Крис Павон

ЭКСПАТЫ

Посвящается моим маленьким друзьям, экс-экспатам — Сэму и Алексу

«Правда прекрасна, это несомненно; но и ложь тоже».

Ральф Уолдо Эмерсон

«В том и состоит прелесть брака, что он превращает жизнь во лжи в абсолютную необходимость для обеих сторон».

Оскар Уайльд

От автора

Эта книга — вымысел. Все имена, персонажи, географические названия и события являются продуктом авторского воображения и не имеют ничего общего с действительностью. Любые совпадения с реальными происшествиями или местами, с людьми живыми или уже умершими абсолютно случайны.

Прелюдия

Сегодня, Париж, 10 часов 52 минуты.

— Кейт?

Кейт смотрит сквозь стекло витрины, забитой подушками, скатертями и гардинами, все они в серо-коричневых, шоколадных и зеленых, как мох, тонах — настоящая палитра с масляными красками, сменившая пастельные оттенки, доминировавшие здесь на прошлой неделе. Новый сезон, очень просто.

Она оборачивается и видит женщину — та стоит рядом с ней на узкой полоске тротуара на рю Жакоб. Кто она?

— Боже мой, Кейт, это ты? — Голос знакомый. Но одного голоса недостаточно.

Кейт уже забыла, что она здесь высматривала без особого интереса. Какую-то ткань, наверное. Занавески в гостевую комнату? Что-нибудь легкомысленное.

Она затягивает пояс плаща — защитный жест. Утром прошел дождь, он застал ее на пути в школу к концу занятий, с Сены все еще наползал туман, толстые каблуки ее кожаных сапог постукивали по мокрым плитам мостовой. Она в легком дождевике, из кармана торчит свернутый номер «Геральд трибюн», кроссворд она закончила разгадывать в кафе рядом со школой, где обычно завтракает вместе с другими мамочками маленьких экспатов.

Эта женщина не из них.

Женщина в темных солнцезащитных очках, прикрывающих половину лба и большую часть щек, полностью пряча глаза; совершенно невозможно определить, кто скрывается за темным пластиком и золотыми дужками. Ее коротко остриженные каштановые волосы гладко зачесаны назад и плотно обтянуты шелковым шарфиком. Она высокая, выглядит подтянутой и тренированной, полногрудая и широкобедрая. Кожа сияет здоровым, естественным загаром, словно она много времени проводит на свежем воздухе, играет в теннис или возится в саду. Это совсем не тот слишком темный и «поджаренный» загар, полученный под флуоресцентными лампами в похожих на гробы кабинках, столь любимый большинством француженок.

Одежда женщины — нечто вроде галифе или бриджей и модельной куртки — напоминает о верховой езде. Кейт узнает этот клетчатый жакет — такой же висит в витрине чудовищно дорогого бутика неподалеку; этот новый магазин расположился на месте всеми любимой книжной лавки — замена, в которой местные острословы углядели очередной признак приближающейся кончины предместья Сен-Жермен — прежнего, привычного, любимого. Но любовь и уважение к этой книжной лавке были по большей части понятиями абстрактными, поскольку сама лавка обычно пустовала, тогда как новый бутик все время забит народом, причем не только техасскими домохозяйками, японскими бизнесменами и русскими «братками», расплачивающимися наличными — аккуратными, хрустящими пачками только что отмытых денег — за горы рубашек, шарфов и дамских сумочек, но и богатыми местными жителями. Бедные здесь не бывают.

Так кто она, эта женщина? Она улыбается, демонстрируя полный набор великолепных, ровных, сияющих белизной зубов. Очень знакомая улыбка, дополняемая знакомым голосом; но Кейт нужно увидеть глаза, чтобы подтвердить самые худшие подозрения.

Есть множество моделей новейших машин производства Юго-Восточной Азии, которые в розничной продаже стоят меньше, чем клетчатый жакет этой женщины. Кейт и сама хорошо одета, она приверженка сдержанного стиля, обычно предпочитаемого женщинами ее типа. А эта дама, очевидно, руководствуется совсем другими принципами.

Она, несомненно, американка, но местного акцента в ее речи не слышно. Она может быть откуда угодно. И кем угодно.

— Да это же я! — говорит женщина, наконец снимая очки.

Кейт инстинктивно отступает назад и налетает на закопченный серый камень фундамента, едва не разбив сумкой стекло витрины.

Она невольно открывает рот, но не издает ни звука.

Ее первая мысль — о детях — тут же влечет за собой жуткую панику. Вот она, суть материнства: при любой опасности — неудержимый страх за детей. И так всегда. Это та часть их жизни, к которой Декстер никогда не относился с должной серьезностью: смятение, даже ужас, необоримая тревога по поводу всего, связанного с детьми.

Эта женщина укрылась за солнечными очками, волосы у нее теперь другого цвета, да и прическа иная, кожа темнее, чем раньше, к тому же она набрала фунтов десять. И выглядит совершенно по-новому. И тем не менее Кейт поражена, что не узнала ее с первого взгляда, с первого слова. Кейт понимает: она этого просто не желала.

— Бог ты мой! — наконец удается ей выдавить из себя.

Мысли Кейт разбегаются, она видит себя бегущей по улице, заворачивающей за угол, скрывающейся за тяжелой дверью красного дерева, в прохладной крытой галерее, окружающей внутренний дворик, а потом — через вестибюль с мраморными полами, вверх на лифте, запрятанном в шахту из кованой бронзы, и в веселый желтый холл с картиной восемнадцатого века в золоченой раме.

Женщина разводит руки в стороны — приглашение к дружеским объятиям, крепким, в американском стиле.

А она бежит дальше, по коридору, в самый его конец, к отделанному деревянными панелями кабинету, из которого открывается вид на парижские крыши и Эйфелеву башню. Поворачивает причудливый бронзовый ключ и отпирает нижний ящик антикварного бюро.

А почему бы и не обняться? Они же старинные подруги, в конце-то концов. Ну, вроде того. Со стороны может показаться подозрительным, если эти две женщины не обнимутся. Или же будет выглядеть подозрительно, если они обнимутся…

Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: за ними наблюдают. И всегда наблюдали, все время. Прошло всего несколько месяцев с тех пор как Кейт наконец поверила, что теперь совершенно свободна от постороннего наблюдения. От слежки.

Сунуть руку в ящик — там шкатулка из двойного закаленного стального листа.

— Какой сюрприз! — говорит Кейт, и это правда и неправда.

Открыть шкатулку: четыре паспорта для всей семьи, на другие фамилии. И толстая пачка денег, схваченная резиновым кольцом, полный набор банкнот крупного достоинства в евро, британских фунтах и американских долларах — новенькие чистенькие купюры, ее собственная вариация на тему отмытых денег.

— Я так рада тебя видеть!

И завернутый в тонкую синюю замшу пистолет «Беретта 92FS», купленный у шотландца в Амстердаме.

ЧАСТЬ I

Глава 1

За два года до этого. Вашингтон, округ Колумбия.

— Люксембург?

— Да.

— Люксем…бург?

— Именно.

Кэтрин не могла решить, как на это реагировать. И остановилась на идиотском варианте, притворившись полной невеждой:

— А где это, Люксембург? — Но, задав столь уклончивый вопрос, сразу же пожалела об этом.

— В Западной Европе.

— То есть в Германии? — Она отвернулась от Декстера, от той ямы, которую только что сама себе вырыла. — Или в Швейцарии?

Декстер посмотрел на нее невидящим взглядом, явно стараясь — очень стараясь! — не ляпнуть что-то не то.

— Это отдельная страна, — сказал он. — Самостоятельная. Великое Герцогство, — добавил он зачем-то.

— Так. Великое Герцогство, значит.

Он кивнул.

— Шутишь что ли?

— Это единственное Великое Герцогство в мире.

Она промолчала.

— Оно граничит с Францией, Бельгией и Германией, — не совсем к месту продолжил Декстер. — Они окружают его со всех сторон.

— Не может быть, — покачала она головой. — Нет такой страны. Ты, наверное, имеешь в виду, ну, я не знаю… допустим, Эльзас. Или Лотарингию. Вот-вот, ты хотел сказать Эльзас-Лотарингия.

— Это французские провинции. А Люксембург — совсем другое, другая, э-э-э, страна.

— И почему она зовется Великим Герцогством?

— Потому что ею правит великий герцог.

Она сосредоточила внимание на разделочной доске, на луковице, пребывающей в середине процесса шинковки. Доска стояла на полке, давно угрожавшей свалиться с покоробленной кухонной стойки под воздействием какой-то первобытной силы — то ли воды, то ли гравитации, а может, и того, и другого — и таким образом превратить кухню из приемлемо захламленной и убогой в недопустимо загаженное, негигиеничное и просто опасное место, в конечном итоге вынудив их решиться на полный ремонт и обновление, что — даже после решительного отказа от всевозможных никому не нужных новшеств и эстетических излишеств — обойдется тысяч в сорок долларов, которых у них не было.

В качестве временной меры Декстер закрепил полку с помощью струбцинок, дабы предотвратить ее дальнейшее сползание. Это было два месяца назад. После чего из-за этих не совсем удачно установленных железок Кейт разбила винный бокал и, спустя неделю, разрезая манго, ударилась рукой о струбцину, отчего нож соскользнул и вонзился в ладонь, оросив кровью и манго, и разделочную доску. Она бросилась к раковине, прижала к ране кухонное полотенце, а кровь все лилась на жалкий, потрепанный кухонный коврик, расплываясь и пропитывая его хлопчатобумажные нити точно так же, как в тот день в «Уолдорф-Астории», когда ей следовало глядеть совсем в другую сторону, но она этого не сделала.

— А что такое великий герцог?

Она вытерла глаза, слезившиеся от лука.

— Это парень, который правит Великим Герцогством.

— Ты все это придумал.

— Ничего подобного. — Декстер изобразил слабую улыбку, словно действительно подшучивал над ней. Но нет, слишком незначительно для подобного действа; это была улыбка Декстера, изображающего, что он пудрит ей мозги, но на самом деле чертовски серьезного. Этакая фальшивая подделка.

— О’кей, — сказала она. — Ну ладно. Тогда я спрошу: а зачем мы должны перебраться в Люксембург?

— Чтобы заработать кучу денег и прокатиться по всей Европе. — И вот тут появилась настоящая, полная, ничем не стесненная улыбка. — Как мы всегда мечтали.

И открытый взгляд человека, который не таит от тебя секретов и не признается в том, что другие, вполне возможно, таят. Именно эту способность Кэтрин ценила в муже превыше всего.

— Ты намерен заработать кучу денег? В Люксембурге?

— Да.

— Каким образом?

— У них там не хватает людей, умеющих себя подать и выглядеть по-настоящему круто. Вот поэтому они намерены осыпать меня денежками за то, что я выгляжу невероятным красавчиком, к тому же потрясающе сексуальным.

