный покой гулял внизу, не спеша подняться на второй этаж. Перед внутренним взглядом маячило лицо пациента: манекен с неоконченным гримом. Чего-то не хватало.

Чего?

Он просидел в кресле минут двадцать. Открыл глаза. Вяло, без интереса, перелистал бумаги в папке. Встал. Подошел к окну, раздвинув тяжелые шторы. В отблесках угасающего дня мелькнула некая соринка, раздражая зрение. Доктор вгляделся, щурясь сквозь стекла очков, которые забыл сменить.

Верно. Очки. Совершенно забыл. Или наоборот, вовремя вспомнил?

Пальцы, окунувшись в боковой карман, нащупали шершавый пластик футляра. Ему хотелось убрать соринку (так мама в детстве языком вынимала ресничку, попавшую в глаз…) раньше, чем окончательно стемнеет. Но не предаваться же из-за сиюминутного желания унизительной спешке? Доктор включил настольную лампу, бережно извлек из футляра очки, чья оправа отливала бронзой. Придирчиво рассмотрел на просвет. Подышал на стекло. Аккуратно протер специальной фланелькой, хотя на сияющих стеклах не было ни пылинки, ни пятнышка. Спрятал старые очки в футляр, а футляр — в карман пиджака. Выключил лампу. Посидел десять секунд без движения, заново привыкая к полумраку.

И лишь тогда торжественно водрузил новые очки на нос.

О, сладостное ощущение перемен! Когда реальность потягивается во сне, неуловимо сдвигаясь всего на долю градуса. Но этого достаточно, чтобы все предстало в совершенно ином свете. Новый ракурс — и из бытия исчезает бессмысленность, пустота, обыденность ритма. Плоская монохромная картинка наливается красками, обретает глубину, объем, значение и скрытый смысл. Жизнь возвращает себе утерянный в суете вкус.

Доктор подошел к окну. На сей раз ему не пришлось всматриваться — соринка, выпав из глаза, сразу наполнилась конкретикой, несмотря на черничный кисель сумерек.

Старуха.

Та самая, что приходила два дня назад.

Мелкое движение внизу, на краю зрения, под самыми окнами, на миг отвлекло его от наблюдения за поздней гостьей. Что-то перемещалось меж клумб и кустов, оставляя за собой качающиеся стебли и листья. Доберман-сторож? Но существо вступило в желтый прямоугольник света, падавший из окна первого этажа, замешкалось — и доктор увидел. Маленький, не более полуметра ростом, големчик. Казалось, он был слеплен из чего попало: местами на тельце отблескивал металл, топорщились волокна древесины, бок покрывала белая эмаль, осыпаясь чешуйками… Доктор задумался: как он ухитрился все это рассмотреть со второго этажа, в неверном освещении?

Наверное, благодаря смене очков.

Големчик шустро рванул дальше, выскочил из световой клетки и пропал. Кажется, следом промчался еще один, но доктор опоздал его разглядеть. Недаром пациент утверждал, что не может их догнать. Надо полистать литературу по типичным фобиям. Освежить в памяти симптомы индуцированных психозов.

Тихо улыбаясь своим мыслям, доктор вышел из кабинета.

Палата пациента, любителя лепить «големчики», располагалась в левом крыле первого этажа. Шаги гулко тревожили стерильную тишину коридора: ужин закончен, больных развели по комнатам, а ложились здесь рано. В основном, контингент в пансионате подобрался тихий, самодостаточный. Перед дверью палаты номер восемь доктор немного постоял. Собственно, от самой двери осталось чуть больше половины. Словно большой пес с пастью, набитой акульими клыками, взял да и откусил кусок двери вместе с замком. Как бутерброд с маслом. Вернее, не с маслом, а с белой эмалью.

Или иначе: не откусил, а в три движения зачерпнул горстями, будто глину.

Доктор толкнул останки двери, входя. Пациент был здесь. Сидел на полу, привалясь спиной к кровати с оторванной спинкой. Левая ножка также отсутствовала. Рядом — на стене, в полу — виднелись отчетливые углубления со следами пальцев.

— Добрый вечер, доктор.

— Добрый вечер.

— Я обещал сказать вам, когда соберусь домой. Я говорю. Я собрался. Вы идете со мной?

Доктор оглянулся. Позади него в дверях переминалось с ноги на ногу пять големчиков весьма неприятного вида. Каменный, деревянный, два цементных с примесью линолеума, один — цельнометаллический. В комнату протолкались еще двое, волоча груду одежды. Рубашка, брюки… Брюки показались доктору знакомыми. Такую форму носят охранники пансионата.

— Вы идете, доктор?

— Иду.

— Тогда подождите, я переоденусь. Спасибо. С вами получится лучше. Легче.

Зачем он согласился? Боится?! — нет, не боится.

Это все очки.

Новые старые очки.

И страстное желание узнать: чего не хватало в лице пациента, когда грим ложился на мертвую плоть манекена?!

— Пойдемте, доктор. Бабка ждет. Остальные тоже собираются. Нам пора.

Големчики умчались вперед. Дверь черного хода, обычно запертая в это время, оказалась приоткрытой. По дороге им никто не встретился. Темный парк ласково шелестел, расступаясь. Оба добермана лежали у ограды, преданно глядя в глаза стоявшей за решеткой старухи. Свита Бабки присутствовала, слегка ревнуя: дворняга, кошки, воробьи. На фоне ярких звезд мелькнули силуэты летучих мышей. Доктор покосился на пациента: тот шел, с трудом отрывая от земли ноги. Тайная сила тянула его назад, прочь от ограды, прочь от Бабки. Последняя вросла в землю, и лишь ветер играл с подолом цветастого платья. Она тоже сопротивлялась. По-своему.

Наконец пациент уперся в незримую стену. Остановился. С видимым усилием поднял взгляд на старуху.

— Кто это?

— Доктор.

— Он уходит с нами?

— Да.

— Хорошо.

— Хорошо. Забор?

— Я помогу. Сейчас…

Худые, дряблые руки потянулись вперед, просочились меж витыми прутьями ограды. Доберманы, как загипнотизированные, качнулись навстречу. Дворняга встрепенулась, тщетно пытаясь просунуть морду в вензель. Руки, перевитые набухшими венами, с внезапной нежностью потрепали по холкам огромных псов. Легко придвинули одного к другому, вдавливая, сминая, делая целым! Двухголовое существо отдавалось изменениям, блаженно повизгивая от удовольствия. Вот обе головы слились воедино, собака-гигант стала еще больше, а старуха продолжала усердно трудиться. Под ее умелыми пальцами дворняга вытянулась в лохматую сосиску с короткими лапами, без усилий проскользнула сквозь решетку и влилась в общую плоть. Так струя воды вливается в бассейн, исчезая без следа… Почти без следа. У нового существа едва заметно изменилась форма морды, окрас стал более светлым, прорезался хвост колечком.

За дворнягой с блаженным мурлыканьем последовали кошки, сделав морду существа более плоской и добавив телу упругой грации. Потом настал черед воробьев и дюжины невесть откуда взявшихся крыс. С неба упала троица летучих мышей — у Бабки все шло в дело. Она работала уверенно, не задумываясь. Химера была уже размером с добрую лошадь. Восхищенно косила на старуху круглым птичьим глазом, виляла хвостом, в нетерпении рыла землю лапами — когтистыми и перепончатыми.

— Готово! Садитесь, доктор, не бойтесь. И ты садись.

Доктор никогда не ездил на лошади. Не говоря уже о поездке на химере. Бабкин монстр припал к земле, давая людям возможность забраться на спину, запустить пальцы в густую шерсть. Доктор ощутил себя частью химеры, частью безумия, слепленного из Бабки, ограды, пациента, дышащего в затылок…

Доктору было хорошо. Впервые за много лет.

— Давай!

Мощное тело взвилось в воздух. Крылья у зверя (зверика?) отсутствовали, но если это нельзя было назвать полетом, то доктор мог лишь развести руками. Нет. Развести руками не мог — упал бы. Внизу лениво, как во сне, проплыла трехметровая ограда с оскалом зубцов, шляпка старухи, аккуратно подметенный тротуар, мусорные баки…

Сильный толчок.

— Слезайте. Дальше пешком пойдете.

Слезать не хотелось, но он подчинился. И пациент — тоже. Старуха же, игнорируя собственное «пешком», взобралась на спину довольно заурчавшего зверика.

— Куда теперь?

— Под кудыкину землю. Поездец вывезет. Обещал.

— Тогда нам туда.

Доктор махнул рукой в сторону ближайшей станции метро, до которой было отсюда минут пять ходьбы. Бабка и пациент переглянулись, с сомнением покачали головами — и старуха указала совсем в другую сторону.

Спорить доктор не стал.

Они шли по улице, прямо по проезжей части, мало-помалу ускоряя шаг. Зверик со старухой тек вперед мягкими прыжками, раздвигая реальность, просачиваясь насквозь, творя вокруг себя сизый туман и купаясь в его прядях. Вскоре доктор заметил, что к ним присоединяются новые спутники. Субтильный юноша в драповом пальто, одетый явно не по сезону; толстуха, оправлявшая клеенчатый передник в крупный горох, будто ее силой оторвали от кухонной плиты. Усач-военный в форме с погонами старшины. Еще две или три фигуры маячили позади, не приближаясь, но и не отставая. Город тем временем вскипал забытым на огне чайником. Знакомые улицы бесстыже лгали, свиваясь в клубок, норовя заморочить, сбить со следа. Асфальт хватал людей за ноги, отращивая смоляные пальцы. Фонари гасли при их приближении. Один взорвался лиловым облаком, засыпав тротуар жарким хрустом осколков. Дома наваливались сверху черными провалами окон. Над головами завывал ветер, вырвавшись из сотен, тысяч, мириадов динамиков и телевизоров, позади нарастал вой и рев: хищник не желал выпускать добычу, идя по пятам.

Вот-вот настигнет.

Вокруг, вкрадчиво начавшись со случайных прохожих, каруселью завертелась человеческая метель. Час пик, митинги протеста, демонстрации в защиту, День пива, толчея за билетами на модного певца; ожидание фейерверка, спрессовывающее зрителей в шевелящийся монолит, народные гуляния, муравейники ярмарок, кишащие продавцами и покупателями, чемпионаты по футболу, изрыгавшие болельщиков с флажками в руках, базары и рынки, толкучки и дешевые распродажи — дети пытались играть с големчиками, норовя оторвать руки и ноги, кто-то лез на трибуну, соблазняя перспективой роста валового продукта, а кто-то лез на зверика, желая покататься, отовсюду совали пластиковые бокалы с пивом, рекламки «Гербалайфа», предлагали похудеть за три дня, обещали крещение и обрезание, визит к экстрасенсу, листовое железо, работу на дому, эмиграцию в Канаду, субсидии, кредиты и турне по Средиземному морю, выигранное в шоу-акции «Не дай себе засохнуть» — растворяя, перемалывая, лишая сил, всасывая обратно жирными губами, вытянутыми в трубочку…

— На месте стой, раз-два! Р-р-равняйсь! Смир-р-рна! Равнение на середину!

Бас Старшины гулкими раскатами отразился от стен, кинувшихся наутек, рассекая людское море надвое, — и ближайшая улица вздрогнула мокрым псом, стряхнув толпу обитателей в переулки. Замерла, вытянулась звенящей струной. Фонари ярко вспыхнули, освещая дорогу — прямую, как летящая к цели стрела. Дома отдали честь, ветер захлебнулся строевым приветствием. Впереди ровной цепью бежали големчики, поддерживая раненых собратьев: авангард, готовый в случае чего первым вступить в бой.

— Бего-о-ом марш!!!

На бегу доктор оглянулся. Город за спиной вспучивался стройками и ремонтами, асфальт, трескаясь, проседал, здания отращивали мансарды и гроздья гаражей, спеша перекрыть проход траншеями, латая рану швами водопроводных и газовых труб, отрезая собственных наемников, которые в увлечении погони чуть не превратились из ловчих в беглецов; и рев за спиной стал глуше, отступив, но не исчезнув до конца.

Новая нотка пробилась в реве.

— Лю-ю-юди! Где вы все?! Лю-ю-юди! Отзовитесь! Я хочу остаться с вами! Я не хочу назад! Лю-ю-юди-и-и!..

Механический, словно из репродуктора, голос усилился, возникая отовсюду. Ударил, дрогнул, откатился назад и затих в отдалении.

— Кажется, у него получилось…

— Разлом! Я вижу разлом!

— Не отставать! Подтянись!..

Есть ли у меня жетоны, думал доктор. Наличие жетонов казалось очень важным. Он был уверен в этом.

Есть!

— Вот, возьмите… У меня много. На всех хватит!

— Спасибо…

— Вот еще… карточка!

— От лица службы выношу вам благодарность!

Турникет. Эскалатор. На платформе — вожделенная пустота. Поезд ждет у перрона, нервно распахнув двери и приплясывая на рельсах.

— Скорее!

— Я успею, успею!..

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…

Название станции он не расслышал. Поезд рванул с места в карьер, так что пассажиры едва успели схватиться за поручни. Состав мгновенно набрал скорость. Наконец восстановив равновесие, доктор с любопытством оглядел вагон. Все его спутники были здесь. Но доктор смотрел не на них, стоящих. А на тех, кто занимал сиденья в вагоне.

Манекены. Голые манекены с едва намеченными лицами блестели розовым пластиком. Сколько работы! Сколько любимой работы, которую предстоит сделать. Теперь у него будет на это время. У него будет много времени…

Состав ощутимо тряхнуло на стыке. Свет в вагоне мигнул, погас, вновь вспыхнул, неуверенно мерцая. Навалилась волна дурноты.

— Держитесь, доктор!

— Держитесь!

— Осталось совсем чуть-чуть…

— Граждане пассажиры, просим сохранять спокойствие…

Отпустило. Тяжесть в груди исчезла, сердце забилось ровнее, и вместе с пульсом ровнее пошел поезд. В глазах посветлело — лампы вспыхнули в полный накал.

— Ура!

— Прорвались!..

— Конечная станция. Граждане пассажиры, просьба освободить вагоны…

Двери с шипением разошлись, и доктор, не чувствуя под собой ног, шагнул на освещенный перрон.

— Приехали?

— Да.

— Домой?

Эскалатор двигался очень медленно, словно огромное, благожелательное существо бережно несло доктора на ладони к выходу. Спиной он чувствовал, как рассредоточиваются на ступеньках его спутники. Дальше. Еще дальше друг от друга. Разделяясь прядями волос под гребнем. Вместо кулака — пальцы. Время и место, когда необходимо быть вместе, исчезли; подступало время и место одиночества, ибо ты всегда одинок. В этом залог твоего настоящего существования. Доктор поморщился, отгоняя глупые, шаблонные, тамошние мысли. Надо учиться думать по-другому. Надо учиться не думать.

Внизу, в тишине платформы, до сих пор ждал поезд. Медля уехать, скрыться в тоннеле. Жарко зевала распахнутая пасть вагона. Десятка три манекенов приглашали доктора вернуться. И доктор чувствовал: останься он в метро, Поездец примет его с благосклонностью, ибо они никогда не встретятся лицом к лицу. Впрочем, можно быть уверенным: в каждом из вагонов доктор найдет сухие румяна и «тоналку», крепэ и монтюры для париков, гумоз, поролон и марлю для толщинок. Манекены звали к себе, ни в коем случае не настаивая и не торопя. Вернуться? Или вернуться по-настоящему: спуститься на платформу, сесть в вагон и отрицательно помотать головой? Дав знак Поездецу: отвези обратно.

Отвезет.

Без сопротивления и уговоров.

Эскалатор кончился. По-прежнему не оборачиваясь, доктор прошел к стеклянным дверям, толкнул их, оказавшись в подземном переходе. Бетон, пустые лотки, где сквозняк торговал шепотом; снова лестница. Вверх, вверх. Город был пуст, как лотки в переходе. Кинотеатр, кафе. Магазин подержанной одежды, переговорный пункт, ателье. Пустые, пустые, пустые… Наконец-то. Доктор потянулся и взял из доверчивой пустоты — взгляд. Сделанный из пластика, взгляд безучастно лежал на ладони, насквозь в пыли и скуке. Не задумываясь, что он делает, доктор принялся разминать взгляд в пальцах. «Гусиные лапки» в уголках глаз: от частого смеха. Горстка искр. Затененность густых, чуть седеющих бровей. Понимание. Усталость. Тени: мудрые, темные. Пальцы двигались ловко и умело. Все, пора отпускать на волю.

Взгляд, подхваченный ветром, взлетел в осень.

Поплыл вдоль улицы, заново осматривая дома и деревья, привыкая к самому себе — старому, новому.

Доктор засмеялся. Они ждали его, только его, его и больше никого, надеясь, что однажды он придет, потянется и возьмет их для изменения. Воздух кишел ими: улыбки, ухмылки, взгляды, морщины, трепет ноздрей, сонные веки, похожие на створки раковин, кроличий прикус, румянец щек, локон у виска, желваки на скулах. Печаль, радость. Озабоченность. Мертвый пластик, ждущий тепла прикосновения.

Психоз, готовый обернуться прозрением.

Это был его город.

Обернувшись, доктор перестал смеяться. Далеко, выйдя с противоположной стороны перехода, возле решетчатой ограды какого-то учреждения стояли Пациент, Бабка, Старшина… Маленькие, нахохлившиеся. С трудом выдерживая присутствие каждого рядом с собой — и все-таки не торопясь разойтись. Сейчас они двинутся в разные стороны, но между настоящим «сейчас» и тем «сейчас», которое случится вот-вот, лежала пропасть.

А над головами людей солнце с луной играли в «квача».

Шорох подошв отвлек доктора. Рядом с ним, тихонько выйдя из подворотни, маленький старик увлеченно писал на стене мелом. Время от времени вытирая измазанные руки прямо о куртку. Надумав подойти, доктор вдруг почувствовал нежелание. Сближаться со стариком было… противоестественно, что ли? Он просто вгляделся в граффити, оставаясь на месте.

Старею.

Учусь

Вспоминать.

Прежде чем вернуться в свою подворотню, старик внимательно посмотрел на доктора. На взгляд, до сих пор летящий вдоль улицы. Пожевал сухими губами.

— Доктор, — сказал старик, уходя.

И доктор понял, что Называла его назвал.

Но глубоко внизу, на сонной платформе, поезд с манекенами все еще ждал окончательного решения.

Андрей Валентинов

Псих

Свет был неярким: городская электростанция в очередной раз перешла на режим экономии. В желтом свечении единственной лампочки, поникшей на пыльном витом шнуре, унылая конура комиссара Фухе казалась уютной и даже немного респектабельной.

Фухе сидел за пустым столом и решал тяжкую проблему. Ему предстояло закурить последнюю «Синюю птицу», чудом сбереженную специально к 31 декабря. И теперь следовало решить главное — чем разжечь любимую сигарету. Фухе вытянул из кармана кучу национальных престижей, полученных в последнюю зарплату. Мелочь он отверг сразу и положил рядом банкноты в 500 и 1000 престижей. Он хорошо знал, что 500-престижка горит ровно и красиво, но в огне от 1000-престижки то и дело проскальзывают волнующие зеленоватые огоньки: сказывается наличие высшей степени защиты.

Комиссар достал огниво и хотел было решить вопрос простым выкидыванием орла-решки на своем полицейском жетоне, как вдруг загремел давно отключенный телефон. Фухе подивился великому чуду и снял трубку.

— Комиссар! Это вы? — Слышимость не позволяла определить личность звонившего.

— Комиссары в России! — с удовольствием заметил Фухе и не без содрогания подумал, что включение телефона в новогоднюю ночь — не лучший из подарков.

— Сейчас… машина… срочно, — возгласила трубка, и Фухе пожалел, что в Великой Нейтральной Державе все еще оставался неприкосновенный запас бензина.

В кабинете министра собрались почти все, кого можно было найти в эту ночь: начальники отделов, сотрудники госбезопасности, референты президентской канцелярии и даже известный хиромант-гадалка Дебил-Жлоба Ставропольский. Министр Кароян был суров и краток:

— Мы не выпьем сегодня шампанского, — начал он. — Санта-Клаус не найдет нас в эту ночь. Тяжкий крест долга повелевает нам заняться спасением Отчизны…

— В третий раз за неделю, — добавил кто-то, но всем остальным было не до шуток.

Встал белый, словно исчезнувшая из магазинов сметана, замминистра финансов и сообщил, что неведомая, но грозная банда фальшивомонетчиков готовится уже завтра, в первый день очередного года Великого обновления, выбросить на рынок миллионы фальшивых банкнот.

— И это будет конец света, — подытожил Кароян и выжидательно посмотрел на цвет сыска, замерший перед грандиозностью задачи. — Найти, обезвредить и спасти Отчизну.

— Какие банкноты? — уточнил вечно трезвый Левеншельд, мучительно ожидавший три бутылки импортного кефира в собственном холодильнике.

— Банкноты — по десять престижей, — сообщил чиновник безнадежным тоном.

Фухе встал. Ему хотелось домой. Ему надоели экстренные совещания по спасению Отечества.

— Слушай, Кароян, — воззвал он, прикидывая, сколько времени осталось до боя курантов. — Сколько в Столице умельцев?

— Восемнадцать, — вздохнул Кароян. — Всех не проверишь…

— И не надо, — заметил комиссар Фухе. — Герберт, позвони в психлечебницу — кто из этих орлов состоит на учете?

Через пять минут стало известно, что Кривой Герцог Фру давно уже амбулаторно лечился в городском дурдоме. Еще через полчаса опербригада изымала у негодяя контейнеры с фальшивыми банкнотами…

— …А проще паровоза, — заметил Фухе, прикуривая от 1000-престижки, — в наше время подделывать «десятки» может только псих…

Извозчики уже толпились у ворот министерства в ожидании седоков. В эту новогоднюю ночь бензин в Великой Державе все-таки закончился…

Сергей Удалин

И я тоже…

Спалился Антон тупо, по-лоховски. И вроде бы все правильно рассчитал: отец после ужина сядет смотреть в онлайне свою любимую «Барселону», мать, как обычно, зависнет в «Одноклассниках», два часа свободы у него есть. Но кто ж мог предположить, что соседке срочно понадобится вэб-камера? Нет, надо было, конечно, прислушиваться краем уха, что там за дверью творится. Но Антон увлекся, выпал на время из реальности. А когда дверь открылась и в комнату гарпией влетела мамаша, прятать книгу под стол было уже поздно.

— Опять эту гадость читаешь? — с ходу завелась мать. — Сколько раз тебе говорено: чтобы я ее в доме больше не видела. А тебе, паршивцу, материнское слово не указ, значит? Хорошо, сейчас отца позовем. Костя-а-а! — не дождавшись никакой реакции, завопила она, как раненый единорог. — Оторвись на минутку от этого ногодрыгания, посмотри, чем сынуля твой занимается!

Отца Антон не сильно боялся — ну пробухтит что-нибудь насчет «ремнем по жопе» и опять в монитор уставится. Но все дело в том, что мать в его присутствии просто сатанела, как будто подпитываясь отцовской энергией. А может, и не как будто. В общем, ничего приятного от предстоящей беседы он не ожидал. И попробовал замять скандал.

— Ну, мам, ну что я такого сделал? — начал он с отработанной годами тренировок слезой в голосе. — У нас в классе все ребята…

Ох, лучше бы он этого не говорил. После таких слов матери подпитка уже не требовалась.

— Ах, значит, все?! Знаю я твоих ребят. Все наркоманы конченые. И ты таким же станешь. Будешь эту… фи… или фу… Короче, раз уж такой грамотный, сам почитай, что на «янев-точка-ру» пишут. Вот… — Она заводила пальцем по тачпаду своего ноутбука. — Ага, здесь. Вот отсюда.

И сама же, путаясь и запинаясь, продекламировала:

— Согласно последним исследованиям… восемьдесят процентов старшеклассников хотя бы раз пробовали… а половина из них принимает фэнтези регулярно… нынешнюю молодежь не загонишь за компьютер.

— Мам, да не собираюсь я ничего принимать, — вяло сопротивлялся Антон. — Я ж только книжку почитать взял.

— Знаю я эти отговорки, — перешла на сверхвысокие частоты мамаша. — Все сначала говорили: «Я только почитать», а потом уже не могли остановиться. Насмотрелась я про них, наслушалась — не дай бог дожить до такого… — И вдруг продолжила совершенно спокойным и оттого еще более угрожающим тоном: — Да ладно, без бога обойдемся — я сама не дам. В мусорку твою книжку. Или нет. Ты ж, стервец, и оттуда достанешь. Пусть лучше отец ее сожжет. Костя, да идешь ты или нет, в конце-то концов?

И ведь сожжет, понял Антон. А книга-то была Валькина. Как потом ему объяснить? Подумает, что зажал. А если правду сказать — еще хуже будет.

— Не отдам, — решительно заявил он и вцепился обеими руками в переплет.

И тут из коридора показался отец. С ремнем…

Как ни старался Антон идти ровно и не морщиться, Валька все равно заподозрил неладное.

— Тох, ты че?

— Да нормально все, отстань.

Он попытался проскочить в класс. Откровенничать совсем не хотелось.

Но тот, конечно же, не отстал. Наоборот, ухватил за рукав и отвел в сторону от двери.

— Нет, правда, что случилось-то?

Вместо ответа Антон покопался в рюкзаке и протянул ему четвертый том «Ордена Манускрипта» Уильямса, отбитый у родаков в неравном бою. И почти не порванный. Ну и о том, что у него самого кое-что отбито, тоже промолчал.

Но Валька все и так понял.

— Эх, говорил же я тебе: начни с чего-нибудь попроще, — вздохнул он, успевая между делом отбиваться от проходящих мимо и норовящих дружески впечатать его лицом в стену одноклассников. — Чтобы читалось быстрее и не так затягивало.

— Да не хочу я попроще, — буркнул Антон, потирая все еще красное с вечера ухо. — Я хочу получше.

Валька усмехнулся и уже хотел выдать что-то ехидное, но вовремя понял, что момент для шуток неподходящий.

— И как же ты теперь? — спросил он сочувственно.

— Не знаю еще, но домой сегодня точно не пойду.

Антон помолчал немного и, решившись, выпалил еще по дороге заготовленную просьбу:

— Слушай, Валик, ты как-то хвастался, что можешь достать… А сегодня никак нельзя?

Приятель задумчиво посмотрел на него, потом себе под ноги, потом на желтые разводы на потолке.

— Ты это… серьезно?

— Серьезней некуда.

— И не сдашь, если что?

— Абыдить хочиш, да?

Валька опять взял паузу, которая сама по себе уже многое объясняла. И Антон, чтобы окончательно добить умирающую надежду, сознался:

— Только это… с деньгами у меня сейчас… сам понимаешь.

Приятель коротко хмыкнул и посмотрел на него с резко возросшим уважением.

— На халяву, значит? — уточнил ситуацию Валька. И вдруг подмигнул. — Что ж, это аргумент. Значит, действительно приперло. К тому же ты у нас нынче пострадавший за правое дело. Ладно, после уроков прошвырнемся к рынку, попробуем что-нибудь раздобыть. — Тут он все так же внезапно нахмурился. — Только никому ни слова. И по сторонам посматривай.

— А че?

— А ниче! Тольку Пискунова из девятого «Б» знаешь? Так он недавно в антифэ записался, понял?

— Вот ведь кабан тупой, — покачал головой Антон. С этим Пискуновым у него и раньше были проблемы, а уж теперь…

— Не боись, прорвемся, — ободрил друга Валька. — Я такую тропинку знаю, где нас никто не засечет.

Своих продавцов Валька ему показывать, конечно же, не стал, и Антону пришлось с четверть часа простоять под длинным глухим забором, огораживающим рынок с задов. Наконец приятель появился из-за угла. Он шел, опустив голову, и задумчиво пинал ногами банку из-под джин-тоника. И едва вообще не прошел мимо.

— Ну что, облом? — прошептал ему в спину Антон.

— Сам ты облом, — не оборачиваясь, сообщил Валька. — А у меня полный порядок. — Он остановился, прицельно запустил банкой в фанерный стенд с надписью «Не мусорить» и показал другу затертый до дыр спичечный коробок. Но тут же снова сжал в кулаке. — Пошли в парк, там удобнее.

— Конспиратор хренов, — беззлобно проворчал облом. — Понтов опасаешься?

— Нет, — отмахнулся Валька. — Полицаи не в счет. Они с торгашами заодно. А вот с бритыми лучше действительно не встречаться. Эти в последнее время совсем оборзели. Прямо на виду у всех останавливают, отбирают товар и тут же на улице его сжигают. Вместе с книгами.

— Какими такими книгами?

— Да нашими, фэнтезийными.

Эта новость Антону совсем не понравилась. Про такое он еще не слышал. То есть что-то давнее припоминалось, то ли из фильма какого-то, то ли из романа. Но явно не про нашу жизнь. Безуспешно пытаясь выудить из памяти, где же все-таки это было, он свернул вслед за приятелем в узкий проход между кустами шиповника. И едва не уткнулся носом в спину проводнику.

— Ну вот и вспомни говно… — вполголоса пробормотал Валька, всматриваясь в зашевелившиеся кусты.

Оттуда не спеша, по-хозяйски выходили пятеро крепких парней, на год-два постарше. Все как один в футболках-безрукавках, демонстрирующих неслабые бицепсы, все одинаково коротко пострижены. И последним появился тот самый Толька Пискунов — метр восемьдесят пять росту, квадратная челюсть, дважды сломанный нос и первый юношеский разряд по боксу.

Антон растерянно оглянулся. Нет, далеко не убежишь. Да и бегун из него после вчерашнего никакой. А боксером он и вовсе никогда не был.

— Стоять, фэнтюки малолетние! — крикнул Пискунов, видимо, заметивший его движение. — Выворачивай карманы, сдавай запрещенные препараты, получай люлей и отваливай.

И он с довольным видом — ну как же, надо перед новыми братьями по оружию покрасоваться — потянулся к рюкзаку Антона.

И тут Валька еще раз удивил приятеля. Расстегнул ширинку, повернулся к Пискунову, выпятил тощий живот и спокойно этак предложил:

— А ты вот здесь поищи. Самое походящее для тебя занятие. Да не задерживай, твоим друганам, небось, тоже хочется.

Секунды две все ошарашенно молчали, потом Пискунов дико взревел: «Убью, гнида!» — и набросился на Вальку.

Антон с трудом поднялся с затоптанной травы. Хотя это еще вопрос, кто больше затоптан. Вчерашний отцовский ремень теперь казался ему легкой разминкой. Не болели, наверное, одни только пятки. Во рту было сладко, но противно, из расквашенного носа текли красные сопли, а живот… Да, хорошо, что не поужинал сегодня.

Ну да ладно, не сломали ничего — и на том спасибо. А вот Вальке, без разминки да с его длинным языком, досталось еще крепче.

— Ну и на фига ты выеживался? — полюбопытствовал Антон, протягивая товарищу руку и помогая встать.

— Эх, молодежь… — Валька небрежно сплюнул кровянку, старательно делая вид, будто ему ни капельки не больно, и достал из ширинки драгоценный коробок. — Ничего-то вы не понимаете, всему-то вас учить нужно. Они бы не отвязались от нас просто так, понимаешь? Все равно бы избили, только сначала фэ отобрали. А так я их завел, и они обо всем остальном, кроме как надавать нам по рогам, и думать забыли. Коробочка-то в итоге цела осталась.

Оставшуюся часть дороги они молчали. А потом, уже устроившись на стоящей в стороне от аллей скамейке, Валька вдруг заявил:

— Что-то не хочется мне сегодня. Настроение не то. Может, отложим до завтра?

Антон не задумываясь покачал головой.

— Нет, Валик. Извини, но я лучше сейчас. Еще неизвестно, что завтра со мной родаки сделают.

— Ах да… — кивнул Валька и опять надолго затих. — Давай так, — предложил он минуту спустя. — Ты, так уж и быть, закинешься, а я тебя посторожу. Когда в первый раз, лучше, чтобы кто-то был рядом.

— Спасибо, брат, — усмехнулся Антон, но, кажется, действительно был ему благодарен за поддержку. — Ну рассказывай, как с этой конфеткой обращаться-то?

Десять минут — приход нормальный. Ну, слишком нормальный, до неприличия. Ничего сверхъестественного вокруг не происходило. Был в парке — очутился в лесу. Ну и что? Лес как лес, правда, вместо сосен с березами здесь в основном дубы и еще какие-то малознакомые деревья, которые почему-то хочется назвать буками. А еще у Толкиена было такое дерево — лох. Именно им Антон себя сейчас и чувствовал. Неужели он получил по мордам только ради того, чтобы прогуляться по лесу, воздухом подышать да травки-цветочки пособирать?

Ладно бы хоть цветочки были какие-то необычные. Так ведь ничего интереснее ландыша на глаза не попадается. А вдоль тропинки вообще самые попсовые травы растут — одуванчики всякие там, подорожники. А вот и клевер. Теперь бы еще корову найти, чтобы было кому этой траве порадоваться.

Антон внезапно понял, что проголодался, нагнулся, сорвал росток клевера и, глуповато хихикнув, сунул себе в рот. Чуть было не сунул, но рука замерла на полдороге. У этого клевера было четыре листка. Самых обычных, не расходящихся по краям, а почти круглых, с обычной же белой волнистой каемкой ближе к центру. Но четыре. Такого же не должно быть! Это ведь что-то из ирландской, в смысле — кельтской, мифологии. Он же должен что-то означать, что-то приносить — то ли счастье, то ли богатство. А он, зараза, просто растет.

Может, хотя бы пахнет как-то по-другому? Антон понюхал листок, потом спохватился, сплюнул и выбросил. Будто он помнит, какой запах у нормального клевера. Этот — да, пах замечательно. Летом, каникулами, бабушкиным домиком в деревне, дорогой на речку. Только вот беда — это не самой травы запах, а его, Антона, воспоминания, вызванные этим запахом. Воспоминания из реального мира. Так что опять пусто.

Ну а как же листки? Ведь четыре же. Может, просто мутант попался? Или тут все такие? Антон нагнулся, чтобы посчитать листки у другого растения, но взгляд зацепился за какую-то ямку в рыхлой, влажной земле. Почти круглую, но не совсем. С треугольным вырезом с одной стороны. Похоже на след от копыта. Не коровьего и не свиного, даже не лосиного, а лошадиного.

Ну вот и ладушки. Значит, кто-то тут все-таки живет и даже на лошади ездит. А что это за бороздки рядом? Будто кто-то землю рыл. Но, опять же, не лопатой и не палкой, даже не копытом. Рогом рыл — вот ведь какое дело. Длинным прямым рогом. И если это тот же зверь, что наследил копытом, значит…

Неужели и в правду подействовало? А если и так, то куда все подевались-попрятались? Антон оглянулся, присмотрелся, прислушался. Принюхался. Теперь в воздухе ощутимо пахло гарью. И раз ветер дует оттуда сюда, то, значит, идти нудно отсюда туда. И уж там-то что-то должно произойти. Иначе на фига все это?

Антон зашагал быстрее, шире, потом не выдержал и пустился бегом.

Это было похоже на кадр из фильма про войну. Мирная деревенька, сожженная фашистскими захватчиками. Такие же обугленные ошметки стен, кучки пепла, перегоняемые ветром с места на место. Разве что скелетов печных труб нигде не видно. Наверное, все-таки не русская это деревня. И не фашистами сожженная. А среди пепелища одиноко бродил какой-то маленький, сгорбленный человечек в грязной, видимо, на самом деле зеленой куртке, похожей на туристскую брезентовую ветровку, и ориентировочно такого же цвета коротких штанах. В руках он держал что-то наподобие сильно помятой и слегка обгорелой шляпы. А смотрел исключительно себе под ноги. Бродил между сгоревших домов, иногда останавливался, рассматривал что-то, потом что-то неразборчиво бормотал и шел дальше, не обращая на Антона ни малейшего внимания.

Надо было как-то исправлять положение.

— Дедушка, а что здесь случилось?

Грязно-зеленый человечек поднял голову, подслеповато прищурился, помял немного шляпу, но все-таки ответил:

— Пожар случился, юноша, что ж еще. Позавчера тут два пришлеца между собой повздорили, кто из них более могучий колдун. Ну и давай друг в дружку молнии метать. Ни один, ни другой в супротивника так и не попал ни разу, и спор ничем не завершился, а вот деревеньку между делом пожгли. Что да, то да.

Похоже, рассказывать он мог долго, и это Антона вполне устраивало. Оставалось только направить разговор в нужное русло. Итак, следующий вопрос:

— А где же все жители?

— Так ушли они, юноша, сразу же и ушли. Что им тут на пепелище делать? Собрали вещи, какие удалось спасти, и ушли. Не впервой.

— А вы почему остались?

Человечек наконец-то разогнулся, но росту это ему не сильно прибавило. Едва по пояс Антону. Карлик какой-то, но на гнома вроде бы не похож.

— А я, понимаешь, не могу уйти, — объяснил карлик. — Горшочек у меня тут где-то зарыт. Очень полезный горшочек. Пока не найду — не уйду.

— Так давайте я вам помогу, — предложил Антон. — Покажите, где он был зарыт-то.

— Спасибо, юноша, — покачал головой старичок. — Только ты не найдешь. Это особенный горшочек. Его откопать может только тот, кто зарывал. А я, понимаешь, забыл, куда зарыл. Может, у этого дома, а может, у того. Не помню. Как молнией мне по головушке одна колдунья приложила, так и забыл.

— Больно было? — посочувствовал Антон.

— А то нет, — вздохнул карлик и почему-то посмотрел на свою шляпу.

— Погодите, дедушка, вы ж говорили, что тут два колдуна были, а теперь выходит, что одна все-таки колдунья.

Старик, поморщившись, почесал в затылке. Вероятно, думать поврежденной головой тоже было больно.

— Так это ж в другой раз было, юноша, — наконец сообразил он. — Они ж, пришлецы эти, чуть ли не каждый день здесь битвы устраивают. Вот только не помню, когда ж меня садануло-то. Третьего дня или на той неделе? Нет, забыл.

Антон решил больше не мучить несчастного, но еще один вопрос все же пришлось задать. То есть даже два, но сразу, чтобы не затягивать мучения.

— Скажите, дедушка, что за пришлецы такие? Поглядеть на них можно?

Карлик удивленно заморгал.

— А зачем тебе на них смотреть, юноша, коли ты сам, ежели по одежке судить, из них будешь? А впрочем, — добавил он, надевая шляпу и поворачиваясь к лесу, — тебе видней. Хочешь — смотри. Сейчас кто-нибудь появится. Они завсегда, как своего почуют, тут же появляются. И биться начинают. Так что ты смотри, а я, пожалуй, пойду. Прощай, юноша! Спасибо, что хоть поговорил со стариком, а не как эти — сразу молнией.

Антон не успел ответить, потому что за спиной у него раздался странный звук, похожий на ржание лошади.

Антон ни секунды не сомневался, что это не обычная лошадь. Конечно, единорог. Именно такой, какими и должны быть единороги. Длинноногий, белогривый, с витым мраморного цвета рогом. Лишь одна деталь портила картину, и эта деталь сидела на единороге верхом. Обыкновенная девчонка — «у-у-у-у-у, восьмиклассница». Яркая помада, от всей души подведенные глаза, старательно замазанные веснушки. И сплошные острые углы локтей, ключиц и коленок. Поверх легкомысленной футболки и шортиков она нацепила фиолетовую бархатную мантию, а прическу украшала серебряная — по крайней мере, по цвету — диадема. Но в общем и целом и она бы смотрелась вполне себе терпимо. Если бы девчонка не заговорила.

— Поворочись, смертный! — пропищала она слишком тонко, чтобы действительно кого-нибудь напугать. — Никому не позволито без спроса втаргиваться во владетельство феи Маркитаны. Я испепеливаю каждого негодяя, нарушивающего мои законодательства.

Антон слушал раскрыв рот. Несомненно, девчонка пыталась говорить по-русски. Но что-то у нее не складывалось. Может быть, иностранка? Но почему тогда никакого акцента не слышно?

— Защищай свою ничтожественную жизнь, если посмелишься!

Рассмеяться он не успел. Защититься тоже. Огненный цветок вспыхнул в паре метров от него и поднялся на такую же высоту, едва не опалив ресницы. Антон отшатнулся, поскользнулся и завалился на спину. И это даже к лучшему, потому что в то место, где он только что стоял, ударил разряд молнии. Наверное, слабенький. Даже ничего не сжег. Но память, как тому старику, точно отшибить смог бы.

— Мои смертеносные удары неминующе посразят тебя! — продолжала визжать девчонка.

— Да погоди ты, дуреха! — закричал Антон, уходя перекатом от очередной атаки. — Не хочу я с тобой сражаться!

Но она не слушала и продолжала метать в него молнии.

Антон уже не смеялся. Наоборот, он почувствовал, как в нем закипает злость на эту офеевшую дуру. Даже не закипает, а нарывает. И через мгновение он точно знал, где именно находится этот нарыв. На левой ладони вздулся волдырь, как от ожога. Но кожу жгло не снаружи, а изнутри. И когда Антон понял, что не может больше терпеть, что огонь сейчас выбьется на волю, он вытянул руку в направлении девчонки, раскрыл ладонь и позволил волдырю прорваться.

К счастью, что-то она все-таки понимала в магии и за долю секунды до того, как стена огня прошлась по бывшей деревне и окрестностям, растаяла в воздухе. Ее саму не очень-то и жалко было, а вот поранить единорога очень бы не хотелось. Но, кажется, Антон его не задел.

Хотя, если честно, он больше смотрел на свою ладонь, чем по сторонам. Ничего особенного — рука как рука. Даже следа от нарыва на ней почему-то не осталось. И не болит совсем. В смысле, сама ладонь не болит. Зато все тело сделалось тяжелым, неповоротливым и отзывалось резкой болью при любом шевелении. То ли вдруг заново воспалились все ссадины и синяки, полученные за последние сутки, то ли это огнепускание на него так подействовало. И в голове словно все выжгло. Только слабо дергалась одна-единственная нехитрая мысль: «Вот оно, значит, как? Значит, и я тоже?»

Антон поднял голову и посмотрел на свежую полосу выжженной земли, наискось перечеркнувшую старое пепелище. Да, и он тоже. Он покачал головой и тут же сморщился от резкой боли в затылке. Ужасно захотелось домой. То есть не совсем домой, а на ту скамейку в парке. Обязательно нужно рассказать Вальке о том, что тут творится. А если он уже знает — еще лучше. Валька — правильный человек, он все поймет. Поймет, что нельзя это так оставлять. Нужно защитить мир мечты от малолетних визитеров, еще и говорить-то толков не научившихся, но уже получивших в дар от неведомых богов невероятное могущество. Понятное дело, вдвоем тут не справиться, потребуется помощь. Но не от Пискунова с его отморозками, это уж точно. Придется создавать свою организацию. Секретную службу, тайную полицию для борьбы с этими ведьмами и феями. Вот именно, инквизицию. Антон уже и название придумал подходящее: ауто-да-фэ.

Марина Маковецкая

Осенний день без рая

Человек, сидящий за столом, едва заметно шевельнулся — или почудилось? Лицо в тени, выражения не разглядеть.

Обстановка вокруг видится неясно, стены колышутся, будто застланные туманом. И тихо. До чего же тихо…

Я шагнула к столу. С трудом разлепила губы, но не смогла выговорить ни слова.

— Ты чувствуешь, что я для тебя — как друг, — сказал сидящий. — Как самый близкий человек. И в то же время ты боишься. Нелогично. Разве это страшно — облегчить душу?

Ну же, сказала я себе. Усилие, точно тяжелый камень сдвигаешь с места. И слова полились сами, как поток.

— Помню, утром летела через город, и модуль был переполнен… (Говорю или думаю? Думаю или говорю?) Обычная утренняя давка. И эта девочка, когда я ее случайно толкнула — лицо у нее вдруг стало таким растерянным… Ерунда, конечно. Но вспомнилась другая девчонка, Алена, которую мы дразнили в школе. Давно-давно. Как она смотрела на нас — тот же испуг…

Тень так плотна, что не видно глаз сидящего. И все же ощущение пристального взгляда:

— Про Алену ты уже рассказывала. Вспоминай главное.

Да есть ли вообще у него лицо?

— В детстве мы часто ругались с отцом. Я все делала наоборот. Папа ругал за то, что часто лазила в виртуал. Мол, пойди побегай, для здоровья полезно… Хотел, чтобы стала юристом, поступила в юридический лицей. А я уже тогда мечтала быть программером. И теперь…

Я говорила, и страх окутывал меня. Не это сейчас было важно, не детство и даже не отец, а другое, более глубокое… глубже, чем хочет узнать сидящий… и вот об этом важном — ни слова. Молчи, молчи. Но могу ли таиться, когда он видит меня насквозь?

— Опять не главное… — мягко сказал безликий. — Доверься, прошу тебя. Я лишь твое отражение, ничего кроме. Зеркало, которое сделали люди. Программа. Страшиться тут нечего.

Почему-то пришло в голову, что будь у сидящего лицо — глаза скрывались бы за черными очками.

— Если ты отражение — пусти меня к родителям! — выкрикнула отчаянно, глупо. Сама от себя не ожидала. Впрочем, ведь и крик здесь — это не больше чем мои мысли?

— Я пущу, — человек встал. — Может быть. Если поговоришь о своих сомнениях. О безверии… Подумай — я всего-навсего хочу тебе помочь.

Что-то шевельнулось у него за спиной. Белесое, светящееся.

Крылья?

Страх уходил, растворяясь в малознакомых чувствах — легкость, умиротворение…

— Утром подумала со злостью: вот ввели принудиловку в школе, — виновато проговорила я. — Раз в месяц исповедь… А потом и до взрослых доберутся. Что же это получается — рай как обязанность?

— Я лишь программа. — Безликий, похоже, улыбнулся. — Но тебе не кажется, что люди должны чувствовать уверенность в своем завтра? Уверенность в посмертном блаженстве? И разве не на этом строится мораль?

Он знал, явно знал, что мне хотелось услышать!

— Но… человечки в коробочке, — сказала по инерции, словно защищаясь. — Машинный рай…

— А чем это хуже любого другого рая?

— Не знаю. — Я медленно качнула головой. — А зачем вообще нужен рай?..

…Мы стояли молча, глядя друг на друга, — не помню, сколько времени прошло, — за спиной безликого вдруг зажглось белое сияние и, разгораясь, поглотило его, — остался только сотканный из света овал — я поспешно прикрыла веки.

И сияющая фигура сказала:

— Прощай. Я буду надеяться, что ты придешь снова. Уже ради себя, а не для родителей.

Он начал читать, будто по списку:

— Владислав и Ирина Самойловы, год первого таинства у обоих — 2067-й, погибли в авиакатастрофе в 2071-м. Последняя запись — за два часа до происшествия. Исповедались за три месяца до гибели.

— Да, — невольно прошептала я.

— Откроешь глаза, увидишь ворота. В них входи. И помни — дается одно свидание на пять лет твоей жизни…

Сияние, пробивающееся даже сквозь веки, погасло.

«Ворота» оказались простой двустворчатой дверью, над которой ярко горела свеча. Створки, кажется, расписаны полустершимся узором. Я подошла к двери и нажала ручку.

Исповедь закончилась.

* * *

Мама с папой были давно уж в возрасте, когда решились на первую исповедь. Может, предчувствие… Во всяком случае, прежде они из принципа ни во что не верили — ни в бога, ни в милости государства, ни даже в новомодные виртуальные ухищрения. А неорелигия объединила в себе и первое, и второе, и третье… И потому-то родители порядком огорошили меня, заявив, что хотят обратиться в новую веру.

Странно, но мы почти об этом не спорили. Наверное, оттого, что я уже тогда жила отдельно.

А через четыре года был тот рейс. Когда я обратилась в епархию, мне ответили, что личности моих родителей благополучно проинсталлированы (последнюю запись мама с папой сделали в самолете) и находятся в чистилище, поскольку для рая накопилось слишком много прегрешений, да и с момента исповеди прошло немало времени.

Я долго плакала и чуть не покончила с собой.

Спустя полтора месяца подала заявку на исповедь. Для кого-кого, а для меня вот уж странный поступок… Но другого пути свидеться с родителями, кроме официального, нет.

* * *

За дверью было темно. Темнее ночи — настоящей, не освещаемой городскими огнями и притом беззвездной… хотя вряд ли я когда-нибудь видела такую ночь. Абсолютная, безликая тьма.

Сделав несколько шагов, я обернулась. Исчезла ли дверь, или просто погасла свечка? Не хотелось возвращаться и проверять.

Куда идти? В пустом пространстве неощутимая опора держит меня. Или, может, нет вовсе опоры — тогда как же я шла, а сейчас стою?

Тишина.

В темноте плывут, возникнув ниоткуда, две тускло светящиеся, прозрачные… тени? Или люди?

— Мама, папа, это вы?

Изображение проясняется, на лицах (я теперь уже вижу лица) слабо проступают черты.

— Как живешь, Алечка? — Папин голос звучит явственно, словно он говорит мне на ухо; но не шевелятся губы.

— Я ничего, нормально. А вы-то как?

Слова идут на язык бесцветно-обыденные — других не находилось и в жизни, то есть в реале…

— Мы здесь, спасибо Вышним Силам, хорошо. Все лучше, чем совсем не быть.

Их голоса сливаются, и уже не различаю, что говорит отец, а что мама. Неправда, в жизни было не так!

— Темно тут, доча. Грустно. Мы молимся и ждем.

Я пытаюсь вспомнить, что знала о чистилище из старых книг (родители мне мало о своей вере рассказывали). Хотя старохристианские представления в чем-то отличаются, наверное… Вспомнился Данте: таскают каменные глыбы… сидят слепые, с зашитыми глазами. Нет, даже совсем не то.

Мама с папой молчат и — чудится или нет? — слабо головой кивают. Будто в такт своим мыслям.

— А вы… — начала было я и осеклась. Спросить хотелось: а что вы чувствовали тогда, в последнюю минуту? Когда самолет падал? Но это плохой, жестокий вопрос; да, главное, и бессмысленный: последнее, что они должны сознавать, — запись за два часа до катастрофы. Как обычно, записались вместе — чаще мама напоминала папе, но иногда и наоборот.

Это ведь быстро — сделать сохранение. Всего пять секунд.

Привычный, знакомый мамин-с-папой жест. Всплывает в памяти: мама, разговаривая со мной по видео накануне того рейса, машинально поднесла к виску коробочку-нейроскан и щелкнула клавишей. И точно так же, должно быть, — потом, в самолете…

Нелегко себе признаться, но я не могу до конца поверить: вправду ли передо мной мама и папа? Видны только лица — призрачные, неподвижные… Нет, я верю, верю! И буду говорить с ними как с родителями.

— А что вы делаете здесь? Сидите… ну стоите то есть… и все?.. Чего ждете? Скоро это закончится?

— Через пятьдесят лет — может быть, — произносит мама, я опять начинаю отличать ее голос от папиного. — А может, через сотню. Или через тысячу. Но здесь время идет иначе. Мы разговариваем, если нам становится скучно. Иногда нам разрешается побеседовать с другими, кто находится в этом мире. Еще реже — увидеть издали рай.

Меня пробирает морозная дрожь.

— И что, отсюда никто не уходит? До срока?

Родители переглядываются.

— Нет, Аля, — отвечает мама. — Никогда не бывало.

Молчат о чем-то? Не хотят пугать? Они и в жизни говорили неправду редко, а уж в чистилище — тем более…

— Мама! Не ври, пожалуйста! Расскажи обо всем! — Приближаюсь, протягиваю руки, будто хочу тряхнуть ее за плечи — призраки медленно уплывают в сторону, не поймать.

Я тяжело вздыхаю.

— Те, кого взяли в рай, — они как-нибудь искупили вину? Папа! Ну скажи же!

Ни слова в ответ.

— Или им помогли снаружи? Тогда могу помочь и я?

От этой догадки мне становится легче. У родителей, выходит, была самая заурядная, не страшная причина молчать!

Опять безмолвный разговор между мамой и папой — лица на секунду оживляются, быстрый взгляд, кивок…

— Мы иногда встречаемся с другими, — сказал папа. — Обмениваемся слухами. Есть способ говорить и на расстоянии… И вот одну из нас… молодую женщину, у нее было много темных пятен-грехов, такие не отмаливаются скоро… ее забрали наверх Вышние Силы. Отмучилась. А к ней за неделю до того являлся на свидание брат из реала. Мы ничего не знаем, но пошли слухи. Просто слухи.

— Короче, он заплатил за нее, этот брат? Да?

— Тише! — воскликнула мать и снова будто ожила. — А ну перестань, не кощунствуй! Не может быть…

— Мы-то надеялись, — грустно проговорил отец, — ты хотя бы сейчас, после нашей смерти уверуешь… А ты все меряешь деньгами.

— Я думала у вас спросить, — сказала я, — думала спросить, что мне делать. Потому что сейчас не знаю, верить мне или нет… Все так перепуталось. Но теперь важно другое. Если надо заплатить, я узнаю — кому, я заплачу! Я помогу вам.

Отец покачал головой, но ответить не успел.

Наверху вдруг вспыхнула яркая точка-звезда; она быстро приближалась и через несколько секунд выросла в шар, похожий на солнце, но не такой сияющий: при взгляде на него не слепило глаза.

— Это что? — спросила я.

— Конец, — сказал папа. — Конец свидания.

— Это рай, — добавила мама. — Ты увидишь его сама. Ненадолго.

Шар… нет, диск, похожий на летающий остров… завис над головой. Горячей влажностью повеяло от него — не обжигающим жаром, а просто теплом, как от домашней батареи. Я пригляделась — я будто была уже там, внутри. Немыслимые краски сверкали и искрились вокруг меня.

Это был пляж. С шелестом набегала волна на песок, смеялись дети, солнце не припекало, а грело мягко, ласково.

А еще это был сад. Ветви гнулись под тяжестью спелых, налитых соком фруктов, и на этих же ветках распустились цветы. И если лечь в высокую траву, поющую песню на ветру, то забудешь обо всех своих хлопотах навсегда.

А еще это было небо, где люди летали среди облаков, словно птицы.

А еще это был город с золотыми шпилями башен и хрустальными мостами через каналы; город, где в стенах домов сверкают драгоценные камни.

И это было все вместе и ничего в отдельности.

Солнечный луч проник в щель между занавесками, и резануло глаза.

* * *

Да, солнечный луч. Значит, я открыла глаза, даже не очнувшись окончательно.

Смахнула набежавшую слезу. Осторожно отвела электрод от виска.

Я полулежу в кресле, рядом жужжит кондиционер, за окном гул пролетающих модулей и флаеров. Старенькие бесцветные занавески кое-как закрывают окно; подоконник обшарпанный. Прилетела муха и нахально села на тыльную сторону ладони — я пошевелила кистью, согнав ее.

Все это — жизнь. Все это мелочи, которых в том мире не хватает.

Чертовы вирт-дизайнеры, концепционисты и художники! Я бы лучше придумать смогла. Да вот беда, не даст никто. Когда любой иной виртуал запрещен, кроме церковного, — тут не развернешься.

Жизнь меняется быстро. Лет пять назад сказали бы мне, что неосакрал настолько войдет в силу… я б не поверила.

И этот рай — лишь плод мечты об абсолюте. Небогатая фантазия, схема… Странно, что эта яркая игрушка так очаровала меня.

Голос из микрофона:

— Александра Самойлова, ваше время закончилось. Подойдите, пожалуйста, в регистратуру.

Надев туфли, я вышла в переднюю комнату и заплатила по счету бледной, мрачноватого вида женщине в черном церковном одеянии, сидящей за столом. Сумма небольшая — неоцерковь существует на деньги государства, а не прихожан. Впрочем, для меня сейчас и мелочь играет роль — неизвестно, скоро ли отыщу работу. Конечно, мелочь там или не мелочь, а важнее родители…

А может, наняться в церковные вирт-программеры? Ха-ха. Правда, для этого нужно будет и дальше ходить на исповедь к ангелу — папа с мамой небось обрадуются, когда узнают. Серьезно, буду неплохо зарабатывать… Но отказаться от себя, от свободы и всего, чем дорожу… не слишком ли?

Однако надо ведь как-то жить! И где-то достать деньги, чтобы помочь родителям. Большая сумма, думается…

И свобода — не чересчур ли громко сказано? Я не признаю абсолюта, но хорошо ли это? И не отсюда ли пустота?

Так и не спросила у моих, что мне решить, хотя думала об этом, отправляясь в виртуал… Не спросила и ответа не получила. Уж не знаю, послушалась бы или нет. Но разве есть в этом смысл — верить, если себя заставляешь?

Я обнаружила, что уже стою на бегущей дорожке у выхода, и здание неоцеркви (скупо-официальный и при этом торжественно-пышный стиль) медленно отъезжает назад. Люди окружают меня, скучающие, суетливые, озабоченные. Тинэйджер, стоящий впереди, слушает музыку в наушниках: сейчас, когда нормальный виртуал запрещен, ребята лицейского возраста и постарше быстро вернулись к развлекухе начала века.

Мимо проходит парень в солдатской форме — мальчик лет девятнадцати, с короткой стрижкой и подбритым виском, демонстрирующим вживленный чип. У меня тоже есть чип, но я не выбриваю висок — это делают только верующие. Парень, ты думал о смерти? И впрямь стоит подумать, если тебя в горячую зону вот-вот отправят…

Небо застилают свинцовые тучи, и на этом пологе светится огненная надпись: НЕОСАКРАЛ — ТВОЙ ВЫБОР! СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ И КАЖДОГО, ИДЕАЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ!

Я собиралась куда-то ехать? Но куда? Пустота, сумбур в мыслях. Наверное, нужно сначала сойти с дорожки, подумать хорошенько, тогда я что-нибудь решу.

Ни денег, ни работы, ни цели в жизни. Я стою посреди тротуара и ошалело гляжу на людей, которые едут зачем-то на бегущей дорожке. Прилетела и опустилась на асфальт взлохмаченная ворона, глупо каркнула, повернув голову. Да, вот они — мелочи, и что мне с ними делать?

Парк. Я подумала: «Парк». Пытаюсь собрать воедино разбежавшиеся мысли. Ага, именно: скорей нужно в парк! Зачем — не знаю. Потом разберемся.

Подошла к модулю, как раз севшему на остановке, хотела оплатить проезд… нет уж, лучше отправлюсь на своих двух. Экономить надо.

Главное — добраться. Прийти в парк.

* * *

Ну и зачем я сюда пришла?

Увядшие листья тихо кружатся и падают — осенняя грусть и сумятица сродни хаосу, который поселился в моей дурацкой башке. Я иду, не разбирая дороги, и вскоре замечаю, что забралась уже в самую парковую глушь, где нет ни кафе и воздушных столиков, ни качелей-каруселей, а лишь могучие стволы каштанов и кустарник. Хотя вон за кустами скамейка, на ней две дамочки в мехах. Полушепотом разговаривают.

— …А он мне сказал: приноси пятьдесят тысяч, тогда посмотрим.

— Ну а ты?

— Ну а что я? Принесу. Благоверный мой, правда, был скотина порядочная, но все же наследство мне оставил. Пусть ему на том свете лучше будет, а я без него спокойнее вздохну.

«Так. Так! Вот оно, оказывается!» Я слушаю дальше, но ни о чем существенном дамы больше не говорят. Только о муже — о том, как тот выпивал и баб менял, словно запчасти от флаера.

Если бродить по парку без цели, то на много чего интересного набредешь…

Ну хорошо, теперь куда же? А ноги сами несут через кустарник — ветки затрещали, дамы оглянулись и примолкли. Дальше, дальше. Уже по дороге, мимо скамеек, здесь ларьки показались, снова стало людно, началась центральная аллея. Возбуждение нарастает: что такого я сейчас увижу?

Кудрявая Элька сидит перед фонтаном, пристально глядит на меня, пока я подхожу. Откидывает с лица длинную смоляную прядь, выбившуюся из прически.

— Привет, Эля.

— Привет. — Она поднимается. За несколько лет моя подруга заметно изменилась: жесткий взгляд, уверенные движения. Стала будто бы выше, чем была. Хотя куда уж расти через несколько лет после института… Повзрослела, значит.

— Все прошло как надо? — понизив голос, спрашивает Элька.

— Все, — машинально отвечаю я, не успев даже удивиться.

Элька, склонив голову, несколько секунд изучающе смотрит на меня и внезапно задает странный вопрос:

— Ты когда в последний раз меня видела?

— Давно… в позапрошлом году. Когда мы отмечали три года выпуска.

— Прекрасно! (Чему тут радоваться?) И не помнишь, как мы с тобой потом встречались, на какие темы разговаривали?

— Нет… Ты растолкуй, в чем суть?

— Пойдем.

Она уводит меня снова вглубь парка, и я подчиняюсь, пускай и не понимаю ровным счетом ничего. Вдруг начинает казаться: я вот-вот уясню, что к чему, отыщу ниточку, за которую нужно потянуть, чтобы распутать происходящее… но сразу же это ощущение пропадает.

Под кронами каштанов, у заброшенного туалета, где тихо и полутемно, Элька сгребает в сторону листья и, подобрав сучок, чертит на размокшей от дождя земле крест. Две пересекшиеся линии. Потом — бросив на меня взгляд — ногой, тяжелой подошвой ботинка стирает рисунок, вминаются в землю бороздки…

И тут словно что-то вспыхивает у меня в голове. Условный знак!

И приходят воспоминания. Все складывается, как мозаика. Эльвира. Ее друзья-нелегалы. То, о чем нельзя знать служителям официальной церкви, и их системному Высшему Разуму, и его программам-ангелам. Наши разговоры. Нелегальный офис с рабочей вирт-станцией новейшего образца.

Поэтому предательством было бы идти в церковный виртуал с моими обычными воспоминаниями. Поэтому внедрили мне программу, заблокировавшую участок сознания. И оттого же, а еще ради дружбы и из сочувствия, эту штуковину мне продали с огромной скидкой, почти задаром. А теперь — знак, уничтожающий программу.

Голова проясняется, и уходит хаос, становится легко.

Эля косит на меня выпуклым глазом, черная радужка сливается со зрачком.

— Ты как?

— Нормально. Но, Элька…

— Что?

— Я боюсь. Этот, Ангел Смит… не узнал ли он про вас?

— Разве был сбой? Отчего думаешь, что выведал?

— Нет, я ничего не помнила… Только… Эля! Мне было иногда страшно, так страшно!

— И ничего больше?

— Нет. Точно нет.

— Тогда действительно нормально. Мы не раз отправляли людей с подобной программой в вирт, и все сходило с рук. Даже больше скажу, — она подмигивает, — я и сама однажды туда заявилась. Ух, ненавижу!

Я вдруг ловлю себя на мысли, что внимательно ее разглядываю. Ну прямо-таки девчонка — ребячество, как в институте, когда она на лекциях передразнивала преподавателей и, хихикая, забрасывала записочками всю группу. С трудом верится, что Эльке двадцать семь. И еще труднее — что эта Мисс Непосредственность может быть сдержанной, решительной и хладнокровной и всегда, каждую минуту знать: она действует, — и знать зачем.

— Кто не противостоит, — сказала она однажды, — тот не человек.

А я как же?

Делать порно и стрелялки. Для состоятельных, вроде тех дамочек в мехах. Только богатые сейчас могут оплатить нелегальный вирт. Естественно, большие суммы люди согласны выкладывать лишь за острые ощущения. А как же иначе? Не осталось других жанров.

Ну что, Александра? Нравится тебе такой вариант?..

— …Не молчи, Алька. Я уже в который раз задаю тебе этот вопрос.

Голос Эльвиры пробуждает меня от полудремы-размышления.

Оказалось, мы сидим на скамейке. Начинает темнеть, людей вокруг почти нет.

— Что ты сказала?

— Я говорю, — не обижаясь, спокойно поясняет Элька, — что тебе остается одно из двух: или к нам, или к ним, к церковным. Нет, из трех — еще идти дворником работать. Сколько ты уже времени живешь на старые сбережения?

Вот то-то: правду в глаза. Вернее, в лоб.

— Да, мне теперь нужны будут деньги. ОЧЕНЬ нужны.

— Тогда решено?

— Почти.

— «Почти»… — передразнивает она. — Ну, приходи завтра по адресу, я тебе объясню что надо. Надеюсь, не раздумаешь. И заодно — сначала — проверю твою память, все ли действительно прошло гладко.

Мы встаем.

— Извини, Элька… Я сейчас хочу прогуляться одна.

Она недоуменно вздергивает лохматую бровь, но ни о чем не спрашивает. Чувствует, когда надо помолчать.

— Тогда пока.

Я медленно иду по аллее. Протягиваю руку, и желтый лист ложится на ладонь, одинокий, как я. Таких листьев здесь много, но почему-то мне кажется, что этот — особенный. Господи, ну и чушь лезет в голову!

Итак, я решила. Денег теперь будет много; их хватит, чтобы помочь родителям. Ну а я? Что мне даст эта работа — не в плане денег, а в ином, более важном плане?

Цель жизни — в противостоянии?

Полусмысл, полумеры. Все лучше, чем ничего. «Лучше, чем совсем не быть…»

Но ведь это же — работа. Моя любимая работа…

…Небольшая комната загромождена аппаратурой, всюду — экраны, экраны. Мы в наушниках и сенсорных перчатках, изредка бросаем друг другу короткие фразы:

— Вот так?

— Нет. Левее клади.

И опять молчание.

* * *

В октябре 2076 года Александру Самойлову арестовали вместе с другими нелегалами ее группировки и приговорили к десяти годам заключения. В тюрьме она отказалась принять вирт-сакрал и, таким образом, не могла рассчитывать на апелляцию… Говорят, скоро для преступников будет применяться виртуальный ад. Впрочем, это, вернее всего, не более чем слухи.

Нет, не хочу. Мрачновато получается. А насчет ада — вообще мазохизм какой-то…

В октябре 2076 года парламент проголосовал за отмену закона, запрещающего альтернативный виртуал. Год спустя Александра Самойлова прославилась как лучший в России экшен-программер.

Да, или еще круче — секс-программер. Ну и на кой мне это нужно?..

В октябре 2076 года Александра Самойлова повторно приняла исповедь и окончательно обратилась в вирт-религию.

Ну а это тем более ерунда.

В октябре 2076 года Александра Самойлова, после долгих терзаний, нашла работу себе по душе, отыскала смысл жизни и обрела себя.

Слишком книжно оно получается. Столько вариантов уже сочинила — и все стереотипы. Наверняка будет не так.

Иду по аллее, думаю. И листья, подхваченные ветром, шуршат и несутся вперегонки.

Я не знаю, чего требовать от судьбы. Не знаю, как сложится мое будущее. Но, что бы ни произошло и как бы ни повернулось, я хочу одного: через пять, через десять или пятнадцать лет пусть будет все по-другому, хоть немного иначе, чем сейчас.

Пусть.

Владимир Данихнов

Домовой

— Никогда не бросай меня, — попросила она однажды.

Он весело засмеялся. Подхватил ее на руки и закружил по комнате — она улыбалась, шутливо отталкивала его и дрыгала в воздухе ногами, как маленькая девочка.

— Не смогу я тебя бросить! — кричал он. — Никогда и ни за что! Но и ты обещай, что никогда… никогда…

— Никогда… — словно двукратное эхо, заметались их голоса по квартире. Потом все стихло: сложно разговаривать, целуясь.

Они стояли посреди комнаты и обнимали друг друга. А за углом послышался шорох.

За стеной кто-то выл.

Саша долго не хотела просыпаться. Подушка тянула к себе, как магнит, а веки были тяжелые-претяжелые.

Вой становился громче.

Саша хотела сказать в шутку: «Коль, подними мне веки». Но не успела. Вспомнила, что Коли рядом нет. Саше стало грустно, и она проснулась окончательно. Лежала на боку, ладонь под голову, и смотрела на стену: на веселенькие обои в цветочек. Долго смотрела, и по спине бегали мурашки; казалось, еще миг и к ней прикоснется Коля. Обнимет сзади, погладит спину через шелковую ночную сорочку. Ласково проведет рукой по волосам.

Место сзади пустовало, но так легко представить, что там кто-то есть.

Вой иногда превращался в плач, в редкие всхлипывания маленького ребенка. Изредка он напоминал ветер, заблудившийся в вентиляции.

Саша села на кровати, запустила пятерню в волосы и обнаружила, что от прически не осталось и следа. Потому что она вчера купалась. Потому что не нашла после купания фен. Потому что и не искала почти: фен лежит в трельяже за правой дверкой. Но она туда не заглянула: искала фен сначала в туалете, сигарета за сигаретой убивая пачку «Явы», потом на балконе, щелчком указательного пальца запуская окурки в звездное небо.

Окурки не долетали.

Потом она совсем забыла о фене, сняла кофточку, стянула джинсы и носки — все это кинула в стиральную машинку. Укладываясь спать, поняла вдруг, что купалась как есть, в одежде; мысль показалась забавной, и Саша уснула с улыбкой на губах.

В вентиляции кто-то выл.

Зевая и потягиваясь, Саша прошлепала в кухню. По пути глянула в зеркало — волосы стали разноцветными: черными с рыжеватыми пятнами — и поспешно отвернулась.

В кухне было грязно; на белом раскладном столике, на нарядной, в жирных пятнах, скатерке подгнивали остатки вчерашнего (позавчерашнего?) ужина, там же стояла пустая бутылка из-под шампанского и пепельница с горкой недокуренных сигарет.

Помнится, она успевала сделать одну или две затяжки, а потом сигарета будто тяжелела на несколько килограммов, и Саша кидала ее в пепельницу. Дрожащими пальцами вытягивала из мятой пачки новую, прикуривала от бытовой электрозажигалки. Втягивала в себя никотин вместе с запахом горелой бумаги. Во время одной из таких затяжек сломала о зажигалку ноготь. Сунула палец в рот, откусила ноготь, выплюнула его на пол. Не задумываясь. Без сожаления.

В углу около мойки стояло нарядное, с синим ободком, фарфоровое блюдце. В нем было полно молока — почему-то Саше это показалось важным. Она присела на корточки и макнула в блюдце палец, поднесла его ко рту и облизнула: молоко скисло.

В вентиляции кто-то выл.

Саша вытянула из-под стола табурет — он был в пятнах от кетчупа, — подвинула его к мойке и забралась наверх. Кетчуп неприятно лип к босым ногам, но Саша старалась не обращать на это внимания; ухватившись за угол навесного шкафчика, потянулась к «окошку» вентиляции.

Решетка была вырвана «с мясом» и болталась теперь на одном шурупе. Наросты бурой пыли и паутины сталактитами нависали над мойкой. Саша бросила взгляд вниз и среди грязных тарелок увидела еще два шурупа. Четвертый куда-то пропал.

Балансируя на ненадежном табурете, Саша встала на кончики пальцев и заглянула в вентиляцию. Оттуда пахнуло сыростью и пушистой домашней пылью; Саша с трудом сдержала чих. Некоторое время она пыталась разглядеть хоть что-нибудь в темном отверстии. Не получалось: глаза слезились и не желали видеть.

В вентиляции кто-то тихонько всхлипывал.

— Егор… — шепотом позвала Саша.

Плач в ответ, тоненький и писклявый: так плачет маленькая девочка, у которой отняли любимую куклу.

— Егор, я налила тебе свежего молока, — солгала она.

Тишина.

— Егор, ты слышишь меня?

Из вентиляции заорали бешено, но в то же время с надрывом, срываясь на высокие ноты; потом крик превратился в нечто, похожее на визг испуганной женщины.

Саша потеряла равновесие и полетела вместе с табуретом на пол; с минуту сидела на полу без движения — боль была ужасная, и ей казалось, что сломан позвоночник. Потом из вентиляции снова завыли, и Саша, сдирая кожу на коленках, поползла прочь из кухни; ей стало безумно страшно — вой подгонял вперед; истошные вопли, казалось, появлялись отовсюду, возникали в голове и в кровь раздирали барабанные перепонки. Добравшись до входной двери, Саша схватилась обеими руками за ключ, который торчал из замочной скважины; дернула изо всех сил — ключ не поддался, и она замерла, тяжело, с присвистом, вдыхая воздух. Подумала, что бежать на улицу в одной ночнушке глупо. Еще подумала, что ключ так просто не вынешь — сначала надо провернуть его один раз против часовой стрелки.

Потом Саша решила, что дома нельзя завтракать. Ни за что. Надо спуститься на лифте, выйти из подъезда, пересечь детскую площадку и протопать квартал до поворота; там есть недорогое, но уютное кафе. Там деревянные столики и сирень в самых обычных граненых стаканах. Там тихо и пахнет майской весной. Там нет воя за спиной.

Визг тем временем сошел на нет.

Она уселась за угловой столик, как обычно. Столик был рассчитан на двоих, а Саша это забыла. И всегдашнего ощущения уюта, «домашнести» не возникло. Лепестки увядшей сирени кучкой собирались с той стороны, где обычно сидел Коля. У Саши к горлу подступил комок, и, чтобы отвлечься, она стала смотреть сквозь панорамное окно на набережную: по выложенной камнем улице гуляли влюбленные парочки и мальчишки в банданах. А еще девушки в легких бежевых кофточках с сумочками-«плетенками» через плечо — по моде. Редко трусили по тротуару гремлины в черных котелках и расклешенных брюках. Отсюда, из кафе, гремлины напоминали забавных гномов. Не вязалась с обликом гнома только синяя кожа, как у утопленника.

Солнце взошло недавно и не успело еще разогнать легкий туман над речкой; казалось, что над водой висит пушистое, разорванное в клочья облако. Иногда из облака доносился неясный шум; что-то протяжно гудело на том берегу, где порт, и Саша вздрагивала — звук напоминал ей вой из вентиляции.

— Сашка, привет!

Напротив уселась Иринка, бывшая институтская подружка, а теперь просто знакомая.

Все подружки когда-нибудь становятся просто знакомыми.

Саша попыталась улыбнуться, но губы не слушались ее. Норовили задрожать; а если дрожали губы — становилось мокро и под глазами. Хотя ничего особенного Саша не испытывала дня два уже. Слезы стали привычкой. Рефлексом. Как у домового Павлова.

Саша хихикнула.

— Вижу, ты в полном порядке, — удовлетворенно кивнула Иришка; на самом деле это она была в полном порядке: подтянутая, решительная, уверенная в себе. На Ирке был черный брючный костюм — фирменный, беловодский; золотая цепочка на по-летнему загорелой шее; модные темные очки с дорогой оправой и строгая, но с легким вызовом, прическа. Волосы жгучие, черные. Без рыжих пятен.

— Я не в порядке, — ответила Саша.

Иринкино лицо выразило озабоченность — она будто маску сменила.

Ира спросила:

— На работе проблемы? Помнишь, я тебе предлагала к нам попробовать; устроиться, в смысле? Так давай, если что. На шефа я воздействую. А в тебе большая сила скрывается, Саша; да ты и сама знаешь. Из тебя выйдет хорошая ведьма. Прорицательница, быть может. В политике такие ох как нужны.

Саша мотнула головой.

Официантка принесла заказ: кофе для Иринки и чай с лимоном для Саши.

— Уверена? Ты подумай. Хочешь, прямо сейчас пойдем? К началу рабочего дня успеем.

«Издевается? — отстраненно подумала Саша. — Куда я в таком виде?»

Иринка отхлебнула из чашечки аккуратно, чтоб не размазать помаду. Потом вдруг спросила:

— С Колей разошлись, что ли?

Саша вздрогнула; затряслась вместе с рукой и чашка, пролился на деревянный стол вкусный липовый чай.

— Мой домовой воет, — сказала она, отставляя чашку в сторону.

На Новый год Егор связал им шерстяные носки. Разноцветные и нелепые, совсем не по размеру; они надели их на ноги в то же утро и уселись на диван — смотреть телевизор. Ноги вытянули к электрическому камину, чтобы Егор видел — носки там, где им надо быть по закону. В темном углу за стенкой удовлетворенно зашуршали. Коля и Саша переглянулись и улыбнулись друг другу. Потом Саша положила голову Коле на плечо — она смотрела в телевизор, но думала только о том, как же счастлива.

За окном стылое небо давило на заснеженный город, ветер кидал мокрые снежинки в лица прохожим — а они были здесь, вместе, и домовой уютно возился неподалеку.

Это было месяца четыре назад. Или четыре с половиной?

Сейчас одна пара носков валяется в стиральной машинке, а вторая и вовсе куда-то запропастилась.

— Это плохо, — покачала головой Иринка, — очень плохая примета. Тебе надо срочно принимать меры, подруга. — Она легонько коснулась Сашиной руки. — Вой домового — к смерти. Чем-то ты ему не угодила. А домовой — существо злопамятное, никогда не простит. Травить надо. Потом поздно будет — разойдется, и десять волшебников его не выкурят. Главное, как говорит мой шеф, не запускать.

Саша молчала.

— Ты не думай, ничего сложного нет! Я сама уже пятого домового меняю, все им не так что-то, все бесятся. Звони ноль-шесть, гремлинам, и уже вечером домового не будет. Ребята действуют расторопно, перекроют вентиляцию и пустят туда специальный газ: полчаса и полный порядок. Поверь мне, я уже пятый раз…

Чашка полетела на пол, туда же отправился и стакан с белой сиренью — Иринка отскочила вместе со стулом в сторону, спасая дорогой брючный костюм, а Саша выбежала на улицу, нырнула в туман и звонко зацокала каблучками по гладким камням-булыжникам.

— Чокнуууууутаааа…

Оказавшись в своем квартале, Саша остановилась. Прислонилась к каменному бортику и попыталась отдышаться. Смотрела на ползущие к берегам клочья тумана над холодной, по-утреннему серой водой.

Где-то за спиной возмущалась Иринка. Где-то за спиной выл домовой Егор.

К Саше подошла дворняжка, помесь спаниеля с беспородщиной, обнюхала ее ногу и зарычала сквозь зубы, отойдя назад. Саша безразлично посмотрела на псинку, та зарычала громче.

К собачке уже спешил мальчишка лет восьми. На нем были теплые серые брюки и полосатый свитер под горло, спутанные маслянисто-черные волосы торчали во все стороны. Мальчик подхватил дворняжку на руки, не испугавшись, что измажется в грязи, и сказал, извиняясь:

— Вы не обращайте внимания. Булька добрая. Если она рычит, значит, с человеком что-то не так. Вам черная кошка дорогу случайно не перебегала?

— Почему ее зовут Булька? — спросила Саша.

— Это я придумал, — похвастался мальчишка. — Я ее спас. Она в речку, когда еще щенком была, забралась, глупышка, а плавать не умела, хоть на спаниеля и похожа. Визжала и булькала вот так: буль-буль-буль. Вот и… — Он вдруг насупился и, не выпуская рычащую собачку из рук, попятился. — Вы извините, я пойду. Мама не разрешает с незнакомыми разговаривать. До свидания!