Этой шуткой они развлекались уже лет десять. Декстер не отличался ни выдающейся красотой, ни особой сексуальностью. Он выглядел классическим компьютерным занудой — задохликом, нескладным и неуклюжим. Хотя смотрелся не так уж плохо: прямые черты лица, песочного цвета волосы и выпирающий подбородок, румяные щеки и карие глаза. Приличная стрижка, умеренные тренировки и, возможно, сеансы психотерапии могли бы превратить его в настоящего красавца. Но от Декстера прямо-таки исходили серьезность и интеллигентность, а вовсе не ощущение физической силы или сексуальности.

Именно это и привлекало в нем Кэтрин в самом начале их знакомства: это был мужчина, совершенно не склонный к иронии, бесхитростный, никогда не вызывающий скуки, приветливый, естественный. Декстер был абсолютно прямым, легко предсказуемым, надежным и добрым. А мужчины в ее привычном профессиональном мире всегда тяготели к манипуляциям и махинациям — тщеславные, безжалостные и эгоистичные. Декстер являлся их полной противоположностью, он был для нее этаким антидотом. Прямодушный, не слишком уверенный в себе, безусловно честный и не красавчик.

Он давно уже смирился со скромной внешностью и нехваткой уверенности в себе. Поэтому даже подчеркивал свою обыкновенность: очки в пластиковой оправе, старомодная, явно случайно подобранная и вечно мятая одежда, всклокоченные волосы. Он еще и подсмеивался над собой.

— Вот встану в каком-нибудь общественном месте, — говаривал он, — и начну себя демонстрировать. А когда устану, может, даже присяду. И знаешь, буду настоящим красавчиком! — Он фыркнул в восторге от собственного остроумия. — А Люксембург — это мировая столица частного банковского дела.

— И что из этого?

— А то, что один такой частный банк только что предложил мне весьма выгодный контракт.

— Насколько выгодный?

— Триста тысяч евро в год. Это почти полмиллиона долларов по сегодняшнему курсу. Плюс бонусы. Плюс оплата проживания. Общая сумма может составить три четверти миллиона долларов.

Это, конечно, огромная куча денег. Гораздо больше, чем, по ее мнению, Декстер когда-нибудь заработает. Хотя он был связан с компьютерными делами почти с самого начала, у него не хватало ни драйва, ни предусмотрительности, чтобы разбогатеть. Он в основном просто сидел, наблюдая, как друзья и коллеги накапливали капиталы, рисковали, разорялись или скупали акции, ухитрялись разбогатеть и теперь летали на собственных реактивных самолетах. Но только не Декстер.

— И еще одно, — продолжал он. — Неизвестно, во что это выльется. И плюс ко всему прочему, — он выбросил вперед руку, словно нанося coup de grace,[1] — мне даже не придется слишком много работать. — Оба они одно время тешили себя разными амбициями. Но спустя десять лет, прожитых вместе, пять из которых уже с детьми, только у Декстера сохранилось какое-то подобие честолюбия и амбициозности. Но и здесь большую часть занимало стремление работать поменьше.

Или по крайней мере ей так казалось. А теперь он тоже вознамерился разбогатеть. Перебравшись в Европу.

— С чего ты взял? — спросила она.

— Мне известны сложность и размах их операций. Я знаю все виды трансакций, которые они проводят. Их требования в плане безопасности компьютерных систем не столь чрезмерны и отличаются от тех, с которыми я имею дело сейчас. Плюс к тому они — европейцы. А всем известно, что европейцы не любят слишком напрягаться на работе.

Декстер никогда не был богат, но зарабатывал вполне приличные деньги. Да и сама Кэтрин постоянно поднималась по служебной лестнице с соответствующим повышением зарплаты. Вместе они заработали за прошлый год четверть миллиона долларов. Но выплаты по закладной за дом, перманентный ремонт маленькому и старому дому в так называемом развивающемся окраинном квартале якобы обновляющегося района Коламбия-Хайтс, а также плата за частную школу — в центре округа Колумбия государственные школы были паршивые и даже опасные, — да еще расходы на две машины — все это приводило к вечной нехватке денег. Что у них было, так это золотые запонки. Но нет, не золотые; их запонки были латунные в лучшем случае, а то и алюминиевые. И еще кухня, которая просто-напросто разваливалась.

— Стало быть, мы разбогатеем, — сказала Кэтрин. — И получим возможность путешествовать по миру. И ты все время будешь со мной и с мальчиками? Или опять то и дело в разъездах?

За последние пару месяцев Декстер постоянно мотался в командировки, что совершенно ненормально; он почти не принимал участия в семейной жизни. Так что в данный момент все эти его деловые поездки были как открытая рана. Он только что вернулся из Испании, где пробыл несколько дней; эта командировка решилась буквально в последние минуты, так что ей потребовалось пересмотреть намеченные визиты и встречи, немногочисленные и нечастые, но их было трудно отменить. Она не слишком увлекалась общественной жизнью, да и обилием друзей не могла похвастаться. Но кое-какие приятели у нее все же имелись.

В какой-то период их совместной жизни серьезной проблемой стали командировки самой Кэтрин. Но вскоре после рождения Джейка она почти полностью отказалась от этих поездок и значительно сократила время, проводимое на службе. Но даже при этом новом расписании ей редко удавалось добраться до дома раньше семи вечера. По-настоящему заниматься с детьми она могла только по уик-эндам, совмещая общение с ними с закупками провизии, уборкой дома, аэробикой и всем прочим.

— Не слишком часто, — ответил Декстер рассеянно и не очень уверенно, и эта неуверенность от нее не ускользнула.

— Куда?

— Лондон. Цюрих. Может, Балканы. Вероятно, раз в месяц. Или два раза.

— Балканы?

— Сараево, наверное. И Белград.

Кэтрин было отлично известно, что в Сербию Декстер сам по себе ни за что бы не поехал.

— У этого банка там кое-какие интересы. — Он слегка пожал плечами. — В любом случае эти поездки вовсе не определяющая часть моей работы. Но вот проживание в Европе — да.

— Тебе нравится Люксембург? — спросила она.

— Я был там пару раз. И не слишком высокого мнения об этой стране.

— А какое у тебя вообще о нем мнение? Лично я даже не имею понятия, на каком континенте он располагается. — Начав врать, Кэтрин решила продолжать ту же тактику до конца. В том-то и заключается успех вранья: не надо пытаться его скрыть. А в отношениях с собственным мужем врала она поразительно легко.

— Ну, я знаю, что это очень богатая страна, — ответил Декстер. — У них там в некоторые годы бывает самый высокой ВВП на душу населения.

— Этого не может быть, — сказала она, хотя и знала, что может. — Это ж не какая-нибудь нефтедобывающая держава. Вот Эмираты, Катар или Кувейт… Но только не этот анклав, который я еще пять минут назад считала частью Германии.

Он лишь пожал плечами.

— О’кей. А что еще?

— Он… э-э-э… маленький.

— Насколько маленький?

— Полмиллиона жителей во всей стране. Размером она с Род-Айленд, вроде того. Впрочем, Род-Айленд больше. Правда, ненамного.

— А город? Там ведь есть город, не так ли?

— Да, столица. Она тоже называется Люксембург. Восемьдесят тысяч жителей.

— Восемьдесят тысяч? Да какой же это город! Это же — ну, я не знаю, университетский городок скорее.

— Но это прекрасный университетский городок. В самом центре Европы. Где некто будет платить мне кучу денег. И это не обычный университетский городок в американском духе. А такой, где тебе не придется искать работу.

Кэтрин замерла с ножом в руке — это оказался очередной внезапный и резкий поворот в планах, которые она уже начала строить десять минут назад, едва он успел задать свой первый вопрос: «Что ты думаешь по поводу того, чтобы переехать в Люксембург?» Поворот этот означал, что ей придется уйти с нынешней работы, и уйти навсегда. Осознав это, она ощутила глубочайшее облегчение от неожиданного разрешения проблемы, казавшейся неодолимой. Ей просто придется уйти. И это будет не ее решение — у нее никакого права выбора сейчас нет.

Она никогда не признавалась мужу — да и самой себе едва могла признаться, — что очень хочет бросить эту работу. А теперь ей и вовсе не придется говорить об этом.

— И что же я там буду делать? — спросила она. — В этом Люксембурге. В реальность которого по-прежнему не особенно верю.

Он улыбнулся.

— Согласись, — добавила она, — что все это выглядит не очень убедительно. Как выдумка.

— Ты будешь вести праздную жизнь.

— Нет, я же серьезно!..

— И я серьезно. Научишься играть в теннис. Станешь планировать и организовывать наши путешествия. Обустраивать наш новый дом. Учить языки. Торчать в Сети.

— А когда мне это надоест?

— Если тебе это надоест? Тогда найдешь себе работу.

— И какую же?

— Вашингтон — не единственное место в мире, где люди пишут аналитические справки.

Кэтрин перевела взгляд на искромсанную с одного бока луковицу и снова принялась терзать ее ножом, пытаясь сублимировать странные чувства, возникшие у нее в ходе этого разговора.

— Ну ладно. Touche.[2]

— В сущности, — продолжал Декстер, — Люксембург — одна из трех столиц Европейского союза. Вместе с Брюсселем и Страсбургом. — Он вдруг начал прославлять этот проклятый городишко. — Думаю, там имеется множество разных неправительственных организаций, которым пригодится знающая американка, если взять ее на работу с жирным окладом.

Сейчас он выступал в роли этакого менеджера по набору персонала. Одного из этих никогда не унывающих граждан, резидентов страны, с отутюженными складками на брюках цвета хаки и с полными карманами новеньких сверкающих монет.

— И когда это должно произойти? — Кэтрин старалась абстрагироваться от этой темы, от мыслей о собственных перспективах, о своем будущем.

— Ну, — задумчиво произнес он и вздохнул как-то слишком тяжело, словно скверный актер, переоценивший собственные возможности. — В том-то вся и загвоздка…

Он не стал продолжать. Это была одна из немногих скверных привычек Декстера: он вечно вынуждал ее задавать вопросы, вместо того чтобы сразу давать ответы, которых, как он отлично знал, она ждала.

— Итак?

— Как можно скорее, — признался наконец он, будто под давлением, словно оратор, оберегающий себя от вероятности быть забросанным тухлыми яйцами и от последующих разгромных заметок в прессе.

— И что это значит?

— Что к концу месяца мы уже будем жить там. А мне, видимо, предварительно придется пару раз туда смотаться одному. Скажем, в этот понедельник.

У Кэтрин буквально отпала нижняя челюсть. События не просто свалились на нее совершенно неожиданно, они еще и неслись с бешеной скоростью. Мысли разбегались, она старалась сообразить, как уволиться с работы за столь короткий промежуток времени. Это будет трудно. И вызовет подозрения.

— Я понимаю, — сказал Декстер. — Все ужасно быстро. Но ведь такие деньги… Это требует некоторых жертв. А это разве жертва? Нам всего лишь нужно поскорее оказаться в Европе. И погляди сюда.

Он сунул руку в карман пиджака, достал лист бумаги весьма официального вида и расправил его на кухонной стойке. Вверху было крупно напечатано: «Наш бюджет в Люксембурге».

— Да и момент сейчас подходящий, — продолжал он извиняющимся тоном, все еще не объясняя, чем вызвана такая страшная спешка. Кэтрин еще долгое время не удастся понять ее причины. — Ведь школьные каникулы еще продолжаются, и мы успеем устроиться в Люксембурге, чтобы дети пошли в новую школу с начала учебного года.

— И что это будет за школа?

— С преподаванием на английском, — быстро произнес Декстер, словно заранее продумал ответы на любые вопросы. Да, он неплохо подготовился, прямо-таки по полной программе! И даже составил список предстоящих доходов и расходов. Экий романтик! — Причем платить за нее будет фирма.

— А это хорошая школа?

— По-моему, частный банковский капитал с самыми высокими доходами на планете способен позволить себе приличную школу. Или две.

— А вот от саркастических замечаний ты мог бы и воздержаться. Я задаю самые обычные вопросы насчет образования наших детей и будущего жилища. Конечно, это совсем незначительные моменты, маловажные.

— Извини.

Кэтрин позволила Декстеру несколько секунд помучиться угрызениями совести, прежде чем снова приступила к расспросам.

— И сколько мы будем жить в этом Люксембурге?

— Контракт на год. С продлением еще на один и с повышением зарплаты.

Она внимательно просмотрела его список, дошла до последней строки: чистые сбережения почти в двести тысяч за год. Чего? Евро? Долларов? Ладно, не важно.

— И что потом? — спросила Кэтрин, немного оттаяв при виде последней цифры. Она-то уже давно смирилась с мыслью, что они вечные банкроты и это навсегда. Но теперь все выглядело так, словно это «навсегда» наконец кончилось.

— Понятия не имею.

— Чудный ответ.

Он подошел к разваливающейся кухонной стойке и обнял Кэт сзади, сразу изменив тон разговора.

— Вот таким образом, Кэт, — сказал он, и она ощутила его горячее дыхание на шее. — Совсем иначе, чем мы себе представляли, но это так.

На самом деле именно так они себе и представляли свое будущее: начать новую жизнь за границей. Им казалось, что они многое пропустили, не получили неких важных и интересных впечатлений, и оба в силу тех или иных обстоятельств вечно пребывали в затруднениях, не возникавших в их беспечной юности. И теперь, ближе к сорока, они все еще жаждали получить недополученное, все еще считали это возможным. Или, скажем, никогда не позволяли себе думать, что это нереально.

— Мы справимся, — тихо сказал он, дыша ей в шею.

Она положила нож на доску. Прощай, оружие. Ничего, не в первый раз.

Они допоздна обсуждали этот вопрос, уже серьезно. Выпив перед этим вина. Или настолько серьезно, насколько были способны — поздняя ночь, оба слегка под мухой. И пришли к единому мнению: хотя оба не имеют ни малейшего понятия, насколько это трудно — переехать в другую страну, убраться вон из Вашингтона им будет легко.

— Но почему именно в Люксембург? — спросила она. Чужие страны в ее представлении выглядели, как Прованс или Умбрия, Лондон или Париж, может быть, как Прага, Будапешт или даже Стамбул. Романтические места, куда они — да и вообще все люди — хотели бы поехать. Люксембурга в этом списке не было, да и не только в этом. Никто не мечтает жить в Люксембурге.

— А ты, случайно, не знаешь, — спросила она, — на каком языке там говорят?

— Он называется люксембургским. Это диалект немецкого с французскими заимствованиями.

— Не может быть!

Он поцеловал ее в шею.

— Может. Но там говорят и на немецком, на французском и на английском. Это такое международное сообщество. Так что вовсе не нужно учить этот люксембургский диалект.

— У меня же рабочий язык испанский. И еще я год занималась французским. Но свободно говорю только по-испански.

— Не беспокойся. С языком никаких проблем не будет.

Он снова поцеловал ее, провел рукой по животу, потом чуть ниже и начал задирать ей подол. Дети были в гостях у своих друзей.

— Доверься мне.

Глава 2

Кэтрин видела их множество раз — в международных аэропортах, с горами дешевых чемоданов; эти лица со смешанным выражением беспокойства и обалдения, этих вымотанных, уснувших детишек, этих папаш, тискающих в ладонях пачки красных или зеленых паспортов, резко отличавшихся от американцев, чьи паспорта были синими.

Это были иммигранты, они вселялись в страну.

Она видела, как они вылетали из аэропорта в Мехико-Сити, приехав туда на автобусе из Морелии или Пуэблы, или же пересаживались там, прибыв авиарейсами из Кито или Гватемала-Сити. Она видела их в Париже, когда они прибывали туда из Дакара, Каира или Киншасы. Она встречала их в Манагуа и в Порт-о-Пренсе, в Каракасе и Боготе. Куда бы ее ни заносило, она видела, как они отъезжали.

И наблюдала их, прибывающих в Нью-Йорк и Лос-Анджелес, в Атланту и Вашингтон, в финале долгого и трудного пути, вымотанных, измученных, но еще задолго до конца своего эпического переезда.

А теперь она стала одной из них.

Отныне все это относилось и к ней — сейчас она сидела в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Позади возвышалась гора из восьми огромных разномастных чемоданов. Она и раньше видала подобные гигантские вместилища и всегда удивлялась. Разве человеку в здравом уме придет в голову покупать такие неподъемные сундуки?! И вот теперь она знает ответ: придет тому, кто намерен упаковать все свое барахло, к тому же одним махом.

К этой куче из восьми чемоданов лепились четыре саквояжа и сумка, а также два портфеля с компьютерами и два маленьких детских рюкзачка; плюс к тому куртки, плюшевые медведи и пакет с шоколадными батончиками и фруктами, как свежими, так и подсушенными, и с коричневыми драже M&M’s — более популярные цвета были съедены еще до того, как они долетели до Новой Шотландии.

Теперь все это было ее — и она тоже сидела, судорожно сжимая в руке синие паспорта своей семьи, отличные от немецких цвета старого бургундского, и выделялась на общем фоне не столько синим винилом их обложек, сколько тем, что местные не сидят у горы чудовищного багажа, вцепившись в документы.

Теперь и она не понимала, что говорят вокруг на неизвестно каком языке. После семичасового перелета, поспав всего пару часов, она сидела здесь с опухшими глазами, измотанная, голодная, замученная тошнотой, возбуждением и страхом.

Такой она стала: иммигранткой, вселяющейся в чужую страну.

Первым делом она заставила себя привыкнуть к фамилии Декстера. Призналась себе, что девичья, ее профессиональная фамилия теперь ей совершенно не нужна. Поэтому отправилась в соответствующий отдел муниципалитета округа Колумбия, заполнила соответствующие бланки заявлений и заплатила соответствующие деньги. Заказала новое водительское удостоверение и быстро оформила новый загранпаспорт.

Она сказала себе, что людям гораздо легче маневрировать в бюрократических лабиринтах католической страны, если у мужа и жены одна фамилия. Она уже рассталась со всем, что имело отношение к ее прежней сущности, — все это лишь внешние проявления, прикрывающие более сложные истины, упрятанные поглубже; а фамилия, как она решила, просто незначительное дополнение.

Так что отныне она именовалась совсем иначе — Кэтрин Мур. И решила представляться Кейт. Дружелюбная, легкая в общении Кейт. А вовсе не суровая и серьезная Кэтрин. В этом новом имени было нечто приятное — теперь она Кейт Мур, человек, знающий, как хорошо живется в Европе.

В течение нескольких дней она пыталась про себя озвучить другой вариант — Кэти Мур, но пришла к заключению, что это имя персонажа из детской книжки или предводительницы группы фанатов-болельщиков.

Кейт Мур занималась оркестровкой их переезда. Она заморозила и аннулировала десятки счетов или переадресовала их. Закупила эти уродливые чемоданы. Рассортировала все вещи, разбив их на три категории: сопровождаемый багаж, несопровождаемый и груз, отправляемый морем. Заполнила необходимые багажные документы, оформила страховые полисы и прочие официальные бумаги.

И ухитрилась отделаться от своей работы. Это оказалось нелегко и не очень быстро. Но когда необходимые процедуры и бюрократические препоны были наконец проделаны и преодолены, она еще сумела выдержать прощальную вечеринку с выпивкой в доме своего бывшего босса на Капитолийском холме. Хотя Кейт никогда в своей взрослой жизни не увольнялась с работы, ей приходилось бывать на таких прощальных мероприятиях. В первый раз она испытала некоторое разочарование, поскольку вечеринка состоялась не в каком-нибудь ирландском пабе, где все без конца выпивают, сидя вокруг гигантского стола, как это обычно бывает в кино. Конечно, люди из ее конторы не могли собраться в баре и просто напиться. Поэтому попивали пивко прямо из бутылок на первом этаже кирпичного городского дома Джо, который — к некоторому облегчению, но и разочарованию Кейт — оказался ненамного больше и приличнее ее собственного.

Она подняла бокал и чокнулась с коллегами, а через два дня покинула американский континент.

Это, еще раз сказала она себе, мой шанс измениться, создать себя заново. Стать другим человеком, который не предпринимает диких усилий для продвижения по неверно выбранной карьерной лестнице; не делает неуклюжих, сиюминутных попыток стать матерью; не живет в неудобном, некомфортабельном и разваливающемся доме в гнусном, враждебном районе в похабном городе, где все готовы тебя сожрать, — в том месте, которое она, как ни крути, сама выбрала, перебравшись от родителей еще на первом курсе колледжа, и с тех пор так и не покидала. Она оставалась в Вашингтоне, продолжала делать карьеру, потому что одно тянуло за собой другое. Она не строила жизнь так, как ей хотелось; ее жизнь текла сама по себе и навязывала ей себя.

Немец-водитель включил музыку — тяжелая попса восьмидесятых, рвущаяся из синтезатора.

— Новая волна! — воскликнул он. — Страшно мне нравится!

Он усердно барабанил пальцами по рулю, постукивал ногой по педали сцепления, дергался, дико подмигивал — и все это в девять утра! Амфетаминов, что ли, наелся?

Кейт отвернулась, чтобы не видеть этого маньяка, и стала рассматривать пасторальный немецкий пейзаж, проплывающий за окном машины, — прилизанные холмы, густые леса, плотные застройки из каменных домиков, жавшихся друг к другу, словно защищаясь от холода, планомерно собранных в маленькие деревушки, окруженные широкими полями для выпаса скота.

Она даст себе новый пинок. Запустит на новую орбиту. И станет наконец женщиной, которая не лжет постоянно собственному мужу, чем в действительности занимается и кем на самом деле является.