— Пока, — прошептала Саша, наблюдая за убегающим мальчишкой.

Их отношения развивались очень быстро; она влюбилась в Колю в первый же день, влюбилась в его глаза и сильные руки. В его насмешливый голос, который умел быть ласковым и нежным. Уже через неделю они на двоих сняли квартиру с домовым — хозяева божились, что добрее существа не сыскать. Не врали. Егор был существом покладистым: по ночам не шумел, иногда даже готовил завтрак. Все, что ему нужно было, — блюдце с молоком каждый вечер. Показываться Егор не любил: за все время Саша его ни разу не видела.

Через полтора месяца наступил Новый год, и они праздновали его все вместе — втроем. Саша была счастлива. Думала о замужестве. Проходила мимо зеркала и, стесняясь перед собой, смотрела на живот — мечтала о ребенке. Ждала, когда Коля сделает предложение, — все к тому шло.

Впервые за много-много лет она была счастлива, не хотела вспоминать детство и юность. То время, проведенное в глуши, в деревне, когда на нее, серую мышку, никто не обращал внимания.

Дома выл домовой.

Саша заткнула уши и крикнула с порога:

— Заткнись! Я не боюсь! Я сейчас позвоню в Службу, и они тебя… они…

Саша заплакала, не раздеваясь, села на пол и зарыдала.

Дверь сзади захлопнулась, а Саша смотрела на обкусанные, сломанные ногти — когда-то она специально растила их. Для Коли. Потому что он как-то обмолвился, будто любит девушек с длинными ногтями.

А еще она красила волосы в рыжий цвет — для него.

Вой стих, и Саша перестала плакать. Шмыгая носом, посмотрела вправо — дверь в кухню была приоткрыта.

Она встрепенулась: показалось, что за витражным стеклом мелькнула тень.

— Егор? — тихо спросила Саша; правой рукой схватилась за дверной косяк, левой уперлась в пол, помогая себе встать.

За мутным стеклом рядом с расплывчато-серым столом темнело чернильно-размытое пятно.

С минуту ничего не происходило. Потом пятно метнулось к двери; Саша, запаниковав, подскочила с пола и, повернувшись лицом к кухне, попятилась в зал. Кухонная дверь скрылась за углом, стало не так страшно — Саша немного успокоилась. А потом сердце ее будто сжала ледяная лапа — потому что кухонная дверь скрипнула.

Не разбирая дороги, Саша развернулась, нечаянно смахнула с трельяжа телефон, косметичку и фотографию в рамочке и нырнула в спальню. Захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной.

Было тихо.

Потом в прихожей яростно и хрипло завыл домовой; и вой его теперь напоминал волчий; на ум приходило заснеженное, вспаханное, но не убранное поле; седой, старый и одинокий волк; кроваво-красная луна над ним. И ни одной звезды.

Вчера, когда она швыряла окурки в небо, там не было звезд; небо казалось зимним: сквозь серо-черную муть из мглы выглядывал краешек полной луны. Саша стояла на балконе в легкой кофточке, а где-то сзади выл домовой.

— Я помню, — сказала Саша, — я вспомнила. Это ведь вчера началось, правильно, Егор? Или даже не вчера… позавчера? Нет, кажется, позавчера ничего еще не было. Позавчера я просто не пошла на работу. Я вышла на балкон и разорвала все его письма и открытки. В клочья. Так?

Домовой завыл громче.

— Замолчи! — закричала Саша; зажмурила глаза и заткнула уши. Крик ее слился с воем и долго еще метался по квартире.

Замолчали они одновременно.

— Мне не нравится, что ты куришь, — сказал однажды Коля.

— Я брошу, — пообещала она. Вышло легко и просто, и Саша поняла, что и впрямь бросит. Сегодня же. Сейчас. Она достала пачку, которую купила в ларьке только что, и вручила ее Коле. Он улыбнулся и ловко закинул пачку в урну; подмигнул Саше:

— Трехочковый.

— Ты мое солнце. — Саша прижалась к его груди. Хотелось стоять так долго; бесконечно долго, забыв о том, что время поджимает. — Баскетболист.

Пахло хот-догами и соляркой.

— Не хочу уезжать, — сказала она.

— Надо, — возразил он. — Мама — это святое.

— Поехали со мной!

— Саш, ну ты чего? Месяц всего. Жалкий месяц. Мама поправится, и ты вернешься. А у меня работа, знаешь же.

— Поехали со мной насовсем. В деревне так хорошо, правда! Там солнце и трава, а еще пруд за холмом. Тарзанка — я так любила на ней кататься в детстве. Я покажу тебе Самый Старый На Свете Дуб и развалины древнего маяка. К нам приезжал археолог, он сказал, что когда-то на месте нашей деревни было море. Бескрайнее и синее, представляешь?

— Сашенька…

— Я боюсь. Я ненавижу город. Здесь так легко… потеряться. А у нас… у нас там есть маковое поле. Когда маки цветут, оно такое красное-красное…

— Саша. — Он нежно коснулся пальцем ее подбородка и поцеловал в губы — мимолетно, едва-едва касаясь, и ей почудилось, будто это весенний ветерок пробежался по лицу. — Я буду тебе писать. Каждый день. Обещаю.

— Эй!

Они оглянулись: угрюмый, коротконогий гремлин в фирменной железнодорожной фуржаке кивнул им:

— Поезд через минуту отправляется. Прощайтесь быстрее.

Шумел вокзал, вокруг деловито сновали люди и гремлины. Пахло талым снегом и сгнившими за зиму листьями. А еще — мазутом, беляшами и кислым пивом.

Саша не могла, не хотела, не умела оторваться от Коли. Но он подтолкнул ее легонько к вагону, помог донести сумку; уже через минуту, против своей воли, Саша стояла в тамбуре. Потерянно глядела на любимого и нерешительно махала ему рукой, а он улыбался в ответ.

Поезд тронулся.

Это было примерно месяц назад.

Когда Саша открыла глаза, уже стемнело. Ей показалось это странным: только-только было утро, а тут — на тебе. Она поднялась; ноги болели, и Саша сняла туфли. Откинула их в сторону, а потом посмотрела на окно и сразу поняла, почему темно.

Окна не было. Ветки сирени, словно плющ, пробились сквозь кирпич и дерево, затянули окно так, что почти не было щелей. Сирень продолжала расти прямо из стены, закрывая последние отверстия, окончательно пряча окна.

Саша бросила дверь; подошла к окну и провела пальцем вдоль ветки — она отозвалась едва ощутимой дрожью. Пол усеивали лепестки, подгнившие и влажные. Пахло почему-то не сиренью, а чем-то сладковато-приторным. Мерзко пахло.

Последний лучик света заплутал в ветках, и стало совсем темно. Саша толкнула ветки обеими руками — они прогнулись внутрь, но неохотно. Посыпалась штукатурка, сорвались последние лепестки.

Вдалеке — наверное, опять в кухне — плакал домовой. Саше стало страшно. Она кинулась к шкафу; рылась в нем вслепую, разыскивая фонарик. Обнаружила его на самой верхней полке и, замерев от страха — вдруг батарейки сели! — нажала на кнопку. По комнате заплясал светлый кругляш. Саша направила его на дверь — дверь была закрыта крепко. Домовой выл далеко.

— Ты меня не напугаешь! — крикнула Саша.

Она открыла дверь и посветила фонариком в комнату напротив — там тоже было темно. Балконную дверь медленно, но верно затягивали голые ветки сирени. Мертвые лепестки липли к полу.

«Главное, не запускать», — вспомнила Саша Иринкины слова и посветила на входную дверь.

Саша проснулась из-за кошмара: показалось, что кто-то душит ее. Она открыла глаза и долго лежала в полной темноте не двигаясь. Горло саднило, а расцарапанные в кровь пальцы ныли. Вчера она пыталась освободить от зарослей сирени входную дверь. Не вышло.

На мизинце правой руки Саша нащупала уцелевший ноготь и отгрызла его. Левой рукой вытащила из-под простынки фонарик и крепко сжала в руке. Долго не зажигала, чего-то ждала; было тихо. А это значит, что домовой где-то рядом. В двух шагах. Стоит и смотрит на нее, готовый напасть в любой момент.

— Егор… — шепнула Саша темноте.

Тишина.

— Егор… прости меня…

Справа зашуршало, и Саша подскочила на кровати, зажгла фонарь и долго светила им во все стороны, но так никого и не увидела. Лепестки сирени покрывали теперь весь пол. Вместо стен и потолка была сирень.

Никого.

Саша еще долго сидела на кровати, продолжая бездумно нажимать кнопку. Потом свет фонарика потускнел; пятнышко из белого превратилось в грязно-желтое, и Саша выключила фонарик.

В темноте было слышно, как бьется ее сердце.

А потом завыл домовой.

Дышать становилось все труднее, и Саша решила выбраться в кухню. Там есть вентиляция, а значит, и свежий воздух.

Лепестки шелестели под ногами. Очень громко, как показалось Саше. Она старалась шагать на цыпочках, но все равно шумела. В прихожей остановилась у покореженного ветками трельяжа. Секунду светила фонариком в зеркало.

У отражения было бледное лицо и круги над глазами. Повинуясь импульсу, Саша посветила ниже и посмотрела на живот. Не отпускала кнопку очень долго; через минуту фонарик мигнул в последний раз и погас.

— В городе легко потеряться, — сказала Саша невидимому отражению.

Она вернулась в город не через месяц, а через три недели. Мама только-только поправилась, но Саша уже спешила на вокзал за билетом. Следующим утром стояла на городском перроне, а Коля ждал ее — такой, как всегда. С цветами. На этот раз — с веточкой белой сирени.

Нет.

Не такой, как всегда. Что-то изменилось, и Саша, растерявшись, замерла на месте, задышала через силу, потому что к горлу подступили слезы. Коля подошел к ней, серьезный, как всегда, сунул сирень в приоткрытую Сашину сумочку и сказал:

— Нам надо серьезно поговорить.

В сумочке лежали все его письма и открытки, все его слова и признания.

В прихожей зазвонил телефон; тихо и глухо, и Саша кинулась на пол: разгребать лепестки. Искала аппарат долго и упорно, моля Бога, чтобы он не замолчал. Нащупала трубку и поднесла ее к уху.

— Алло! Алло…

В трубке плакали.

— Надо остаться друзьями, — сказал он. — Мы — взрослые люди. А ты мне дорога, серьезно. Не хочу тебя терять… окончательно.

Они сидели в кафе на набережной. Свежесорванная веточка сирени белела в граненом стакане, теряла лепестки один за одним.

— Давай устроим прощальный ужин, — предложил он. — Посидим, как раньше… в любом случае, просто так расходиться нельзя. Егор огорчится. Быть может, даже рассердится.

Она молчала. Потом попросила, на мгновение напрягшись, скороговоркой:

— Я хочу от тебя ребенка.

Его лицо будто окаменело:

— Саша… сама подумай, как это будет выглядеть.

Она молчала.

— Приготовишь мне свои фирменные котлеты? — с улыбкой попросил он.

В кладовке около туалета Саша нашла молоток. Искала его долго, потому что вой мешал сосредоточиться. Но нашла. Схватила деревянную ручку поудобнее.

И пошла в кухню.

— Парацетамол — очень вредное лекарство, — сказала ей аптекарша-гремлин. — А с этим снотворным тоже будьте осторожны. И держите в недоступном для детей и домовых месте.

Да. Еще раз — да.

— У вас болит голова? — Аптекарь сморщила переносицу: у гремлинов этот «жест» означает обеспокоенность.

Да, болит.

Город так на меня действует.

В кухне было светлее: неяркий зеленоватый свет лился из вентиляции. Дышать здесь было легче, но не намного.

Саша подставила к мойке табурет, решительно залезла на него. С размаху врезала молотком по краю вентиляционного «окошка»: ржавая решетка отлетела сразу; кирпич легко крошился, обломки падали в мойку, к шурупам и грязным тарелкам. Саша ударила еще раз и еще.

Вой становился громче.

Она думала, что все будет тихо: Коля просто уснет и никогда не проснется.

Но Коля не хотел засыпать. Он хватался за горло и катался по полу, отхаркивая кровь, разбрасывая во все стороны остатки прощального ужина. Он хватал ее за руки, за выращенные ради него ногти и просил вызвать «скорую». Он опрокинул бутылку с кетчупом — кетчуп пролился на стол и табурет. Несколько капель попали на пол, и трудно было определить потом, где кровь, а где томатный соус.

Саша сидела на стуле и грызла ногти. Ждала, когда Коля все-таки уснет.

На следующее утро она никуда не пошла. Заглянула в кухню и не нашла там Колю.

Вернулась в прихожую и вынула из сумочки его письма и открытки…

Потом, одетая, она зашла в ванную комнату и, не раздеваясь, приняла душ. Пыталась смыть с головы краску, а с пальцев — красные пятна. Кетчуп и кровь.

Еще спустя день завыл домовой.

Вентиляционного окошка не было. Была рана: растерзанные ветки сирени, раскрошенный кирпич и огромная черная дыра, в которую полезла Саша с молотком в руках. Осколки кирпича царапали руки, в нос забивалась сухая штукатурка, но Саша упрямо продиралась вперед. Она не знала, как ей удается помещаться в этом, по идее узком, тоннеле.

Просто Саше надо было добраться до Егора.

И не стало вентиляции: вместо нее появился достаточно широкий коридор без начала и конца, возник ядовито-зеленый свет за одним из поворотов, ввинтился в уши волчий вой.

Обрывки исписанной бумаги и картона — на открытках изображена сирень.

На каждой открытке — сирень. Белая.

Отгрызенные, покрытые бесцветным лаком ногти, которые теперь царапают руки и ноги, впиваясь в беззащитную кожу.

Таблетки парацетамола и серый порошок — сильное снотворное. Нельзя дышать, потому что эта гадость попадает в ноздри. А оттуда — в кровь.

И зеленый свет за углом.

Все это происходит здесь и сейчас: пока Саша ползет по вентиляционной шахте.

Домовой выл.

Коридор вывел в пещеру, к потолку которой прилипли волшебные зеленые огоньки; в стенах Саша увидела много-много черных дыр — вентиляционных ходов. А посреди пещеры неподвижно лежал ее Коля. Вокруг него возился черный пушистый комочек, который чем-то напоминал ежика; вот только руки у него были как у людей — пять пальцев и крохотные ладошки. Большой палец длиннее человеческого.

Саша потрогала синячки на шее.

Это его дом, подумала она. Его жилище. Как оно помещается… в вентиляции?

Волшебство?

Домовой украшал Колю веточками сирени; засовывал их в карманы, под ремешок, за уши, в носки; клал веточки на глаза; иногда останавливался и хрипло дышал на Колину кожу, быстро-быстро тер ее рукой, словно пытался отогреть, а потом выл. Тоскливо, без всякой надежды.

Саша выбралась из вентиляционной шахты и спрыгнула на пол, сделала шаг — лепестки мягко пружинили под ногами. Будто осенние листья.

Коля был одет, как в тот самый день. Позавчера. Или сколько уже прошло дней?

Только носки на нем были другие — те самые, что связал домовой.

— Егор! — позвала Саша.

Домовой замер. Бесформенный волосатый колобок, он дрожал, и длинные черные волоски, похожие на иголки, дрожали вместе с ним.

— Кто из нас чудовище? — спросила тогда Саша. — Ты или я?

Он молчал.

— Кто закрыл мою квартиру? Откуда… сирень? Ногти? Обрывки писем? Парацетамол? Ты читаешь мои мысли или…

Он молчал.

— Это ты сделал? Ты? Отвечай!

Егор обернулся, и Саша вздрогнула, увидев его глаза.

Зеленые. Чужие.

Домовой протянул ей руку — в кулаке были зажаты ее носки; черно-белые и несуразные. Большие, на несколько размеров больше, чем надо. Нестиранные, с присохшей темно-красной корочкой. Кетчуп или кровь — неизвестно.

Она спрятала их в стиральной машинке. Это ее носки.

Ее.

И держите в недоступном для детей и домовых месте.

Ее домовой нашел их. И захотел вернуть.

Саша замахнулась.

Они сидели рядом, обнявшись; баловались, как дети. Коля пытался подцепить краешек Сашиного носка своим; нитка цеплялась за нитку, и Саша поддержала шутливую борьбу. Кто кого? Чьи носки окажутся на полу первыми?

Носки сцепились крепко-крепко. Нитки перепутались.

Саша посмотрела в его глаза, Коля — в ее.

Повинуясь внезапному порыву, они замерли: в комнате стало тихо-тихо. Саше почудилось, что электрический камин еле слышно потрескивает; словно дрова в печке. Было очень уютно. Как в старом деревенском домике, где она провела детство и юность.

И тогда Саша сказала:

— Никогда не бросай меня.

Борис Богданов

А еще я хотел дудочку!

Колеса заскрипели ранним утром, когда солнце только показало красно-золотой край над ближним росистым лугом. Заполошно сорвались с верхушек древних дубов вороны и галки, взвились, заграяли. Порскнула с кустов пернатая мелочь, засвистала и заверещала. Старый секач на опушке леса сторожко повел ушами, хрюкнул. Ближние к лугу кусты зашевелились, оттуда вылезло его обширное семейство: матки, толстенькие подсвинки и полосатые сеголетки с любопытными глазками. И гуськом, гуськом побежали ближе к лесу, под темный и влажный древесный полог.

— Хр-р-р… — повторил щетинистый патриарх, ощерился. Пахло дымом и лошадьми, большим зверем и железом. Хуже всего, пахло человеком и теми, кто не лучше человека, хоть и мнит себя иным. Щетина на загривке зверя встала дыбом. Выждав несколько мгновений, он развернулся и потрусил вслед за кланом. На полпути что-то ударило его в левый бок, ожгло резкой болью. Кабан дернулся и упал, пятная кровью мокрую траву.

— Удачный выстрел, Клеон. — Средних лет человек спрыгнул с коня, пошевелил носком сапога клыкастую голову. Стрела вошла секачу точно между ребрами, пробила сердце.

— Странные слова, Фог, — отозвался стрелявший, пепельноволосый эльф в нежно-зеленом походном плаще. — Каким он мог быть? Зверь не мучился долго. Поторопись, у нас мало времени.

Он тронул бока скакуна пятками и скрылся в лесу.

— Не дурнее прочих, — проворчал Фог и заорал надсадно: — Эй там, галерники! Приплыли!

На поляну, влекомая парой элефантов, выползла длинная приземистая платформа. С нее посыпались орки, разбежались окрест. Не торопясь, слезли гномы мастера Тралина, вскинули на плечи длинные топоры и вразвалку пошли по следам Клеона. Затрещали кусты, это орки ломали и тащили валежник. Запылал костер, и поплыл вкусный дух жареной кабанятины.

Немного с другой стороны поляны, где лес был пониже, прорубились, слаженно работая топорами, гномы.

Засвистели бичи. Элефанты затрубили, замотали лобастыми головами со спиленными бивнями. Погонщики правили вглубь леса, откуда раздавался мерный стук. Морщинистые колонны ног, обутые в железные колодки, вдавливали свежие пеньки в прелую листву. Назад звери шли медленно, тащили за собой толстые хлысты заповедных дубов. Орки принялись с хеканьем кидать бревна на платформу, и скоро загрузили доверху.

Тут и мясо поспело.

Перекусили наскоро.

— На берег Росинки! — скомандовал Фог.

Снялись с места быстро. Солнце не добралось еще до зенита, а поляна опустела. Остались разрытые, истоптанные колеи, кучи навоза, ломаные ветви и затушенное второпях кострище. Стену леса разорвала просека.

Самая смелая ворона слетела к черной проплешине, наклонила голову и посмотрела на остатки трапезы. Нашла разгрызенный крепкими орочьими зубами мосел с остатками костного мозга, каркнула торжествующе, подхватила кость и стала пировать. Зашумели крылья, поднялась в воздух зола. Другие вороны спешили к объедкам. Вепрь большой, всем хватит.

Мальтуш, молодой пастушок, поднялся спозаранку. Висел над полем слоистый туман, зябкая свежесть забиралась под рубаху. Парень поправил котомку с обедом, закинул на плечо кнут и засвистал, пошел вдоль улицы собирать стадо. Дождавшись всех зорек и звездочек, он свернул на разбитую тропу меж кустов ольхи и вдоль Звонкого ручья погнал стадо в сторону Росинки. Коровы взмыкивали, перебегали дорогу, касались Мальтуша теплыми боками. Миновали затончик, где Звонкий вырыл ямину, полную темной торфяной воды. Здесь вкусно пахло березовым дымком: старая Федра натопила с ночи баньку для дочерей. Ждали сватов к старшей, Ядвире. В слепом окошке теплился огонек, двигались в пару тени.

Мальтуш остановился. Разлился в груди стыдный жар: захотелось подойти, заглянуть ненароком в окошко. А вдруг узнает кто? Сраму не оберешься…

Нельзя, сказал про себя пастушок, выгоняя коров на заросший сочными травами берег Росинки. Что ему девки деревенские, черные да косоглазые, когда сама принцесса эльфов обещала любовь? Приказывала ждать до поры и крепиться. Как вчера было…

Звенели над головой злые по началу лета комары. Надкусил заходящее солнце темный лес на том берегу Росинки, превратил в полукружие. Светлоголовый подросток с удилищем в руках сидел у чистого окна в зарослях камыша и кувшинки. Летели в туесок то пескарик, то плотичка. Хорош клев, будет чем на рассвете зарядить отцов перемет, да и Мурчику, полосатому любимцу, свежей рыбки останется!

Мурчик сидел рядом и щурился на темнеющую воду желтыми глазами. Вдруг он вскочил, выгнулся и бешено зашипел на реку! У Мальтуша екнуло в груди. Не иначе, за угощением явился камышовый кот.

Отец строго-настрого запретил Мальтушу беспокоить дикого кота, коль придет. Никто не знает, что у зверя на уме, вдруг бросится? Но мальчишка, как в тумане, встал и ступил в воду, раздвигая руками шуршащие стебли.

Девка!

Она стояла по пояс в воде, чуть нагнувшись, и полоскала волосы. Молочно белело нагое тело. Блестела на коже влага, струилась по длинной шее, срывалась с острых сосков дробными каплями.

Парнишка онемел, только крутились в голове чудные слова: выя, перси, ланиты, стан тонкий. Словно захожий бард напевал.

Разогнулась купальщица, отбросила волосы назад, и увидел Мальтуш: хоть и девка, но не человек вовсе — остроухая эльфа! Глаза как озера, улыбка как восход солнца, и все остальное, что не вошедшему в года Мальтушу видеть не положено. Однако же… Ах ты, нелюдь сладкая!

— Нравлюсь? — спросила эльфа, оглаживая грудь и живот.

— А…га… — выдавил Мальтуш.

— Знай, человек: слежу за тобой давно, ибо ждет тебя великая любовь и великая судьба! — сказала эльфа. — Я — Ломэлвея, царская дочь, буду твоей судьбой и твоей любовью. Надо лишь подождать. Сможешь?

— Да…

— Ни на кого не смотри, только меня помни. — Голос эльфы был прозрачен, как небо после дождя и сладок, как молодой мед. — Пробьет час, приду к тебе. Жди…

— Да!

Околдовала его прекрасная эльфа, понял Мальтуш. Захотелось дотронуться до лесной принцессы — а там и умереть не страшно!

Ломэлвея протянула руку. Узкая холодная ладонь коснулась его лба. Сверкнул перстень чистым родниковым светом; на Мальтушу сошло невиданное спокойствие. Будто вечность осенила своим дыханием. Миг — и пусто кругом. Таяло в воздухе:

— Помни меня!

Жался к ногам взъерошенный Мурчик, молчал и смотрел ошалело.

…За мечтами наступил полдень. Мальтуш разложил снедь в тени старого осокоря, достал баклажку с молодым пивом. Почему она не сказала, сколько ждать? Сколько ходить посмешищем в чужих глазах? Где видано, чтобы молодой парень на молодок не засматривался, за купальней не караулил, не танцевал в обнимку и через костер не прыгал? Никому не признавался, ни с кем не целовался, про сватов речи не заводил.

Теперь девки сами его стороной обходят. Кому нужен такой дурачок?

— Помнишь меня? — прозвенел в знойном воздухе серебряный колокольчик.

Ломэлвея? Мальтуш вскинулся, заозирался. Мелькнуло золотом за ближним ивняком, ветерок принес сладкий дух весенней листвы. Там! Мальтуш уронил флягу, добежал до кустов, выглянул: пусто…

— Лови, не отставай! — раздался сзади голос, похожий на соловьиную трель.

— Дразнишь… — обернулся Мальтуш. Мелькнул перед глазами тонкий силуэт. — Найду, поймаю!

— Лови… — рассмеялся прозрачный перелесок.

Говорят, эльфы всегда спокойны. Трудно задеть вечного, что ему мимолетные, суетливо спешащие события? Что ему страсти краткоживущих, их беды и печали?

Клеон нервничал. Он держался, не показывал вида, но крылья его носа слегка подрагивали, и билась жилка на бледном, почти прозрачном виске.

— Не жадься, Перворожденный, — ухмыльнулся Фог. — Тралин уже пережег священные дубы на уголь. Думаешь, я радовался? Теперь твоя очередь!

— Ты не понимаешь… — со стоном начал Клеон.

— Конечно, куда мне, однодневке! — оборвал его Фог. — Тралин привез рубин, один из десяти первых. Я вижу, он чуть бороду не изжевал с досады. Оркам старшины Борузга тоже не понять твоих страданий, эльф. Ты знаешь, что вложили они в наше дело?

— Они — прах земной, — выплюнул эльф. — Их святыни — тоже прах!

— На нем держится наша затея, остроухий! Хватит капризов. И скажи своим: нечего глазеть и пугать троллей. Они же как дети!

Вурст и Дромм, два пещерных тролля, стояли тут же. Они медленно поводили головами от эльфа к человеку и обратно. На их грубых, шишковатых лицах застыл восторг пополам со страхом. На плече у Дромма лежала огромная двуручная пила.

— Вот он, — мертвым голосом сказал Клеон, гладя ладонью ствол гигантского дерева. — Клянусь, потом мы сочтемся!

— Непременно, эльф! — ответил Фог. — Но сперва приготовим подарок нашему полурослому Величеству. Не забывай, Клеон, самый лучший мэллорн! Иначе все зря.

— Я помню, — ответил эльф.

Пила с визгом вгрызлась в толстый ствол. Полетела белая стружка.

Лес возмущенно шумел.

Клеон смотрел, не отводя взгляда и даже не мигая, скрестив руки на груди.

Потом исполинский вяз задрожал, заскрипел и рухнул.

Запутала, закружила Мальтуша бессмертная принцесса! То среди бузины взмахнет золотыми волосами, то из-за березы поманит изгибом спины. Бежал Мальтуш за обещанной страстью, метался от дерева к дереву, из низины на взгорок, от зазеленевшей болотины к речному берегу, по полянкам и перелескам.

— Хранил себя? — смеялось ее лицо в зеркале родника.

— Не замарался с деревенщиной? — спрашивали из зарослей малины губы, пахнущие серединой лета.

— Готов ли? — мелкой птахой свиристело и чвикало в кронах.

— Да! — отвечал Мальтуш, ловил разгоряченным лицом тень ветра.

— Нет… — заверял, припадал к студеному ключу.

— Где же ты? — спрашивал, щурясь от лучей заходящего солнца.

На поляне, выстланной седыми мхами, пастух остановился. Опустился безлунный вечер, небо почернело, но светился, казалось, сам воздух. Нет! В чаще леса, между мощными стволами, там и тут горели над розетками щитовника колдовские фонарики. Цвел папоротник, обещал чудо.

Вокруг с трех сторон поднялся волшебный лес, а с четвертой лежала неподвижная гладь реки, и в ней отражались звезды. По краю поляны извивался ручей и пропадал в маленьком овражке на самом берегу. Ветер принес прохладу и слабый запах углей, будто неподалеку жгли костер. «Сколько же я отмахал без памяти? — подумал Мальтуш. — Ноги гудят, будто неделю в дороге».

— Хранил, чую, — сказала Ломэлвея. Мигом раньше поляна была пуста, и вот стоит рядом эльфа, молодая, будто не прошли годы, красивая, свежая, а из одежды на ней — лишь текучие золотые пряди. — Выпей!

Мальтуш принял берестяной кубок и сделал глоток. На языке остался горький привкус молодой листвы. Через мгновение усталости не стало, сила забурлила в мышцах. Показалось, сзади развернулись крылья, которыми можно обнять весь мир!

— Сестры помогут тебе, — сказала эльфа, и по сторонам встали девушки.

Прикрытые, как и сама Ломэлвея, только волнами кудрей, тонкие, белые и гладкие. Они словно светились и напоминали фарфоровые статуэтки, какие привозили иногда коробейники. Сестры потянулись к Мальтушу, уложили на мох и стали стягивать с него одежду. Пастуха бросило в жар с непривычки, он застыдился, стал прикрываться, но девушки были непреклонны и только засмеялись в ответ.

— Но мое стадо? — задал Мальтуш глупый вопрос.

— Не бойся, — серьезно ответила принцесса, — коровы в срок вернутся в стойла.

«А я?», — хотел еще спросить Мальтуш, но одна из эльф властно шепнула: «Молчи! Мы смоем с тебя дневную грязь». Ослушаться оказалось невозможно. Сестры начали обтирать пастуха влажным мхом, в ночи повеяло цветущим садом. Иногда то одна, то другая как бы ненароком касалась его мужественности, с каждым разом дольше задерживая руку. Ох… Мальтуш дрожал, тянулся к гибким проказницам, порывался схватить. Тогда на его раскинутые руки сели две девушки. Они были невесомы, но плечи словно налились свинцом. «Рано еще», — сказала одна, вытянулась кверху и запела. За ней вторая, и скоро все сестры пели о любви и страсти. Пели на незнакомом языке, но Мальтуш понимал, ведь не молчали их тела.

Ломэлвея стояла напротив, перебирала в руках длинные локоны и улыбалась.

Солнечно сиял горн. Снопы искр летели из-под малого молота, осыпали рабочую куртку Тралина, бессильно гасли в бороде. Да и где видано, чтобы гном опалил себе бороду у живого огня? Хотя, случись так, мастер Тралин не стал бы обижаться. Работа сделана невиданная, великая! Впервые под небом и звездами в честном металле сплавлено несоединимое: святой камень гномов из сердца гор и орочья почитаемая грязь. Немыслимое смешение, несусветное, непереносимое, но… Сверкает заготовка, пышет жаром с наковальни, грозит будущим острым жалом. Что тут борода, если такое творится! Память важнее.

— Ковчежек, живо! — крикнул мастер.

Подручные вынесли ковчежек — шамотный ящик с откидной крышкой и прорезью с узкого торца. Тралин укрепил заготовку в прорези, не до конца, оставив лишку с ладонь. В ящик он нагреб углей из печи, укрыл ими жало. После захлопнул ковчежек и замазал глиной прорезь.

— Отправляйтесь, да скорее! — скомандовал Тралин. — Времени вам треть часа, не больше, потом металл придется калить заново.

Оставшись один, мастер Тралин проверил прочий инструмент. Шлифы, точильные камни, правильные кожи — все готово и исправно, никак иначе. Но чем еще заняться, чтобы не представлять, откуда вернется будущий резец? «Пусть укрепят меня стихии», — пробормотал гном и стал ждать.

Мальтуш изнемогал. Девушки-эльфийки вели над ним бесконечный хоровод. Прикосновения рук, губ, языков кружили голову. Тело рвалось на свободу, оно не желало больше терпеть.

— Пора, — сказала принцесса, шагнула вперед и медленно села на Мальтуша. — Отпустите его.

Пастух рывком сел, сомкнул руки на талии эльфы. Тонкая и гибкая, прохладная и гладкая, как молодая ива, медленно двигалась она в его объятьях. Вверх — вниз, вверх — вниз. От каждого хода в чреслах зарождалась жгучая волна. Она проникала в хребет и под кожу спины, словно тысячи муравьев шевелили усиками. Все вокруг исчезло. Лес, ручей, огромное небо, с которого по ночам смотрели на Мальтуша лучистые глаза предков. В мире осталось два места: горячее лоно эльфы и ее холодные, бездонные глаза с кошачьими зрачками. «Нелюдь», — вспомнил Мальтуш, но не захотел пугаться. Зрачки дышали, как пульс, с каждым согласным движением тел открывались шире и шире. Наверное, принцесса тоже слышала, как притопывают под кожей муравьи: «Быстрее! Быстрее! Быстрее!!!»

— Быстрее! — выдохнула она.

Ревела в ушах кровь. Нельзя скорее, но Мальтуш смог. Ломэлвея выгнулась и закричала. От жара, понял Мальтуш, чувствуя, как переполняет его жидкий сладостный огонь. Он требовал выхода, он рвался наружу, он устремился в принцессу! Мощными толчками, глубже, жестче, сильнее!

Эльфа перевела взгляд вверх, куда-то за спину Мальтушу, и он услышал дух каленого железа. Сквозь любовный пожар пробилась режущая боль в боку, запахло горящей плотью. «Что это, горю?» — успел удивиться Мальтуш, увидел, что зрачки принцессы сузились, как волос, и умер.

Заготовка смрадно дымила, пахла человечиной, чуть подгорелой, почти живой! Борузг потянул носом, облизнулся и пролаял:

— Утрук, Цахт! Взяли железо — и к мастеру Тралину, живо! И ковчежек захватите!.. Подари мне это мясо, — сказал он принцессе, когда порученцы растворились в лесу. — Ребята давно не ели сладкого.

— Ты безумен и нагл, враг, — ответила Ломэлвея. Она закрыла Мальтушу глаза и встала. — Не забывай, это мой лес. Ты жив только потому, что мы делаем одно дело.

— Тем более! — засмеялся орк. — Отдай его мне. Хорошее мясо, пропадет. А так ребята поедят от пуза.

— Дразнишь, враг? — спросила принцесса. — Я похороню его по людскому обычаю. Теперь уходи, я хочу умыться.

— Не уйду, — осклабился Борузг. — Ты случалась с мясом. Я смотрел, и ты не была против.

Эльфа не ответила. Она вошла в ручей и стала смывать с себя человеческие пот, кровь и семя. Ее примеру последовали остальные эльфийки.

— Зачем мы сделали это? — спросили они Ломэлвею.

— Клеон просил меня, — ответила принцесса.

— Зачем ты не прогонишь орка?

— Создатель посмеялся над ними, — усмехнулась Ломэлвея. — Они уродливы и сознают свое уродство, а потому злобствуют. Пусть смотрит. Он вернется назад и станет тосковать. Он не сможет видеть своих женщин, не зачнет орчат. Род его пресечется. Хороший орк — мертвый орк. Правда, враг?

— Издеваешься, вечная? — скрипнул зубами Борузг.

— Жалею.

— Клянусь, я съем твою печень!

— Когда тиран умрет, — ответила Ломэлвея, — приходи. Я насажу твою голову на острый кол. Хороший орк — мертвый орк!

Фог не торопился. Любовно заточенный и выправленный Тралином резец растянул время, позволил доделать начатое. Черешневый чубук, покрытый тонкой резьбой, янтарный мундштук с шейкой из мифрила лежали на верстаке, на мягкой тряпице. Трубка была почти готова, осталось немного, он успеет до рассвета.

Он взял язык каменного тролля и стал нежно полировать чашку трубки. В душе Фог смеялся. Сущая безделица, но ради нее свели могучий мэллорн! Пока остроухие оплакивали дерево, Фог прибрал кусок сердцевины, необычайно плотной, ароматной и красивой. Хорошая выйдет игрушка для сына!

На вершине лета столица Великого Королевства бурлит. Заполняются постоялые дворы, предприимчивые горожане открывают для приезжих кладовые и чуланы. Купцы не успевают подвозить товар на рынки, для лавок и лавчонок, а харчевни не закрываются круглые сутки. Праздник Поклонения — месяц беспрерывных торжеств и приемов, время, когда день кормит год.

В назначенный день они сошлись во дворце Хоббитана Одиннадцатого. Встретились, делая вид, что незнакомы, только Фог с Клеоном сдержанно кивнули друг другу, как давние, но шапочные знакомцы. Тралин со товарищи и ватага Борузга заняли места в разных углах зала приемов и подношений. Гномы хмурились и гордо задирали носы, орки угрюмо скалились, бросали по сторонам злые взгляды. Вурст и Дромм подпирали колоннаду у входа, улыбались, смущенно прятали широкие, похожие на лопаты ладони.

Трубку сообща решили дарить в самом конце приема, последними. Король, заядлый курильщик, уставший от долгой церемонии, непременно захочет попробовать обновку.

Подарок королю, чтобы не возбуждать подозрений, вручал Фог.

— Какая прелесть! — поцокал языком Хоббитан Одиннадцатый, седой кругленький половинчик. — Твоя работа, мастер?

— Да, Ваше Величество, — поклонился Фог.

— Тогда идем, покажу мою коллекцию…

Король подхватил Фога под руку и повлек к дверям во внутренние покои. Чтобы не заставлять Величество тянуться, Фог согнулся и шел, смешно семеня. Было похоже, что королю нравится такой балаган. «Ничего, — думал Фог, — ничего! Ты только закури!»

Едва стих шум зала приемов, Хоббитан отпустил Фога.

— Извини, мастер, — улыбнулся он, — на публике я немного самодур и фанфарон. Надо соответствовать. Не против, если я сниму эти тяжелые сапоги? Ненавижу сапоги, но… Положение обязывает.

— Конечно, Ваше Величество, — удивился Фог, — я нисколько не против.

— Вот и славно, — сказал Хоббитан, упал в кресло и блаженно вытянул мохнатые ноги. — У меня есть отличный табак, прошлого урожая. Редко рождается такой хороший табак, редко. Но я король, я могу себе позволить?

Он прищурился, набил подарочную трубку и вскоре окутался клубами дыма.

«Как это будет?» — подумал Фог.

— Кстати, мастер, — сказал король, — открой-ка во-он тот шкафчик!

Фог распахнул створки. На узорчатых полках в несколько рядов лежали трубки самых разных форм и размеров.

— Ваше Величество? — спросил Фог, оборачиваясь.

— Твой предшественник, мастер Дувал, — сказал король, — тот, что сделал крайнюю слева трубку на второй полке, да-да, с гнутым чубуком! Так вот, он тоже очень забавно пучил глаза. Все ждал, когда я начну биться в судорогах. Это было двадцать лет назад, я был молод, и Клеон…

У Фога оборвалось в груди.

— Да, милый мой, — продолжал король, — Клеон — на редкость непоседливый эльф. У него шило в одном месте. Он надоедал еще моему прадеду, Хоббитану Восьмому. Но он чрезвычайно полезен, хотя и не знает об этом. Клеон удобный, убежденный провокатор, мастер Фог.

Король мелко засмеялся.

— Я не понимаю, Ваше Величество, — сказал Фог непослушными губами.

— Глупости, Фог, — жестко сказал венценосный хоббит. — Объясни мне почему. Почему так ненавистно вам единое королевство? Столетия мира и процветания, мастер… Чем вы недовольны?

— Свобода… — тихо ответил Фог.

— Вы жертвуете самым лучшим! Триста лет вы отдаете свои святыни… Не велика ли плата? И для чего?! Уничтожить большой общий дом, разбежаться по углам и чердакам и грызться, грызться за власть! Рвать в клочья бывших соратников, залить страну кровью… Как там у вас… — Король встал, отставил шутовски ногу и продекламировал:

— Кровью из тела, в котором любовь

Юношу сделала мужем,

Стали священной искусный резец

Пусть утолит свою жажду.

В роще сакральной пусть древо падет,

Став совершенным оружьем,

Что создают из древесных сердец,

Чтобы убить лишь однажды.

— И прочие благоглупости о боевом братстве, цветущем папоротнике и священном вкладе, не помню уже…

— Так это ваша затея! — Фог схватился за голову.

— У Хоббитана Второго был могучий государственный ум, — подмигнул король. — Посуди сам. Смутьяны при деле, творят заговоры и не отвлекаются на мелочи вроде мятежей. Все меньше в королевстве волшебных предметов и мест, которые могут поколебать власть Хоббитанов…

— Дубовая роща… — застонал Фог.

— Да! — обрадовался король. — Вы сами убиваете своих богов! Скоро вам не на что будет опереться.

— Я сейчас же, сейчас же, — Фогу не хватало воздуха, — расскажу все остальным! Это надо прекратить!

— Иди-иди, — сказал с издевкой король, — шпионы Клеона уже донесли ему, как ты долго шептал мне что-то на ухо и я милостиво подарил тебе кошелек с золотом. Клеон уверен в измене, ты не доживешь до вечера. А завтра, — король дурашливо нахмурился и надул щеки, как ярмарочный прорицатель, — завтра вы все забудете, об этом позаботятся мои придворные маги, и начнете сначала. Робкий поиск союзников, первые встречи давних врагов, тайные общества, ожесточенные споры, древний фолиант, случайно попавший в руки Клеона, ничего нового…

Хоббитан Одиннадцатый разглагольствовал, размахивая новой трубкой. «Он маленький, слабый старичок, — подумал Фог, — один удар… и все! Пророчество исполнено! Тиран убит!»

Он рванулся к королю и упал, заливая кровью узорчатый пол. В его глазнице дрожала стрела.

— Вот так всегда, — недовольно сказал Хоббитан, — никакого разнообразия. Ничему они не учатся… А еще я хотел дудочку!

Александр Ройфе

Сделано в Гиперборее

В тронной зале повисла мертвая тишина. Бояре в высоких горлатных шапках перестали трясти бородищами, перешептываясь с соседями; большинство взирали на государя с тем же выражением тоскливой обреченности, какое можно встретить на лицах тех, кто сильно скорбит зубами и спешит на прием к доктору. Царь Василий Шестой, статный и ладный, с густыми бакенбардами и молодецки подкрученными усами, казалось, единственный не утратил самообладания. По-прежнему улыбаясь, он повернулся к думскому дьяку Михайле Козырю, который только что доложил высокому собранию о положении дел на рубежах державы.

— Итак, Михайла, сеча неизбежна? — Голос царя вспорол тишину, словно сабля.

— Точно так, надежа государь. Соглядатаи — люди верные, да и платим мы им немало. А чтобы промашки не дать, завсегда проверяем их донесения. Один узнал — так и другой узнай! Тогда вера крепкая будет. А сейчас все твердят в один голос: король польский твердо решил Москву воевать, а султан османский на Царицын идти собирается. С двумя хищниками за раз биться придется…

— А ты что скажешь, Глеб Иваныч? — Василий отыскал взглядом боярина Шуйского, главу ратного приказа. — Не пора ли ополчение собирать? Или готовы твои молодцы с обеими напастями сладить?

Шуйский, громадный, похожий на медведя и обликом, и разговором, шумно поднялся со скамьи.

— Животы положим, ясный перец. Да животов тех, сам знаешь, не много еси. Это под поляками пол-Европы. Это османы дошли до Бомбея. Не будет ополчения — не удержим мы ни Москвы, ни Царицына. Ну а ежели будет — тогда, Бог даст, выдюжим…

— Должны выдюжить! — В глазах царя сверкала холодная ярость. — Сегодня у нас два города откусят — завтра всей Руси пропадать?! А без Руси мы-то с вами кому нужны и зачем? — Он оглядел тронную залу. — Негоже терять время, бояре. Каждый знает, что ему делать. Езжайте на места, ставьте народ под ружье. В церквах и монастырях пусть денно и нощно о победе молятся. Ну, что сидите?

Захлопали отодвигаемые скамейки, зашуршали кафтаны. Толпа бородачей устремилась к парадным дверям, украшенным прихотливой резьбой: высшей знати Русского государства настало время исполнить свой долг. Последним шел седой как лунь человек в собольей шубе. У самого выхода его настиг окрик:

— Не торопись, Фрол Тимофеевич! Нам с тобой кое-что обдумать нужно.

Седой обернулся; на его породистом лице не было ни тени удивления.

— Конечно, государь. Однако позволь сначала переодеться. Носить шубу в доме с паровым отоплением весьма утомительно…

Когда эти двое встретились в личных покоях Василия Шестого полчаса спустя, на них уже не было ни мехов, ни кафтанов. Оба были одеты в просторные и удобные сюртуки. Князь Фрол Тимофеевич Ромодановский, стоявший во главе тайного приказа, по мановению руки государя опустился в пышное кресло. А Василий сразу приступил к главному:

— Что скажешь, князь, о нашем посольстве в Американские Штаты? Веришь ли их президенту Линкольну? Сдержит ли слово, пришлет ли подмогу?

— Мыслю, слово сдержит, подмогу пришлет. Он, по-моему, человек Божий. Любая неправда гнетет его. Да и на пользу американцам поражение шляхтичей. Ведь тогда и англичане вздохнут спокойнее, а они с американцами теперь — друзья первейшие…

— Ну, помогай нам всем Господь! Лишь бы про черепановскую придумку враги не разнюхали. Куда братьев-то спрятал?

— Ефим с Мироном сейчас в монастыре одном удаленном. На Соловецких островах. Там, в гавани, и доделывают свой шедевр… Да ты не тревожься, батюшка: на Соловки чужакам хода нет…

Уже через час Ромодановский вышел на крыльцо царского дворца. К сановнику тут же подкатили самобеглые сани; рулевой, мрачный малый с широченными плечами, распахнул дверцу, помог залезть на заднее сиденье. Сани выехали за ворота и понеслись по прямому, как луч, Двинскому проспекту — главной улице стольного города Архангельска. С обеих сторон гордо высились бревенчатые дома дворян, а впереди, там, где находилось здание тайного приказа, прямо над горизонтом висело большое красное солнце.

* * *

Опера Моцарта «Волшебная флейта» шла в Царском театре третий вечер подряд, и третий вечер подряд в собственной ложе внимал чудесной музыке Михайла Козырь. Думский дьяк по праву считал себя меломаном; впрочем, сплетники поговаривали, что пуще мелодий его привлекают артистки, многие из которых, следуя польской моде, отважно обнажали руки и шею — довольно безрассудный поступок для столичного климата. Собственно говоря, Михайла и не стал бы опровергать сплетников, поскольку одна из артисток — божественная мадемуазель Мими, певшая в «Волшебной флейте» Владычицу Ночи, — совершенно определенно не оставляла его равнодушным. Уроженка Парижа, Мими была ангажирована Царским театром Архангельска на два месяца, и срок этот уже почти закончился. Сие обстоятельство беспредельно огорчало всех русских ценителей музыки, и прежде прочих — Михайлу Козыря.

Когда прозвучал последний аккорд и артисты вышли на поклоны, думский дьяк громко хлопал в ладоши, кричал «браво!» и посылал воздушные поцелуи божественной Мими. Та, склонившись в легком реверансе и скромно потупив кудрявую головку, время от времени бросала на Михайлу пронзительные взгляды. Это рождало в его душе невероятную мешанину чувств — от самых возвышенных до самых бесстыдных. «Кто сказал, что мы с ней не пара? — рассуждал дьяк. — Почему мы не можем быть вместе всю жизнь? Или хотя бы одну ночь? Только потому, что я приближенный государя, а она — лицедейка нерусской веры? Ну, так веру и поменять можно, делов-то… А как представлю, что обнимаю ее, прижимаю к себе… Ах-ха, кровь быстрее бежит по жилам!»

Михайла вскочил с кресла и вылетел в коридор. Через пять минут он уже робко стучался в ее грим-уборную.

— Антре! — послышалось из-за двери.

— Здрава будь, мадемуазель! — Дьяк протянул Мими драгоценный подарок — несколько невзрачных цветков. — Это тебе за сегодняшнее волшебство. На родине ты, видать, к более пышным букетам привыкла, но в Архангельске их еще поди достань… А пела-то нынче как чудесно!

— Мерси, Мишель! — Парижанка улыбалась. Ее каштановые локоны струились по щекам, в центре подбородка красовалась пикантная ямочка. Мими вся была воплощенный соблазн — и в то же время чистый ангел.

— А не желает ли мадемуазель прокатиться со мной в лучшую нашу ресторацию? Черепахового супа, конечно, не обещаю, но покушаем плотно: из «Поморской легенды» голодными не уходят. Вуле ву?

— Мы долшны сопираться! — раздался надтреснутый старушечий голос где-то в дальнем углу грим-уборной. — Са нами тройка приходить послесафтра!

Ширококостная худощавая женщина лет пятидесяти в бязевом чепце подошла к Михайле и Мими, которые стояли подле дверей, скованные внезапной неловкостью.

— Ай-ай, господин! Пошалели бы парышню: вы видеть — она усталая!

— Суа кальм, Лизелотта, успокойся! Господин Мишель не желает ничего дурного — он просто хочет быть ле мэтр хоспиталье… как это по-русски? А-а, радушный хозяин!

— Точно так, мадемуазель! — Дьяк изобразил самую галантную улыбку, на какую только был способен. — Покушать предлагаю. Чтоб Россия запомнилась. Сувенир!

— Мы не будем обижать хозяев, Лизелотта! Господин Мишель подождет в коридоре, пока мы шанже… платья другие наденем… А соберемся завтра: до отъезда время еще есть.

Вскоре Мими и Козырь вышли из служебного подъезда Царского театра. Актриса держалась за крепкую руку думского дьяка, а за ней, словно тень, следовала ее служанка. Стоявшие неподалеку сани издали гудок; с места рулевого вылез человек атлетического сложения и, ни слова не говоря, бросился открывать дверцы. Когда Михайла и его гостьи уже сидели в санях — дьяк с актрисой сзади, Лизелотта впереди, рядом с рулевым, — приближенный государя не удержался от замечания:

— Все-таки невежа ты, Ванька! Мог бы хотя бы поздороваться с дамами. С какой радости тебя Фрол Тимофеевич так расхваливал, в толк не возьму.

— Хм… — послышалось с переднего сиденья.

Ресторация «Поморская легенда» находилась прямо над гаванью, хотя и на изрядном расстоянии от нее, так что крики грузчиков и рыбных торговцев до ушей господ посетителей не долетали. Впрочем, в начале зимы жизнь в гавани и без того едва теплится, и потому Мими и ее спутнику не было нужды беспокоиться о том, что их уединение каким-то образом будет нарушено. Они сидели в просторной комнате с видом на море; на покрытом накрахмаленной скатертью столе между ними стояли тарелки с рыбой и мясом, кувшинчики с соусами и прохладительными напитками, блюда с зеленью. В ведерке со льдом лежала бутылка крымского шипучего вина.

— Мими, не уезжай! — горячо шептал Михайла Козырь. — Ты словно второе солнце здесь, без твоей красоты мне не жить! Давай поженимся, голуба моя! — Он целовал ее обнаженную руку, постепенно продвигаясь по ней губами все выше и выше, однако, достигнув предплечья, вынужден был остановиться: угол стола уперся ему в живот.

— Нет, Мишель, нет! — смеялась парижанка. — Мы не можем создать ле марьяж! Ты же царский работник, а я играю на сцене. Это против всех правил! Тебя разжалуют!

— Пусть разжалуют, пусть! — Дьяк, казалось, совсем обезумел. — Денег не нужно мне больше, я свой кус уже откусил! Поедем на Урал, там будем жить!

— На Урал?! — Мими вдруг перестала смеяться, в ее голосе зазвенел металл. — Жить где? В ле избюшка? Ты сошел с ума, мон ами!

Козырь отпрянул от стола и ошеломленно уставился на свою несостоявшуюся супругу.

— Ты не чуешь моей страсти! — с горечью произнес он.

— Пуркуа? — Металлический звон исчез из ее речи столь же внезапно, как и появился. — Ну, почему, мой храбрый шевалье? Я знаю, ты любишь… А-а, дьявольщина! Пусть я скоро уезжаю, но эту ночь я готова подарить тебе. Сувенир! — Мими опять расхохоталась.

— Сувенир… — завороженно повторил думский дьяк.

* * *

Лучи заходящего солнца пробивались сквозь окна султанского дворца, окрашивая пышный ковер багряным. Туша Остапа Третьего, единоличного властелина Блистательной Порты, неподвижно лежала на мягкой кушетке. Глаза султана, однако, были полны жизни; внимательный наблюдатель без труда уловил бы в них отблеск неукротимой внутренней энергии, которой славился Остап. В данную минуту властелин Порты с живейшим интересом взирал на своего визиря Ахмеда, явившегося с докладом.

— Наши люди в Варшаве передают, что миссия в Архангельске близится к благополучному завершению, — говорил тот. — Еще пара дней, и главный секрет русских будет у нас в руках.

— Недурно, недурно, — благожелательно промурлыкал султан. — А воспользоваться им мы, как всегда, успеем раньше этих северных увальней.

— Как всегда, — ухмыльнулся Ахмед.

Остап протянул пухлую руку к вазе с виноградом, которая стояла на столике возле кушетки. Подцепив увесистую гроздочку, он отправил ее в рот целиком и принялся механически пережевывать. Визирь деликатно кашлянул.

— Позволите продолжать?

Дождавшись нечленораздельного мычания, которое говорило о высочайшем согласии, Ахмед отчеканил:

— Генеральный штаб Блистательной Порты уже приступил к стратегическому планированию кампании. Новые возможности, которые дает нам изобретение русских, позволят в кратчайшие сроки овладеть всей Центральной Европой. Знамя с полумесяцем все-таки будет реять над Веной!..

Султан внезапно поднял руку, и визирь тут же умолк.

— Но сначала поохотимся на медведей, верно? — Остап Третий смачным плевком освободил рот от виноградных семечек, кожуры и прочего несъедобного мусора. Все это упало на ковер и тут же приобрело багряный оттенок. — Сперва Царицын, потом еще пара-тройка русских городов. Надо же размяться перед серьезным делом, так?

— Правота Вашего Величества абсолютна! — Визирь замер в церемонном поклоне.

— Ну так за дело, Ахмед, за дело! Можешь идти. И это… распорядись, чтобы ко мне сейчас привели мою новую жену.

— Солану?

— Да. И плеточку мою пусть не забудут прихватить…

* * *

Сани подъехали к дому Михайлы Козыря, когда уже совсем стемнело. Лизелотту с Ванькой отправили на кухню, при этом им было дано разрешение выпить на двоих штоф клюквенной настойки. Такой милости они, конечно, не ожидали, поэтому Ванька вместо благодарности произнес свое неизменное «хм…», а Лизелотта и вовсе промолчала. Весь ее вид, однако, говорил о том, как неодобрительно она относится к поведению хозяйки и как ей омерзительна сама мысль пить клюквенную настойку в компании с молчаливым русским верзилой. А Мими с Михайлой, прихватив с собой бутылку шипучего, устремились в гостиную.

— Ох, девка! — восклицал дьяк в предвкушении любовных забав. — Ох, раскрасавица ты моя!

— Мишель! — в тон ему отвечала парижанка, подливая вина и кавалеру, и себе. — Мон шевалье! Мой рыцарь!

— Мими! — Козырь уже сидел рядом с актрисой на диване, крепко обнимал ее, целовал в ушко. — Ну, пошли же в опочивальню, Мими!

— Сейчас, Мишель, сейчас! — Парижанка внезапно отстранила его от себя, вскочила на ноги и поворотилась к будущему любовнику. — Закрой глаза, мон амур, и досчитай до ста. Когда досчитаешь, на мне уже не будет одежд.

— Ну, девка! — восхищенно протянул Михайла и послушно смежил веки. — Раз, два, три… — послышался его пьяный голос.

На счет «четыре» страшный удар обрушился на макушку Козыря. Бутылка, зазвенев, разбилась; кровь думского дьяка вперемешку с недопитым шипучим полилась на полотняную обивку дивана. Михайла медленно сполз на пол. Больше он не шевелился.

— Вуаля! — холодно сказала актриса. Затем она огляделась по сторонам, сунулась в одни двери, в другие, удовлетворенно буркнула «бьен» и, взяв со стола подсвечник с горящими свечами, зашла в опочивальню, куда ее так настойчиво звал неподвижный ныне Козырь. Спустя какое-то время оттуда послышался шум передвигаемой мебели и металлический скрежет.

Так прошло пятнадцать минут. Михайла не подавал признаков жизни. Тем временем в гостиной появилась Лизелотта, которая склонилась над телом дьяка и обыскала его. Найденный бумажник полетел в сторону, а вот маленький ключ, извлеченный из внутреннего кармашка на сюртуке, был судорожно схвачен и зажат в костлявом кулаке. Служанка выпрямилась и поспешила на помощь к хозяйке.

— Я иметь ключ! — вполголоса произнесла она, войдя в опочивальню.

— А я иметь ле кофр! — ответила Мими, указывая на сундук, который стоял подле люка в полу. Люк был распахнут, неподалеку от него находилась широкая кровать — ее явно сдвинули с места, чтобы добраться до тайника.

— Что Ванька? — обеспокоенно спросила актриса. — Не помешает?

— Тохлый-то? Нет! — Лизелотта разразилась коротким смешком. — Открывать сфой клюкфенный водка. На минутку выйти. Я кидать отрафа. Ванька выпивать. Капут.

— О мон дье! Я буду о нем молиться… Но давай открывать!

Лизелотта согласно кивнула, вставила ключ в скважину замка и без усилия повернула его. Замок даже не скрипнул: как видно, им часто пользовались и хорошо смазывали. Крышка сундука была откинута; под ней обнаружился странный механизм из шариков, трубок и шестеренок. И все это находилось в непрестанном движении! Шарики катились по трубкам, трубки изгибались, цепляя шестеренки, а те возвращали на исходную позицию шарики. Обе женщины не могли оторвать взгляда от невиданного зрелища.

— Так вот он какой, русский перпетуум-мобиле! — прошептала Мими.

— Фечный тфигатель! — восхищенно подтвердила Лизелотта.

Они еще немного постояли перед открытым сундуком, втайне опасаясь, что вот сейчас движение прекратится и волшебство улетучится, как дым от погашенного пожара, оставив после себя резкий запах разочарования. Но шарики, трубки и шестеренки продолжали функционировать безупречно.

— Нам пора уходить! — сказала парижанка.

Захлопнув крышку и заперев сундук на замок, агенты Блистательной Порты потащили его к выходу.

— Тяшелый, сараса! — пробурчала себе под нос Лизелотта.

— И это только ле модель! — Каштановые локоны Мими растрепались и прилипли к вспотевшему лицу. Однако наводить красоту было уже некогда, да, честно говоря, и не для кого. — Представь, какое импресьон должен производить оригинал!

Они доволокли сундук до прихожей, оделись и вынесли свой груз на улицу. Рядом с крыльцом стояли сани, в багажник которых и был погружен русский вечный двигатель. Сани уже тронулись с места, когда на крыльце показался Михайла Козырь. Его лицо было залито кровью, но глаза пылали огнем священной ненависти.

— А ну постой-ка, дрянь! — возопил он, потрясая пистолетом. Сани прибавили ходу и свернули на дорожку, ведущую к воротам усадьбы.

— Не хочешь по-хорошему? Будет по-плохому! — Дьяк поднял оружие и поймал на мушку голову Мими, сидевшей за рулем. — Получи, сволочь!

Раздался выстрел. Но пуля ушла не в сторону саней, а куда-то вбок и вверх, глухо стукнула о ствол сосны. За мгновение до того, как Михайла нажал на курок, чья-то сильная рука ухватила его за локоть. Дьяк обернулся.

— Ванька, ты?! Зачем помешал мне, смерд?

— Хм… — ответил рулевой по привычке, но потом снизошел до разъяснения: — Баба красивая. Грешно убивать таких.

* * *

На лице Василия Шестого играла счастливая улыбка. Царь только что выслушал рассказ думского дьяка о своих злоключениях и лукаво посматривал на князя Ромодановского. Кроме них в тронной зале находился глава ратного приказа Шуйский, который вовсе не разделял веселого настроения государя.

— Я прикажу перекрыть рубежи! — заявил он. — Вечный двигатель останется в России!

— Конечно, прикажешь, — согласился Василий, — но не сей момент. Погоди еще часика два. Мы должны быть уверены, что лазутчицы покинули державу.

— Не пойму я что-то, надежа государь, — насупился Шуйский. — Зачем же их выпускать-то? По мне, так лучше повесить…

— И разрушить государев замысел? — встрял Ромодановский. — Ох, вояка! Ни о чем, кроме сечи, мыслить не умеешь…

— Так вечный двигатель попал к врагу по воле государя? — с видимым усилием догадался главный ратник России. — Такова была царская воля? Но как же так?

— А вот так! — Царь Василий поднялся с трона и подошел к Шуйскому. — Ты раньше о вечных двигателях слышал?

— Вроде нет…

— Вроде-вроде… Не слышал, ибо вечных двигателей не бывает. Любой физикус тебе это скажет. Сие есть абсурдум, нарушение законов природы.

— А что же увезли лазутчицы?

— Игрушку. Модель. Она у них еще, может, полгода покрутится, а потом встанет.

— Ишь ты! — восхитился Шуйский. — Ловко! И как это спасет нас от врагов?

— Это не спасет, — ответил царь. — Спасет совсем другое. — Он приблизился к высокому окну, за которым, далеко внизу, виднелась гавань Архангельска. — Подите-ка сюда, слуги мои верные.

Шуйский, Ромодановский и Козырь исполнили пожелание государя. Михайла выглянул в окно — и обомлел: ко входу в гавань направлялось огромное судно, да таких обводов, каких он раньше не видывал. Из четырех пузатых труб поднимались клубы черного дыма.

— Там… там… — залепетал дьяк, тыча пальцем в сторону корабля.

— Да, там, — улыбнулся Василий. — Творение братьев Черепановых. Первый русский ледокол «Гиперборея». Вот он-то нам и пригодится: за эту зиму несколько раз сходит в Американские Штаты и обратно, привезет подмогу. А раньше весны на наши ледяные просторы ни одна вражина не сунется — ни шляхтич, ни осман…

Когда сановники выходили из тронной залы, Шуйский подергал за рукав главу тайного приказа, знаком предлагая не спешить. Едва Козырь скрылся за поворотом коридора, как главный ратник обратился к своему визави:

— Слушай, князюшка! Понимаю, как трудно было устроить сию каверзу. И дьяка подговорить, и гадюк этих на ложный след навести…

— Ну, дьяк хлопот не доставил: я просто попросил его спрятать государев секрет у себя дома, сказал, что так надо, — и он лишних вопросов не задавал. А с гадюками, конечно, пришлось повозиться.

— Но одного я никак не уразумею. Как же Ванька жив-то остался? Ведь дьяк сказал, он отраву выпил…

— Да не пил он ее, не пил! Подержал во рту, да и выплюнул. — Ромодановский положил руку на плечо Шуйскому. — Понимаешь, брат, он у нас вообще непьющий: как-никак, всегда за рулем.

Юлия Зонис

Прямо пойдешь

Скажи мне, гордый рыцарь, Куда ты держишь путь?

Е. Бачурин. Баллада о гордом рыцаре

— Коловратки. Тоже мне, придумали! Не коловратки никакие, а головратки, так их звать. Потому что голые. Это бабы утопленные. Они живут в пруду и мужиков совращают, вот и вратки. А еще, может, потому, что водятся в самом омуте, в водовороте.

— Какой же в пруде омут?

Рыбачок возмущенно фыркнул и затянулся своей цигаркой.

— А такой. Какой надо, а тебе и знать не надо.

Вадим переводил взгляд с единственной снулой рыбины, плававшей в ведерке вверх брюхом, на замшелый валун за спиной рыбачка. Полустертая, заросшая неопрятной зеленой порослью, там все же ясно читался обрывок надписи «Прямо по…». Прямо пойдешь.

Рыбачок вынырнул из-за камня слева, где значилось «Шею свернешь». Шея, впрочем, у рыбака была цела, хотя немыта и покрыта редким седоватым волосом. Кадык ходил туда-сюда, будто у мужика непрерывно сочилась слюна, и ему то и дело приходилось сглатывать. Когда рыбак вышел из-за камня, в руке у него была удочка, а рыба в ведерке еще вяло поплескивалась. Сейчас уснула. Жара. Парило, наверное, к дождю — вон и ласточки летали низко-низко.

«Шею свернешь»…

— Обрыв там.

Нечаянный собеседник проследил за взглядом Вадима, причмокнул губами.

— Обрыв и спуск к реке. Которые нездешние, непременно шею и свернут, а мы знаем — тропиночка есть там одна, тропочка, она аккурат к рыбным местам и выведет.

Вадим покосился на ведерко и сомнительно хмыкнул. Рыбина была невелика — похоже, мелкий линь. Разве что кошку такой кормить.

— А ты не лыбься. — Рыбачок выдохнул сигаретный дым, тряхнул ведро.

Рыбица, как будто совсем уже уснувшая, перевернулась на живот и вяло заплавала. Вадим поежился. Не нравился ему этот навязавшийся на разговор рыбак, а камень не нравился еще больше.

Прямо пойдешь… Как же там было, в этой любимой Никиной песенке? Прямо пойдешь, погубишь меня… Или спасешь? Последние слова надписи скрывал мох.

— Ты, гляжу, мне не веришь. Попрешься-таки за головратками своими и утопнешь. Утопят они тебя.

Парень вздохнул.

— Ко-ло-вратки. Это такие беспозвоночные… Вроде рачков маленьких. У них ротовое отверстие окружено ресничками…

Зачем он читал лекцию по зоологии беспозвоночных этому сыну природы?

— Вот.

Вадим вытянул из травы сачок. Под марлевым навершием болталась стеклянная баночка для предполагаемой добычи.

— Я процеживаю воду, и коловратки попадают в банку.

— Охотишься, значит? Тоже добытчик, вроде меня? И куда ты своих головраток потом, в суп?

Вадим пожал плечами. Что делать потом с коловратками, он пока и сам представлял с трудом.

Рыбак встал, поддернул штаны.

— А я уж было подумал, ты из этих. — Он легонько пнул ногой булыжник.

— Из каких?

— Ну, баловники же тут камень поставили, а люди и верят.

— Вправо пойдешь — погубишь коня, — прочел Вадим. Это было написано, естественно, справа. Прямо, что же там прямо?

— А и то верно, — с охотой согласился рыбачок, — Скотобойня у нас справа. Так что и коня, и корову, и козу потерять вполне могешь. Говорю же — шутники.

— Шуточки у ваших… — Вадим снова поежился. От камня тянуло плесенью — или это из ведра, от живой-неживой рыбины?

— А ты шутке не верь, но остерегаться — остерегайся. К пруду вечером не след ходить.

— Из-за голых баб, которые утопить норовят?

Ого! Деревенская лексика оказалась прилипчивой. Вадим усмехнулся, но усмешка получилась какая-то кислая.

— И из-за них тоже. Не рек-ком-мендую, — неожиданно скрежетнул голосом рыбак, закинул на плечо удочку и взялся за ведерко.

Рыба плеснула и вновь затихла. Человек глянул на Вадима и вновь протянул неторопливо, с чуть заметным оканьем:

— Прощевай, мил-человек, за огонек спасибо. В случае чего заглядывай. Я здесь, неподалеку живу. Рыбку сварю, ну и другое что имеется.

Рыбачок повернулся и бойко зашагал направо, туда, где суждено было потерять коня. Вадим смотрел ему вслед. Прежде чем скрыться за деревьями, мужик оглянулся, округлил рот в крике, но ветер унес его слова за лес. Вадим понял и так: «Не ходи на пруд».

* * *

Жидкая грязь просачивалась между пальцами ног — хлюп-хлюп. Вадим увяз по щиколотку. Не пруд это был никакой, а вполне сформировавшееся болотище, и несло от него гнилью и тиной. В таком не коловраток ловить, а разве что, действительно, топиться. Вадим с трудом нашел озерцо сравнительно чистой воды и угрюмо водил сачком. Пальцы на ногах поджимались, будто от холода, хотя вода была теплая. Непременно вытащу на себе два десятка пиявок, думал Вадим. Еще он думал о том, что и вся идея этой курсовой была идиотской, а казалось ведь еще недавно — легче легкого. «Коловратки средней полосы». Поезжай на любой подмосковный пруд, и будут тебе коловратки. А что у них от отходов с окрестных фабрик вместо ресничек целые щупальца, как у осьминогов, отрастают — так это все фигня, издержки паршивой экологии. Нет, надо же было ему обязательно в деревню завалиться, хотя какая здесь деревня, от Москвы километров сорок. Час езды на электричке. Дача однокурсника, корявое сооружение из прогнивших досок, щели между ними — не то что комар или мышь, медведь пролезет. Угарная печурка, вечно сырые ватные одеяла. В качестве благ цивилизации — сортир в малиннике, с десятком номеров «Юного техника», наколотых на ржавый крючок. Читай не хочу. В пяти минутах ходьбы, на косогоре, деревенька, а за ней уже и желанный пруд с коловратками. Все бы хорошо, если бы не этот булыжник. Когда рыбак удалился к безлошадным областям, Вадим попытался соскрести мох с остатков надписи. Мох был упорен, густ, буйно зелен и населен неприятными на вид мокрицами. Он с трудом поддавался Вадимовым усилиям, а когда поддался, выяснилось, что надпись искрошилась, ушла в камень, и не прочесть. Не узнать. Как же там было, в песне? Прямо — погибнешь сам? Да нет, вряд ли, про гибель было слева, где «шею свернешь». Или «шею свернешь» — это еще не гибель? Вадиму почему-то представился давишний рыбачок со свернутой шеей, как ни в чем не бывало вышагивающий по тропинке и потряхивающий ведерком. Стало тошно. Нет, должно быть другое, прямо — спасешься сам, но убьешь меня. Да, так, кажется. Вот смешно. Любимая ведь Ничкина песня, сотни раз она пела, а из башки дзинь — и вылетело.

Вероника. Он пытался звать ее поначалу Верой, Веркой, потому что так звали любимую в детстве тетю Веру, молодую, веселую, имя ее удобно ложилось на язык. А Ника — это было что-то чужое, это была греческая богиня или героиня фильма, но уж никак не девчонка, с которой можно — все. Ника стерпела пару раз, а потом как вызверилась! Никогда он больше не видел ее такой рассерженной, с глазами, сверкавшими, как яркие злые камушки. «Ника! — кричала она. — Никакая не Верка, Ника, или я ухожу!»

Ника так Ника. Было бы о чем спорить. Они и не спорили, разве что о музыке, да и то изредка, когда она уж очень доставала его своими бардами. Что же там было, в песне? «Прямо — погибнешь сам», нет, точно, ведь на камне-то нацарапано «Прямо по», он еще думал: это «Прямо пойдешь».

Прямо — погибнешь сам, но спасешь…

Над озером закричало.

* * *

Ночью Вадим проснулся оттого, что увидел страшный сон. Во сне привиделась мельница, стоящая на болоте. Черная жирная вода лениво сочилась, протекала сквозь лоток, но колесо было недвижно. Из воды тянулись руки, бледные, тонкие, девичьи, руки цеплялись за разбухшее дерево, и раз — но не двигалось колесо, и два… Во сне Вадим понял, что надо запеть, чтобы задать рукам ритм, и затянул козлиным фальцетом: «Эх, дубинушка, ухнем!» И ухнула дубинушка, забила огромным паровым молотом о землю где-то за лесом, за страшным холмом скотобойни. От грохота Вадим и проснулся.

За окном было светло. Парень с трудом сполз с кровати, колени поскрипывали и ныли — напомнил о себе ревматизм, заработанный еше в детстве. Подошел к окну, оттянул в сторону линялую занавеску. По улице катился грузовик, катился с грохотом, с дребезжанием, и почудились в кузове почему-то красные косынки и загорелые локти колхозниц, хотя стояли там только пустые бидоны. Утро. На подоконнике в баночках из-под томатной пасты и хрена резвились пойманные накануне коловратки.

Вадим сходил к колонке — в доме имелся водопроводный кран, но воды в нем не было. По холодку прошлепал с ведром, половину расплескал на ноги, и ноги тут же покрылись мурашками. С отвращением почистил зубы. С отвращением закипятил на плитке чайник, но тут же вспомнил, что к чаю ничего не осталось. Выключил газ, выкопал из-под груды старых газет целлофановый кулек, пересчитал оставшуюся мелочь и отправился в сельмаг.

Жизнь у сельмага кипела. Два грузчика, лениво переругиваясь, спускали бидоны из кузова. Продавщица, вся в белом — санитарка, а не продавщица, — что-то визгливо втолковывала работничкам. У закрытой двери магазина стояли две старушки с авоськами, на лицах их отражалось бесконечное терпение. Вадим сначала неловко пошуршал пакетом, а потом все же решился обратить на себя внимание.

— Вы… кха… вы во сколько открываетесь?

Тетка наградила его злобным взглядом и удалилась куда-то на задний двор, бренча связкой ключей. Зато один из грузчиков бросил на землю бидон, разогнулся и оказался давешним рыбачком.

— О-о, братан! Коловратник!

Улыбка, расколовшая надвое щетинистое лицо грузчика, была широкой и искренней.

— Вернулся-таки? Не утоп?

Вадим пожал плечами — мол, как видишь, живой пока. Изнутри сельмага загремело, и дверь приоткрылась. В образовавшуюся щель высунулась продавщица и заорала:

— Ну, долго я вас ждать буду? Если за покупками пришли, так и покупайте!

* * *

Матиас оказался не грузчиком, а водителем. Когда отоварившийся пачками молока и черствым батоном Вадим вышел из магазина, водила уже закончил катать бидоны и сидел в кабине грузовика, раскуривал сигаретку. Второй его товарищ куда-то делся. Увидев Вадима, Матиас немедленно предложил подбросить его до дому, и отказаться было неловко. А когда грузовик затормозил у рассохшейся калитки и выяснилось, что дел у Матиаса на сегодня больше нет, неудобно было не пригласить его внутрь. Грузовик так и остался торчать у калитки, напрочь перегораживая улицу. Впрочем, на соседних дачах было пусто, оно и понятно — середина рабочей недели.

Закипятили во второй раз чайник, нарезали колбасу, ломти хлеба намазали шпротным паштетом, а к паштету — не с чаем же его потреблять? — у Матиаса в загашнике нашлась и бутылка местного самогона. Вадим пил мало, по утрам не пил вообще, но после вчерашнего он и мутному, шибающему нос сивухой первачу был бы рад. А самогон у Матиаса оказался отменный, тройной перегонки, получше паленого армянского коньяка.

Выпили, закусили, и от легкого шума в голове поплыло, покачнулась веранда с выбитым, заткнутым тряпкой оконцем, шатнулся узкий, стесанный из досок столик, так что Вадим ухватил бутылку — вдруг да и вправду опрокинется? Но не опрокинулась, и выпили по второй.

…Почему, собственно, Матиас? Имя отдавало чужинкой, вроде Вероники. Но если Вероника была героиней солнечных бразильских сериалов, то Матиас — Матиас был рыжим прибалтом с вислыми усами, рачительным хуторянином, но уж никак не этим тощим, маленьким и русским. Тайну своего имени рыбачок-шоферюга так и не объяснил. Зато рассказал другое.

…Когда вчера над болотищем пронесся то ли крик, то ли стон, Вадиму сразу припомнились: голые утоплые бабы, выпь, собака Баскервилей и то, что он совершенно один, а уже темнеет. Легче всего было предоставить болотных обитателей их незавидной судьбе и убраться подобру-поздорову, но любопытство пересилило. К тому же страшно было поворачиваться спиной к этому, неведомому, орущему.

Вадим скатал сачок, подобрал ботинки, закупорил наполненную водой и коловратками банку и зашлепал по мелкой воде туда, откуда раздавался крик. Скоро озерцо стало глубже, дно под ногами расступалось, проваливалось, обещая топкие бездны, и пришлось выбираться на берег. Берег весь зарос кустарником, мокрая земля осыпалась, и непрерывно хлюпало и чавкало под ногами — оступись, не выберешься. Пару раз Вадим соскальзывал вниз, почти к самой воде. Хорошо, что банка была закрыта, а то коловраткам не поздоровилось бы.

Крик впереди замолк. Вадим совсем уж было собрался повернуть назад, но тут земля стала посуше, кустарник поредел, сменяясь вполне нормальными кленами и липами. Запах болота стал слабее. Вадиму показалось, что он уходит от воды, но нет — вон она, матово поблескивает внизу, черная, зеркальная. А пройдя еще метров десять, он увидел мельницу.

Мельница стояла на краю разлившегося — озерца, пруда ли? Ее неподвижное колесо наполовину скрывалось в темной воде, потому что мельница вросла в землю. И все же ладили ее из крепкого дерева, и так стояла она, покосившаяся, черная, но вполне еще годная к делу. Казалось, потеки сквозь лоток вода — и громадное колесо натужно заскрипит, завертится, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, и где-то внутри из-под жерновов хлынет белая мучная пыль.

Ничего зловещего не было в старой мельнице. Вадим усмехнулся, покачал головой — вот ведь дурное воображение, каких только ужасов он себе не напредставлял — и шагнул вниз по косогору. И тут случилось странное. Вода в пруде была неподвижна, и неподвижен был воздух, все еще парной, жаркий, и кустарник на берегу, и листья — все замерло в предчувствии грозы. Вадим расслышал даже, как вдали погромыхивает, и успел подумать, что надо бы отсюда выбираться, чтобы успеть домой до дождя. И тут черное колесо дрогнуло, и — нет, не завертелось, но явственно крутнулось туда-назад, и из недр мельницы, из гнилой прудовой воды раздался тот самый крик. Здесь он был явственней, слышнее, и показалось, что звучат в нем многие голоса, звучат глухо, невнятно, заглушенные мертвой влагой и мертвым деревом.

Вадим развернулся и кинулся вверх по холму.

— …мельница, это ниже по пруду.

Вадим вздрогнул. Собеседник его, Матиас, глядел на него удивительно ясными глазами, без тени хмеля.

— Видел ее?

Парень кивнул, но рыбачок и не ждал ответа.

— Видел. То-то я гляжу, ты сегодня какой-то зашуганный. Вчера-то хорохорился, головратками своими в меня тыкал. Ну вот они, головратки. Мельничихины дочки. Или тебе не рассказывали?

Вадим мотнул головой. Собеседник его нахмурился.

— Вот ведь народец подлый. Все местные знают, а не скажет никто. Филологи какие-то с университета приезжали, тем рассказали, ну так они на мельницу и не совались. А видят, человек идет, нет бы предупредить — так нету такого у них в заводе. Совсем равнодушный стал народ.

Вадим мог бы напомнить рыбачку, что и тот во вчерашнем разговоре ни словом не помянул мельницу, но чего уж там — предупреждал ведь.