— Привет, — сказала Кейт, входя в кабинет Джо. В этом единственном слове заключалась преамбула, предваряющая тяжелый разговор. — Мне очень жаль, но я должна сообщить, что увольняюсь.

Джо поднял взгляд от очередного рапорта — сероватые страницы, вылезшие из матричного принтера, по всей вероятности, размещавшегося на металлическом столе советского производства где-нибудь в Центральной Америке.

— Моему мужу предложили работу в Европе. В Люксембурге.

Джо поднял бровь.

— И я решила, а почему бы и нет? — Это объяснение выглядело совершенно примитивным оправданием, но по крайней мере имело все преимущества правдивого. Кейт приняла решение соблюдать в этом процессе полную честность. За исключением одного вопроса, если он возникнет. Она была уверена, что в конечном итоге его не избежать.

Джо захлопнул папку — плотный синий картон, украшенный целым набором разных печатей, подписей и разрешений. Сбоку у него имелась металлическая застежка. Он защелкнул ее.

— И что это за работа?

— Декстер занимается электронными средствами безопасности. Для банков.

Джо кивнул.

— А в Люксембурге полно банков, — добавила она.

Джо чуть улыбнулся.

— И на один из них он и будет работать. — Кейт и сама удивилась, какое сильное сожаление сейчас испытывает. С каждой новой секундой ей становилось понятнее, что она приняла неправильное решение, но честь обязывает ее следовать ему до конца.

— Такой у меня сейчас момент, Джо. Я этими делами занималась уже… даже не помню сколько…

— Очень долго.

Сожалению сопутствовал еще и стыд, этакий скрытый, скрученный спиралью стыд за собственную гордость, неспособность переменить неправильное решение, раз уж оно принято.

— Да. Очень долго. Честно говоря, мне это надоело. Скука заедает. Уже довольно давно. А для Декстера это новые возможности. И для всех нас. Новое приключение.

— Тебе что, не хватало в жизни приключений?

— Я говорю про семью. Это будет семейное приключение.

Он коротко кивнул.

— Нет, правда, я тут ни при чем. Почти совсем. Это дела Декстера. Его карьера, может, ему удастся что-то заработать в конце концов. И для всех нас это новая жизнь, совсем другая.

Джо чуть приоткрыл рот, из-под кустистых седых усов показались мелкие сероватые зубы; усы выглядели приклеенными к его пепельно-бледному лицу. Для полного соответствия Джо всегда был склонен носить серые костюмы.

— Может, мне следовало бы отговорить тебя от такого решения?

Еще несколько дней назад, когда Декстер собирал дополнительную информацию по поводу переезда, ответ, вероятно, был бы «да». Или по крайней мере «возможно». Но нынешней ночью Кейт окончательно решилась. Она села на постели и, ломая руки — и это в четыре утра! — начала страдать. Пытаясь при этом наконец определить, чего хочет. Ведь она столько времени — практически всю свою жизнь — потратила на решение совсем другого вопроса: что именно ей необходимо? Но выяснение, чего ей хочется, — совершенно другая проблема.

Она пришла к выводу, что осуществление желаний начинается с увольнения. Надо уйти из этой конторы, уйти навсегда. Оставить эту карьеру, забыть о ней. Начать совершенно новую главу своей жизни — даже новую книгу! — в которой она станет абсолютно иным персонажем. Ей совсем не обязательно становиться женщиной без работы, без каких-либо профессиональных интересов; однако она больше не желала быть связанной вот с этой работой, с этими интересами.

Так что этим душным августовским утром ответ был такой:

— Нет, Джо. Извини.

Джо снова улыбнулся, еще менее заметной, едва видимой улыбкой, больше похожей на гримасу. Его манера поведения сразу изменилась — из бюрократа среднего звена, каким он всегда всем казался, Джо превратился в безжалостного воина — она прекрасно знала, что таков он и есть на самом деле.

— Ну что же… — Он отодвинул в сторону синюю папку и поставил перед собой лэптоп. — Ты ведь понимаешь, что тебе предстоит множество бюрократических процедур и всяких собеседований?

Она кивнула. Хотя увольнение с работы в их среде никогда не обсуждалось, она примерно представляла себе, что эта процедура не будет ни быстрой, ни легкой. И знала, что уже никогда не войдет в свой кабинетик восемь на восемь футов, никогда больше не переступит порог этого здания. Личные вещи ей просто перешлют.

— Начнем прямо сейчас, — сказал Джо и открыл крышку компьютера. — Пожалуйста, — он сделал жест рукой, одновременно требовательный и как бы освобождающий, отпускающий на волю, потом сжал челюсти и нахмурился, — закрой дверь.

Они вышли из гостиницы и двинулись по лабиринту узких, мощенных булыжником улиц центрального района, то карабкаясь вверх, то спускаясь вниз, повторяя естественные особенности рельефа этого средневекового города-крепости. Прошли мимо дворца монарха, мимо кафе с выставленными на тротуар столиками, через широкую площадь с овощным рынком, переполненным фермерской продукцией и цветами.

Сквозь тонкую подошву туфель Кейт чувствовала все выступы и щели булыжной мостовой под ногами. Она не раз в своей жизни вынуждена была таскаться по неровным улицам подозрительных районов незнакомых городов; у нее когда-то имелась специальная обувь для таких случаев. Однажды она топтала именно эти булыжные мостовые — более пятнадцати лет назад. Теперь она узнавала местные достопримечательности: аркаду, соединявшую две главные площади города, в ее южном конце она как-то стояла, раздумывая, не приведет ли ее этот путь в опасную ловушку. Она тогда следила за одним алжирским пареньком, который, как позднее выяснилось, не делал ничего ужасного, а просто направлялся в булочную, чтобы купить хлеба.

В те давние времена ноги у нее были помоложе. А теперь ей понадобится совершенно другая обувь, чтобы дополнить все остальное, такое же новое.

Дети, как им и положено, шествовали впереди родителей, занятые типичными для маленьких мальчиков разговорами на совершенно эзотерические темы — о конструкторах «Лего». Декстер взял Кейт за руку прямо здесь, посреди города, на оживленной главной площади европейского города, в толпе выпивающих, курящих, смеющихся и флиртующих людей. Он пощекотал ей пальцем ладонь — это было тайное приглашение, скрытое обещание чего-то, что произойдет позже, когда они останутся вдвоем. Кейт почувствовала, что краснеет.

Потом они уселись за столик в пивной. Посредине многолюдной площади заиграл оркестрик из десяти музыкантов — сплошные тинейджеры. Исполняли они какую-то какофонию. Сцена напоминала мексиканский городишко, где Кейт когда-то обреталась: широкая площадь, окруженная множеством кафе и лавок с товарами для туристов, на которой собираются все поколения местных жителей — от гукающих младенцев до сплетничающих старух, державшихся за руки, — чтобы столпиться вокруг оркестра из сплошных любителей, скверно исполняющих модные местные мелодии.

Одно из свидетельств, что и туда дотянулась длинная рука европейского колониализма.

Кейт тогда жила в Оахаке и большую часть времени проводила в zocalo,[3] в полумиле к востоку от своей однокомнатной квартиры, расположенной рядом с языковой школой, в которой она в частном порядке по полдня занималась по программе для продвинутых студентов, осваивая диалекты испанского. Одевалась она, как и все остальные, в длинные льняные юбки и блузки деревенского фасона, волосы убирала под бандану, обнажая при этом маленькую фальшивую татуировку на шее в виде бабочки. Она старалась слиться с местными, шаталась по тамошним кафе, пила Negra Modelo[4] и пользовалась плетенной из веревки сумкой, куда складывала продукты, закупленные на рынке на площади 20-го ноября.[5]

Однажды вечером несколько столов в этой забегаловке сдвинули вместе, и за ними расселись немецкая семейная пара, несколько американцев и необходимое количество молодых мексиканцев, вечно увивающихся за женщинами. Эти типчики напропалую стреляют глазками и флиртуют, нередко попадая в яблочко. И тут к ним подошел очень красивый, уверенный в себе тип и спросил, нельзя ли присоединиться. Кейт видела его раньше, много раз. И знала, кто он такой; да его все тут знали. Его звали Лоренсо Ромеро.

Вблизи он оказался еще красивее, чем можно было ожидать, судя по портретам. Когда стало понятно, что он присел к ним, чтобы поговорить с ней, Кейт едва сумела сдержать возбуждение. Дыхание стало частым и прерывистым, ладони вспотели. Она изо всех сил старалась сосредоточиться, чтобы воспринимать его шутки и тонкие остроумные намеки, но это не помогало. Она отлично понимала, что происходит. Она оставила блузку рискованно расстегнутой. Она слишком долго держала руку на его руке.

Кейт отпила последний глоток пива, стараясь собраться. И наклонилась к нему.

— Cinqo minutas,[6] — сказала она, кивнув в сторону кафедрального собора в северном конце площади.

Он кивнул в ответ, показав, что понял, и облизал губы. Его глаза горели желанием.

Переход через площадь длился целую вечность. Родители с маленькими детьми уже разошлись по домам, остались только молодые люди, старики и туристы, да еще аромат сигарного табака и марихуаны, пьяная болтовня на английском жаргоне и кудахтанье старух.

Кейт сама себе не верила, что сумела это проделать. И с нетерпением ждала его на площади Independencia[7] возле кафедрального собора, спрятавшись в тени. И он пришел. И тут же вознамерился ее поцеловать.

— No, — сказала она. — No aqui.[8]

Они молча направились в сторону Эль-Лано, парка, где когда-то находился зоосад; теперь это была заброшенная, забитая развалинами территория, куда Кейт в другое время побоялась бы заходить в одиночку. Но не сейчас. Она улыбнулась Лоренсо и смело пошла в темноту. Он двинулся за ней — хищник, преследующий жертву.

Кейт глубоко-глубоко вдохнула. Вот оно наконец-то! Она обогнула дерево с мощным стволом и тяжелой густой кроной, остановилась, дожидаясь его, и сунула руку под свою свободную брезентовую куртку.

Когда он появился из-за погруженного во тьму дерева, она ткнула ствол ему в живот и нажала на спусковой крючок, два раза. Он так и не успел понять, что происходит. И мешком свалился на землю. Она выстрелила еще раз, в голову, чтобы не оставалось сомнений.

Лоренсо Ромеро был первым человеком, которого она убила.

Глава 3

— Вы ее видели? — спросила итальянка. — Эту новую американку?

Кейт отпила глоток кофе с молоком и подумала, не добавить ли сахара.

Она пыталась припомнить, как зовут эту итальянку — Соня или София. Или, может быть, как-то еще, например, Марчелла? Единственное имя, которое она, без сомнения, правильно запомнила, было имя элегантной англичанки — Клэр. Они поболтали минут пятнадцать, после чего та испарилась.