— Вот, мельница, значит. Лет двести назад ее построили, а вода-то и отошла. Река, говорят, русло поменяла, осталась старица, а потом и вовсе в болотище обратилась, и быстро так — десяти лет не прошло. А мельник с семьей ее ладил, думал хорошо заработать, ведь в округе тогда мельниц не было, возили в село, там ветряк стоял. Мельник горевал, горевал, ну и выпивать стал сильно. Умом, говорят, тронулся — то ли от пьянства, то ли от горя. А у мельничихи-то бабка, слышь, ведьмой была. Ну, делать нечего, пошла мельничиха к бабке. Сделай, говорит, так, чтобы мельница работала. Дело было по весне, еще и снег не сошел. А как сошел снег, старшая мельничихина дочка возьми да и утопись в той запруде. Говорят, был у нее хахаль из городских, поиграл и бросил. Ну, девка молодая, глупая. Может, с горя в воду бросилась, а может, ребеночка с парнем тем заделали да к матери-ведьме страшно с пузом заявляться было. Ну, утопилась и утопилась, мало ли. А только к Иванову дню пополз слушок по селу — работает мельница. Неведомая сила ее крутит, и зерно к ней возят издалека, да все по ночам. Отправились деревенские поглазеть, и правда — работает. Остерегались все же поначалу, но народ ведь как — что не их касается, то и хорошо. Стали там муку молоть, выходило и лучше, и дешевле. А как крутится — не спрашивали. Агроном молодой из города приехал, так он вообще растолковал, что крутят колесо подземные источники. Еще что-то о разнице температур говорил. Ученый, в общем. Вроде тебя. Ну кто его слушать станет? Понятно, разве что девки, которым делать нечего. Вот средней мельничихиной дочке как раз, видать, нечего было делать. Слушала его, слушала. И дослушалась. Осенью агроном уехал в город, диплом какой-то там защищать, а девка возьми да и бросься в пруд. Тут уж мельничиха завыла, побежала к бабке, да поздно было. Работало заклятие, и как хорошо-то работало! Мельница, слышь, днем и ночью молола. Ну не оставлять же ее? Тем более что младшая-то дочка была помолвлена, чин чинарем, по весне собирались и свадьбу играть. Не сыграли. Исчезла невеста неведомо куда, небось все в тот же пруд и подалась. Ну, тут уж и деревенские расчухались, поняли, что совсем на той мельнице нечисто. Пришли всем миром, с огнем, с попом, как полагается, а мельница-то пустая. Мельник с мельничихой и всем выводком подались неведомо куда, от греха подальше. Ну, все равно подожгли, только дождь пошел, пожар загасил. Так она с тех пор и стоит. Недавно, лет пять назад, шастали тут всякие. Искатели аномалий. Ничего вроде не нашли. А колесо крутится, особенно летом, когда грозы сильные, перед дождем. Крутится и скрипит. Говорят, видели, как женские руки голые из воды высовываются и колесо то вертят. Я, врать не буду, не видел. Я туда не хожу и тебе советую: не ходи. Нечего там делать.

Вадим слушал, но слова рыбачка катились мимо него, как кораблики по ручью весной. В голове приятно шумело, плескалось, щебетало. Только краем глаза и краем сознания он подмечал, как подрагивают пальцы рыбачка и бегают, бегают рыжие в красных прожилках глаза.

* * *

Наверное, прошел дождь. Во всяком случае, земля в саду была влажной, и малина набухла водой, размокла. Вадим приподнимался на локтях и ловил губами раскисшие ягоды. Надо было встать, пойти в дом, содрать с себя промокшую одежду и затопить печурку. Забраться под одеяло, переждать, пока последние остатки хмеля выветрятся из больной головы, а потом собрать рюкзак и отправиться на станцию. Наловленных коловраток ему за глаза хватит, а о том, чтобы снова вернуться к пруду, и думать противно.

Надо было… но Вадим продолжал лежать, вдавливаясь лопатками все глубже в холодную землю. Тяжелые капли срывались с листьев малины и шлепались ему на щеки, на лоб.

…Любят всегда недостаточно. Если один любит жадно, до исступления, а второй вполсилы — его ли эта вина? Можно ли любить больше, чем положено тебе природой? И ведь, казалось, было все — вечера у реки и вечера у огня, и бегали вместе по лесу, и читали стихи, и стягивали друг с друга измятые простыни, и оставались голыми, как дети. Он тыкался носом в основание ее шеи, в ямочку, в тонкие завитки и вдыхал запах волос; она щекотала ему пятки. Потом целовала и спрашивала: «Любишь меня? Как сильно ты меня любишь?» А он, конечно, отвечал: «Сильнее всех на свете». И это была чистая правда.

Ночью Вадиму опять приснился сон. На этот раз он пошел по левой дороге, по той, где суждено было потерять коня. Смеркалось. Сразу за валуном потянулся унылый ельник, с ветвей капало. Потом ельник потихоньку сошел на нет, и открылась равнина со страшным холмом. Взошла луна, и холм приветливо блеснул навстречу Вадиму конскими черепами. Сторожка стояла под холмом, ее окружал невысокий забор с мотками колючей проволоки. Будка за забором пустовала, и не верилось, что когда-то жила здесь собака. Вадим подошел к калитке, легонько толкнул ее, и воротца распахнулись.

Пуст был освещенный луной двор. У конуры ржавела цепь с огромным ошейником — волкодава они тут держали, что ли? Вадим поднялся на крыльцо. Ступеньки под ногами скрипели. Козырек нависал, отрезая лунный свет, дверь темнела впереди и пахла трухлявым деревом. Вадим потянулся к ручке, но тут за спиной заперхало, закашляло. Цепь зазвенела, как будто давно и неведомо куда девшийся пес решил вернуться. Вадим крутанулся на месте, готовясь встретить удар клыков. Но ошейник по-прежнему валялся на земле, а рядом с конурой стоял некто. Секундой позже Вадим понял, что некто ему знаком — а между тем Матиас-рыбачок уже прокашлялся и сказал сварливо:

— Сказано же, ни к чему сюда без коня соваться. Коня-то у тебя нет? Вот и иди себе.

Хозяин поднял цепь и принялся наматывать на локоть, а цепь все тянулась и тянулась из конуры. Рыбачок был все тот же, в драном сером ватничке и резиновых сапогах-говнодавах, и все же что-то неприятно-новое проскальзывало в его лунном облике. Будто и не пола ватника, а хвост свисал и похлопывал по ногам, и лицо рыбака вытянулось, потемнело. Длинный, серый, мышастый — то ли рыбак, то ли крупный дог бренчал проржавевшим железом. Вадим попятился, ткнулся лопатками в дверь. Забухшее дерево вздрогнуло, загудело — и раз!

И снова хлопало по воде мельничное колесо, но не Вадим уже — рыбачок сидел на берегу запруды, пошлепывал по земле то ли рукой, то ли полой ватника, то ли плоским хвостом (нет, не дог, подумал Вадим), — и два! — отдавалось за холмом, за скотобойней, — и три — заражаясь ритмом, крутилось колесо, мелькали в глубине тонкие девичьи руки.

* * *

Голова с похмелья была тяжелой, мысли тупыми, вязкими. Встать-одеться (а вот это как раз ни к чему, спал одетым) — умыться (зачем?) — выпить чаю (нет воды). Так, не умывшись и с привкусом кислятины во рту, Вадим выбрел на дорогу. Шел, не соображая толком, куда идет, и очнулся уже у самого сельмага. Моросило. На двери магазина висел замок, и только какая-то отчаянная бабуська сидела на ступеньках с двумя банками земляники. Сгорбленная, желтолицая, изъеденная временем, она равнодушно шелестела бумажным кульком. Дождь ей был нипочем. Вадим порылся в кармане, вытащил мятую десятку. Подошел к бабке. Та взглянула на него недоверчиво, будто уже не ждала покупателей.

— Почем стакан?

Бабка пожевала губами.

— Десять рублей. Банка сорок.

— Давайте стакан.

Бабка ловко свернула кулек и пересыпала туда стакан земляники. Вадим уселся рядом с ней на ступеньку, кинул в род ягоду. Земляника была сладкая.

— Это вы здесь собирали?

— Все здесь. О прошлом годе пять ведер набрали, ну и теперь тоже, ягода хорошо идет.

Вадим никогда раньше не видел в Подмосковье земляники. Клюква была. Кислица, ландыши, копытень — все помнилось еще со Звенигорода. Кое-где водилась даже полевая клубника, но все земляничные полянки, которые находил Вадим, были пусты. То ли туристы побойчее собрали, то ли так и осыпалось пустоцветом.

Вадим доел ягоды, поднялся, отряхнул руки. Кулек под дождем сразу размок, прилип к ступеньке. Вадим обернулся к бабке:

— Отсюда до перекрестка далеко?

Бабка, будто только сейчас заметившая, что идет дождь, собралась уходить. Она уже спрятала в сумку одну банку, сейчас аккуратно ставила вторую. Вадимова вопроса старуха, кажется, не расслышала. Тот повторил погромче:

— До перекрестка, спрашиваю, далеко?

— До какого перекрестка?

— Ну, такой тут есть перекресток с камнем. От него налево скотобойня, прямо пруд.

Бабка глянула на парня снизу вверх, поправила сбившуюся косынку.

— А, это который к Виркиной мельнице. Так это тебе отсюда прямо идти, а потом вниз по Первомайской. Минут за двадцать дойдешь. Быстрее дойдешь, ты ж молодой.

Первомайская, прямо. Что-то царапнуло, что-то в названии мельницы. Что-то…

— Почему Виркина?

Старуха усмехнулась, и от этого ее лицо неожиданно помолодело, покруглело.

— А то ты не знашь? Или не растрепались еще? Это ж у нас вроде аттракциона…

Бабка выговаривала «аттракциена».

— Все молодые, которые с дач, на болото шастают, на мельницу эту смотреть. Я думала, ты тож из этих. Вон, приезжали из Москвы недавно, как их — фальклеристы, что ль? Тоже шастали. Фальклер им. Как хлеб завозить, пойди найди кого, одни старики горбатятся, а вам все фальклер… А чего фальклер? Смотреть там нечего, доски одни. Развалилась она вся. И вроде взрослые люди, а серьезно так спрашивают, прямо, знашь, и засомневаешься — все в порядке-то с головой?

Вадим пытался понять, что в бабкиных словах было неправильно. Затылок ныл, мысли ворочались едва-едва, медленно, как клубок опарышей. Будто сквозь пелену он слышал визгливый голосок старухи, та поминала утопившуюся мельничиху Вирку и ее дочерей — младшую, кажется, тоже звали Виркой, и были они то ли цыганами, то ли выкрестами, и не Вирка, а Верка, и не утопилась, а в город сбежала и там свихнулась, по рукам пошла. Что-то важное сказала бабка, но важное ускользнуло, совсем уж было спрятало голый опарышевый хвост — и тут Вадим ухватился за этот подергивающийся хвост и вытащил мысль на свет.

— Как же… — Он понял, что перебил бабку и что это невежливо, но важность мысли его опьянила. — Как же развалилась? Она целая совсем, даже колесо работает.

Бабка замолчала. Потом оглядела Вадима с головы до ног, постучала по лбу согнутым пальцем и быстро засеменила прочь, прижимая к ногам сумку. Вот ведьма старая, подумал Вадим.

* * *

Сегодня камень казался безобидным. И затянутые зеленью надписи проступали едва-едва, так, отдельные буквицы старого алфавита. Откуда примерещилась песенная строка? Явно прикатили сюда этот камень с погоста, где торчал он над могилой купца N. или помещика S., скупо указывая даты жизни и смерти. По куртинкам мха катилась дождевая вода.

Слева от камня был вовсе не мрачный ельник, а реденький березняк, и просвечивали за ним заросшие сорняком поля. Вадим спустился по тропинке к пруду, и тут наконец из-за туч вылезло солнце, отразилось в воде, заиграло на листьях кувшинок, и пруд стал не пруд, а шкатулка с драгоценностями. Поквакивали лягушки, и даже рыба какая-то плескалась на глубине. Идти к мельнице не хотелось. То есть совсем не хотелось идти. Ну ее, подумал Вадим, какая разница — цела она, развалилась ли или черти утащили ее куда подальше? Не буду, не хочу проверять. А ноги уже сами несли его вверх по склону, ноги ловко петляли между стволов старых лип и спустя всего лишь сотню шагов вывели его на косогор.

Внизу зеленела трава. Вода разливалась озерцом, но не бурым, болотистым, а прозрачным и голубым. А мельница, стоящая у воды, и вправду совсем развалилась. Торчали гнилые доски, угадывались в траве остатки колеса, сохранилась задняя, обращенная к лесу стена. Сквозь щели между досками просвечивало небо. Трещали кузнечики. Хотелось упасть на спину, зарыться с головой в заросли тимьяна и пустырника, долго-долго смотреть на высящиеся облака. Ничего зловещего не было в этом месте, и Вадим испытал такое облегчение, которое испытывал разве что в детстве, обнаружив, что потерявшаяся было мама опять нашлась. Как и тогда, в детстве, чувство длилось всего лишь мгновение, но за это мгновенье Вадим успел подумать: вот оно, счастье.

Вернувшись на дачу, он упаковал банки с коловратками, сачки, выпил наконец чаю и доел колбасу. Сидел на крыльце, курил, наблюдая, как оживают соседние дачи. Завтра суббота, можно завалиться в универ и спокойно посидеть за микроскопом, а можно потомить коловраток еще день и пойти к Лерке. У нее день рождения, будет много хороших ребят. Лерка тоже любит играть на гитаре, но вот той песни, про рыцаря на распутье, она не знает. Вадим затушил сигарету и пошел в дом. Повалился на сырую кровать и стал думать о Нике.

Ночью было смутно. Являлись тонкорукие дочки мельничихи. Странным образом среди них оказалась Ника, она была младшей, той самой, что вроде бы не утопилась. Она смотрела в глаза Вадиму, упрямо, вопросительно, будто искала в нем… кого? Жертву? Спасителя? Потом пришел серый черт в собачьем ошейнике и потребовал своего. Он хлопнул хвостом о землю и снова зародился вчерашний и позавчерашний ритм, дрогнуло колесо, но Вадим приказал — не быть. И не стало.

* * *

После ночного дождя солнце ярко блестело на листьях, но трава уже успела высохнуть. Вадим пробрался сквозь крапивные заросли, прошагал вдоль путей и вышел на платформу. Ему казалось, что что-нибудь непременно помешает ему уехать — не будет билетов, отменят электричку до Москвы или ручеек, пересекающий тропинку перед самым подъемом к станции, разольется мощным потоком. Но ничего этого не случилось. Ходили поезда, в окошке кассы виднелось лицо заспанной пригородной билетерши, и даже расписание висело рядом с окошком, нахально соответствуя времени прибытия и отбытия. Вадим купил билет, плюхнул рюкзак на скамейку и уселся рядом. До поезда оставалось двадцать минут.

На душе у Вадима было смутно. Вчерашнее счастье обернулось занозой и мозжило где-то в затылке. Хотелось пить. По платформе гулял ветерок.

…Они поехали на практику в Звенигород. Поселились в щитовом домишке, ходили на пруд рвать кувшинки, плескались в теплом верховом болоте. И Купалу тогда отмечали. Скатили с горы огненное колесо, сами побежали следом, размахивая руками. Рядом неслись ошалевшие от душной июльской ночи однокурсники. В конце спуска Вадим подхватил Нику на руки и так, вместе, они и врезались в неглубокую воду. Вадиму было по грудь. Ника обхватила его шею руками и кричала прямо в ухо: «Смотри не упусти!» И он не отпускал.

…Было ведь, было хорошо, отчего же осенью все переменилось? Отчего Ника все чаще спрашивала, а он все чаще отмалчивался или отделывался шуткой? Она стала тише, незаметнее, но ведь это же осень! Дожди, холода, слякоть, с весной все переменится, он был в этом уверен. Даже в тот, последний день — Ника прихварывала и осталась дома, не пошла на занятия, и его просила: не уходи, — даже тогда он подумал раздраженно, нет, не подумал, сказал вслух: «Ты не ребенок, что это за фокусы? Мне нужно идти». А было вовсе и не нужно. В середине дня раздражение прошло. Решил побаловать ее, специально зашел в магазин и купил торт, который она любила. Так и перешагнул порог с глупой улыбкой: погляди, мол, что я тебе принес. А когда позвал ее, никто не ответил. Тут-то и ударило, и побежал в ванную, а там было самое страшное и позорное. Надо было вспомнить это позорное, чтобы вытащить занозу. Он напрягся и вспомнил. Стену над ванной прочертили кровавые разводы, видно, уже теряя сознание, она испугалась и попыталась встать. И первое, что пришло тогда в голову, было: ну вот, как всегда, она развела тут свинарник, а мне убирать. Только потом проснулись и ужас, и жалость, и стыд, все потом…

— Уже уезжаешь?

Вадим вздрогнул и обернулся. Рядом с ним на скамейке сидел рыбачок. В ногах его стояло ведро, полное крупной земляники, а на поводке рыбачок держал крупного пса. Кавказца. Кавказец, здоровенный, но еще щенок, добродушно потряхивал слюнявыми брылями и норовил положить башку Вадиму на колени.

— Фу! — Рыбак Матиас дернул за повод, и овчарка убрала голову.

— Вот ведь бес, а? Но очень людей любит. Своих, чужих, неважно. Ласковый, так и норовит потереться.

— Как его зовут? — механически спросил Вадим.

— Костя. Константин. А я вот тоже в город. Землянику везу. Земляники нынче! Садись на землю и собирай, все поляны как краской облиты. Попробовать хочешь?

Матиас кинул на ладонь несколько ягод, красных, почти багровых. Вадим замотал головой.

— Зря. — Рыбачок невозмутимо опустил ягоды обратно в ведро. — В Москве пойдет по двадцать стакан. Я бы больше взял, но ягода нежная — не довезу.

Зашумела подъезжающая электричка. Матиас кивнул Вадиму, дернул пса за поводок, подхватил ведро и зашагал к концу платформы. Вадим остался на скамейке. Он видел, как человек с нелепым именем и собака с нелепой кличкой входят в вагон, как закрываются за ними двери, как поезд сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее отваливает от станции.

Вадим сел в следующую электричку. В вагоне было жарко. У дверей толпились дачники, выходящие на ближайшей станции, проход загромождали клетчатые сумки, рюкзаки, а когда Вадим наконец уселся, прижавшись к окну, под ногами звякнула пустая пивная бутылка. Покатились назад заборы, избы, блочные дома и перелески. В стекло бился слепень, колеса выбивали ритм — и раз, и два! — голова Вадима клонилась к окну. Сначала он еще просыпался от толчков, оттого, что мерещилась на коленях слюнявая собачья морда, но потом его одолела дрема. Вадим спал.

Во сне все было ясно и просто. Был камень, и сквозь мох отчетливо проступали слова, сейчас Вадим знал и не сомневался в их значении. Прямо пойдешь — погибнешь сам, но спасешь ее. Нику. Никина рука в его руке была теплой, чуть влажной от пота, ведь сверху жарило ослепительное солнце. И пруд снова был подобен шкатулке с драгоценностями, но за редкой цепочкой лип притаилась тьма. Там вращалось-скрипело колесо старой мельницы, из воды высовывались бледные руки, а старая ведьма-торговка и черт-Матиас протягивали Вадиму полные пригоршни кроваво-красной земляники. Во сне Вадим не боялся тьмы. Он решительно вступил в тень лип, и даже когда Никина рука похолодела, истончилась, Вадим не испугался — он знал, что нужно делать. Скорыми шагами он спустился вниз по косогору, и тьма обволокла его ноги болотным туманом, и высовывались оттуда пальцы-крючья, звенел под луной собачий ошейник. Матиас что-то втолковывал Вадиму гнусавым голоском, что-то о том, что незачем жертвовать, — жизнью ли? Душой? Вадим скинул ботинки, почему-то ботинки непременно надо было снять, и попробовал воду ногой. Ступню свело судорогой. Рядом, в полуметре, вращалось-хлопало огромное колесо, но вода в лотке была неподвижна. Где-то там, в черной глубине, Ника ждала. Ждали и две дочери мельничихи, и мать их, и все несчастные проклятые души. Вадим набрал в грудь воздуха и шагнул. Вода ударила в глаза, разбухшее дерево подхватило человека, завертело, смяло, сокрушило кости и сухожилия — но последним усилием Вадим ощутил, как колесо замедляется, останавливается, останавливается… Остановилось.

Денис Тихий

Как поймать эльфа

За прилавком, между длинным парнем с морскими рыбками и приземистой бабусей со столь же морскими свинками, расположился мужчина, замотанный по брови шарфом. Он открыл клетчатую сумку и вынул оттуда трехлитровую банку. На ее дне, среди кусочков цветной бумаги, сидели разноцветные эльфы.

Парень с морскими рыбками согнулся во втором своем метре и заглянул в банку.

— Это что? — спросил он с тоном превосходства хордовых над жесткокрылыми.

— Эльфы.

— Почем?

— Пятьсот рублей.

Парень уважительно протянул мужчине руку:

— Борис.

— Семен, — буркнул мужчина, снимая рукавицу.

Тут из-под локтя заглянула приземистая бабуся.

— И зачем они?

— Ну а хомяки твои зачем?

— Это морские свинки, — обиделась бабуся, — детям развлечение.

Морские свинки нахохлились, всем своим видом выражая нежелание кого-то развлекать.

— Эльф. Волшебное существо.

— И чего они умеют? Желания исполняют?

Лицо, замотанное шарфом, изобразило саркастическую гримасу.

— Ага. Стоял бы я тут тогда.

— Может, удачу приносят?

— Мне не носили.

Бабуся замолчала. Эльфы лениво ходили по банке, зевали, взмахивали крылышками. Ярко-оранжевая парочка прижалась личиками к стеклу.

Между рядов с клетками и аквариумами неспешно проходили разнообразные люди в пальто и пуховиках, с сумками и просто, взрослые и дети. Все это разнообразие бубнило, перемешивалось и выдыхало пар из ртов. К Борису подошел большой, ватой набитый дед. В ногах у него мыкался мелкий ребятенок непонятного пола с варежками на резинках.

— Черви есть?

— Трубочник есть, мотыль.

— Деда, смотри!

— Мотыля покажи.

— Деда-а-а!

— Вам два коробочка? Три?

— Чего он дохлый такой?

— Деда, это чего в банке, а?

— Где дохлый, мужчина? Нормальный мотыль.

— С какого он бока нормальный?

— Деда, смотри — девочка с крылышками!

— Розовый. Вкусный. Берите!

— Сколько просишь?

— Двадцать пять.

— Де-е-е-е-е-д-а-а-а!

— Уступи десятку за два коробка.

— Не могу, мужчина. Себе в убыток торгую.

— Дед!

— Три шкуры дерете! Торгаши!

— Вы сколько брать будете?

— Да уж не ведро!

— Берите три коробка, десятку уступлю.

— Де-душ-ка!

— Ладно, давай два коробка, коль уступаешь.

Ватный дед отслюнявил червонцы и спрятал пакет во внутренний карман. Поближе к сердцу. Ребятенок похлопал деда по колену.

— Деда! Ну смотри — фея!

Дед приблизил левый глаз к трехлитровой банке, поморгал и отодвинулся.

— Чего за звери?

— Эльфы.

— Деда, давай купим!

— Сколько просишь?

— Пятьсот.

Дед отодвинулся и загнал взглядом Семена, банку и прилавок во внутреннюю прицельную рамку.

— Иди ты. На птичьем по двести никто не берет.

Семен подтянул шарф и пробубнил:

— А я и не навязываюсь.

— Самцы?

— А кто их разберет.

— Мотыля едят?

— Не. Они как бы любовью питаются.

— Ась?

— Любить их надо. Тогда живут. Без любви дохнут.

— Деда, бери! Я их уже люблю.

— Молчи, Валька! — ответил дед, оставив половую принадлежность ребенка под вопросом.

— Мужчина, возьмите лучше морскую свинку! Полкило восторга!

— Нет, свиней вокруг и так полно. Свинья на свинье.

— Деда!

— Мелкие они у тебя. Мореные. Давай за триста возьму.

— Четыреста.

— Совесть есть? Есть совесть у тебя, я спрашиваю?

— Ладно. Чтоб почин не спугнуть.

Семен подвинул банку к краю прилавка и кивнул Вальке:

— Протяни руку.

— Выбирать, да?

— Не. Они сами выбирают.

Крошечный эльф морозно-синего цвета вспорхнул Вальке на палец, ухватился ручонками и забрался в ладошку.

— Ну вот. Кормить его не надо, поить тоже. Люби только, одного не оставляй, а то заболеет.

У прилавка остановилась немолодая пара. Жизнь их склеивала, отрывала и опять сминала вместе. И вот уже они друг без друга не полны. Выпуклость к впадинке.

— Что это? Здрасти! — сказала женщина удивленно.

— Эльфы.

— Посмотри, Сереженька, чудо какое!

Мужчина что-то буркнул и остался на месте.

— Они продаются? — Женщина приблизила глаза к стеклу, осторожно постучала ногтем.

Семен вздохнул.

— Продаются. Пятьсот рублей.

Женщина завороженно извлекла из кармана кошелек. Семен пододвинул банку, но ни один к ней в руки не пошел.

— Дайте вот этого, зелененького.

— Видите, не идет он к вам.

— А вы достаньте.

— Не могу. Сам должен прийти.

— Так он не идет.

— Вижу. Значит, не продам. Извиняйте.

— Как? Почему же?

— Им, эльфам, любовь нужна, иначе помрут.

— Ну вот и хорошо! Я его буду любить, ухаживать буду за ним.

— Ухаживать… Не продам, коли сам не идет.

К прилавку пододвинулся муж.

— Я что-то не понял, тут рынок?

— Рынок-то он рынок, но… не продам. Ну сдохнет он у вас.

— Идем, Лен, — сердито дернул жену за рукав Сереженька.

— Но…

— Пошли. С психами еще связываться.

— Хотите, я вам тысячу заплачу? — сказала Лена.

Семен всплеснул руками.

— Барышня, да это тут при чем? Вот я его вам продам, а он любовь к себе притягивает, требует. А ежели пересилит супруга вашего?

— Как это?

— Да просто. Магическое существо. Без пропитания ему нельзя, тем более что оно материального-то и в рот не возьмет! Или супруга разлюбите, или эльф помрет. Хорошенькая покупка.

— Вы… шутите, да?

— А вот, дамочка, возьмите у меня свинью морскую! Или две!

— Свинью? — испуганно спросила Лена, недоуменно уставившись на бабусю.

— Ага! — радостно сказала бабуся и соломинкой простимулировала свинку показать свои стати.

Рыжий, косматый, угрюмый жирдяй забрался в колесо и сделал несколько шагов вперевалку.

— Вот! Глянь, какие кунштюки ушкваривает!

Зеленого, как свежий салатный лист, эльфа получил пятиклассник без шапки. Лимонно-желтый выбрал себе в хозяева смешливую девушку с пирсингом. Вид железных шариков в носу, в губе и даже на языке потряс Семена, но эльф, не задумываясь, вспорхнул ей на воротник. Бирюзовый эльф устроился в варежке сухонькой старушки с сияющими глазами. Она дала за него Семену сто рублей мелочью и веснушчатое зимнее яблоко.

За три часа он распродал всех эльфов, кроме одного. Оранжево-красный, как язычок пламени, ни к кому не хотел идти.

— И часто они так… кочевряжатся? — спросил Борис.

— Да бывает.

— И чего тогда?

— Ну чего. Обратно отпускаю.

Борис достал термос кофе и развернул из фольги два бутерброда с копченым салом. Приземистая бабуся скребла ложкой в кастрюле с картошкой и вареной рыбой. Семен перекусом не озаботился.

— Ты их где ловишь-то? Или секрет? — спросил Борис, активно жуя.

— Внучка ловит.

— А где?

— Да не скажет он, — сердито постучала ложкой о край кастрюли бабуся, — жмот.

— А чего не сказать-то? Я секретов не делаю. Берет внучка моя, Милка, коробку акварельной краски. Только медовая нужна, и вообще лучше меда добавить для густоты. Липового. Дальше — надо в ванной все зеркало разукрасить акварелью, погуще так. И разрисовывать надо в темноте, и чтобы девочка разрисовывала. Как высохнет — вносим свечку, только зайти надо спиной вперед. Самое оно, если на стекле останется одно окошко или два, тогда, может, и приманишь. Потом просто — банку трехлитровую приготовь. Перед зеркалом бумаги цветной настриги. У них же там все серое, у эльфов, вот они на цвет-то и клюют. Ну а как они, стало быть, из зеркала полезут, ты их банкой и накрывай. Да! Забыл совсем! Одежду надо надеть шиворот-навыворот, эльфы тогда не увидят. И булавку медную хорошо прицепить на ворот. Чтобы того… глаза не отвели.

— Чего?

— Ну, мне раз глаза отвели, так я целый час в ванной стоял и в зеркало пялился.

— Зачем?

— Выход искал.

— Из ванной?

— Тьфу, пропасть. Из зеркала!

Слушатели расхохотались. Бабуся прохрюкалась и вытерла рот платком. Борис, опершись о прилавок, некоторое время еще побулькивал, но вдруг поднял глаза и осекся. Семен сплюнул под ноги и выпустил сквозь шарф кубометр ротового пара.

— Да чего вам объяснять — все равно не поверите!

Перед прилавком невесть откуда оказался неприятный, известный всему рынку детина. Звали детину Соплей. Но звали его так за глаза и в верной компании.

Был он высокого роста, лицом широк — по блину на каждой щеке поместится. Волосы, брови и даже реснички — бесцветные, как подвальная плесень. Глаза васильковые и пустые, по меткому слову поэта: как два пупка. Сын директора рынка и сволочь крайнего разбора. Сейчас он был слегка поддавши. В такие минуты его настроение колебалось на кромке. С одной стороны — буйная радость, когда он бегал по рынку, натянув на голову отобранный у вьетнамцев малиновый бюстгальтер арбузного размера. С другой стороны — гадючья злоба, плевки в суп обедающим торговцам, затоптанная корзинка с котятами. А переход осуществляется легким толчком с любой стороны.

Сопля привалился к прилавку спиной, иронически глянул на толкущихся покупателей. Ухватил лапой плюгавого мужика с косенькими глазами.

— Эй, китайса, курить дай!

Китайса вынул пачку, Сопля поплевал на пальцы, вытащил две сигареты, одну сунул в рот, вторую уронил. Китайса дал прикурить. Сопля почавкал, окутался дымом, забрал пачку и зажигалку, отвесил добродушного пинка. Покурил, осоловело, наблюдая за дерущимися воробьями. Развернулся к Борису.

— О! Здорово, барбус!

— Здрасти, Эдуард Иваныч, — улыбнулся барбус Борис, приветливо прогнувшись.

— Ну, че тут? Как торговля?

Барбус неопределенно скособочился, всем видом показывая, что хотя он и тронут заботой Эдуарда Ивановича, но мотыль квелый, рыбок не берут и свободных денег совершенно нет.

— Ладно, будет шлангом прикидываться. Курить будешь?

— Я, Эдуард Иваныч, завязал. Здоровья-то нет, как у вас!

— Потому что здорово… это… здоровый образ жизни веду!

Сопля придвинулся к Борису. Свернутая бумажка перекочевала из руки одного в обширный карман другого.

— Ладно, торгуй, мотылек. Ах-ха-ха! Ловко подколол? Мотыля продаешь, значит, мотылек!

— Хрю-хрю-хрю! Здравия желаю, Эдуард Иванович! — улыбнулась пластмассовыми челюстями бабуся.

— Здорово живешь, Микитична!

— Вы вроде как с лица схуднули, Эдуард Иванович?

— На фитнес хожу. Знаешь, что такое? Это когда спорт.

— Ну, дай-то бог! — истово перекрестилась Микитична. — Нам и без надобности уж.

— Ладно. Хватит мне зубы это самое. Чего там у тебя?

— Как перед иконой, чтоб у меня руки отсохли, если вру!

— Так.

— Нету! Ни одной не продала! А все конкуренты!

— Какие конкуренты?

— Да вот, — сказала подлая бабка и указала на Семена, — пять клиентов отбил!

Семен и отчасти Борис опешили. Сопля вдруг увидел Семена с его банкой, как будто они только что вывалились из зазеркалья.

— Оп-па! Ты кто такой? Ты чего тут стоишь, а?

— И чего? Купил вон место и стою. А что?

— Чего ты тут толкаешь?

— Эльфа вот.

— Дрянь какая-то летучая, — вклинилась Микитична, — больная, наверное, не ест ничего! Сам говорил!

— Нуксь!

Сопля залапил банку. Она почти целиком поместилась в его ладони.

— Оппа! Зашибись! Засушу и на зеркало в тачилу повешу!

— Ты давай не борзей! Поставь банку!

— Пасть закрой, дедушка! — элегантно парировал Сопля, для верности положив вторую ладонь Семену на лицо. Лицо поместилось в ладони целиком.

— Эт! Ты руки-то убери!

Сопля потряс банкой, отчего крохотный эльф свалился и стукнулся головенкой о стенку. Потом он сунул банку под полу и пошел в сторону дирекции, задевая шапкой жестяные козырьки навесов.

Семен перелез через прилавок и крикнул:

— Да что же делается?! Воруют уже средь бела дня!

Соседи по прилавку превратились в болванчиков с отпущенными нитками — стояли, глазами хлопали, внутренне радовались чужому унижению. Сопля невозмутимо удалялся.

— Эй! Харя!

Сопля продолжал уходить. Эльф в банке попробовал вылететь, но опять стукнулся о стекло.

— Тьфу! Да и пошел ты! Щенок! Трус! Сопляк!

Такого оскорбления Эдуард Иванович не вынес. Он повернулся, сделал четыре шага, подкинул банку с эльфом и запустил в голову обидчику.

Машина «скорой помощи» долго пыталась протиснуться к рыночным воротам. Наконец встали как-то между бородатым дедом с гусями и бабой с крупами. Румяные, вонючие от табака санитары резво помчались в толчею. Принесли Семена с черным от крови лицом. Он лежал такой маленький, жалкий, вцепившийся в ниточку жизни. Шептал: «Убил… убил… убил». Хлопнули двери, распугала жирных воробьев сирена. Баба с крупой охнула и уселась на мешки.

Трупик эльфа, раскатанный коваными ботинками в лоскуты, пролежал в грязном снегу недолго — зашипел и превратился в ничто.

Сопля сидел в рюмочной. Перед ним стояла тарелка пельменей со сметаной, стопка, графинчик. Он налил стопку, выпил, с хрустом откусил пол-луковицы, пожевал, закинул в рот пельмень. Самое оно после физических упражнений да на морозце выпить ледяной водки под пельмешки. Настроение у Сопли вновь было превосходное. Солнце проплавило в ледяной корке на окне полынью. Раскаленные добела пылинки плавали в косом луче, взвихряясь прихотливыми протуберанцами. Сопля налил еще одну стопку, закусил, запил стаканом горького шипучего пива. Разжевал еще один пельмень и пошел отлить. Потом в туалетном предбаннике долго мыл руки, поскольку был он великий аккуратист.

Перед самым выходом Сопля заглянул в мутноватое зеркало. Вскочивший утром над губой прыщик почти уже созрел. А сразу под третьим писсуаром лежала толстая золотая цепь. Сопля резво обернулся и подошел к писсуару: на метлахской плитке распластана обертка от конфеты.

Сопля вернулся к зеркалу и опять всмотрелся в ненаглядный прыщик. Но глаза уже сами скосились на писсуар. Цепь! Цепяра толстенная! Лежит в пятне солнечного света — даже звенья можно разглядеть. Что за чертовня? Сопля опять подбежал к писсуару и даже заглянул в него. Ничего нет. Солнечный зайчик вдруг появился у Сопли на ботинке. Сполз с замши на пол, скользнул к выходу из туалета, замер на месте. Вот она! Толстая цепь, нездешняя, как из скифской усыпальницы, лежит на полу. Сопля наклонился над ней — цепь рассыпалась на солнечные пятна! Голова закружилась. Зайчики глумливо запрыгали по полу, вскочили на стену, подползли к зеркалу. С той стороны тупо смотрел мордастый юноша. Сопля подбежал к зеркалу, зацепившись ногой и вывернув плитку с куском бетона. Стекло превратилось в прямоугольное окошко, стремительно зарастающее какой-то серой изморозью. В окошко смотрел он сам, длинная нить слюны свисала на воротник. За спиной стоял бледный юнец и вытаскивал из его кармана кошелек. Второй юнец притоптывал в нетерпении у двери.

— Эй! — крикнул Сопля, ударив в окошко кулаком. — Эй там! Пацаны!

Увы, и его двойник, и тощие наркоманы совершенно ничего не видели сквозь зеркало. Сопля обернулся. Мир выцвел. Все покрылось черно-серой плесенью. С шипеньем истаивали и блекли краски. Он всплеснул руками — спортивный костюм мазнул в воздухе алым. Цвет сползал и с него, стремительными акварельными дымными струями. С визгом Сопля рванул на тусклый свет в проем двери. Снес плечом часть крошащейся стены, выбежал в огромную залу с мутным, взболтанным воздухом, стал посреди нее и взвыл совсем уж по-волчьи:

— Отче мой! Еже веси на небеси! Ну чего?! Пусть светится имя! Я больше не буду! Выпустите меня отсюда! Во имя Отца и Сына, аминь!

И дикая молитва помогла — в сажевой тьме Сопля увидел маленький квадратик живого цвета! Он пополз к нему сквозь какие-то осыпающиеся шершавые столбы. А тьма наливалась силой, высасывала реальность, уже и руки стали как стеклянные — кости видно. Того и гляди — растворится. Но — нет. Успел. Успел, чтоб ему сдохнуть! Протиснулся сквозь радужное окошко! А тьма зашипела бессильно да и сгинула. И он смеялся, смеялся до икоты, смеялся, пока сверху не опустилась трехлитровая банка.

Федор Чешко

Кое-что о закономерностях

Хорошо быть муравьем — коллективная ответственность. Беги себе по краю тарелки и воображай, что держишь курс на Полярную звезду…

А. Мирер

— Внимание! Три… два… один… разряд!

— Есть разряд. Контакт устойчивый, начинаю отслеживание.

* * *

Надоедливые гремучие отголоски не таких уж и дальних беспрестанных раскатов каким-то чудом умудряются корчить из себя тишину — всеподминающую, свинцовую, мертвую.

Улица-ущелье. Узкая — шагов с десяток — извивистая лента брусчатки, стиснутая серыми двух-трехэтажными фасадами; скуповатые количеством и размерами окна закрыты ставнями — плотно, вроде как судорожно; острые гребни высоких черепичных крыш притворяются этакими скальными гребнями на фоне сплошного полога буроватых, словно бы далекими пожарами подпаленных туч… И все это подернуто тяжким мутно-белым маревом — то ли каким-то болезненным нечистым туманом, то ли зримым воплощением несокрушимого страха, которым прямо-таки сочится эта оцепенелая улица, похожая на трещину в сплошном скальном монолите…

Хотя нет. Не вся улица сочится этим, а только один дом — там, впереди, близ недальнего поворота… А может, то и не поворот вовсе, может, продолжение улицы просто задрапировано плотным саваном белесого чада… Да-да, никакой это не туман — это чад. Плотными тягучими струями вытекает он из щелей меж створками запертых дверей и ставней, оплывает из-под кровельной нависшей закраины… Он горит, тот дом. Горит боязливо, украдливо, даже агонией своей боясь накликать на себя чье-то внимание… Чье?

А-а, вот оно!

Струйчатая дымная завеса мало-помалу начала будто из самой же себя вылепливать что-то массивное, угловатое, покуда еще неопределенное — не разобрать даже, одна ли это химера какая-то или много их там… Чувствуется только: то, что вылепливается — оно уродливое, смертельно опасное и как-то дико, не по-живому, живое. А гул далекой канонады уже раздавлен, подмят надсадными взревываниями, размеренным стальным лязгом, скрежетом, хамским сытым урчанием…

Уверенно, по-хозяйски прет оно, это достижение передового инженерного гения, наставив вдоль вымершей от бессилия улицы зияющую ноздрю орудийного хобота, кроша брусчатку неспешными жерновами ходовых траков, то и дело пуская в низкое кудлатое небо смрадные столбы выхлопов… А на плоском броневом лбу — черный крест, кокетливо отороченный белыми полосками, смахивающими на бельевое кружево; чуть выше креста — мертвая голова, череп то есть, вырисованный с преизрядным знанием прозекторского дела и с преизрядной же к этому делу любовью…

Эге, а улица-то, оказывается, затаилась отнюдь не от бессилия! Чуть приоткрылось окно на втором этаже одного из домов; меж ставнями промелькнул человеческий силуэт (серая гимнастерка, тусклый зеленый блик на округлом шлеме), и тут же что-то темное вылетело наружу, неуклюже укувыркалось за башню упоенного собственным могуществом бронемонстра… В следующий миг оттуда, из-за башни этой самой, хлестнуло грохотом, пламенем, мерзостной жирной копотью, и тяжелый штурмпанцертанк, вскрикнув сиреной, дернулся, сбился со своего неудержимо-всепобедного курса и беспомощно вломился окрестованным лбом в кирпичную кладку…

* * *

— Эксперимент номер триста восемнадцать выполнен. Тысяча девятьсот сорок первый год нашей эры, Витебск. Проникновение нормальное, контакт устойчивый.

— Хорошо. Продолжаем. Внимание на пульте! Три… два… один… разряд!

— Есть разряд. Контакт удовлетворительный, стойкий.

* * *

Пламя. Яркое, слепящее, радостное… прямо-таки праздничное. Настолько яркое, радостное и праздничное, что даже не сразу приходит в голову заинтересоваться: а что же это, собственно, горит?

А горит площадь. Верней сказать, не площадь, а постройки вокруг нее. Еще вернее — не постройки, а то, что от них осталось. И чему бы это так полыхать в ощетиненных арматурным ломом грудах бетонного крошева? Чудеса, да и только.

Единственное мало-мальски целое сооружение в обозримом пространстве — столб. Правда, торчит он под углом к линии горизонта градусов этак тридцать-сорок, но торчит же все-таки! И даже провода не все с него пооборваны, и даже изоляторы фарфоровые не все добиты.

И громкоговоритель на нем уцелел — поучает невесть кого сочным дикторским баритоном, бубнит себе и бубнит по-английски откуда-то чуть ли не с самого неба… Э-эх, небо… Линялое от пыли и многодневного жестокого зноя, пропитанное дымом да копотью, зализанное-выполосканное дрожащим пожарным маревом… Да разве же это небо?!

— …величайшее достижение за всю историю человечества, — распинается громкоговоритель. — Нам посчастливилось жить в эпоху, когда окончательно побеждена угроза не только глобального вооруженного противостояния, но и масштабных региональных войн. Даже локальные конфликты, которые в прошлом иногда тлели десятилетиями, поглощая сотни тысяч жизней, теперь мгновенно обуздываются скоординированными усилиями держав развитой истинной демокра…

Менторский баритон вдруг на полуслове перебился другим голосом — сипловатым баском с этакими холодными железными пролязгами; и заговорил этот новый голос вроде как тоже по-английски, но как-то слишком уж правильно:

— Внимание! Внимание! Обращение главнокомандующего миротворческим контингентом! Передвижение любых транспортных средств допускается только по заранее утвержденному графику и при наличии письменного разрешения за подписью главнокомандующего миротворческим контингентом. В случае выявления нарушителей имеется приказ открывать огонь на поражение. В случае неподчинения распоряжениям военнослужащих миротворческого контингента имеется приказ…

На доедаемые пламенем руины лавиной накатился гремучий механический рев. Вверху, меся лопастями дымную муть, завис хищный акулоподобный силуэт боевого вертолета с неестественно четкой ооновской эмблемой на поджаром серо-зеленом брюхе.

Из-под какой-то закопченной бетонной глыбы близ подножия столба немедленно выставился рубчатый окожушенный ствол зенитного ракетомета. Выставился, чирканул рубиновым бликом дискретного лазер-прицела точнехонько по вертолетному опознавательному знаку… Вот, собственно, и все, на что хватило невидимого-неведомого зенитчика. На борту вертолета замигали суетливые сполохи, и руины вокруг столба расплескались огнем, пылью, бетонными ошметьями…

* * *

— Эксперимент номер триста девятнадцать выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчивый. Между прочим, Эль-Нарис — это где такое?

— А ч-черт его… Плевать, с географией определимся потом. Дата?

— Тринадцатое августа две тысячи тридцать первого года нашей эры — это то есть послезавтра.

— Послезавтра? Ничего не скажешь, проникновение сверхсуперглубокое… Ну ладно. Внимание на пульте! Два… один… разряд!

— Есть разряд. И контакт есть… О боже! Ну и аппаратик мы изобрели — не тайм-пространственные контакты, а бред пожарного-трудоголика!

* * *

На этот раз полыхают сухие перестоявшиеся хлеба. Ревущие валы пламени океанским прибоем катятся от горизонта до горизонта, и точно такими же волнами порывистый ветер гонит над огненной жатвой вихри едкого чада. Иллюстрация к Стендалю: красное и черное. Мрак, подсвеченный заревом. И только солнце там, наверху, изредка проблескивает тусклой медной бляхой в смоляной гриве дыма. А тут, на земле, в исступленной пляске пожара мелькают призраки всадников. Черные всадники на черных конях — то ли впрямь так, то ли они прокопчены до полной одинаковости… Или эта черная одинаковость лишь мерещится в мешанине мрака и морочливого смутного света? Не черны лишь изогнутые хищные сполохи кровавого пламени во всаднических руках…

Алчный рев ненасытного пламени, пронзительные, рвущие душу вопли — кони ли плачут, горя живьем, люди ли давятся ликованием, убивая… Лязг стальных лезвий, на свирепых размахах сшибающихся в фейерверках огненных брызг (словно без того мало огня вокруг)… И во всем этом никак не хочет захлебываться тошнотворное чавканье живой плоти под тяжкими ударами кованого железа. Кто? Кого? За какие грехи? А сами-то они все это знают?

* * *

— Эксперимент номер триста двадцать выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчив. Тысяча пятьсот шестой год нашей эры, восток Приднепровья.

— Ну и баста на этом. Внимание! Три… два… один… разряд!

— Есть разряд. Контакт уст… А-а, черти б его!.. Вырубайте! Да скорей же, скорей!

— В чем дело?

— Считайте эксперимент номер триста двадцать один выполненным. Две тысячи восемьдесят третий нашей эры, Буркина-Фасо. Опять пламя на весь экран, и… и… К дьяволу! Сами потом посмотрите!

— Вот оно что… Ну, уразумел теперь, салага, отчего пульт-наблюдателей каждый день подменяют? Корвалолдина дать?

— Спасибо, уже не надо. А про подмены… Про подмены-то я давно уразумел, я другого понять не могу. На фига мы до сих пор возимся с этой «наработкой представительного массива данных в режиме случайных проникновений»? Триста с хвостиком экспериментов — куда ж еще массивнее-представительней?! Уже ж и слепому видно четкую закономерность: регулярное чередование плюс-и минус-проникновений, минусовая амплитуда устойчиво и значительно превышает плюсовую… Чего ж им там еще?..

— А-а, так ты у нас умный? Ну, иди тогда доложи свои умозаключения шефу. Что, прикусил язычишко? То-то! Ладно, отставить разговорчики. Внимание на пульте! Разряд!

— Есть разряд. Контакт устойчив.

* * *

Зеленовато-бурая равнина. Правда, «равнина» — это немного слишком, поскольку выгорелое разнотравье щерится в небесную голубизну густой россыпью белесых скальных обломков. В отдалении виднеется какое-то здание с колоннами и двускатной крышей.

День.

Полдень.

Ясный, безоблачный, мирный.

Точней, был бы он мирным-безоблачным — когда б не столб черного дыма, что на полнеба выпер из-под крыши ранее упомянутого здания (ибо здание это, конечно же, горит).

И еще толпа… Нет, наверное, это все-таки две толпы. Шлемы с высокими оперенными гребнями; одинаково вытемненные пóтом и пылью туники; всклокоченные мокрые бороды; голые руки и ноги — грязные, загорелые, волосатые… Кое-где — копья; кое-где — округлые размалеванные щиты… И везде — распахнутые в азартном вытье запекшиеся щербатые пасти.

Да, это все-таки две толпы. Небось какое-то время назад они четкими шеренгами стояли одна против другой, потом шеренги постепенно согнулись в полукруги, а те постепенно же слились концами… Не вдруг, ох, до чего же не вдруг во всем этом разберешься: очень уж схожи они меж собой, эти воины двух враждебных отрядов.

В центре людского круга, любопытством и переживаниями слепленного из бывших шеренг… Там, в центре — двое. Оба они почти голые (только лоскутья грязной домотканины вокруг бедер да сандалии еще); оба со щитами (один с круглым, другой с овальным); у обоих непокрытые головы — смоляные с проседью кучери так и хлюпают пóтом… Лоснящиеся от усталости и крови торсы обоих буквально изувечены неестественно могучими мускулами. А на лицах — дико не соответствующая всему остальному баранья тоскливая обреченность.

Они сражаются. Поди, не первый уже и, может, не второй даже час. Замедленный, безнадежный какой-то размах тяжеленным плющеным куском меди (когда-то это, вероятно, был меч). Звонкий лязг удара — точнехонько по роже злобной бабы с гадючьём вместо патл, намалеванной на круглом щите. Несколько мгновений паузы: ударивший и ударенный восстанавливают равновесие. Затем новый размах, новый звонкий лязг — на сей раз по овальному щиту, краска на котором облуплена до полной нераспознаваемости рисунка.

Х-х-хек! — дзаннн! — уффф…

Х-х-хек! — дзаннн! — уффф…

Х-х-хек! — хрясь! — и громкий стон (не то боли, не то — что вероятнее — облегчения). Который-то из щитов не выдержал очередного удара, проломился, и рука, его державшая, наверное, тоже сломана. Травмированный поединщик падает на колени; победитель из последних сил картинно вскидывает к небу свое вконец обесформленное оружие… И тут же полтолпы бросается наутек. Остальные тоже бросаются — догонять. Между прочим, без особенной прыти — словно побаиваясь, как бы беглецам не взбрело в голову передумать.

* * *

— Эксперимент номер триста двадцать два выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчивый. Тысяча двести третий год до нашей эры. Юг Пелопоннеса. Ну вот, я же говорил: закономерность… Был плюс, теперь минус… И амплитуда…

— Меньше болтай.

— Может, все-таки хватит? Ну, объясните шефу: только-то ведь и пользы, что рискуем перегрузить какой-нибудь блок. Вот как выйдет что-нибудь из строя… А на следующей неделе, между прочим, госкомиссия приезжает.

— Меньше болтай, слышишь?! Разряд!

— Есть разряд. Контакт устойчивый, мать его…

— Гляди, доболтаешься!

* * *

Дождь. Нудный, тоскливый. Вокруг лес, земля завалена мокрым палым листом. К мохнатым от бурого мха стволам громадных деревьев лепятся какие-то халупы, смахивающие на кучи гнилого хвороста. Некоторые из них развалены, две-три горят — вяло, трескуче, но довольно упорно.

И точно так же вяло-трескуче горит на небольшой полянке костер-огнище. Вокруг него сидят четверо… четверо… наверное, все же людей. По голым жилистым спинам хлещут дождевые струи, кудлатые животы почти облизывает костровое пламя — четверым огнищанам плевать. Им спокойно и уютно. Они отдыхают. После тяжких трудов. Что были у них за труды такие — это и дураку понятно. Неясно только, местные ли это защитники-победители или не местные и не защитники.

Лица, уродливо размалеванные сине-красными полосами да белыми пятнышками; на шеях — ожерелья из звериных клыков (вот и вся одежда)… Один из огнищан расслабленно опер волосатый подбородок на поставленную торчком массивную палицу, конец которой обляпан чем-то засохшим, ржаво-рыжим. Другой из четверки внезапно по-собачьи задергал носом, принюхиваясь; подхватил с земли полуобгорелую головню, заворочал ею в огне… А-а, вон в чем дело: там что-то брошено прямо на жар, бранчливо отплевывающийся от дождевых капель.

Сосредоточенно сопя, голый размалеванный огнищанин переворачивает своей головней изрядный кус обугленного мяса, похожий на… очень-очень похожий на…

* * *

— Ну вот, я же предупреждал… Ходит птичка весело по тропинке бедствий, не предвидя от того никаких послед…

— Опять разговорчики?! Р-распоясался, салабон сопливый! А ну рапортовать по форме!

— Слушаюсь! Эксперимент номер триста двадцать три выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчивый. Место — где-то, где сейчас Антверпен, почти центр. А вот дата… Таймер вышел из строя. Я же предупрежд…

— Отставить! Что показывает таймер?

— Две тысячи двести восемнадцатый…

— Ну, так чего ж ты задергался, дурачок? «Четкую закономерность» свою пожалел? Вот тебе и чередование, осел. И вот, осел ты ослиный, для какой-такой надобности нарабатываются массивы случайных данных. Статистика, приятель, — это тебе не хвост от собачки. Триста раз — закономерность, а на тристанадцатом эксперименте получай: минус вместо плюса, и вся четкость кувыр…

— Я, конечно, извиняюсь, но вы не дослушали. Именно с закономерностью-то как раз полный порядок.

— Но ведь дата…

— Говорю же, не дослушали. Две тысячи двести восемнадцатый НАШЕЙ эры. Может… Может, все-таки проверить таймер? Может, это все-таки он?

Шимун Врочек

Сын Бляго

1. Джек

Зовите меня Джек. Вообще, если честно, я хотел, чтобы меня называли Язон. Или Тезей. Или, например, Монко — как того крутого типа из старого земного кино. Это фильм обожает смотреть мой старик, когда напьется (то есть каждый вечер).

Это хорошие имена.

А меня назвали Джек.

Нет, вы правильно поняли.

Как Джека-потрошителя.

Но я никого не убивал. Честно. Хотя иногда и очень хотелось.

* * *

Начну издалека. Роддом. Космические ясли, где папа улыбался кибернетическим медсестрам (что характеризует его как нетрезвого романтика), а мама пыталась выдавить из себя меня и никому не улыбалась. Что, видимо, характеризует ее как рожающего практика.

Сосуды в ее глазах лопнули.

Но она все равно была прекрасна. Когда меня, пищащего и нудного, положили ей на руки, мама улыбнулась чудовищными красными глазами и сказала:

— Мой Джек.

На самом деле мама хотела назвать меня Язон. Или Тезей. Но папочка заявил, что назовет меня Монко, как героя Клинта Иствуда. Мама сузила красные глаза. Она ненавидела этот фильм. Это фильм отбирал у нее папу и вечерний ретро-повтор «Санта-Барбары». Теперь дурацкий вестерн собирался отнять у нее античного сына Язона. Или Тезея. Или Мейсона (кажется).

Но мамочка всегда была не промах.

Она не сказала: «Только через мой труп», как сделала бы на ее месте другая, менее целеустремленная женщина.

Она сказала: «Только, сука, попробуй. Убью».

«Хайби!» — укоризненно сказал папа и замолчал. Он вдруг вспомнил, что мама родилась в трущобах на старой Земле. Момент был напряженный. Мама могла в горячке позабыть, что является ученым с галактическим именем. А умереть героем папа рассчитывал на работе. Он был капитаном дальнего космического плавания.

«Назовем его Джек, — решил папа. — Кажется, в твоей Барбаре тоже есть кто-то с таким именем?»

Мама кивнула. Мир был восстановлен.

«А в вестернах Джеков как грязи», — небрежно добавил папа.

Так я в первый раз послужил компромиссом, а папа не умер.

2. Фиона

Имя, как у глуповатой дурочки с соседнего факультета, к которой ты зачем-то подкатывал на вчерашней вечеринке.

Фиона. Это моя планета.

Буйство нестабильных ДНК. Заросли лжебаобабов, насиженных лжеворонами, среди лжестволов которых бегают лжецератопсы (или как их там?). До прихода землян на Фионе все цвело и пахло. С приходом — все начало вонять, тухнуть и отмирать. Другими словами: стабильные земные ДНК нагнули нестабильные фионские и круто их поимели.

Это я узнал из доходчивых объяснений мамы.

Которая, хоть и была микробиологом и доктором наук, все равно мыслила сугубо трущобными понятиями «кто сверху, тот и главный».

Студенты обожали мамины лекции. Я тоже.

«Каждый землянин — это генератор стабильности, Джек. Ты садишься попой на землю, и вокруг тебя начинают отмирать нейробиотические связи. Джек, ты слушаешь? Ты помыл руки, Джек?!»

«Ну, ма-ама.»

«Ешь свои хлопья. В радиусе трех метров вокруг твоей попы образуется аналог земной биосферы… Зачем ты засунул кошку в центрифугу? Ее тошнит! Джек!»

«Ей было скучно».

* * *

В возрасте восьми лет я узнал, что уникален. Как у всех гениев, это произошло в самый неподходящий момент.

— Джек Астрагрид! — строго сказала учительница. Я подскочил. — Пожалуйста, вынь голову товарища из унитаза и следуй за мной.

В кабинете директора меня ждали новости. Потные и лысые. Мужчина из департамента сказал «Поздравляю, молодой человек!» — и пожал мне руку. Потом сказал, что моего папу уволили в герои.

Он имеет право носить черный мундир там, где захочет, только не там, где это будет раздражать руководство космофлота.

Другими словами: одни стабильные земные ДНК нагнули другие стабильные земные ДНК и круто поимели. Папа больше не капитан.

Для меня это означало, что доказывать законы Архимеда теперь придется в другом месте. И элитная школа радостно открыла мне шлюз на выход. Имеешь скафандр? Вали путешествовать! В иллюминаторе задумчиво плыл голубовато-фиолетово-желтый диск Фионы.

К челноку меня провожала учительница. Она же помогла мне пристегнуть шлем.

«Джек, тебе сейчас не до этого. Но все же — ты пытался утопить своего товарища?».

«Нет, мэм. Я проверял, вытеснит ли его голова положенное количество жидкости, мэм. Первый закон Архимеда, мэм».

Я соврал.

На самом деле в унитазе завелась какая-то гадость и ее нужно было срочно стабилизировать земными ДНК. Мама бы меня поняла.

Зато учительница не поняла и растрогалась.

— Ты уникум, маленький Джек! — сказала она и поцеловала меня в шлем. Ее можно понять. Она была учительницей физики.

Весь полет до Фионы я разглядывал след ее бесцветных губ на прозрачном забрале.

3. Папа

Он у меня капитан космического дальнего плавания.

Именно он привел легендарный первый корабль колонистов на Фиону. На этом корабле было двадцать три тысячи человек, двести сорок три вида земных животных и мама.

Мама в то время была еще молодая, но уже умная.

Они вращались в разных кругах. Папа капитанил, мама ученила.

И тут папа неосторожно решил к ней подкатить. Он шел по коридору с бокалом мартини в руке, слегка покачиваясь и напевая. В бокале плавала оливка. И тут папа увидел ее. Она сидела на диванчике с книгой.

«Что вы читаете?» — снисходительно спросил роскошный капитан дальнего космического плавания.

«Адыгейские сказки», — спокойно ответила мама и подняла голову. Стальной взгляд трущобной красотки пронзил папу насквозь…

Он бросился к ее ногам.

Как многие властные мужчины, папа искал в своей жизни еще более властную женщину. Правда, он этого не знал и перепортил до встречи с ней множество других женщин.

«Вас тошнит?» — спросила мама на всякий случай.

«Какая милая ножка! — Папа поднял голову. Он знал, что у него красивые глаза. — Чудесный изгиб…» — И нежно провел пальцами. В тот момент папа еще не знал о чудесных свойствах другой маминой ноги. Удар!

Очнулся папа с синяком и уже влюбленный.

* * *

Охота на Фионе.

Удовольствие для настоящих мужчин, которым нечего терять. Так говорит папа. Он вообще любит ни к месту вставить пару афоризмов.

Перед нами простирается фионийское болото в первозданной, желто-фиолетово-черной кипящей форме. Чужие, нестабильные ДНК.

И сейчас земные ДНК, затянутые в зеленые комбинезоны, слегка порезвятся.

Взревывают двигатели. Поехали.

Папа увлекся охотой еще до моего рождения. Главное, объяснял папа, успеть разглядеть, чего ты там убил, до того, как оно превратится в какую-то земную хрень. Что я, уток не видел? Или там ежиков?

Мы разворачиваемся на своих шлепоходах, поднимая волны. Брызги от папиного шлепохода заливают меня с ног до головы…

Привал. Я отплевываюсь, папа смеется. Я знаю, что он это специально сделал.

«Как-то я убил забавную тварь, Джек. Но, видимо, ее успели сожрать до моего возвращения».

«А почему забавную?».

Папа повернулся и посмотрел на меня капитанским взором.

«Она не менялась, Джек. Я восемь часов пробыл рядом с ней, а она не менялась».

Будь это не мой отец, я бы рассмеялся.

Я знаю, что такого быть не может. Стабильность местных ДНК — миф, ерунда. Земные ДНК изменяют чужую биосферу в течение максимум получаса. Если я сяду посреди болота, через час вокруг меня образуется земная биосфера три метра радиусом. Все фионийское, попавшее в этот радиус, видоизменится и станет земным. Уток можно будет есть, яблоки срывать и надкусывать… От тигра или медведя отбиваться ногами.

Тварь, которая не менялась? Бред.

«Па, а ты бы не пил… В смысле, она точно была не с Земли?»

Папа смотрит вдаль, в кипящую фиолетово-желтую массу лжеболот, и лицо его на мгновение становится стальным. Словно папа снова на мостике космического лайнера и ему пора наматывать парсеки на гипердвигатель.

В следующий миг его лицо обмякает. Неудачник, как говорит мама.

«Эта тварь напоминала кошмарный сон, Джек. И я до сих пор хочу найти еще одну такую. Веришь мне?»

Я киваю. Я просто не хочу спорить.

4. Знакомство

«Это твой дядя Бляго. Что нужно сказать, Джек?»

Я чешу затылок. Затем открываю рот…

Мама хмурится:

«Нет, Джек! Почему у вас синяя поросль на лице — это не то, что мы обычно спрашиваем у родственников… Нет, ты не можешь взять пробу слюны. Это невежливо. Джек, перестань!»

Я перестаю. На время.

Дядя Бляго огромен. Никогда не видел таких огромных людей. Я сам выше многих, выше своего отца на голову. А мне всего тринадцать лет. Что будет, когда я вырасту? Даже мама не знает, а она знает все.

Я стану таким, как дядя Бляго?

С минуту я обдумываю такой вариант. Потом решаю: лучше уж застрелиться. Из папиного бластера.

Дом родителей — это лаборатория, врезанная в настоящее мексиканское ранчо. Два этажа, кабинет отца отделан деревом. Правда, находится все это на Фионе. Я выглядываю в окно, вишу на перилах. Смотрю, как по зеленой равнине бегут тысячи земных лошадей. Если лететь на вертолете, видно, как перед бегущим табуном фиолетово-желтая каша-размазня на глазах превращается в зеленую траву.

Стабильные ДНК. Интересно, сколько из этих лошадей — фальшивые?

Я возвращаюсь — может быть, слишком рано. Или слишком бесшумно.

И вижу: тот, кого называют моим дядей, кладет маме руку на плечо.

Секунда, вторая… сейчас мама ее сбросит!

Рука лежит.

Я выдыхаю.

Мама не отстраняется. Наоборот, она придвигается ближе.

* * *

Знакомое имя. Я забиваю его в поисковик. Читаю:

«Бляго — дракон, олицетворение злых сил природы».

Я поднимаю глаза и вижу заголовок. Он гласит: «Сказки народов мира. Адыгея».

Тварь, думаю я.

5. Мама

— Хайби, — сказал папа. По капитанскому лицу текут слезы. — Хайби.

Мама выпрямилась. Гордая, с железной волей. Женщина, что выросла в трущобах, а стала ученым с галактическим именем.

Она бросает на меня умоляющий взгляд.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Сажусь за мамин терминал, вбиваю пароль. Еще бы мне его не знать. «Мейсон», идеальный мужчина из «Санта-Барбары», ретро-сериала, который даже древние старики уже не смотрят.

Слышу, как за стеной говорит отец. Как настоящий мужчина, он не может рыдать. Он может только повторять ее имя с различными интонациями:

— Хайби.

Интонация отчаяния.

— Хайби.

Интонация любви.

— Хайби.

Интонация смерти.

Я открываю дневник опытов и читаю:

«Объект: Бляго. Стабильность пробы ДНК — восемьдесят девять процентов».

Ничего себе, думаю я. Единственный стабильный организм на Фионе — и к тому же разумный. Еще результаты тестов. И короткая запись маминым почерком:

«Язон, Тезей — полубоги. Ха, смешно. Надеюсь, у меня получится. И надеюсь, мой ребенок меня простит. Но это так важно. Лишь бы все получилось. Лишь бы».

Поднимаю голову:

— Получилось, ма? — спрашиваю я вслух.

И вдруг понимаю, что все кончено.

— Хайби, — слышу я за стеной.

Интонация смерти?

Выстрел бластера беззвучен. Проклятье! Я бросаю мамин терминал и врываюсь в комнату. Останавливаюсь. Пытаюсь вдохнуть.

Мама лежит на диване, откинувшись, глаза открыты. На белой блузке черная точка — лазерный ожог. Из маминой руки выпала книга, скатилась на пол…

Папа в черном капитанском мундире сидит у ее ног и раскачивается. Он совсем седой.

«Мой Джек». Мне чудится мамин голос. «Зачем ты запустил кошку в центрифугу?» — «Ей было скучно».

В руке отца бластер.

Я поворачиваюсь и выхожу в дверь. В покрасневших глазах стоят слезы.

6. Сын Бляго

Меня зовут Джек.

А не Язон, не Тезей, и даже не Мейсон (кажется)…

Меня зовут Джек.

Как Потрошителя.

Папа кивает мне, я киваю в ответ. Мы идем. Рукояти бластеров мокрые под нашими ладонями.

Бляго. Тварь, которая не меняется. Стабильное ДНК в мире Фионы.

Мой настоящий отец.

«Когда-то я убил забавную тварь, Джек», — сказал отец.

Нет, папа. Ты его не убил. Ты его только ранил. Бляго ушел по твоему следу и нашел наш дом.

Убивать его придется сегодня.

* * *

«Джек, я твой отец». Вот что могла сказать эта тварь. Но не сказала. Толстое огромное тело фиолетово-желтого оттенка оплывает на глазах. Он уже совсем не похож на человека…

Он был похож на человека только рядом с моей мамой.

Я поднял голову и убрал бластер в кобуру. Я никого не убивал. Честно.

Это сделал мой отец.

Смешно. Оказывается, он тоже был похож на человека только рядом с мамой.

А потом мы с папой сели на шлепоходы и поехали к солнцу. К огромному красному диску, заходящему за фиолетово-желтый край Фионы.

Каждый — в свою сторону.

Далия Трускиновская

Натурщик

Из зала суда его вывели, крепко держа с обеих сторон за руки. Справа шел дед, слева — бабка, а следом шагал хмурый адвокат. Говорить было уже не о чем — все четверо молчали. Адвокат открыл рот только в такси.

— Я бы на вашем месте поместил его в закрытый колледж, — вот что сказал этот сукин сын. — Сколько бы это ни стоило. С круглосуточным присмотром. Я знаю такой — в спальнях камеры, в туалетах камеры. Из дому он может удрать. И воспитатели…

Дед покивал.

— Я сама буду его стеречь, — ответила бабка. — С работы уволюсь, дома буду сидеть.

— И что, он тоже будет дома сидеть?

— Да, — глухо произнес дед. — Пока не расплатимся.

Это означало — по меньшей мере год. Или полтора, если бабка действительно уйдет с работы. Потому что пенсия у деда невелика.

Адвокат спорить не стал — да и поди поспорь со старым афганцем, если он уже принял решение.

Полтора года в маленькой комнате. Компьютер, скорее всего, отнимут. Учиться заставят. Соседка Людмила Петровна, бабкина подруга, будет приходить, проверять задания по математике и физике. Это все, это — почти смерть.

О смерти Юрка имел смутное понятие. Его в свое время сбила с толку прабабка Саша. Она сильно беспокоилась, чтобы ее похоронили не на старом немецком кладбище, а на Ивановском, хотя оно от дома дальше и родственникам будет очень неудобно посещать могилку. Старуха непременно хотела лежать среди своих и даже определила место — между покойным мужем и покойной свекровью.

— Да какая разница? — спросила внучка, Юркина мать. — Ты, ба, как себе это представляешь? Будете там лежать и перестукиваться?

— Да, — подумав, ответила прабабка.

На пятилетнего Юрку очень сильно подействовала старухина уверенность. Собственное воображение сразу нарисовало картину: стоят рядком под землей гробы (гроб ему был знаком хрустальный, прозрачный, из «Сказки о мертвой царевне и о семи богатырях»), в гробах бабки с дедами, днем спят, а как стемнеет — друг дружку будят, разговоры затевают, может, даже анекдоты непонятные рассказывают, над которыми только взрослые смеются.

Десять лет прошло, а понятие о смерти у Юрки осталось именно таким. Ничего нового, лежи себе в темноте смирно и разговаривай неведомо о чем.

Адвокат проводил их до такси.

— Надеюсь, больше мы не встретимся, — сказал он.

— Да уж, об этом я позабочусь, — глядя мимо адвокатских глаз, пообещал дед. Бабка хотела что-то брякнуть, да промолчала.

Юрку повезли домой. И только там он осознал всю свою беду. Слесарь, за которым присматривала вторая бабушка, Вера, заканчивал врезать новый замок. А на окне в Юркиной комнате стояла решетка.

Компьютер, конечно, исчез.

— Я сделаю из тебя человека, слышишь?

— Да, дедушка.

— Вот учебники. Это все, что тебе теперь нужно.

Бабка заплакала.

— Не смей! — приказал ей дед. — Сам допросился. Выходишь отсюда только в кухню, поесть. В ванную еще. Да, телефон не ищи. Телефон мы отключили.

Дверь захлопнулась. Юрка подергал ручку — оказалось, его заперли. Тюрьма! Хуже тюрьмы! Там в одиночку только самых страшных преступников сажают!

Чего еще ждать от старой сволочи, которая даже на суд притащилась в камуфляжных штанах? Да ему на всех наплевать — и на суд, и на единственного внука!

Юрка стал исследовать комнату: что изменилось, пока он ждал суда?

Книги на полках стояли все те же — про боевых роботов, про межзвездные сражения. Их можно перечитывать, хотя без особой радости. Компакты с музыкой — ну, хоть что-то… а плеера-то и нет!..

На столике — стопка учебников, отдельно стопка тетрадей. Какая тоска!

Юрка прошелся взад-вперед. Ну, допросился. Они не понимают…

Надо было лечиться от тоски, а лекарства не было, его лишили всех возможных лекарств. Впору зареветь, заорать, удариться башкой об стену. Желание игры, скопившееся за две недели, переполняло душу. И было совершенно неосуществимо. Хоть бы какую игрушку, самую простенькую!

Его осенило. Компакт имеет две стороны, одна с картинкой и названием, другая — пустая. Вот!

Достав один не очень нужный, Юрка раскрутил его на столе вертикально, прихлопнул ладонью, диск шлепнулся картинкой вверх.

— Ага-а… — сказал Юрка. — Годится! Итак…

Он заключил договор с судьбой: если из ста раскруток будет семьдесят картинок, то дед сжалится и вернет хотя бы плеер. И начал игру, и вскоре ощутил знакомую радость, на душе полегчало, диск вертелся все веселее.

Через пару минут Юрка сбился со счета.

Очевидно, тюремщиков следовало звать стуком в дверь.

— Бабуль, бабуль! — закричал он. — Мне авторучка нужна!

Авторучку принес дед, к его приходу все декорации были установлены — раскрытый учебник физики, раскрытая тетрадь…

Диск Юрка сунул на место и смотрел чистыми голубыми глазами хорошего мальчика — родительской гордости. Бывает такой взгляд у игроков, бывает, без него никак…

Осьминожка лежала на тарелке — хоть тычь в нее вилкой и ешь, откусывая по щупальцу. Но Просперо уже знал, каково на вкус это лакомство — немногим лучше резины. За время работы он, со злости или от голода, съел весь запас осьминогов из холодильника.

Кресло, в котором он отдыхал, стояло на краю бассейна, имевшего странную форму — вроде огромной запятой. Это было простое ротанговое кресло, и столик был тоже из толстых стеблей ротанга. Эти лианы занимали почти весь полуостров. Просперо подтащил мебель совсем близко к ярко-синей воде, установил у острого мыса и рисковал, вставая или садясь, свалиться в бассейн. В этой его части глубина была около полутора метров, у дальнего края — почти шесть.

Над бассейном и прочими владениями Просперо высился голубой купол. Под ним разместилось все: жилые комнаты, склад, мастерская, где он исполнял заказы. Последний, доставивший столько хлопот, потребовал перестановки: пришлось перетащить рабочие столы и прочее хозяйство к самому бортику бассейна, да еще спустить в воду длинные доски. Там, где края досок торчали из воды, стояли два высоких сапога немалого размера с просторными голенищами.

Просперо встал и потуже затянул пояс белого халата. Предстояла самая тонкая работа, окончательная отделка. И тогда можно отправлять заказ клиенту. Но мастер был недоволен — слишком следовал за природой, результат получился громоздким и тяжелым. Впору переделывать.

Палец бродил по осьминожке, обводя каждую присоску отдельно. Палец лучше знал, что требуется Просперо: он посылал в голову успокоительные импульсы, которые хорошо известны тем, кто любит перебирать шершавые четки и катать шарики из хлебного мякиша.

— Ариэль! — крикнул Просперо. — Лети-ка сюда живо!

Помощник, смуглый босоногий юноша в серых шортах, явился, на ходу влезая в рубаху из плотной тускло-зеленой ткани, рукава которой завершались трехпалыми перчатками. Когда он натянул ее, а оказалась она ниже колен, Просперо помог ему подпоясаться и вынул из особого мешочка на воротнике капюшон. Ариэль стянул вокруг лица складки плотной ткани, завязал узел, и Просперо сразу надел ему поверх капюшона большие очки. Юноша подошел к бассейну и сунул ноги в сапоги.

Убедившись, что Ариэль готов, Просперо встал на бортик и засвистел. Это был не совсем человеческий свист, он то опускался до змеиного шипа, то завывал зимним ветром. Вода взволновалась, на доски выползло шупальце — толщиной с мужское бедро. Ариэль помог чудищу ухватиться за край бассейна и выловил из воды второе щупальце.

С его помощью из бассейна выбрался огромный осьминог, после чего уровень синей воды заметно понизился. Спрут был вял и задумчив — как будто еще не разобрался толком, спит или проснулся.

Переставляя руками щупальца, Ариэль повел осьминога к большому столу, составленному из четырех, подтолкнул сзади и аккуратно разложил щупальца по белому пластику. Просперо тем временем надел перчатки.

— Я понял, что не так. Это не должны быть присоски, — сказал он. — Вернее, не все из них — присоски. У тех, что покрупнее, края будут острыми, словно бритва, чтобы спрут мог выгрызать ими страшные дыры в любой органике. Вот тогда у нас получится настоящий боец.

— На сколько они должны выступать? — деловито спросил Ариэль.

— На два пальца.

— Он сам-то о них не порежется?

— Они будут втяжные, слово кошачьи когти. Все, натура нам с тобой больше не нужна.

— Так я отменю заказ?

— Отменяй, конечно. Ну-ка, что мы тут имеем?..

Просперо взял зажим и зонд, опять засвистел. Осьминог отозвался — кратко и недовольно.

— Ну потерпи, потерпи, — сказал чудищу Ариэль. — Чем будем закреплять режущую кромку, учитель?

— Что там у нас есть кремниевого? Это будет самозатачивающаяся кромка, отрастающая при травмах заново… И тогда можно будет снизить массу по крайней мере на двадцать процентов. Тварь станет гораздо подвижнее…

Они взялись за работу, успокаивая осьминога свистом и тихо переговариваясь. Через два часа на каждом щупальце была задуманная боевая дыра — с виду присоска, а на самом деле пасть, способная выхватывать круглые куски живой вражеской плоти.

— Его нужно снабдить запасом капсул, — вдруг додумался Просперо. — Кто его разберет, чем он там будет питаться. А для кромок нужен стройматериал.

Ариэль высвистел фразу, осьминог ответил целым монологом.

— Тем лучше, — согласился с чудищем Просперо. — Хотя я не уверен, что он понял тебя правильно. Придется на прощание научить его пользоваться таблицей Менделеева.

— Он справится, учитель. Память у него лучше, чем у нас с вами.

— Одного не понимаю — зачем ему там такая замечательная память?

— Не отнимать же. Так я спускаю его в бассейн?

— Да, конечно. Щитки мы пристегнем потом. Их надо переделать немного — ты объясни оружейнику про режущие кромки. И щупальца станут другими… понял — лентообразными!

— Нужно еще научить его самостоятельно их пристегивать и отстегивать.

— Это он сразу освоит, не дурак.

Пока Ариэль возился с осьминогом, ловко уворачиваясь от опасных кругов на его щупальцах, Просперо снял перчатки и подошел к ротанговому креслу. Усевшись, он взял с тарелки маринованную осьминожку, раскачал ее и бросил в бассейн.

— Вот и все. Что там у нас дальше по плану?

— Дева-воительница, если вы не передумали, учитель.

— Передумаешь тут… Скандинавская, что ли, дева?

— Скандинавская.

— Выходит, блондинка. Ну что же, будем оформлять запрос.

Юрка внутренне приготовился к тому, что рано или поздно произойдет судьбоносная ошибка тюремщиков. Он даже знал, какая именно: они забудут запереть дверь его комнаты. Так и случилось. Пока все провожали Людмилу Петровну (старая дура несла в прихожей какую-то педагогическую чушь о том, что насилие над личностью чревато и так далее), как-то не учли, что дверь просто закрылась, но не захлопнулась. Дело было вечером, дед с бабкой уселись смотреть телевизор, а Юрка на цыпочках вышел в коридор. У него было часа полтора или два — потом бабушка заглянет, чтобы выпустить внука в ванную и дать ему яблоко, это неизменное яблоко на сон грядущий преследовало Юрку с детства.

В кухне он нашел хозяйственные ножницы, вернулся к себе, распустил простыню на полосы, связал их, уложил в наволочку книги и компакты. Он действовал неторопливо и очень спокойно — душа его уже улетела вперед, она наслаждалась и не мешала телу совершать все необходимые движения.