К тому же Кейт не могла сообразить, относится ли этот вопрос именно к ней, потому что тоже была новой американкой.

Чтобы как-то замаскировать свое нежелание отвечать, Кейт внимательно обозрела столик, вроде бы отыскивая сахарницу. И обнаружила маленькую плошку с белыми кубиками. Рядом стоял молочник с разведенным коричневым сахаром, а вернее, с коричневатым сахарным раствором; он отличался от неочищенного тростникового сахара, который используют для шоколадных пирожных с орехами. Кейт дважды делала такие пирожные — для школьных благотворительных базаров. Стоял там и другой молочник — с горячим молоком, и еще один, стеклянный, — с холодным.

Когда-то Кейт запоминала имена без проблем; даже однажды с религиозным рвением училась использовать для этого мнемонические приемы. Но давно уже утратила навыки из-за отсутствия практики.

Вот если бы все носили нагрудные таблички с именами!

На столе стоял еще плоский контейнер из толстого пластика с картонными подставками под бутылки и стаканы. На них был изображен некий барочный герб со львом и знаменами, змеи, солнце и полумесяц, а также какие-то полосы, замковая башня плюс готические надписи, которые она не могла разобрать, поскольку с ее места они смотрелись вверх ногами — этакий стилизованный толстый черный шрифт. Кейт даже не представляла, что за язык она не в состоянии понять.

Стоял там также стальной держатель для маленьких, сложенных треугольниками салфеток, такие умудряются быть одновременно и мягкими, хлипкими, и шероховатыми, что кажется невозможным, но именно так нередко и бывает. Она как раз недавно с удивлением заметила, что постоянно вытирает Бену сопли именно такими треугольными салфетками — они попадались повсюду, а малыш простудился. А ей так ни разу и не встретились привычные бумажные платки, которые в Штатах можно купить буквально в любом магазине, на заправочных станциях, в универсамах, супермаркетах, кондитерских, в газетных киосках и аптеках. А в Люксембурге аптеки, по всей видимости, торговали только лекарствами. Спросишь у них, например, туалетную бумагу, если это вообще возможно, — и суровая женщина, стоящая за прилавком, просто посмеется над тобой. А то и похуже. Все они тут выглядят очень строгими, эти женщины за прилавками.

Можно купить белый айфон, черный или синий «Блэкберри». Синий, как blueberry, — черника. Кейт так пока и не собралась приобрести местный сотовый телефон, а ее собственный мобильный французской модели, изготовленный на Тайване и купленный в Виргинии, вопреки любым ее усилиям здесь, в Европе, не принимал никаких звонков и ни с кем не соединял. Не помогали ни кодовые номера, ни комбинации цифр, даже настройка на другую сеть.

Раньше, когда техническими аспектами ее жизни занимались другие люди, жить было проще.

Но чего явно не хватало на столе, так это искусственного заменителя сахара — его не было нигде.

Термин «искусственный заменитель сахара» она по-французски еще не выучила и не знала, как он вообще звучит en français. Кейт составила в уме французское предложение — буквальный перевод английской фразы «У вас есть, что положить в кофе, такое, как сахар, но другое?». И пыталась вспомнить, какого рода слово «сахар» во французском, женского или мужского; разница должна сказаться на произношении слова «другое». Или не должна? С каким существительным следует согласовать это прилагательное?

И вообще, разве «другое» это прилагательное?

Однако фраза «У вас есть, что положить в кофе, такое, как сахар, но другое?», как опасалась Кейт, звучала слишком по-идиотски, так какая к черту разница, как она произнесет это слово — дифферан или дифферант? Никакой.

Конечно, на столе имелась пепельница.

— Кейт? — Итальянка смотрела ей в глаза. — Так вы видели ее? Эту новую американку.

Кейт поразилась, обнаружив, что вопрос был задан именно ей.

— Нет.

— Мне кажется, у этой американки нет детей. Или по крайней мере ее дети не посещают нашу школу. Или же она сама не привозит детей в школу и не забирает их, — пропищала индианка.

— Точно, — сказала другая американка, сидевшая за их столом. Эмбер, кажется? Или Келли? Что-то в этом роде. — Но у нее просто отпадный муж! Высокий, темноволосый, красивый. Этакая штучка! Верно, Деви?

Индианка захихикала, прикрыв ладонью рот, и даже покраснела.

— Ох, я в этом не разбираюсь, красивый он или нет, это я вам точно говорю. — На Кейт произвело неизгладимое впечатление, как много слов требуется этой женщине, чтобы выразить свои мысли.

Она невольно подумала, что ее собеседницы говорили о них с Декстером две недели назад, когда они в первый раз появились в этой школе. Кейт тогда удивленно оглядывала странное кафе-бар в полуподвальном этаже спортивного комплекса. Этажом выше дети брали уроки тенниса у англоговорящих тренеров-шведов, которых звали Нильс и Магнус. Один очень высокий, другой среднего роста; обоих можно безошибочно определить как рослых светловолосых шведских тренеров по теннису. По всей видимости, все тренеры по теннису здесь были шведы. А Швеция находится в шестистах милях отсюда.

Вот так они сидели каждую среду. Вернее, будут сидеть каждую среду. Или, лучше сказать, это вторая среда, когда они сидят и планируют, что именно так и поступят в будущем, по средам.

Может, у них это уже стало рутинной привычкой, она пока не поняла.

— Кейт, прошу меня простить, если я уже задавала вам этот вопрос, это, наверное, выглядит невежливо, но я не могу припомнить, спрашивала ли вас, сколько времени вы планируете прожить в Люксембурге?

Кейт посмотрела на свою индийскую собеседницу, потом на другую американку и на итальянку.

— Сколько времени? — Она и сама сотни раз задавала себе этот вопрос. — Понятия не имею.

— Сколько времени вы собираетесь прожить в Люксембурге? — спросил Адам.

Кейт смотрела на свое отражение в зеркале, занимавшем всю стену в комнате для допросов; окон здесь не было. Официально она именовалась конференц-залом, но все знали, что за помещение на самом деле располагается на шестом этаже. Она заправила за ухо выбившуюся прядь рыжих волос. Кейт всегда стриглась коротко из чисто практических соображений, в сущности, по необходимости, особенно в тот период, когда много разъезжала. Даже перестав выезжать за границу, она по-прежнему оставалась вечно куда-то спешащей работающей мамашей, так что имело прямой смысл стричься покороче. Но перед ней всегда стояла проблема, как получше спланировать время, чтобы вовремя назначить очередной поход в парикмахерскую, и потому волосы частенько оказывались слишком длинными, пряди выбивались и падали на лоб. Вот как сейчас.

Щеки выглядят дряблыми. Кейт была высокой и тоненькой — угловатой, как кто-то однажды ее обозвал, что, конечно, не слишком любезно, но, несомненно, точно. И она не принадлежала к безумным идиоткам, считающим себя толстыми или по крайней мере притворяющимся, будто так считают. Дряблость была заметна только на щеках — они немного обвисли, а значит, в последнее время она не слишком хорошо питается или недостаточно занимается физическими упражнениями, но скорее всего вовсе не свидетельствует, что она набрала больше одного лишнего фунта. Ну, может, двух.

Плюс, конечно, мешки под ее серо-зелеными глазами, сегодня особенно заметные в ярком свете флуоресцентных ламп. Она в последнее время плохо спала, даже ужасно, если честно, а нынешняя ночь выдалась особенно катастрофической. Поэтому и выглядела так дерьмово.

Она вздохнула.

— Я уже отвечала на этот вопрос. Два часа назад.

— Не мне, — сказал Адам. — Так что, пожалуйста, ответьте еще раз.

Кейт скрестила длинные ноги, ударившись щиколотками. Ноги были лучшим из ее физических достоинств. Она частенько жалела, что у нее не слишком полная грудь и не такая узкая талия, чтобы фигура напоминала песочные часы. Но в конечном итоге должна была признать: красивые стройные ноги — самый практичный выбор из всего безумного множества женских прелестей, которые мужчины находят привлекательными. Большие сиськи — это, несомненно, заноза в заднице, тогда как сама задница, если она велика, имеет тенденцию обвисать и превращаться в нечто совершенно ужасное для женщины ее возраста, которая крайне нерегулярно занимается физическими упражнениями и к тому же не отказывается от мороженого.

Кейт до сего момента не встречалась с этим типом, Адамом. Он походил на бывшего военного, этакого отставника. Впрочем, ничего удивительного. В ее конторе работали десятки тысяч людей, разбросанных по всему миру, тысячи из них в округе Колумбия, расфасованных по бог знает скольким зданиям. Так что тут немало людей, которых она никогда не встречала.

— Контракт моего мужа — на один год. Насколько я понимаю, это вполне обычная практика.

— И по истечении этого года?..

— Мы надеемся на продление. Это тоже обычная ситуация для экспатов.

— А если его контракт не будет продлен?

Она посмотрела поверх плеча Адама в это огромное зеркало Гизелла, прозрачное с той стороны, где, она прекрасно знала, сидит сейчас целая куча ее начальников, наблюдая за ней.

— Тогда не знаю.

— Мальчики!

— Но это все Джейк! Он…

— Мальчики!!

— Мамочка, Бен отнял у меня…

— Мальчики! Прекратите! Немедленно!

В машине воцарилось молчание и спокойствие утра после того, как по городу пронесся ураган, вывернув с корнем старые деревья, сломав ветки и сдув с крыш черепицу. Кейт глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, расслабила руки, смертельной хваткой вцепившиеся в рулевое колесо. Она терпеть не могла подобных пререканий из-за всяких мелочей.

— Мамочка, а у меня теперь новый лучший друг, — сказал Бен как бы между прочим, ни с того ни с сего. Сообщил он об этом радостно и совершенно беззаботно. Он уже забыл, что на него только что накричали, всего пятнадцать секунд назад, и не дулся на мать.

— Отлично! И как его зовут?

— Я не знаю.

Ну конечно: маленьким детям совершенно не важно, кого как зовут.

«На площади с круговым движением сверните. Во второй проезд. И выезжайте. На шоссе». Голос джи-пи-эс-навигатора общался с Кейт на английском с великосветским произношением.

— Выезжайте. На шоссе, — передразнил Джейк с заднего сиденья. — Выезжайте. На шоссе, — повторил он с другим ударением. — Выезжайте. На шоссе. Мамочка, а что такое шоссе?

Бывали времена, когда Кейт приходилось внимательно изучать карты; ей даже это нравилось. Она могла отправиться куда угодно: ее внутренний компас никогда не подводил, память не забывала повороты, безукоризненно направляя ее куда надо. Но с этим джи-пи-эс с голосом Джулии Эндрюс, что вел ее за ручку через все ухабы, у нее отсутствовала необходимость пользоваться мозгами, прилагать собственные усилия. Это было нечто вроде работы с калькулятором: быстро и легко, но действует оглупляюще, превращает чуть ли не в дебила.

Кейт предложила обходиться без джи-пи-эс, но Декстер был непреклонен: он всегда скверно чувствовал город и направление.

— Шоссе — это хайвей, — сказала Кейт намеренно терпеливо, стараясь загладить свою вспышку. Эти маленькие мальчики наполняли радостью ее сердце, а оно — по сравнению с их детской прелестью — оставалось нечеловечески ледяным, хоть и таяло от умиления. Дети заставляли Кейт стыдиться самой себя.

Низко висящее солнце на секунду ослепило ее, когда она бросила взгляд на юго-запад, на двигающиеся с той стороны машины.

— Мамочка, это уже шоссе?

— Нет, милый. Мы еще на него не выехали, оно будет после площади с круговым движением.

— Ох! А что такое площадь с круговым движением?

— Это площадь, на которой транспорт должен ехать по кругу.

Она ненавидела такие площади — настоящее приглашение к боковым столкновениям. На них вечно царит полная анархия. К тому же ей всегда казалось, что она заставляет детей болтаться из стороны в сторону на их заднем сиденье, а также рассыпает содержимое сумок с продуктами в багажнике. Трах! — и овощи валятся во все стороны, помидоры-черри катятся куда попало, яблоки бьются и мнутся.

В Латинской Америке автомобильные дороги всегда были для нее сущим адом, а нравы тамошних водителей казались смертельно опасными. Но тогда у нее не было детей на заднем сиденье.

— Мамочка, а что такое круговое движение транспорта?

Оно теперь повсюду, это круговое движение, новая универсальная повседневность. Такая же, как ручки для опускания дверных стекол — одинаковые, куда бы она ни приехала. И кнопки для спускания воды в туалетах — всегда установленные в стене над унитазом. И большие выключатели, и перила из кованого железа, и до блеска отполированные керамические плитки пола… Все эти сходные детали и приспособления, эта стандартная отделка, казалось, силой навязаны строителям и вынужденно стали однообразными.

— Вот, сам смотри, — сказала она, стараясь не сорваться от этой мальчишеской настойчивости. — Вот она, площадь с круговым движением транспорта, милый. Так они здесь называются, в Люксембурге.

Ну и как ей теперь заниматься с собственными детьми? В Вашингтоне она возилась с ними по уик-эндам; основной груз ответственности за их повседневное существование лежал на детском садике и приходящей няньке. Ей тогда очень хотелось проводить с ними больше времени.

А что теперь? Теперь эти заботы обрушивались на нее каждый день после школы, каждый вечер, каждую ночь, каждое утро и в течение всего уик-энда. И как еще можно их развлекать, не валяясь целыми днями на полу и собирая конструкции из «Лего»? К тому же мальчишки то и дело дерутся друг с другом, устраивают невообразимую свалку и доводят ее до белого каления?!

Теперь, заполучив то, о чем мечтала, она терзалась сомнениями, превратившимися в самые жуткие страхи по поводу всей этой затеи с переездом.

— Мамочка, это уже шоссе?

— Да, милый. Это шоссе.

На приборной панели замигала сигнальная лампочка. Бортовой компьютер регулярно поставлял ей какую-то информацию на немецком, чудовищно длинные слова, иногда начинал мигать, и она старалась не обращать внимания. Машина-то взята в аренду; они еще не решили вопрос с покупкой своей.

— Мамочка!

— Что, милый?

— Я какать хочу.

Она посмотрела на экран навигатора: еще два километра.

— Потерпи, милый. Мы через пару минут будем дома.

Шоссе кончилось, они свернули на улицу возле железнодорожного депо и поехали вдоль составов скоростных поездов, потом мимо башни с часами в самом центре привокзального района. Дальше она уже знала дорогу и отключила навигатор, щелкнув тумблером. Это единственный способ выучить местную географию.

— Ваш муж работал там четыре года, прежде чем перешел в этот банк? — Адам не отрывал взгляда от блокнота, держа ручку наготове.

— Верно.

— И ушел оттуда за год до IPO.[9]

— Да.

— Это не самое… э-э-э… умное решение.

— Декстер никогда не проявлял особых способностей в стратегических финансовых вопросах.

— Как видно, не проявлял. Значит, потом он трудился в банке. И чем конкретно он там занимался?

— Работал в сфере обеспечения компьютерной безопасности. Определял, каким образом кто-то может взломать эту систему, проникнуть в нее. И предотвращал подобные попытки.

— Какую систему?

— Содержащую данные обо всех счетах. Он занимался защитой счетов.

— То есть денег.

— Правильно.

Адам смотрел на нее с сомнением. Кейт понимала, что он — да и все прочие — с большим подозрением относятся к Декстеру и к этому их переезду в Люксембург. У нее подобных подозрений не возникало. Она уже давно проделала всю необходимую домашнюю работу, так что Декстер был выше любых подозрений. Именно поэтому она и позволила себе выйти за него замуж.

Но они, конечно же, об этом не знают. И конечно же, должны испытывать недоверие. Может, и она должна. Но Кейт давным-давно дала себе слово, что не будет его ни в чем подозревать.

— Вы что-нибудь понимаете в этой деятельности?

— Практически ничего.

Адам уставился на нее, дожидаясь более развернутых объяснений. Но ей не особенно хотелось вдаваться в подробности. Во всяком случае, не вслух. Она и про себя-то не хотела про них думать. Истинная правда заключалась в том, что она просто не желала вникать в эти дела и не пыталась понять мир Декстера, поскольку не желала, чтобы и он понимал ее собственный мир. Quid pro quo.[10]

Но Адам не собирался принимать ее молчание за ответ.

— Почему?

— Мы никогда не говорили о его работе, не возникало необходимости говорить и о моей.

— А теперь?

Кейт посмотрела прямо в глаза этому человеку, совершенно незнакомому, выясняющему интимные подробности, задающему вопросы, которые она и себе-то никогда не задавала и не хотела слышать ответы.

— Что — теперь?

— Теперь, когда вы от нас увольняетесь, вы станете рассказывать ему о своей работе?

Сегодня, 10 часов 54 минуты.

Кейт делает шаг вперед и разводит руки, чтобы обнять эту женщину. Они обнимаются, но осторожно, скованно — видимо, не хотят смять непременные шарфики или растрепать прекрасно уложенные волосы. А может, и не поэтому.

— Я так рада тебя видеть, — говорит женщина, спокойно и приветливо, дыша в волосы Кейт. — Так рада!

— И я тебя, — произносит Кейт так же спокойно, но менее приветливо. — Я тоже рада.

Они отрываются друг от друга, женщина продолжает держать руку на предплечье Кейт. Это прикосновение выражает искреннее теплое отношение. Но вполне возможно, она просто удерживает Кейт, мягко, но непреклонно.

И не только Кейт воображает, будто за ними наблюдают посторонние, она тоже сомневается в окружающем. Абсолютно во всем.

— Ты здесь живешь? В Париже?

— Большую часть года, — отвечает Кейт.

— В этом районе?

Кейт невольно смотрит туда, где находится их квартира, всего в нескольких кварталах отсюда.

— Да, недалеко, — отвечает она.

— А остальную часть года?

— Лето мы проводим в Италии. Снимаем там виллу.

— В Италии? Как здорово! В какой ее части?

— В южной.

— Побережье Амальфи?

— Да, в тех местах. — Кейт не вдается в подробности. — А ты? Ты-то где теперь живешь?

— Ох… — Она чуть пожимает плечами. — Так окончательно нигде и не устроилась. То там, то здесь.

Она улыбается. Скорее даже самодовольно ухмыляется.

— И что же, — Кейт машет рукой в сторону маленькой улочки, которая отнюдь не Елисейские Поля и не бульвар Сен-Жермен, — что привело тебя в этот уголок Парижа?

— Шопинг. — Женщина приподнимает небольшую сумку, и Кейт видит на ее пальце кольцо со скромным бриллиантом — такое дарят невесте при помолвке, — но вовсе не прежнее золотое обручальное. Исчезновение обручального кольца должно что-то означать. Но появление колечка с бриллиантом озадачивает.

Если существует на белом свете нечто, чем эта женщина всегда искренне наслаждалась, так это и впрямь шопинг, причем такой, как на рю Жакоб: антиквариат, ткани, мебель. Роскошные альбомы по антиквариату, тканям, мебели. Правда, раньше Кейт казалось, что это всего лишь показуха.

Нельзя понять, когда эта женщина не притворяется, если такое вообще возможно.

— Ну да, конечно, — говорит Кейт.

Они смотрят друг на друга, и улыбки словно приклеены к их губам.

— Послушай, мне бы очень хотелось с тобой пообщаться. Декстер здесь, в городе?

Кейт кивает.

— Может, встретимся вечером, выпьем вместе? Или поужинаем?

— Хорошая мысль, — произносит Кейт. — Надо только узнать, сможет ли Декстер. — Говоря это, Кейт понимает, что женщина сейчас предложит ей немедленно позвонить и выяснить, поэтому предваряет ход: — Я сейчас не могу с ним связаться.

Она роется в сумке в поисках телефона, стараясь выиграть время и придумать основательную причину для отказа.

— Он в спортзале. — Вот чем она в итоге прикрывается. Вполне прилично и даже, возможно, соответствует истине. Декстер каждый день либо торчит в спортзале, либо играет в теннис. Его работа по управлению разными инвестициями занимает в лучшем случае полдня. — Дай мне свой номер.

— А знаешь что? — Женщина чуть склоняет голову набок. — Дай мне лучше свой. — Она сует руку в сумочку и достает оттуда записную книжку в кожаном переплете и соответствующую ручку. Дорогие безделушки, купленные в том же бутике, что и модная куртка. Эта женщина вдруг оказалась в Париже и успела потратить целое состояние всего в паре кварталов от дома Кейт. Разве может это оказаться простым совпадением?

— Я куда-то сунула зарядное устройство от мобильника и не могу его найти, — продолжает женщина. — Не хотелось бы, чтобы мы так и не встретились из-за какого-то сдохшего телефона.

Это, несомненно, ложь, и Кейт с трудом удерживается от смеха. Но вполне ожидаемый поворот событий. Трудно сердиться на человека за обман, если и сама врешь, да еще по тем же причинам. Кейт называет свой номер, и женщина добросовестно его записывает. Хотя Кейт доподлинно известно, что ей вовсе не нужно записывать телефонные номера, чтобы их запомнить.

Кейт восхищает тот уровень неискренности, которого они достигли.

— Я позвоню около пяти, о’кей?

— Хорошо. — Они обмениваются еще одним объятием и парочкой фальшивых улыбок.

Женщина поворачивается и уходит. Кейт обнаруживает, что пристально смотрит на ее задницу, ставшую гораздо крупнее, чем прежде, — это всегда была тощая женщина, буквально кожа да кости. И не так уж давно.