Простынную веревку он привязал к трубе парового отопления, наволочку установил на подоконнике. Спуск с третьего этажа для пятнадцатилетнего парня — не проблема. Уже выбравшись и упираясь ногами в стену, он изловчился и потянул за край наволочку. Его богатство рухнуло вниз, на сиреневый куст. Если дед с бабкой и слышали шум, то ни хрена не поняли, пусть дальше смотрят свой телик.

О возвращении он не думал, до возвращения еще целая вечность. А думал он о победе. Время, конечно, позднее, но возле зала обязательно найдется кто-нибудь, кому нужны компакты, — и появятся деньги на первые жетоны. Победа будет — Юрка так давно не садился к автоматам, что перехитрил судьбу, и теперь она видит в нем новичка, а новичкам всегда везет.

Но в зал его не пустили.

— Приперся! — воскликнул охранник. — Настя, гляди, кто приперся!

Кассирша высунулась из будочки.

— Гнать поганой метлой! — закричала она. — Ишь, умный! Мало нам тут неприятностей?!

— Это все вранье! — возразил Юрка. — Они сами виноваты — теряют деньги, а потом на меня валят!

Он так часто повторял эти слова, что они сделались непререкаемой истиной. Он, зайдя с бабкиным поручением к знакомым, не видел стопку банкнот, полуприкрытую газетой, он не мог ее видеть — его дальше прихожей не пустили. А что деньги пропали, он только потом узнал. Про двое суток в игровых залах он вообще впервые услышал от следователя. Не мог он столько времени просидеть за автоматами без еды и питья. Когда охрана и кассирши трех залов опознали его, он искренне удивился: тут какая-то ошибка! Жетоны стоят сущие копейки — как же нужно постараться, чтобы проиграть две с половиной тысячи долларов?

Вся беда была в том, что бабка ему поверила и отбивалась от нападок с совершенно звериной яростью. Потому и не удалось договориться миром и возместить ущерб втихомолку. Дело дошло до суда. Суд (издержки возмещает виновная сторона, да еще адвоката взяли хорошего) обошелся в итоге примерно во столько же.

— Игроман — это диагноз, — сказал деду адвокат. — Это хуже воровства. Вор способен мыслить логически, игроман — нет. У него связи нарушены. Один адреналин в голове.

— Я из него этот диагноз выбью, — пообещал дед. — Если бы не моя дура…

Бабка Юрку жалела и защищала до последнего.

— Ну, так, — произнес охранник. — Тут тебе делать нечего. Свободен!

— Я имею право за свои деньги играть столько, сколько захочу! — выкрикнул Юрка.

— Нет у тебя никаких своих денег. Пошел в задницу.

Юрка, разумеется, никуда не пошел, а с полчаса отирался у входа. Наконец он увидел, как из зала выходит парень примерно его возраста, чуть постарше, и стал предлагать ему компакты. Отдавал за гроши — пятьдесят рублей диск. Парень послал его подальше.

Там, в зале, сидели счастливые люди и выигрывали деньги. Юрка расслышал тот прекрасный шум, какой производят жетоны, ссыпаясь из щели в блестящий лоток, и ощутил самую настоящую боль в сердце. Тот человек сорвал выигрыш, что был предназначен судьбой ему, Юрке!

Надо было проскочить внутрь и попросить у счастливчика пару жетонов на удачу. Он бы не отказал. И начать игру! Но охранник следил за Юркой, предвидел этот рывок в приоткрывшуюся дверь и выпихнул мальчишку даже не самым крепким тычком — взрослый бы устоял, Юрка сел на асфальт.

Впору было заплакать.

Двое мужчин, проходя, видели его позор. Один, помоложе, обратился к охраннику:

— За что это ты его?

— Хозяин запретил пускать. Он деньги ворует и здесь проигрывает, а малолетка — посадить вроде нельзя. Нам еще ворья тут не хватало, — охотно ответил охранник.

— Понятно.

Мужчина шагнул к Юрке.

— А что, заработать не можешь, обязательно тырить? — спросил он.

— Заработать? А где?

Юрка был готов к тому, что его пошлют вкалывать на ближайшую автомойку, и собирался послать благодетеля — пусть сам там за гроши корячится. Но мужчина (одет, между прочим, дорого, один плащ из тонкой кожи чего стоит) усмехнулся особой усмешкой знающего всякие тайные возможности человека.

— Старик один есть, художник, он натурщикам хорошо платит. Три тысячи рублей в день — но жить у него, два-три сеанса в день. Ну, конечно, кормит.

— Знаю я этих добрых дедушек! — отрубил Юрка и встал с асфальта.

— Ему натурщики нужны, а не то, что ты подумал. Не хочешь — сиди тут и облизывайся. А живет он за городом, по Московскому шоссе сразу за Груицей, за мостом направо. Если автобусом ехать — скажи, чтобы на сорок пятом километре высадили.

Больше мужчина не сказал ничего — ни как деда зовут, ни от кого привет передавать. Просто нагнал своего спутника и ушел с ним вместе, не оборачиваясь.

Одиночество было абсолютным. В зал не пускают, улица пустынна. Вот разве что вывели из подворотни щенка на прогулку. Это был щенок восточно-европейской овчарки, полугодовалый, с крупными лапами, умной мордой. Он сунулся к Юрке, но хозяин, здоровый дядька, прикрикнул — и щенок, посмотрев на него, согласился безмолвно: что с незнакомцем связываться, когда впереди парк и прорва собачьих автографов на деревьях, дивные запахи и интригующие шорохи.

Они ушли — серьезный дядька и веселый щенок. Давняя зависть проснулась в душе. Юрка смертельно завидовал всем, кому родители разрешали держать живность. Дед бы, может, не возражал, а бабка трепетала за свой налаженный порядок.

Юрка постоял, глядя вслед, и решил попытать счастья в другом зале, за углом. Он пообещал себе, что если повезет — возьмет щенка из приюта, спасет собачью жизнь, и все будет хорошо. Но оказалось, что в другом зале его прекрасно помнят и не желают неприятностей — когда расследовали Юркины подвиги с ворованными деньгами, много чего было сказано владельцам окрестных залов о несовершеннолетних, у которых в принципе не может быть больших сумм, и даже прозвучали некоторые угрозы.

Значит, нужно было спешить в следующий зал — Юркино терпение уже на исходе: все играли, а он не мог!

А вот со следующим залом случился настоящий облом: у дверей стоял, беседуя с охранником, дедов приятель Кошмарыч.

Юрка понял: его хватились по меньшей мере полчаса назад. И теперь на поиски мобилизована дедова боевая компания, а их человек двадцать наберется — все воевали, все безмолвно одобряли дедово решение запереть Юрку дома.

Ему захотелось сесть и заплакать, зарыдать с криками, с визгом, с битьем кулаками по стенке — все пошло насмарку! Поймают, отведут домой — и все, и будут стеречь днем и ночью, и никакой игры вообще никогда! Лучше повеситься, лучше повеситься…

Но был же выход из положения — сорок пятый километр, мост через Груицу и потом направо. Не все ли равно, что за дед, если платит такие деньги. Зато потом — в зал, где Юрку не знают, прийти этак с достоинством, сразу взять побольше жетонов, выстроить игру тонко, по системе, на три-четыре часа по меньшей мере, но к автомату садиться не сразу, а сперва выпить кофе в баре, внимательно наблюдая за залом, за игроками, чтобы понять, где давно не было выигрыша…

Юрка вообразил себя сидящим за столиком, выжидающим своего звездного мига, с полным карманом жетонов — кончики пальцев помнили выдавленный на них рисунок. Он увидел клавиатуру игрового автомата, увидел и экран, на котором мельтешит обычно демо-версия игры. Душа истосковалась, да что душа — тело уже не могло больше без этих ощущений.

Прохожие, что шли мимо Юрки, все как на грех были взрослые. Он бы загнал в подворотню какого-нибудь пацаненка или ровесника-недомерка, отнял бы карманные деньги, но жертва все не появлялась. А нападать на парней старше себя он боялся.

Попытка продать компакты добром не кончилась — двадцатилетний скот, просмотрев их, отобрал несколько и неожиданно расплатился ударом в челюсть. Пока Юрка приходил в себя, сидя на грязных булыжниках в подворотне, он ушел.

Убедившись, что зубы целы, Юрка потосковал и вздохнул, собираясь с силами. Денег не было ни копейки — значит, придется пройти сорок пять километров пешком. Да еще за мостом неведомо сколько.

Но это был шанс раздобыть денег на игру.

Просперо стоял на балкончике и наблюдал за высокой блондинкой, которая играла с Ариэлем в мяч. Блондинка была неуклюжа — это раздражало.

— О господи, неужели в школах отменили уроки физкультуры? — в расстройстве чувств спросил Просперо. — Чему же их учат?

Фигура ему тоже перестала нравиться, а на фотографиях, которые блондинка прислала перед тем, как приехать, все было просто замечательно: и тонкая талия, и прямые плечи, и ноги правильной формы: не те жуткие палки, которые обычно бесстыже демонстрирует тощая модель, не знающая, что если самая широкая часть ноги — колено, то такие конечности нужно прятать под юбкой и никому не показывать.

— Валькирия, как же… — пробормотал Просперо. — Черта с два из нее получится валькирия…

Он ушел с балкона. Тем более что близилось назначенное время — он пригласил двух бойцов из клуба «Викинг», чтобы понять, что такое скандинав в ближнем бою.

Бойцы приехали, надели кольчуги и шлемы, объяснив заодно озадаченному Просперо, что шлем с рогами — дурацкая выдумка немецких буршей, взяли боевые топоры и устроили образцово-показательное махалово. Потом два часа рассказывали Просперо всякие байки из жизни клуба, вручили два компакта с записью боев, получили гонорар и уехали.

— День потерян, — хмуро резюмировал Просперо. — Это все мужские драки. Но как сражались валькирии?

Теоретически они орудовали мечами и топорами не хуже мужчин, но Просперо хотел чего-то иного, более страшного, что ли, однако и более возвышенного.

Он вошел в мастерскую. На столике стоял эскиз из зеленого пластилина — тридцатисантиметровая женщина, возносящая над головой незримый меч. От фигуры веяло невыразимой пошлостью, и Просперо, выдернув каркас, смял ее в ком.

— Где взять валькирию? — спросил он.

Девица, бросавшая во дворе мяч, определенно не годилась. Но не потому, что сама по себе была плоха. Просперо находил ее миленькой. Он не определил для себя, почему в том мире нужна именно валькирия, именно девка в кольчуге и с выпущенными на грудь из-под шлема толстыми льняными косами.

Запищал коммуникатор. Просперо включил экран. Из мрака явилось лицо диспетчера.

— От Скриннийора Нира вам груз, — сказала женщина в наушниках. — Откройте ворота, будут две вагонетки. Он прислал телегу, но телега не поместилась в канале.

— Сейчас.

Ворота были в пристройке. Просперо дал команду, поблагодарил диспетчера и пошел смотреть, что из своей первой добычи выделил ему Скриннийор.

Увидев положенную десятину, он онемел — перед раскрытыми воротами лежала здоровенная куча протухшей рыбы, а вагонетки уже отбыли обратно.

— Какого черта! — опомнившись, заорал Просперо и побежал обратно к экрану связи.

— В чем дело? — спросила диспетчерша.

— Что вы мне такое доставили?!

— Груз от вашего Скриннийора Нира. В соответствии с контрактом.

— Где вы его хранили, этот груз? В Африке, на солнцепеке?

— Я товарно-транспортную накладную могу показать, — обиделась женщина. — Груз мы получили вчера с сопроводительными документами на десятину добычи. Вы ведь так договаривались?

— Проклятый осьминог, — уже начиная осознавать свою беду, пробормотал Просперо. — Не иначе он отнял эту дрянь у каких-то подводных аборигенов, которых хлебом не корми — была бы тухлятина! Послушайте, я хочу внести поправки в контракт!

— Какие?

— Чтобы вы принимали только добычу неорганического свойства.

— Но там был еще какой-то сундук, вы под рыбой посмотрите, — посоветовала женщина.

Просперо тяжко вздохнул и выключил связь.

Нужно было срочно придумать, куда девать вонючую протухшую рыбу. Ее и вспоминать-то было отвратительно — склизкие чешуйчатые тела, лопнувшие от падения из вагонеток животы, мерзкие кишки… бр-р-р!..

Вдруг он понял страшную вещь: в голове уже зашевелилась некая бесплотная тень, которая вот-вот обретет очертания валькирии, а если он начнет возиться с рыбой, тень растает.

Просперо побежал в мастерскую, схватил карандаш, стал набрасывать очертания фигуры с руками, раскинутыми крестообразно, получалось вроде хищной горной птицы, он взял другой лист и изобразил эту же фигуру в профиль, с шеей, покрытой перьями, с клювом…

— Чушь какая-то… чушь, чушь…

Валькирия не давалась. А он знал, что если не справится с этой скандинавской дурой, то пути вперед уже не будет. Точно так же он думал, когда привезли первый контейнер с маринованными осьминогами — он разложил эту живность по столу и понял: дело не в масштабе и не в длине щупалец… Но с осьминогом-то он справился, выпустил из мастерской того, кого от него ожидали, — героического боевого осьминога, способного вести военные действия на глубине десять километров. А до того он сперва маялся в растерянности, но потом прекрасно решил задачу с Красным Рыцарем, натурщика для которого нашел в журнале по кик-боксингу. Оставалось только снабдить бойца оружием для ног, которое в общей груде доспехов было почти незаметно, да поработать с его сухожилиями, дав невероятную для человека прыгучесть и растяжку.

Другие мастера пробовали скопировать Красного Рыцаря и даже удачно, а вот Скриннийор Нир им оказался не по плечу. Это все признали. И зависть соперников оказалась для Просперо слаще всякой десятины, пусть даже это была десятина храбра Всеслава Волка — он уже дважды присылал бочонки с диким медом, который ни одна оптовая база брать не желала, хоть сам садись на базаре торговать.

Кольчуга, косы, удлиненное лицо с суровым ртом, мужской разворот плеч… дальше что?..

Кольчуга из железных перьев?

Эту мысль следовало обдумать. Просперо прихватил папку с бумагой, два карандаша и вышел во двор, где блондинка с Ариэлем уже не играли в мяч, а сидели за белым столиком и пили апельсиновый сок. Блондинка закинула ногу на ногу — когда она не двигалась, то выглядела более или менее сносно.

— Ариэль, срочно вызови уборщиков, у нас там две тонны гнилой рыбы, если не больше, — сказал Просперо. — Вонь такая, что к воротам не подойти. А ты, красавица, встань вон туда, подальше, еще подальше…

Он нашел для блондинки хорошее место — солнце стояло у нее за спиной, Просперо видел не живую женщину, а силуэт. Но этого он и хотел — ощущения нереальности. Пока Ариэль бегал смотреть на рыбу, пока вызывал уборщиков, Просперо делал трехминутные эскизы, один за другим. Цена им была невелика — он и сам не знал, чего искал.

Блондинка оказалась чересчур послушной, вот что! Она принимала заказанные позы, поворачивалась, старалась воплотить все затеи Просперо — валькирия, явись она из своей скандинавской мифологии, послала бы его к каким-нибудь морским чертям. В натурщице не было способности к сопротивлению.

Вот если бы она хоть замахнулась сгоряча на Просперо, хоть недовольно вздернула аккуратный носик! Но нет — она честно отрабатывала свой гонорар.

Пришел Ариэль, принес от оружейника шлем — железную миску с ушами. К шлему уже были прицеплены длинные косы из синтетической белой пакли. Блондинка надела этот ужас — и Просперо замахал на нее руками.

День положительно не задался. Лучше всего было бы отпустить блондинку, прилечь в тени и, закрыв глаза, послушать какую-нибудь аудиокнижку поглупее.

Так Просперо и сделал.

Юрка был голоден, как никогда в жизни.

Немногие городские дети сумеют прокормиться, шагая по шоссе. Они не знают, что стоит свернуть и очень скоро выбредешь к полю или к огороду, встретишь хозяев, а если просить стыдно — сговорись: ты им поленницу у стены сарая сложишь и двор приберешь, они тебя обедом накормят, и им необременительно, еда-то не купленная, и тебе полезно. Опять же, можно летом картошку окучивать, осенью — копать. Но Юрка никогда не задумывался, откуда в мире берется картошка.

О том, что можно ночевать в стогах, он тоже не знал, а когда к утру подустал — улегся почти на обочине, за кустами, и проспал там часа три, больше не мог.

Он честно прошел эти сорок пять километров, перешел по мосту Груицу, с некоторым недоумением посмотрев вниз: река была слишком незначительна для такого огромного моста. Пить хотелось страшно. Он спустился вниз, в узкий и длинный овраг, и набрал кое-как воды в прихваченную по дороге пустую бутылку из-под минералки. Вода на вкус была противная, да и на вид грязная, но выбирать не приходилось.

Потом Юрка нашел поворот, прошагал еще километра два и встретил тетку на велосипеде. Рядом с велосипедом бежал беспородный рыжий щенок. Он бодро облаял Юрку, когда тетка притормозила. И все время разговора проявлял к нему интерес. Даже позволил перебирать пальцами жесткую шерсть на своем загривке.

Хозяйка щенка сказала, что насчет художника — не уверена, а какой-то чудик тут и вправду поселился: выкупил землю, обнес забором, чего-то там понастроил, живет не слишком шумно, хотя гости к нему приезжают постоянно. Сам же появляется редко, даже в город не ездит, но машина у него есть, хорошая, дорогая.

Просить у нее поесть Юрка постеснялся.

Забор он нашел скоро — но ворота оказались на запоре. Он пробовал стучать, однако никто не отозвался. Кричать, как и просить еду у незнакомых, он стыдился. Юрка пошел вдоль забора и набрел на место, откуда, как ему показалось, можно было перебраться во владения загадочного старика.

Он забрался на дерево, которое росло рядом с забором, и понял, что ветви слишком тонки, — по ним не проползти до края кирпичной стенки, прогнутся. Зато теперь он видел бóльшую часть двора и стоящий в центре голубой купол вроде циркового, только пониже. Купол торчал среди каких-то пристроек и высоких красных труб.

Одна из пристроек походила на старый дом, словно выглянувший из современных блочных стенок. Внизу располагалась веранда, перед верандой — крыльцо, ведущее в садик, наверху — большой балкон, и все это — деревянное, с резьбой. Садик украшали высокие клумбы-рабатки, там росли незатейливые цветы — анютины глазки, ноготки, бархатцы. Была площадка вроде волейбольной, Юрка увидел и мячи в зеленой траве.

За белым столиком сидели, разговаривая, худой полуголый парень и фантастическая блондинка — беловолосая, загорелая, в коротеньких шортиках и прозрачном топике. От этой красоты Юрка чуть с дерева не полетел.

— Эй! Эй, люди! — завопил он.

Парень повернулся, но не сразу понял, где засел незримый крикун. Юрка замахал ему, парень сделал рукой знак — мол, понял! — и побежал к забору. Тут Юрке стало немного не по себе — он впервые видел, чтобы передвигались такими прыжками, с подвисанием в воздухе. И на забор в полтора человеческих роста этот местный житель не вскарабкался, а будто взлетел и уселся удивительным образом — словно была у него на заду какая-то хитрая точка, отвечающая за равновесие, и он одну лишь ее совместил с острым краем горба кирпичной кладки.

— Ты откуда взялся? — спросил он Юрку.

— Я художника ищу. Сказали, ему нужны натурщики.

— Кто сказал?

— Дядька один. А что, соврал?

Сейчас Юрке показалось, что тот мужчина в кожаном плаще действительно мог соврать, почему бы нет — увидел дурака, грех же не поиздеваться, отправить пешком хрен знает куда!

— Нет, не соврал, — задумчиво сказал парень. — Но мы обычно через агентство заказываем. Вон, девочку прислали…

Он указал на блондинку.

— Так что, нужны или не нужны? — грубовато, чтобы казаться покруче, поинтересовался Юрка.

— Сейчас нам девочки нужны…

— Ариэль! — долетело издалека. — Ариэль!

— Я здесь!

— Они не могут прислать уборщиков! Только вечером!

— Вот подлая контора, — тихо сказал Ариэль. — Да мы тут до вечера помрем от этой вони. Извини, натурщик не нужен, нужен человек с лопатой. А лучше двое.

— Ты погоди, погоди! — поняв, что собеседник сейчас спрыгнет с забора и уйдет, воскликнул Юрка. — Ты художнику про меня скажи, я дорого не возьму… не беру!..

При мысли, что придется возвращаться в город, Юрка чуть не заревел. Сорок пять километров, есть хочется так, что плохо делается. В городе можно подстеречь кого-то из одноклассников — они покормят, но они же ведь и донесут! Тогда точно — закрытый колледж. До восемнадцати, а там живи как знаешь, образование у тебя есть, хочешь — учись дальше, хочешь — работай и все деньги просаживай в игровом зале. Но если попытаешься хоть копейку украсть, сразу вспомнят былые грехи.

Три года без игры. Это закончится безумием, ни один психиатр не поможет.

— Говорят же тебе, мы через агентство заказываем. Выбираем по каталогу. Вот, скажем, после девочки нам мужчина нужен, атлет, с мускулами, желательно бывший спортсмен. В твоем возрасте таких мускулов не бывает. Ты, если обязательно хочешь позировать, сходи в агентство, запишись, будешь в картотеке…

— Ариэль!

— Иду! Так что не трать время зря, возвращайся домой…

— Да погоди ты! Ты ему про меня скажи! Может, он передумает! Это же дешевле, чем через агентство!

— Вот уж деньги для нас вообще никакой роли не играют, — отрубил Ариэль и соскочил с забора, но не вниз, а словно по дуге пролетел и исчез.

Юрка заплакал.

Последний шанс рухнул, разлетелся вдребезги. Ни денег, ни еды, ни ночлега — ничего!

И он безумно боялся деда. После побега дед зол как черт. Бабка — и та побоится вступиться. Родня и видеть его не захочет — сколько позора из-за него приняли, хотя он ни в чем не виноват, и если у тетки с дядькой что-то пропадало из дому — пусть своих близнецов спрашивают, они и не знают, что близнецов подсадили на «колеса»… Дед с дружками уж точно придумает какую-то одиночную камеру без окон, он такой…

Юрка слез наконец с дерева и побрел обратно. Он оказался у ворот, постоял немного и кинулся барабанить. Если его не пустят сюда — он повесится! Другого выхода нет!

Над воротами появилось лицо Ариэля.

— Да ты что, спятил? — спросил он.

— Впустите меня! Впустите меня! — только и мог повторять Юрка. С ним случилось самое страшное — он впал в истерику. Истерик он не закатывал уже давно, после того как дед образумил его, двенадцатилетнего, звонкими пощечинами.

Ариэль исчез, минуту спустя створки ворот разъехались.

— Входи живо, — приказал Ариэль.

Юрка ворвался во двор и встал как вкопанный. Нужно было как-то объяснять свое поведение, но он не мог успокоиться и с опозданием разревелся.

— Прекрати это. Иначе выкину, — пригрозил Ариэль. — Ну, живо замолчал! Вытер сопли! Смотри мне в глаза!

Дивным образом истерика угасла.

— Мне вообще больше некуда пойти, — честно сказал Юрка. — Я из дома ушел. Я туда не вернусь, лучше умру. Я сюда из города пешком шел…

— Вот дуралей, автобусом за двадцать рублей бы доехал.

— У меня нет двадцати рублей. У меня вообще ни копейки нет.

— Так… Лопату держать умеешь?

— Да.

Юрка соврал, и Ариэль это понял, но спорить не стал.

Он повел Юрку к глухой стенке из бетонных блоков, завел в темный сарай, оттуда — в светлое помещение, где находиться было совершенно невозможно — так воняло.

— Видишь рыбу? Я покажу тебе, где тачка садовника, и дам лопату. За огородом выкопаешь яму и зароешь там эту мерзость. Сейчас поешь — и за работу.

Просперо с балкона смотрел, как незнакомый мальчишка гонит к забору тачку с гнилой рыбой.

— Впервые в жизни он что-то делает руками, — заметил Ариэль. — Я покормлю его ужином и заплачу тысячу. Хотя деревенские алкаши и за пятьсот прекрасно бы справились.

— Нельзя прикармливать деревенских алкашей, — не отводя взгляда от Юрки, возразил Просперо. — И тысячу парню давать тоже нельзя. Откуда ты знаешь, что он натворил, если удрал из дому без копейки в кармане.

— А что тут знать? Игрок. И деньги нужны ему, чтобы проиграть.

— Да… Тут ты прав… Но он, проиграв, опять придет сюда, и у нас не будет для него второй такой кучи дерьма.

— Будет, — уверенно ответил Ариэль. — Вот увидите, учитель, наш восьминогий друг будет снабжать нас этой дрянью по меньшей мере раз в месяц.

— Ты отмыл сундучок?

— Да, учитель, от него уже почти не пахнет. И пришло письмо от капитана Трелони. Он извиняется, что задерживает десятину, — у них почти не было добычи. Испанский серебряный караван застрял в Лиме, Трелони уже третью неделю сидит в засаде.

— А Ночная Гроза?

— Впал в спячку, учитель. У них там начался сезон бурь, так что он забрался в пещеру и спит. Надо бы ему отправить парочку новых клешней с титановым напылением.

— А мальчик с характером…

— Ему не терпится получить хоть какие-то деньги и побежать с ними в игровой зал.

— Отнеси-ка ему лейкопластырь.

Просперо не ошибся — Юрка действительно натер ладони деревянными щелястыми ручками садовой тачки. Но ему пообещали тысячу рублей. Двадцать — на дорогу, а на остальные взять бутылку колы, чипсы и жетоны. Только в каком-нибудь незнакомом зале, на окраине, а то еще деду позвонят.

Он гнал вихлявую тачку по дорожке и думал о системе. Есть люди, умеющие выстроить систему, по которой они выигрывают у автомата. Но для этого нужно часами сидеть и наблюдать, делать записи. Необходимо запоминать выскакивающие комбинации — Юрка уже знал, что генератор случайных чисел в хитрой машине отсутствует, но есть алгоритм и есть процент выигрыша, который соблюдается более или менее точно. Игрок, которому теоретически обещают пятьдесят процентов, то есть игру с техникой на равных, фактически имеет в лучшем случае пятнадцать. И вот пойди определи, когда бездушная железяка уже отработала с выгодой для себя восемьдесят пять и готова наконец расщедриться!

Нет, эту тысячу нельзя тратить бездарно, как те доллары, будь они неладны. Сперва нужно посидеть, посмотреть, прикинуть, выбрать автомат. Потом немного поиграть, так, на пробу, и не обольщаться мелким выигрышем — это он заманивает. Мелкий выигрыш забрать и уступить автомат другому игроку, потом вернуться…

Его догнал Ариэль.

— Покажи руки.

— Отстань.

Тачка была тяжелая, сейчас ее удалось разогнать, и она шла, можно сказать, сама, а если остановиться — беда.

Юрка позволил протереть себе ладони ваткой и заклеить пластырем, только когда вывалил рыбу в длинную яму.

Он тяжело дышал, но мысль о грядущей победной игре не давала ему сломаться. Отвратительной рыбы оставалось еще на две тачки. А потом покормят, дадут деньги и отпустят. И — на автобус! В город! В зал!

Ариэль поглядел парню вслед, когда он гнал по дорожке пустую тачку, и вернулся на балкон.

— Характер показывает, — сказал он Просперо. — Занятный был бы натурщик. А, учитель?

Ответа он не получил — Просперо задумался.

— А принеси-ка ты мне, Ариэль, распечатку заявок… — произнес он чуть ли не пять минут спустя.

Ариэль сбегал и доставил три потрепанных листка. Часть заявок была зачеркнута — уже ушел в самостоятельную героическую жизнь боевой осьминог Скриннийор Нир, уже сражался где-то на номерной планете под двумя солнцами и тремя лунами гигант Ночная Гроза, а вот против заявки на валькирию стоял вопрос, поставленный недавно, — Просперо вдруг усомнился в своей способности мастерить героинь.

— Так, так, так… — бормотал Просперо. — Вот. Менестрель кому-то нужен. В стиле французского четырнадцатого века. Со знанием восточных единоборств. Как ты полагаешь?

— Никакой он не менестрель, учитель.

— Вот еще травести — девочка-рыцарь, с магическими способностями… Нет, обойдемся без магических способностей. Ступай-ка и посмотри — может, пришли новые заявки.

Оставшись на балконе один, Просперо долго смотрел на небо. Его отвлекли крики в саду. Он подошел поближе к перилам и понял, что разгорелся целый скандал.

Мальчишка, нанятый для закапывания гнилой рыбы, и блондинка ругались отчаянно, до визга, но в драку не лезли. Тачка валялась на боку, и Просперо догадался, что произошло: блондинка выскочила из-за поворота и налетела на труженика.

Она даже руками взмахивала потешно — так разозлилась. Парень, пятясь, огрызался. При желании Просперо мог и слова услышать, но они-то как раз его мало интересовали. Он впервые видел натурщицу в ярости… и эти движения рук…

Крылья — это не только полет, крылья — это оружие, вот что дошло до него, и он тут же поспешил в мастерскую.

— Ариэль, Ариэль! — кричал он, сбегая по лестнице. — Пришли мне оружейника!

Оружейник Анатолий Петрович, опытный мастер, жил тут же, ему в дальнем конце двора оборудовали кузницу и лабораторию, где он в свободное время экспериментировал с какими-то сплавами. Оборудование Просперо привез из разорившегося и ликвидированного института, работавшего в свое время на космическую промышленность.

Когда он вошел, Просперо уже подготовил предварительный эскиз.

— Это не совсем скандинавское, скорее древнегреческое — птица, роняющая железные перья, — сказал он. — Но на самом деле эти перья — плоские наконечники копий, надо будет проверить, какими копьями пользовались викинги. И вот тут они заточены так, что, если сложить их плотно, получается рубящее оружие, вроде большой и тяжелой сабли.

— Как они будут восстанавливаться? — спросил Анатолий Петрович.

— Пока не знаю, я еще не думал про обмен веществ у валькирии. Но у нее вместо рук будут крылья, и на конце каждого крыла — кольчужная перчатка.

Оружейник, неплохо знавший историю, промолчал. Он даже тогда не спорил, когда Просперо велел снабдить капитана Трелони протезом с лазерным устройством. Впрочем, в том мире, где орудовал изготовленный Просперо герой-пират, было много всяких несообразностей — там и морские коровы в Саргассовом море, имевшие женский бюст и длинные волосы, но устройство гортани — звериное, по-испански и по-английски бойко разговаривали. Там и год четыреста двадцать суток длился…

Юрке хотелось как можно скорее заработать деньги. Он понял, что для настоящей игры тысячи ему мало. Он грезил о том дне, когда войдет в зал, купит первую порцию жетонов и сядет к автомату. Одна лишь эта мысль его и поддерживала. Ариэль потихоньку обнадежил — есть шанс, что хозяин им заинтересуется. И отдал Юрку в рабство садовнику, приезжавшему дважды в неделю.

Началась игра иного свойства — Юрка объявил войну Просперо. Тайную, разумеется. Он исследовал все, что имело отношение к странноватому старцу, необъяснимо впадавшему то в хандру, то в восторг. Юркина задача была проста — стать натурщиком и заработать столько, чтобы выйти победителем из поединка с автоматом. И он втихомолку стал подлизываться к блондинке, чтобы узнать — сколько дней работает натурщик и действительно ли получает по три тысячи в день.

Блондинку звали Зента, она и правда была скандинавских кровей, работала фотомоделью с четырнадцати лет, почему и не получила хотя бы среднего образования. А после двадцати пяти быть моделью тяжко, если вовремя не вышла замуж. В усадьбе Просперо Зента скучала — и сам хозяин, и Ариэль никакого интереса к ее прелестям не проявили.

Про работу натурщицы она рассказывала довольно бессвязно, Юрка так и не понял, что тут требуется. Ему казалось, что нужно сидеть или стоять неподвижно, пока тебя рисуют. Но Просперо иногда просто ходил с Зентой по саду и выспрашивал про детство. А какое такое детство? Ну, в детский сад водили, потом в школу водили, что еще тут рассказать? Куклы были, цветные комбинезончики были.

— И все? — не верил Юрка.

— Еще помнишь, мы столкнулись и поцапались?

— Ага, когда тачка опрокинулась.

— Вот тогда он мне целый допрос устроил — есть ли у меня враги и что я с ними делаю. Два часа пытал.

— А ты видела картину?

— Какую картину?

— Которую он с тебя пишет?

— Это не картина, а вроде фигуры — знаешь, как манекен, но из чего-то другого. Он лицо вылепил, показывал, но оно совершенно не мое! Такое, такое, ну…

— И долго ты тут живешь?

Зента принялась считать на пальцах, процесс был мучительный. Насчитала она то ли шестнадцать, то ли восемнадцать дней. Юрка округлил до двадцати и получил изумительную цифру — шестьдесят тысяч. С такими деньгами уже можно вызывать на поединок судьбу-злодейку и ее полномочного представителя — автомат. Так что нужно исполнять все поручения садовника — не то прогонят, сунув в руку несчастную сотню баксов, и никакой Большой Игры не получится.

Но Зента была недовольна гонораром — она считала, что заслуживает большего. Причем главный аргумент выдвигался такой: этот старый чудак тратит бешеные деньги на свою усадьбу и всякие нелепые штуки, а на модели экстра-класса экономит! Не умея заинтересовать взрослых мужчин, бывавших в доме, Зента пробовала коготки на Юрке — хоть кто-то же должен ею восхищаться. Но напрасно блондинка набивала себе цену — у слушателя было на уме совсем иное.

Постель для Юрки устроили в домике садовника — там находилась комната, где садовник иногда оставался ночевать, вот ее и отдали в Юркино пользование. Впрочем, это был не совсем домик, а скорее пристройка у северной стены бестолкового здания под куполом. Оттуда можно было пробраться на склад, со склада — в одну из мастерских, из мастерской — в центральное помещение с бассейном. Дорогу показал Ариэль и предупредил, что купаться без спросу не следует: вода может оказаться опасной для здоровья.

Первые ночи Юрка спал как убитый. Физический труд на свежем воздухе совсем его оболванил. Был даже миг, когда Юрка перестал понимать, что происходит: весь день он полол рабатки, и всю ночь ему мерещилось то же самое, но с ирреальными подробностями. Потом стало полегче. Наконец он отважился на вылазку. Интересно же, что там получается у хозяина.

Стемнело, когда Юрка отправился исследовать ту мастерскую, где Просперо, судя по всему, делал портрет Зенты. Вход обнаружился со стороны бассейна, но не он заинтересовал Юрку.

Мастерская была с высоким стеклянным потолком, и Юрка здраво рассудил, что он сперва посмотрит сверху и разберется, что к чему. У него хватило ума прежде подойти к двери на цыпочках и прислушаться. Юрка оказался прав — в мастерской горел свет и невнятно звучали голоса, мужской и женский. Подивившись тому, что хозяин мучает натурщицу в такое время, Юрка вышел во двор и по железной лестнице забрался на покатую крышу. Стеклянной она была не вся, а только середина, и одна из рам как-то хитро выдвигалась, так что соглядатай мог незримо подобраться и заглянуть в мастерскую.

Он увидел внизу любопытную парочку — Просперо и Зенту.

Они сидели на широкой деревянной скамье: Просперо в длинном халате, в маленькой шапочке, а Зента — закутанная в темный, с металлическим блеском, плащ. Поверх плаща на груди лежали две толстые косы. Эти косы Юрка знал — они были привязаны к шлему, в котором Зента позировала. Но шлема-то на блондинке и не оказалось — она сидела с непокрытой головой, держа на коленях толстую книгу.

— Если ты валькирия, Саннгрид, то и говорить тебе следует на языке валькирий, и не то важно, чтобы другие тебя поняли, а то, чтобы ты сама себя разумела, — сказал Просперо. — Ты можешь взять за образец язык скальдов. Конунгам и ярлам он известен с детства, а воины стараются изучить его, когда их берут в дружину.

— Я знаю. Но мне язык скальдов не по вкусу, — отвечала девушка, и Юрка понял: это не Зента, голос совершенно другой. — Не могу я называть золото огнем руки, а серебро — камнем руки. Это неуклюжие кеннинги.

— Золото также груз тигля, пылающий уголь руки, а серебро — белая пурга тигля и снег чаш.

— Не нравится мне это.

— Придумывай свое. И будет у тебя свой язык.

— А вот как они называют мужа — мне нравится. Расточитель золота. Это правильно. Это хороший кеннинг.

— Возьмешь его себе?

— Возьму, учитель.

Юрка вспомнил, как Зента жаловалась на скупость Просперо. Только Зента никогда не говорила столь красиво и весомо.

— Мало подходит этот кеннинг для боя, Саннгрид. С ним ты не поведешь мужей в сражение. Если бы ты вела женщин и звала их дарительницами золота, дело иное.

— Золото еще можно назвать змеей потока… — задумчиво произнесла Саннгрид.

— Почему так?

— Блеск закатного луча на воде. А дева — дарительница змеи потока.

— Это прекрасный кеннинг, Саннгрид. Однако придумай что-нибудь и для благородных мужей.

— Зачем придумывать, если для них есть старые кеннинги? — спросила Саннгрид. — Вот, я нашла дуб оружия и сражений. Всегда так было: женщину липой звали и ивой, мужчину — дубом.

— Но, Саннгрид, эти кеннинги из языка скальда. Скальд сидит в ладье или на пиру, перед ним расположились мужи, и он им поет об их доблести. Тут должна быть царственная неподвижность. А тебе суждено вести мужей в битву. Не станешь ведь ты взывать: вперед, за мной, дубы! Придумай что-нибудь иное.

Она перелистнула страницу и беззвучно пошевелила губами, разбирая слова.

— Мужчина также ствол меча, ясень вьюги Одина…

Голос валькирии сделался жалобным — так отвечает школьник, не понимая, чего от него добивается учитель.

Юрка сверху слушал неторопливый ночной разговор и ничего в нем не понимал.

Но девицу он разглядывал с большим интересом. Во-первых, он видел ее впервые — значит, она где-то пряталась! Во-вторых, он предположил, что это не Зента, а то создание, для которого Зента послужила натурщицей. Мысль была чересчур лихой, но ведь ничего иного — ни картины, ни скульптуры — Юрка в мастерских не обнаружил.

Юрка уже заметил, что в хозяйстве Просперо творятся странные вещи. Вот Ариэль: на вид ему лет восемнадцать, никак не больше двадцати; темные волосы схвачены в хвост, загорелый, тощий, ходит в одних шортах и сандалиях. На городской улице в летний полдень сразу затеряется. Но Юрка видел, как он взлетает на верхнюю ступеньку каменной террасы в саду даже не прыжком, а словно усилием воли, и ног почти не сгибая. Это, кстати говоря, больше метра. Еще однажды он обнаружил на дорожке трехпалые следы такой величины, что большой сковородкой не накроешь. Юрка был невеликий знаток биологии, но следы разбудили фантазию. Они могли принадлежать рептилии или птице ростом со слона. А между тем животных в хозяйстве не наблюдалось — если не считать кота и обнаглевших ворон.

И очень может быть, что договариваются с человеком, хорошо ему платят и меняют его внешность. Скажем, взяли кривую и косую дуру, обтесали под крутую блондинку Зенту, а теперь чему-то еще и учат.

Очевидно, Просперо устал от тягомотных и невразумительных речей.

— А как насчет того, чтобы сделать пару кругов? — спросил он.

— Я попробую, — ответила Саннгрид, но без особой радости, и встала со скамьи.

Выйдя на середину мастерской, она раскинула руки, и Юрка удивился — человеку такие длинные не полагаются. Потом Саннгрид взмахнула причудливыми рукавами. Раздался треск, скрежет и звяканье. Раз, другой и третий она воздела руки и резко опустила их вниз, хлопая себя по бокам с таким звуком, будто была жестяной банкой.

— Ну, что еще? — Просперо был сильно недоволен.

— Не держат!

— Как это — не держат?

— Я не справляюсь с их тяжестью, учитель.

— Ты должна справиться. Ты должна, Саннгрид! Ты — валькирия! Ты сильна и не ведаешь страха! Возможно все, Саннгрид! Если ты будешь бояться тяжести собственных крыльев, то как поведешь благородных мужей на битву? Ну?!

Валькирия, дребезжа крыльями, еще трижды проделала известное птичье движение и даже подпрыгнула. С тем же результатом.

— Тебя ждет вьюга Одина, тебя ждет буря копий! В руке твоей — огонь крови и ран! Ступай сюда! Вот, я черчу у тебя на груди руны победы!

Юрка сверху не разглядел, что там изобразил Просперо на груди валькирии. Но победой пока и не пахло.

— Хочешь ты или не хочешь, но летать будешь!

Юрка так и не понял, откуда в руке Просперо взялся бич.

— Учитель, не надо! Я взлечу! Я взлечу! — закричала Саннгрид, но Просперо уже хлестал ее по ногам.

Нелепо размахивая крыльями, валькирия уворачивалась от бича, визжала, подскакивала, но в конце концов действительно повисла в воздухе и стала, панически отбрыкиваясь от истязателя, набирать высоту.

Она зависла прямо под окошком в стеклянной крыше. Рама была сдвинута до отказа, почему Юрка и слышал все разговоры. Но переплет не соответствовал размаху металлических крыльев. Пытаясь вылететь, валькирия билась в отверстии, железные перья со звоном летели вниз, дико вопил Просперо, угодивший под этот страшный дождь. Саннгрид, уже ничего не соображая от страха, рванула в ночное небо вместе с рамой…

Юрка, подкравшийся слишком близко к окну, еле удержался на крыше. Большие куски стекла пошли трещинами, он понимал, что вот-вот рухнет вниз вместе с осколками, но молчал. Страшнее всего было обнаружить себя и вылететь наутро с территории, ни гроша не получив.

Ему удалось отползти и ухватиться за какой-то штырь в стене. Внизу орал и бесновался Просперо. Саннгрид приземлилась на клумбу, но встать не могла — повредила ногу. Откуда-то издалека звал учителя Ариэль…

Возвращаться в мастерскую Просперо не желал. А желал он бросить все к чертям и уехать на Мальдивы.

— Это еще не окончательная неудача, учитель, — говорил ему Ариэль. — Многие идеи оправдались. Вот взять стальные заточенные перья. Да, они утяжеляют крылья неимоверно — я согласен. Но, даже просто падая, могут нанести противнику вред, и вы сами в этом убедились.

— Да уж, убедился! Мне чуть полноса не снесло… — Просперо был весь обклеен лейкопластырем.

— Нужно увеличить размах и нарастить мускулы, только и всего.

— Тогда она вообще не сможет пользоваться крыльями как руками.

Ариэль ничего не ответил. Подумал же, видимо, так: нельзя в одного героя вложить все мыслимые и немыслимые качества, чем-то приходится жертвовать. А вслух сказал:

— И к тому же не повезло с натурщицей. Она по характеру домашняя клушка. Если ей предоставить свободу и деньги, она целыми днями будет сидеть в мягком кресле и смотреть дурацкие программы, а вокруг будут бегать маникюрши, педикюрши, парикмахеры и массажисты.

— Проклятые каталоги!

Просперо пошел на поводу у неведомого подлеца, который оценил скандинавскую внешность Зенты и сфотографировал ее в стиле «белокурая бестия» — затянув в черный латекс со шнуровкой и соответственно загримировав.

— У нас нет другого способа искать натурщиков, — спокойно сказал Ариэль и пошутил: — Кроме как заказывать их контейнерами из ресторана «Дары океана».

Просперо усмехнулся — вспомнил боевого осьминога.

— Кстати, никто не присылал десятины? — спросил он. — Нам нужно счета оплатить, электричества я нажег — страшное дело… и дуре этой, согласно контракту…

— Поступило сообщение от полковника Васильева. Они там преследуют обоз с добычей, еще сутки — и возьмут.

Сообщение пришло кстати: Просперо с удовольствием слушал про успехи Васильева, одного из лучших своих героев. Казалось бы, и сделал немного — заострил зрение и слух, прочее оставил, как было у натурщика, бывшего милицейского майора. Но результат!

— А как Ночной рыцарь?

— Не то королевство выбрал. Жениться на принцессе напрочь отказался, опять собирается в странствие.

Этот герой тоже был сделан весьма остроумно — он обретал зримую плоть только после захода солнца. По расчетам Просперо, Ночной рыцарь должен был наниматься к обычным богатым искателям приключений, чтобы ассистировать на турнирах и исполнять обязанности телохранителя. Но герой (звали его сперва Ночным Джеком) оказался чересчур сообразительным. Первая же десятина с его добычи обернулась скандалом — и пришлось возвращать ворованное. Затем герой принялся промышлять по дамским спальням, потом ему это наскучило, он пошел в начальники охраны к какому-то герцогу, прекрасно руководил обороной замка во время шестимесячной осады, был посвящен в рыцари и, казалось, обрел наконец порядочность. Просперо вздохнул с облегчением, но ненадолго — Ночной Рыцарь вздумал жениться на принцессе и стать монархом хоть крошечного, но королевства. Ему пока было не до погони за добычей.

Просперо задумчиво ходил взад-вперед по большой мастерской. Стекло с пола уже убрали, железные перья сложили на подоконнике. Он взял перышко, попробовал пальцем — да, острое. А что проку?

— С Зентой рассчитаться и отправить ее туда, откуда взяли, — распорядился он. — Саннгрид пока подержим в гипнокамере. Может, найдем натурщицу с характером — тогда и доделаю.

Ариэль понял: Просперо смирился с неудачей, но вслух никогда в этом не признается.

— Хорошо, учитель. Чем мы теперь будем заниматься?

— Не знаю, друг мой, не знаю…

Это Ариэлю сильно не понравилось. Мастер, потерпевший крах, может и до того додуматься, что его творческие силы иссякли напрочь и окончательно.

— Пожалуй, вам стоит отдохнуть, учитель, — сказал он. — Вы уже давно не отдыхали по-настоящему. Мы могли бы поехать на Средиземное море, в Грецию…

— Греция — это неплохо. Анатолий Петрович присмотрит за хозяйством, — сразу согласился Просперо. — Нужно предупредить героев, чтобы, если кто задолжал десятину, — высылал бы ее немедленно, а прочие пусть шлют, когда мы вернемся. Не пропадем, друг Ариэль, у нас много кормильцев…

И Ариэлю стало ясно, что Просперо наконец-то решил поставить точку в производстве победоносных героев. Шестую по счету, если не седьмую.

Если бы речь действительно шла о точке, после которой Просперо займется чем-то другим, Ариэль бы не возражал. Но он хорошо изучил мастера и знал, какое начнется нытье, когда первая радость безделья схлынет. В глубине души он догадывался, что Просперо не умеет делать ничего иного, кроме героев. Значит, нужно не мудрить, а идти испытанным путем и предложить учителю новую игрушку.

— Хорошо, — кивнул Ариэль. — Анатолий Петрович остается, всех прочих распускаем. Надо будет сказать Калинникову, чтобы довез до города Юрку.

Калинниковым звался садовник, приезжавший дважды в неделю на странном драндулете, у которого задние сиденья были выломаны, чтобы возить ящики и мешки.

Просперо покосился на помощника. Это означало — надо бы адрес парня записать, парень-то перспективный, но я ставлю точку, натурщики мне больше не нужны.

— Я ему пару тысяч выдам. Проиграет, конечно, но хоть моя совесть будет чиста, — продолжал Ариэль. — И хочу еще на завтра кровельщиков вызвать. Дождь пойдет — не обрадуемся.

Он возвел глаза ввысь — к разломанному стеклянному потолку.

— Хорошо, пусть починят.

— Я бы вообще сделал тут нормальную крышу. Еще диво, что Юрка оттуда не свалился. Расшибся бы насмерть — что с ним делать?

— Он что, лазил туда?

— Конечно, лазил. И я бы в его годы полез, — заявил Ариэль, бывший с виду лишь немногим старше, но это лишь с виду. — Я когда утром туда забрался, кровавые следы нашел. Он там притаился, когда Саннгрид вылететь пыталась, и сильно стеклом порезался.

— Кой черт его туда занес?

— Мальчишка же. Он всюду нос сует. Он просто обычный мальчишка, которому все интересно. Жаль — игрок…

— Если он видел Саннгрид…

— Он ее видел. Сейчас спрятался на складе и ждет расправы.

— Он руки порезал?

— Да, учитель.

— Ты перевязал?

— Конечно, учитель. Если бы не эта страсть к игре — стал бы он со временем хорошим натурщиком.

— Да, возможно. А во что он играет?

— Я думаю, с автоматами сражается. Пойду разузнаю насчет билетов, учитель. И маршрут намечу.

— Ступай.

Ариэль ушел, не оборачиваясь. Он знал, что Просперо сейчас основательно задумается — да так, что и поесть забудет. Любознательный и темпераментный игрок — это ведь уже герой, в которого не придется искусственно закладывать тягу к риску и приключениям. Это не манекенщица Зента.

Ариэлю не хотелось на Средиземное море и в Грецию. У него были иные планы. Он имел свою долю в добыче и не тратил ее на глупости.

Юрка перепугался не на шутку. Он клял тот час и миг, когда додумался залезть на крышу. Просидев на складе весь день, он понял, что кормить его никто не собирается — а это значит, что скоро выловят и выкинут за ворота. Ариэль, перевязавший руки, ушел, даже не пообещав вернуться.

Выкинут, выкинут, сам виноват — сидел бы тихо, выполнял хозяйственные поручения, ждал своего часа…

— Вылезай! — раздался далекий голос Ариэля. — Куда ты там запропастился?

Юрка с горя забрался на антресоли. Там он почему-то чувствовал себя в меньшей опасности. Будут искать — так не сразу найдут, хотя Ариэль, кажется, сквозь стенки видит. Мальчишка не сразу отозвался — нужно было собраться с духом.

— Ща-а! — крикнул он как можно более бодро и независимо.

— Заснул ты там, что ли?

— Заснул!

— Слезай, хорошие новости!

Поесть Ариэль не принес, а хотелось невыносимо. Но Юрка молчал — какое-то чутье подсказало, что сейчас просить нельзя.

— Мастер хочет к тебе присмотреться, — сказал Ариэль. — Речь еще не идет о позировании. Просто присмотреться. У нас до сих пор были только взрослые натурщики. Он подойдет к тебе, чтобы поговорить. Ты не стесняйся, рассказывай все как есть.

— Хорошо.

— Мне кажется, ты из игрового зала не вылезал. А тут поиграть хочешь?

— Нет, — поспешно ответил Юрка, но лицо и взгляд безмолвно вопили: да, да, да!

— А если бы хотел, мы бы тебе игровой автомат привезли.

Юрка задумался. Он не мог понять, чего от него хотят Ариэль и незримо стоящий за Ариэлем Просперо. Объяснить человеку не играющему, что такое игра, совершенно невозможно. Они хотят, чтобы Юрка подставился?

— Не надо автомата.

— Ну, как скажешь. Пошли ужинать.

Ариэль повел Юрку в беседку посреди парка, там уже было все необходимое — бутерброды, электрочайник, посуда. Потом Ариэль поменял Юрке повязки на руках — от обитания на антресолях они стали почти черными. И наконец отправил отсыпаться.

Утром его разбудил садовник, заставил поджарить яичницу, Юрка заодно и сам поел. Затем пошли в дальний угол сада. Там следовало ликвидировать густой бурьян, а землю перекопать, чтобы потом, несколько раз пройдясь граблями, извлечь подсохшие корни.

Юрка намахался мотыгой, которую мог держать лишь одной рукой — правой, на левой была глубокая царапина поперек ладони. Проголодавшись, он решил, что время уже обеденное, и пошел к дому Анатолия Петровича, который и сам питался правильно, и его кормил.

Но до кухни оружейника Юрка не дошел.

Он обнаружил на лужайке игровой автомат. Техника стояла прямо на траве, и к ней тянулись провода. Перед автоматом имелось большое и удобное офисное кресло на колесиках. Рядом, на табуретке, была пластмассовая миска с жетонами.

Сперва Юрка, разумеется, глазам своим не поверил. Несколько минут он издали глядел, как на экране мельтешит демоверсия игры. Потом приблизился, обошел странное явление, потрогал пальцем — не пропало, рука насквозь не прошла. Тут все же была какая-то ловушка — неправильные жетоны, к примеру. Юрка изучил их, только что на зуб не попробовал. Решил, что нормальные, но способ проверить фишки был один. Самый лучший!

Юрка огляделся — если за ним и подглядывали, то очень хорошо спрятались. Сев в прекрасное кресло, он улыбнулся: в таком можно круглыми сутками играть и не почувствуешь усталости. Закинув в щель пять первых жетонов, он занес руки над клавиатурой. Начиналось счастье…

Целую вечность он не играл, но думал об игре, развивал свои мысли о системе, гарантирующей выигрыш, и все в нем вдруг ожило, все цифры, все соображения. Времени больше не было, вообще ничего не было — только полный восторг от поединка с автоматом.

Автомат оказался хитрым — сперва дважды вывалил по сотне жетонов в ответ на пустяковые ставки, затем стал издеваться, заманивая почти выигрышными комбинациями, и отнял всю добычу, потом еще раз выкинул приз — две полные горсти жетонов, и стал понемногу их отбирать. Казалось, внутри сидит зловредная сволочь. Но когда Юрка вбросил пять последних жетонов, вдруг пошла бешеная удача. Юрка стал нашептывать автомату страстные слова, называя его миленьким, умничкой и еще по-всякому, как самого в раннем детстве звала бабка. Сейчас ему уже казалось, что там, внутри, не сволочь, а игривый ребенок.

Захотелось пить, но он отложил телесные радости до полной и окончательной победы над автоматом. И она состоялась, эта великолепная победа! Юрка сгрузил в пластмассовую миску не менее килограмма жетонов, встал и задумался: ну и куда теперь это нести, на что менять? По экрану побежали слова, цифры, фигурки — опять включилась демоверсия. Юрка не мог спокойно смотреть на это издевательство — тот, кто внутри, знал, что игрок голоден и страшно хочет пить, но звал продолжить игру. Юрка принял вызов.

Жажда могла и подождать.

Это не зал, когда в трех шагах от автомата — бар с фантой и колой, пивом и коктейлями. За питьем нужно идти к Анатолию Петровичу, это — целая вечность. Ничего, еще один выигрыш — и можно отпустить себя, всего лишь один, чтобы показать треклятой технике, кто тут главный.

Юрка даже не сразу понял, кто это похлопывает его по плечу.

— Заигрался? — спросил Ариэль. — Хочешь, я тебе сюда ужин принесу?

Сперва Юрке стало неловко. Но Ариэль улыбался по-хорошему, с пониманием.

— Ты что будешь: просто бутики с чаем или куриную отбивную с картошкой?

Вопрос был нелепый — как же есть отбивную и одновременно играть, ведь обе руки заняты.

— Бутики, — сказал Юрка. — А с чем?

— С колбасой, конечно.

Это Юрке понравилось — бутик с колбасой держать удобно, особенно если колбаса толстая, вроде «докторской». А вот те, которые мастерила бабка, с кольцом помидора или крутого яйца, хуже всего — влажный помидор соскакивает с масла, яйцо же придерживать пальцем как-то неловко.

Вскоре Ариэль пригнал сервировочный столик с большой тарелкой бутербродов и ведерной кружкой горячего чая. Заодно приспособил к автомату настольную лампу. Он сделал это вовремя — еще немного, и в саду окончательно стемнеет…

— Но он же сумасшедший! — воскликнул Просперо. — Ты посмотри который час!

— Он просто игрок, учитель. И мы с вами это знали с самого начала.

— Ну, знали… Он что, и отлить не пойдет? Лужу в моем любимом кресле сделает?

— Надеюсь, до этого не дойдет. Но и до туалета он не добежит — скорее всего, к кустикам.

— Не понимаю… Он же тут ни на что свои жетоны не обменяет. Игра ради самой игры? Где смысл?

Ариэль усмехнулся. Просперо не узнал в Юрке себя. Правда, таким он теперь бывал не часто — пора труда взахлеб и без единой мысли о вознаграждении для него миновала. Это была бестолковая пора, и созданные тогда герои большей частью погибли, и десятины они тоже не платили — десятина в жизни Просперо появилась вместе с Ариэлем. Теперь мастер очень даже интересовался вознаграждением. Но случалось, что сутками не выходил из мастерской, воплощая в жизнь сущую ерунду: вот полтора года назад захотелось ему, чтобы у Эмбикоатля были втяжные уши, весь смысл которых в том, чтобы пугать собеседников. И Просперо сделал ему такие уши и неделю радовался, не желая отпускать героя на ту планету, где ему предстояло сражаться высоко в горах, возле месторождений фербеллиновых кристаллов. Просто разговаривал с Эмбикоатлем, следил за его ушами и хохотал, как младенец с новой погремушкой.

Некоторое время они смотрели на огонек лампы в парке.

— А в этом что-то есть… — произнес Просперо. — Герой, который покоряет удачу. Не мышцы, а феноменальная интуиция… он видит на четыре хода вперед, даже когда сражается с машиной… Рыцарь Неумолимого Алгоритма! Вот кто это! Ариэль, подумай, в каком из миров может понадобиться Рыцарь Неумолимого Алгоритма?

— Во всех, учитель. Всюду идет игра, всюду нужен тот, кто обыграет врага.

— Хорошо. А потом? Он выиграет королевский трон, два трона, три трона, станет повелителем целой планеты — и что дальше?

— Не знаю, учитель. У нас еще есть время подумать об этом.

— Интуиция, интуиция… Откуда же она берется?

— У некоторых — врожденное свойство. Подсознание накапливает и обобщает информацию, потом выдает на поверхность результат.

— Слушай, это интересно… способность к классификации деталей… Я понял. Человек вводит себя в состояние транса. И включает механизмы работы с информацией, которые обычно спят. Вот что требуется… если вдуматься, Ариэль, что-то похожее я уже делал… для этого и картинки мельтешат…

— Да, учитель. В транс входить умеет капитан Трелони. И тогда он бегает по натянутому канату. Весьма полезно при абордаже — и противник теряет дар речи, когда видит одноногого канатоходца.

— Ты прав…

Просперо с интересом посмотрел на огонек. Он не видел Юркиного лица, не слышал Юркиного дыхания, но протянулась ниточка — он уже понимал, что происходит возле автомата.

— Поздно, учитель, — сказал Ариэль.

— Отключи ему электричество, пусть идет наконец спать.

— Нет, учитель, он должен наиграться.

— Ты полагаешь?

— Он должен устать до легкого умопомрачения. Иначе он не будет удовлетворен…

— А что вообще нужно, чтобы удовлетворить игрока? Мне казалось — выигрыш.

— Боюсь, что нет, учитель. Нужно сделать так, чтобы состояние поединка было для него непрерывным. А это невозможно.

— У него изменяется обмен веществ?

— Тоже не исключено.

— Хорошо, пойдем.

Просперо отправился в свою спальню, Ариэль шел следом, глядя в затылок типу, с которым был связан прескверными узами взаимной необходимости. Ариэль мог немало — он и управлять мастером выучился. Он умел договориться с любым человеком и с любым техническим устройством, он поддерживал надежную связь с такими мирами, о которых жители Земли и понятия не имеют. Просперо без него просто растерялся бы и опустил руки. Но один лишь Просперо имел силу и власть мастерить живых героев. Вся сообразительность Ариэля была тут бессильна — этого дара он был лишен изначально.

Он мог бы найти другое занятие и другого партнера — всякому приятно, когда называют «учителем», но второго Просперо в обозримом пространстве и даже в обозримом будущем ему не попадалось, как ни искал. Прочие мастера копировали его работы, но плоховато, и ничего нового не изобретали, жизнь в героев вдыхали ненадолго, и это была какая-то псевдожизнь, с простейшими эмоциями и почти без интеллекта. Очевидно, талант старика и впрямь был уникален.

На рассвете Ариэль выглянул в окно. Зрение у него было острое — он увидел сквозь листву клена, что лампа горит, а Юрка спит в кресле.

Ариэль надел бандану, пристегнул к ней камеру и вышел в сад. Утренний мир радовал его — лучше всего он себя чувствовал, когда из всех живых существ рядом были только цветы и красивые насекомые.

Погасив лампу, он разбудил Юрку.

— Завтракать будешь? — спросил Ариэль.

— А-а… а который час? — сонно полюбопытствовал Юрка, еще плохо понимая, где он и что с ним.

— Время раннее. Сейчас ты примешь душ и поешь. Потом начнется первый сеанс.

— Чего сеанс?

— Позирования. С сегодняшнего дня ты получаешь гонорар натурщика.

— Вау-у-у-у!!!

Но Юркин восторг тут же отступил перед мыслью: позировать — значит, находиться вдали от автомата. И плевать, что выигрыш ни на что тут не пригодится, главное — сражаться за него и жить этим прекрасным сражением…

Камера на бандане, которой он не замечал, фиксировала все, что отражалось на лице, и немного более — это была особая камера, с незаметными датчиками, и даже не самый грамотный технарь, посмотрев на них, сильно бы засомневался, что такие штуковины производят на планете Земля…

Юрка имел смутное понятие о позировании. Ему казалось, что придется сидеть или стоять неподвижно. А Просперо, наоборот, заставил ходить по саду. Они разгуливали вместе и беседовали о всякой ерунде. Несколько раз играли в мяч. Плавали в бассейне, где к ним присоединился Ариэль.

Ариэль, кстати, обещал, что к концу недели все вместе поедут в игровой зал, откуда взяли на время автомат. Жетоны, выигранные Юркой, там будут действительны, так что резонно набрать их побольше.

Жизнь обретала смысл!

То, за что дед чуть не убил, оказалось таинственным и дивным даром, предметом зависти. По крайней мере, так понял Юрка. Иначе для чего бы старому профессору (должность эту Юрка приспособил к Просперо сам) с такой дотошностью узнавать все подробности об игре?

Но счастье оказалось недолгим. Десять дней — и Просперо стал терять интерес к натурщику. Сперва Юрка этого не понял, потому что и в игровой зал его свозили, и жетонов ему вручили кучу, и выигрыш отдали весь целиком, а это — четыре тысячи, не кот начихал. Рассчитывая, что будет еще одна вылазка, он все свободное время проводил за автоматом, безудержно мечтая и предчувствуя светлое будущее.

Но вдруг до него дошло, что Просперо и Ариэль куда-то пропали.

Юрка не сразу выдернул себя из-за автомата. Он еще какое-то время играл по инерции, но мысли уже лезли тревожные. Завтрак являлся сам — на сервировочном столике, с чаем в термосе. Обед и ужин ждали у Анатолия Петровича. Значит, все закончилось?

Он посчитал дни, умножил сто долларов на десять — получилось мало! Тысяча зеленых президентов — не та сумма, с которой можно начинать настоящую игру! (О том, что еще недавно и тысяча рублей казалась богатством, Юрка, разумеется, забыл.)

Он почувствовал себя обманутым. Наобещали, вознесли до небес и сбросили наземь, отделавшись несчастной тысячей баксов. Все мечты — прахом…

Юрка сидел у автомата, вроде и играя, но в упор не видя экрана. Нужно было что-то делать, пока его не вышибли отсюда. Нужно поговорить с Ариэлем, Ариэль толковый и деловой. Сам он уже не приходит. Значит, искать?

Тут какой-то дурак, угнездившийся в Юркиной голове, подсказал: пока будешь бегать и искать, автомат увезут туда, откуда взяли. И останешься вообще ни при чем!

Какое-то время ушло на разборку с этим дураком, решившим отчего-то, что нужно играть до последнего, пока вместе с автоматом не вынесут за ворота.

Собравшись с духом, Юрка встал и отправился на поиски. Дело было вечером, усадьба Просперо казалась опустевшей. Анатолий Петрович куда-то уехал. Юрка залез к нему в мастерскую, чтобы проверить одну догадку.

Он уже понял, что Просперо с Ариэлем как-то мастерят героев и отправляют их неведомо куда за добычей. А оружейник делает для них оружие: вон для крылатой дуры сколько мелких лезвий понаделал — одно, найденное в саду, Юрка даже припрятал. Если того героя, для которого Юрка служил натурщиком, уже смастерили и нужда в натурщике отпала, то у Анатолия Петровича готово для него новое оружие.

С появлением автомата Юрка совершенно утратил интерес к оружейной мастерской, а зря. На рабочем столе обнаружился шпажный эфес с секретом — полой рукоятью, туда можно было спрятать мелкие предметы, может, даже бриллианты. Там же лежали пистолеты — старинные и тяжелые, стояла кираса. Юрка приложил ее к себе — вроде великовата. Кого-то готовили к путешествию, но кого? Неужели все-таки героя, срисованного с него, с Юрки?

Дверь из мастерской на склад оказалась закрыта. И много иных дверей, известных Юрке, тоже были на запоре. Значит, от него что-то прятали.

Он вышел в сад. Купол тускло светился — следовательно, там, внутри, кто-то находился. Может, даже плавал в бассейне. Другие окна оставались темными.

Со стеклянной крыши мастерской можно было переползти на узкий балкончик, окаймлявший купол на высоте метров этак десяти. Там, это Юрка помнил точно, имелись какие-то узкие дверцы. Ариэль объяснял, что конструкция купола держится на растяжках и их нужно постоянно проверять. Юрке стало страшно — он помнил, как, хватаясь за всякий выступ окровавленными руками, сползал с мастерской на землю. Он не сразу полез — но иного способа узнать, что делается под куполом, у него не было. А там наверняка прятали то, что было для него жизненно важно.

Он не знал, зачем хочет увидеть срисованного с себя героя. Не любопытство, нет, что-то иное вело его, очень неприятное. Он уже знал, что его обманули. Он чувствовал свою слабость — ну чем, в самом деле, мог он отомстить таким людям, как Ариэль и Просперо? Перебить камнями стеклянные потолки?

Возьмут за шкирку, как нашкодившего котенка, и выбросят.

А он же им все рассказал, и про игру, и про систему… теперь сами могут играть и выигрывать…

Дурак под черепом советовал плюнуть на все (тысяча долларов — неплохие деньги) и пойти поиграть напоследок. Автомат ждет, миска с жетонами все еще на табурете, можно неплохо оттянуться до утра, а жетоны потом прихватить с собой. Юрка разозлился и пошел искать железную лестницу, приделанную к стене. Она обнаружилась в каком-то закутке, сразу и не разглядишь. Хотя он уже однажды по этой лестнице карабкался, но сперва проскочил мимо.

Ему было плохо. Ощущение сродни предчувствию проигрыша, знакомому по долгим поединкам с автоматом, совсем им завладело — впору сесть и разреветься. Был шанс, единственный в мире, — и нет шанса. Для чего же теперь жить? Может, просто перестать жить?

Острое перо в кармане напомнило о себе: тут я, могу пособить… Вспомнились дед и бабка. Как-то злорадно вспомнились: довели внука до побега из дома, до нелепых приключений, до полного краха, то-то обрадуются, когда их вызовут на опознание тела. Прабабка вспомнилась, убежденная, что на кладбище покойники в гробах перестукиваются. Может, и впрямь перестукиваются — не должно же быть так, чтобы совсем уж ничего… Юрка проиграл в голове сцену собственных похорон и немного успокоился. Ничего хорошего в похоронах не было, кроме рыдающих деда и бабки.

Балкончик только снизу казался эфемерным, на самом деле он бы и массивного, в меру пузатого мужика выдержал, Юрка же в свои пятнадцать лишнего веса не имел вовсе. Он был обычным тинейджером, ростом метр семьдесят пять, в кроссовках сорок четвертого размера. Переползти на балкончик было несложно, главное — не смотреть вниз. Юрка уже знал эту особенность взгляда сверху — расстояние до земли вырастает раза в два, по меньшей мере.

Он больше всего боялся, что дверца, ведущая в помещение под куполом, окажется закрытой. Но если вдуматься — от кого ее запирать? Оказалось, что там всего лишь задвижка.

Юрка не так часто бывал под куполом — в бассейн его приглашали лишь раз. Он заглядывал туда тайком, исследуя странное здание со всеми его пристройками, и вверх, понятное дело, не таращился. Оказалось, дверца вела в пустоту — открыв ее, Юрка увидел какие-то тросы и металлические конструкции, но не нашел, куда бы поставить ногу. Придерживаясь за колючий трос, он высунулся и посмотрел вниз. Если набраться мужества, то можно было бы спуститься на руках…

Юрке никогда не приходилось лазить так высоко. Он и на деревья-то карабкаться толком не умел. Может, он и рискнул бы, но услышал голоса.

Помещение было сложной формы, без углов, выложенные плиткой стены закруглялись, и Юрка даже не понял сначала, откуда доносится топотня. Потом, пятясь, выскочил Ариэль в шортах. Он причудливо размахивал правой рукой, держа левую на отлете. Следом появился кто-то незнакомый, тоже в шортах, и с такими же нелепыми движениями. Легкий, звонкий и безумно волнующий душу звук доносился, когда что-то в их движениях совпадало. До Юрки наконец дошло — они дрались на шпагах.

Ариэль отступал по самому краю бассейна, противник гнал его ловко и азартно. Следом шел Просперо и подбадривал бойцов. Юрка высунулся подальше, чтобы увидеть лицо второго фехтовальщика… и увидел…

Вот, оказывается, кого слепил Просперо. Герой, для которого Юрка послужил натурой, был и выше, и немного старше, и лицом малость отличался от натурщика. Юрка узнал свои светлые волосы, свой нос — фамильный, как говорила бабка, длинный и чуть расширяющийся к кончику. А вот улыбка была совсем не фамильная — та же бабка почему-то гордилась тем, что рот у Юрки маленький, аккуратненький, а у героя-фехтовальщика он оказался от уха до уха.

Но главного отличия Юрка не углядел. Тот, кто теснил Ариэля, был силен и гибок, а Юрка страх как не любил школьную физкультуру. Он был от природы худощав, но и только, дыхание имел короткое, а если приходилось кидать баскетбольный мяч — обычно промахивался мимо корзины.

Сейчас, глядя вниз, он был уверен, что движется точно так же — и, доведись подержаться за шпагу, орудовал бы не менее победоносно.

— Стоп, стоп! — закричал Просперо. — Свалитесь в воду!

Ариэль отсалютовал и пошел к ротанговому столику. Сейчас столик стоял уже не на остром мысу, а подальше от воды, и его окружали три кресла.

Тот, в ком Юрка признал себя, отсалютовал не менее изящно и пошел следом. Он был бос, в одних лишь коротких шортах, как и Ариэль, но с расшитой кожаной перевязью через плечо.

Просперо разлил по стаканам напиток из старинного серебряного кувшина.

— Ну, за удачу! — сказал он. — Пить до дна!

Ариэль мог выпить хоть ведро — спиртное не брало его.

Он сидел со стаканом в тонкой руке и слушал, как красиво Просперо объясняет своему новому творению смысл жизни героя. То же самое услышал от старика и боевой осьминог Скриннийор Нир, и капитан Трелони в свое время услышал, и полковник Васильев, и все, кто теперь в далеких и удивительных мирах сражался с врагами за славу и добычу.

Просперо умел говорить красиво, да и основание для красноречия имелось — новый герой ему удался. Он считал варианты с такой скоростью, что даже Ариэль втихомолку удивлялся. Фехтовальный поединок был первым в его жизни, герою только наскоро объяснили правила и показали кое-какие движения. Он соображал мгновенно и угадывал действия Ариэля почти безукоризненно.

Герой был подготовлен к любой игре.

Карты и кости, казалось, слушались его и выпадали ему в нужных сочетаниях. Просперо нарочно усложнял задачу, вдруг менялся с героем картами или вносил сумятицу в законы игры. Герой только сводил брови, глядел с полсекунды на новый расклад — а потом выигрывал с легкостью неимоверной. Просперо признался Ариэлю, что боится лишь одного — если вдруг некая игра окажется парню не по зубам, он, избалованный победами, может в отчаянии покончить с собой.

— Нет, учитель, — сказал на это Ариэль, — хотя наш натурщик и помышляет порой о смерти, но не всерьез. Ему просто кажется, что он таким образом привлечет к себе внимание. Так и герой — придумает себе собственные похороны и полчаса спустя будет готов к новым подвигам.

— Все-таки мне трудно представить, что творится в голове у игрока, — признался Просперо.

Но сейчас он, позабыв про все тревоги, вдохновлял героя. Он живописал, как герой станет общим любимцем, если после выигрышей будет щедр — в разумных пределах и после уплаты десятины. Он живописал россыпи драгоценных камней и гениальные изысканности ювелиров. Он обещал и главный выигрыш — трон королевства, с рукой принцессы в придачу. Он предостерегал против сомнительных друзей — к удачливому игроку липнет всякая мелкая сволочь. Он рассказал кое-что про игры того мира, куда снаряжал героя, — довольно опасные, кстати, с кровью, но и приносящие сказочный выигрыш. Герой слушал, кивал, улыбался.

Да, удался, удался, и улыбка излучает вселенское обаяние…

Ариэлю не нравилось лишь, что Просперо вещает, словно с трибуны, — громким, хорошо поставленным голосом и чересчур красиво. Герой не дурак — улыбка-то уже взрослая, хитроватая, улыбка человека понимающего, но позволяющего старому дураку резвиться сколько влезет.

Коммуникатор на столе пискнул известным образом. Ариэль быстренько взял его и отошел, чтобы не мешать Просперо произносить вдохновительную речь. В десяти шагах от столика он включил экран.

Диспетчер, давно знакомая дама, была сильно недовольна.

— Груз от Скриннийора Нира, — сказала она. — Договоритесь с ним как-нибудь по-хорошему! Опять две вагонетки.

— Рыба?

— Рыба. И сундучок в придачу. Она весь канал провоняла.

— Беда…

— Я понимаю, что он считает эту дрянь настоящей добычей, на то он и осьминог. Но объясните ему по-человечески…

— Объясняли, — негромко отвечал Ариэль. — Он понимает, вот ведь сундучок присылает, а это уже по-человечески. Просто он хочет и другой добычей поделиться, это для героя естественно…

— Открывайте ворота, и чтоб это было в последний раз.

— Мы попытаемся… — Тут Ариэль вспомнил кое-что важное. — Стойте, не отсылайте! Мы отправляли в канцелярию поправки к контракту!

— Какие еще поправки?

— Насчет приема добычи. Мы просили блокировать всю органику. И это было, это было…

Ариэль знал, что поправки отосланы давно. По меньшей мере, месяц назад. Потом стало не до них. Та десятина, которую получали, оказалась совершенно неорганическая — немного золота, немного серебра, картина Рафаэля, написанная там, где он умер в преклонном возрасте.

— Ничего не знаю, в моих документах никаких поправок нет, — мертвым голосом ответила диспетчерша. — По накладной к вам следует груз — три с половиной тонны рыбы.

— Посмотрите внимательно! Поправки уже давно внесены! — Ариэль невольно заговорил громче, чем следовало, и привлек внимание Просперо.

— Что там такое?

— Рыба, учитель.

— И что?

— Они хотят, чтобы мы открыли ворота.

— Ну, значит, откроем ворота.

— Но, учитель, ее сразу же придется закопать.

— Юрка закопает, — беззаботно распорядился Просперо. — Накинем ему к гонорару еще тысячи полторы — и нет проблемы. У него это неплохо получалось. Идем, заодно покажем нашему юному герою, что такое ворота. Сундучок он, надеюсь, прислал?

— Прислал… — Ариэль очень расстроился. Он плохо переносил дурные запахи, а сейчас предстояло тяжкое испытание.

— Пойдем, мой мальчик, — сказал Просперо герою. — Посмотришь на вагонетки, в которых доставляют добычу. При желании мы могли бы этими же вагонетками отправить Скриннийору Ниру какой-нибудь подарок. Он, может быть, ждет на другом конце канала весточки от нас.

— Используются только вагонетки? — уточнил герой.

— Нет, когда мы отправляем героя, то подается удобный бокс. Твой, кстати, уже почти подготовлен. Завтра или послезавтра оружейник доделает кирасу и шпагу. Одежда заказана, ее привезут утром. Не волнуйся, с пустыми руками мы тебя не отпустим. Для первых своих подвигов ты будешь превосходно экипирован.

Юрка не разбирался в архитектуре, он просто был смертельно обижен и зол.

Взрослый человек, спокойно поразмыслив, понял бы, что стенки, разгородившие пространство под куполом, не имело смысла доводить до самого свода. И значит, помещение, куда направились Ариэль, Просперо и юный герой, прекрасно просматривается сверху, если залезть повыше.

Юрка, наоборот, попробовал спуститься, но посмотрел вниз и охнул. В лучшем случае, если осторожно сползать и до последнего удерживаться за тросы, придется прыгать с пятиметровой высоты.

Он вышел на балкончик, охвативший купол снаружи. Возмущение разрядилось обычным для тинейджера образом — матерщина со всхлипами и обычные детские слезы.

Значит, этот недоносок отправится туда, где играют по-крупному, а Юрка годится только на то, чтобы гонять тачки с тухлой рыбой?

«Он выиграет то, что должен был выиграть я!» — так определил бы ситуацию негодующий Юрка, если бы мог рассуждать более связно. Но он не рассуждал, он просто чувствовал: его использовали и выбрасывают. А без него не было бы этого… нет, не козла… Юрка не мог назвать человека, который был почти точной его копией, козлом… этого чумохода!

Он будет играть по-крупному, его снабдят всем, что для этого требуется, а Юрке сунут несчастную тысячу баксов и жалкие рубли за уборку рыбы! И — пинками, пинками с территории!

И куда теперь?

Наконец-то он вспомнил про деда и бабку.

Наверняка вся городская милиция его обыскалась. Дед поднял на ноги старых афганцев. Стоит появиться в городе и заглянуть в игровой зал — тут же и повяжут. Есть другие города — но в других где-то и как-то надо жить. А у Юрки, разумеется, при себе никаких документов. И вписаться не к кому. Это у ролевиков, у автостопщиков какие-то свои тусовочные квартиры, где дают старый спальник и тарелку макарон только потому, что знают тебя по нику. А игроки — они живут в одиночку…

Нет, конечно, он классно проучил стариков. Будут знать, как запирать единственного внука. Но если внук вернется — то ему мало не покажется.

А этот козел, с него срисованный, отправится в дивный мир Великой Игры, где вместо жетонов — брюлики и золотые, как их там… во — пиастры!

«Почему он? Почему не я? Чем я хуже? Разве я не смогу точно так же размахивать шпагой? И у меня уже есть система, а у него — нет, ведь не все же вытащил из моей головы этот старый удод?!»

Примерно так рассуждая, Юрка осторожно шел по балкончику, уже потеряв ориентацию. Стемнело, он страшно боялся спускаться наобум, а подходящего места все не мог найти и нарезал уже, наверное, четвертый круг вокруг купола. Наконец он догадался: надо вернуться к дверце и открыть ее. Тогда появится хоть немного света, и можно будет сползти вниз без лишнего риска. Эту открытую дверь заметят не сразу, а только тогда, когда Юрка будет уже далеко. Где это заветное «далеко» — он сейчас не думал.