Кейт поворачивается и идет в противоположную сторону по той простой причине, что хочет убраться подальше от этой женщины. Она заставляет себя не оглядываться, не последовать за ней. Она знает, что не должна этого делать. Она знает, что не может так поступить.

— Да, Кейт! — Женщина идет назад к Кейт, но не спешит.

— Да?

— Ты можешь передать кое-что Декстеру? От меня.

— Конечно.

— Скажи ему, — говорит она, приближаясь к Кейт почти вплотную. — Скажи ему, что полковник умер.

Глава 4

— Итак, — произнесла Кейт, раскладывая на столе перед мальчиками книжки-раскраски. Еще один семейный ужин в еще одном ресторане с не самыми высокими ценами — еще один результат принятого три недели назад решения по поводу проблем, связанных с обустройством на новом месте, в новом доме и на другом континенте. — Ты уже успел потрудиться, и немало.

Декстер поднял брови, удивленный жалобной ноткой в голосе жены.

— У меня было множество неотложных дел.

— И теперь эта активность должна утихнуть, да? — Это утверждение, как подозревала Кейт, противоречило суровой реальности. Но ей хотелось, чтобы он его подтвердил. Хотя их отношения со времени переезда оставались хорошими, он не так уж часто бывал дома, как она надеялась.

— Не совсем.

— Я думала, тебе без особых проблем удастся войти в курс дела. И у тебя будет время помочь нам обустроиться.

После трехчасовой поездки с агентом риелторской компании они выбрали просторную квартиру в старом центре города. Взятая в аренду мебель прибыла через пару дней после того, как они подписали договор об аренде квартиры, и они перебрались туда из гостиницы. Кейт начала распаковывать их огромные чемоданы, расставлять по местам арендованные кастрюльки-сковородки, рассовывать по шкафам постельное белье, полотенца и прочее. Вещи, отправленные морем в контейнере, прибудут не раньше чем через месяц.

Кейт ожидала, что Декстер поможет ей с обустройством на новом месте. Но этого не случилось.

— Ты же обещал, что мне не придется всем этим заниматься в одиночку!

Он бросил многозначительный взгляд в сторону детей.

— Да, мне хотелось бы заниматься этим вместе с тобой. Но ведь нужно работать.

— Но почему прямо сейчас? Почему?

— Потому что мне следовало срочно создать новую систему защиты их компьютерных сетей. Установить новую систему безопасности. Нужно было закупить разные устройства и пригласить электриков и монтажников, потом проверить их работу. И сделать все это немедленно, чтобы приступить к одному очень важному делу, которое сейчас осуществляется.

— Что именно осуществляется?

— Это трудно объяснить.

— А ты попробуй.

Он вздохнул:

— Попробовать-то можно… Только, пожалуйста, не сегодня. О’кей?

Кейт молча смотрела на него, хотя оба знали, что она ему ответит, и эта глухая пауза означает лишь безмолвный протест. И чем дольше она молчала, тем сильнее был этот протест.

— О’кей, — произнесла она наконец через пару секунд; не слишком долго она молчала, не такой уж резкий был протест. — Но хотя бы скажи мне, кто этот твой заказчик.

Он снова вздохнул:

— Кэтрин, я…

— Я уже просила тебя называть меня Кейт!

Он бросил на нее сердитый взгляд.

— Хорошо, Кейт. Я тебе уже объяснял. В этом городе все работают в банковской сфере. И не будет ничего хорошего — а на самом деле будет очень скверно, — если конкуренты моего заказчика узнают, что он нанял эксперта по системам безопасности из Штатов, чтобы проверить надежность его систем и проводок.

— Почему?

— Это признак слабости, признак недостаточного обеспечения безопасности. Это информация, которую конкуренты могут использовать против нас, чтобы отвадить от нас клиентов, заявив, будто мы не обеспечиваем безопасность на должном уровне. Это будет скверно уже потому, что об этом узнают люди, работающие на моего заказчика.

— О’кей, это понятно. Но почему ты не можешь рассказать об этом мне?

— Потому что если есть секрет, то это секрет для всех, и исключений из этого правила нет, Кэт. Извини, Кейт. Все эти названия банков тебе ничего не скажут. Но предположим, в один прекрасный день ты вдруг узнаешь, что муж какой-нибудь твоей подруги работает на моего заказчика. И она может на тебя надавить, допустим, после нескольких порций спиртного. Скажет, к примеру: «Да брось ты, Кейт, уж мне-то ты можешь рассказать!» И ты окажешься в неудобном положении. Так зачем все это? — Он покачал головой. — Никому это не нужно.

— Не нужно?! Быть честным с собственной женой?!

— Да нет же, милая. Не нужно сообщать тебе информацию, которая подразумевает только одно: все это придется держать втайне. Ото всех. Вот такая ситуация. И исключений из нее нет.

Тайны. И что Декстер понимает в хранении тайн?

— И что я должна говорить людям?

— Ты будешь говорить им правду: условия контракта запрещают мне разглашать имя моего заказчика.

— Даже собственной жене?

— Да кому какое дело?! Нынче вся экономика основана на сохранении тайн.

— И тем не менее, — сказала она, — это выглядит просто ужасно. Ну не знаю, наверное, это даже нарушение принципов супружества.

Тут она в очередной раз подивилась собственной неспособности воздержаться от обвинений Декстера в тех прегрешениях, которые свойственны ей самой.

— Все будет о’кей, — сказал он. — Можешь мне верить.

* * *

Декстер вел взятый напрокат «вольво» под мелким моросящим дождиком вокруг здания посольства, объезжая его территорию по широкому кругу, не совсем, правда, кругу, скорее описывая неравносторонний многоугольник, этакую искалеченную пентаграмму. Он искал место для парковки. И в итоге нашел узкое пространство под тяжелой кроной мощного каштана. Земля под ним была усыпана листвой и скорлупой. Бритты называют конский каштан «конкером». Плоды, падая, бьют тебя по башке с таким звуком — конк!

Перед будкой охраны у ворот толпилось с полдюжины людей. Ждали, когда охранники их вызовут, проверят вещи на рентгеновском аппарате, проведут через садик в маленький зал ожидания в здании консульства и оставят там на пять, десять, пятнадцать минут.

Кейт однажды уже посещала это посольство много лет назад, так что ей ждать не пришлось.

Их вызвали. Кейт и Декстер вошли в маленький зал ожидания. Одна стена представляла собой сплошное пуленепробиваемое окно, по ту сторону которого сидел человек в форме.

— Доброе утро, — сказал он. — Ваши паспорта, пожалуйста.

Они просунули паспорта в щель. Он изучил их и заглянул в свой компьютер. Минуту, может быть, две царило полное молчание. Кейт слышала, как тикают часы по ту сторону стекла. Мужчина кликнул мышкой, перевел курсор, постучал по клавиатуре. Пару раз бросил взгляд на Кейт и Декстера сквозь толстое стекло.

У Кейт не было причин нервничать, но она нервничала.

— Итак, чем могу быть вам полезен, мистер и миссис Мур?

— Мы переехали сюда, — сказал Декстер, — несколько недель назад.

— Понятно. — Офицер не спускал с него глаз.

— Какие-то проблемы? — Декстер смотрел сквозь стекло, пытаясь улыбнуться, но сумел изобразить лишь некую гримасу, словно ему срочно требовалось в туалет.

— У кого-нибудь из вас есть здесь работа, мистер Мур?

— У меня.

Кейт почувствовала, как быстро забилось сердце. Неудивительно, что начинаешь нервничать, оказавшись так далеко от дома, а некто в форме, защищенный пуленепробиваемым стеклом, забрал твой паспорт.

Офицер посмотрел на Кейт, встретил ее взгляд. Она все еще не выбралась из того периода своей жизни, когда, как правило, беспокоилась по поводу собственных тайн. Когда ей и в голову бы не пришло, что некто заподозрит в чем-то мужа, а не ее.

Он повернулся обратно к Декстеру:

— У вас имеется разрешение на работу?

— Да, — ответил Декстер. — Имеется.

— У нас не зафиксировано, что у вас есть разрешение на работу. Правительство Люксембурга обычно присылает нам копию. Копии всех разрешений, выданных американцам.

Декстер сложил руки на груди, но ничего не сказал.

— Когда оно было выдано?

— Простите?

— Ваше разрешение на работу, мистер Мур. Когда его выдали?

— Э-э-э… я не помню. Это было… недавно.

Мужчины пристально смотрели друг на друга сквозь толстое стекло.

— Видимо, произошла какая-то ошибка, — предположил Декстер.

— Видимо.

— Вам нужна его копия? Моего разрешения?

— Да, нужна.

Кейт ощущала напряжение, исходящее от Декстера, настоящее электромагнитное поле.

— Тогда я приеду еще раз, — сказал Декстер. — И привезу копию. Нам обоим следует приехать?

— Нет, мистер Мур. Только вам.

— И еще одно, последнее, Кэтрин.

Она смотрела вниз, упершись взглядом в столешницу, разгружая мозги от ненужной информации. Такое повторится и завтра, и послезавтра, и, кто знает, сколь еще долго, по мере того как некие люди будут просматривать ее досье, проверять результаты работы, ее связи и контакты, вновь и вновь анализируя детали. Стараясь определить, врет она или нет.

— У вас имеются какие-либо дополнительные соображения по поводу решения, принятого вами пять лет назад, — отойти от полевых операций?

Она подняла взгляд на Адама, и в ее глазах появился вызов. Зародившуюся панику она тут же подавила. То самое ощущение, с которым не смогла справиться вчера ночью, — будто ее под конвоем ведут на парковку и сажают в вэн без окон, который, как предполагается, должен отвезти ее в другое здание, а на самом деле везет на аэродром, где ее впихивают в маленький частный реактивный самолет, — потом девятичасовой полет под охраной двоих мощных парней, посадка перед тюрьмой в Северной Африке, где ее будут ежедневно бить в течение месяца, пока она не умрет от внутреннего кровотечения, так и не увидев больше свою семью.

— Нет, — ответила она. — Не думаю.

Адам переместил руки со стола на колени и принял такую позу, словно приготовился приступить к мерам физического воздействия.

Кейт раскрыла зонтик и поставила его на коврик у двери — сохнуть. На телефонном аппарате мигал сигнал — получено сообщение. Первым делом следовало посадить детей перед телевизором, найдя подходящую программу на французском, и распаковать продукты. Нужно приготовить обед в этой кухне с разными немецкими прибамбасами — добрая дюжина режимов работы плиты, обозначения на циферблате, включая такие: Ober-Unterhitze, Intensivbacken и Schnellaufheizen.[11] Ей очень нравилось, как звучит слово Intensivbacken, так что этим режимом она пользовалась для приготовления всего и вся.

Потом она уронила стеклянную бутылку с персиковым нектаром. Бутылка разбилась о каменный пол, брызнув во все стороны осколками стекла и густым липким соком. Понадобилось пятнадцать минут, чтобы убрать все это сперва с помощью бумажных салфеток и губки, а потом пустив в ход дешевый ручной пылесос, которым их снабдили в числе прочих взятых в аренду домашних принадлежностей.