Он пошарил по металлической стене и отыскал-таки дверцу, но другую. Тут тоже была простая задвижка, Юрка с трудом отодвинул толстую металлическую полоску, заглянул внутрь и поморщился. Он находился с той стороны купола, где в пристройке были загадочные ворота. Несло тухлятиной.

К некоторому Юркиному удивлению, тут отыскалось что-то вроде лестницы — вмурованные в стену скобы. Но спускаться он не стал, а крепко задумался.

Мальчишка стал вспоминать все, что рассказывал Просперо об отправке героя в миры Больших Игр.

И понемногу в его голове созрел призрачный план.

Все мы строим такие несуразные планы в стиле «а вот неплохо бы в обстановке полной безнаказанности сотворить то-то и то-то».

Под куполом было не слишком светло — по крайней мере, в этой части огромного пространства. И Юрка, решив, что сюда уж точно никто ночью не придет, спустился вниз. Вонь стояла страшная, но приходилось терпеть. Зато он узнал местность — отсюда уже пришлось вывозить ценный груз тухлой рыбы. Удалось даже восстановить маршрут. К немалому Юркиному облегчению, дверь на задворки осталась открытой. Он вышел и прокрался в ту часть сада, где стоял его ненаглядный автомат.

— Ну, — сказал автомату Юрка, — если я тебя, то все получится. А если ты меня, то… переиграем.

Это был довольно сомнительный вызов судьбе. И Юрка вступил в поединок с автоматом, еще не зная, действительно ли хочет победы. Но игра заладилась, порции жетонов сыпались одна за другой, Юрка тихо смеялся. Он был не слабее этого козла, он был более достоин всех выигрышей, которые Просперо пообещал своему ублюдку…

Решение окрепло. Осталось только придумать, как избавиться от соперника. Но это Юрка отложил до лучших времен — он не хотел портить удачную игру, он полностью сосредоточился на ней и впал в сладостный транс под влиянием мелькающих картинок. Оторваться от автомата он не мог. И, когда все пошло кругом и кувырком, опять заснул в удобном черном кресле.

Разбудил его Ариэль. Как всегда, доставил завтрак и сказал, что есть дельце на полторы тысячи рублей. Юрка был готов к предложению и преспокойно согласился. Труднее всего было скрыть радость. Только теперь до него дошло, сколько пользы принесут эти три тонны тухлой рыбы.

Он все выполнял очень медленно. Яму у бетонного забора копал целую вечность. Потом делал вид, будто налаживает вихлявое колесо тачки. И смотрел, и слушал…

Ариэль и Просперо, не обращая на него внимания, собирали в дорогу героя. Ему приготовили баул с одеждой, мешок с припасами и большой ящик неведомо с чем. Когда Юрка расчистил место перед воротами, чтобы они свободно открывались, оказалось там, внутри, находится что-то вроде длинного узкого коридора с рельсами. Анатолий Петрович помог Ариэлю вывезти из тупика большую металлическую коробку на колесах и установить ее открытой дверью к распахнутым воротам. В эту коробку они занесли вещи, а потом Анатолий Петрович стал окончательно подгонять на герое блестящую кирасу.

Юрка был начеку.

Он еще не знал, как станет договариваться с героем. Он только понимал: другого шанса сорвать крупный выигрыш ему не выпадет. А значит, отступать некуда.

Похожее состояние было у него перед кражей денег. Он тогда успокоил себя тем, что деньги лежат, полуприкрытые газетой, их не скоро хватятся. Мало ли — смахнули на пол, переложили в другое место. И если эти деньги так открыто валяются, значит, они не больно нужны. А он… он пустит их в оборот! Рассчитается с выигрыша! Ведь не может же быть, чтобы он проиграл такие деньги. Должен выиграть. Просто обязан.

Он выкатил последнюю тачку с рыбой и прокрался обратно. Ему был нужен только миг, один-единственный миг. И он настал — Просперо что-то объяснял Анатолию Петровичу, Ариэль показывал герою фехтовальный приемчик. Юрка бесшумно проскочил в ворота и залез в коробку на колесах. Изнутри она оказалась как маршрутное такси, только без окон и даже без сидений. Вещи героя были составлены как попало — не стоило экономить место. Юрка сел на пол за большой коробкой, немного ее подвинул и приступил к самому тяжкому для игрока — ожиданию.

Часов у него не было — те, что подарил дед, он продал за две сотни какому-то уроду у дверей зала, а дома сказал, что потерял. И поэтому Юрка следил за течением времени по желудку: если уже хочется есть, то два или даже три часа стукнуло. Наконец есть захотелось уж совсем нестерпимо, и он потянул к себе мешок. Внутри оказалась какая-то странная еда — сушеное мясо, каменной твердости лепешки. Юрка пытался прожевать хотя бы мягкие и нежные на вид розовые лепестки, черт их разберет — наструганная рыба или что-то растительное. Не удалось — они были, как резина.

Наконец в дверях появился герой в кирасе, в коротких бархатных штанах, в вишневом бархатном плаще, в высоких сапогах — прямо картинка из старой книги.

— Ну что же, мой мальчик, — заговорил незримый Просперо. — Прояви себя доблестным бойцом, защищай слабых, не отступай перед наглыми, и пусть твоя сила будет в полном подчинении у твоего благородства. Пусть победы твои принесут в мир чуть больше света и добра, чем было до твоего явления. Так я провожаю всех, кого отпускаю сражаться и добывать славу, и слово мое крепко, нерушимо.

— Крепко, нерушимо… — подтвердил Ариэль, также незримый.

— Будь героем!

— Будь героем…

— Доблестным, щедрым и великодушным!

— Доблестным, щедрым и великодушным…

— Заклятие мое — отныне и до конца времен!

— Отныне и до конца времен!

Юрка почувствовал неладное: воздух сделался другим — холодным и колючим. Но ненадолго.

Герой вошел в железную коробку, дверь захлопнулась, колеса покатили по рельсам, перестук на стыках превратился в сплошной треск и вдруг пропал.

Юрка выглянул из-за коробки.

Герой стоял, держась за поручень. Из длинной трубки на потолке шел голубоватый свет. Лицо, этак подкрашенное, казалось неживым — и тени на нем залегли не по-человечески, и глаза смотрели из каких-то страшных ям. Коробку покачивало, но герой стоял недвижно, как будто его приварили к полу и к поручню.

Нужно было на что-то решаться.

— Ну, привет, — сказал Юрка, вставая на ноги. — Поговорить надо.

Герой оказался пуглив — шарахнулся от неожиданного попутчика и выкрикнул длинную фразу на неизвестном Юрке языке.

— Значит, так, — начал излагать свою позицию Юрка. — Ты мне отдаешь все это, все железки, бабки, шмотки. Потому что это все мое.

Сказал — и самому понравилось, как прозвучало.

— Да, мое, — повторил он. — Потому что я человек, а ты — кукла, чучело. Манекен. И играть буду я. Вот.

Герой смотрел на незнакомца озадаченно. Казалось, до него доходит. Юрка даже немного пожалел парня — отправляешься в такой путь, и вдруг, здрасьте вам, из-за коробок вылезает твой двойник!

— Хорошо, — ответил герой. — Я тебя понял. Ты хочешь сам вступить в Большую Игру и взять выигрыш. Так?

— Так.

— Я тоже хочу.

— Это все на самом деле мое. Меня обманули, копейки какие-то сраные пообещали. Все из меня вытянули для тебя, — не совсем внятно объяснил Юрка. — Так что, значит, все это — мое.

— Я тебя понял, — задумчиво повторил герой. — Тебя обманули, но при чем тут я?

— Да ты на себя посмотри! Тебя же из меня сделали! Это все — мое! Мозги — мои, понял, нет?! — Юрка стал заводиться. — У тебя в голове мои мозги! И вообще все мое!

— Ты имеешь в виду лицо, телосложение, склад ума…

— Ну да, ну да! Это все — мое! На меня смотрели, а тебя делали! И теперь ты будешь выигрывать бешеные бабки, а я? Это я их должен выигрывать! А не ты! Тебя… тебя вообще нет!

Герой вздохнул.

— Речь идет о праве вступить в Большую Игру. Такую, где большие ставки. И тут, как видишь, я тебя понял…

Он был спокоен, чересчур спокоен для человека, которому сообщили такие новости. Да и человек ли он? Юрка вдруг сильно в этом усомнился.

— Хорошо, — сказал герой. — Значит, предмет нашего спора — право вступить в игру. Прекрасно, сударь. Угодно ли разыграть это право в карты, в кости, в орлянку, в пальцы, в любую иную игру? Выбирай. Победитель забирает все, что тут есть: одежду, припасы, документы — и отправляется в Лютецию Северную добывать игрой честь и золото. Проигравший возвращается обратно.

— Я не умею в карты, — покраснев, отвечал Юрка.

— Жаль, вся Лютеция играет в «мушку» и в «тресет». Кости?

В руке у героя появились четыре кубика. Эти предметы Юрке были знакомы. И он думал, что уж играть в кости — проще некуда. Но ошибся! Герой тут же достал откуда-то листок желтой рыхлой бумаги, грифель в серебряной трубочке, начертил таблицу и, ехидно ухмыляясь, объяснил, как считают очки на самом деле. Юрка кое-что переспросил и получил кожаный стаканчик с костями. Как следует его встряхнув, он выкинул тройку, две четверки и шестерку. Герой вписал результат, взял стаканчик, встряхнул, но сразу выкидывать не стал, а задержал его в руке. Юрке даже показалось, что он пальцами прощупывает пятнышки на костяных боках.

Наверное, так оно и было: герой выкинул четверку, две пятерки и шестерку.

Юрка взялся за стаканчик, долго его тряс, потом замер. Похоже, в отношениях игрока с костями тоже была какая-то система, и герой ее уже освоил. Юрка потискал стаканчик, толстая кожа не мялась, но слегка пружинила. Пальцы уловили некое множество точек. Значило ли это, что кости полетят всякой мелочью вверх, а пятерки и шестерки окажутся на боковых гранях кубиков? Юрка еще раз встряхнул стаканчик, и выпавшие кости показали тройку, четверку, пятерку и шестерку. На очко больше, чем в первый раз.

Но герой, проделав ту же манипуляцию, выкинул две четверки, пятерку и шестерку. Вроде и немного, но обскакал.

Дальше игра складывалась точно так же: он обыгрывал Юрку то на очко, то на два и ухмылялся при этом, словно намекая: я могу и четыре шестерки выкинуть, но мне интересно подразнить тебя, сопливого. Это как-то смахивало на сложные отношения с автоматом, которого по особой схеме нужно подкармливать то одинокими жетончиками, то целым десятком.

И тут Юрка начал кое-что понимать.

Он мог бы обыграть героя запросто. В нем жила способность к созданию системы! Но эту способность изъял у него Просперо и переместил в голову героя, который, возможно, и не человек вовсе. У людей не бывает такой чистой и гладкой кожи, таких аккуратных ногтей…

Злость и обида проснулись вновь. Цифры на желтой бумаге свидетельствовали — это чучело, черепаха педальная, урод свинский, вот-вот обыграет Юрку. Большая Игра и Большой Выигрыш ухмылялись лягушачьим ртом трясущего стаканчик героя.

А в кармане Юркиных шорт лежало острое перо из крыла валькирии.

Видимо, Просперо чего-то недодумал, взращивая в герое интуицию. Получилось чувство, прекрасное для поединка, имеющего правила, но совершенно бесполезное при внезапной и безумной вспышке ярости.

Юрка не знал, откуда в нем это понимание человеческой анатомии. Он полоснул по горлу героя каким-то странным, не своим, совершенно не обдуманным движением. Но кровь хлынула, герой схватился за рану и повалился на пол, накрыв собой четыре костяных кубика.

— Сука, — сказал Юрка и сразу ощутил себя взрослым, сильным, значительным мужчиной. — Ну, кто кого тут сделал?

Смерть героя должна была вернуть в Юркину голову все украденное. Он заткнул уши, чтобы не слышать хрипов умирающего, и искал в себе признаки этого возвращения.

А впереди была Большая Игра.

— Учитель, тревога! — крикнул Ариэль. — Скорее к экрану!

— Когда мы нашли его, он валялся в овраге и был весь в крови, — быстро говорила диспетчерша. — По меньшей мере три дня не ел. Мы перекинули ему немного еды и лекарства…

Просперо в сером халате с засученными рукавами подошел, счищая на ходу с пальцев зеленый пластилин, и отодвинул Ариэля.

— Дайте связь с ним, — потребовал Просперо. — А сами ищите того, другого… Диспетчерская служба, разрази вас гром! Ни одной камеры в транспортном боксе!

— До сих пор не возникало необходимости! Это ваша ошибка! Следить нужно за воротами! Мало ли кто у вас там бродит — а нам отвечать?

— А проверять боксы после возвращения вы тоже не должны?

— Спокойнее, учитель, — попросил Ариэль. — Это ведь у них действительно впервые.

— Ну и что?

Просперо был зол на весь белый свет. Очевидно, герой должен рождаться в муках, говорил он себе, а когда он появляется на свет чересчур легко — жди неприятностей. Этот стройный мальчик-игрок возник словно по волшебству — и оказалось, что Просперо чего-то важного недодумал, недоделал героя, сам себе заморочил голову прекрасной идеей: как же, торжествующая интуиция, страшное оружие для борьбы со злодеями! А результат?

О результате ему доложили несколько дней назад. Транспортный бокс обслуживал еще двух мастеров рангом пониже, специалистов по героям, и вот некий персонаж с рентгеновским зрением пробовал в пути разные режимы и усмотрел на грязном полу пятна, которые определил как кровяные. Он, посылая десятину с первой добычи, сообщил об этом недоразумении своему мастеру, а мастер в ужасе связался с диспетчерским центром. Пришлось потратить кучу денег, и вот результат: героя не нашли, зато настигли беглеца, этого сволочного натурщика; знать бы заранее — он и близко бы к мастерской не подошел!

Ариэль вертелся, как угорь на сковородке, успокаивая то диспетчеров, то Просперо.

— Хорошо, будет вам связь, — сказала наконец знакомая дама в наушниках, — но ненадолго. Ждите сигнала.

Экран погас.

— Черт знает что! — воскликнул Просперо. — Как вообще могло случиться, что мерзавец залез в транспортный бокс? Что он там забыл?! Я ведь даже деньги для него приготовил — тысячу долларов и еще не помню сколько в рублях! Для мальчишки это — целое богатство!

— Он игрок, — напомнил Ариэль. — Он потому и игрок, что ему всегда мало…

— Молчи ты! Помощничек… Он — мальчишка…

— Судя по всему, этот мальчишка зарезал героя, как цыпленка.

— Такое невозможно.

— Если бы герой был жив — его лайф-карта отозвалась бы на запросы поисковиков.

— А ты вспомни Тезея!

Тезей, хоть и был вылеплен с интеллектом, полагающимся, по мнению Просперо, древнему греку, однако сообразил, что странный бугорок в области правой лопатки появился неспроста. Он уговорил кого-то надрезать кожу. Неизвестно, что сказали древние греки, увидев круглый кусочек пластика с серебряными усами, но связь с Тезеем была надолго утрачена, и десятина с добычи стала являться только после вмешательства полевых агентов диспетчерского центра.

Ждать сигнала пришлось довольно долго. Ариэль и Просперо даже переругиваться устали. Наконец раздался характерный писк — и они разом повернулись к экрану.

— Соединяю, — сказала диспетчерша, и тут же серебряная стенка ее кабинета пропала, зато появилась черная земляная стена, разрытая, будто на дне оврага метался обезумевший носорог.

Юрка в одной грязной рубахе стоял на четвереньках возле ручейка, хватал горстью воду и умывался.

— Ну, что ты скажешь в свое оправдание? — спросил Просперо.

Юрка испуганно повернул голову. В трех метрах от него висел в воздухе Просперо — правда, виден он был лишь по пояс, но от того не менее грозен. За левым плечом мастера маячил Ариэль.

— А что я? Что — я?! — закричал Юрка. — Думали от меня этой несчастной тыщей отделаться?!

— Не надо, учитель, — быстро сказал Ариэль. — Не надо его воспитывать! Он сам свою дорогу выбрал. Пока его еще щадили. Когда исполнится шестнадцать — бить будут по-настоящему.

— Хорошо, — согласился Просперо. — Но я должен понять одну вещь. Почему он сейчас сидит в овраге? И не первый день сидит! Он же городской ребенок.

— Ты как сюда попал? — спросил Ариэль. — Говори живо и не выеживайся. Иначе тут и останешься.

— Ну как попал? Это все вы виноваты. Я же здорово играю, я систему понимаю, в игре главное — система, — забубнил Юрка. — А тут, как назло, ничего не получается, и всякие гады с советами лезут, и воруют, и кости у них фальшивые…

— Погодите, учитель! И чем же мы виноваты?

— Вы все у меня отняли и ему отдали! — пылко заговорил Юрка. — Все, понимаете? Я во что играть ни сяду — обвал полный, трындец!

— А с ним ты что сделал? — спросил, стараясь держаться спокойно, Просперо.

— Ну что… я думал, все ко мне вернется, и фарт, и соображаловка, и вообще…

— Ты куда его девал?

— Вытащил — и в речку… — понуро признался Юрка. — И все равно ни хрена не выходит! Ведь не мухлевал! Я только стаканчик в руке долго держал! А они сразу на меня с кулаками… и деньги пропали!

— С автоматом-то легче, — согласился Ариэль. — Автомату на тебя начхать, он только свою арифметику знает. А тут живые люди, и те еще сволочи.

— Но я должен был выиграть! Вы же его с меня срисовали! А он должен выигрывать всегда! В любой игре! Наверняка! Значит, и я!..

— Вот теперь мне все ясно, — произнес Просперо. — Молчи, Ариэль. Значит, ты нас подслушивал и знал, что этот герой — самый удачливый в мире игрок. Ты хотел попасть туда, где играют на мешки золота и ящики бриллиантов. И ты действительно попал. Но ты главного не расслышал.

— Учитель, вы просто не знаете игроков. Он слышал, но не понял, потому что у него в ушах золото звенело, — вмешался Ариэль.

— Может, и так. Ты бы спросил прямо — мы бы тебе, дураку, и объяснили, что такое герой. Думаешь, за что им, героям, все эти штуки полагаются: крылья, способности всякие — сквозь стенку проходить или там водой дышать? Ты десятину видел, которую они мне присылают, а куда остальная часть добычи девается, подумал? Герой придумывается, мастерится и отправляется в мир, где он необходим. Туда, где нужно испуганных и в угол загнанных собрать и в бой повести. Туда, где слабых обижают. Туда, где сатанинская сила власть взяла. Вот для того им и крылья, для того и интуиция. Тот, кого ты в речку спустил, должен был к королевскому двору пробиться и с королем-убийцей на жизнь обреченных узников в карты сыграть. Вот так они мной закляты! Они миру — добро, мне — моя скромная десятина, которую я, поверь, пóтом и кровью заслужил! А не будут творить добро — и способностям их грош цена! Ты же, дурак неописуемый, хотел пуд золота выиграть — и ничего больше! Теперь понял?

— Не надо, учитель, — уже всерьез забеспокоился Ариэль, потому что Просперо, задав последний вопрос, взялся за сердце. — А ты пойми наконец: для тебя важнее всего игра и выигрыш, они для тебя главная цель, а для него и игра, и выигрыш — только средство, его душа от них свободна! И потому он — герой, а ты…

— Мелкий кусок дерьма, — совсем по-простому подытожил Просперо. — Я понял, Ариэль, с ним нужно именно так, а ты: цель, средство… Как будто он такие слова знает… В общем, хватит. Завершаем связь. Прощай.

— Стойте, стойте! — закричал Юрка. — А как же я?

— Как знаешь. Если сумеешь обойтись без игры — будешь как-нибудь жить в этом мире. Начнешь играть — тут тебя и забьют ногами окончательно. Потому что удачи тебе не видать! Это тебе не автоматы, — объяснил Ариэль, косясь на Просперо.

Он не ожидал от старика такой пылкой речи о добре и благородстве. Последние несколько лет он был убежден, что стариком движут два интереса — десятина и любопытство. Так Просперо мог бы заговорить давным-давно, случайно оживив своего самого первого героя. Надо же — проснулось… и дышит старик как-то подозрительно.

— Я назад хочу!

— Назад уже не получится.

— Мне тут жрать нечего! Какие-то сухари прислали, яблоки, разве это еда? У меня штаны отняли, сапоги, плащ…

— Проиграл, — поправил Ариэль. — Ты что, думаешь, мы тебя кормить будем? Живи, как сможешь.

— Да постойте же! — видя, что Просперо и Ариэль превращаются в силуэты, заголосил Юрка. — Давайте я вам покажу, где его в речку спустил!

— А мы тебе за это — бутерброд с колбасой? Нет, натурщик, героя мы и без тебя найдем. Подумаем над ним, поколдуем, оживим, ошибки свои исправим — так ведь, учитель? — поспешно спросил Ариэль.

— Так, — все еще держась за сердце, отвечал мастер. — И он тут еще повоюет.

— Вы не имеете права, — в отчаянии прошептал Юрка.

— Вот интересно! А ты имел право зарезать моего лучшего героя?!

— Учитель, учитель! — закричал, подхватывая Просперо, Ариэль. И осталось от обоих только серебряное свечение по контурам силуэтов, черных на черном. Да и то скоро растаяло.

Юрка просидел в овраге довольно долго.

Все это время он верил, что рано или поздно его отыщут и извлекут из этого негостеприимного мира — хотя бы ради наказания. Наказание ему представлялось необременительным — ну, запрут где-нибудь, как заперли дед с бабкой, ну, лишат каких-то удовольствий, но ведь будут кормить! В последнее время все мысли крутились вокруг еды.

Осознавать, что тебя бросили, бросили навсегда и помощи уже ждать неоткуда, очень неприятно. Поэтому он изругал Просперо и Ариэля последними словами. А потом устроил смотр своего имущества.

Немногое осталось от экипировки героя. Рубаха, короткие портки, пустой мешок, и тот — разорванный по шву. Ни оружия, ни денег, ни еды — вообще ничего. Даже не на что сыграть… хотя они ведь предупредили, что игра выйдет боком… И, кажется, не врали.

Еще ему удалось сохранить игральные кости. Кожаный стаканчик хранился в суконном мешочке, мешочек стягивался длинным шнуром, и это совершенно ненужное сокровище висело у Юрки на шее.

Еще у него был контейнер, в котором прислали еду, а там — последний сухарик. Вспомнилась бабка, которой совесть не позволяла выбрасывать такие пластиковые коробочки, она их мыла, сушила и все собиралась на что-то употребить, пока не набиралась целая пирамида в углу кухонного стола. Сейчас бы туда, в кухню, и пельменей навернуть, подумал Юрка. Бабка любила кормить его пельменями, все подбавляла и подбавляла из большой кастрюли, обильно поливая жирной сметаной.

Напрасно он это вспомнил. Слезы полились сами, и он долго не мог успокоиться. Бабка с дедом, должно быть, его уже похоронили. Сколько дней прошло после побега? Сосчитать оказалось невозможно, однако не меньше месяца. Да что месяц?! Все полтора. А если по ощущениям — не меньше года. Когда постоянно что-то болит и ноет, время меняет скорость течения — а болело у Юрки многое, поскольку его за полтора месяца неоднократно били.

Юрка посмотрел на контейнер и вздохнул — воды в нем, что ли, с собой взять? Он был довольно вместительный, литра на полтора. Придется куда-то идти, а Юрка уже знал, что здешние жители не любят, когда чумазые босоногие подростки заходят во двор с какими-то просьбами. Могут и зверя спустить (Юрка не знал названия тварей, охраняющих эти дворы попарно: похожи на козлов, только морды широкие, как у бегемотов, и передние резцы оранжевые). Могут и прогнать с гиканьем до известного им места, где человек, не знающий о повороте тропинки, неминуемо должен сорваться вниз и, тщетно хватаясь за ветки, долететь до дна оврага. Из-за чего, спрашивается, из-за лепешки несчастной, выставленной на подоконник, чтобы остудить?

Понятия не имея, как жить дальше, Юрка выбрался из оврага и вышел на большую дорогу. Там он сел на камень и стал изучать прохожих и проезжих. Его интересовали ровесники: чем они занимаются в этом мире? Он одинаково был готов примкнуть и к шайке воришек, и к процессии монахов-паломников с морскими раковинами, привязанными к тульям широкополых шляп. Юрка искал тех, кто будет его кормить.

Несколько часов прошло впустую. Он видел странствующего кузнеца с подмастерьями, но низкорослый мальчик в кожаном фартуке объяснил ему, что кузнец берет на обучение только родственников. Он видел коровьего пастуха с подпасками, но подпаски только посмеялись над городским дурачком: это ремесло изучают с пяти лет, сперва дети пасут гусей и овец, изучают нравы стада, и только к восемнадцати-девятнадцати пастух получает бич и право самостоятельно пасти коров. Мимо ехал меняла, и Юрка подумал было, что ему пригодится человек, умеющий считать в уме. Но меняле мало было таблицы умножения, он попросил Юрку перевести сорок два золотых дублона старой чеканки в серебряные альбертовы талеры по курсу, принятому в Тарбе Южном. Тем затея и кончилась.

Последний сухарь был сгрызен. Попытка продать кости чуть не закончилась побоями — Юрку схватили за шиворот и стали выяснять, где он эти кости украл. Он вырвался, кинулся прямо через поле, перескакивая борозды, выбежал к пруду; за ним не гнались, и он встал, чтобы перевести дух.

Есть хотелось просто страшно. Напротив, на другом берегу пруда, лежали в грязи свиньи. Юрка подумал, что их ведь наверняка кормят какими-то объедками со стола и надо бы подкрасться к свинарнику. Он пошел по тропинке, огибавшей пруд, и набрел на дерево. Ветки были сплошь в мелких зеленых яблочках. Юрка обрадовался, сорвал одно покрупнее, дважды куснул, принялся жевать — и тут его вывернуло наизнанку. Яблочко оказалось неимоверно горьким.

Юрка сидел под деревом и плакал. Проклятое яблочко стало последней каплей — он понял наконец, что жить осталось недолго и смерть будет мучительной. Он плакал обо всем сразу, а потом вдруг принял решение: уйти самому. Повеситься — это быстро и не больно, а помирать с голоду — долго и страшно.

Вспомнился герой с перерезанным горлом. Юрка вдруг дико ему позавидовал — герой погиб, не приложив для этого никаких усилий. Ему не пришлось принимать решение и собираться с мужеством…

Выдернув шнур из мешочка с костями, Юрка прикинул — должно хватить. Подергал — шнур был удивительно прочным. И стал высматривать подходящую ветку.

Вдруг ему показалось, что зарезанный герой стоит у него за спиной и даже подталкивает сзади: ну давай, торопись, еще немного — и встретимся. Мало было Юрке прежних страхов — прибавился и этот. Встречаться с героем он совершенно не желал.

— Пошел отсюда, долбень, — тихо сказал Юрка, надеясь, что живой голос прогонит мертвую тень.

Герой не ответил — да ему и говорить-то нечем, горло перерезано. Как же теперь быть? Здесь жить невозможно, там — он встретит…

Тут к пруду подошел человек и опустился на корточки. Юрка не видел, что он там делает, и даже присматриваться не стал бы, если бы не детский вопль.

— Не надо! Не надо! — кричал, спеша к пруду, мальчишка лет семи, не больше. Он споткнулся, упал, вскочил и, прихрамывая, побежал к мужчине. Тот выпрямился и встал так, что Юрка невольно увидел: у него на руках довольно крупный щенок, к шее которого привязан камень.

Мужчина был очень недоволен, когда мальчишка подбежал и стал хватать его за руки.

Юрка понял, что щенок натворил по щенячьей своей жизнерадостной глупости каких-то страшных дел.

Если бы в пруду собирались утопить человека, Юрка, скорее всего, просто отвернулся бы — своего горя, что ли, мало? Да и не спасти ему человека — вон какой здоровенный дядька вздумал заняться смертоубийством. Но щенка стало жаль до слез. Ну в чем он виноват?

— Я маме скажу, все скажу! — кричал мальчишка.

— Иди к маме, рассказывай, — позволил мужчина.

Ребенок заметался. Он понимал: пока будешь бегать за мамой, щенка утопят. А если остаться тут, все равно ничем бедолаге не поможешь. Остается одно — кричать и звать, авось кто и откликнется.

Юрка в своей жизни совершил немного добрых дел. А если совсем точно — то ни одного. Дед с бабкой не так его воспитывали, чтобы он имел для этого время и возможности. Они четыре слова знали: сиди дома, учи уроки. Потом, когда Юрка сорвался с нарезки и стал играть, ему тем более было не до благотворительности. Чужая боль для него как бы и не существовала.

Но сейчас речь шла о его собственной боли. Душа странным образом отозвалась на щенячью беду. Как будто он сам растил этого щенка, выгуливал, приучал к порядку. Это было маленькое несбывшееся счастье никому не нужного человека.

Юрка вышел из-под дерева и направился к мужчине.

— Тебе чего? — спросил тот очень недоброжелательно.

— Щенка не продашь? — по-взрослому грубовато (по крайней мере, так ему казалось) спросил Юрка.

— А что дашь?

Юрка оставил шнурок от мешочка с костями на дереве, но сами кости прихватил с собой.

— Вот, хорошие, дорогие.

— Стянул где-то?

— Выиграл, — загадочно даже для самого себя ответил Юрка. Мужчина посмотрел на кости с интересом. Кубики и впрямь были хороши — гладенькие, блестящие, с аккуратными точками, инкрустированными какими-то тусклыми камешками.

— Нет, ступай себе. Мне от этой сволочи мелкой нужно избавиться.

Но Юрка уловил в голосе мужчины хорошо ему известное сожаление. Так отказывается от игры тот, у кого нет при себе денег даже на один-единственный жетон.

— А сыграем! — вдруг предложил он.

— На что сыграем?

— Ты ставишь щенка.

— А ты?

— А я — вот эти кости. Идет?

Мальчишка, который горько плакал, держась за пояс мужчины, посмотрел на Юрку с надеждой. А надежды тут и быть не могло, Юрка все рассчитал иначе.

— Играть будем по правилам, с таблицей, — сказал он.

— А ты что, умеешь с таблицей?

— А чего тут не уметь?

Юрка подобрал прутик и быстро нарисовал на сером песке сетку. Собственно, только это он и запомнил из объяснений покойного героя. Потом разровнял ладонью площадку для бросков и уселся рядом с ней по-турецки.

Мужчина отцепил от себя детские руки и сел напротив.

— А ты чтоб близко к этой твари поганой не подходил! — крикнул он мальчишке. — Ишь, заступник!

Был только один миг, чтобы незаметно подмигнуть мальчишке и глазами, беззвучными губами, поворотом головы показать: беги, зови маму, зови кого-нибудь из старших! И Юрка успел.

Теперь нужно было тянуть время.

Они сделали первые броски. Мужчина выкинул двойку, тройку и две четверки, Юрка — две тройки и две четверки. Очки были записаны. Следующий бросок принес мужчине единицу, двойку, тройку и пятерку. Юрка выкинул кости — и вышли две двойки, тройка и пятерка. Он вспомнил — там, в транспортном боксе, герой всегда опережал его на одно очко…

Третий бросок был значительным — у мужчины впервые выскочила шестерка, а это много значит. Но рано он обрадовался — Юрке судьба тоже шестерку послала.

— Идем ноздря в ноздрю… — проворчал мужчина и выкинул кости в четвертый раз. Но не просто так — он уже встряхивал стаканчик с каким-то особым смыслом, прислушиваясь к стуку костей внутри.

Малыш, пятясь, отступал, не отводя взгляда от затылка мужчины.

— Не туда пишешь! — закричал мужчина и выхватил из Юркиной руки прутик.

— Ну, сам пиши! — огрызнулся Юрка, и мужчина вписал очки почему-то в самый низ таблицы.

Юрка понимал, что есть в этом какое-то жульничество, но возразить не умел.

Малыш скрылся за кустами.

Щенок подкапывался под камень, к которому был привязан. Он сердился, тявкал и упирался лапами. Юрка не понимал, как можно убивать таких маленьких и смешных.

Он как следует потряс стаканчик и выкинул кости. Тройка, четверка и две шестерки, неплохо. Стаканчик взял мужчина — и ни одной шестерки. Совсем хорошо!

Таблица заполнялась, Юрка глазам не верил: его кости вылетали шестерками вверх, а кости противника просто отказывались выдавать больше четверки. Это была победа, настоящая победа, единственная за все страшные, голодные, переполненные страхом дни.

— Все… — пробормотал мужчина. — Все! Ты выиграл!

И уставился на таблицу, словно не понимая, что в ней за цифры и откуда они взялись.

Юрка тоже глазам и ушам своим не верил.

— Забирай, и чтоб я тебя тут больше не видел! — рявкнул мужчина, вставая. — Забирай, а то этот мелкий паршивец… Куда он, к бесу, подевался?

Юрка медленно сложил кости в стаканчик, стаканчик сунул в мешочек и сжал горловину в кулаке. Он выиграл щенячью жизнь — и на кой она ему? Разве что обменять добычу на кусок хлеба?

— Бертран! Бертран! — кричала издали женщина.

— Дядя Бертран! — звал и мальчишка.

Они выбежали из-за живой изгороди. Женщина с виду была хозяйкой богатого хутора, в длинном льняном платье, подпоясанная широким красно-белым тканым поясом, продетым в огромное кольцо связки ключей. Ее белое жесткое покрывало, накрученное на голову так, чтобы не было видно ни волоска, сбилось набок.

Юрка встал возле своей добычи. Щенок, бестолковое создание, стал напрыгивать ему на ногу, царапаясь и норовя ухватить за короткие портки.

— Мама, вот он, вот он!

Женщина, запыхавшись, перешла на шаг. Юрка посмотрел в ее широкое румяное лицо, лицо толковой, но прижимистой хозяйки, и решил, что много за щенка не запросит, а то и вовсе ничего не получит. Лучше всего было бы выменять добычу на миску горячей похлебки, заправленной толченым салом, а потом…

Очень смутно и туманно обозначилось перед ним будущее. Ясно пока было одно — его жизнь теперь связана с жизнью и смертью чужих людей и зверей. Именно такова цена Большой Игры, предназначенной герою. А выбора нет.

У героев, сдается, вообще никогда нет выбора.

ДЕЛО О…

Владимир Свержин

Песчинка на весах истории

Доктор Ватсон приподнял жалюзи из вощеного шелка и поглядел на улицу. Желтоватый, как гороховый суп, лондонский смог едва позволял различить ограду перед домом. С некоторых пор этот бич жителей столицы пошел на убыль, но сейчас, в самом начале марта, когда огонь, весело пляшущий в каминах, ежедневно пожирал сотни тонн угля и выбрасывал в небо тучи копоти, пропитанный дымом туман удушливой завесой расползался по всему городу.

Он, преуспевающий врач, был частым гостем на Бейкер-стрит, где сохранилась атмосфера самых волнующих лет его жизни. Тогда он и мечтать не мог о собственном доме у Паддингтонского вокзала, зато благосклонная судьба привела его в эту квартиру и познакомила с начинающим детективом-консультантом, самым удивительным человеком из всех, кого он встречал в жизни.

— И все-таки это гениально, Холмс. — Доктор вернулся к столу и наполнил чашку ароматным индийским чаем. — Кто бы мог подумать, что яд окажется в обоях?! — Доктор взял молочник и стал тонкой струйкой добавлять в чай молоко, добиваясь приятного оранжевого оттенка.

— Элементарно, Ватсон. Сразу видно, что, будучи в Афганистане, вы пропустили кое-что из здешних медицинских скандалов. Вы обратили внимание, что в квартире миссис Лоу всегда были открыты настежь окна?

— Да, а как же! Мальчик из кондитерской лавки, что напротив, утверждал, будто однажды он специально говорил мистеру Грэхему Лоу, что от реки постоянно дует, и пожилая леди может простудиться.

— Именно, дорогой Ватсон, именно! — Холмс вытащил трубку изо рта, — На что сэр Грэхем ответил, мол, его тетушка прибыла из Бомбея и в Лондоне задыхается.

— Так он и сказал, но что в этом странного?

— Ничего, друг мой, если бы не расцветка обоев и рагу под чесночным соусом. Как мы помним, вдова адмирала Лоу обожала это блюдо.

— Все это так, но я решительно не понимаю, к чему вы клоните.

— А между тем разгадка лежит на поверхности. Вы обратили внимание, друг мой, какие насыщенные оттенки желтого, красного и зеленого цветов на обоях в апартаментах миссис Лоу?

— Да, конечно. Но, знаете, люди, побывавшие в Индии, нередко предпочитают яркие цвета.

— Конечно, конечно, экзотические птицы, цветы… — Холмс затянулся трубкой и выпустил дым в потолок. — Но дело в том, почтеннейший доктор, что как раз во время вашего пребывания в Афганистане медицинская комиссия Совета лондонского графства протестовала против использования в обоях подобных красок. Они и сами по себе содержат мышьяк. В нашем же сыром климате в них заводится плесневый гриб Рenicilum brevicalne, который перерабатывает мышьяковистые краски в ядовитый газ с чесночным запахом — триметиларсин. Этот сообразительный мерзавец все хорошо рассчитал, разве что перестарался, для верности добавив мышьяк и в обойный клей. А дальше любовь к свежему ветру, ярким краскам и чесночному рагу сослужили миссис Лоу дурную службу. Четыре месяца такой жизни, и мистер Грэхем Лоу вполне мог бы стать обладателем внушительного капитала.

Ватсон отпил из чашки.

— Просто удивляюсь вам, Шерлок, как же вы догадались?

— Свежие обои. Когда их клеят, держат окна закупоренными, иначе работа пойдет насмарку. Но вот потом… — Холмс вновь затянулся трубкой и вытянул ноги к камину. В этот момент с улицы раздался звук подъезжающего экипажа, и снизу послышались голоса.

— Уважаемый, это Бейкер-стрит, 221-бис?

— Верно, сэр.

— Знакомый акцент. — Ватсон поднялся из-за стола.

— Так и есть, друг мой, — вынув трубку изо рта, кивнул Холмс, — это русский акцент. Готов держать пари на шиллинг, что подъехала какая-то важная особа.

— Вы меня не проведете, Шерлок, — самодовольно усмехнулся Ватсон, — этот шиллинг я оставлю себе. Мы с вами знаем, что на первом этаже расположена ювелирная лавка Беннинга Арнольда. Второй голос как раз принадлежит ему. Хозяин выходит приветствовать лишь тех, в ком надеется увидеть состоятельных покупателей. Так что вывод очевиден.

— Браво, Ватсон, мои уроки не прошли зря. Что вы еще можете добавить?

— Право, не знаю. — Доктор посмотрел сквозь жалюзи, пытаясь разглядеть гостя.

— Вероятно, это офицер. Должно быть, невысокого чина, но из гвардейских.

— Почему вы так решили, Холмс?

— Нет ничего проще. В Лондоне только лакеи колотят молотком в дверь так, будто собираются ее выбить. Но мы уже слышали, что гость не англичанин. Это человек сильный, энергичный и уверенный в себе. Вероятнее всего, на государственной службе, но не дипломат. Тем хорошо известны подобные тонкости. Старший офицер также не позволил бы себе стучать в дверь незнакомого человека, точно в полковой барабан.

— Но из чего вы заключили, что это именно гвардейский офицер?

— Судя по столь энергичной манере заявлять о своем визите, наш гость прибыл не по личному делу. Будь это не так, он был бы в расстроенных чувствах и, пожалуй, старался бы это по возможности скрыть. А тут, как говорят русские, за ним стоит Отечество. Следовательно, вероятнее всего, он имеет отношение к русской военной миссии, а туда берут лишь гвардейских офицеров.

В гостиную неслышно вошла миссис Хадсон.

— К вам какой-то русский офицер. — Она протянула Холмсу визитную карточку. — Просит принять его как можно скорее.

«Штаб-ротмистр лейб-гвардии Конногвардейского полка, граф Турнин Николай Игнатьевич, — прочитал Холмс, — помощник русского военного агента».[3]

— Благодарю вас, миссис Хадсон, скажите, что я приму его.

Пожилая леди удалилась, и сквозь приоткрытую дверь до Холмса донесся звон шпор.

Холмс удивленно приподнял брови и еще раз перечитал визитную карточку.

— Добрый день, граф, — поправляя любимый фиолетовый халат, произнес он, едва офицер переступил порог гостиной. — Что вас привело сюда, да еще, как говорится, с корабля на бал?

Штаб-ротмистр, статный, широкоплечий на мгновение запнулся. Но затем улыбнулся:

— Господин Кошко был прав, говоря, что вы ловко умеете отгадывать всякие штуки.

— Я ничего не умею отгадывать, никогда этим не занимался, — Холмс поднялся с кресла и подошел к офицеру, — мой метод основан на дедукции, которая предполагает умозаключение от частного к общему, то есть я придаю большое значение деталям, на которые обычные люди попросту не обращают внимания. Вот, например, вы посетили нас в столь раннюю пору, даже не сменив парадного мундира. Как видно, только и успели, что доложиться начальству по прибытии. Значит, только что приехали из России.

— Ваша правда, стоило переодеться. С вашим чертовым смогом белый мундир в единый миг станет черным.

— Стало быть, вашим визитом я обязан господину Кошко?

— Нет, Аркадий Францевич лишь рекомендовал мне вас как человека, способного разгадать, простите, распутать любое, самое запутанное преступление.

Губы Холмса тронула чуть заметная довольная улыбка.

— Господин Кошко мне льстит. В деле о пропавших из коллекции Базилевского гранатовых браслетах императрицы Феодоро он преуспел никак не меньше моего.

— Он так не считает.

— Что ж, не буду спорить. Как поживает господин Кошко? Здоров ли?

— Когда мы с ним виделись перед отъездом, был совершенно здоров. По-прежнему возглавляет рижский сыск. Однако в Министерстве внутренних дел полагают желательным перевести его в столицу. Но позвольте о деле.

— Внимательно вас слушаю. Разрешите предложить чай или что-нибудь покрепче?

— Если можно, коньяк. При дворе не принято пить чай раньше полудня.

— Просто коньяк? — Холмс выжидательно поглядел на гостя.

Офицер улыбнулся.

— Буду весьма благодарен, если к нему подадут тонкую дольку лимона, посыпанную сахарной пудрой, смешанной с молотым кофе.

Детектив прищурил глаза и кивнул.

— Что ж, слушаю вас. Доктору Ватсону можете вполне доверять. Он мой верный помощник.

— Немало о нем наслышан. Как вы правильно заметили, я действительно прибыл лишь сегодня чуть свет. Должен сказать, по весьма щекотливому делу.

— Это дело личного свойства?

— Нет, государственного.

— Однако насколько я помню, у русского правительства существует договор с частным розыскным бюро «Бинт и Самбэй»

— Да, это так, но господин Кошко рекомендовал мне вас. О расходах не беспокойтесь.

Холмс кивнул, не выразив ни малейшей заинтересованности при упоминании о деньгах.

— У господина Кошко есть в этом деле свой интерес?

— В определенной степени, но я об этом скажу позже. А сейчас позвольте все по порядку. У себя на родине, я состою офицером для особых поручений Канцелярии дежурного генерала при Его Императорском Величестве.

— Насколько я помню свое пребывание в России, дежурным генералом при императоре называется шеф его охраны.

— Так точно.

— Стало быть, речь идет о безопасности русского государя.

— Некоторым образом. С недавних пор в России, на Кавказе, действует весьма удачливая банда налетчиков. Они грабят банки, почтовые отделения. Только за прошлый год там было похищено более миллиона рублей. Полиция и жандармское управление сбились с ног, пока вышли на след налетчиков, однако деньги, похищенные из банков, загадочным образом уходят из России. Так вот, по добытым нами сведениям они предназначены для подготовки цареубийства. Путем сложной агентурной игры удалось выяснить личность человека, который должен был получить деньги в Лондоне.

— Он их не получил?

— Мы этого не знаем. Вот, смотрите, — офицер расстегнул нагрудные крючки парадного колета и достал свернутый номер утренней «Таймс», — там подчеркнуто.

«Неподалеку от пересечения Сноу Хилл стрит и Смитфилд стрит обнаружено тело мужчины средних лет, одетого в темную визитку и пальто „Честерфилд“. При нем обнаружен бельгийский паспорт на имя доктора права Якоба Рихтера и небольшая сумма денег. Вести расследование поручено детективу-инспектору Скотленд-Ярда Грегсону. По утверждению дежурного констебля, смерть мистера Рихтера наступила в результате удара височной областью черепа о неубранные камни брусчатки, оставшиеся у обочины дороги после укладки электрического кабеля»

— Весьма похоже на несчастный случай. Не правда ли, Ватсон?

Доктор лишь вздохнул.

— С этим кабелем сплошные неприятности. Компания Эдисона и Суона перерыла уже пол-Лондона. Обещают, что новые фонари будут лучше газовых. Однако же пока что их ямы и неубранные камни — частая причина несчастных случаев. И этот холодный мертвенный свет… Бррр!

Миссис Хадсон принесла гостю коньяк с лимоном.

— Мистер Холмс, мистер Ватсон, — кивком поблагодарив хозяйку, вздохнул граф Турнин — так называемый доктор Рихтер такой же бельгиец, как мы с вами. Он выходец из России. Потомственный дворянин. Должен сказать, покойный был чрезвычайно опасным человеком, умным, хитрым, беспринципным. К тому же он имел крепкое сложение, был отменно здоров. Конечно, есть шанс, что перед нами и впрямь несчастный случай, но, согласитесь, довольно странно: мне поручают вскрыть деятельность организации, к которой принадлежал сей господин и, едва я приезжаю в Лондон, едва схожу с трапа, узнаю, что единственная ниточка, единственная зацепка обрублена.

— Но вы же сказали, что господин Кошко еще в России рекомендовал вам обратиться ко мне?

— Да, по поводу деятельности организации, а не из-за убийства. Дело в том, что Аркадий Францевич еще в бытность свою армейским поручиком был довольно близок со старшей сестрой вышеозначенного доктора Рихтера. Да и с ним самим… Сейчас давнее знакомство может стоить ему карьеры.

— Вот как… — Холмс выбил трубку, — это меняет дело. Вы действительно полагаете, что это убийство?

— Да, меня чрезвычайно удивляет столь ранняя прогулка господина Рихтера. Тем более что дом, где он остановился, находится поблизости от станции городской железной дороги — Кингс-Кросс-роуд. То есть совсем в ином районе.

— Хорошо, мы расследуем это дело. Что же вы желаете узнать?

— Была ли эта гибель случайной, как пишут в газетах? Если нет, что послужило причиной убийства? Связана ли смерть с деятельностью организации, о которой я имел случай упомянуть?

— Полагаю, господин помощник военного агента, ваше дело не займет много времени. Однако давайте уговоримся, по окончании следствия я задаю вам личный вопрос и вы отвечаете на него со всей откровенностью.

— Как вам будет угодно.

— Тогда завтра к полудню жду вас у себя.

Кэбмен придержал коня. Склон едва протаявшей Сноу-Хилл-стрит издавна слыл опасным местечком. Когда-то подвыпившие гуляки состязались между собой, скатываясь в пустых бочках с этого холма. Здесь же не так давно, во время похорон герцога Веллингтона, перевернулась скорбная повозка с телом полководца, отлитая из захваченных при Ватерлоо пушек. Словом, черт бы побрал того, кто придумал ездить по этой улице, да еще в самую распутицу. Но соверен есть соверен, и, раз уж подрядился, так и деваться некуда.

— Признаться, Холмс, не люблю я эти места. — Доктор Ватсон глянул в окошко кэба на чуть виднеющиеся в расходящемся смоге кресты церкви святого Бартоломью. — Еще с тех пор, как проходил медицинскую практику в здешнем госпитале.

— Ничего удивительного. Трущобы, букет неразрешимых проблем… — Детектив достал из кармана трубку, но крутил ее в пальцах, словно не собираясь набивать табаком. — Впрочем, здесь лучший мясной рынок во всем лондонском графстве. Кроме того, неподалеку от рынка есть несколько весьма уютных местечек, где за пару фунтов мы сможем получить отменный завтрак.

— Сверх того, здесь меня преследуют воспоминания о тысячах единоверцев, сожженных в этом месте по распоряжению королевы Марии, кровавой Мери.

— Что касается меня, я считаю, что преступления, которые совершаются в угоду богу — самые гнусные из всех, что можно придумать. Они бессмысленны и лживы по самой сути. Ни одному богу, как его ни назови, нет нужды обращаться к человеку, чтобы расправиться с другим человеком. Но это не повод, чтобы отказываться от завтрака. Кстати, поглядите-ка вниз, там, у обочины, в пальто цвета штормовой тучи, это не инспектор ли Грегсон?

— Точно, он.

— Интересно знать, что он тут делает?

— Если глаза мне не изменяют, рядом с ним санитары с носилками. Вероятно, он приказывает увезти найденное тело.

— Друг мой, вам это не кажется странным?

— О чем вы, Холмс?

— О том, что Грегсон все еще тут. — Детектив постучал в заднюю стенку кэба. — Гони, почтенный!

Инспектор Грегсон, длинный, сухощавый, с печально обвисшими усами, увидев выходящих из кэба коллег, приподнял видавший виды котелок:

— Добрый день, мистер Холмс, добрый день, мистер Ватсон. Только не говорите, что вас привела сюда глупая смерть этого несчастного.

— Увы, мой дорогой инспектор, именно в этом я и намерен признаться.

— Что за нелепость? Если бы не служба в Скотленд-Ярде, я бы, пожалуй, решил, что в Лондоне окончательно перевелись серьезные преступления, коль уж сам Шерлок Холмс едет через весь город, чтобы посмотреть на труп какого-то забулдыги-иностранца.

— Вот даже как, он забулдыга?

— Одет небогато, но пристойно, по документам, обнаруженным в кармане сюртука, доктор права. Некий Якоб Рихтер из Брюсселя. Не знаю, насколько он был пьян, но кружку-другую эля незадолго до смерти пострадавший пропустил.

Холмс удовлетворенно кивнул и наконец приступил к кропотливому процессу набивания табаком заветной трубки.

— Теперь ваша очередь, мистер Холмс, — продолжал Грегсон. — Потрудитесь объяснить мне, что с этим делом не так. Скажу откровенно, очень странная история получается. С мертвецом… тьфу, ну принял себе бельгиец на грудь, поперся ни свет ни заря в сторону рынка, может, там ему что-то надо было. А может, в «Нью-маркет» или «Палец епископа» за очередной пинтой эля. Кто теперь скажет? Там вон, чуть выше, поскользнулся, да и угодил виском о камень.

— Вы так считаете? — На губах Холмса появилась улыбка превосходства. — Что ж, тогда прошу вас по старой дружбе, пока вы не отправили в Коронерский суд отчета, позволить доктору Ватсону осмотреть рану. Или раны.

Бывший военный хирург покосился в сторону инспектора Грегсона. Тот вздохнул и распорядился, чтобы санитары пропустили врача к телу.

— Но вернемся к делу, инспектор, — раскуривая трубку, сказал Холмс, — что же вас так удивило?

— А вас бы не удивило? Тело обнаружил старший надзиратель Джеймс Харрингтон из Ньюгейтской тюрьмы. Он как раз сменился с дежурства и направлялся домой.

— Дежурство заканчивается в шесть ноль-ноль, Ньюгейтская тюрьма находится в десяти минутах ходьбы отсюда. Стало быть, здесь этот Харрингтон был не позже шести пятнадцати.

— Так и есть. Надзиратель поймал мальчишку-посыльного и отправил его наверх, в участок.

— Который разместился в бывшем пабе «Голова сарацина»?

— Снова в точку.

— Учитывая плохую дорогу, это еще пятнадцать минут. Стало быть, максимум в полседьмого утра полиция имела на руках известие о трупе.

— Все так.

— Но уже почти одиннадцать, а тело все еще здесь.

— В том-то и странность, Холмс. Я пришел в Скотленд-Ярд, как водится, без пяти девять, развернул утренний номер «Таймс» и узнал об этом чертовом мертвеце и о том, что именно я занимаюсь расследованием. Как такое может быть, Холмс? Ведь никто из начальства без пяти девять и знать не знал, что такое дело вообще существует.

— Вы пробовали разобраться?

— Конечно, пробовал. Хотя вообще-то у меня хватает работы, кроме как таскаться и расследовать смерть какого-то иностранца.

— И что же вам ответили?

— Прежде всего, они и сами были несказанно удивлены. Позвонили в «Таймс». Там им ответили, что информацию о трупе в утренний выпуск принес их постоянный ведущий колонки уголовной хроники, а о том, что делом занимаюсь я, сообщил дежуривший у тела констебль. — Грегсон запахнул пальто от пронизывающего ветра с Темзы. — Но оба констебля, дежурившие здесь по очереди, божатся, что никому такого не говорили, да и вообще не видели здесь журналистов. Я собрался было плюнуть на эту дурацкую заметку, однако тут в Скотленд-Ярд позвонили из русского посольства и сказали, что они заинтересованы, чтобы этим делом занимался ваш покорный слуга. Словом, я прибыл сюда минут за десять до вас и вижу, что утро задалось на редкость отвратительное. А вот, кстати, и ваш почтенный друг возвращается.

— Ну, что скажете, доктор?

Вид у Ватсона был серьезный, как всякий раз, когда ему предстояло произнести неотвратимый медицинский приговор.

— Этот человек умер не здесь.

— То есть как это, не здесь, мистер Ватсон?

— У господина Рихтера перелом шейных позвонков у самого основания черепа.

— Ну так что? Он поскользнулся, упал, покатился, затем ударился виском о камень.

— Если бы дело обстояло так, как вы говорите, инспектор, мы бы обнаружили обширные гематомы в месте удара. Однако их нет. Несчастному сначала сломали шею, а уже потом, спустя несколько часов, когда тело достаточно остыло, проломили голову.

— С вашего позволения, Грегсон, теперь я осмотрю труп.

Инспектор развел руками.

— Валяйте. Я как чувствовал, здесь что-то нечисто. — Грегсон отошел в сторону, устремив взгляд в направлении паба «Черный монах», где сейчас было сухо, тепло, не дул промозглый ветер, никто не подсовывал загадок, зато подавали прожаренный ростбиф.

— А вот это интересно. Грегсон, прошу вас, идите сюда.

— Что еще? — тяжело вздохнул полицейский.

— Вот, посмотрите. — Холмс протянул инспектору сложенные щепотью пальцы.

— Это песок, или я чего-то не понимаю?

— Верно, песок. — Холмс растер песчинки между пальцами. — И заметьте, сухой песок.

— Чрезвычайно ценное наблюдение. Но что это дает нам?

— Как по-вашему, Грегсон, что сухой песок делает за шиворотом покойного доктора права?

— Ума не приложу. Может, он свалился в песчаный карьер?

— Ну конечно. Сломал там шею, а потом в мертвом виде пришел сюда досаждать полиции. А по дороге еще зашел дать объявление в «Таймс». Не знаю, расстроит вас это или обрадует, но у покойника есть алиби. Упади он в карьер, песка было бы значительно больше, и это был бы мокрый песок.

— И то верно. Всегда вы со своими шарадами, Холмс! Может быть, вы уже знаете, кто убийца?

— Пока нет, инспектор. Однако могу вам сказать, что это был мужчина примерно шести футов… — детектив задумался, что-то вычисляя, — шести футов трех дюймов ростом. Вероятно, крепкого телосложения. Возможно, француз или же моряк, бывавший во Франции.

— Из чего это следует?

— Все очень просто. Орудием убийства послужила так называемая «марсельская колбаса» — попросту говоря, туго набитый песком мужской носок. Как вы сами можете убедиться, удар был нанесен сверху вниз одним резким, точным движением, причем с немалой силой. Учитывая рост покойного мистера Рихтера и место перелома, удар был направлен под углом примерно тридцать градусов, что в результате дает нам рост примерно шесть футов три дюйма. Будь убийца выше, смещение позвонков пошло бы резко вниз. При ударе, должно быть, носок зацепился за целлулоидный воротничок и прорвался, вот песок и просыпался.

— Пожалуй, верно.

— После убийства неведомый нам пока персонаж, вероятно, спрятал тело в повозке, идущей к рынку. Однако на одежде жертвы нет следов волочения. Следовательно, убийца без особого труда поднял мертвое тело, чтобы положить его в возок. А это говорит о немалой физической силе. Здесь, на подъеме Сноу-Хилл-стрит, тело вывалилось.

— Но, может быть, это был не один человек?

— Возможно, но маловероятно. Если бы это было подготовленное убийство, совершенное группой лиц, вряд ли бы злоумышленники доверились столь ненадежному оружию, как старый носок. Подозреваю, мы имеем дело с ограблением, только закончилось оно совсем не так, как задумал преступник.

— Вот тут, Холмс, вы не правы. В карманах несчастного при досмотре найдены серебряные часы и два фунта мелочью.

— Два фунта мелочью? — переспросил Холмс. — Грегсон, вам эта сумма ничего не напоминает?

— А что она может напоминать?

— Сдачу с пятифунтовой банкноты. Два фунта шесть шиллингов стоит ужин на двоих в приличном пабе на берегу Темзы. Пинта эля потянет от трех до пяти пенсов…

— Вы хотите сказать, что этот доктор права ужинал с кем-то в районе доков, расплатился, получил сдачу, затем был убит и привезен сюда?

— Вы быстро соображаете, Грегсон, мне это всегда в вас нравилось. Вернее всего, несчастный действительно ужинал там, а скорее, у пирса святой Екатерины. Там обычно сгружают привезенное в Лондон пиво.

— А около пяти тридцати утра, — продолжил Грегсон, — бочонки развозят по лондонским пабам. В том числе и сюда. — Он ткнул в сторону рынка.

— Верно. Значит, нам предстоит отыскать рослого сильного мужчину, возможно француза, отиравшегося с вечера в пабах возле пирса святой Екатерины.

В лондонских доках кипела работа. У бортов и на палубах кораблей, стоявших на ремонте, деловито сновали рабочие, слышался железный скрежет, удары молота, надрывный гул лебедок и подъемников.

— Зачем мы сюда приехали, Шерлок? — морщась от какофонии металлических звуков, спросил доктор Ватсон. — Неужели вы думаете, что полиция не справится с поиском высокого французского моряка?

— Может и справится, друг мой. Но как знать: француз, если это, конечно, француз, уже мог выйти в море, или выйдет в ближайшие часы. Пока инспектор Грегсон получит разрешение от суперинтенданта на работу в месте, которое относится к юрисдикции речной полиции, пока съездит в Уоппинг, чтобы договориться о сотрудничестве с их управлением, пока те выделят сержанта с парой констеблей, след, как говорят охотники, может простыть. Думаю, старина Грегсон не обидится, если мы окажем ему небольшую услугу и найдем если не самого убийцу, то хотя бы что-нибудь, позволяющее установить его личность.

— Но для этого придется обойти десятки портовых таверн! — Ватсон прикрыл рукой нос. От берега Темзы, где как раз разгружались рыболовные шхуны, ветер нес запах, способный остановить наступление вражеской армии.

— Полагаю, совсем не так много, мой дорогой друг. — Холмс невозмутимо покачал головой. — Скорее всего, доктор права не стал бы ужинать в совсем уж гнусной дыре. То есть искать следует паб, в который не стыдно было бы зайти джентльмену. При этом он находится поблизости от проезжего тракта. Вероятно, повозки с пивными бочками стоят здесь каждое утро, ожидая вердикта карантинного врача порта, и убийца, наверное, об этом знал. Как знал и то, куда поедут возницы. И еще, Ватсон, у нас есть очень важная зацепка.

— Какая же?

— Песок! Я не сомневаюсь, что он был взят из пожарного ящика. Где еще в такую пору можно найти сухой песок? И, если я прав, там должен остаться след. Пусть не столь отчетливый, как в случае с мокрым песком, но все же достаточный, чтобы указать, что мы движемся в верном направлении.

— Но ведь убийце ничего не стоило спрятать этот след. Всего лишь разровнять…

— Да, мой друг, вы абсолютно правы. Но, как мне представляется, преступник вовсе не собирался убивать господина Рихтера. Должно быть, он хотел его ограбить, но удар оказался чересчур сильным и метким.

— Но ведь этот негодяй так и не ограбил свою жертву!

— Я уверен в обратном, Ватсон. Он взял столько, что просто не стал возиться с жалкой горсткой шиллингов.

— Почему вы так решили?

— Скажите, как по-вашему, друг мой, что могло заставить почтенного доктора права отправиться в лондонские доки на ночь глядя?

— Должно быть, здесь у него была назначена какая-то встреча.

— Я тоже так думаю. Ужин был рассчитан на двоих. Более того, поскольку граф Турнин любезно сообщил нам, что господин Рихтер имел непосредственное отношение к банде налетчиков, грабивших банки, то очень может быть, что «бельгиец» приходил сюда получить свою долю награбленного.

— Да, я как-то не подумал об этом. Но почему вечером?

— Это очевидно, Ватсон. Потому что утром и днем человек, передававший деньги, занят. Причем настолько, что у него нет времени отлучиться со своего места даже на пять минут.

— Вы это говорите, как будто знаете, что это за человек.

— Я подозреваю, мой друг. Видите ли, во вчерашней «Таймс» была заметка о том, что после ходовых испытаний в Британию из России прибыл эскадренный миноносец «Светлейший», построенный на Ярмутской верфи. Испытания выявили конструктивные недоработки паровой машины. Таким образом, резонно предположить, что деньги в Англию были доставлены именно этим кораблем, и господин Рихтер встречался с кем-нибудь из членов экипажа. Возможно, с одним из младших офицеров, их личные вещи досматривают менее тщательно, нежели вещи простых матросов.

Вывеска паба «Винджамер» изгибалась раздутым парусом, некогда белым, но посеревшим от лондонской копоти. На застекленных дверях красовалось изображение барков, идущих круто к ветру на всех парусах. Пожарный щит с баграми, ведрами и ящиком песка виднелся чуть в стороне от входа под аркой, ведущей на задний двор трактира.

— Не правда ли, место, удобное для засады? — Холмс повернулся к доктору. — Над входом фонарь, но вряд ли от него много света… — Детектив поднял крышку ящика. — А вот и след. Полюбуйтесь, друг мой, кто-то явно загребал песок рукой. Вот даже и нитка осталась. — Шерлок покрутил в пальцах короткую черную нить. — Хлопок.

Хозяин паба, краснолицый здоровяк, почтительно склонив голову при виде посетителей, по виду добропорядочных джентльменов, любезно проворковал:

— Одно мгновение, господа, сейчас вас обслужат, — и тут же, без малейшей паузы, рявкнул: — Билли, убрать четвертый столик!

— Вы, должно быть, в прошлом боцман? — осведомился Холмс.

— Да, но как вы догадались, сэр?

— У вас обветренное лицо, характерная манера отдавать указания и, кроме того, перед тем, как позвать слугу, вы сжали кулак перед грудью так, будто надеялись обнаружить там боцманскую дудку.

— Угадали, сэр. — Хозяин паба расплылся в улыбке, — Майкл Прэджел к вашим услугам. В прошлом старший боцман на барке «Викинг». Что желаете: виски, джин?

— Пожалуй, джин. — Холмс вопросительно поглядел на друга. Тот утвердительно кивнул. — Два джина.

— Желаете отобедать? У меня есть маринованный кальмар по-шанхайски. Пальчики оближете!

— Может быть, позже. Я бы хотел задать несколько вопросов.

Во взгляде хозяина мелькнула настороженность.

— Джентльмены из полиции?

— О нет, но скоро в вашу тихую гавань может нагрянуть детектив-инспектор Грегсон с дюжиной констеблей, которые способны перевернуть «Винджамер», как говорится, оверкиль. Так что, поверьте, я лишь хочу помочь вам избежать лишних хлопот.

— У меня все бумаги в порядке, ничем таким я не торгую.

— Не стоит волноваться, мистер Прэджел. Просто ответьте мне на несколько вопросов, и, даю слово джентльмена, гроза пройдет мимо.

— Если смогу, — буркнул хозяин бара.

— Скажите, любезный, вчера, ближе к вечеру, здесь ужинал невысокий крепыш, прилично одетый, с залысинами…

— Да, да, можете дальше не говорить. Был такой. Глаза с прищуром, по-нашему говорит хорошо, но с легким акцентом. Был. Долго сидел, ждал русского мичмана.

— Мичмана? — переспросил доктор Ватсон. — Вы уверены?

— Уж поверьте мне. В Иокогаме мы насмотрелись на русских моряков — стояли борт о борт с ихним клипером «Наездник».

— Вы были правы, Холмс, — Ватсон пригубил джин, — действительно офицер.

— Так вот, — продолжил старый боцман, — этот русский принес тому, с залысинами, саквояж. Такой потертый. Я еще удивился, офицер с саквояжем, знаете ли, выглядит довольно нелепо. Потом они немного поговорили, мичман доел свой ужин, выпил бренди и ушел. Хорошее бренди, отборное, темное, урожая тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, по восемь шиллингов два пенса за бутылку…

— Может, вы слышали, о чем они говорили?

— Нет. Да они вообще мало говорили, к тому же не по-английски. Потом этот, с залысинами, еще немного посидел, допил пиво, ну и тоже ушел.

— Было ли в его поведении что-нибудь необычное?

— Да, он достал из саквояжа купюру в пятьдесят фунтов и хотел ею расплатиться. Но я уже отправил деньги в банк, и вечерней выручки не хватило на сдачу. Да и откуда? Целых пятьдесят фунтов! Я, когда боцманом служил, пятьдесят фунтов за полгода получал! А моя кухарка и в год столько не видит!

— И что же ваш посетитель?

— Ну, попрепирались мы немного: он говорил, что еще, мол, кэб брать, а уж с кэбменом и вовсе такой банкнотой не рассчитаться. Но под конец как миленький достал пять фунтов.

— А затем сунул купюру в саквояж и вышел, — продолжил Холмс.

— Все так и было! Сэр, вы меня в чем-то подозреваете?

— Ни в малейшей степени, добрейший мистер Прэджел. И последний вопрос. У вас тут вчера в то же время, что и эти двое, сидел высокий моряк, возможно француз?

— А, этот… — скривился хозяин паба. — Андре Мениль с «Аризоны». Он и впрямь француз, но уж десять лет плавает на североамериканских кораблях.

— Вы его давно знаете?

— Да кто его тут не знает? Силач, каких мало, но и выпивоха, не приведи господь. Вчера он и впрямь тут сидел, потом еще до этого, с залысинами, ушел, потом вернулся, часа этак через три, отдал мне долг. Я ему почти месяц в долг наливал. Да ему в каждом пабе в долг наливают. Лишь бы не буянил. А так он всегда отдает, как деньги получает. Вчера сказал, что нынче выходит в море, и ему, значит, выплатили фрахтовые.

— Замечательно, а скажите, мистер Прэджел, вы не знаете, куда он направился, быть может, назвал судно?

— Так, это, он там, спит.

— Где спит?

Хозяин кивнул за стойку.

— У меня там, за баром, пара комнат для клиентов. Если кто чересчур крепко погуляет… Андре после того, как вернулся, так набрался, не то что трап — где корма, где нос не различил бы.

Холмс вздохнул с невыразимым чувством удовлетворения и одновременно печали.

— Все сходится. Доктор, будьте любезны, сообщите ближайшему констеблю, что мы ждем мистера Грегсона с тремя-четырьмя крепкими парнями в пабе «Винджамер».

Граф Турнин с любезным поклоном принял у миссис Хадсон чашку чаю.

— Скажите, правда ли ваша царица Александра предпочитает чай с молоком? — поинтересовался Холмс, выпуская дым из трубки. — Меня бы это не удивило, ведь Ее Величество росла при дворе нашей славной королевы Виктории.

— Говорят, Ее Императорское Величество предпочитает черный или зеленый чай.

— Как хотите, решительно не понимаю: зеленый чай со штруделем…

— Не имел чести быть приглашенным к трапезе государя. По рангу мне подобает во дворце лишь стол второго разряда, и то лишь в часы дежурства. Насколько мне известно, к чаю традиционно подаются булочки с шафраном. Этот обычай был заведен еще при Екатерине Великой. Однако к чему все эти расспросы?

— Ну что вы, просто беседа за чаем. Надеюсь, граф, вы удовлетворены результатами расследования?

— Да, вполне — Помощник военного агента развел руками. — Глупейшая смерть.

— Полностью с вами согласен. Совсем недавно заходил инспектор Грегсон. Его ищейки действительно нашли саквояж там, где его припрятал бедняга Мениль. Представляете, там было двадцать пачек пятидесятифунтовых банкнот. Сто тысяч фунтов — огромные деньги! Грегсон сказал, что Скотленд-Ярд оприходует их, а затем передаст вашему посольству. Вам желательно зайти, не откладывая, в Департамент уголовных расследований. — Холмс пристально глянул на гостя.

— Это уже не моя забота, — отмахнулся граф Турнин. — В посольстве достаточно чиновников, которые займутся финансовыми вопросами. А я сегодня же отбываю. — Штаб-ротмистр вытащил плотный синий конверт. — Здесь тысяча фунтов. Это ваш гонорар. Надеюсь, вы сочтете его приемлемым, но если нет — только скажите.

— Вполне. — Шерлок Холмс достал одну из пятидесятифунтовых купюр и улыбнулся. — Осталось последнее.

— Что же?

— Мой вопрос. Помните, в самом начале…

— Да, да, конечно, я вас слушаю.

— Кто вы на самом деле и для чего затеяли весь этот маскарад?

— Вы забываетесь! — Помощник военного агента резко поднялся, всем своим видом изображая негодование. Затем вдруг рассмеялся и, махнув рукой, сел на место. — Впрочем, кому я это говорю?! Мистер Холмс, я не знаю, на чем прокололся, однако, должно быть, вы полагаете меня каким-нибудь шпионом или хитроумным налетчиком, выслеживающим сбежавшего сообщника.

— Нечто подобное приходило мне в голову, но тогда вопрос ограничился бы второй частью. Это ведь с вашей легкой руки в «Таймс» напечатали, что делом занимается Грегсон, а затем позвонили из русского посольства с просьбой, чтобы именно он вел это дело.

— Да.

— Зачем?

— С инспектором Грегсоном вы обычно легко находите общий язык.

— Это правда, — кивнул Холмс, — вы хорошо осведомлены о моих предпочтениях, как и о нравах русского двора. Даже забавно думать, что вас так глупо выдал звон шпор.

— В каком смысле?

— В прямом. После дела о браслетах императрицы Феодоро мне довелось побывать в Санкт-Петербурге, где я, ко взаимному удовольствию, общался со многими вашими генералами и офицерами. Все чины русской гвардейской кавалерии заказывают себе шпоры исключительно в мастерской некого Савелова. Его изделия отличаются особым малиновым звоном, совсем не таким, как у вас, граф Турнин. Или, может, вам угодно пользоваться каким-нибудь другим именем?

Офицер немного помолчал, обдумывая то, что считал нужным сказать:

— Мистер Холмс, я действительно граф Турнин, если вас это интересует. Но в одном вы правы. Я не служу императору Николаю ІІ. При этом я не шпион, не налетчик, так что если господин Ватсон прячется сейчас за дверью с револьвером в руках, то он может совершенно не волноваться. Однако очень желательно, чтобы то, что я вам расскажу, осталось между нами.

Холмс испытующе поглядел на своего визави.

— Хорошо, пусть будет так.

— Постарайтесь мне поверить. То, что вы услышите, возможно, покажется невероятным, но это чистая правда.

Знаменитый сыщик молча кивнул.

— Относительно вашего времени я живу в будущем. В мире, очень похожем на этот, но все же несколько ином.

— Это что же, шутка?

Граф Турнин устало вздохнул и достал из рукава небольшую коробочку.

— Это не шутка, — произнес он, поднеся коробочку к губам, — это самая настоящая правда. — Закончив говорить, он нажал на кнопку, и коробочка заговорила голосом Холмса: «Это не шутка, это самая настоящая правда».

— Занятная вещица.

— Очень занятная. С ее помощью я могу прослушивать и перехватывать любой телефонный разговор в Лондоне, даже не приближаясь к кабелю. При этом в случае необходимости обе стороны будут слышать нужный текст, произнесенный любым измененным голосом.

— Позвольте полюбопытствовать.

— Сделайте любезность, смотрите. Итак, мистер Холмс, я сотрудник Института Экспериментальной Истории и прибыл в начало двадцатого века, чтобы пролить свет на загадочную смерть в вашем мире того самого господина Рихтера. Настоящая фамилия его — Ульянов. Владимир Ильич Ульянов, помощник присяжного поверенного. Этот человек действительно имеет отношение к банде грабителей банков некого Иосифа Джугашвили. Деньги, на которые позарился Андре Мениль, были переданы из России для проведения второго съезда Российской социал-демократической рабочей партии, который должен состояться в августе этого года. Это очень важный съезд. На нем должно было произойти разделение социал-демократов на большевиков и меньшевиков. Понимаю, что для вас эти названия пустой звук, но, поверьте, этот звук пострашнее орудийной канонады. В нашем мире большевики во главе с этим Ульяновым свергли царя и пришли к власти, воспользовавшись ужасной войной, получившей название Первая мировая. Она унесла десятки миллионов жизней. Российская, Австрийская, Германская и Османская империи обратились в прах. Британская выстояла, но с великим трудом. Согласитесь, зная это, необходимо было выяснить, что стоит за таинственной смертью господина Ульянова. Чей-то политический расчет, месть или что-то еще. Иначе сложно было бы просчитать варианты последствий.

— И что же будет? — почти завороженно спросил Холмс.

— Вероятно, уже не будет партии большевиков, а следовательно, в конце Первой мировой войны Россия не выйдет из нее, бросив союзников, и не будет сама брошена на произвол судьбы. Это позволит закончить боевые действия примерно на полгода раньше. Германия вновь, как столетие назад, будет разделена на ряд королевств и не сможет начать Вторую мировую войну, еще более кровопролитную, чем первая.

— Но первой войны не избежать?

— Нет, — покачал головой граф Турнин, — однако вы можете помочь своей державе.

— Чем же?

— Этого я вам сказать не имею права, но, уверен, вы сами поймете. А сейчас позвольте откланяться. — Граф Турнин поднялся, щелкнул каблуками, печально склонил голову и направился к двери. Через несколько секунд его шаги на лестнице стихли.

Дверь соседней комнаты приоткрылась, и доктор Ватсон быстрым шагом вошел в гостиную.

— Вы отпустили этого странного человека, Холмс?

— Что за нелепый вопрос? Конечно, отпустил.

— Но он же безумец! Или авантюрист!

— И те и другие вне моей компетенции, Ватсон. Займемся делом насущным. Буква «S» — spy. Шпионы!

Светлана Тулина, Максим Тихомиров

Герой нового времени (Эра Мориарти)

«… Вчера общественность столицы была по глубины души потрясена героизмом, проявленным молодым Эдгаром Уоттвиком, младшим сыном лорда Генри Уоттвика, парламентария и бессменного руководителя партии гуманистов, автора скандально известного манифеста „Угроза с Марса“. Молодой человек, ранее считавшийся среди родственников своеобразной паршивой овцой, беспутным прожигателем жизни и повесой, не способным ни на что дельное, внезапно предстал перед изумленными лондонцами совершенно в ином свете, дав отпор самому Джону Поджигателю, который вот уже двенадцать лет безнаказанно терроризирует законопослушных лондонцев. Храбрый юноша ценой нечеловеческих усилий избавил от ужасной смерти свою племянницу, малолетнюю Лизу Уоттвик — единственную на сегодняшний день жертву маньяка, которой удалось выжить.

Героический момент спасения невинного ребенка из всепожирающего огня вы можете во всех подробностях рассмотреть на помещенной выше великолепной дагеррографии нашего постоянного корреспондента мистера Питера Бредли, хорошо известного широкой общественности благодаря умению всегда оказываться в нужное время в нужном месте и запечатлевать на мертвых холодных пластинах живые и, как говорится, с пылу с жару горячие новости нашего города. Серия портретов лондонских самоубийц принесла мистеру Бредли мировую известность, и после ряда нашумевших выставок в Соединенных Штатах в адрес редакции поступило предложение от мистера Ротшильда о приобретении им оригинальных снимков за весьма солидную сумму, которую мы не будем тут приводить во избежание истерической реакции некоторой части читателей. Надо ли упоминать, что редакция, конечно же, с негодованием отвергла в высшей мере непристойное предложение. Национальные ценности не продаются — этот факт позабыли всякие мистеры Ротшильды, но никогда не забудут те, в чьей груди бьется сердце настоящего британца!

Но вернемся к чудовищному происшествию, которое таблоиды уже окрестили „Кошмаром на улице Буков“.

В этот вечер Эдгар Уоттвик возвращался к себе домой с веселой вечеринки, устроенной одним из его приятелей по поводу, который не смог припомнить ни один из принявших в ней участие молодых повес из числа золотой молодежи. Будучи, по собственному его признанию, „слегка под мухой“ и не очень довольный столь ранним окончанием веселья, молодой человек никуда не спешил и предоставил своим ногам самим выбирать маршрут, сам же просто наслаждался ночной свежестью, глазея на редких прохожих и обдумывая возможности поразвлечься в какой-то другой компании. Но подходящей компании не приходило на ум, случая тоже не подворачивалось, молодой человек продрог и уже начал склоняться к мысли, что, как это ни печально, но веселье на сегодня, похоже, закончилось и пора возвращаться домой, когда ровно в четверть второго услышал отчаянный женский крик с призывами о помощи.

Эдгар Уоттвик огляделся и понял, что забрел довольно далеко от Челси, где на пару с другом снимал небольшую квартирку, и теперь находится в восточной части Лондона, наиболее пострадавшей от налетов кайзеровских дирижаблей и заново отстроенной уже после Великой Войны. Словно стараясь напрочь стереть из памяти ужасы Нашествия, на месте руин силами муниципалитета тогда были разбиты прекрасные сады и парки, в глубине которых скрывались комфортабельные домики в старом английском стиле. Здесь предоставлялось достойное жилье семьям тех парламентариев, которые в силу похвальной скромности или сложившихся печальных обстоятельств не могли себе позволить особняк на Фунт-стрит.

По счастью, этот район был знаком нашему герою, поскольку именно тут, на улице Буков, проживала семья его старшего брата, сэра Патрика Уоттвика. И вот теперь, глубокой ночью, молодой человек стоял один на пустынной улице напротив дома собственного брата. И именно из этого дома доносились отчаянные женские крики, привлекшие его внимание.

Не раздумывая ни секунды, Эдгар поспешил на помощь, проявив тем самым лучшие качества, присущие истинному британцу. Калитка была заперта, и ему пришлось перелезть через невысокий заборчик, отгораживающий сад от улицы, а потом еще и бежать по выложенной ракушечником садовой дорожке до никогда не запиравшейся двери черного хода, поскольку парадные двери оказались закрытыми, а на оглушительный трезвон и стук изнутри так никто и не отозвался. Дверь черного хода открылась легко и без скрипа, и молодой человек вошел в дом, ставший обителью смерти.

Женские крики к тому времени давно смолкли, и в доме воцарилась зловещая тишина, прерываемая лишь звуком падающих капель и отчаянным стуком сердца Эдгара Уоттвика, которому в тот момент казалось, что стук этот слышен, как минимум, за сотню ярдов. В кухне света не было, но откуда-то из глубины дома на стены столовой падали странные отсветы, неровные и словно бы вздрагивающие. Нос щекотал неприятный запах — так пахло топливо для моноциклов. Эдгар сразу узнал его, поскольку и сам был любителем погонять с сумасшедшей скоростью, распугивая собак и прохожих. Этот запах, вполне естественный в гаражах и доках, казался совершенно неуместным здесь, в кухне мирного и почтенного семейства, и оттого припомнился Эдгару позже, несмотря на все пережитые впоследствии ужасы. Молодой человек прошел через темную кухню и осторожно выглянул в приоткрытую дверь.

Столовая тоже была пуста — во всяком случае, так показалось Эдгару в первый момент. На труп своего брата Патрика он буквально наткнулся, огибая массивный обеденный стол, когда попытался дойти до двери, ведущей в холл и к лестницам на второй этаж.

Сэр Патрик лежал на ковре, черном от впитавшейся крови, и голова его была размозжена ударом тяжелого золотого подсвечника, брошенного убийцей тут же, рядом с местом жуткого преступления. Похоже, убийца проник в дом, когда все семейство уже отошло ко сну, — на несчастном Патрике был лишь халат, наброшенный поверх пижамы. Возможно, бдительный отец семейства услышал нечто подозрительное внизу, где маньяк готовил сцену для своего ужасного преступления, и спустился проверить. Проявленное любопытство лишь ускорило его смерть, а вовсе не явилось причиной — Джон Поджигатель известен тем, что никогда не отпускает живым никого из намеченной им на заклание семьи. Он не спешит — один, максимум два поджога в год, причем выбирается день, когда слуги отпущены по домам, что и позволило „Дейли трибьюн“ причислить его к наиболее радикально настроенным социалистам, ведь его карающее лезвие обращено лишь на представителей высшего света. И в пламени разведенного им пожара гибнут все живущие в доме обладатели голубой крови, включая беременных женщин и новорожденных младенцев.

Так случилось и на этот раз. У сэра Патрика и леди Элизабет было двое детей, но эту жуткую ночь довелось пережить только маленькой Лиззи, и то лишь благодаря вмешательству провидения в лице молодого повесы…

Леди Элизабет Эдгар обнаружил на лестнице, горло несчастной было перерезано, и кровь капала со ступенек — это и были те звуки, которые молодой человек услышал, еще находясь в кухне. На бедной женщине не было даже халата поверх ажурной ночной сорочки, явно не предназначенной для взглядов никого постороннего. Поднимаясь по лестнице, Эдгар, хоть и был заворожен жутким зрелищем, все же сумел определить источник странного освещения — им был небольшой костер, разгоревшийся перед камином. Очевидно, преступник выгреб еще не прогоревшие угли прямо на пол и щедро плеснул сверху из стоявшей тут же канистры.

Молодой человек был на верхней ступеньке, когда в одной из комнат второго этажа раздался шум борьбы и короткий детский вскрик. Позабыв об осторожности и о том, что безоружен, юноша бросился на шум и ворвался в детскую, когда кровавый маньяк отбросил труп десятилетнего Вилли Уоттвика, который попытался встретить врага с оружием в руках, как и подобает истинному британцу. К несчастью, детская учебная шпага не причинила злобному маньяку ни малейшего вреда, лишь ненадолго отвлекла внимание. Но смерть несчастного Вилли не была напрасной — выигранного им короткого промежутка времени как раз хватило Эдгару на то, чтобы добежать до двери и грозным окриком привлечь к себе внимание убийцы, уже схватившего за волосы четырехлетнюю Лиззи и намеревавшегося нанизать ее на маленькую шпагу, отобранную у убитого брата, с таким же хладнокровием, с каким хозяйки нанизывают на вертел молочных поросят. Ценой своей жизни маленький герой спас младшую сестренку, но спас ли он ее на самом деле или только отсрочил смерть на лишние пять минут — это предстояло решать сэру Эдгару. Да-да, мы не оговорились, ведь теперь, после смерти сэра Патрика, именно Эдгар стал единственным наследником лорда Уоттвика.

Джон Поджигатель оказался довольно крупным мужчиной. Зарычав и отшвырнув маленькую пленницу с такой силой, что та лишилась чувств, он бросился на Эдгара Уоттвика, размахивая детской ученической шпагой, и успел нанести два укола в бедро, прежде чем молодой человек опомнился и смог оказать сопротивление, применив приемы классического бокса, в коем был весьма искусен.

Преступник, похоже, не ожидал столь активного сопротивления. Он привык убивать свои жертвы подло, во сне, не способными постоять за себя, а тут наткнулся на бодрствующего и не склонного сдаваться без боя молодого мужчину, чья бурная и не всегда законопослушная юность в этот момент оказалась отнюдь не лишним козырем в рукаве. Отступив, преступник перебросил короткую шпажку в левую руку, а правой схватил тяжелую фамильную трость Уоттвиков — эту трость лорд Генри подарил своему старшему сыну несколько лет назад, в связи с сорокалетием последнего, и с тех пор сэра Патрика нигде не видели без этой трости. Вот и навстречу неожиданной смерти он тоже вышел, гордо неся седовласую голову, твердо ступая ногами в мягких домашних туфлях по наборному паркету и тяжело опираясь на фамильную трость. Безжалостный убийца присвоил эту трость то ли в качестве сувенира, то ли посчитав более надежным оружием, чем золотой подсвечник.

Получив сокрушительный удар в грудь — впоследствии выяснилось, что у него было сломано как минимум одно ребро, — молодой человек оказался отброшен к стене и, как выражаются боксеры, „поплыл“. Он не лишился чувств, но воспринимал происходящее словно через толщу полупрозрачной воды. Он почти не почувствовал, как тяжелая трость несколько раз с силой опустилась ему на спину, оставив страшные синяки. После чего преступник потерял интерес к неподвижной жертве и развернулся к Лиззи, которая в тот момент как раз пришла в себя и громко заплакала, зовя маму.

Сэр Эдгар так и не смог связно объяснить нашему корреспонденту, как ему удалось подняться на ноги, невзирая на многочисленные уже полученные травмы, и не просто опрокинуть тяжелое кресло, но сделать это так, чтобы резная деревянная спинка ударила преступника точно под колени, из-за чего он потерял равновесие и упал, так и не добравшись до беспомощной девочки. При этом сэру Эдгару удалось перехватить фамильную трость, тем самым уравняв силы сражающихся сторон. При рассказывании этого эпизода героический юноша проявляет потрясающую немногословность. „Я его ударил несколько раз. И он убежал“ — так сказал нашему корреспонденту этот поразительно скромный герой нашего времени. А на просьбу рассказать поподробнее лишь пожал плечами и беспомощно улыбнулся.

Как бы там ни было, мерзавец бежал, а сэр Эдгар был не в том состоянии, чтобы пытаться его задержать до прибытия полисменов. С маленькой Лиззи на почве всего пережитого случился истерический припадок, и она с воплями убежала от своего спасителя. Сэр Эдгар решил дать бедному ребенку время успокоиться, а пока поискать кого-нибудь из слуг — он ведь не знал, что у тех был выходной. Шатаясь и используя фамильную трость по ее прямому назначению, он заглянул в смежные комнаты. Там никого не было, зато обнаружилось орудие преступления. Большой кухонный нож для разрезания пирогов лежал на окровавленной шелковой простынке в кроватке несчастного Вилли, сэр Эдгар узнал этот нож по наборной деревянной ручке.

Запах дыма становился все отчетливее, а выйдя в коридор, сэр Эдгар внезапно обнаружил, что оказался в ловушке: внизу разгорелся настоящий пожар, и обе лестницы были охвачены огнем, преграждающим путь к выходу. Очевидно, преступник перед тем, как сбежать, попытался довести свое ужасающее злодеяние до конца и расплескал остатки горючего по холлу первого этажа. Оставалась, правда, еще возможность спуститься с балкона, но сделать это со сломанными ребрами, раненой ногой и серьезными ушибами и одному-то сложно, а если при этом придется еще и удерживать обезумевшего ребенка — такая задача вообще выглядит невыполнимой.

К чести сэра Эдгара следует отметить, что он не колебался ни секунды.

С большим трудом ему удалось извлечь отчаянно сопротивляющуюся Лиззи из-под шкафа и, прижимая ее к себе здоровой рукой, выбраться на балкон, спасаясь от буквально по пятам преследующего пламени. С ребенком на руках, израненный, но не сдающийся, сэр Эдгар вылез на перила и поднял бедную девочку, спасая ее от безжалостного огня. Именно в этот момент его и запечатлела портативная обскура нашего неподражаемого мистера Бредли.

Сэр Эдгар не мог знать, что огонь заметили соседи, и вызванные ими пожарные уже растянули спасательный тент прямо под балконом и готовы принять пострадавших, оказав им всяческую помощь. Что, невидимый за деревьями парка, на улице ждет паромобиль скорой, и водитель умело поддерживает в котле постоянное давление, позволяющее машине в любой момент сорваться с места, увозя нуждающегося в неотложной помощи пациента.

Следует, кстати, отметить, что физически бедная Лиззи почти совсем не пострадала, но вот душевные травмы оказались куда серьезнее. Пережитые ужасы сказались на внутреннем состоянии ребенка, вызвав глубокое умственное расстройство. Как объяснил доктор Куинсли, профессор психологии королевского университета, в пострадавшем мозгу произошло совмещение образов спасителя и кровожадного убийцы, и теперь с несчастной случается припадок каждый раз, когда она видит своего дядю Эдгара. Профессор предложил родственникам не отчаиваться и вооружиться терпением, поскольку нет лучшего лекаря, чем время, а детская психика очень упруга, и новые впечатления перекроют столь травмирующее событие, сначала оттеснив его на задний план, а потом и окончательно заместив. Бедному же сэру Эдгару во избежание рецидивов у племянницы лучше пока не встречаться со спасенной малышкой и впоследствии не напоминать ей о происшедшем.

Но маленькая Лиззи — не единственная, от кого наш нечаянный герой так и не дождался благодарности. Собственный отец, лорд Уоттвик, так прокомментировал случившееся: „И почему из трех сыновей у меня остался только самый паршивый?!“ И хотя адвокаты и просили не придавать вырвавшимся у находящегося в шоке старика словам особого значения, но фраза эта очень показательна и четко определяет позицию старого лорда по отношению к младшему сыну. Даже оказавшись героем, молодой человек все равно не добился благосклонности от родного отца.

Вглядитесь в это мужественное лицо — оно прекрасно! Страх на нем перемешан с решимостью довести до конца нелегкое дело настоящего героя, а здоровая злость лишь подчеркивает мужественные черты. Вы не найдете тут бездумной глупой отваги новобранца, не понимающего, насколько может быть опасным затеянное им. Нет! Перед нами человек, до конца осознающий все, но при этом не дающий власти над собой страху и опасениям, готовый рискнуть собственной жизнью ради спасения невинного ребенка и не ждущий за это благодарности ни от кого. Перед нами — настоящий герой…»

— Какую редкую чушь вы, однако, читаете, дорогой мой Ватсон!

Вздрогнув, я оторвался от передовицы «С пылу с жару», газетенки довольно скверного пошиба, на большую черно-белую дагеррографию в которой смотрел уже довольно долгое время, не в силах разобраться, что же именно тут не так.

— Действительно, чушь редкостная… но как вы догадались? Вы ведь не читали этого номера, я сам разрезал доставленные распечатки…

— Вы так любезны, Ватсон, что вот уже полчаса демонстрируете мне роскошный портрет нашего милого мистера Эдгара Уоттвика… ах, извините, теперь уже сэра Эдгара… трудно не узнать лицо, которое последние пару дней пялится на тебя со всех газетных тумб и новостных реостатов.

— Здесь что-то не так…

Я отложил газетный лист и, нахмурившись, откинулся на спинку удобного кресла. Я терялся в догадках по поводу личности преступника, ответственного за кошмарное злодеяние на улице Буков, но одно знал твердо — Джон Поджигатель не имеет к нему ни малейшего отношения. Семейство Уоттвиков не относилось к Подконтрольным.

Даже близко не стояло…

— Поразительная догадливость, мой друг!

Даже мое не слишком чувствительное к подобному ухо уловило, что надтреснутый голос великого сыщика полон сарказма. И потому я ничего не ответил.

— Поразительная догадливость, — повторил Холмс уже мягче. — И столь же поразительное преуменьшение. Здесь не так абсолютно все!

— Так вы не согласны с мнением газетчиков, будто это очередное злодеяние Поджигателя? — спросил я осторожно, глядя в сторону и стараясь не выдать истинной заинтересованности.

Мой друг хрипло рассмеялся.

— Чушь! Конечно же, он тут совершенно ни при чем. Кем бы он ни был.

— Но что за мерзавец прятался под его личиной? Какой-то случайный бродяга, застигнутый хозяевами врасплох? Промарсиански настроенный экстремист? Кто мог задумать и совершить такое злодейство? — Теперь, когда можно стало расслабиться, мне действительно сделалось любопытно.

Знаменитый сыщик посмотрел на меня чуть ли не с жалостью.

— Бродяга, который бросает золотой подсвечник только потому, что кого-то им убил? Экстремист, приходящий в дом жертвы безоружным, — вспомните, чем он орудовал поначалу? Подсвечник мы уже упоминали, странноватое оружие для настоящего экстремиста. Далее — захваченный в кухне нож, отобранная у сэра Патрика трость и детская шпага… все четыре предмета взяты на месте, непосредственно в доме. Кем бы ни был наш преступник, первоначально убийство не входило в его планы, иначе бы он подумал об оружии заранее. Нет, до получения тростью по той части тела, которую газетчики деликатно поименовали «спиной», наш негодяй об убийстве и не помышлял.

— Вы имеете в виду… — не договорил я, пораженный.

— Именно. Новоиспеченного сэра Эдгара, столь справедливо названного героем нового времени. Вот уж действительно, герой новой эры — эры Мориарти!

— Но каким образом, Холмс?

Я бы и сам не мог толком объяснить, о чем именно спрашивал — о способах действия убийцы или же о дедуктивных догадках моего друга. Но знаменитый сыщик все понял правильно, начав отвечать на оба вопроса:

— Даже если бы я не знал, какой мерзкий маленький хорек этот новоявленный герой, то и тогда бы его выдало время. Вечеринка, на которой он развлекался, закончилась около часу ночи, это традиция, раньше подобные вечеринки не заканчиваются. И потому наш пройдоха никак не мог уже в четверти второго оказаться у дома брата, чуть ли не на другом конце города, просто «неспешно прогуливаясь и наслаждаясь свежим воздухом». Тем более что воздух в ту ночь действительно был довольно свежим и прогулкам не способствовал. Нет, добраться до дома брата вовремя наш хорек мог только на моноцикле, да и то, если всю дорогу гнал как сумасшедший. Не удивлюсь, если брошенный моноцикл обнаружат в ближайшем парке. А у гонщиков всегда в запасе лишняя канистра горючего… если к этому добавить то обстоятельство, что упомянутая вечеринка была устроена для карточной игры, то становится ясна и цель визита Эдгара к старшему братцу, ранее неоднократно снабжавшего непутевого младшенького средствами на покрытие долгов чести. Но в этот раз что-то не срослось: то ли сумма оказалась слишком велика, то ли старшему брату надоело и он решил поучить младшего уму-разуму теми средствами, которые исстари практиковались в их семействе. И отходил непутевого тростью пониже спины. Тот не стерпел обиды и убил старшего брата, отомстив тем самым за Авеля всем Каинам сразу. Когда же осознал, что наделал, то пришел ко вполне логичному для подобных хорьков выводу, что единственный выход в сложившейся ситуации — это свалить вину на знаменитого маньяка. То, что для этого пришлось бы вырезать всю семью брата, показалось нашему герою вполне приемлемой ценой. Кстати, еще одно не замеченное полицией доказательство моей правоты: раны от ученической шпаги. Они обе пришлись на бедро, что явственно указывает на поразительно малый рост нападавшего. Вилли действительно был храбрым мальчиком… Остальные родственники не оказали сопротивления. Но когда новоиспеченный сэр Эдгар намеревался покончить с последней представительницей рода, появилась вся королевская рать в лице доблестных пожарных…

Холмс подошел к журнальному столику и постучал мундштуком своей любимой глиняной трубки по передовице.

— А снимок-то и на самом деле хорош. Эмоции схвачены верно, только вот интерпретированы неточно. Тут вам и страх, и твердая решимость, и злость… Представляю, как он удивился, обнаружив кучу непрошенных свидетелей.

— Вы собираетесь проинформировать полицию?

— Зачем? Если даже сам лорд Генри предпочитает молчать… а ведь он-то наверняка знает правду! Если после неудачного падения среднего сына Гарри с лошади во время братской охоты он еще только подозревал что-то подобное, то теперь ни малейших сомнений не осталось. Но он молчит. Значит, промолчим и мы. Уважим волю старика, потерявшего всех троих сыновей…

Холмс быстро вышел из гостиной, я лишь успел увидеть стремительный белый отблеск в прорези кривой усмешки. Вернулся мой друг через пару минут, уже облаченный в знаменитую пурпурную крылатку и цилиндр такого же оттенка, писк моды прошлого сезона. И речь знаменитого сыщика звучала немного невнятно, словно бы что-то мешало ему или же он по какой-то неведомой прихоти предпочитал говорить сквозь зубы.

— Передайте миссис Хадсон, что я ушел. К ужину не ждите…

С этими словами мой друг удалился по своим ночным делам.

А я остался сидеть в кресле, уставившись в темное окно. В ожидании сигнала мобильного телеграфа и с растревоженной памятью. Последние двенадцать лет я все время жду сигнала, даже если бóльшую часть времени мне и удается не помнить об этом.

Жду и надеюсь, что прошлый окажется последним…

Почему они так хотят детей?

Ведь они же давали подписку, каждый из них!

Аристократа нельзя подвергнуть принудительной стерилизации, но настоящий джентльмен никогда не нарушит данного слова, так что подписка гарантирует… должна гарантировать. Так почему же год за годом все повторяется снова и снова? И кто-то снова и снова решает, что законы писаны не для него.

Не часто, максимум раза три за год, ну — четыре, но — год за годом…

И мобильные телеграфы нескольких отставников, таких же невзрачных осколков минувшей войны, как и ваш покорный слуга, отстучат кодовую фразу, которую я опознаю с первых же тактов, хотя вообще-то не слишком хорошо воспринимаю телеграфные сообщения на слух.

Это было уже под конец Великой войны, еще один секретный проект Ее Величества, о котором я не имею права распространяться. Программируемые генетические изменения. Успешное совершенствование человеческой природы. Новые люди нового времени…

Проект закрыли сразу же, как только стало понятно, что будет рождаться у этих новых людей в третьем-четвертом поколении. Но к тому времени испытания уже вошли в финальную стадию — на добровольцах…

Хорошо еще, что никто из Измененных (Подконтрольных, как мы их называем) не может прожить вдали от Пекла, и потому до сих пор не покинул пределов Лондона. Можно даже сказать, что Кайзер оказал нам услугу, уронив на город две атомные бомбы. Чья огненная начинка прожигает себе путь к центру Земли, щедро делясь энергией, как видимой, так и невидимой. Новые люди оказались наиболее чувствительны к невидимой энергии — именно поэтому эксперименты в других местах не увенчались успехом и поэтому же Подконтрольным нет жизни нигде, кроме Лондона.

Но они все равно пытаются.

И гибнут.

А еще они пытаются прятаться — меняют внешность и имена, скрываются, переезжают… и рожают детей — если им кажется, что спрятались они достаточно надежно. А потом я дожидаюсь сигнала, и приходится… не хочу, но приходится, я ведь тоже давал подписку, и, в отличие от них, я понимаю, что закон есть закон. И для чего он нужен, я понимаю тоже.

Как они могут?

Ведь они же видели материалы, когда давали подписку! Ведь они же знают… И при этом — снова и снова… Хорошо, что с каждым годом работы все меньше. Может, сказались публичные казни. Или же просто падает число самих Подконтрольных. Их ведь было не так уж и много, тех добровольцев. Меня это не особо волнует. Меня волнует другое.

Почему они так хотят детей, что заставляют меня все время ждать сигнала?

Впрочем, и это уже не особо.

Проклятая статья, разбередила…

Надеюсь, завтра я снова сумею забыть…

Майк Гелприн, Наталья Анискова, Григорий Панченко

Растерянный мир

В хрониках о знаменитом сыщике Шерлоке Холмсе, которого я имею честь называть своим другом, эта история стоит особняком. К тому имеется множество обстоятельств. Во-первых, дело, о котором я намерен сейчас рассказать, стало последним из тех, которыми занимался Холмс, прежде чем уйти на покой и заняться пчеловодством в Суссексе. Кроме того, речь пойдет о людях, столь известных в лондонских научных кругах, что просто ввиду элементарной деликатности я должен воздержаться от того, чтобы предать события огласке — во всяком случае, до лучших времен. Наконец, описываемые события настолько невероятны и загадочны, что неискушенный читатель вполне может усомниться в правдивости рассказчика, а это отнюдь не поспособствует моей репутации, до сих пор, скажу без ложной гордости, безупречной.

Я был вызван к одному из моих пациентов посреди ночи, случай оказался достаточно сложным, и к утру я чувствовал себя несколько утомленным. Усталость, однако, не помешала вспомнить, что дом моего пациента находится буквально в двух шагах от Бейкер-стрит. А это соседство уже совершенно естественным образом пробудило мысль навестить моего друга Шерлока Холмса, с которым мы не виделись уже довольно-таки долгое время. Подкрепившись чашечкой горячего кофе и пудингом, я не мешкая отправился к нему.

— А, вот и вы, Ватсон. — Холмс приветствовал меня так, словно мы расстались вчера. — Присаживайтесь, сигары на обычном месте…

— В турецкой туфле?

— Вижу, ваша память не притупилась. Что ж, закуривайте — а я, пожалуй, тем временем разожгу камин.

Под навевающее уют потрескивание углей мы предались воспоминаниям, и я спохватился, лишь когда уже пробило двенадцать. Поднявшись, я собрался было откланяться, но в этот момент зазвенел дверной колокольчик.

— К вам посетитель, мистер Холмс, — донесся до нас голос миссис Хадсон.

— Все как в старые добрые времена, — задумчиво произнес Холмс. — С той лишь разницей, что я охладел к расследованию преступлений, да и мой верный помощник Ватсон больше мне не ассистирует. Что ж… — Глаза Холмса внезапно блеснули. — Скажите, Ватсон, верите ли вы в неслучайность совпадений или, если угодно, в судьбу?

Я удивился. Склонность к фатализму Холмс проявлял разве что в самом начале нашего знакомства.

— Затрудняюсь ответить. Однако позвольте осведомиться: с каких пор вас снова начали интересовать подобные вопросы?

— С недавних. — Шерлок Холмс поднялся и направился к входной двери. — А именно — с сегодняшнего полудня. Знаете, Ватсон, я приму этого человека. Представьте, я отказывал посетителям почти полтора года, и мало-помалу люди перестали ко мне обращаться. Но вот извольте: новый клиент приходит в тот же самый день, что и мой друг Ватсон, которого я не видел целых пятьсот тридцать восемь суток…

Меня всегда поражала поистине уникальная способность Холмса оперировать с единицами измерения. Готов поспорить, что спроси я его, сколько времени мы не виделись в секундах, он выдал бы точный ответ через каких-нибудь пару мгновений.

* * *

Посетитель был человеком среднего роста, с каштановыми волосами и слегка неправильными чертами лица. Пору молодости он уже миновал, но это можно было понять, лишь внимательно присмотревшись: во всяком случае, на его атлетическом телосложении это не сказалось. Глаза характерного для ирландцев голубого цвета светились честностью и прямотой. Не будет преувеличением сказать, что гость наш был встревожен, хотя и пытался держаться ровно.

— Мне известно, сэр, что с некоторых пор вы перестали заниматься расследованиями, — усевшись наконец в кресло спиной к камину, сказал визитер. — И я, конечно же, не рискнул бы к вам обратиться, не случись дело чрезвычайной для меня важности.

Молодой человек (я, по первому впечатлению, мысленно продолжал называть его именно так) умолк и замер в ожидании ответа.

— Что ж… — Холмс потянулся в кресле. — Для начала разрешите представить моего друга и коллегу доктора Ватсона. Это человек, при котором можно говорить все. Незадолго до вашего прихода мы с Ватсоном как раз обсуждали некоторые вопросы, связанные со случайными совпадениями. Я утверждал, что, возможно, ваш визит… Впрочем, неважно. Итак, я готов выслушать, какая загадка привела вас, журналиста, ко мне.

— Откуда вы знаете, что я журналист, сэр?!

— Это довольно элементарно. — Холмс зевнул. — Глядя на вас, совершенно ясно, что вы работаете в «Дейли газетт», вечерами посещаете клуб «Дикарь» на Адельфи-террас, по выходным играете в регби, а в молодости, четырнадцать-пятнадцать лет назад, побывали в Амазонии.

— Невероятно! Откуда вам известны эти подробности?

— Видите ли, мистер…

— Мелоун, сэр. Эдвард Мелоун.

— Видите ли, мистер Мелоун, узнать все это о вас довольно просто для человека, обладающего определенной наблюдательностью. Доктор Ватсон с присущей ему скрупулезностью подробно описал мои методы в своих мемуарах.

Я молча кивнул, воздержавшись от комментариев.

— То, что вы журналист, очевидно, — продолжил между тем мой друг. — На лацкане у вас имеется бронзовый значок с отчеканенной на нем кокосовой пальмой. Мне приходилось составлять монографию эмблем, и поэтому для меня не секрет, что значок символизирует принадлежность к клубу «Дикарь», который посещают в основном представители лондонской прессы. Далее: из вашего нагрудного кармана выглядывает «вечная» перьевая ручка производства фирмы «Паркер», с которой соседствует обрез подложки блокнота. Наконечник ручки изрядно обкусан, значит, пользоваться ею вам приходится постоянно. Выполненные позолотой частично стершиеся буквы «ILY GA» заставляют предположить, что это «вечное перо» было подарено вам коллегами по «Дейли газетт»: вероятнее всего, на юбилей.

— Потрясающе, сэр, просто потрясающе! — взволнованно проговорил мистер Мелоун, не обращая внимания на легкую улыбку, скользнувшую по лицу моего друга. — Но как вы догадались про регби и Южную Америку?

— Смею вас уверить, это еще проще. Ваши походка и внешность явственно говорят о занятиях спортом — причем давних, многолетних, не прерывавшихся, по-видимому, с ранней юности. О сопряженности этого спорта с травмами свидетельствуют несколько искривленный нос и… гм… элегантной формы синяк примерно четырехдневной давности, который вы перед визитом ко мне, конечно, постарались загримировать, но, не обижайтесь, сделали это недостаточно умело. В то же время уши у вас не прижаты к черепу, как свойственно постоянно практикующимся боксерам или борцам, даже любителям. Остается лишь один вид спорта, приличествующий джентльмену вашего возраста и рода занятий, и это, несомненно, регби. Что касается Южной Америки, — Холмс вновь чуть заметно усмехнулся, — то я вижу на безымянном пальце вашей правой руки очень характерный серебряный перстень с изображением тапира. Такие украшения, индейской работы, изготавливаются в бассейне реки Амазонка. Британская мода, требующая непременно чистить любое серебро до блеска, на эти туземные сувениры не распространилась — и, судя по степени потускнения металла, этому перстню больше десяти лет, но менее двадцати. Так что если вы купили его вскоре после изготовления — а наши соотечественники, как правило, обзаводятся новенькими местными безделушками, едва ступив на берег Бразилии, — то и этот мой вывод очевиден.

— Воистину феноменально, сэр! — восхищенно произнес Мелоун. — Все оказалось так просто, что даже удивительно, как это не пришло в голову мне самому.

— Полноте, — на сей раз улыбка Холмса показалась мне чуть более ироничной, чем прежде, — всего лишь некая доля наблюдательности и склонность к анализу. Однако за разговорами мы отвлеклись от дела, приведшего вас ко мне. И, по вашим словам, дела довольно важного.

— Оно чрезвычайно важно, сэр. И касается незаурядного человека, одного из самых великих умов современной науки, которого я имею честь называть своим другом. Профессор зоологии, знаменитый палеонтолог Джордж Челленджер попал в беду, сэр. Знакомо ли вам это имя?

— Определенно знакомо. — Шерлок Холмс кивнул. — Я помню скандал, разразившийся… да, около пятнадцати лет назад и связанный с неким открытием, якобы сделанным мистером Челленджером. Однако позвольте мне усомниться в том, что этого ученого можно назвать великим умом современности, да и ученым вообще.

— Вы ошибаетесь, сэр! — горячо воскликнул Мелоун и вдруг сник. — Право слово, если представить себе, от каких мелочей порой зависит научная репутация… Иногда я думаю: что, если бы порыв ветра не распахнул тогда окно в зале Куинс-Холла? Или если бы это существо, — последние слова наш гость произнес с особой интонацией, — вылезло из ящика медленно и хотя бы на несколько секунд задержалось на его краю, а не взмыло в воздух с такой стремительностью? Безусловно, тогда доктор Иллингворт не смог бы, презрительно расхохотавшись, заявить со свойственным ему апломбом: «Птерочушь, сэр! Это кондор, самый обыкновенный кондор!» Да… Иллингворт… Наверное, при сложившихся обстоятельствах мне не следовало бы… Тем не менее ручаюсь честью, сэр: я лично был участником событий, приведших к открытию! И собственными глазами видел… Ну, в общем, существование в наши дни будто бы доисторических динозавров для меня непреложно. А также летающих ящеров, человекообезьян и…

— Что ж… — Мой друг негромко хмыкнул. — Теперь, во всяком случае, понятно, отчего последнюю из опубликованных на страницах «Газетт» статей об этой экспедиции писали не вы, а один из ваших коллег, некий Макдона.

— «Скандал на Ридженс-стрит: профессор Мюнхгаузен, или воскресший Калиостро», — с горечью пробормотал наш визитер. — Да, конечно… После той приснопамятной лекции «Дейли газетт» отнюдь не стремилась напомнить миру, что в экспедиции присутствовал ее специальный корреспондент. Собственно, только благодаря заступничеству старины МакАрдла, тогдашнего редактора нашего новостного отдела, я не сделался бывшим корреспондентом. Да еще буквально через день внимание всего мира оказалось обращено на совсем другие события: очередной балканский кризис, очередное же обострение напряженности в Персидском заливе… Словом, вскоре уже мало кого интересовало, что именно открыл или не открыл некий скандально известный профессор в дебрях Амазонии и допустил ли некий молодой репортер всего лишь «прискорбное легковерие» или «осознанное попрание всех норм профессиональной этики».

— Оставим это, — произнес Холмс совершенно бесстрастно. — Давайте перейдем к делу.

— Конечно, сэр. Скажите, джентльмены, читали ли вы уже утренние газеты?

— Не читали и даже не открывали. Мы с доктором были заняты беседой.

— Взгляните, — Мелоун бросил на журнальный столик свернутую в трубку газету. — Это «Дейли ньюс», она выходит на час раньше прочих.

— Будьте добры, Ватсон, зачитайте вслух.

Я развернул газету и сразу увидел передовицу, озаглавленную «Скандально известный ученый совершает тройное убийство».

«Сегодня утром инспектором Скотленд-Ярда Лейстредом был арестован профессор зоологии Джордж Эдвард Челленджер. Арестованному вменяются в вину три преступления, совершенные в течение вчерашнего дня в различных районах Лондона.

В десять часов утра в Гайд-парке преступник в присутствии дюжины свидетелей подверг жестокому избиению доктора Иллингворта, имеющего привычку совершать в этом парке ежедневную утреннюю прогулку. В результате доктор Иллингворт в тяжелом состоянии был доставлен в госпиталь святой Анны, где скончался, не приходя в сознание. Преступник же, вскочив в ожидающий его таксомотор, немедленно скрылся из парка.

В два пополудни профессор Биркинворт подвергся нападению на выходе из своего дома по адресу Пикадилли, четырнадцать. На глазах у многочисленных прохожих нападающий проломил профессору череп орудием, которое свидетели описывают как „нечто вроде суковатой дубинки“, после чего, растолкав толпу, отбежал за угол, вскочил в ожидающий его автомобиль и скрылся. Тип автомобиля свидетели рассмотреть не успели, но, судя по косвенным данным, это тоже был „блэк кэб“, используемый лондонской службой таксомоторных перевозок.

В шесть вечера в своем доме по адресу Виктория-роуд, три, был убит профессор Уэдли. Преступник проник в окно спальни Уэдли, с величайшей ловкостью вскарабкавшись по оплетенной плющом стене здания, и совершил убийство путем удушения жертвы, после чего покинул спальню через то же окно. Оказавшемуся неподалеку фотографу-любителю Эрнсту Хорнунгу удалось сделать всего один снимок, на котором, тем не менее, преступник запечатлен вполне явственно.

Согласно заявлению инспектора Лестрейда, сделанному для корреспондента „Ньюс“, обстоятельства во всех трех случаях неоспоримо уличают печально известного своей конфликтностью и буйным нравом профессора Челленджера. Его опознали многочисленные свидетели первых двух преступлений, а внешность убийцы на фотоснимке, сделанном мистером Хорнунгом, также признана полностью совпадающей с обликом Челленджера.

Все трое убитых, со слов того же Лестрейда, были недругами Челленджера, чему у Скотленд-Ярда имеются многочисленные подтверждения.

Остается добавить, что мистер Челленджер — опытный альпинист и даже в последнее время, несмотря на свой далеко уже не юношеский возраст, способен проявить навыки скалолазания, недоступные рядовому лондонцу».

Отложив газету в сторону, я посмотрел на журналиста.

— Должен сказать, случай мне кажется достаточно очевидным. Боюсь, молодой человек, даже необыкновенные способности моего друга здесь не помогут.

— Сэр, мистер Холмс и вы еще не знаете самого главного, — возразил Мелоун. — Вчера профессор целый день провел в моей холостяцкой квартире. Со времен той злополучной экспедиции Челленджер не опубликовал ни строчки — и вот как раз в тот день, когда мы решили встретиться, чтобы возобновить прерванную столько лет назад работу над «Затерянным миром»…

— «Затерянный мир»? — удивился я. — Это…

— Так было решено назвать нашу совместную книгу о путешествии в страну Мепл-Уайта. Предполагалось, что она будет включать не только главы, подобающие научной монографии, но и фрагменты путевых очерков. А также иллюстрации, поскольку приемлемых фотографий почти не осталось. Как раз над иллюстрациями мы вчера и работали, точнее — над картой плато.

Холмс, до сих пор недвижно сидевший с закрытыми глазами, немедленно встрепенулся.

— У вас есть тому доказательства, мистер Мелоун?

— Увы, — потупился гость. — Только мое честное слово. Однако инспектор Лестрейд не пожелал и слушать меня. Более того, в это трудно поверить, но он даже пригрозил арестовать меня как соучастника в преступлениях, если я стану настаивать на своем!

— Тому, кто знает Лестрейда вот уже более четверти века, в это поверить как раз легко. Скажите, мистер Мелоун, — Холмс вгляделся в размещенную под газетной передовицей фотографию. — Этот человек действительно похож на профессора Челленджера?

— Ох, в том-то и дело, сэр! — Наш посетитель в горячности ударил по столу ребром ладони. — Не знай я наверняка, что это не он, я мог бы поклясться, что перед нами фотография профессора. У него совершенно незаурядная внешность.

— Будьте так любезны, опишите ее.

Мелоун вздохнул.

— Я попробую, хотя это и нелегко, сэр. Он… как бы это лучше сказать… В общем, профессор из тех людей, кого сложнее обойти, чем перепрыгнуть. Того, кто сталкивается с ним впервые, особенно поражают его пропорции. Ростом Челленджер едва выше пяти футов, он, при всем к нему уважении, мне по плечо. При этом у него грудь колесом, мощные руки. Огромная голова: простой смертный, рискнув надеть его цилиндр, утонет в нем буквально до основания шеи…

Журналист внимательно всмотрелся в газету. На какой-то миг его взгляд, казалось, устремился куда-то сквозь лист «Дейли ньюс», сквозь столешницу, сквозь стену дома и земную твердь — туда, где на противоположной стороне планеты раскинулось мифическое плато Мепл-Уайта.

— Продолжайте же, прошу вас! — мягко, но настойчиво произнес Холмс.

— М-да… — Наш посетитель стряхнул с себя оцепенение. — Ну, как видите, этот цилиндр надет поверх великолепного черепа европейца, хотя на миг мне вспомнилось… Ладно, неважно. — Мелоун натянуто усмехнулся. — Должен сказать, цилиндр — любимый головной убор профессора, он с ним даже в экспедиции не расставался. То-то было зрелище — особенно в тот день, когда человекообезьяны… Впрочем, вот уж о чем мне точно не хотелось бы вспоминать, так это о том проклятом дне. Зато я отлично помню, как Челленджер сокрушался, когда мы, покидая плато тайно и в спешке, были вынуждены оставить там бóльшую часть нашего гардероба — включая тот самый цилиндр. Простите, джентльмены, я опять отвлекся. Лицо у профессора большое, мясистое, глаза серо-голубые, брови и волосы очень густые. Борода квадратная, волной спадающая на грудь, иссиня-черная. Теперь, впрочем, в ассирийской смоле его волос и бороды хватает серебряных прядей… И вот еще особая примета: чрезвычайно громкий, раскатистый голос.

— Голос на фотографии разглядеть непросто… — поведал Холмс задумчиво. — Что ж, должен сознаться: случай представляется мне крайне интересным. Я займусь вашим делом.

* * *

— Ну-с, что скажете, Ватсон? — спросил Холмс, едва дверь за Мелоуном захлопнулась.

— Боюсь, ничего хорошего. Полагаю, в данном случае наш близкий — то есть «недалекий», друг Лестрейд, увы, прав. Допустим, свидетели ошибаются. Но фотография…

— Вижу, вы по-прежнему слишком поспешны в выводах, Ватсон. Попробуйте предположить, что на фотографическом снимке запечатлен не Челленджер.

— Загримированный под профессора преступник? Или… постойте, если перед нами все-таки Челленджер, фотография была сделана ранее, при других обстоятельствах?

— Дорогой Ватсон, вы делаете успехи. — Холмс благосклонно улыбнулся. — И то и другое возможно: теоретически, в принципе. Однако допустить, что внешние данные преступника окажутся схожи с теми, которые описал наш друг Мелоун, было бы весьма опрометчиво. А второе ваше предположение опровергается тем, что профессор, как видите, заснят прямо на подоконнике спальни бедняги Уэдли. Трудно представить, при каких таких «других обстоятельствах» он мог там очутиться.

— Однако тогда получается, что профессор Челленджер виновен, — как я и предположил с самого начала.

— Давайте не будем спешить, — Холмс поднялся. — Для начала посмотрим, какие сведения о нем есть в картотеке.

Холмс открыл дверцу стенного шкафа, пробежал глазами корешки составленных плотными рядами папок в кожаных переплетах и извлек одну из них.

— Так, — пробормотал он, листая страницы. — Чедрик, маньяк-расчленитель. Чеккер, фальшивомонетчик. Ага, вот и наш герой. Гм… Должен вам сказать, Ватсон, этот известный зоолог действительно отличается изрядной эксцентричностью. Окончил Эдинбургский университет и поступил на службу в Британский музей… За исследования в области зоологии удостоен медали, является членом различных иностранных обществ. Работает в Музее сравнительной антропологии, но спустя несколько месяцев увольняется, обменявшись ядовитыми письмами с директором.

— Помилуйте, Холмс, ничего особенно эксцентричного я во всем этом пока не вижу.

— Слушайте дальше. Отличаясь взрывным темпераментом, дебаты с оппонентами профессор ведет бурно. А с некоторых пор Челленджер принялся утверждать, что у него имеются доказательства существования доисторических животных в наши дни.

— Лжец? Или сумасшедший?

— После того, как эти рассказы не были подтверждены никакими более-менее внятными доказательствами, коллеги подняли Челленджера на смех, а вслед за ними и широкая публика. Газетчики раздули потрясающий скандал, неужели вы его не помните?

— Увольте, Холмс. Я в ту пору читал главным образом медицинскую периодику.

— Ну, не обижайтесь, мой дорогой друг. И вот что самое характерное: на проявления закономерного скепсиса наш зоолог реагирует неадекватно. Он прогоняет репортеров из дому, часто сопровождая подобные действия побоями.

— Побоями? — опешил я.

— Именно так, Ватсон. В позапрошлом году Челленджер ударил подошедшего к нему на Виго-стрит Уилминга из «Бромли Ньюс». Месяцем ранее — сломал руку собирающемуся взять у него интервью Смиту из «Телеграф». Полгода назад — выбросил из окна своего дома Торнелла из «Уилшир Экспресс». Проломил череп Бланделлу из «Морнинг Ньюс». Гм… Странно, что после этого он все еще оставался на свободе… А-а, вот: когда дело дошло до медицинского освидетельствования, в протоколе фигурировало всего лишь «до крови разбитое надбровье»; штраф три фунта пятнадцать шиллингов. Дороговато — но, думаю, удовольствие того стоило: этот Бланделл, судя по всему, тот еще гусь! Что потом? Так… вышвырнул Хорнера, «Санди Экспресс», прямо из движущегося экипажа…

— Боже мой! Но как ему это удается?!

— О, судя по всему, наш герой обладает недюжинной физической силой и действительно способен на многое. Однако избить и убить — вещи, смею вас заверить, совершенно разные. Итак, Ватсон, вот что я намерен предпринять. Прежде всего, необходимо осмотреть все три места, на которых произошли преступления. Готовы ли вы меня сопровождать?

— С удовольствием. Но сперва я должен заехать домой и предупредить жену, что визиты сегодняшних пациентов откладываются на послезавтра. К счастью, это всего лишь дежурные посещения, по-настоящему серьезных случаев как будто нет, а если вдруг возникнут — поможет мой locum tenens.[4] Вас устроит, если мы встретимся в Гайд-парке?

* * *

В Гайд-парке я застал знаменитого сыщика вышагивающим, опустив голову, по аккуратно подстриженной аллее и явно погруженным в раздумья.

— Должен сказать, осматривать место происшествия нет смысла, — поведал он прежде, чем я успел произнести хоть слово. — Я всегда был невысокого мнения об умственных способностях джентльменов из Скотленд-Ярда, но на этот раз они превзошли по степени ограниченности самих себя. Видимо, этот осел Лестрейд настолько уверен в виновности профессора, что не приказал даже огородить место, где произошло убийство, и приставить к ограждению полисмена. Разумеется, все вокруг вытоптано так, словно здесь происходили учения гвардейского батальона Его Величества! Держу пари, то же самое ждет нас и на Пикадилли, и в гараже, откуда угнали машину.

— Ее уже нашли?

— Нашли, нашли. Действительно «блэк кэб», однако он был не просто брошен, но и сожжен. Трудно сказать, удалось бы обнаружить там какие-либо улики даже мне, но после действий полиции, разумеется, искать попросту нечего. Куда больше шансов было бы в гараже, но и там благодаря полиции наследили все, кому не лень. Прежде всего, конечно, сама полиция. Кстати, знаете, как злоумышленник проник туда? Выломал оконную решетку. Силища для этого потребовалась колоссальная!

— Похоже, все складывается не в нашу пользу, то есть не в пользу Челленждера.

— Вообще-то шанс найти улики остается на Виктория-роуд: спальня профессора Уэдли, видимо, не так пострадала от рвения подчиненных Лестрейда. Однако я более чем уверен, что родне покойного сейчас не до наших исследований и нас с вами попросту туда не пустят. Поэтому, мой дорогой Ватсон, не будем терять времени. Я займусь кое-какими делами, а вы поезжайте-ка в Скотленд-Ярд. Надеюсь, странная неприязнь профессора Челленджера к репортерам не распространяется на врачей. Поговорите с ним, составьте о нем впечатление. И постарайтесь выяснить, что же сам профессор думает о случившейся с ним истории.

* * *

— Смею утверждать, сэр, у этого человека совершенно несносный характер, — жаловался констебль Торренс, провожая меня в камеру, где содержали профессора до того, как перевести в тюрьму. — Вчера запустил миской с супом в голову сержанту МакЛеоду. Сегодня утром пытался наброситься на меня. А уж количество проклятий, которые он извергает, превышает всяческие нормы, сэр. Ну, вот мы и пришли. Я, с вашего позволения, встану в дверях — на всякий случай.

Камера была ничтожных размеров, полутемная, с низким потолком и зарешеченным окошком. При первом же взгляде на арестанта я убедился в точности описания, которым снабдил нас Мелоун.

Профессор сидел на откидной койке у стены и что-то сосредоточенно писал в блокноте. При этом Челленджер вовсе не казался удрученным своим положением: можно было подумать, будто он восседает в президиуме на собрании Королевского научного общества.

— Добрый день, сэр, — поздоровался я.

— Кто вы такой и какого черта вам здесь надо? — рявкнул вместо приветствия Челленджер, взглянув на меня исподлобья. Голос профессора также соответствовал описанию — он походил на львиный рык.

Такая бесцеремонная прямолинейность покоробила бы любого. Лишь ценой изрядных усилий мне удалось сохранить доброжелательный тон.

— Позвольте представиться. Я — доктор Ватсон, ассистент известного детектива Шерлока Холмса.

— И какого черта вы здесь делаете, доктор?! Врача я не приглашал, а на детективов, сэр, мне, простите великодушно, наплевать! На всех, включая известных, неизвестных и мистера Холмса в частности.

Поразительно! Этот человек, обвиненный в трех убийствах, выглядел совершенно равнодушным к собственной судьбе.

— Смею вас заверить, сэр, что плевать на Шерлока Холмса весьма опрометчиво. Это знаменитый на все Соединенное Королевство детектив, известный своей способностью разрешить любую загадочную ситуацию. Вам чрезвычайно повезло, что именно Холмс взялся расследовать ваше дело.

— А какая мне разница, кто тот олух, который за него взялся?

— Вы меня удивляете, сэр, — попытался я образумить Челленджера. — В данный момент вас обвиняют в серьезнейших преступлениях. Вам, должен заметить, грозит виселица, профессор…

— Вздор! Виселица плачет по таким ослам, как вы. Зачем, скажите на милость, мне убивать старикашку Уэдли, который и так дышал на ладан?! А бестолкового Биркинворта? Не говоря уже о не умеющем связать двух слов Иллингворте, которого лишь по недоразумению называют доктором!

— Следствие полагает — из-за того, что они опровергли ваше открытие.

Зоолог разразился хохотом, от которого, казалось, задрожала решетка на окне.

— Опровергли! Потрясающая чушь, мистер! Страну Мепл-Уайта невозможно «опровергнуть», что бы ни воображали всякие напыщенные недоумки. Она находится там же, где пребывала всегда: в Южной Америке, на укрытом в скалах плато. Там живут индейцы, а бок о бок с ними обитают бронтозавры, птеродактили, токсодоны, археоптериксы… И они плевать хотели на то, что думают в Лондоне. Они существуют независимо от мнения кучки возомнивших о себе учеными идиотов!

Челленджер поднялся и шагнул ко мне. Вид у него был при этом самый что ни на есть угрожающий.

— Сядьте на место, сэр! — рявкнул от двери Торренс. — Иначе мне придется попотчевать вас полицейской дубинкой.

— Хорошо, я сяду на место, — Челленджер с гордым видом водворился на койку. — Однако я за себя не отвечаю, когда в моем присутствии всякие неучи позволяют себе нести несусветную чушь. «Опровергли мое открытие», видите ли! У них, всех вместе, даже не хватит ума понять, каково значение этого открытия для современной науки…

— Профессор, — попытался возразить я. — Любому мало-мальски образованному человеку ясно, что вы рассказываете немыслимые вещи.

— Немыслимые?! — Челленджер, снова поднявшись, упер руки в бока. — Они кажутся немыслимыми именно бестолочам вроде покойного Иллингворта! Слышал бы это аллозавр, который едва не сожрал Мелоуна. Или фороракос, которого сумел подстрелить лорд Рокстон. «Немыслимые», видите ли!!!

— Давайте вернемся к делу, — предложил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Пускай вы и убеждены, что убитые не могли поколебать общественное мнение касательно ваших изысканий, тем не менее улики указывают именно на вас, сэр. Более того, ваша репутация… — Я остановился, не зная, как продолжить.

— Ну, договаривайте, смилодон вас задери! — прикрикнул Челленджер.

— Должен сказать, ваша репутация, мягко говоря, не вполне сдержанного человека сослужила вам дурную службу, профессор. Вы бранитесь, называя людей тупицами, идиотами, олухами, ослами. Вы пренебрежительно высказываетесь обо всех, кто сколько-нибудь не согласен с вами. И наконец, вы пускаете в ход кулаки! Вам не кажется…

Челленджер яростно прервал меня:

— Не кажется! Я дерусь, потому что дерусь, мистер Ватсон. Мир полон нахальных невежд, знаете ли! И поставить нахала на место — долг всякого честного человека.

— Не находите ли вы, что подобные рассуждения несколько односторонни, сэр?

— Не нахожу, — без малейшего оттенка вежливости буркнул профессор. — Зато нахожу односторонними рассуждения этих стегоцефалов из Скотленд-Ярда. Впрочем, чего от них, глупцов, ждать? Это надо же додуматься — выставить преступником меня!

— А кто, по-вашему мнению, настоящий преступник?

— Откуда мне знать! — воскликнул профессор скорее даже с раздражением, чем с гневом. — Вы полагаете, в Лондоне мало головорезов и сумасшедших? Думаете, если уважаемый во всем мире ученый раз-другой огрел какого-нибудь проходимца по голове, то можно обвинять его во всех смертных грехах?! Поразительное скудоумие с вашей стороны, мистер. Убирайтесь отсюда, сэр, вот что я вам скажу!

* * *

Я обнаружил Холмса склонившимся над подоконником, который был заставлен колбами и пробирками с химическими реактивами. Тускло горела спиртовка, к потолку поднимался ядовитого цвета дымок, а запах даже мне, со студенческих лет привыкшему к ароматам прозекторской и морга, показался совершенно отвратительным и несносным

— Ну-с, мой дорогой Ватсон, — не оборачиваясь, обронил мой друг. — Поздравляю вас.

— С чем же?

— Только что я получил последние доказательства невиновности нашего подопечного. Должен вам сказать, Ватсон, профессор Челленджер вчера на самом деле находился в холостяцкой квартире мистера Мелоуна, и это чистейшая правда. Вот, взгляните.

С этими словами Холмс наконец обернулся, задул спиртовку и продемонстрировал мне лист бумаги, покрытый каракулями и обгорелый по краям.

— И что же это такое? — осведомился я.

— Доказательство, разумеется. Эта страница исписана тем самым «Паркером» с обкусанным наконечником, что поутру украшал нагрудный карман пиджака, в котором щеголял наш друг Мелоун. Свойствам чернил я посвятил несколько глав своей монографии под названием «О некоторых особенностях жидких красителей» и с уверенностью могу утверждать, что возраст текста на этом листе не превышает полутора суток. Далее: лист хранит следы двух разных почерков, причем оба человека, судя по всему, писали одним и тем же «Паркером», передавая его друг другу. Вполне нормально для черновика совместной работы — даже, пожалуй, еще не черновика, а составления общего плана. Пока что расхождений с рассказом Мелоуна нет. Кстати, один из этих людей — действительно он, наш вчерашний посетитель. А второй… Вчера мне прислали образцы почерка Челленджера. Сравните и убедитесь, что он полностью совпадает с тем, что мы видим на этом листе. Между прочим, вам удалось пообщаться с профессором?

Я кратко пересказал содержание разговора. Холмс, по своему обыкновению, беззвучно рассмеялся.

— Так и сказал: «наплевать на мистера Холмса»? — переспросил он.

— Увы, именно так.

— Что ж, весьма принципиальная позиция.

— Смею заметить, мне эта позиция показалась не принципиальной, а в высшей степени безрассудной, — возразил я. — Впрочем, совсем неудивительно, учитывая характер профессора. «Я дерусь, потому что дерусь» — как вам это нравится? Прекрасное заявление, позаимствованное у недалекого французского вояки из сочинений господина Дюма. А вдобавок ко всему — чрезвычайно логичное, вы не находите?

— Пожалуй, нахожу, — признался Холмс, чем снова меня озадачил. — Сделайте любезность, Ватсон, перескажите еще раз ту часть беседы, где профессор говорит об экспедиции в страну Мепл-Уайта.

— Извольте. Дикие индейцы. Простите за выражение, динозавры. Птеродактили. Если угодно, фороракосы. И прочая, извините, чепуха из Юрского периода. Неужели вы считаете, что эта так называемая экспедиция имеет хотя бы малейшее отношение к убийствам?

— Как знать, Ватсон, как знать, — пробормотал Холмс. — Что, если мы отложим это дело до завтрашнего утра, как в старые добрые времена? Согласны? Тогда ваша прежняя комната ждет вас.

* * *

Пробудившись, я услышал, что Шерлок Холмс расхаживает по гостиной. Обычно, за исключением тех случаев, когда ложиться ему вовсе не приходилось, мой друг вставал поздно и проводил утро в халате. Однако сегодня он был уже полностью одет и бодр.

— Кофе сейчас будет готов. Ватсон, нам сегодня предстоит весьма деятельный денек. Давайте начнем его с того, чем закончили вчера. Итак, в экспедиции Челленджера участвовали четверо. Он сам и наш друг Мелоун уже, так сказать, выведены за скобки. Остаются еще двое: лорд Джон Рокстон, известный путешественник и заядлый охотник, а также профессор сравнительной анатомии Саммерли. С лордом Джоном у нас побеседовать не получится: он, как мне удалось выяснить, погиб два года назад в экспедиции… гм, в экспедиции по одному из притоков Амазонки. Более подробную информацию, представьте, не удалось получить даже мне. Ну а к профессору Саммерли мы с вами, дорогой друг, отправимся сразу после завтрака. Путь нам предстоит довольно долгий: профессор живет в Лэтерхэде, поезд с вокзала Ватерлоо отправляется туда без четверти десять. Так что поспешите!

— Вы все же полагаете, что та злосчастная экспедиция в «Затерянный мир» имеет отношение к происходящему?

— Видите ли, Ватсон… — Холмс поправил кепи и вооружился тростью. — Положение дел таково, что известные нам факты происшедшего ни в коей мере не объясняют. А значит, нам придется их отбросить — и принять во внимание неизвестные. Какими бы фантастическими и невероятными они ни казались.

— Вы хотите сказать, что верите россказням о динозаврах и птеродактилях?!

— Скажем так: на настоящий момент я не исключаю, что часть из поведанного нам является правдой. Однако не будем делать поспешных выводов. Давайте сперва выслушаем мистера Саммерли.

* * *

Профессор Саммерли оказался высоким и желчным стариком, в суховатом облике которого было нечто, придававшее ему сходство с богословом. Проживал он во внушительного вида уединенном двухэтажном особняке, расположенном в паре миль от железнодорожной станции и примерно в полумиле от домов ближайших соседей.

— Я уже знаю о постигшем моего друга несчастье, джентльмены, — уныло произнес Саммерли после того, как мы расположились в креслах в гостиной. — И я уверен — он невиновен. Несмотря на весьма вздорный, будем говорить прямо, характер.

— Полностью с вами согласен, профессор, — кивнул Холмс.

— Мелоун рассказывал вам, что я тоже должен был принять участие в работе над картой? Нет? Хм… Очевидно, так он старается сберечь остатки моей репутации. Зато алиби моего вспыльчивого коллеги могло быть подтверждено двумя свидетелями.

— К сожалению, профессор, это вряд ли могло что-то изменить: свидетелей, опознавших Челленджера как убийцу, гораздо больше. А почему сорвался ваш визит к Мелоуну?

— Чистая случайность: изменение порядка лекций, о котором я узнал слишком поздно… Я ведь продолжаю преподавать на университетской кафедре, «большая наука» отвергла меня не столь бесповоротно, как нашего бородатого друга, привыкшего вышвыривать репортеров из окон! — В голосе Саммерли прозвучала горечь.

— Скажите, а как давно вы знакомы с мистером Челленджером?

— Я имел честь сопровождать моего глубокоуважаемого коллегу в его экспедиции по стране Мепл-Уайта. Разрешите мне воздержаться от подробностей. Поверить в них вам будет все равно затруднительно, а я уже один раз побывал в роли «сообщника Мюнхгаузена» — и это было не лучшее время моей жизни.

Не могу похвастаться холмсовской наблюдательностью, но было очевидно: даже разговор с нами давался Саммерли нелегко, а ведь мы-то явно не походили ни на его ученых собратьев, ревнивых к собственной славе, ни, тем более, на коллег и конкурентов Мелоуна, вечно жаждущих разоблачительных подробностей. Профессор заметно нервничал; стараясь скрыть дрожь в пальцах, он время от времени брал со стола одну из расставленных там безделушек и принимался ее осматривать так внимательно, словно видел впервые.

— У меня создалось впечатление, профессор, что наука так и не увидела ни единого доказательства существования страны Мепл-Уайта. — сказал Холмс. — Я не ошибаюсь?

— Увы, не ошибаетесь, — Саммерли скорбно кивнул. — Нам не удалось сохранить в целости фотографии, а единственное вещественное доказательство, прошу прощения, джентльмены, улетело. Причем в буквальном смысле слова.

— Я читал отчеты репортеров, — небрежно проговорил Холмс. — Скажите, профессор: если все эти доисторические животные существуют поныне, то, собственно, что мешает вам вновь отправиться в пресловутую страну Мепл-Уайта? Причем на этот раз позаботиться о доказательствах тщательнее, чем в предыдущий?

— Что мешает? — переспросил Саммерли. — Да, по сути, ничего, сэр. За исключением одного факта: проникнуть на плато крайне трудно. И собственно труднодоступность местности — это еще далеко не все. Вот уже который год подряд в окрестностях искомого плато — а это, джентльмены, фактически «ничья земля», принадлежащая Бразилии лишь номинально, — идет некое подобие гражданской войны. Метисы против индейцев, креолы против метисов… Все против всех. Счастье еще, что плато Мепл-Уайта эту воинственную публику совершенно не занимает, у нее гораздо менее замысловатые интересы: каучук, ценные породы дерева — и подневольная рабочая сила для добычи всего этого. Так что мы с профессором Челленджером уже планировали третью экспедицию, и если бы не происшедшее недоразумение…

— Простите, сэр, но почему — третью? Ни Челленджер, ни Мелоун, насколько я помню, не упоминали о второй!

Профессор, вздрогнув, чуть не уронил грубо раскрашенный отрезок бамбука — вероятно, какой-то индейский амулет, — который он сейчас крутил в пальцах.

— По чести говоря, о ней действительно лучше не упоминать. Эту экспедицию мы с лордом Джоном предприняли самостоятельно, всего лишь два года назад. Рокстон получил информацию, что боевые действия в окрестностях плато вроде бы прекратились… Увы, эти сведения оказались неверны. Преступный клан Лопесов, метисов-работорговцев, оказывается, возглавляли не двое, как нам было известно ранее, а трое братьев. И после того, как двое старших в разное время пали от пуль лорда Джона, третий долгие годы лелеял мечту о мести… Простите, мне слишком тяжело об этом говорить. В общем, после гибели Рокстона эта рабовладельческая псевдоимперия временно потеряла к нам интерес, так что ваш покорный слуга даже смог достигнуть цели, но… К сожалению, мне и моим попутчикам-индейцам просто не удалось подняться на плато.

— Прискорбно, — сочувственно произнес Холмс. — Однако должен заметить, вы, профессор, поступили, как свойственно настоящим ученым. Успех третьей экспедиции, если она, разумеется, состоится, станет самым выдающимся открытием за всю историю человечества. Скажите, на плато есть еще что-то достойное упоминания, кроме динозавров?

— Все прочее меркнет перед фактом их существования, сэр. Индейцы, которые там проживают, — существа довольно экзотические, однако ни в какое сравнение не идут с поистине уникальной фауной Юрского и отчасти Мелового периода. Да, сэр, не отказываюсь от такого определения: эта фауна поистине уникальна! Даже отдельные порождения более поздних эпох, четвероногие или пернатые, не меняют общей картины.

* * *

— Дело принимает дурной оборот, Ватсон, — сказал Холмс, едва мы распрощались с профессором.

— Почему? — не сдержал я удивления. — Вас привело к такому выводу нечто, услышанное от профессора Саммерли?

— Дело не в том, что я услышал, а как раз наоборот — в том, о чем профессор умолчал. Теперь я твердо знаю, кто преступник.

— Кто же?! — воскликнул я с жаром.

— Мы увидим его сегодня ночью. А пока давайте-ка поспешим. Времени у нас мало, а сделать предстоит довольно много. Возвращайтесь в Лондон, Ватсон, разыщите в Скотленд-Ярде Лестрейда и сообщите ему, что я буду ждать вас обоих на лэтерхэдской железнодорожной станции за полчаса до полуночи. Дело, которое нам предстоит, скорее сложное, чем по-настоящему опасное, — но…

— Захватить револьвер?

— Если вам так будет спокойнее — да. Но, думаю, до стрельбы не дойдет.

— Постойте, Холмс. Разве вы сами не едете в Лондон?

— Во всяком случае, не на ближайшем поезде. Помните нашу хорошую знакомую миссис Эрмитедж? Ах да, вы ведь знали ее еще как мисс Элен Стонер. Она живет неподалеку отсюда, и я намерен нанести ей визит.

— Мисс Стонер? — переспросил я. — Позвольте, кажется, припоминаю: та девушка, которая едва не стала жертвой корысти своего отчима, этого негодяя доктора Гримсби Ройлотта?

— Совершенно верно, Ватсон. Вы с присущим вам литературным изяществом описали эти события в своей хронике, озаглавленной, если не ошибаюсь, «Пестрая лента». Элен с мужем живут в получасе езды отсюда. Мрачное имение в Сток-Морене… Вспомнили?

— Еще бы! Признаться, я до сих пор не могу забыть ужаса, охватившего меня при виде змеи, спускающейся по шнурку вдоль стены.

— Именно туда я и отправляюсь. Миссис Эрмитедж не забыла той маленькой услуги, которую мы ей оказали, поэтому можно рассчитывать на ответную любезность с ее стороны.

— Холмс! Вы уверены, что это уместно?

— Не сомневайтесь, Ватсон. И вообще, я уже переговорил с четой Эрмитедж — еще вчера, когда контуры преступления только начали прорисовываться. Теперь для такого не обязательно извещать хозяев телеграммой, чтобы застать их дома в нужный час, а потом долго трястись в кэбе, на поезде или даже в автомобиле. Все-таки великое это изобретение — телефон!

* * *

Ровно в половину двенадцатого мы с Лестрейдом и двумя его подручными сошли на платформу лэтерхэдской железнодорожной станции.

— Рад вас видеть в добром здравии, инспектор, — приветствовал Лестрейда Холмс, ступивший из темноты под свет вокзального фонаря.

— Я вас также, — пробурчал под нос достойный представитель Скотленд-Ярда. — Однако решительно не понимаю, за каким чертом меня сюда вызвали.

— Разумеется, для того, чтобы обезвредить опасного преступника, инспектор.

— При всем уважении к вашим методам, мистер Холмс, — усмехнулся Лестрейд, — на этот раз вы дали промашку. Преступник изобличен, его сообщника мы ищем и вскорости непременно поймаем.

— Кстати, насчет сообщника… — Холмс, начавший было спускаться с платформы, остановился. — Надо полагать, вы имеете в виду человека, который управлял автомобилем. Как он выглядит?

— Его разглядели лишь в Гайд-парке, зато довольно хорошо и двое свидетелей сразу. Худощавый и, видимо, высокий человек, многими чертами, кроме телосложения, похожий на Челленджера: черные густые усы, ниспадающая на грудь борода.

— Так я и думал, — кивнул Холмс. — Усы и борода, разумеется, накладные. Что же касается роста…

— Вы хотите сказать, что знаете этого человека?!

— Знаю и надеюсь вскоре его вам представить. А пока позвольте представить остальных наших спутников. Это мистер Эрмитедж из Сток-Морена, он был столь любезен, что согласился сопровождать нас нынче ночью. А это, не удивляйтесь…

— Этих людей я знаю… — Вопреки призыву Холмса, инспектор был весьма удивлен, но, кажется, абсолютно не встревожен. Хотя я на его месте встревожился бы: «эти люди» представляли собой трех крепких низкорослых молодцев то ли индейского, то ли южноазиатского происхождения. Они разом, как китайские болванчики, поклонились Лестрейду и, не распрямившись до конца, так и застыли в полупоклоне, сложив ладони перед грудью: неразличимые для моего европейского взгляда, смуглые, широкоскулые, улыбающиеся, в потертых рабочих костюмах одинакового кроя.

— Иначе и быть не может. — Холмс улыбнулся. — Тот случай возле портсмутских доков, когда при погрузке разбилась клетка… Правильно, инспектор?

— Совершенно верно. Правда, тогда я в основном имел дело не с ними, а с их нанимателем, этим, как его, Майером, что ли, подручным герра Гагенбека. Эй, парни, вы хоть по-человечески говорите? В смысле — по-английски?

— Осень холосо, туан! — слитно ответила троица.

— Уже легче. Но, Холмс, какого дьявола…

— Немного терпения, инспектор, — и, надеюсь, вскоре вы его увидите. Вон тот грузовой фургон ожидает мистера Эрмитеджа и наших малайских друзей. Будьте любезны, мистер Лестрейд, и вы, господа, составьте компанию нам с Ватсоном, мы поедем впереди на этом двадцатисильном «хаммере». В нем как раз пять мест. За шофера буду я сам: не удивляйтесь, мне приходилось водить подобную машину.

— И куда нам предстоит следовать, позвольте узнать? — буркнул Лестрейд.

— Вот по этой дороге. К дому профессора Саммерли.

* * *

В пятистах ярдах от особняка Саммерли мы притормозили. Стояла теплая летняя ночь, однако я вдруг почувствовал щекочущую дрожь.

— Приготовьте револьверы, джентльмены, но прошу вас не стрелять без крайней необходимости, — прошептал Холмс. — Вот фонари, только не включайте их без команды. Мистер Эрмитедж, вы готовы? Свисток при вас?

— Готов, мистер Холмс. Вы уверены, что с Мэгги ничего не случится?

— Абсолютно уверен. Выпускайте ее.

Из кузова послышалось тихое повизгивание. Затем мимо нас бесшумно проковыляла некая приземистая фигура — едва различимая в темноте, но, уверен, абсолютно нечеловеческая.

— Боже, что это? — приглушенным шепотом спросил я.

— Самка орангутана, естественно, — также шепотом ответил Холмс. — Если помните, покойный Ройлотт вывез из Калькутты…

— Конечно, помню: пантеру и павиана. Но при чем тут…

— Знаете, Ватсон, на страницах некоторых своих повествований вы обвиняете меня в безграмотности во всем, что не касается детективной науки. Вынужден вернуть вам этот упрек. Павианы в Индии не водятся, это африканские обезьяны. Орангутаны, конечно, не водятся тоже, но малайские торговцы часто привозят с Борнео детенышей на продажу. Так что у Ройлотта был именно юный оранг, точнее, юная леди-оранг. Да вы и сами могли бы понять: существо, похожее на «урода-ребенка», — что угодно, только не павиан.

— Но с тех пор миновало более двадцати лет!

— Да. Однако срок жизни и развития у антропоидов сопоставим с человеческим, хотя, конечно, несколько ускорен. Взрослая пантера — слишком опасный зверь для того, чтобы содержать ее дома. Элен с мужем сдали ее в лондонский зоопарк, а вот обезьяна у них прижилась. Она…

Из темноты донесся тихий, едва различимый свист — и Холмсу оборвал фразу на полуслове. Он достал из кармана какой-то странный предмет, с некоторым сомнением взглянул на него, повертел в пальцах — и, приняв решение, неслышными шагами исчез в ночи.

Прошло едва ли свыше пяти минут, но мне показалось — час. Вдруг со стороны особняка Саммерли донесся протяжный раскатистый рев, потом звук бьющегося стекла — и жуткий пронзительный визг, от которого у меня кровь застыла в жилах.

— Фонари, джентльмены! — громогласно вскричал Холмс из темноты. — Включайте фонари! Вот, вот он!

Трясущимися от страха руками я направил свет фонаря в ту сторону, откуда доносился рев, и остолбенел. Прямо на нас, дико рыча, огромными прыжками несся абсолютно нагой профессор Челленджер: свирепый, косматый, с развевающейся на ветру бородой.

— Пока не стреляйте! — по-прежнему громким, но спокойным голосом командовал Холмс. — Эта тварь опасна, но на нее есть управа. Вы трое — к клетке, быстро!

Лучи фонарей, и моего в том числе, метались, удерживая Челленджера в пятне яркого света, но сам я, видимо, в какой-то миг стал воспринимать происходящее лишь отрывками, в промежутках между ними действуя как сомнамбула. Поэтому я упустил момент, когда и как Холмс оказался в кузове грузового фургона, позади стоящей там громоздкой решетчатой конструкции. Мгновение спустя мой друг поднес к губам тот странный предмет, который все еще сжимал в руке; сперва мне показалось, что это короткая, длиной менее карандаша, духовая трубочка-сарбакан, потом — что крохотная флейта. До меня не донеслось ни звука, но создание, которое я считал профессором Челленджером, вдруг замерло на полудвижении — в каком-то шаге от Холмса, прямо посреди клетки. Один из азиатов мгновенно оказался наверху (двое, как я понял только сейчас, дежурили по сторонам с чем-то вроде закидных сетей наизготовку), решетчатая дверь с лязгом опустилась, щелкнул замок…

Прошло не менее минуты, прежде чем я осознал, что настоящий Челленджер находится сейчас в Скотленд-Ярде и, следовательно, перед нами его двойник. Дикарь? Безумец? Зверь? Мускулистое тело, поросшее густым волосом, странные (хотя, пожалуй, не более странные, чем у самого Челленджера) пропорции… огромный, но какой-то «неправильный», непривычных пропорций череп…

Двойник, кем бы он ни был, затряс решетку — и бессильно отступил, заслоняясь локтем от бьющих ему в лицо лучей электрического света. Мы все в полном изумлении смотрели на него. Только сейчас я понял, что, несмотря на грузно-могучее телосложение, покрытое морщинками лицо и кустистую бороду, в которой с неожиданной четкостью, будто нарисованные, выделялись седые пряди, перед нами скорее молодой… Молодой человек?

Человеком я бы теперь его с уверенностью не назвал. Больше всего он напоминал оборотня, застывшего на полупревращении. Но в оборотней наш просвещенный век не верит.

— Так вот ты, оказывается, кто… — изменившимся голосом произнес Холмс. И я вдруг понял: мой друг по-настоящему изумлен.

— Кто?! Кто это?! — выкрикнул Лестрейд.

— Об этом чуть позже. — Холмс говорил уже с прежней уверенностью. — Поздравляю, инспектор, вы только что превосходно осуществили полицейскую операцию. Ваше начальство, вне всяких сомнений, будет радо об этом узнать. Итак, джентльмены, убийца изобличен и задержан. Точнее, орудие убийцы: несчастное и в определенном смысле даже невиновное. А сейчас давайте пройдем в дом, и я представлю вам того, кто управлял автомобилем и кого полиция ранее считала не самим убийцей, но лишь его сообщником. Это, разумеется, мистер Саммерли, он же организатор всех трех преступлений.

* * *

— …Прежде всего, дорогой Ватсон, — Шерлок Холмс подбросил поленьев в камин, — я сравнил между собой рассказы об экспедиции, сделанные ее участниками. И немедленно обнаружил, что оба профессора даже словом не обмолвились о населяющих горное плато человекообразных обезьянах, тогда как журналист счел нужным о них поведать. Утром, пока вы спали, я подъехал в редакцию «Дейли газетт», вновь расспросил Мелоуна — и узнал, что оба профессора попали к обезьянам в плен, причем Саммерли едва не погиб, тогда как Челленджеру смерть не угрожала. Тогда я задумался: почему же эта тема не всплыла в беседе с вами? И путем элементарных умозаключений пришел к выводу, что с пленом у обезьян связан некий факт, которого наш подзащитный стыдился. Мелоун сообщил, что профессор Челленджер пользовался у обезьян уважением и даже авторитетом. По одной простой причине — он оказался необыкновенно похож на обезьяньего предводителя, эдакого первобытного царька. Рост, пропорции, черты лица, даже голос… Единственное заметное с первого же взгляда различие, как ни смешно, заключалось в окрасе: этот царек, в отличие от нашего подопечного, был рыжим. И довольно рассудительным, что, кстати, о Челленджере можно сказать лишь условно.

— Вы имеете в виду… — пролепетал я.

— Представьте, Ватсон, что новая экспедиция Саммерли увенчалась бóльшим успехом, чем он сообщил нам. С помощью сопровождавших его индейцев профессор вывез оттуда двойника Челленджера — обезьяньего предводителя. Два года продержал его у себя (в правое крыло здания слугам все это время входить было запрещено, так что пребывание там обезьяньего царька осталось тайной), приучил к послушанию…

— Как именно?

— О деталях я, признаться, не задумывался. Но… Помните ту бамбуковую свистульку, которую Саммерли крутил в руках во время нашего разговора? Вы, уверен, подумали, что он просто нервничает, но я знаю, как люди скрывают нервозность и как ее, наоборот, имитируют, меня ему было не обмануть. Профессор оставался абсолютно спокоен, он хладнокровно решал: пришли мы к нему случайно или знаем что-то опасное, то есть жить нам или умереть. И если бы решил, что умереть, — то дунул бы в эту трубочку, натравливая на нас могучего свирепого человекозверя, который, уверен, пребывал за одной из соседних дверей. Не волнуйтесь, Ватсон: выходя из дома, я уже догадывался, кто убийца, и в кармане у меня был «дерринджер-450», а выстрелить можно и прямо сквозь ткань. Что до свистульки… Меня все время не покидало чувство, что я где-то видел очень похожий «амулет». Потом вспомнил — и прямо из Сток-Морена позвонил профессору Пикерингу, с которым мы познакомились, когда я, был случай, сумел вернуть в Британский музей несколько похищенных экспонатов. Профессор не только рассказал мне все известное о подобных «флейтах Курупури», но и оказался столь любезен, что передал мне одну такую «флейту», точнее, бамбуковый свисток из своей собственной коллекции. Не по телефону, разумеется, наука этого еще не умеет: мы встретились с профессором на вокзале Ватерлоо, когда я вернулся в Лондон за людьми Гагенбека. Оказывается, такие свистульки применяются некоторыми племенами амазонских индейцев, у них это шаманский атрибут, позволяющий управлять духами. Или, во всяком случае, посвященными духам животными-тотемами. Человеческое ухо издаваемый звук не улавливает…

— …А, скажем, прирученный зверек выполняет какие-то элементарные команды, укрепляя авторитет шамана перед соплеменниками?

— Браво, Ватсон! Все остальное просто: Саммерли перекрасил царька из рыжего цвета в черный и натравил его на несчастных ученых.

— Боже мой, Холмс, зачем же он это сделал?!

— Полагаю, Саммерли сгубило тщеславие. Открытие, которое совершила первая экспедиция, — и в самом деле одно из грандиознейших за всю историю нашей цивилизации… может быть, даже большее, чем телефон… — Холмс беззвучно рассмеялся. — Обратите внимание, Ватсон: сам Челленджер, при всем своем чудовищном эгоцентризме, никогда не забывал упомянуть Мепл-Уайта! Тем не менее, если бы открытие удалось подтвердить, его наверняка связали бы с именем Челленджера. Это имя, прежде всего оно, осталось бы в памяти человечества, даже если бы профессор Челленджер погиб. Имя Саммерли могло выйти на первый план только в одном случае: если Челленджер окажется опозорен, скомпрометирован, недостоин памяти потомков. Так что Саммерли рассчитывал предпринять третью экспедицию — но уже без Челленджера.

— И без Рокстона!

— Увы, да. Подозреваю, лорд Джон мог погибнуть даже и не совсем случайно. Уж не его ли собственный спутник сообщил последнему Лопесу, что у того появился шанс свести счеты с кровным врагом? Не стала ли жизнь Рокстона пропуском к плато Мепл-Уайта?

— Доказать такое нелегко…

— Боюсь, попросту невозможно. Но при сложившихся обстоятельствах, привези Саммерли еще через год-другой необходимые доказательства, — все лавры достались бы ему одному.

— Значит, вы решили выманить царька из дома Саммерли. И для этого…

— Совершенно верно, Ватсон. Не могли же мы явиться к нему с обыском, этот тупица Лестрейд никогда бы не подписал ордер. А уверенности в том, что мой образец «флейты Курупури» сработает, разумеется, не было. Поэтому я одолжил у нашей бывшей клиентки Элен Стонер ее дорогую и обожаемую Мэгги — ту самую, что привез из Индии ее негодяй отчим. За прошедшее время обезьяна сделалась фактически членом семьи, так что вы понимаете тревогу хозяев. Они согласились мне помочь, лишь узнав, что на подстраховке будет стоять не только вооруженная полиция — знал бы Лестрейд, что его пригласили, в сущности, на роль телохранителя обезьяны! — но и команда профессиональных звероловов, работающих на фирму Карла Гагенбека, с сетями, переносной клеткой… Эту команду мне заполучить труда не составило, герр Гагенбек тоже считает себя моим должником.

— И, разумеется, у обезьяньего царька, едва он почуял самку орангутана, взыграл инстинкт продолжения рода…

— Трудно сказать. Может быть, важнее оказался вид и запах «себе подобного» существа: даже не важно, что иного пола и иной обезьяньей расы… — Холмс несколько секунд помолчал. — Так или иначе, это был дополнительный шанс. Шанс, который сработал! — закончил он бодро. Даже слишком бодро.

Теперь помолчали мы оба.

— Но, мой дорогой друг… Ведь на самом деле все было совсем не так, да?

— Все было не совсем так, Ватсон. А теперь, ради всего святого, объясните, что заставило вас усомниться в этой версии, полностью устраивающей Лестрейда?

— Ну… Я, конечно, не общался с профессиональными звероловами, но все же полагаю, что поймать могучего и умного человекозверя в его родных джунглях очень трудно. Поймать живым и сохранить живым — еще труднее. А уж поймать не первого попавшегося, но совершенно определенного человекозверя — практически нереально. В данном же случае вы предлагаете мне поверить, что Саммерли сумел доставить обезьяньего царька в Лондон, содержать его в своем доме, возить по городу — и все это тайно, без группы сообщников?!

— Горжусь вами, Ватсон. Продолжайте.

— Постараюсь… Что может представлять собой, хотя бы чисто теоретически, сам этот царек? Пускай он и вправду рассудителен, но ведь это будет что-то среднее между рассудительностью дикарского вождя — и вожака горилльей стаи: матерого, свирепого зверя. Мыслимо ли хотя бы просто приучить его носить одежду, повиноваться командам свистка? Натравливать на кого-то, а потом отзывать обратно? Перекрасить из рыжей масти в черную?

— Блестяще, мой друг. А теперь — выводы.

— Выводы… Я мог бы, конечно, сделать вид, что пришел к ним дедуктивным путем. Но я — старый и опытный врач. Своим глазам я привык доверять больше, чем логике. Череп непривычных пропорций, с избытком способный вместить мозг среднего лондонца, но все равно «иной», «неправильный», — это, конечно, серьезный довод. И создать «ложную седину», обесцветив отдельные пряди на висках и в бороде, гораздо легче, чем перекрасить всю шерсть в другой цвет. Но с еще большей уверенностью скажу вам вот что: пойманное нами существо не могло быть вожаком стаи четырнадцать-пятнадцать лет назад. Оно, скорее всего, тогда вообще на свет не родилось. Помнится, вы говорили, что срок жизни и развития человекоподобных обезьян сопоставим с человеческим, но несколько ускорен?

— Безусловно. Конечно, никто не знает, каков возраст взросления у тех человекообезьян, которых ученые мужи относят к категории «недостающего звена». А тем более у…

— …У гибридов, — закончили мы хором. И одновременно опустили глаза.

Все-таки мы оба выросли в эпоху, когда даже ножки роялей было принято облачать в специальные юбочки, дабы взгляд не искал запретных аналогий. И правила, со времен нашего викторианского детства буквально въевшиеся в плоть и кровь, оставались неизменными. Да, наши суровые профессии мало способствовали сентиментальности, да, на дворе уже другой век, век телефона, аэропланов и микроскопических купальных костюмов с открытыми коленками — но по-прежнему есть вещи, о которых джентльмены не говорят.

— Вы абсолютно правы, Ватсон. Склоняю перед вами голову. Все то, что вы поняли, вывели на основе опыта и логики, сам я не столько понял, сколько узнал. От Мелоуна, да и от Саммерли, которому после ареста уже нечего терять…

Несколько минут мы сидели рядом и смотрели в огонь камина. Наконец Шерлок Холмс вновь заговорил:

— Когда путешественники пользовались гостеприимством индейцев страны Мепл-Уайта, то краснокожие считали их какими-то сверхсуществами. Но это был уже, так сказать, второй контакт — с племенем, благодарным за помощь в победе над врагом и знающим убийственную силу магазинных винтовок.

— А первый контакт…

— Да. Он произошел в совершенно иных условиях. Откровенно говоря, это был плен. Не у индейцев.

— Понятно.

— Нужно ли продолжать? Первый дар, который при таких обстоятельствах может предложить дикарский вождь понравившемуся ему чужеземцу, особенно пленному, — это собственное покровительство. Дальше, как правило, следует… э-э-э… рука и сердце его дочери.

Мы вновь потупились, избегая смотреть друг на друга. Перед моим внутренним взором вновь предстали ножки роялей, бильярдных столиков и комнатной мебели, целомудренно укрытые многоярусными юбочками.

— В более цивилизованном обществе из этого развивается династический брак, — пришел я на помощь Холмсу.

— Именно так, Ватсон! И в условиях первобытного плена подобное предложение — не такое, от которого легко отказаться. Особенно если от этого зависит не только твоя собственная жизнь, но и жизнь твоего коллеги, товарища по несчастью. Даже в первую очередь — его жизнь: ты-то сам еще защищен покровительством царька! А бамбук остр, скала высока…

Последняя фраза осталась для меня непонятной.

— И что же случилось потом, Холмс?

— Потом? Современные люди тоже умеют быть дикарями. Особенно когда сражаются за освобождение дикарей. То есть началось-то все с самозащиты, но ею не закончилось. Перед тем как покинуть «Затерянный мир», первая экспедиция устроила там подлинную бойню. Избавлю вас от подробностей, тем более что и крайне антипатичный Саммерли, и столь же симпатичный Мелоун рассказывали о них с одинаковым воодушевлением. Но человекообезьяны были истреблены как племя, лишь часть самок и детенышей индейские союзники не перебили, а пленили и обратили в рабство.

— А когда Саммерли вновь появился на плато Мепл-Уайта…

— …то выяснилось, что одна из пленниц двенадцать лет назад родила детеныша, который вырос похожим на памятного индейцам «преславного белого бородатого чужестранца». И с этим пленником-полукровкой краснокожие обращались куда бережнее, чем со всеми остальными. Даже приучили его носить оставшиеся от «белого вождя» диковинные одеяния, перед которыми до сих пор испытывали священный трепет.

— Включая цилиндр?

— Начиная с цилиндра! — Холмс вдруг захохотал. — Вот уж не завидую Саммерли, когда краснокожие, отлично помнившие его как соратника того «вождя», вдруг начали предлагать и даже откровенно навязывать ему этакого вот попутчика! Кажется, потому, что они и сами уже не очень представляли, что им с этим «потомком» дальше делать…

Нам потребовалось не менее десяти минут, чтобы вновь настроиться на серьезный лад.

— А ведь смешного тут на самом деле мало, Холмс. Раз уж мы таким странным образом оказались причастны к судьбе Челленджера-младшего…

После этих слов нас опять одолел приступ хохота.

— Ну, виселица ему не грозит. Зоопарк, полагаю, тоже. А в остальном… Да, наверное, рассчитывать на участие Челленджера-старшего, — Холмс фыркнул, — не самый разумный ход: даже если профессор и согласится, он явно не тот человек, которому можно поручить опеку над этим… этим юношей, который одновременно в чем-то животное, а в чем-то ребенок. Остается прибегнуть к помощи еще одной из влиятельных персон, которая, подобно многим, продолжает считать себя моим должником. Лорд Грейсток. Да, пожалуй, лучшего покровителя в данном случае не найти. Если не ошибаюсь, Грейсток сейчас как раз готовится к очередной экспедиции в неизведанные дебри Черного Континента — и, помню, ему случалось жаловаться, что еще ни один туземный проводник не мог передвигаться по джунглям с такой скоростью, как он сам. Что ж, возможно, наш protégé окажется первым, кто сумеет держаться с сэром Джоном хотя бы вровень…

— Гм…

О чудачествах Джона Клейтона, он же лорд Грейсток, приходилось слышать даже мне — следовательно, в этом отношении он превосходил профессора Челленджера. Лично я не доверил бы такому покорителю джунглей воспитание и самой обычной обезьяны, даже без приставки «человеко-», а тем более без примеси подлинно человеческой крови.

— Я вас понимаю, Ватсон. — Мой друг вдруг как-то устало махнул рукой. Теперь на его лице не было даже тени улыбки. — Вас беспокоит судьба этого странного существа, оказавшегося меж двух миров? Меня тоже… Но, полагаю, она окажется не горше, чем общая судьба человечества. Загляните в утренние газеты: все возвращается на круги своя. «Дейли газетт» не жалея красок описывает очередной балканский кризис, очередное обострение в Персидском заливе… сами видите, на всем развороте одна-единственная мирная новость: «Сараево готовится к приему эрцгерцога Фердинанда». А вот «Стрэнд», до недавних пор лучший из журналов: рубрика «Грядущая война», в ней рассказы Конан Дойла «Опасность!» и Уэллса «Ездящие крепости»… Похоже, Ватсон, весь наш мир вот-вот скажет сам себе: «Я дерусь, потому что дерусь!» — и набросится на своих врагов, то есть сам на себя. Причем скорее в манере Саммерли, чем Портоса…

Я промолчал.

Мария Великанова, Алла Гореликова

Я научу тебя смеяться

Дженни смеется тихо и вежливо, как подобает воспитанной леди. Это единственная черта, которую Шерлок хотел бы изменить в жене. Этот смех напоминает ему о матери, меньше всего он хочет сравнивать двух единственных женщин в своей жизни.

Дженни нельзя сравнивать, она уникальна.

— Приехали, дорогая, — Шерлок распахнул дверцу, спрыгнул на мостовую и подал жене руку, помогая спуститься с высокой ступеньки кэба. — Носильщик!

— Все мы уникальны, — тихо рассмеялась Дженни, продолжая начатый в дороге разговор. — Ты, я, твой Ватсон, моя Флоренс…

Чемодан, дорожный саквояж, три шляпные картонки, запакованный в магазине пакет с подарками… Шерлок расплатился с кэбменом и подхватил под руку заторопившуюся за носильщиком Дженни.

— Единственный в мире сыщик-консультант и глупая служанка!

— Флоренс вовсе не глупа. Она всего лишь приземленная. У нее нет воображения.

— Нет воображения! Не она ли на той неделе бегала по дому с рябиной, отпугивая ведьму?

— О Шерлок! Будь у нее воображение, она бы поняла, кто решил над ней подшутить и зачем. Это же так просто!

И Дженни снова рассмеялась своим тихим, вежливым смехом.

Носильщик остановился у вагона первого класса, Шерлок открыл перед женой двери купе. Посмотрел на часы.

— Отправление через пять минут. В следующий раз нам нужно меньше увлекаться спорами, иначе опоздаем. Не ввязывайся без меня в истории, хорошо?

Дженни улыбнулась, встала на цыпочки и быстро поцеловала мужа в подбородок.

— Если подвернется что-нибудь интересное для великого сыщика, я пришлю телеграмму. Не забывай вовремя поесть, Шерлок, и проветривай, когда куришь.

— Я буду скучать, Дженни.

Поезд тронулся, застучал колесами, набирая ход. Дженни помахала мужу рукой из окна, ее губы шевелились, но слов Шерлок уже не слышал.

Вернувшись домой, Шерлок первым делом набил трубку. Он мечтал закурить в любимом кресле у камина с той минуты, как жена сказала, что едет в Сент-Мери-Мид. Дженни не любила запах табачного дыма в комнате.

Они никогда не ездили к родителям друг друга вместе. По молчаливой договоренности эти визиты служили благой цели: Шерлок и Дженни отдыхали друг от друга. Чета Марпл и миссис Холмс-старшая удивлялись и радовались такому внезапному вниманию к себе детей — особенно последняя. А придумать, почему супруг или супруга не смогли приехать, для гениальных детективов — сущий пустяк.

Миссис Холмс-младшая утверждала, что если не отдыхать друг от друга хотя бы изредка, то самая счастливая жизнь даст трещину. Мистер Шерлок Холмс склонен был согласиться с ней: последние сутки он, как обычно накануне отъезда любимой жены, провел в смешанных чувствах. С одной стороны, Дженни еще не уехала, а он уже скучал; с другой — украдкой поглядывал на часы, мечтая наконец остаться в спокойном одиночестве.

Долгое время «одиночество» для Шерлока означало «никого, кроме него и Ватсона». Но теперь они с доктором виделись редко, всего раз пять-шесть в месяц, и это были чинные семейные встречи. Ватсон приходил с миссис Ватсон, и все четверо чопорно пили чай. Совсем не то, что раньше, совсем! Странно, как некоторых людей меняет женитьба. Сначала они с Джоном встречались просто реже, чем обычно, и Шерлок надеялся, что их дружба останется такой же крепкой. Но со временем отношения сошли на нет. Это было… неприятно. Пожалуй, проанализировав как следует, он бы даже сказал, что это было больно.

Докурив трубку и поблаженствовав немного в густых клубах дыма, Шерлок встал и распахнул окно.

Дженни неспроста выбрала именно это время для визита к родным. В Лондоне было смертельно скучно. Подобное затишье раньше случалось разве что перед Рождеством, когда и самые изощренные криминальные умы отдыхали, а все преступления сводились к пьяному хулиганству и мелким кражам. Но и тогда… Шерлок хмыкнул, вспомнив драгоценный камень в зобе гуся.

Они с женой в свое время и пришли к парадоксальному выводу: виноват прогресс. Аргументы, правда, привели разные. Дженни считала, бурное развитие науки дает людям возможность реализовать себя: тот, кто раньше мог добыть пропитание или тяжелым физическим трудом, или преступлениями, теперь может заработать сотней других способов. Шерлок же утверждал, что прогресс, как ни странно, тормозит интеллект. В прежние времена, чтобы написать письмо с угрозами и остаться неузнанным, приходилось изменять почерк — сейчас достаточно воспользоваться печатной машинкой или вырезать нужные слова из газет. Слишком многое стало проще, и для достижения цели зачастую не нужен изощренный ум.

Скоро и сыщики закончатся. Останутся сплошные Лестрейды и Грегсоны. Более половины преступлений, да что там — две трети совершаются по схемам и шаблонам, словно их придумал один человек. Наука тормозит воображение. Зачем знать, что происходит в недрах машины, если для получения результата достаточно всего лишь дернуть за рычаг?

Пора на покой. Завести детей, воспитывать их, ходить в гости к чете Ватсонов и прекратить наконец жить в прошлом. Наступила новая эра, в которой таким, как Шерлок Холмс, не осталось места.

Закрыв окно, единственный в мире сыщик-консультант отправился просмотреть почту. Ничего интересного, как обычно. Ватсон спрашивает, уместно ли будет навестить Холмса в пятницу. Майкрофт приглашает в театр в воскресенье. А это что? Судя по почерку на конверте, писала молодая девушка. Жених бросил? Кольцо потерялось? О, еще лучше! Совсем замечательно: Шерлок Холмс превратился в консультанта по трудоустройству!

На сложенном вдвое листке было написано:

«Дорогой мистер Холмс!

Мне очень хочется посоветоваться с вами по поводу предложения занять место гувернантки. Если разрешите, я зайду к вам завтра в половине одиннадцатого.

С уважением,

Вайолет Хантер»

Поезд обогнул гору, внизу раскинулась огромная бухта. Море штормило, серые волны накатывались на берег, и даже в теплом купе ощущался, казалось, промозглый стылый ветер. Джейн поежилась. Начало весны — не лучшее время для поездок. Хорошо, что Сент-Мери-Мид прячется от морских ветров за лесом. Мама сейчас, наверное, возится в садике, готовит грядки под свои любимые петунии и георгины. И крокусы, наверное, уже расцвели.

Сойдя на перрон, Джейн озабоченно огляделась. В это время года приезжих в Торбее почти нет, и местные извозчики не рвутся встречать поезда.

— Мисс нужна коляска?

— Миссис, — строго поправила Джейн. — Да, пожалуйста. В Сент-Мери-Мид.

Разбитной извозчик улыбнулся, продемонстрировав сколотый зуб, и подхватил тяжелый чемодан. Драчун, неодобрительно подумала Джейн. Вон, и нос перебит. Но девушки его любят: веселый и не жадный. Похож на Джека, племянника мисс Макгинти, суровой старой девы, руководящей кулинарным кружком в их приходе. Та все ворчала: не доведут драки до добра, а Джек встретил хорошую девушку, женился и теперь ходит у нее по струнке. Может, и этому так повезет. Хорошая жена необходима мужчине.

Коляска плавно катила по лесной дороге, ухоженные лошадки шли резвой рысью, по сторонам среди голых деревьев мелькали редкие островки хвойной зелени. Скоро лес отступил, вдалеке проплыла усадьба мистера Гарднера: недавно перестроенный белоснежный особняк в окружении стройных тополей, идеально ровных газонов и пока еще черных клумб. Джейн одобрительно улыбнулась: при батюшке мистера Гарднера здесь были сущие развалины, хорошо, что наследник взялся навести порядок. Вокруг Сент-Мери-Мид довольно много старинных усадеб, и не всем из них так повезло.

Еще четверть часа, и Джейн Холмс, в девичестве Марпл, торжественно въехала на улицы родной деревни.

Прогресс, столь заметный в Лондоне, сюда, казалось, не дошел. Хотя небо над черепичными крышами расчертили электрические провода, но остальное — все то же. Те же живые изгороди и невысокие каменные стенки, огораживающие палисадники, те же занавески на окнах, а за занавесками те же любопытные глаза кумушек. Дженни еще и вещи распаковать не успеет, а весь Сент-Мери-Мид будет знать, что к Марплам приехала из Лондона дочка. К вечеру следует ждать гостей. Надо будет испечь песочного печенья.

Разумеется, Джейн оказалась права. К вечернему чаю собрались все матушкины подруги. Болтушка миссис Принс, три сестры Эллиот, чопорная мисс Вуд и смешливая миссис Эпплтон, даже вечно надутая Эмилия Гринберг, племянница церковного сторожа. Привычка Эмилии поджимать губы, осуждая какую-нибудь вертихвостку, позволившую себе платье на дюйм короче приличной длины, изрядно бесила Джейн, зато второго такого кладезя слухов и сплетен в Сент-Мери-Мид не было.

Печенье удалось, аромат свежезаваренного чая настраивал на задушевную беседу. Джейн улыбнулась: на самом деле здесь пойдет игра не хуже тех боксерских поединков, которыми так увлекается Шерлок. Ей, Дженни, интересны местные новости, остальным — лондонские сплетни. Кто победит?

— Ваш муж, милочка, снова не смог приехать? — В серых глазах миссис Принс горело неуемное любопытство. — Знаменитый сыщик вечно занят…

— К сожалению, — притворно вздохнула Джейн. — Он собирался, но в последний момент… — Дженни задумчиво откусила кусочек печенья, выдерживая эффектную паузу. — В самый последний момент в нашей гостиной возник премьер-министр и начал умолять о помощи. Шерлок хотел отказаться, но, понимаете, интересы Англии… Что поделаешь.

— Сам премьер-министр? — ахнула младшая Эллиот.

Дженни небрежно пожала плечами.

— Он уже не в первый раз обращается к моему мужу. Результат всегда превосходен и, главное, достигается без потери драгоценного времени, для государственных деятелей это важно, как и конфиденциальность. Не хочу говорить плохого о Скотленд-Ярде, но от них нельзя ожидать того же. Да и негоже Скотленд-Ярду заниматься делами государственной важности. Расследования полиции многолюдны, — Дженни взяла еще печенье, — все эти инспектора, констебли, они неминуемо окажутся посвящены в подробности, которых лучше не знать широкой публике.

Со Скотленд-Ярда оказалось довольно легко перевести разговор на местную полицию, а там — и на те события, которые в тихом Сент-Мери-Мид сходили за сенсации. Драка в пабе, сватовство Джона Флинчвуда к Мэгги Хейли, зимняя эпидемия инфлюэнцы, от которой еще не все оправились…

— Мэгги ходит, задрав нос, — поджимала губы Эмилия, — можно подумать, что отхватила невесть какого принца. А этот Флинчвуд всего-то почтовый служащий, и вершина его возможной карьеры — начальник почтового отделения. А ведь за ней ухаживал Тони Виддок, образованный юноша, помощник капитана!

— Из моряков не слишком хорошие мужья, — покачала головой старшая Эллиот. — Если, разумеется, женщине нужен муж, а не деньги мужа плюс свобода. Выбор Мэгги делает честь ее здравомыслию.

— К слову о моряках, — встрепенулась мисс Вуд. — Я на днях встретила молодого Фаулера. Он, бедняга, был сам не свой. Представьте, не успел их пароход причалить, как юноша мчится к невесте, а мистер Рукасл не пускает его и на порог. Говорит о крайней опасности заразиться и захлопывает дверь перед самым носом.

— Молодому человеку следует прислушаться к советам будущего тестя, — покивала миссис Марпл. — Мистер Рукасл заботится о нем, хотя и в своей грубой манере. Бедняжке Алисе не станет легче, если ее жених тоже сляжет.

— Бедняжка Алиса, — вздохнула младшая Эллиот. — Я скучаю по ней. Всегда такая веселая, жизнерадостная, рядом с ней забываешь, сколько забот и горестей в этом мире.

— Инфлюэнца — не шутка. — Старшая Эллиот отхлебнула чай и вздохнула. — Пять смертей за месяц! Несчастная Элизабет Мюррей до сих пор не пришла в себя после смерти сына, все плачет и плачет. И старой миссис Хиггс жить бы еще да жить, бедняжке. Надеюсь, Алиса скоро поправится. Мистер Рукасл ученый человек и сведущ в медицине, хотя и не доктор…

Джейн долила гостьям чаю и спросила:

— Может, имеет смысл посоветоваться с хорошим доктором? У меня есть знакомый… Он, правда, больше известен как автор детективных рассказов, но он действительно хороший врач.

— Для этого, я думаю, нужно прежде всего согласие мистера Рукасла, а он и правда никого на порог не пускает, даже дам из приходского женского кружка. — Эмилия снова поджала губы. — Мистер Рукасл, при всем моем уважении, отвратительный грубиян. Мы хотели навестить Алису, но единственное, чего добились, — это согласия передать ей наши наилучшие пожелания.

— Я думаю, — Джейн кивнула не столько Эмилии, сколько своим мыслям, — я спрошу его. Хуже от этого не станет, верно?

Чаепитие покатилось дальше, и разговор ушел в вовсе уж немыслимые для здравомыслящего человека дебри: о призраке девушки, который вот уж третью неделю бродит вокруг церкви, пытаясь брать за руки честных прихожанок, о том, чего этот самый призрак может хотеть и чем ему помочь… Дженни сочувственно кивала, а сама думала: хорошо, что Шерлок не слышит, он бы так высмеял эти «антинаучные бредни», что навсегда превратился бы из «великого лондонского сыщика, за которого вышла дочка Марплов» в «хама и грубияна, вот уж не повезло бедняжке Джейн».

Ватсон, почему-то смущенный, заглянул вечером, в начале девятого. Сбивчиво извинялся, топтался на пороге и вообще странно себя вел.

— Что случилось, Ватсон? Вы примчались, как будто за вами по пятам гонится Джек-потрошитель. Кто-то из ваших больных?.. Нет, вы сегодня не занимались практикой. Что-то с женой? Не смущайтесь, говорите уже!

— Да нет, Холмс, я… я просто соскучился, если честно.

Шерлок ушам своим не поверил.

— Соскучились? И потому бежали сюда от самого кэба, как на пожар?

— Ну… да. Вдруг очень захотелось увидеться с вами. Знаете, наши встречи по пятницам… Это прекрасно, но… Я рад вашему семейному счастью, Холмс, но мне отчаянно не хватает вашей дружбы. Наших совместных приключений, расследований, ваших объяснений потом, у камина… Вы заняты, я понимаю, супружеская жизнь — совсем не то, что холостяцкая, и уже не явишься без приглашения, потому что можно помешать… чему-то, чему мешать нельзя, но сейчас ваша жена уехала, и, может быть…

Шерлок повернулся к зеркалу, с недавних пор висевшему на стене — верный признак того, что в квартире живет женщина, — и, глядя на свое отражение, с чувством сказал:

— Мистер Шерлок Холмс, вы напыщенный болван, растерявший все дедуктивные навыки! Никогда, слышите, никогда больше не сомневайтесь в дружбе доктора Ватсона! Вам же известно, что он просто крайне щепетильный джентльмен. — Снова посмотрев на Ватсона, он улыбнулся и спросил: — Друг мой, ваши пациенты смогут обойтись без вас немного, как в старые добрые времена? Я собираюсь в Девоншир, где моего совета ждет некая юная особа, кажется, попавшая в беду. Не составите мне компанию?

В купе они оказались одни. Холмс пересказывал Ватсону обстоятельства дела, ощущая себя так, будто перенесся лет на пять в прошлое. Когда оба они были холостяками и думать не думали, что совместные приключения сменятся вдруг совместными чаепитиями по пятницам.

— …Мисс Хантер крайне удивило требование мистера Рукасла обрезать ее прекрасные волосы — а они действительно прекрасны, уж поверьте мне — и носить какую-то особенную одежду, которую для нее выберут. Будучи разумной, хоть и бедной девушкой, она отказалась от места, но Рукасл настаивал. Через некоторое время он прислал ей письмо… В общем, будучи бедной, хотя и разумной девушкой, после недолгих колебаний мисс Хантер согласилась. И вот сегодня от нее пришла телеграмма. Мы встретимся утром в Торбее, в гостинице «Черный лебедь». Я не знаю, что там произошло, телеграмма была короткой и, как мне показалось, отчаянной. У меня, конечно, уже есть версии, но… Вы знаете меня, Ватсон: я пытаюсь не давать воли фантазии, пока не выясню все факты.

За окном поезда медленно уплывали назад унылые девонширские равнины. Настроение, вопреки этой унылости и несмотря на беспокойство за бедную девушку, ожидавшую их в Торбее, улучшалось с каждой минутой.

— И правда, — вздохнул Ватсон, — совсем как в старые добрые времена. Помните Гримпенскую трясину, Холмс? Надеюсь, в этом деле не будет адского пса.

— Не должно быть, — кивнул Холмс, улыбаясь. Воспоминания о Гримпенской трясине у него сохранились в основном приятные, ведь именно в тех местах он познакомился с Дженни. — Скорее всего, мы имеем дело с бытовым преступлением, какие-то семейные тайны… Впрочем, я обещал не давать волю фантазии.

— Здесь так мило! — сказал Ватсон, рассматривая пейзаж за окном. — Эти очаровательные сельские домики… До чего приятно на них смотреть! Но я невольно вспоминаю наш давний разговор о том, сколь часто эта милая пасторальная картинка скрывает преступления…

— Увы, мой друг, вы правы. В самой жалкой лондонской трущобе крик ребенка, которого бьют, или драка, которую затеял пьяница, тотчас же будут услышаны соседями, кто-то из них вызовет полицию, и порок понесет заслуженное наказание. А каждый из этих домов отстоит от соседнего на добрую милю, между ними лес, и населены они в большинстве своем невежественными бедняками, которые мало что смыслят в законодательстве. Дженни рассказывала мне об этих местах. Здесь происходят совершенно чудовищные вещи, и их удается скрывать годами, а порой и десятилетиями.

— Думаете, мисс Хантер стала жертвой одной из таких чудовищных тайн?

— Думаю, да. Посмотрите, Ватсон, видите вон ту дорогу? Она ведет прямо к Сент-Мери-Мид.

— Вы всегда так улыбаетесь, когда вспоминаете жену, Холмс. Я очень рад, что вы ее встретили. Вы удивительно подходите друг другу.

— О да! Дженни — мой ангел.

Остаток пути они провели в молчании: Шерлок думал о жене, а Ватсон, судя по напряженному выражению лица, — о деле.

Мисс Хантер, как выяснилось, вовсе не ждала их в Торбее. Две коляски, в одной из которых сидели Холмс с Ватсоном, а в другой — миловидная девушка, подкатили к «Черному лебедю» почти одновременно. Шерлока это несколько встревожило; он не хотел, чтобы слишком много людей видели их вместе с гувернанткой мистера Рукасла. Поэтому он сделал вид, что не знаком с ней, и быстро прошел в гостиницу. К счастью, мисс Хантер не стала его окликать. Определенно, очень умна.

Войдя в гостиницу, девушка быстро взяла комнату и неторопливо поднялась по лестнице. За время, пока она не скрылась из виду, Шерлок успел тоже получить ключ и, оставив Ватсона расписываться в регистрационной книге, заспешил следом.

В коридоре второго этажа Шерлок подождал, пока мисс Вайолет отопрет номер и войдет внутрь, после чего начал возиться с соседней дверью. Тем временем поднялся и Ватсон, и они отправились к девушке.

— Здравствуйте, мисс Хантер, — сказал Шерлок. — Вы крайне предусмотрительно не стали меня окликать. Это мой друг доктор Ватсон, я думаю, его помощь окажется нелишней. Он участвовал во многих моих расследованиях.

— Здравствуйте, джентльмены. — Мисс Вайолет сидела у обеденного стола, на котором, впрочем, не было ничего, кроме накрахмаленной скатерти. — Спасибо, мистер Холмс, что вы приехали и привезли с собой вашего друга. Мистер Ватсон, рада знакомству с вами. Я так и поняла, мистер Холмс, что вы хотите избежать свидетелей, и нахожу это правильным. Если мистер Рукасл захочет проследить за мной, его шпионы ничего не заподозрят. У меня не так много времени, меня отпустили до трех часов, поэтому, с вашего позволения, я начну свой рассказ. Простите, что не предлагаю вам завтрак, но если я закажу сюда еду на двоих, это может вызвать ненужные подозрения.

Когда я согласилась работать у мистера Рукасла, он прислал мне с курьером билет на поезд, так как, по его словам, беспокоился, что у меня может не оказаться денег на дорогу. И так вышло, уж не знаю, планировал ли он это, что поезд прибыл в Торбей ночью, чуть позже полуночи. Мистер Рукасл встретил меня на вокзале и отвез в свое поместье «Старые тисы». На самом деле он вовсе не богат — поместье давно нуждается в ремонте, земли вокруг Рукаслам не принадлежат. Тем более удивительно, что он положил мне такое большое жалование. Впрочем, в этой истории много удивительного.

— То есть, — перебил Шерлок, — мистер Рукасл, случайно или намеренно, скрыл ваше прибытие в поместье?

— Да. Мы не встретили по дороге ни одного человека.

— А после кто-то видел вас? Я имею в виду, кроме обитателей поместья?

— В том-то и дело, что нет. Более того, отпуская меня сюда, мистер Рукасл строго-настрого запретил мне говорить, что я живу у него, очень странно это поясняя. Дело в том, что он женат вторым браком на женщине значительно младше его. Причем когда они с теперешней миссис Рукасл познакомились, прежняя его супруга еще была жива. Мистер Рукасл рассказывал, что полюбил юную Эвелину, но не смел дать воли своему чувству. А потом его жена умерла от внезапной болезни, и через некоторое время он сделал предложение возлюбленной. Он говорит, в округе и так многие считают, что он уморил Агнессу, чтобы жениться на Эвелине, и если выяснится, что у него в доме снова появилась молодая особа, пойдут некрасивые слухи, мол, Джефро Рукасл снова собрался поменять жену. Мне такое объяснение кажется несколько натянутым, но я вынуждена подчиниться.

— Вас пригласили к ребенку, я правильно понимаю?

— Да, мистер Холмс, к ребенку. Впрочем, я не понимаю, для чего я ему: мальчик и так развит не по годам, все свое время он проводит за тем, что называет «научные исследования». Он читает книги, в основном не художественные, а естественнонаучные, поминутно бегает к отцу за объяснениями непонятных терминов, а потом ставит опыты, проверяя факты, о которых узнал. Мы с мистером Рукаслом пытались объяснить ему, что я тоже могу ответить на его вопросы, но Эдуард признает только авторитет отца. Подчиняясь его воле, он задает вопросы мне, но потом все равно идет к мистеру Рукаслу перепроверять ответы. К счастью для меня, пока лишь несколько раз мне не хватило знаний, чтобы ответить ему, но ведь ребенку семи лет еще не исполнилось.

Теперешняя миссис Рукасл — тихая женщина, удивительным образом почти незаметная в доме. Она кажется тенью мужа и сына, а не самостоятельным человеком. У меня создалось впечатление, что угождать им — цель ее жизни. Впрочем, они оба обращаются с ней ласково, любят ее и заботятся о ней.

От первой жены у мистера Рукасла была дочь Алиса, но в эпидемию, которая разразилась недавно, она заболела и умерла. Мистер Рукасл очень горюет, хотя траура и не носит; мне показалось, он просто равнодушен к одежде, надевает то, что приготовят ему слуги. Миссис Рукасл тоже тоскует, она как-то жаловалась мне, как грустно стало в доме после смерти хохотушки Алисы. Мне кажется, именно потому все и происходит так, как происходит…

Но буду последовательна. Бедняжка Алиса умерла совсем недавно, в деревне, где она заразилась, до сих пор бушует инфлюэнца. Мистер Рукасл несколько раз говорил мне об этом и строго-настрого запретил туда ходить. Еще не хватало, повторяет он все время, чтобы эта зараза унесла еще чью-нибудь жизнь. Когда я отпрашивалась у него вчера, он особо уточнил, что я еду именно в Торбей, а не в ту деревню, Сент-Мери-Мид.

— Сент-Мери-Мид? — взволнованно переспросил Шерлок. — О боже! Но ведь туда уехала Дженни! Я должен немедленно… Впрочем, нет. Простите, мисс Хантер, продолжайте. Пара часов дела не исправит, а после нашего разговора я тотчас же отправлюсь туда. Видите ли, там сейчас гостит моя жена.

— О, мистер Холмс, я надеюсь, с ней ничего не случится! Мистер Рукасл так напуган этой эпидемией, я понимаю, дело в смерти его дочери, но вдруг там действительно что-то серьезное? Я постараюсь изложить все поскорее.

— Только, пожалуйста, не в ущерб деталям.

Мисс Хантер кивнула и продолжила, чуть более торопливо, но все так же подробно.

— В доме двое слуг, супружеская чета. Миссис Толлер — грубоватая, но работящая женщина, очень себе на уме. Она и кухарка, и служанка, одним словом, выполняет всю домашнюю работу. Мистер Толлер много пьет, из-за чего я мало общаюсь с ним. Он крайне неприятен в нетрезвом виде, то есть бóльшую часть дня. На его попечении находится огромный пес, злющее существо неизвестной мне породы, на ночь его спускают с цепи. Мистер Рукасл особо предупреждал меня, что собака признает только его и мистера Толлера, а любого другого человека не задумываясь разорвет на части, и чтобы я не вздумала ночью выходить в сад. Пес воспитан злым, а сейчас он особенно беснуется, я слышала, как мистер Толлер жаловался жене, дескать, животное тоскует без хозяина, и с ним почти невозможно стало иметь дело. Раньше за ним смотрел лично мистер Рукасл, а теперь они вроде как не ладят. Я попыталась осторожно выяснить, почему — спросила мистера Рукасла, отчего он не навещает свою собаку; тот ответил, что это из-за болезни Алисы. Пояснил, что его одежда и руки пропитались лекарствами, и их резкий запах, почти неощутимый нашим носом, для собаки почти невыносим. Пес явно переживает: ночами он жутко воет, я долго привыкала спать под эти звуки.

Вот, собственно, и все про обитателей «Старых тисов». Кстати, там действительно очень много тиса — и вокруг дома, и в самом доме. Обеденный стол сделан из тиса, и еще в одной комнате, о которой я скажу чуть позже, тисовая дверь.

Мой день протекает так. Утром я с ребенком. После обеда я надеваю платье, приготовленное для меня, отправляюсь в гостиную, сажусь в кресло, миссис Рукасл сидит рядом и вышивает, а мистер Рукасл расхаживает по комнате и… Я, право, не знаю, как пояснить… Он смешит меня. Он рассказывает удивительно смешные истории, такие, что я хохочу, утирая слезы.

— Где расположено ваше кресло?

— Я сижу спиной к окну, мистер Холмс.

— Вас видно из окна?

— Думаю, да. Но кому? Мистеру Толлеру и его собаке? «Старые тисы» — очень уединенное место.

— Как вы думаете, что это за платье? Вряд ли ведь его шили для вас, не так ли?

— Я думаю, мистер Холмс, что это платье Алисы. Она была хохотушкой, мистер и миссис Рукасл очень скучают без ее смеха… Возможно, они пытаются представить, будто я — это она?

— Может быть, может быть. Что происходит дальше?

— Ровно в три тридцать мистер Рукасл отпускает меня, я иду к себе в комнату, переодеваюсь и снова провожу время с ребенком. Вечером, после шести, Эдуард гуляет с родителями, а я читаю в библиотеке или просто отдыхаю. В начале десятого укладываю его спать и ложусь сама.

Во время одной из вечерних прогулок Рукаслов я обошла дом и обнаружила запертую комнату — ту самую, с тисовой дверью. Мне показалось, что за ней кто-то есть, я слышала странные звуки, словно кто-то ходит. На мои расспросы мистер Рукасл ответил, что ставит там некоторые опыты, для которых необходима полная темнота, и чтобы я ни в коем случае не входила туда, иначе плоды нескольких месяцев его работы будут уничтожены. Но мне показалось, мистер Холмс, что он нервничает и… не знаю, возможно, странности этого дома пробудили во мне излишнюю подозрительность, но мне кажется, он лжет. С тех пор я каждый вечер стою возле той комнаты и слушаю. Иногда мне чудится, что кто-то за дверью стонет, но на мой зов ни разу не ответили. Откровенно говоря, мистер Холмс, я просто боюсь, мне постоянно лезут в голову всякие мистические истории, одна страшнее другой, а порой я думаю, что схожу с ума и мне все это мерещится…

— Не думаю, мисс Хантер, не думаю. Все это крайне подозрительно. Вы правильно поступили, вызвав меня. Очевидно, в доме совершено или совершается преступление, и я приложу все усилия, чтобы выяснить какое. Относительно же вашей безопасности: я убежден, пока вам ничего не угрожает, если, конечно, мистер Рукасл не застанет вас у той комнаты. Вам лучше больше не ходить к ней. Я съезжу в Сент-Мери-Мид, узнаю подробности об эпидемии и расспрошу жену о Рукаслах. Если в деревне действительно инфлюэнца, я заберу миссис Холмс, и мы поселимся здесь, в «Черном лебеде». Если же эпидемия — выдумка вашего нанимателя, мы останемся там, но я буду ежедневно наведываться в Торбей и час, положим, с семи до восьми вечера, ожидать вас. Я так понимаю, в это время вы можете относительно незаметно покинуть поместье.

— Огромное спасибо вам, мистер Холмс, — мисс Хантер в волнении сжала край скатерти, — вы удивительно отзывчивый человек! Я сказала мистеру Рукаслу, будто бы каждую неделю отправляю письмо и немного денег родным, то есть через неделю я в любом случае могу приехать. Ну и, разумеется, если случится что-то непредвиденное, я воспользуюсь вашим любезным предложением.

— Великолепно, так и договоримся. Насколько я понимаю, у вас время еще есть, а мы, с вашего позволения, откланяемся. — Шерлок поднялся, Ватсон тоже вскочил. — Я хочу поскорее увидеть жену.

— Мисс Хантер, — взволнованно сказал Ватсон, — позвольте выразить восхищение вашей храбростью. Я участвовал во многих расследованиях Холмса, и не всегда мужчины были так отважны и так внимательны к деталям, как вы. До встречи через неделю.

Они почти сбежали по лестнице, и скоро коляска мчалась в Сент-Мери-Мид, как на пожар. Ватсон нервно перебирал инструменты и пузырьки в своем чемоданчике, с которым никогда не расставался, а Шерлок просто сидел, закусив губу, и невидящим взглядом смотрел прямо перед собой.

Расследование откладывалось.

В сельской жизни есть свой несомненный шарм, думала Джейн. Шерлок считает, что здесь слишком скучно для человека с деятельным разумом, но он не прав. Деревенские сплетни, незначительные на первый взгляд события, разговоры за чаем и после церковной службы дают не меньше пищи для ума, чем самые шумные лондонские преступления.

Сейчас Джейн стояла возле церкви в кружке местных дам и девиц и с наслаждением слушала возмущенную речь Эмилии Гринберг.

— Здоровехонька! — рассказывала Эмилия. — Сидит у окна в своем любимом платье, том самом, цвета электрик, и смеется, аж пополам складывается! И нет чтоб прийти в церковь, как порядочная, возблагодарить Господа за исцеление…

— Вы неправы, дорогая, — покачала головой мисс Вуд. — После инфлюэнцы еще долго чувствуешь отвратительную слабость. У бедняжки наверняка недостаточно сил для дальних прогулок. К тому же ей опасно сейчас находиться среди людей, она может вновь заразиться. Мистер Рукасл совершенно прав, не выпуская Алису из дому, она должна сначала полностью поправиться.

— А ко мне снова подходил призрак, — невпопад произнесла младшая Эллиот. — И вы знаете, мне показалось, у него лицо Алисы. Я так испугалась! Слава богу, Эмилия, вы сказали, что она жива, я уж подумала…

В этот интереснейший момент беседа была прервана самым неожиданным и даже, пожалуй, скандальным образом. По крайней мере, рассеянно подумала Джейн, пищей для пересудов Сент-Мери-Мид обеспечена теперь на годы вперед. Из-за поворота, кренясь и жалобно скрипя, вывернула коляска, несомненно знакомый Джейн голос крикнул: «Стой!» — возница натянул вожжи, из-под колес взметнулась пыль…

— Слава богу, с тобой все в порядке!

— Разумеется, Шерлок, со мной все в порядке. — Джейн осторожно вывернулась из крепких объятий мужа и украдкой огляделась. Глаза присутствующих дам определенно стоили того, чтобы их запомнить.

Первой пришла в себя мисс Вуд. Слегка кашлянув, почтенная дама окинула лондонского сыщика внимательнейшим взглядом и чопорно произнесла:

— Добрый день, мистер Шерлок Холмс! Наконец-то вы почтили нас своим присутствием, это так приятно! Вы уже спасли Англию?

— Конечно. — Шерлок учтиво поклонился. — Дело оказалось не слишком сложным. Но мне сказали, что в Сент-Мери-Мид бушует эпидемия?

— Как видно, слухи до Лондона доходят с изрядным опозданием, — улыбнулась мисс Вуд. — Эпидемия давно закончилась. Последние больные, благодарение Господу, выздоравливают, и новых случаев заболевания не было, кажется, уже с месяц.

— Слава богу, — повторил Шерлок. — Признаться, давно я не впадал в такую панику.

— Как это романтично, — шепнула младшая Эллиот. Эмилия сурово поджала губы, но видно было, что в эту минуту она отчаянно завидует Джейн.

— О, и доктор Ватсон тоже здесь, — улыбнулась Джейн. — Здравствуйте, Джон. Я вижу, вы всерьез собрались меня спасать, как это мило. Думаю, вам обоим стоит отдохнуть с дороги.

Опершись о галантно подставленную ладонь Шерлока, Джейн вспрыгнула в коляску и подумала: придется напечь еще печенья, сегодня вечером дом наверняка будет ломиться от любопытствующих кумушек.

Едва коляска отъехала от церкви, Шерлок переспросил:

— Дженни, милая, с тобой в самом деле все в порядке? Мне сказали, что в Сент-Мери-Мид бушует эпидемия, есть даже смертельные случаи…

Дженни вгляделась в Шерлока: он и правда был напуган. Покачала головой:

— Смертельные случаи действительно есть, это ужасно, за месяц пять похорон! Но сейчас, слава богу, все закончилось. Как раз когда вы подъехали, — Дженни невольно улыбнулась, вспомнив эффектное появление мужа, — Эмилия рассказывала, что последняя больная, Алиса, чувствует себя лучше.

— Вот как, — Шерлок задумчиво посмотрел на Ватсона. — Случайно не Алиса Рукасл?

— Ты ее знаешь? Насколько я помню, когда ты приезжал просить моей руки, вас не представляли друг другу… Вы виделись? Ей правда лучше? Здесь волнуются за нее, я даже хотела попросить вас, Джон, посмотреть ее…

— Ее отец…

Шерлок замолчал: коляска остановилась у дома четы Марпл. Наступила та непременная суматоха, которая сопровождает всякий приезд гостей, тем более — приезд неожиданный. И лишь через четверть часа, когда миссис Марпл суетилась, собирая на стол, а служанка готовила гостевую комнату для Ватсона, ему удалось закончить начатую фразу так, чтобы не услышал никто лишний.

— Ее отец, — медленно сказал Шерлок, — утверждает, что она умерла.

Дженни немного помолчала, потом спросила странно севшим голосом:

— Умерла? Это мистер Рукасл тебе сказал?

— Нет, не он. Вернее, он, но не мне. Я с ним не виделся.

— Наших девушек, когда они хотели навестить Алису, он не пустил в дом. Но сказал, что она идет на поправку… Вот что, Шерлок, расскажи мне все толком.

На сжатый пересказ событий хватило получаса — как раз до обеда. Обед получился натужно-веселым, Дженни крепилась, очевидно, не желая расстраивать новостью миссис Марпл, неуклюже шутила о премьер-министре и очередном спасении Англии, Шерлок рассеянно поддакивал, а сам думал, думал, думал. Картина вырисовывалась странная.

Либо Алиса Рукасл на самом деле не умерла, либо ее смерть скрывают ото всех. Допустим, девушка жива, и ее держат взаперти, пытаясь к чему-то принудить, а за нее тем временем выдают гувернантку. Тогда понятно, почему ее отец не носит траур и кто вздыхает за тисовой дверью. Но зачем мисс Хантер сказали, что Алиса умерла? Можно было бы сочинить что угодно — больна, уехала, вышла замуж…

Если Алиса мертва, но ее смерть замалчивают, опять же понятно отсутствие траура, ведь в дом Рукаслов приходили женщины из деревни. Тогда ясно, зачем в доме девушка, заменяющая Алису, ясно, почему эту девушку не пускают в Сент-Мери-Мид. Но в чем смысл? Зачем скрывать смерть дочери? И что тогда находится в запертой комнате?

После обеда Шерлок отозвал в сторону Ватсона и попросил его поговорить с деревенским врачом. Дженни обещала разузнать, не уехал ли еще незадачливый жених Алисы. Первая приходящая на ум причина, по которой любящий отец мог запереть дочь, — неугодное замужество.

Сам же Шерлок засел в отведенной ему комнате и набил трубку…

Дженни медленно шла по главной улице Сент-Мери-Мид. В палисадниках цвели крокусы и ранние гиацинты, пахло свежевскопанной землей и клейкими почками. Пахло весной, жизнью. Тяжело было думать, что эту весну Сент-Мери-Мид встречает чередой похорон.

Дженни плохо знала Алису Рукасл: для девушек разница в семь лет — существенна. Но мистер Рукасл… Сейчас Дженни вспомнила, что в детстве боялась «господина из дома за тисами». И в самом господине, и в его доме, мрачном, почти заброшенном, чудилось таинственное зло. Тисы обычно сажают на кладбищах, Дженни не хотела бы жить среди деревьев, навевающих мысли о смерти…

Вот и у церкви тисы растут, подумала Джейн, выйдя на площадь. И тишина здесь кладбищенская: служба закончилась, люди разошлись, впору поверить, что только призраки и ходят.

Стоп.

Дженни остановилась, вперясь взглядом в темную полосу тисовой аллеи. Призрак.

Призрак, который нервная младшая Эллиот приняла за Алису!

Дженни развернулась и быстрым шагом направилась к дому.

Шерлок на рассказ о призраке отреагировал в самой скептической из всех своих скептических манер.

— Дженни, ты веришь в призраков? Ты же умная женщина! Двадцатый век на пороге, что за кумушкины суеверия, право!

— Нет-нет, — замотала головой Дженни. — Я просто чувствую: здесь что-то важное. Такое… знаешь, как бывает, кажется, протяни руку — и ухватишь разгадку за самый краешек… Нет никаких призраков, есть… не знаю что, но за этим прячется важная улика!

Шерлок хмыкнул, словно пытаясь сказать: я не хочу с тобой спорить, дорогая, но ты говоришь сущую нелепицу! Между тем Дженни вспомнила еще одно:

— Шерлок! Мистер Рукасл, он… Как-то он сильно поскандалил с нашим викарием, они спорили о природе смерти. Его исследования…

— Исследования, — повторил Шерлок. — Маленький сын Рукасла играет в научные исследования.

— Вот видишь! Откуда может маленький ребенок знать про подобное?

— В натуре детей, словно в зеркале, отражается натура родителей. Раз юный Эдуард так увлечен наукой, значит… Хм, интересно, что за эксперименты ставит Джефро Рукасл за запертой тисовой дверью?

— И связаны ли они как-то с мнимой смертью Алисы? — подхватила Дженни. — Или, — добавила грустно, — не мнимой…

Тем временем вернулся от местного коллеги Ватсон. Рассказ практикующего в Сент-Мери-Мид доктора Карпентера не вызвал бы подозрений даже у записного параноика. Да, мистер Рукасл приглашал его к заболевшей дочери. Состояние Алисы вызывало серьезные опасения, несчастный отец соглашался на любые траты, сам сидел с дочерью, строжайшим образом выполнял назначения врача. В тот день, когда, по всем признакам, следовало ожидать кризиса, он с подобающими извинениями сообщил доктору Карпентеру, что выписал из Лондона исключительно грамотного специалиста, своего былого товарища по университету. Доктор Карпентер появлению конкурента не возмутился, скорее даже обрадовался: ему хватало забот с тяжелыми больными в Сент-Мери-Мид.

Дженни покачала головой.

— Доктор Карпентер замечательный врач, без него в Сент-Мери-Мид умерло бы куда больше людей и эпидемия не закончилась бы так быстро. Я не вижу смысла менять его.

— Так бывает, — возразил Ватсон. — В отчаянии родственники больных склонны обвинять врача и искать панацею. Результат, увы, обычно трагичен.

— Но мистер Рукасл не из таких. Он всегда отзывался о докторе Карпентере с огромным уважением.

— Угроза для жизни близкого человека способна помутить самый здравый разум, поверьте, Дженни… Что теперь, Холмс?

— Теперь мы идем к местному викарию. — Шерлок вскочил, подал руку жене.

— К викарию?

— Ну да. Мне кажется, он прольет свет на увлечение мистера Рукасла наукой. Помните эксперименты и запертую дверь?

Викария Джереми Петтифера Шерлок не видел со дня их с Дженни свадьбы. Прошло уже почти четыре года, но мистер Петтифер ничуть не изменился. Сухонький старичок, преувеличенно бодрый, на самом деле сердце уже прихватывает, да и радикулит иногда скручивает, однако викарий не хочет сдаваться старости. Суетливые руки все время ищут себе занятие — то перебирают бумаги на столе, то хватаются за четки, то поправляют очки. Кожа чуть потемнела: в мельчайшие морщины намертво въелась земля, не отмыть, как ни старайся. Мозоль на указательном пальце — это не от мотыги, а от пера. И пятно от чернил на мизинце. Проповеди мистер Петтифер до сих пор записывает, хотя для его зрения это, наверное, уже тяжело.

Миссис Петтифер, спокойная старушка с благостным взглядом выцветших карих глаз, степенно накрывала на стол. Крепкий чай, домашнее печенье. Она все еще печет сама и, надо полагать, будет стоять у плиты до тех пор, пока однажды утром не сможет подняться с постели.

Упорные люди. В деревнях наподобие Сент-Мери-Мид таких много. Если бы еще их упорство было направлено не на борьбу с прогрессом и не на отрицание всего нового…

— Мистер Петтифер, возможно, мои вопросы вас удивят, но я прошу ответить на них со всей возможной серьезностью.

— Да-да, мистер Холмс, конечно. Для меня честь помочь такому известному своими добродетелями человеку, как вы.

— Дженни говорила мне, что вы спорили с мистером Рукаслом по поводу каких-то его взглядов, не то мистических, не то еретических…

Дженни тихонько сидела в углу, обхватив руками чашку с чаем. Рядом с ней Ватсон пытался налегать на печенье понезаметнее. Миссис Ватсон отлично готовит булочки и пряники, но печенье ей не удается.

Миссис Холмс и доктор Ватсон не глядели на викария, но разговор слушали очень внимательно.

Мистер Петтифер скорбно вздохнул.

— Я знаю Джефро Рукасла с… Да с того дня, как его крестили. Он всегда был очень любознательным мальчиком, его родители это поддерживали, я благословил его ехать учиться в университет… Кто же знал, что все выльется в такое… в такое…

— Богомерзкое увлечение, — авторитетно припечатала миссис Петтифер, доливая Дженни чаю.

— Несколько лет назад Джефро стал увлекаться… не знаю, мистер Холмс, я простой сельский священник, я не знаю, как такое называется. Магией? Нет, не думаю, что это магия. Джефро утверждает, что магии не существует, ведьмы на метлах — выдумка, и вместе с тем… Он говорит, что маленький народец — ну, вы понимаете — есть на самом деле, что он прячется в холмах и наблюдает за нами. И что он намного древнее нас, людей, у него много знаний, особенных знаний, неведомых нам. И якобы он, Джефро, пытается до этих знаний докопаться.

— Докопаться? — повторил Шерлок. — Это как? Изловить лепрекона и расспросить?

— Нет. Он говорит, маленький народец не станет с нами разговаривать. Но знания можно получить — так же, как любые знания. Джефро искал магические тексты и пытался анализировать их. С его точки зрения, невежественные люди считали волшебством то, что не укладывалось в их понимание мира. Ну, дикарь, на глазах у которого вы притянете кусок железа магнитом, станет почитать вас как колдуна, потому что не знает о магнетизме. Вот так же и люди, видя необычные вещи, немедля объявляли их магией…

— За что же в таком случае вы ругали мистера Рукасла? За жажду познания?

— Мистер Холмс, — пальцы викария ухватились за четки и начали быстро перебирать их, — магические тексты запрещены церковью вовсе не потому, что в них содержится какая-то не такая наука. Дело не в знаниях. Дело в том, что, занимаясь всем этим, Джефро служит дьяволу.

— Ну почему же? Он всего лишь хочет разобраться, насколько я понял. Так же я распутываю клубок улик, докапываясь до преступника.

— Но вы ищете его, чтобы покарать! А Джефро — чтобы покориться.

— С чего вы взяли, мистер Петтифер?

— Я не уверен, что смогу объяснить, мистер Холмс. Я простой сельский священник и не всегда умею облечь свои мысли в правильные слова. Но то, что мы называем магией, всегда направлено на изменение хода вещей… Неправильное изменение, понимаете? Можно удобрять растение, чтобы оно росло быстрее. Но заставлять его вновь превращаться в семя — неправильно. Потому же богоугодно помочь разродиться женщине, которая не может сделать этого без медицинской помощи, но недопустимо убивать, обрывая чью-то жизнь. Это искажает замысел Господень, нарушает естественный ход вещей. Нельзя заставлять зиму идти следом за весной. Я слышал, в наше время модно называть то, о чем я говорю, чепухой, но… Мистер Холмс, Бог есть любовь. То знание, которое от Бога, несет в себе любовь. В том, что вы делаете, есть любовь к людям. В том, что делает ваш друг, мистер Ватсон, есть любовь к людям. В том, что делает Джефро Рукасл, любви нет.

— Так что же он делает, мистер Петтифер?

— Мне трудно говорить об этом, мистер Холмс… Вы ведь понимаете, тайна исповеди замыкает мне уста… Но раз вы спрашиваете, значит, он все же доигрался.

Джефро скупил все магические книги, до которых смог дотянуться. Почти все деньги с поместья уходили на это. Время от времени он продавал старые книги, «отработанные», по его словам, чтобы купить новые. Он рисовал на теле пентаграммы для защиты от зла, пытался наколдовать себе удачу, деньги… Ничего, конечно, не получалось, но он старался снова. Тратил годы на то, чтобы за один миг получить счастье. Совсем перестал слушать советов, а когда я посетовал на это, показал мне кулон, который носит не снимая, и сказал: «Вот, это тигровый глаз, он помогает мне принимать верные решения. Зачем мне людские домыслы, когда сама природа указует путь?»

Мне трудно пояснить, мистер Холмс, почему привлечение удачи посредством таких ритуалов — это путь к дьяволу. Я думаю, надо быть священником, чтобы чувствовать это. Но поверьте мне, в этом есть попрание замысла Господня. Бог сотворил нас, чтобы мы выбирали свой путь и шли по нему, трудясь над каждым шагом, ежечасно проверяя правильность выбора и упорно преодолевая преграды — собственными силами и с Его помощью. Не с помощью знаков на теле и призывания мгновенного успеха.

А потом у нас был тот разговор… О душе, о смерти… Джефро сказал, что душа заточена в теле, как в темнице, и в момент смерти высвобождается и уходит к Создателю. Но ее можно задержать или сразу же вернуть, и тогда человек оживет. Он говорил, что, возможно, именно так воскрес Иисус — Его душа просто вернулась в тело, ибо Он Бог и имел власть возжелать этого. Я пытался увещевать его, уверял, что нет большего кощунства, чем мешать душе уйти в горние выси, и что он пытается спорить с Богом. Но Джефро лишь отмахивался и твердил, что если бы Господу не было угодно, чтобы он пользовался этим знанием, Он не дал бы возможность его получить. Насколько я понял, Джефро считает, будто маленький народец на самом деле не живет долго, а просто умирает и потом воскресает. Я в сердцах сказал, что это ересь и за такое должно от церкви отлучать. А он ответил: ну и пожалуйста, нужна мне ваша церковь. Больше я его в храме не видел.

— А мисс Рукасл? Она приходила?

— О да, вся семья приходила, кроме него.

— Когда они были на службе в последний раз?

— В самом начале эпидемии, мистер Холмс. Потом Алиса тяжело заболела, и семье стало не до посещения церкви.

— Вы не бывали у нее во время болезни?

— Нет.

— Как вы думаете, мистер Петтифер, могла ли она просить отца позвать вас и получить отказ?

— Думаю, нет. Джефро верит в Господа нашего и не может так поступить со своей дочерью. Нет, нет, в такое я не готов поверить.

— Что ж, спасибо, мистер Петтифер, — сказал Шерлок, поднимаясь, — вы пролили свет на происходящее. Я очень надеюсь, что душа мистера Рукасла не отягощена убийством, но, боюсь, мои надежды напрасны.

По Сент-Мери-Мид ехали не торопясь — на этом настояла Дженни, прекрасно знающая, сколь малой искры хватает в родной деревне для раздувания самых диких слухов. Однако едва последние дома остались позади, Холмс скомандовал вознице подстегнуть лошадей.

— Хорошо бы успеть до того, как Рукаслы вернутся с прогулки, но вряд ли, скоро совсем стемнеет… Надеюсь, Ватсон, ваш револьвер при вас?

— Конечно, Холмс. Смешно сказать, когда шел к вам в гости, прихватил по старой привычке.

— Шерлок, дорогой, так что ты говорил про убийство? — рассеянно спросила Дженни. Когда она размышляла, ее тон всегда становился немного отстраненным.

— Я думаю, Рукасл мог убить Алису, чтобы проверить свои домыслы.

Дженни сморгнула.

— О чем ты говоришь?! Шерлок, дорогой, это же полный бред!

— Почему бред? Дочь от нелюбимой жены, как раз заболела, если не получится, можно списать смерть на эпидемию…

— Во-первых, с чего ты взял, что первая жена была нелюбимой?

— Мисс Хантер рассказывала, он полюбил Эвелину еще при жизни Агнессы.

— Ну и что? Между мистером Рукаслом и Агнессой не было страсти, но они друг друга уважали и жили дружно. Если ты успел наслушаться сплетен, будто бы Джефро уморил Агнессу, чтобы жениться на Эвелине, имей в виду, это не более чем досужие вымыслы. Во-вторых, что бы там ни было у него с обеими женами, Алису он на самом деле обожал.

— Дженни, я не особенно верю в любовь, про которую кричат на всех площадях. Показывал обществу, что обожает, — да. Но обожал ли?

— Почему на площадях? Ты, мой дорогой, снова преувеличиваешь. Мистер Рукасл нигде не кричал о том, как он любит дочь. Так же, как ты не кричишь о том, что любишь меня, — но это видно. Понимаешь, видно! По взглядам, жестам, улыбке! Он таял, глядя на Алису, из его глаз уходила обычная холодность. Знаешь, я боялась его в детстве, мистера Рукасла, о его доме среди детей ходили страшилки, а сам он, вечно растрепанный, нелюдимый, небрежно одетый, такой непохожий на деревенских джентльменов, был пугалом вроде того черта, которого рисуют в детских книжках с рождественской моралью. Я перестала его бояться, когда увидела, как он смотрит на дочь. Его взгляд теплел, понимаешь? Такое не подделаешь.

Шерлок мягко взял жену за руку. Они ничего не сказали друг другу, но Ватсон смущенно отвернулся.

— То есть ты думаешь, Дженни, что Алиса просто умерла от инфлюэнцы, а Рукасл попытался ее воскресить?

— Да, — грустно кивнула Дженни. — Это похоже на правду. И призрак у церкви — ее душа, которую он задержал в этом мире, совсем как рассказывал мистер Петтифер. Джон правильно сказал: когда жизнь родного человека в опасности, отчаяние толкает на крайние шаги. Даже на безумные…

— Послушайте, гениальные детективы, — взмолился Ватсон, — может, вы все-таки объясните, что происходит? Вы считаете, что за тисовой дверью… воскресшая девушка?

— Позже, друг мой, — пообещал Холмс. — Мы, кажется, уже приехали.

— Нет, немного дальше, — подала голос Дженни. — Там прореха в ограде, мальчишки разломали.

За темными купами тисов едва угадывалась громада старинного дома. В трех окнах второго этажа горел свет: в одном ярко, а в двух — едва-едва.

Шерлок помог Дженни сойти на землю, пробормотал:

— Темнота нам на руку.

— Если не переломаем ноги, — нервно хихикнула Дженни.

— Господа, вы надолго? — подал голос возница. — То есть ждать вас или, может, я поеду? Неуютно здесь…

— Ждите! — категорично приказал Холмс. Проскользнул в щель, образовавшуюся на месте выломанного прута ограды, сделал несколько шагов вглубь парка, прислушался. Обернулся: — Ватсон, Дженни, сюда.

Вопреки опасениям, эта часть парка была не слишком запущенной. Сквозь перепревшую прошлогоднюю листву пробивалась молодая трава. Дженни подобрала юбку и шла, опираясь на руку Шерлока. Ватсон с револьвером наперевес разведывал путь.

— Странно, что не слышно собаки, — тихо сказала Дженни.

— Да, действительно, — встрепенулся Шерлок. — Ватсон, ради всего святого, не прозевайте ее!

— Собака спит, — почти над самым ухом Шерлока сообщил незнакомый голос.

Шерлок подпрыгнул, разворачиваясь, Ватсон вскинул револьвер, а Дженни сказала:

— Добрый вечер, мистер Фаулер. Я искала вас в деревне, а вы, оказывается, здесь. Шерлок, познакомься, это жених мисс Рукасл.

— Мистер Фаулер, — Шерлок не стал тратить время на любезности, — я правильно понимаю, что вы прикормили собаку?

— Да, сэр. И клянусь богом, на сей раз никто не помешает мне увидеться с Алисой! — Молодой человек энергично взмахнул рукой с ломом, едва не задев Ватсона. — Я не собираюсь больше верить этому старому обманщику! Если Алиса не хочет меня видеть, пусть скажет мне это сама! Клянусь, я не позволю водить себя за нос!

— Не клянитесь, мистер Фаулер, — грустно сказала Дженни, беря его за руку, — не клянитесь. Боюсь, вам не удастся сдержать своих пылких обещаний. Мне очень жаль говорить вам это, но Алиса, судя по всему, умерла.

— Что? Что за глупости вы…

Шерлок сделал нетерпеливый жест, но Дженни предупреждающе сжала его плечо.

— Мистер Фаулер, насколько мы можем судить, она не пережила эпидемию. Мне правда очень, очень жаль.

— Нет, — Фаулер упрямо мотнул головой. — Нет, вы ошибаетесь. Я видел ее, она сидела на своем любимом месте в гостиной у окна и смеялась… Смеялась, а меня даже не порог не пустили! Я хочу знать…

— Это была не она, — прервал моряка Шерлок.

— А кто же? Фейри, о которых так любит рассуждать старик Рукасл? Или вы хотите сказать, что я не узнаю´ собственную невесту?

— Это девушка из Лондона, которую мистер Рукасл нанял, заметив ее потрясающее сходство с дочерью. Он хотел скрыть смерть Алисы.

— Но зачем?! Какой смысл в том, чтобы заменить дочь никому не известной девушкой? Кого он хотел обмануть?

— Вас, очевидно. Ее подруг из Сент-Мери-Мид. Всех, кто знал Алису. И ему это удалось: если похорон не было, значит, девушка жива, не так ли? Все и считают ее живой.

— Беда в том, — продолжила Дженни, — что с ее телом обезумевший отец проводит чудовищные эксперименты. Прошу вас, помогите нам остановить его.

— Пойдемте, — помолчав немного, глухо сказал моряк. — То, что вы говорите, чудовищно. Я хочу разобраться.

— Кстати, — спросил Шерлок, — я верно понимаю, что вон то ярко освещенное окно — кабинет Джефро Рукасла?

— Да. В это время он всегда работает, до полуночи, а то и дольше.

— Прекрасно, — кивнул Шерлок. — Как вы собирались войти?

— Через черный ход, конечно. — Моряк снова покрутил в воздухе ломом.

Над черным ходом тускло светил фонарь, то почти угасая, то вспыхивая на мгновение, — так что казалось, он делает последнее усилие перед тем, как погаснуть окончательно.

С дверью возились недолго. Мистер Фаулер налег на лом с силой, достойной человека его профессии, и вскоре мужчины были в доме. За ними торопливо шла Дженни.

Толлер, слуга, обнаружился быстро — запах перегара и заливистый храп, доносившийся из комнаты на первом этаже, не оставлял сомнений в том, где он и что делает.

— Отлично, — вполголоса сказал Ватсон, — минус один мужчина.

— А-а, — махнул рукой Фаулер, — какой из него мужчина? Придаток к жене. Пойдемте, кабинет старика там. Заставим его рассказать правду!

Фаулер взбежал по широкой лестнице, нетерпеливо оглянулся на отставших спутников и быстро пошел по темному коридору. Шерлок и Ватсон торопились следом; Дженни, к тайному огорчению Шерлока, не отставала. Нет, разумеется, сыщик не ждал неприятностей от Джефро Рукасла, куда тому против трех решительных, сильных, вооруженных мужчин… но, говоря откровенно, мистер Шерлок Холмс предпочел бы, чтобы его жена вовсе не входила в этот дьявольский дом.

Моряк остановился, не доходя нескольких шагов до двери, из-под которой пробивалась тонкая полоска света. Шепнул:

— Здесь. Он не один, кажется.

Шерлок подошел ближе, прислушался. Из-за двери доносилось глухое бормотание.

— Я научу тебя смеяться, — расслышал он. — Научу, будь я проклят…

Короткий стон, стук — как будто удар кулаком по столу. Треск рвущейся бумаги.

— Один, — покачал головой Холмс. — Ученый… у него не ладится что-то.

Мужчины переглянулись, и Ватсон распахнул дверь. Кабинет мистера Рукасла тонул в сумерках, лишь заваленный бумагами и манускриптами стол ярко освещала лампа. Блики света отражались от оконного стекла. Ватсон прищурился, Шерлок шагнул вперед и спросил:

— Кого вы собрались учить смеяться, мистер Рукасл?

Грузный мужчина со всклокоченной шевелюрой вскочил из кресла и попытался сорвать со стены ружье, но Ватсон рявкнул:

— Стоять!

Рукасл обернулся и застыл, увидев направленный на него револьвер.

— Если вы шевельнетесь, сэр, я буду вынужден выстрелить, — холодно произнес Ватсон.

— А я, если что, доломаю то, что от вас останется, — сказал Фаулер и снова воинственно взмахнул ломом.

— Кого вы притащили в мой дом, мерзавец? — зарычал Рукасл, но остался на месте.

— Это не он, — спокойно сказал Шерлок. — Мы наткнулись на него у самого дома. Слишком многие хотят узнать правду, мистер Рукасл. И вы сейчас расскажете нам ее, клянусь Богом. Что вы сделали со своей дочерью?

— Да как вы смеете… — Рукасл рванулся было к незваным гостям, но Ватсон чуть шевельнул дулом револьвера, и он снова замер. — Вы ворвались в мой дом и требуете объяснений, наставив на меня оружие? Да я полицию вызову!

— Мистер Рукасл, послушайте, — Шерлок не успел остановить жену, выскользнувшую из-за спины Ватсона, — здесь никто не хочет вреда Алисе, и вам на самом-то деле тоже. Мне кажется, вы запутались и сами нуждаетесь в помощи. Давайте разберемся вместе. Мистер Фаулер, заберите ружье, пожалуйста. Отлично. Джон, уберите револьвер. Мы можем поговорить как цивилизованные люди, не так ли, джентльмены?

— Джейн? — В глазах Рукасла читалось безграничное удивление. — Джейн Марпл?

— Да, сэр, это я. Присядьте, прошу вас. Я очень сочувствую вам. Бедняжка Алиса, это так ужасно… Вы ведь пытались спасти ее, верно?

— Я… Что значит пытался? С ней все будет хорошо, я уверен! Она уже почти поправилась!

— Мистер Рукасл, вы, должно быть, не обратили внимания на деревенские сплетни, но я вышла замуж за лондонского детектива, одного из лучших в Европе и уж точно лучшего в Британии. Вы уверены, что сможете обмануть его так же легко, как подруг Алисы? Ведь на самом деле совсем нетрудно было догадаться…

— Сопоставить факты, — поправил Шерлок.

— Сопоставить факты, — кивнула Дженни, — и объяснить все непонятное единственно возможным образом. Кстати, мистер Рукасл… Вы, наверное, не слышали о призраке у церкви? Вы ведь не бывали в деревне с тех пор, как…

— Хватит! — внезапно почти фальцетом выкрикнул несчастный отец и наконец рухнул в кресло, закрыв лицо руками. — Перестаньте! Вы выдумываете все, она уже скоро совсем поправится! Она поправится…

И он зло, отчаянно зарыдал.

— Мистер Рукасл, — мягко сказала Дженни, — когда она умерла, вы решили воскресить ее, да? Расскажите нам, мы поймем.

— Я врач, мистер Рукасл, — подал голос Ватсон. — Мой друг — сыщик. Мы оба часто сталкиваемся со смертью и горем. Конечно, мы поймем.

— А мистер Фаулер любил ее, как и вы, — продолжала Дженни. — Расскажите нам все, сэр.

— Или давайте я помогу вам, — сказал Шерлок. — Вы уже однажды потеряли жену, и мысль о том, что смерть может снова явиться в ваш дом, была вам невыносима. И когда вы наткнулись на тот трактат… Что это было?

— Не на один трактат, — глухо ответил Рукасл. — Похожие ритуалы описывались во многих гримуарах. Руководство папы Льва ІІІ, Малый ключ Соломона, Оккультная философия Агриппы… Так или иначе об этом писали многие. Но они были дураками, в их время не знали… А-а, кому я рассказываю… — Он махнул рукой.

— Отчего же, расскажите, — возразил Шерлок. — Мне интересно.

— Когда связь души с телом рвется, в самом деле разрывается некая нить, ее можно сравнить с пуповиной, вот вы доктор, вы поймете. — Ватсон и Холмсы синхронно кивнули. — И душа на некоторое время попадает в тонкий мир, тот самый, откуда к нам приходят духи, на нижних слоях которого живут фейри и прочий маленький народец. Оттуда, из тонкого мира, душа должна сама найти выход, это последнее испытание перед обретением вечного блаженства — или вечных мук. Те, кто не справился, иногда возвращаются в наш мир призраками или, возможно, какой-нибудь нечистью, здесь я еще не до конца разобрался. И если задержать душу там, убедить вернуться назад, в тело, и какое-то время не отпускать, пуповина может прорасти снова. Не просто может — должна. Но нужно время… Нужно время, понимаете? Она не успела… Просто не успела еще!

Дженни покачала головой.

— Вам не удалось удержать ее, мистер Рукасл. Призрак Алисы ходит вокруг церкви, умоляя Господа о помощи, но не смея зайти в храм. Ее неупокоенная душа хватает за руки подруг и молит избавить ее от мук, которым подвергаете ее вы, любящий отец. А тем временем вы держите в своем доме пустышку, всего лишь тело, которое никогда не оживет.

Кулаки Рукасла сжались.

— Вы лжете! Вы не видели ее! Она ходит, разговаривает, ест, может сама улыбаться! Она поправляется! Просто пока еще не может смеяться…

— И молиться? — резко перебил Шерлок.

Рукасл смолчал, голова его опустилась, а взор потух.

— Ваш пес воет по ночам и не подпускает к себе вас, своего хозяина, — безжалостно продолжал Шерлок, — потому что в доме неупокоенный мертвец. Ваши руки, мистер Рукасл, пропитались запахом не лекарств, а нечисти!

— Она не нечисть! — Рукасл снова вскинул голову, в его глазах была ярость. — Не нечисть! Просто собакам не нравятся… средства, которые используются… мази, притирания… микстуры…

— Вы подняли тело, в котором нет души! — ахнул Фаулер. — Да вы чудовище! Безумный старик, не желающий отпустить свою невинную дочь в рай!

— Мистер Рукасл, — сказал Ватсон, — давайте посмотрим на нее вместе. Ваша любовь ослепляет вас, возможно, нам, людям посторонним, удастся помочь вам увидеть очевидное. Если мы не правы, мы порадуемся вместе с вами — о, мы будем счастливы признать ошибку и убедиться, что умерших можно вернуть к жизни!

Рукасл с трудом поднялся из кресла, и они вышли из кабинета.

Тяжелая тисовая дверь располагалась в дальней части дома, подальше от жилых комнат.

— Я правильно понял, — спросил Шерлок, — что тис играет во всем этом какую-то важную роль?

— Да, правильно. Тисовое дерево не просто так символизирует смерть и воскрешение. У древесины этой породы особенные физические свойства. Она частично улавливает эманации души. В общем говоря, тис — одно из немногих деревьев, которые растут и в нашем, и в тонком мире. Миссис Толлер, у нас незваные гости. Алиса, дорогая, поздоровайся.

В полутемной комнате, освещаемой лишь ночником, на узкой кровати сидела бледная девушка. Ее коротко остриженные волосы были аккуратно расчесаны, платье — опрятно, на лице ее царило безмятежное спокойствие. Девушку кормила миссис Толлер, простецкого вида женщина с крупными руками, в фартуке поверх темного платья. Она недоверчиво посмотрела на вошедших, поднялась и поставила тарелку на стол у окна.

Девушка, до того послушно глотавшая еду, встала и поклонилась вошедшим.

— Здравствуйте, отец, — негромко произнесла она деревянным голосом, — здравствуйте, леди, здравствуйте, джентльмены. Хорошая погода, не правда ли?

— Алиса… — ахнула Дженни, всплеснув руками. — Алиса, дорогая, вы не помните меня? Я Джейн Марпл!

— Здравствуйте, Джейн Марпл, — все так же ровно ответила несчастная. — Я не помню вас, я еще недостаточно оправилась после болезни.

Ватсон крепко сжал руку Фаулера.

— Крепитесь, друг мой, — вполголоса сказал он.

— Алиса, дорогая, — Рукасл с нежностью, удивительной для человека такой внешности, взял девушку за руку, — как ты себя чувствуешь?

— У меня все хорошо, спасибо, — Алиса повернула голову к отцу, но, казалось, смотрела сквозь него. — Я поужинала.

— Чего бы тебе хотелось, милая?

— Спать.

Джейн охнула, прижав руку к губам. Ватсон шагнул вперед.

— Мисс, вам хотелось бы прилечь отдохнуть?

— Нет. Мне хотелось бы спать. Уснуть, сэр.

— Насовсем? — уточнил Ватсон. — Вы имеете в виду — умереть?

Девушка посмотрела на него все тем же безразличным взглядом.

— Я уже умерла. Я имею в виду — уснуть. Насовсем, сэр. Там, где темно и тихо. Там, где… — Она схватилась за горло, словно бы его что-то обожгло.

— Там, где Господь? — прошептала Дженни.

Несчастная девушка закричала, будто от боли; Рукасл обнял ее, успокаивая. Наконец Алиса умолкла и продолжала сидеть на кровати, выпрямив спину.

— Вы все слышали, мистер Рукасл, — сказал Ватсон. — Она сказала все прямо. Вы же никогда не задавали ей таких… прямых вопросов, верно?

Дженни подошла к кровати, на которой в объятиях Рукасла сидело несчастное существо, и опустилась на колени рядом.

— Сэр, прошу вас, отпустите ее. Дайте ей наконец покой — то единственное, к чему она стремится. Вы ведь любите ее, и ваша любовь — отражение любви Гос… — Она запнулась, покосившись на Алису. — Той любви, которая превыше всего. Ради нее, ради этой любви и самой вашей дочери, дайте ее уйти туда, где нет скорби. Вы же мучаете ее, мистер Рукасл! Она никогда не сможет смеяться. Ведь смеется душа, а ее душа сейчас витает у церкви и просит Отца небесного о милости, которую не дал ей родной отец. Умоляю вас, заклинаю тем именем, которое нельзя произнести в этой комнате, — да неужели вы не видите, чьей силой пользуетесь? Опомнитесь же!

— Сумасшедший старик, — хрипло сказал Фаулер, — отпустите ее. Вы совсем потеряли голову, побойтесь хотя бы Высшего судию!

Миссис Толлер стояла скорбным изваянием возле стола. На кровати Джефро Рукасл цеплялся за тело, от которого уже исходил едва уловимый сладковатый запах.

С утра шел дождь, мелкий, почти незаметный. Оседал моросью на лицах, на жухлой прошлогодней траве, на крышке гроба и рыхлых комьях весенней земли. Жители Сент-Мери-Мид провожали шестую, последнюю жертву эпидемии. Тихо, сдавленно плакала младшая Эллиот. Сестры сначала пытались ее утешать, но вскоре прекратили. «Любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего», — читал викарий, и Дженни подумала вдруг, что не зря он взял именно эту тему. Мистер Рукасл всю ночь просидел над гробом дочери. Родительская любовь — святое чувство, но человек остается человеком, со всеми его страстями, заблуждениями и, к счастью, раскаянием.

«Любовь никогда не перестает…»

— Я надеюсь, — сказал им перед похоронами мистер Петтифер, — что эта страшная ошибка вернет Джефро на путь, предначертанный Господом нашим. Однажды он уже возроптал на Него, не простив смерть близкого человека, и вот к чему это привело… Дьявол ловит людей на лучшее в них.

Дженни смотрела на мистера Рукасла и его вторую жену: та стояла рядом с мужем, сжимая обеими руками его ладонь, и губы ее дрожали все сильнее. К Рукаслам подошла миссис Петтифер, погладила молодую женщину по плечу, что-то тихо сказала. Дженни осторожно подобралась ближе.

— Моя девочка… — Джефро Рукасл говорил с явственным трудом, как будто горло его сжимал спазм. — За что, скажите, за что? Такая молодая, невинная… Господь жесток.

— Мы не можем знать, — тихо ответила миссис Петтифер. — Возможно, Господь спас ее от худшей участи. Мы ропщем на то, что есть, не зная того, что могло бы случиться. Не нам судить о путях Его. И не нам сомневаться в Его милосердии…

Больше не будет печального призрака у церкви, думала Дженни. Раньше ей и в голову бы не пришло, что смерть и похороны могут оказаться счастливой развязкой дела. Бедная Алиса…

— Алисе хорошо сейчас, — эхом от ее мыслей продолжала миссис Петтифер. — Она в лучшем из миров, и она знает, что вы ее любите. Ведь любовь не заканчивается смертью.

— Мне кажется…

Джефро Рукасл резко замолчал, лицо его исказилось, странно задергалось, а потом он заплакал. Старая миссис Петтифер погладила его по плечу нежным материнским жестом.

— Мне кажется, она…

Смеется, подумала Дженни. Она смеется. Значит, мне не послышалось.

Анастасия Шакирова

Стимпанк-детектив (перевертыши и видящие)

1. столичный экспресс отбывает в семнадцать тридцать, он точен, как солнце и звезды, как счетчик дней. Агата — очки, чемодан и мужская стрижка, она отправляется в город. к чужой родне.

кондуктор приносит ей теплого чаю с мятой, «вот леди! — он думает, — всем бы в пример ее». кондуктор не знает, что сердце в груди Агаты испуганно бьется подстреленным воробьем.

Агата пока еще держится — прямо, строго, подумаешь, город! подумаешь, что одна!.. экспресс, как собака, почуяв ее тревогу, неслышно рычит дрожью столика у окна.

он слышит Агату, он видит ее опаску, но как успокоить? вот разве едва-едва… вот люди своим младенцам читают сказки… экспресс начинает напевно шептать слова.

историй людских он не знает — лишь то, что помнит, что было когда-то внутри, меж его боков.

Агата, свернувшись клубочком на нижней полке, сквозь сон слышит сказки — про умных и дураков,

про сыщиков с напомаженными усами, про юных актрис, про молчащий в ночи вагон… Агата вначале ахает — записать бы! потом замолкает, и слушает: час, другой.

про псов тайной службы, про выстрелы и рубины, про треснувшее случайно стекло в часах. Агата уже не боится. ночь будет длинной. она представляет лица и голоса.

светает. экспресс прибывает в свою столицу. ему непривычно спокойно, почти легко. и прежде чем с пестрой вокзальной толпою слиться, Агата смеется. и машет ему рукой.

2. мистер Холмс, помогите! Я к вам со своею бедой. может, вы не поверите — я бы себе не поверил. но за мной неусыпно следит стая черных дроздов, в чашку чая с утра осыпаются черные перья.

бьются крылья и клювики в старых напольных часах (не глядите, что я близорук — я все вижу отлично!), птичий пух у жены моей в длинных ее волосах, и глядит на меня она искоса, сбоку, по-птичьи.

началось все с родни — «мы семья, мы должны их кормить»: сестры, братья жены, мать, отец, пятиродный племянник. Я, куда бы ни шел, опасаюсь на них наступить, чей-то сын в моем кресле… В комоде — две старые няни…

как их счесть? сосчитайте-ка стаю дроздов на ветвях! птичьи глазки сверкают. щебечут. о чем? я не знаю. я стараюсь их слушать, мы все же семья… ведь семья? я чириканье слышу, они же меня — понимают.

мистер Холмс, помогите! меня, я считаю, убьют — не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю. эти черные птицы невинно так зерна клюют, но они, я уверен, замыслили черное дело.

если б только они! я в палату собраний вхожу — стаи черных мангустов клубками свернулись на креслах. я не вижу людей… адвокат мой — сверкающий жук, жук-рогач с твердым панцирем, вечно напорист и весел.

мистер Холмс, помогите! я больше плачу — раза в два, раза в три или в пять, только сделайте эту уступку… мистер Холмс… ах, простите, я, кажется, вижу не вас — вижу черного пуделя в кепи и с лаковой трубкой.

ухожу, мистер Холмс, ухожу. извините. до встреч. выпью горькой настойки, согреюсь, усну как сумею. у меня начинается жар и мерещится бред… не забыть бы купить свежих зерен на ужин семейный.

3. В этом сыскном бюро не берут аванса, в этом сыскном бюро не предложат чаю. темная комнатушка с одним диваном, и секретарь у выхода не встречает, запах, как на болоте из чащи леса, стертый паркет давно не знавал уборки. бледный и тощий тип в серебристом кресле с трех до пяти сидит за своей конторкой. рядом — собака, что-то по типу дога, мирно читает утреннюю газету…

это крыльцо гостей повидало много, много созданий тьмы и созданий света.

в дырку под дверью порой проползают змеи, тихо шипят учтиво: «проссстите, можно?». раз за декаду приходят стальные феи, просят найти половинку ржавелых ножниц. разные звери, кентавры, бродяги, франты, духи, что чем-то звякают или стонут, дама с пучком крапивы (искала брата), парень в помятой шляпе (искал котенка). люди в плащах — появляются лишь под вечер, школьники, профессора, колдуны погоды…

в этом сыскном бюро не дают осечек. рано иль поздно находится что угодно.

я расспросить пытался — они ни слова, как ни упрашивай, глупо и бесполезно. бледный смеется: все существа из крови, или — что то же самое — из железа. кровь говорит с тобою, но ты не слышишь, только порой под ребрами что-то тянет — бегать, хватать, метаться, залезть на крышу, ветер ловить, звеня серебром в кармане… пес добавляет, нос почесавши лапой: это не тема, в общем-то, для беседы, каждая вещь на свете имеет запах, просто закрой глаза и шагай по следу. можно найти ключи, адреса и мысли; вора, убийцу, налетчиков даже банду…

в этом сыскном бюро не берут расписок, ценных залогов, чеков любого банка. Вывески нет, и в офисе грязновато — а без рекламы клиентов, конечно, мало.

я предлагал им названье: «Судьба». Иль: «Фатум».

нет, не хотят.

говорят, что и так нормально.

Элеонора Раткевич

Убийце требуется сыщик

Патрик Шенахан был всем ирландцам ирландец. Но не тот, что знаком любому доброму англичанину по слухам: буян, горлан, задира и хвастун, оглашающий округу громогласным пением в любое время суток, всегда хмельной и всегда готовый разразиться стихами или врезать в челюсть ближнему своему, великолепный бездельник, занятый лишь поисками приключений, завзятый мот и записной враль с пылким воображением, непременно рыжий и желательно синеглазый. Нет, если мистер Шенахан кого и напоминал, то не выходца из анекдотов, а персонажа старых сказок про его тезку, мудрого крестьянина Темного Патрика, — если, конечно, такое и вообще можно сказать о джентльмене, идущем в ногу с временем. Волосы у Шенахана, как и у его сказочного собрата, были черные, глаза — темно-серые. Нравом он отличался спокойным и сдержанным, был трудягой, каких мало, упорным и несколько прижимистым, стихов не слагал, пел редко и мало, пил и того реже и вдобавок не хмелел ничуть. Драк и приключений он не искал никогда — они сами его находили, и разглагольствовать о них, да и вообще о себе, Шенахан не умел и не любил. А буйную свою ирландскую фантазию он использовал, чтобы представить себе возможный ход мысли преступника — ибо Патрик Шенахан был частным сыщиком. Обычно это срабатывало.

Но даже самое ирландское на свете воображение не могло ему помочь понять, чей больной рассудок породил настолько дикий розыгрыш. Разумеется, если это было розыгрышем. Колонка объявлений в «Дейли телеграф» — не место для шуток… но, во имя Всевышнего, чем это еще может быть?

«Опытному убийце срочно требуется частный сыщик. Вознаграждение превзойдет ваши самые смелые ожидания. Писать до востребования в почтовое отделение Леднхолл-стрит для Дж. Т.»

Конечно же, шутка. Глупый мерзкий розыгрыш.

Именно так и подумал Патрик Шенахан, откладывая газету. Спустя полторы недели он уже не был в этом уверен. Объявление повторялось изо дня в день — слишком много для шутки, пусть и сомнительной. Было в этом настойчивом повторении нечто безумное. А безумие может оказаться опасным…

Мистер Шенахан несколько раз повторил себе, что это совершенно не его дело. А потом вздохнул, обозвал себя ирландским болваном, сующим нос, куда не просят, и направился в редакцию «Дейли телеграф».

Как ни странно, там никто не помнил человека, подавшего объявление, хотя времени прошло не так уж и много. Когда Патрик неосторожно позволил себе удивиться, ему не слишком любезно объяснили, что объявления в редакцию дают ежедневно во множестве, среди них попадается отборнейшая дичь, и упомнить всех, кто размещает на газетных страницах отменный вздор, не в силах человеческих. Как Патрик ни старался, ни грана информации, кроме вороха сплетен о том, какие невообразимые объявления случаются на белом свете, он из этого источника не почерпнул.

Почтовое отделение на Леднхолл-стрит Патрик Шенахан посетил исключительно для очистки совести. Однако совесть упрямо отказывалась считать себя незапятнанной. Мысль о безумце, бродящем по Лондону, преследовала Шенахана неотвязно. Вполне вероятно, что дело не стоило и выеденного яйца… но кто может за это поручиться? Как понять, безобиден ли сумасшедший, если ты его и в глаза не видел? Хорошо, если его мания ограничивается идиотскими объявлениями в «Дейли телеграф», — а если нет? В конце концов, всего одиннадцать лет прошло с тех пор, как в Уайтчепеле бесчинствовал Джек-потрошитель. Убийце требуется сыщик. Отмахнуться? Забыть? С легкостью. Но что ты скажешь себе, Патрик Шенахан, если Лондон еще раз содрогнется от новой резни?

Патрик отлично знал, что он себе скажет, — и не имел ни малейшего намерения выслушивать от себя что-либо подобное. Поэтому он еще раз назвал себя болваном и написал неведомому Дж. Т. до востребования, назначив ему день и время встречи.

— Добрый день, мистер Шенахан. Поверьте, я крайне вам признателен за то, что вы откликнулись на мое объявление.

При первых же звуках спокойного, уверенного голоса, при виде пока еще незнакомого человека с инициалами Дж. Т. все инстинкты сыщика и все дурные предчувствия, мучившие Патрика, взвыли в унисон, да так слаженно, словно готовились к этой минуте долго и старательно. Если раньше Шенахан еще мог сомневаться, то теперь у него не оставалось и тени сомнений: Дж. Т. был крайне опасен.

На безумца он не походил нимало, но это еще ничего не значило: иное безумие подолгу не выказывает себя. Если бы в любом сумасшедшем всегда можно было опознать сумасшедшего, да еще и определить его с первого взгляда, жизнь была бы значительно проще. Беда не в том, что Патрик не мог определить в своем посетителе безумца, а в том, что он и вообще не мог его определить сколько-нибудь толково.

Шенахан всегда гордился тем, что может по выговору с легкостью распознать уроженца любого уголка Британии. Но речь странного посетителя ничем не выдавала его происхождения. Родился он в Йоркшире или Уэльсе, в семье сельского сквайра или лондонского клерка, выбился из низов или с детства жил в холе и достатке… ничего, как есть ничего! Патрику попадались лица, лишенные особых примет, но лишенная примет речь встретилась ему впервые. Учтивые интонации человека воспитанного и образованного — но каким было это образование и воспитание, можно только гадать.

И если бы только речь! Внешность гостя тоже не поддавалась определениям. Отлично сшитый темно-серый костюм говорил о том, что его владелец не лишен вкуса и не стеснен в деньгах, — но и только. Обычно одежда куда как более разговорчива. Колени и края брюк, локоть и обшлаг рукава, манжеты и галстук могут рассказать о человеке очень многое. Привычные складки, едва заметные потертости, пятна или следы чистки могут сообщить внимательному взгляду столько о профессии, привычках и образе жизни, что хватило бы на целую книгу. Костюм Дж. Т., хоть и не с иголочки новый, оказался несообщителен на редкость. Никаких следов привычных действий, никаких признаков профессии. Однако и на бездельника посетитель не походил ничуть.

Лицо его покрывал золотистый и крепкий, как коньяк, колониальный загар. С таким загаром военная выправка сочетается столь же естественно, как трубка с табаком. Однако Дж. Т. с его непринужденной осанкой походил на военного не больше, чем кот на бульдога. Он не был военным, даже и отставным. А кем он был? Бесспорно, отличным спортсменом — этого не скроешь. Однако любой спорта накладывает на тело свой отпечаток. Невозможно спутать боксера с пловцом или гребца с бегуном. А сложение странного посетителя не выдавало приверженности к какому-то одному виду спортивных занятий.

Кто же он? Если молчат рукава и манжеты, может, руки и пальцы проболтаются? И вновь — почти ничего. Пальцы… да — курильщик, и предпочитает папиросы трубке. Не музыкант. Не шулер. Не занимается и не занимался тяжелым физическим трудом. Не клерк. Не… Сколько их еще, этих «не»? Эти руки охотно говорят о том, кем Дж. Т. не может быть — а кем он быть может? Кто он, черт побери, такой? Откуда он вообще взялся?

— Добрый день. Как вижу, вы недавно из колоний, — произнес Шенахан, отлично понимая, что невольно подражает своему кумиру Холмсу, да вдобавок совершенно дурацким образом, и злясь на себя за это. — Индия, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул посетитель. — Я бывал в Индии. И не только. В Афганистане, в Северной Африке, в Канаде. Не говоря уже о Европе, разумеется. Приходилось по роду занятий.

Ответ его прямо-таки вынуждал Патрика приступить к расспросам об упомянутом роде занятий, однако упрямый ирландец не любил делать то, что его заставляют, и ограничился вопросительно-выжидающим взглядом.

— Ах да, — улыбнулся посетитель. — Совсем забыл. Прошу вас…

Он протянул Патрику визитную карточку. На ней значилось: «Джеймс Тэлбот. Истребитель вампиров».

Имя, как и все остальное, не сообщало о нем ровным счетом ничего. Он мог с равной вероятностью оказаться кем угодно — от аристократа до сына владельца трактира с названием вроде «Пес и сокол».[5] Но это уже не имело никакого значения. Какая разница, кем был раньше этот человек — куда важнее, кто он сейчас, потому что сейчас он сумасшедший!

За минувшие два года Патрику Шенахану довелось повидать немало экзальтированных дамочек, помешанных на модном творении мистера Стокера, но представить себе в этом качестве кого-то, подобного Джеймсу Тэлботу, он ранее не мог. Очевидно, его воображение все-таки оказалось недостаточно ирландским.

Патрик вновь окинул внимательным взглядом своего посетителя. Лет тридцати, тридцати двух с виду. Светлые волосы, аккуратная прическа без малейших признаков артистического беспорядка. Умные карие глаза. Правильные черты загорелого лица — такого надежного, такого английского. Мистер Тэлбот производил впечатление несокрушимого здоровья, телесного и душевного. Как же это его угораздило?

Револьвер в кармане брюк внезапно показался Шенахану весьма сомнительной защитой.

— Полагаю, ваша деятельность не особо вас обременяет, — старательно подбирая слова, произнес Патрик.

Тэлбот коротко рассмеялся — негромко, но от души.

— А вот на сей раз вы ошибаетесь, мистер Шенахан. Я постоянно в разъездах. Моя профессия очень востребована и очень неплохо вознаграждается.

— Вот как! И что же привело вас в наши края?

Осторожнее, еще осторожнее! Тэлбот разговаривает вполне связно, но это ничего не значит! Разумность его речей не надежней мартовского льда, один неверный шаг — и лед проломится, Шенахан ухнет с головой в черные воды чужого безумия, и одному Всевышнему известно, чем это может закончиться!

— Как всегда. — Тэлбот слегка пожал плечами. — Мне нужно уничтожить вампира. Само собой, сначала его нужно найти.

У Шенахана даже не камень, а прямо-таки целый утес с души свалился. Пока Тэлбот никого не нашел, убивать он никого не будет. Сам бы он рано или поздно отыскал кого-нибудь, похожего на образ вампира, рожденный его воспаленным мозгом. Но искать будет не он, а частный сыщик Патрик Шенахан, это же яснее ясного. Затем Тэлбот и явился, чтобы ищейку нанять для охоты на вампира. Что ж, Патрик не против. Искать он будет. Вдоль и поперек, долго и старательно. Столько, сколько понадобится, чтобы усыпить бдительность безумца и определить его на лечение!

— А разве опознать вампира по внешности так трудно? — спросил Патрик, разыгрывая недоумение. — Если верить мистеру Стокеру…

— Я вам не советую верить мистеру Стокеру, — перебил его Тэлбот. — Очень не советую.

— Почему? — несколько растерялся Патрик.

— Потому что он опирался на легенды и слухи. Правды на фартинг, вымысла на гинею. А он еще и от себя присочинил… Нет, мистер Шенахан, если вы соберетесь выслеживать вампира, пользуясь трудом господина Стокера, считайте, что вы уже покойник.

— А в чем мистер Стокер ошибся? — Шенахана, как человека сугубо практического склада, мало интересовало, чем именно опасны несуществующие создания, будь они хоть вампирами, хоть порождениями белой горячки. Что не существует, то не может повредить. Но вот какими представляются вампиры сумеречному сознанию Джеймса Тэлбота, его интересовало, и весьма. Это портрет будущей жертвы, которую необходимо защитить.

— Практически во всем, — отрезал Тэлбот. — Например, насчет чеснока. У вампиров очень чуткое обоняние, и запах чеснока им неприятен. Но чтобы отвести от себя подозрения, вампир способен съесть жаркое под чесночным соусом за милую душу, да еще и нахваливать будет.

— А разве вампиры едят? — окончательно растерялся Патрик.

— Да забудьте вы стокеровские измышления! — поморщился Тэлбот. — Конечно, едят. Кровь — пища магическая, необходимая для поддержания не-жизни. Но сами посудите, мистер Шенахан: кто бы согласился провести вечность на подобной диете?

Выходило складно.

— С серебром тоже все не так просто, — продолжил Тэлбот. — Оно смертельно для вампира только при попадании в кровь. Проще говоря, вы можете убить вампира, проткнув ему руку серебряной вилкой. Зато он может пользоваться этой вилкой у вас на глазах. Прикосновение серебра к коже не вызывает у вампира ожогов — только сильный зуд, не более того.

— А отражение в зеркале? — деловито спросил Патрик.

— Опять выдумки, — ответил Тэлбот. — Разрешите закурить? Благодарю вас. Так вот, вампиры прекрасно отражаются в зеркалах. К слову сказать, инфернальная бледность и худоба — тоже чистой воды вымысел. Вампир выглядит таким, каким был при жизни до инициации. Если кто-то до обращения был брыластым красномордым толстяком, таким он и останется. К тому же вампиры — мастера иллюзий, так что выглядеть вампир может и вообще как угодно.

— Но как же тогда отличить вампира? — упавшим голосом поинтересовался Патрик.

Плохо. Ох, как же плохо! Бледного тощего субъекта, который не ест и не отражается в зеркалах, Тэлбот мог бы искать хоть до второго пришествия. А по его словам выходит, что вампиром — то есть жертвой безумного убийцы — может оказаться буквально любой!

— Да, собственно, никак, — вздохнул Тэлбот. — Вам это, во всяком случае, не под силу. И все же я вынужден прибегнуть к вашей помощи.

Спасибо и на том. Значит, надежда все-таки есть…

— Видите ли, мистер Шенахан, я среди вампиров человек известный. Работа у меня такая. Люди моей профессии все наперечет. Вампир, которого я ищу, узнáет меня в лицо раньше, чем я его. И я не берусь предсказать, чем это обернется. Мне бы не хотелось невинных жертв.

В этом Патрик Шенахан был с ним полностью солидарен.

— Я знаю, где вампир подвизается. — Тэлбот выдохнул папиросный дым и чуть подался вперед. — Но, как я уже сказал, сам я появиться там не могу. В лучшем случае вампир просто ускользнет, в худшем — будут жертвы. Поэтому я обратился к вам. Ваша задача, мистер Шенахан, выследить среди присутствующих вампира и сообщить мне его имя. На этом ваша работа закончится и начнется моя.

— И как я должен это сделать?

— Как детектив, мистер Шенахан. Отсеивая невиновных до тех пор, пока не останется только одна кандидатура. Это и будет вампир. Вы что-нибудь слышали о клубе «Солнце бессонных»?

— Название слышал, — кивнул Патрик, в его списке лондонских клубов оно значилось. — Но специально им не занимался.

— Это клуб для тех, кто предпочитает исключительно ночной образ жизни. Назовите это причудой или капризом — как вам будет благоугодно. Важно то, что членом клуба может стать только тот, кто никогда не показывается при свете дня.

— Подходящий клуб для вампира, — невольно улыбнулся Патрик. — Раз уж день для него заказан…

— Опять вы за свое! Забудьте эти предрассудки, мистер Шенахан, иначе они вас погубят. Дневной свет не смертелен для вампиров. Неприятен — да, особенно молодым. Но не смертелен. Так что если вы собирались вытаскивать членов клуба на солнышко, забудьте об этом.

— Не собирался, будьте покойны, — сухо ответил Патрик. — Тем более что я-то не веду исключительно ночную жизнь, так что не понимаю, как мог бы стать членом клуба.

— Никак, разумеется. Но чтобы попасть в клуб, это не требуется. Достаточно иметь в клубе двух поручителей, чтобы получить гостевой пропуск. Вампир, о котором идет речь, выбирает свои жертвы среди гостей клуба. Итак, мистер Шенахан?..

Когда мистер Тэлбот откланялся, за окном уже темнело. Закрыв за ним дверь, Патрик около получаса курил, бездумно глядя на свое отражение в оконном стекле. Давно ставшая привычной процедура: после разговора с клиентом заставить себя некоторое время не думать ни о чем. Отвадить мозг от искушения делать поспешные выводы. Обычно эта передышка перед напряженной работой длилась больше, но на сей раз Патрик уложился в рекордный для себя срок, потому что делать выводы было практически не из чего. Ну не считать же информацией всю эту чушь о вампирах и их особенностях!

По всей вероятности, знай мистер Тэлбот, куда и зачем направился далее Шенахан, он был бы несколько удивлен — поскольку пунктом назначения сыщика оказалась больница Чаринг-Кросс. Патрик собирался повидать своего врача и хорошего приятеля Роджера Мортимера, и именно в больнице, а вовсе не дома, его было проще всего застать в это время суток.

Отыскать ночью доктора Мортимера на территории больницы было задачей, достойной детективного гения, но на сей раз Патрику повезло. Недра отделения исторгли навстречу ему знакомого интерна с незатейливым именем Питер Томпкинс.

— О, мистер Шенахан, здравствуйте! Вы к доктору Роджеру?

Называли его так, чтобы отличить от другого доктора Мортимера — Джеймса. Вот уже пятнадцать лет, как Джеймс Мортимер женился, оставил лондонскую практику и больницу и обосновался в родном Девоншире, а его коллегу по-прежнему именовали доктором Роджером.

Шенахан мысленно вздохнул с облегчением: искать приятеля самому не придется, и это главное, а куда именно его ведет Томпкинс, не так и важно. Вроде бы не в морг — что ж, и на том спасибо. С Мортимера вполне стало бы побеседовать с приятелем в тамошней спокойной обстановке. Однако интерн, деловитый, как говорящий скворец, привел Патрика к дверям какого-то кабинета и шустро упрыгал по своим делам.

— Шенахан, дружище, вот это неожиданность! — Роджер Мортимер стремительно поднялся из-за стола, обогнул его и протянул руку Патрику. — Присаживайтесь. Какими судьбами? Только не говорите, что больны, все равно не поверю!

Патрик отличался до неприличия крепким здоровьем, и если все же изредка нуждался в враче, то не затем, чтобы лечить недомогания, а затем, чтобы штопать огнестрельные и прочие ранения. Подобного с ним не случалось уже давно. Однако пару лет назад, когда начинающий сыщик Шенахан еще не успел набраться опыта, ему довелось несколько раз угодить в переделку. Собственно, именно после этого он и свел знакомство с Роджером — прямо на операционном столе.

— Болен, — невозмутимо ответил Патрик. — Но не я.

— Вы хотите пригласить меня к пациенту? Только после дежурства, Шенахан, вы же понимаете. Впрочем, если случай очень срочный и сложный, я постараюсь найти себе замену на пару часов, ночь сегодня выдалась на удивление спокойная.

— Нет, — покачал головой Патрик. — Я хочу пригласить пациента к вам. Хотя случай действительно сложный. Все так запутано. У вас найдется минут двадцать выслушать подробности?

— Сколько угодно. — Доктор Мортимер вернулся в свое кресло, уселся поудобнее и устремил на Патрика внимательный взгляд.

— Доктор, что вы можете сказать вот об этом? — Патрик вынул из кармана страницу «Дейли телеграф» с аккуратно обведенным объявлением и положил на стол.

Доктор неспешно ознакомился с объявлением и вновь поднял взгляд на гостя.

— Вы хотите сказать, что мне предстоит лечить кого-то из жертв этого… убийцы? — нахмурился Мортимер.

— Нет. Я хочу сказать, что вам предстоит лечить этого убийцу. Вот послушайте…

И Патрик во всех подробностях поведал о визите мистера Джеймса Тэлбота.

— Действительно необычный случай, — чуть помолчав, признал Мортимер. — И что вы намерены предпринять?

— По-моему, тут все ясно, — произнес Патрик. — Не знаю, как этот Тэлбот собирается раздобыть мне двоих поручителей, но в клуб я пойду. По крайней мере, пока я там, он никого не убьет. Буду делать ему отчеты о ходе расследования. И как бы между делом устрою ему встречу с вами. В полицию его сдавать не за что — быть сумасшедшим законом не запрещено. Пока он никого не убил, арестовывать его не за что. А если убьет, угодит в Бродмур,[6] но жертву это не воскресит. Вот я и подумал познакомить его с вами под каким-нибудь предлогом. Потому что если есть на свете человек, способный даже памятник адмиралу Нельсону уговорить лечиться, то это вы, доктор.

— Премного польщен, — задумчиво отозвался Мортимер. — Как, вы говорили, называется клуб? «Солнце бессонных»? Интересно…

Патрик похолодел. Спокойный и кряжистый Роджер, неизменно подтянутый и аккуратный, рационалист и скептик до мозга костей, не только выглядел, но и был всегда оплотом здравого смысла. Неужели безумие заразно? Да еще на расстоянии? Быть того не может!

— Я хотел бы вам кое-что показать, — сказал Мортимер, решительно поднимаясь. — Идемте, Шенахан. Вам просто необходимо это увидеть.

Волей-неволей Патрику пришлось последовать за ним в одну из больничных палат.

— Это мистер Мерчисон, — произнес доктор Мортимер, указывая на пациента.

Мистер Мерчисон был ужасающе бледен. Даже повязки на голове и шее не так пугали, как эта его бледность и синеватый оттенок губ и ногтей.

— Сейчас его жизнь уже вне опасности, — сообщил Мортимер, — хотя он все еще не пришел в себя, но это дело времени. Его доставили к нам прошлой ночью под утро. Сильная кровопотеря на фоне развившейся анемии и насильственные повреждения. Рана на затылке нанесена тяжелым тупым предметом, но лично мне сдается, этот предмет не что иное, как обыкновенная мостовая. А вот шея — дело другое. Взгляните…

Доктор Мортимер разрезал повязку на шее больного и жестом пригласил Патрика приблизиться. Патрик склонился к постели — и отпрянул: на неестественно бледной коже отчетливо выделялись следы укуса.

— Боже правый! — ахнул ирландец.

Он силком заставил себя вновь наклониться и пристально рассмотреть шею мистера Мерчисона. Кожа была прокушена насквозь, глубоко, и укус все еще кровоточил.

— Вот так. — Мортимер отложил испачканные кровью бинты и принялся делать перевязку заново. — Как по-вашему, такой след мог быть оставлен зубами животного? Собаки, например?

— Господи, нет! — выдохнул потрясенный Патрик. — Но это и не человек… у человека нет таких клыков…

— Это не первый случай, Шенахан, — мягко произнес доктор Мортимер, заканчивая перевязку. — И не все жертвы предыдущих нападений выжили.

Патрик сухо сглотнул.

— Вы… вы хотите сказать, что какой-то маньяк вообразил себя вампиром, сделал накладные клыки и теперь нападает на людей?

Роджер Мортимер молча пожал плечами.

— Но… нет, невозможно… полиция бы давно… и в газетах… — Язык Патрику от волнения повиновался не вполне.

— Полиция, — обернулся к нему Мортимер, — ищет и молчит. И скорее даст перевешать каждого десятого в своих доблестных рядах, чем допустит, чтобы это дело попало в газеты. Представляете, какая поднимется паника, если журналисты проведают?

Патрик кивнул. Он очень даже хорошо представлял себе, чем обернется подобная сенсация.

— Но долго держать такое в секрете просто невозможно! — вырвалось у него.

— Если бы наш вампир гонялся за жертвами по всему Лондону, дело давно бы уже выплыло на поверхность, — ответил Мортимер. — Но пока что всех их обнаруживали в нашем районе. А от больницы Чаринг-Кросс до клуба «Солнце бессонных» — рукой подать.

Теперь ясно, почему Мортимер заинтересовался клубом. Неясно другое — откуда сведения у Тэлбота, раз все держится в секрете? Впрочем, это можно разузнать и позднее…

— Занятное место этот клуб, — раздумчиво произнес Мортимер. — Очень занятное, я бы сказал. Я и сам мог бы в него вступить.

Действительно, доктор Мортимер, человек холостой, бессемейный и всецело преданный медицине, предпочитал именно ночные дежурства — а значит, и ночной образ жизни.

— Вот только мне по ночам недосуг штаны просиживать в курительной за портвейном.

Судя по мимолетной усмешке, такое положение вещей едва ли огорчало доктора — скорее уж наоборот.

— Но место очень занятное, — повторил он. — Я вам вот что скажу, Шенахан. С вашим мистером Тэлботом я обязательно встречусь. Как видите, нам даже тему для разговора придумывать не придется. А вы пойдете в клуб, как только он раздобудет вам поручителей. Очень вероятно, что преступник и в самом деле находится именно там. И поэтому я очень вас прошу — будьте осторожны.

Основатель клуба был человеком не только начитанным,[7] но и обстоятельным — а также состоятельным. Он не упустил ни малейшей мелочи. Кухня «Солнца бессонных» была изумительной, вина — отменными, обстановка — превыше всяких похвал. Патрик подобных клубов никогда не посещал. Впрочем, он не был уверен, что в Лондоне — или где бы то ни было — существует еще один такой клуб. Гостиные и курительные комнаты — да, это в порядке вещей. Бильярдная — пожалуй. Помещение для карточной игры — что ж, и это вполне естественно. А вот великолепным собранием книг может похвастаться далеко не каждый клуб. Что ж, люди, которые выходят из дома только по ночам, не могут обратиться ни в одну в публичную библиотеку — они-то работают днем. Создатель клуба позаботился о том, чтобы ночной образ жизни ничем не обездоливал его завсегдатаев. Кроме библиотеки, клуб располагал отличным музыкальным салоном, где побывала с концертом едва ли не каждая приезжая знаменитость, и прекрасным выставочным залом. Патрик предполагал, что выставляются в клубной галерее в основном художники из числа все тех же завсегдатаев — по большей части скорее модные, чем действительно талантливые богемные скороспелки, избравшие исключительно ночную жизнь, чтобы выделиться, привлечь к себе интерес публики. Он ошибся — среди висящих в галерее картин не было ни одной посредственной.

Впрочем, наслаждаться всеми этими благами у Патрика попросту сил не хватало. В клуб он являлся вымотанным до предела. Настолько утомительного расследования в его практике еще не случалось.

Неважно, через какие десятые руки Тэлбот раздобыл ему поручителей — куда важнее то, что Патрик пришел в клуб гостем, а не частным детективом, ведущим следствие. А значит, гостем он и должен оставаться. Сыщик Шенахан первым делом опросил бы прислугу — но посетитель клуба мистер Шенахан не мог себе позволить ничего подобного. Даже если прикидываться этаким слегка чудаковатым джентльменом со странностями — у любых чудачеств есть предел, за которым они перестают выглядеть странными и становятся подозрительными. Остается разузнавать о прислуге днем, и вдобавок окольными путями. Зеленщик, у которого делает покупки жена уборщика, горничная, с которой дружит дочь официанта, знакомый булочник, ночной сторож, водопроводчик… и всех этих людей следует отыскать и расспросить не только незаметно — это бы еще полбеды! — но и быстро.

…Клод Пуаре, первый шеф-повар. Сорок восемь лет, француз, женат на англичанке Роз Мэннингс, сорока шести лет. Трое детей, старший сын помолвлен. Поступил на работу в «Солнце бессонных» четыре года назад, соблазнившись исключительно высокой платой. Терпеть не может пешие прогулки. Подкаблучник. Несколько вспыльчив, но трусоват. Собирается к пятидесяти годам уволиться и открыть кондитерскую…

…Жак Бертье, второй шеф-повар. В миру откликается на имя Джек Бертон, с которым, собственно, и родился. Пятьдесят один год, вдовец. Поступил на работу в клуб три года назад через месяц после смерти жены. Спокойный человек, не то чтобы очень умный, но здравомыслящий. Единственная страсть — профессиональное честолюбие: мечтает перещеголять своего коллегу. Совершенно исключено, чтобы он или Пуаре могли покинуть во время работы кухню, чтобы загрызть очередного посетителя, но чем черт не шутит — вот и приходится проверять любые слухи…

…Уолтер Райдер, официант. Двадцать восемь лет, женат, детей нет. Миссис Уолтер Райдер, в девичестве Мэри Хорнер, не слишком довольна постоянным отсутствием мужа по ночам — ну еще бы! — но платят в «Солнце бессонных», как уже было сказано, очень хорошо, а миссис Райдер любит прифрантиться. Неглуп, остроумен, сдержан…

…Томас Крэбб, уборщик…

…Питер Пламтри, гардеробщик…

И так далее.

К исходу недели у Патрика не было ни малейших сомнений в том, кто будет следующей жертвой. Точнее, жертвами. Весь штат прислуги «Солнца бессонных» в полном составе. Потому что Патрик поубивает их всех до одного. Лично. Собственными руками. Просто чтобы избавить себя от необходимости проверять, не может ли кто из них оказаться искомым маньяком. Вероятность почти равна нулю — но «почти» не равнозначно «совсем», а пренебречь версией по причине ее малой вероятности отнюдь не то же самое, что доказательно ее опровергнуть. Нет, ну почему он не возглавляет Скотленд-Ярд! Была бы у него в подчинении уйма полицейских, разослал бы он их проследить за всеми этими поварами и гардеробщиками и горя бы не знал! Сиди себе и жди, покуда добросовестные подчиненные слетятся к тебе с результатами в клювике — красота, да и только. Беда в том, что нет у него никаких подчиненных, и разослать куда бы то ни было Патрик Шенахан может только себя — да хоть на все четыре стороны. Иной раз Патрику казалось, что он и впрямь расчетверился.

Добро бы прислуга была его единственной заботой! Но нельзя оставить без внимания еще один возможный след. Где-то ведь маньяк заказал себе накладную челюсть с клыками! Патрик и не предполагал раньше, что в Лондоне столько дантистов. Он мотался по городу как угорелый, перемежая экскурсы в частную жизнь клубной прислуги с посещением зубных врачей. Тщетно — ни один лондонский стоматолог не получал заказ на изготовление набора вампирских клыков. След вел в никуда. Как и самые кропотливые изыскания в области предпочтений официантов и тайных страстей уборщиков. Шенахан изучил их привычки, нравы, распорядок — и был вынужден признать, что маньяка-кусателя среди них нет.

Столько труда, и все впустую. Где бы раздобыть сутки в сорок восемь часов? С рассветом Шенахан возвращался домой и валился как подрубленный — и уже через два часа был на ногах. День проходил в поисках и расспросах, вечером еще два часа сна — и снова в клуб до рассвета, а назавтра — опять прислуга и дантисты. Но нельзя ведь и о жертвах забывать. Доктор Мортимер, которого Патрик успел еще до своего появления в клубе познакомить с Тэлботом (уффф, хоть одной головной болью меньше!), предоставил ему список тех, кого привозили в Чаринг-Кросс со следами зубов маньяка. Патрик разве что землю не рыл, разрабатывая этот список: нет ли у жертв чего-то общего, что могло бы навести на след преступника? Разнилось в них все — возраст, внешность, состояние здоровья, вкусы, привычки. Общим было только одно — все они были гостями клуба «Солнце бессонных» либо проживали неподалеку от него. Все, решительно все сходилось на клубных завсегдатаях.

Среди которых таился маньяк, вообразивший себя вампиром, и этого безумца Патрику предстояло вычислить.

Именно вычислить — потому что ни о каких вещественных уликах речь не шла. Единственным материальным свидетельством был след зубов на шее мистера Мерчисона. Патрик его добросовестно замерил — но едва ли посетители клуба позволят лезть им в рот, чтобы проверить прикус, да и без искусственной челюсти такая проверка все равно ничего не даст. А что даст? Нормальный детектив ищет и анализирует улики — отпечатки пальцев, табачный пепел, клочки бумаги, нитки и ворсинки с одежды и тому подобные понятные предметы. А что искать Патрику? Свидетелей нападения на Мерчисона нет — беднягу просто нашли лежащим на мостовой. Следов нет, улик нет. Ничего, что можно было бы изучить под лупой, измерить и назвать. Ничего — кроме самого преступника.

Не так уж и мало, если вдуматься.

Если напомнить своему воображению о его ирландской сущности и попытаться представить, что за человек может раз за разом убивать, не давая себе труда отойти подальше от излюбленного места. Что за человек может убивать, изображая вампира.

Обычный преступник редко когда орудует там, где живет или часто бывает. Боится, что опознают и изловят. А вот этот — не боится. Даже не так — он уверен, что уж его-то не поймают. Много о себе мнит. Наверняка. Убежден, что он хитрее других. Хитрее, умнее, сильнее. Выше других. Лучше. Кто они, эти жалкие людишки — и кто он!

Самоуверенность. Пожалуй, даже наглость — предельная, нерассуждающая. И чем дальше, тем преступник наглее — ведь его до сих пор не поймали, даже не заподозрили. Значит, он и в самом деле умник, окруженный дураками. Самомнение. Презрение к людям. Возможно, в обычной жизни он их не выказывает — по крайней мере, слишком уж явно. Но они все равно просвечивают, как чертеж сквозь кальку. Натуру не спрячешь, как ни старайся.

Да, именно такой человек и мог возомнить себя вампиром.

Он — вампир. Люди для него — пища. Стадо, в котором он спокойно выбирает, в кого вонзить зубы. Жалкие отбросы у ног сверхчеловека. Ему все дозволено, ведь он…

Хм… Сверхчеловек, говорите?

Патрик не удивился, найдя в клубной библиотеке книги Ницше и Штирнера — куда же без них! Удивляло другое. Безумный логик безупречной интеллектуальной честности, заблудившийся в лабиринтах этики — и мелкий лавочник и хам от философии. Странно, что у этих двоих могут быть общие читатели. Но тот, кого ищет Патрик Шенахан, должен быть поклонником обоих. Не может им не быть. Оба они годятся, чтобы питать его чувство исключительности и вседозволенности. Какая разница, что швырять в топку собственного превосходства — уголь или дрова?

Патрик прилежно переписал фамилии из библиотечных карточек на Ницше и Штирнера. Их было меньше, чем он опасался. В списке он подчеркнул фамилии завсегдатаев, которые брали эти книги более одного раза — что исключало случайный мимолетный интерес.

Мистер Джон Пенберри.

Лорд Фрэнсис Шерингем.

Полковник Юстес Стрикленд.

Майор Джордж Финчли-Финбоун.

Мистер Генри Рэндалл.

Возможные кандидаты на роль маньяка-вампира?

Вот уж нет.

Пока — нет.

Пока у Патрика нет ничего, кроме библиотечных карточек, этот список не стоит бумаги, на которой написан. Даже если учесть, что эти пятеро и впрямь самые надменные из членов клуба. Майор, тот просто невыносим. Пенберри высокомерен до вздорности. Полковник Стрикленд явно считает себя подарком недостойному человечеству. Рэндалл туп, но мнит себя умнее всех. Лорд Шерингем смотрит на всех свысока и даже не дает себе труда это скрывать. И все-таки непомерно раздутое самомнение — еще не улика.

Поразмыслив, Патрик решил разговорить этих пятерых. Задача оказалась нелегкой. Тему для беседы следовало избрать не любую, а такую, которая не вызовет подозрений, но при этом может спровоцировать обнаглевшего вампира на неосторожное высказывание. Промаявшись в поисках такой темы пару вечеров, на третий Патрик удачно ввернул в разговор вполне безобидную реплику о том, что женщины нередко боятся мышей и крови. Далее оставалось слушать — и незаметно возвращать разговор в нужное русло, если понадобится.

— Глупые предрассудки! — фыркнул Финчли-Финбоун. — Чего от женщин и ждать!

— Не скажите, майор! — возгласил полковник Стрикленд. — Очаровательные слабости украшают женщину. Иначе нам остается согласиться с этим бешеными… как их… ах да, суфражистками. Женщина с мужской натурой — это просто вздор!

— Вы не правы, полковник. — К удивлению Патрика, к разговору присоединился новый участник, некий Дэвид Планкетт. Он сердечно не терпел выцеленную Шенаханом пятерку кандидатов в маньяки и обычно уклонялся от разговоров с ними, отделываясь невнятными «да», «нет» и «неужели».

— Вот как? — Стрикленд начал понемногу багроветь, наливаясь дурной кровью, — возражений он не переносил.

— Не правы, и майор тоже. — На сей раз худосочный мистер Планкетт не собирался уступать. — Страх крови — это не глупость и не слабость. Это голос предков, зов прошлого. Женщины более чутки, чем мы, мужчины. Они лучше воспринимают мистическую сторону мироздания.

— Ах, мистическую! — протянул Рэндалл, выпячивая по обыкновению нижнюю губу.

— Но вы же не можете отрицать, что кровь насквозь мистична!

Патрик насторожился.

— Все без исключения первобытные народы считали кровь вместилищем жизненного духа! — настаивал Планкетт. — Более того, если мы обратимся к Библии…

К Библии мистер Планкетт обращался долго и утомительно. Память у него была потрясающая. При любых других обстоятельствах Патрик давно бы прервал этого зануду. Но сейчас он с величайшим вниманием выслушивал дословные цитаты и ворох собственных измышлений Дэвида Планкетта по их поводу. Нельзя перебивать Планкетта! Мистичность крови, ну надо же. Не это ли искомый маньяк?

— А если мы вспомним заклинания для остановки крови у северных народов, например у финнов…

Судя по физиономии мистера Пенберри, у него не было никакой охоты вспоминать то, чего он никогда не знал.

— Послушайте, Планкетт, откуда вы взяли все эти нелепости? — Да, вежливостью мистер Пенберри не отличался никогда. — Вы вообще понимаете, что говорите?

— Как профессор этнографии — безусловно, — отрезал Планкетт.

Плюх!

О гребце, неловко завязившем весло, говорят «поймал краба». Что ж, Патрик со всеми своими предположениями тоже «поймал краба», причем гигантского, с плеском поймал! Планкетт не маньяк, восхищенный кровью, а всего-навсего профессор, севший на любимого конька.

И все же в список подозреваемых его добавить придется. На всякий случай. Чтобы потом не каяться. Вдруг он и в самом деле свихнулся, причем как раз на почве этнографии?

Дальнейшая беседа не представляла интереса. Рэндалл и Финчли-Финбоун нападали на науку, Стрикленд ее защищал — не из любви к науке, а чтобы не соглашаться с майором. Желчный Пенберри уверял, что не только сам разговор, но даже и его тема невообразимо скучны. Вальяжный белокурый красавец Шерингем поддержал его, заявив, что женщины, с которых и началась беседа, куда более забавны, чем этнография. Майор буркнул, что они скорее смехотворны. После чего лорд Фрэнсис принялся разглагольствовать о женщинах, причем с таким своеобразным знанием вопроса, что от его речей положительно делалось нехорошо. Профессор Планкетт испарился еще на стадии монологов Стрикленда, причем на лице его отчетливо читалось: «С такими друзьями, как полковник, науке и врагов не надо».

Короче говоря, попытка Патрика провалилась полностью. С досады Патрик махнул на все рукой и проспал утром четыре часа вместо обычных двух, которыми ему приходилось ограничиваться во время этого ни на что не похожего расследования. Лишние два часа сна сотворили чудо. Голова была ясной, досада улеглась и не отвлекала от размышлений — а Шенахану было о чем поразмыслить.

Ну с чего он взял, что маньяк попадется на разговор о крови? С какой стати он выдаст себя в подобной беседе? Да ни за что! Он ведь для себя самого не просто вампир. Он — вампир, который среди людей маскируется под человека. И мыслить он должен соответственно. Эти ничтожные людишки не имеют права его заподозрить! Вампир, пойманный людьми, — пффф, какое убожество! Все равно, что человек, арестованный компанией сэндвичей. Немыслимое унижение! Этого нипочем нельзя допустить.

Итак, что будет делать и чего избегать человек, помешанный на том, что он новоявленный Дракула?

Избегать зеркал.

Не годится. Зеркал в клубе не так уж мало, а Патрик — один. Возле одного зеркала еще можно попытаться подстеречь, возле нескольких — не укараулишь.

Избегать чеснока.

Любителей чесночного соуса среди завсегдатаев можно по пальцам пересчитать. Не подходит.

Избегать серебра.

А вот это уже теплее! Столовое серебро в клубе сплошь с ручками из слоновой кости с чудесной резьбой, так что высматривать, кто с неохотой берется за вилку, — дело пустое. Зато почти все члены клуба носят массивные серебряные кольца с изображением молодой луны. Почти… но не все. А кто не носит?

Майор Джордж Финчли-Финбоун.

Мистер Генри Рэндалл.

Мистер Джозеф Данстейбл.

Мистер Эндрю Картли.

Майор считает, что мужчины и вообще не должны носить колец — ну, за исключением обручальных. Рэндалл, нувориш и выскочка, полагает, что носить серебро, а не золото, ниже его достоинства. Данстейбл, обладатель больной печени и склочного нрава, не любит серебра из-за темных следов на коже. Неплохой скрипач-любитель Картли никогда не носил перстней, чтобы сохранить подвижность пальцев, — по его мнению, кольца и игра на скрипке несовместимы.

Замечательно. И что это дает в итоге?

Два имени в обоих списках совпадают. Это может что-то значить. А может не значить ничего. Для окончательного вывода — мало.

А время идет, и ему нет дела до того, что сыщик Шенахан застрял и топчется на месте. Время идет — и убийца может вновь ударить в любой момент…

Патрик так ждал и так боялся этого момента, что не упустил бы его нипочем. Он и не упустил. Это ведь пожилой джентльмен может пожаловаться на головокружение и слабость — ничего не поделаешь, возраст дает о себе знать. Но когда молодой художник из числа гостей клуба, смеясь над своим нежданным недомоганием, беспечно рассказывает, что по дороге из клуба потерял сознание, а потом маялся непонятной слабостью, разве это в порядке вещей?

Патрик просто-напросто осатанел. Маньяк вновь нанес удар — прямо у него под носом. А он прохлопал все на свете, болван этакий! Он даже не знал, на кого злится больше — на преступника или на себя самого. А может быть, на недотепу-художника? Едва ли его ударили по голове. Скорее всего, подкравшись сзади, пережали сонную артерию. А этот простак ничегошеньки не заметил! Да что там, он даже к врачу не обращался!

Шенахан разливался соловьем. Он убеждал художника, что его талант необходим человечеству и его надо беречь. А значит, беречь себя. Пренебрегать своим здоровьем — да это же просто преступление… нет, я бы вам посоветовал другого врача… нет, что вы, не стоит благодарности… а визитку доктора Мортимера вы все-таки возьмите.

Художник не только взял визитную карточку Мортимера, но и посетил его. Назавтра Мортимер сообщил Патрику, что интуиция сыщика не подвела — укус честь по чести красовался на шее жертвы. Доктор уверил укушенного, что со здоровьем шутить не следует, и предписал ему поездку на юг для поправки. Художник укатил в Италию, покинув Англию — но не мысли Патрика Шенахана.

Тренированное внимание и отличная память для сыщика — все равно, что вышколенные гаммами и этюдами пальцы для музыканта. Результата без них не достигнуть. Ни на внимание, ни на память Патрик до сих пор пожаловаться не мог. Оставалось надеяться, что и сейчас они его не подведут. Ведь ему предстояло во всех подробностях вспомнить вечер нападения на художника.

Кто ушел незадолго до жертвы или же сразу вслед? Это во-первых. А во-вторых — кто из них отдал должное кухне «Солнца бессонных» с меньшим пылом, чем обычно, или не ел вообще? Желудок ведь не безразмерный. Высосать из жертвы столько крови, чтобы ей назавтра было худо весь день, на сытый желудок просто не получится.

Лорд Фрэнсис Шерингем.

Мистер Эндрю Картли.

Мистер Джон Пенберри.

Шерингем, по его словам, пришел в клуб прямиком с какого-то приема, на котором так нагрузился, что не в силах проглотить ни кусочка. У Пенберри разыгрался гастрит, и врач прописал ему диету — о которой он с присущей ему беспардонностью не преминул оповестить всех окружающих. Тощий Картли всегда ест мало, потому что панически боится растолстеть.

А чтоб им всем пусто было!

Просто наваждение какое-то. Есть имена, совпадающие в двух списках — в любых двух! — но нет ни одного, которое появилось бы во всех трех. А значит, что-то Патрик упустил.

Оставалось крайнее средство.

И Шенахан попросил Тэлбота о новой встрече.

Встреча состоялась в гостинице «Кларидж», где остановился Тэлбот. Знать бы еще, почему — то ли он в Лондоне и в самом деле приезжий, то ли душевная болезнь заставляет его вести себя, как и подобает охотнику на вампиров и скрывать свое настоящее жилье? Хорошо все-таки, что доктор Мортимер за ним присматривает…

Но по-настоящему успокоится Шенахан не раньше, чем Мортимер определит Тэлбота на лечение. А для этого надо закончить расследование — иначе Тэлбот, ожидающий результата, просто не даст себя уговорить.

— Мистер Тэлбот, скажите, вы знакомы с сэром Чарльзом Хардкаслом? Ну хотя бы шапочно?

Сэр Чарльз был председателем клуба «Солнце бессонных». И Патрик не мог обратиться к нему напрямую со своей просьбой — потому что не мог объяснить ее причину.

— Нет, — ответил Тэлбот. — Я ведь даже ваших поручителей не знаю лично. Вам что-то нужно от сэра Чарльза?

— Да, — ответил Патрик. — Мне нужно, чтобы он на время прекратил выдавать гостевые разрешения.

— Почему?

— Потому что я не могу уследить за всеми. Сейчас клуб посещает пятеро гостей, считая меня. Я просто не в состоянии разорваться на четырех Шенаханов! И это теперь — а если гостей прибавится, мне точно не поспеть за каждым.

— Вы хотите уменьшить число возможных жертв? — Тэлбот бросил на сыщика короткий проницательный взгляд.

— В каком-то смысле — пожалуй.

Патрик не то чтобы совсем уж лгал — но, бесспорно, лукавил. Он действительно хотел уменьшить число возможных жертв, и не в каком-то смысле, а в самом прямом. И отнюдь не для того, чтобы проще было охранять оставшихся, а чтобы выманить убийцу. Остаться если и не единственной жертвой, то хотя бы самой подходящей. Он отлично знал, кто, кроме него, может оказаться целью для маньяка. Артур Крейн, чьи офорты и литье сейчас выставлялись в салоне клуба. Неглупый и наблюдательный, но несколько безалаберный Крейн — почти идеальная жертва. Остальные трое — люди положительные, семейные, а Крейн холост и одинок. Если он выживет после нападения безумца, некому будет обратить внимание на следы зубов. Если же нет — некому будет его искать. В последние дни Шенахан глаз не спускал с Крейна: пока не можешь выследить преступника, приглядывай за его мишенью. На присмотр за художником тратились все силы, которые не уходили на представление под названием «Патрик Шенахан и его одинокая неприкаянная жизнь». Нет, ну а что тут такого, спрашивается? Ирландцы, они же все, как на подбор. Любители поговорить — а о себе в особенности. И Шенахан точно такой же. Поначалу помалкивал, а потом обжился в клубе, освоился, вот язык и развязал. И ведь как рассказывает о горьком своем одиночестве — заслушаться, да и только. Прямо слеза прошибает. Особенно если рассказчик выпьет чего-нибудь покрепче.

Патрик умело лепил из себя образ подходящей жертвы, лепил быстро, но без спешки и суеты. Кем бы ни был убийца, Патрик вытеснял Крейна из его поля зрения. Нет, меньше всего сейчас Шенахану нужны в клубе новые гости. Того и гляди, найдется среди них еще одна возможная жертва — и все труды пойдут прахом.

Тэлбот вновь взглянул на него испытующе, и Патрик в который уже раз подумал, как же не похож этот человек на безумца. Что поделать, безумие не так легко распознать — иначе поиск маньяка в клубе был бы детской игрой.

М-да, мистер Шенахан — что-то много вокруг вас сумасшедших развелось. Один душевнобольной ищет другого — подобное к подобному, не иначе… но как Патрика-то угораздило очутиться между Шляпником и Мартовским Зайцем?

— Я не прошу отозвать нынешние гостевые разрешения, — произнес Патрик. — Если я вдруг останусь единственным гостем, это будет подозрительно. Только не выписывать новые.

— Хорошо, — подумав, отозвался Тэлбот. — Вы правы. Это будет сделано. Да, и вот еще что…

Он нагнулся, не вставая, вытащил из-под стола небольшой саквояж, открыл его ключиком с хитрой бородкой и запустил в него руку.

— Возьмите это.

«Это» оказалось наручниками незнакомой Патрику модели.

— Даже если у вас есть свои, эти все равно лучше. Усиленная пружина. Звенья цепи не паянные, а цельнорезанные. И тройной слой серебра поверх стали. Самые подходящие наручники для вампира.

Ну, серебро — ерунда, а вот все остальное и впрямь выглядит недурно.

— Благодарю вас.

Интересно, почему Тэлбот вдруг решил ни с того ни с сего снабдить его наручниками? Надеется, что Патрик подобрался к преступнику достаточно близко? Если бы! Или он понял, что Шенахан собирается сыграть ва-банк? Едва ли. Ни на что подобное сыщик даже не намекал.

— И… будьте осторожны, мистер Шенахан, — еще немного помолчав, очень серьезно произнес Тэлбот. — Очень осторожны.

Обещание свое Тэлбот сдержал. Неведомо как — но сдержал. На вторые сутки после разговора в «Кларидже» сэр Чарльз призвал членов клуба воздержаться в ближайшее время от приглашения новых гостей. За время существования «Солнца бессонных» такое случалось дважды — когда из клубного сейфа исчезла крупная сумма денег и когда клуб в качестве гостя почтил своим присутствием принц Альберт.[8] На сей раз касса была в полном порядке, да и визита высоких особ не ожидалось, так что досужие языки замололи с удвоенной силой. Слухи о причинах, сподвигнувших сэра Чарльза на такую просьбу, ходили разные, один страннее другого — и все же никакой не был и вполовину столь диким, как причина истинная, известная только Патрику. А он к пересудам прислушивался разве для виду, и не потому даже, что отлично знал, в чем дело, — просто все его внимание было поглощено четырьмя гостями клуба и в особенности Артуром Крейном. Убийца единожды нанес удар в присутствии Патрика, и только чистое везение сохранило жизнь растяпе-художнику. Второй раз Патрик подобного не допустит.

Впрочем, недооценивать везение Шенахан склонен не был. Это сторонним наблюдателям вольно утверждать, что сыщик должен полагаться на свой могучий интеллект, а не на случайности. А любой настоящий, невыдуманный сыщик знает, как часто случай приходит на помощь. Разумеется, если ты способен его распознать. Везение благоволит тем, кто хорошо подготовлен. Патрик был готов приметить любую мелочь, хоть бы и с горчичное зерно — и благосклонный случай сделал ему поистине королевский подарок, зная, что Шенахан его нипочем не упустит, как не упускал из виду Артура Крейна. Между Крейном и Шенаханом даже завязалось нечто вроде приятельства. И когда Крейн предложил ему наведаться в галерею «Солнца бессонных», где выставлялись его работы, Патрик не отказался, и в этом не было ничего случайного. Случайность была в том, что один из офортов Крейна изображал игрока за карточным столом — и разговор как-то сам собой свернул в сторону карт, а там и к обсуждению лучших игроков клуба.

— Воля ваша, а я бы с Шерингемом никогда не сел играть, — сообщил Крейн.

— Почему? — полюбопытствовал Патрик: лорд Фрэнсис играл хорошо, в этом он имел возможность убедиться.

— Крохобор он, — поморщился Крейн. — Проиграть ему — за грошовую сумму всю душу вымотает, выиграть у такого — наплачешься.

— Крохобор? — непритворно удивился Шенахан. — Да с какой стати? Состояние у него неплохое…

— Вот именно, — кивнул Крейн. — При его доходах быть мелочным скрягой — уму непостижимо. Нет, я понимаю, когда промотавшаяся леди носит стразы вместо бриллиантов — но когда состоятельный лорд носит мельхиор вместо серебра… кем надо быть, чтобы на такой ерунде выгадывать?

— Крейн, — вымолвил Патрик враз захолодевшими губами, — вы о чем говорите?

— О клубном кольце, — ответил тот. — Оно у него не серебряное.

— Быть не может… — тихо, словно опасаясь спугнуть услышанное, произнес Патрик. — Вы ничего не путаете? Вы ведь его перстень в руках не держали…

— Не держал. Но уверен, что он легче, чем нужно. Это мельхиор, поверьте. — Крейн протянул руку к ближайшей отливке — печальная наяда задумчиво расчесывала длинные волосы. — Вот это — серебро. А у Шерингема — мельхиор. Поймите, Шенахан, я не могу ошибиться, я с этим дело имею слишком давно. Бронза, серебро. Я свою первую фигуру отлил в пятнадцать лет — как сейчас ее помню, мальчик с виноградной гроздью, на выставке ее назвали «Детство Диониса». А сейчас мне тридцать четыре. Я двадцать лет без года работаю с металлом. И я каждый божий день из этих девятнадцати лет поставлю на то, что Шерингем носит мельхиор!

Голова у Патрика так и кружилась: разгадка тайны улыбнулась ему, словно прекрасная дама — пылкому влюбленному, вознаграждая за все тяготы.

Более сомнений быть не могло. Вот он, искомый безумец — единственный и неповторимый. Вот она, его вывернутая логика во всей красе! Разумеется, маньяка не могло быть в списке не носящих кольца! И как только Патрик не подумал об этом раньше? Ведь убийца возомнил себя не просто вампиром, а вампиром, который прикидывается человеком! И если обычный кровопийца не наденет серебряный перстень, то кровопийца замаскированный притворится, что надел.

Лорд Фрэнсис.

Поклонник идеи сверхчеловека.

Не съевший ни кусочка в ночь нападения.

Обладатель мельхиорового кольца.

Три списка наконец-то сошлись вместе — и итогом их схождения стало одно и только одно имя.

Оставалось сделать последний шаг. Поймать Шерингема с поличным, при попытке нападения. Все остальное — не повод для ареста. Закон не запрещает зачитываться Ницше и Штирнером, изредка отказываться от клубного ужина и носить мельхиор вместо серебра. Но вот набрасываться на людей, оглушать их и обескровливать закон безусловно запрещает. Теперь Патрик в точности знал, кого он подкарауливает. И был уверен, что лорд Френсис вот-вот нападет. Он не мог бы объяснить, откуда взялась эта уверенность, но чуял непреложно, что время ожидания подходит к концу.

Чутье не подвело сыщика. Всего трое суток миновало с разговора в галерее, и Патрик глаз не спускал с Крейна и Шерингема каждую из последующих трех ночей. А на четвертую он увидел, как лорд Фрэнсис лениво ковыряет вилкой салат, а потом и вовсе отставляет тарелку с равнодушным вздохом.

Беспечный прохожий может не заметить притаившейся в траве змеи — но единожды увидев, потерять ее взглядом невозможно. Отвернись, а потом взгляни снова — и увиденное прежде так и бросится в глаза. И уже невозможно понять, как ты мог не различить эти очертания раньше? Патрик смотрел на Шерингема и не понимал, как же он с первого взгляда не распознал под маской барственной лени собранность хищника перед прыжком, под личиной аристократической надменности — наглую самоуверенность убийцы, под прикрытием лощеных манер — пустую душу безумца? Перед ним сидел маньяк, готовый напасть. И будь Патрик проклят, если он позволит даже дотронуться до Крейна! Счет пошел уже не на часы — на минуты. Сколько их еще осталось до покушения? Довольно глянуть на Шерингема, чтобы понять — немного.

Лорд Френсис бездумно постукивает пальцами по колену — движением, казалось бы, лениво-рассеянным, а на самом деле нетерпеливым. Ты уже не здесь, Шерингем, ты уже весь там, за клубной дверью, на улице, в саду, ты там, где волглая весенняя ночь оседает росой на еще голых ветвях, где безлюдье заставляет дальние звуки казаться близкими, ты там, где над темными крышами висит почти полная луна с чуть заметной ущербинкой, где свет газовых фонарей облизывает мостовые. Ты уже там, Шерингем, а здесь — только твое тело… надо же, как тебе невтерпеж. Ты еще не напал — но уже ощущаешь своим ртом толчок чужого пульса, чужой жизни, жаркой и солоноватой, ты уже упиваешься властью над жертвой, обмякшей в твоих руках. Ты и не ведаешь, что твоему безумию сегодня будет положен предел. На кого из двоих ты нацелился? На Крейна? Если так, ты будешь разочарован. Потому что не Крейн встретится тебе этой ночью. Хищник, ты не знаешь, что на тебя открыта охота!

Гневный азарт захлестнул Патрика с головой. Он едва мог усидеть на месте. Изматывающий поиск подошел к концу, долгое ожидание сбылось. Сегодня убийца будет взят с поличным. Только бы Крейну не вздумалось прогуляться! Тогда все планы поимки меняются, тогда придется придумывать, как его задержать — или последовать за ним.

Но нет, Крейн и не собирался покидать клуб. По крайней мере, прямо сейчас. Но… чем черт не шутит! Может быть, выйти первым, подставляя себя совсем уже напрямую? Да не опасайся Патрик оставить художника в обществе лорда Фрэнсиса без присмотра, он бы уже час назад был на улице! Он мысленно уже и был там — душой, разумом, волей, всем своим существом, готовым настичь маньяка и защитить жертву. Точь-в-точь, как и лорд Фрэнсис, в клубе Патрик присутствовал лишь телесно, пусть даже его тело и смотрело в оба, бдительно подмечая каждое движение Шерингема. И когда Шерингем наконец-то вышел, Патрик лишь неимоверным усилием воли удержал свое тело от желания немедленно воссоединиться с душой, заставив себя промедлить несколько невыносимых минут. Он почти не помнил, как принял из рук гардеробщика свое пальто, шляпу и зонт, как переложил незаметно наручники в карман пальто, как распахнул дверь, выходя в темноту, где притаилось чужое ожидание.

Когда дверь захлопнулась за ним, он постоял немного, чтобы дать глазам приноровиться к ночному мраку, и двинулся прочь принужденно ровной походкой подвыпившего человека. Каждый шаг его отдавался с невыносимо гулкой отчетливостью. Но, как он ни напрягал слух, ему не удавалось расслышать никаких шагов, кроме собственных. Неужели он ошибся? Неужели Шерингем просто ушел? Или… или он вернулся, чтобы подкараулить вовсе даже не Шенахана, а Крейна?

Но нет, Шерингем поджидал именно Патрика. И все же Патрик так и не услышал его. Лорд Френсис возник словно бы из ниоткуда — как если бы минуту назад он был не существом из плоти и крови, а набором случайных пятен на штукатурке, и только когда Патрик поравнялся с ним, он отделился от стены, чтобы броситься, сдернуть с намеченной жертвы шарф, обнажая шею, и вонзить в нее клыки.

От неожиданности Патрик не только выронил зонт, он еще и напрочь забыл, зачем нужны наручники, забыл, что собирался надеть их на убийцу, он и вообще едва не забыл, что в кармане его пальто что-то лежит. По счастью, его рука безотчетно сжалась вокруг цепи — и Патрик выхватил их из кармана, рванулся прочь, взвыв от внезапной боли в шее, и огрел Шерингема наручниками по голове, словно кистенем.

Шерингем с воплем отпрянул — окровавленный рот, окровавленный висок, быстрое и тяжелое дыхание, суженные злобой глаза… сквозь личину окончательно проступило подлинное лицо.

— Ты! — яростно выдохнул Шерингем. — Клоп недодавленный! С вампиром тягаться вздумал?!

— Клоп здесь ты! — рявкнул Патрик, бросаясь в атаку. — А я — ирландец!

Он и раньше слышал, что сумасшедшие нечеловечески сильны. Теперь ему пришлось в этом убедиться. Шерингем был силен, как лошадь, и гибок, как кот, — ни с ног его сбить, ни заломать, завернув руку за спину и ткнув лицом в землю, ни даже заставить отступить. Патрик лупил наручниками вовсю, у Шерингема все лицо было в крови, но безумец почти этого не замечал. Патрик врезал ему левой снизу в челюсть, что было сил — бесполезно, с тем же успехом можно бить кулаком фонарный столб. Шерингем даже не пошатнулся — только зубы лязгнули. А потом его покрытый кровью рот ухмыльнулся как-то особенно мерзко, и тяжелый удар под ложечку вышиб из Патрика короткий рваный кашель, и еще раз, перед тем как Шерингем швырнул своего противника оземь.

Патрик отчаянно пытался хоть как-то вдохнуть — но каменно тяжелые колени уже прижали его к земле.

— Допрыгался, умник, — удовлетворенно произнес Шерингем и расхохотался. Его рука пребольно вцепилась Патрику в волосы и приподняла голову, чуть приотвернув ее в сторону, чтобы удобнее было добраться до шеи. Шерингем наклонился к ней, все еще смеясь, — и в следующий миг захлебнулся смехом, когда чужая рука ухватила за волосы уже его, оттаскивая от горла жертвы.

Безумец все-таки был невероятно быстрым. Он даже успел обернуться. Но больше он не успел ничего. Невесть откуда взявшийся Тэлбот не дал ему ни единого шанса. Патрик увидел мгновенный острый блеск — а потом лорд Фрэнсис удивленно вскрикнул на вдохе. Хватка его ослабла, тело утратило вес — и на Патрика неправдоподобно медленно посыпались густые хлопья черного пепла, только что бывшие Фрэнсисом Шерингемом. Следом на грудь ему шмякнулся кинжал.

— Чт-т-тто… что это… было? — чужим, незнакомым ему голосом сипло выдавил Патрик.

— Вампир, — ответил Тэлбот.

За его спиной показался еще один силуэт, но Шенахан не сумел разглядеть, кто это. К горлу подкатила внезапная дурнота, в глазах потемнело, и Патрик потерял сознание.

В себя он пришел на садовой скамейке. Ворот его был расстегнут, галстук ослаблен, и ночной воздух беспрепятственно холодил обнаженную шею. Место укуса болело, разбитая в драке губа саднила вдвойне, жарко обожженная коньяком. Фляжку с коньяком подносил к его рту Роджер Мортимер.

— Шенахан, дружище, тысяча извинений! — пылко произнес он, когда Патрик открыл глаза. — Мы не предполагали, что на вас это так подействует.

Что-то в этой фразе было неправильным, но Патрик не мог понять, что именно. В голове плавал туман, мешая сосредоточиться. Патрик нахмурил брови, пытаясь поймать неправильность — и голова взорвалась болью. Но именно боль и прояснила сознание.

— «Мы»? — в упор спросил он, и виноватый взгляд доктора был ему однозначным ответом.

— Мы, — подтвердил Тэлбот, поддерживая Патрика за плечи.

— Признаться, я был удивлен, когда вы пришли ко мне с объявлением Джеймса, — помолчав, сказал Мортимер. — Но и обрадован. Ваше чувство ответственности наилучшим образом подтверждало справедливость нашего выбора.

— Вы ведь не единственный откликнулись на объявление, мистер Шенахан, — пояснил Тэлбот. — Но выбрали мы именно вас.

— Почему? — все еще сипло спросил Патрик.

Он уже понял, что Мортимер и Тэлбот были знакомы куда раньше, чем убийца дал объявление о том, что нуждается в сыщике, и не только понял, но и принял. Вампиры существуют. Тэлбот не сумасшедший. Он с Мортимером давние знакомцы. Разве это странно? Ничуть.

— Прежде всего потому, что вы — рационалист до мозга костей, мистер Шенахан, — ответил Тэлбот. — И ни в каких вампиров не верите. Вы сыщик, а не мистик. Нам был нужен сыщик, который станет искать убийцу, а не любитель сверхъестественного, который будет искать вампира.

— Почему? — вновь спросил Патрик.

В конце концов, отправить выслеживать вампиров человека, который в них верит, только логично.

— Ну, хотя бы уже потому, что Шерингем — не единственный вампир, посещающий «Солнце бессонных». Но только он — убийца.

Патрик уставился на Тэлбота в немом изумлении.

— А что вас так удивляет, Шенахан? — мягко поинтересовался Мортимер. — Кто вам сказал, что любой вампир — непременно убийца? Все не так просто, как вам кажется. Доктор Фрейд плакал бы от восторга навзрыд, попадись ему хоть один вампир в пациенты.

— Почему? — спросил Патрик в третий раз.

— Шенахан, а вы представьте себе, каково это — стать вампиром. Еще вчера ты был человеком, а сегодня уже не человек. Еще вчера люди вокруг были друзьями, врагами, родней, любимыми — а сегодня стали пищей. Это страшное потрясение, и не всякий его выдерживает. Многие ломаются именно здесь, на самом начальном этапе. Психика уязвима, и то, что это уже не психика человека, дела не меняет. Нелегко сохранить рассудок, получив бессмертие ценой человеческой крови. Древним божествам кровь жертв была не в диковинку — но вчерашним людям опасно возомнить себя богами. Это путь к сумасшествию.

— А кем же они себя считают?

— Сеньорами, — не задумываясь, ответил Мортимер. — Себя — сеньорами, людей — вассалами. Кровь — это подать, которую они берут с людей, вассальная дань. И у сеньора есть закон и есть долг перед ленником. И закон запрещает принимать дань от одного человека дважды и пить больше, чем полпинты. Этого довольно для поддержания бессмертия. А для поддержания рассудка наилучший способ — благотворительность.

Патрику казалось, что на сегодня лимит его изумления исчерпан. Сейчас он понял, что ошибался.

— Во всех ее видах, — продолжал меж тем Мортимер. — Строительство больниц, школ, концертных залов и галерей, ассигнование средств на научные исследования, да мало ли что еще… вы и не представляете себе, какова доля вампиров в подобных начинаниях. Ну а те, кто недостаточно для этого богат, отдают свой долг людям иначе — каждый на своей территории. Среди вампиров много врачей, исследователей, полицейских. В конце концов, похождения Джека-потрошителя прервал вовсе не Скотленд-Ярд, а вампир Уайтчепела.

— Надо же, какая идиллия, — недоверчиво произнес Патрик. — Вот только если все так благолепно, откуда же берутся такие, как Шерингем?

— По недосмотру, — вздохнул Тэлбот. — Именно потому, что случаются такие, как Шерингем, и нужны такие, как я. Видите ли, у вампиров очень сильный внутренний запрет на убийство себе подобных.

Патрик забрал у Мортимера фляжку, глотнул и только тогда посмотрел на Тэлбота в упор.

— Да, — произнес Тэлбот, не опуская глаз. — Вы верно поняли, мистер Шенахан. Я работаю на вампиров. Это они обучили меня моей профессии. Обычному необученному человеку с вампиром не справиться, как вы успели убедиться, — даже и пробовать не стоит.

— А я как раз такой и есть, — едко парировал Патрик. — Обычный и необученный. Однако вам это не помешало, когда вы отправляли меня в клуб одного и без присмотра.

— Одного, но не без присмотра, — возразил Тэлбот. — Безусловно, риск был, но меньший, чем вы думаете. Наверное, вы кляли меня на чем свет стоит за требование подавать ежедневные отчеты. Но они позволяли мне следить за происходящим, не появляясь в клубе. А как только я понял, что вы подбираетесь к убийце вплотную, я дал вам наручники. А это вещица не простая. Вы не могли бы забыть их или просто оставить дома, даже если бы и захотели.

— Не очень-то я и сумел ими воспользоваться, — пристыженно пробормотал Патрик.

— А это не так и важно, — махнул рукой Тэлбот. — Главное, что они зачарованы.

Зачарованы? А отчего бы и нет? Если есть вампиры — отчего бы и не быть магии?

— И как только вы услышали Зов, они подали мне сигнал, — добавил Тэлбот. — Так что я смог появиться вовремя.

— Зов? — непонимающе нахмурился Патрик. — Какой еще зов?

— Приказ прийти туда, где вас ждет вампир, — пояснил Тэлбот.

— Но я ничего подобного не слышал! — запротестовал Патрик.

Мортимер мягко рассмеялся.

— Шенахан, дружище, а как вы это себе представляете? Если человек вдруг ни с того ни с сего слышит в голове голос: «А ну-ка живо ступай туда-то и туда!» — неужели он пойдет, куда голос велит, а не к врачу? Нет, Зов имеет совершенно иную природу. Он ощущается как свои, а не чужие побуждения. Вопреки слухам, вампиры не умеют читать мысли — иначе таких, как Шерингем, никто и никогда не сделал бы вампиром. Но они умеют мысли внушать. Человек получает приказ прийти — а заодно и приказ найти причину это сделать. Вескую для него самого и ничем не подозрительную для окружающих, если кто-то спросит невзначай, куда и зачем он вдруг сорвался. Вот вас что привело в лапы Шерингема?

— Я опасался, что он нападет на Крейна, — медленно ответил Патрик, чувствуя себя редкостным дураком. — Я видел, что он не ест, значит, собирается напасть, и боялся, что Крейн ему подвернется. Поэтому я вышел первым… чтобы подкараулить Шерингема.

Теперь, задним числом, он понимал, насколько неестественным было его нетерпение.

— Желание защитить, — кивнул Мортимер. — Желание настичь убийцу. Чувство долга. Очень сильная мотивация. Очень. Ему и звать не было нужды — вы бы и так вышли. Вы и в самом деле замечательный человек, Шенахан. Мы не ошиблись в выборе.

И снова — «мы»…

— Мортимер, — тихо, но твердо произнес Патрик, — почему выбирал не только Тэлбот, а вы оба? Какое вы вообще имеете к этому отношение?

Мортимер в ответ широко улыбнулся — и в лунном свете сахарно блеснули клыки.

— Самое прямое, — ответил он. — Я — вампир больницы Чаринг-Кросс и ее окрестностей. И пока это моя территория, никто не будет убивать на ней безнаказанно.

Примечания

1

Экоршер — «шкуродер», «свежеватель»; иногда почтительное, иногда презрительное, но всегда опасливое прозвище, которое давали бойцам (и полководцам) отрядов, заслуживших славу наиболее отчаянных головорезов даже по меркам Столетней войны.

2

В тексте использованы слова из песни В. С. Высоцкого «Честь шахматной короны».

3

Военный агент — в начале ХХ в. должность, равнозначная современному военному атташе.

4

Locum tenens — «местоблюститель», который заменяет основного врача во время его отлучек. Принятая в тогдашней (да и теперешней) Англии система «взаимных услуг» у частнопрактикующих врачей-соседей.

5

Talbot — порода охотничьих собак, ныне не существующая. Возможный предшественник бигля и бладхаунда. Однако название не исчезло вместе с породой — термином «тэлбот» при блазонировании в Англии именуется геральдический пес, символ верности, преданности, бдительности и дружбы. Считается собакой святого Хьюберта, покровителя охотников, математиков, оптиков и металлургов. Происхождение как породы, так и ее названия неясно. Фамилия графов Шрусбери — Тэлбот, и в их гербе присутствует белый пес. Но такую же фамилию мог бы носить потомственный владелец постоялого двора с названием «Talbot’s Arms» или «The Talbot and the Falcon» — подобная фамилия никак социально не маркирует своего обладателя.

6

Бродмур — психиатрическая лечебница для душевнобольных преступников.

7

«Солнце бессонных» (Sun of the Sleepless) — стихотворение Байрона.

8

Альберт герцог Саксен-Кобург Готский (Франц-Август-Карл-Эммануил, 26 августа 1819—14 декабря 1861 г.) — супруг (принц-консорт) королевы Великобритании Виктории.

Content

ПРИЗРАЧНЫЙ МИР
Сборник фантастики

ВОЙНЫ И МИРЫ

Олег Дивов Боги войны

Екатерина Бакулина Четвертый, черный

Александр Зорич Тридцать первый, желтая ворона

Алекс Резников Война за Небесный Мандат

Леонид Каганов Адреналин его превосходительства

Владимир Венгловский Равлик-Павлик

Карина Шаинян Водочистка

Григорий Панченко Жан

Ефим Гамаюнов Конец эпохи

Майк Гелприн Пешечное мясо

СТРАННЫЕ СТРАНЫ

Владимир Васильев Силуминовая соната

Марина и Сергей Дяченко Тетраэдр

Евгений Лукин Из материала заказчика

Александр Громов Я, камень

Святослав Логинов Фасоль

Генри Лайон Олди Давно, усталый раб, замыслил я побег…

Андрей Валентинов Псих

Сергей Удалин И я тоже…

Марина Маковецкая Осенний день без рая

Владимир Данихнов Домовой

Борис Богданов А еще я хотел дудочку!

Александр Ройфе Сделано в Гиперборее

Юлия Зонис Прямо пойдешь

Денис Тихий Как поймать эльфа

Федор Чешко Кое-что о закономерностях

Шимун Врочек Сын Бляго

Далия Трускиновская Натурщик

ДЕЛО О…

Владимир Свержин Песчинка на весах истории

Светлана Тулина, Максим Тихомиров Герой нового времени (Эра Мориарти)

Майк Гелприн, Наталья Анискова, Григорий Панченко Растерянный мир

Мария Великанова, Алла Гореликова Я научу тебя смеяться

Анастасия Шакирова Стимпанк-детектив (перевертыши и видящие)

Элеонора Раткевич Убийце требуется сыщик

Примечания