Нет, это абсолютно невозможно! Невозможно простыми словами выразить свою ненависть к тому, чем приходится заниматься!

Прошло полчаса, прежде чем Кейт наконец добралась до телефона и нажала кнопку.

— Привет, это я. — Ага, Декстер. — Извини, но я не смогу приехать домой к ужину. — Так, опять! Это уже превратилось в отвратительную систему. — У меня встреча в шесть, потом еще одна в восемь. Домой доберусь, наверное, к половине десятого. Надеюсь, во всяком случае. Скажи ребятам, что я их люблю.

Стереть.

— Привет, Кейт, это Карен из АЖКЛ. — Вот черт, что такое АЖКЛ? — Я просто хочу сообщить, что в город приехала еще одна американская семейная пара. — И кому какое до этого дело?! — Думаю, вам надо познакомиться.

* * *

— Вы в этом уверены? — спрашивал Адам.

А Кейт тогда лишь пожала плечами, стараясь по-прежнему дышать ровно.

Это могло иметь отношение к тогдашнему происшествию на Барбадосе — к делу, на которое вообще-то не было получено санкции. Или касаться пропавшего досье на этих головорезов из Сальвадора, к которым она не имела никакого отношения. Или не было ничего такого сложного, просто Джо ей не до конца доверяет, вот и все. Обычная история.

Но более вероятно, речь идет о Торресе. Последние пять лет Кейт была уверена, что Торрес снова появится на горизонте и станет ее преследовать. Чтобы отомстить.

Или это обычные протокольные вопросы.

— Да, — сказала она. — Уверена.

Адам пристально уставился на нее. Она собрала все свое мужество, чтобы выдержать его взгляд. Трусиха, курица. Пять секунд, десять. Полминуты молчания.

Ну и пусть себе ждет, хоть до скончания времен. В конце концов, именно за это ему и платят.

Но то же можно сказать и о ней.

Это не Торрес тревожил ее совесть. Это была та неожиданно возникшая женщина. Невинная женщина.

— Ну ладно, о’кей, — в итоге сказал Адам и, взглянув на часы, что-то записал в блокноте. — Ваше удостоверение.

Кейт сняла с шеи табличку на шнурке, чуть помедлила и положила ее на стол.

Адам вырвал листок из блокнота и протянул его Кейт.

— Сюда вы должны явиться завтра утром. К девяти часам.

Кейт взглянула на листок, еще не осознавая, что данный этап ее мытарств позади. Такие вещи всегда кончаются внезапнее, чем ожидаешь.

Никакой конфронтации не будет. Никакого противостояния. Во всяком случае, не сегодня и не здесь. А если не сегодня и не здесь, то когда? И где?

— Спросите Эвана, — добавил он.

Кейт подняла глаза на Адама, пытаясь скрыть удивление. Значит, вопрос о Торресе так и не будет задан.

— И сколько еще это протянется? — спросила она, просто чтобы переменить тему, не показать облегчения, которое испытывала. Еще не слишком поздно все испортить. И никогда слишком поздно не будет.

— По крайней мере пару дней. Не знаю, может, и больше. Вам следует отвести на эти дела полные две недели, и в течение этого периода вы будете получать жалованье. Не такой уж большой срок, просто следует это учитывать, планируя свое время. Это абсолютно нормальная процедура.

— Да, конечно.

— Тогда все. — Адам улыбнулся и снова протянул руку, на сей раз для рукопожатия. — Вы больше не являетесь сотрудником Центрального разведывательного управления. Желаю удачи, Кэтрин.

Глава 5

— Меня зовут Джулия, — сказала женщина. — Рада с вами познакомиться.

— А меня — Кэтрин. Кейт. — Она уселась в плетеное кресло и посмотрела на новую американку, навязанную ей этой Карен из АЖКЛ. Она уже выяснила, что АЖКЛ означает Американский женский клуб в Люксембурге, в который ей еще предстояло вступить. Это, по всей вероятности, необходимо, если ты американка и находишься в Люксембурге.

— И как у вас идут дела с обустройством на новом месте? — спросила Кейт.

Она чувствовала себя обманщицей, задавая вопрос, который всегда задавали ей другие женщины. Вопрос подразумевал, что вопрошающий уже устроился, прижился и, вероятно, может дать добрый совет или чем-то помочь. Кейт еще не устроилась и помочь ничем не могла.

— Да вроде нормально, — ответила Джулия. — Вот только не понимаю, как здесь все организовано.

Кейт кивнула.

— А вы знаете, как добиться того, что вам нужно?

— Нет, — покачала головой Кейт. — Но в чем я настоящий специалист и действительно знаю, как сделать, так это сборка похабной мебели из ИКЕА. Здесь ведь нет стенных шкафов.

— Да, ни одного! — подтвердила Джулия. — Вы совершенно правы! Эти старые здания построили еще до того, как придумали стенные шкафы.

— Ну вот, весь прошлый месяц я потратила на сборку всяких бюро, платяных шкафов и светильников. И почему тут электричество не такое, как в Америке? Какой вообще в этом смысл?

— Да никакого. А ваш муж тоже этим занимается? Собирает мебель?

— Никогда. Мой муж занимается своей работой. Все время.

— Мой тоже.

И они уставились в бокалы с вином. Подошел официант и принял у них заказ.

— А вы давно сюда приехали? — снова начала Джулия.

— Четыре недели назад.

— Ну значит, совсем недавно.

— Да. Недавно.

Черт знает что, сплошное занудство! Кейт уже хотелось извиниться, встать и уйти, исчезнуть. Это один из неизбежных аспектов жизни экспатов, к которому, как выяснилось, она не готова: вести бессмысленные и бесконечные разговоры ни о чем с совершенно незнакомыми людьми.

— Я слышала, вы из Вашингтона, — продолжала Джулия. — Там, наверное, очень интересно жить!

Ну и что? Господи, как же это скучно и утомительно!

Но Кейт была полна решимости продолжать. Ей требовались друзья, какая-то светская жизнь, общение, а все это можно приобрести только таким вот образом: разговаривая с незнакомыми людьми. Здесь все чужие друг другу, все в одинаковом положении, все иностранцы. Определяющие факторы, важные в тех местах, откуда вы приехали, — семья, школа, работа, знакомства — не имели тут никакого значения. Все здесь начинали одинаково, с нуля, в том-то все и дело. Так что сиди с этой неизвестной женщиной, веди разговоры ни о чем.

— Вообще-то я не из округа Колумбия, — сказала Кейт. — Но прожила там пятнадцать лет. А родом я из Бриджпорта, штат Коннектикут. А вы? Вы сами откуда?

Официант принес салаты.

— Из Чикаго. Вы там бывали?

— Нет, — с некоторым стыдом призналась Кейт. Декстер всегда потешался над этим, а она ему подыгрывала, и это стало своего рода домашней шуточкой: что Кейт с такой ненавистью относится к Чикаго и не желает о нем слышать. Она даже отказывалась водить знакомство с выходцами из Чикаго.

— Жаль, — сказала Джулия, поднимая глаза и отрываясь от своего занятия — она пыталась разложить пополам тост с козьим сыром, а по сути, разделить надвое свой salade composée. — Это такой прекрасный город!

На самом деле Кейт вовсе не ненавидела Чикаго, ничего подобного. У нее просто никогда не было возможности туда съездить.

— Может, вам удастся там побывать, когда вернетесь в Штаты, — сказала Джулия. — Вы когда планируете возвратиться домой?

— Этот вопрос пока остается открытым.

— У нас то же самое.

— А чем занимается ваш муж? — спросила Кейт.

— Что-то связанное с финансами, я в этом ничего не понимаю. — Джулия посмотрела на Кейт. — А ваш?

— Аналогично.

— Значит, они оба занимаются чем-то, связанным с финансами, в чем мы не разбираемся, так?

— Похоже, именно так.

В этом и заключается смысл жизни в Люксембурге: делать деньги и уходить от налогов.

— Я кажется, смутно представляю себе, чем занимается мой, — призналась Джулия. — Он продает разные валюты. Но что это, черт побери, означает на самом деле, не могу сказать. А как ваш?

— Он специалист по защите компьютерных систем, специализируется на программном обеспечении трансакций для разных финансовых учреждений. — Именно такой ответ она заучила.

— Вау! Это очень специфическая область! И что это означает в действительности?

Кейт покачала головой:

— Честно говоря, не имею представления.

О чем она имела общее представление, так это о том, что задача Декстера — помешать хакерам красть деньги во время электронных переводов денежных сумм со счета на счет. Это каким-то образом стало узкой специализацией Декстера в последние десять лет, когда он ушел из фирмы интернет-провайдера в банк, потом в другой банк, пока примерно год назад не начал работать самостоятельно в качестве независимого консультанта. А затем — Люксембург.

— А где он трудится?

— У них офис на бульваре Руаяль, но вообще-то он фрилансер.

— А кто его клиенты?

Кейт вспыхнула.

— Не имею представления.

Джулия захихикала. И Кейт тоже засмеялась в ответ, от чего обеим стало весело, но Джулия вдруг скорчила недовольную гримасу.

— Ох, Боже мой! — воскликнула она, взмахнув руками, словно собиралась взлететь. — Я так смеялась, что вино в нос попало! А-а-ах!

Когда они успокоились, Джулия возобновила свои вопросы.

— А вы сами? Вы здесь работаете?

— Нет. Никакой работы за зарплату. Занимаюсь детьми и домом. — Это была еще одна фраза, которую Кейт повторяла многократно. И все равно она давалась ей с трудом; всякий раз, произнося ее, она отводила глаза в сторону. — А вы?

— Я дизайнер по интерьерам. Вернее, была дизайнером. Не думаю, что здесь найдется для меня такая работа. Вряд ли.

Кейт никогда не приходило в голову, что однажды ей придется встречаться с женщинами, имевшими карьеру декоратора.

— Почему вы так считаете?

— Для этого надо контактировать со множеством людей из общества — именно они могут стать вашими клиентами. Плюс к тому — нужно быть знакомым со всеми местными поставщиками и профессионалами, работающими в этой сфере, знать все нужные магазины, разбираться в их ассортименте. А я здесь никого и ничего не знаю. Так что в Люксембурге я не могу работать дизайнером по интерьерам.

Кейт внимательно рассматривала эту новую американку. Светлые волосы до плеч — скорее всего обесцвеченные, но работа высокопрофессиональная — завитые и взбитые; женщина затратила на это немало трудов. Синие глаза, немного туши, легкие тени, почти незаметные. Милая, симпатичная, но не красавица; привлекательная, но не слишком, не пугающе. Чуть выше Кейт ростом, наверное, пять футов и девять дюймов, сухопарая, узкая во всех местах — такое тело явно говорит, что детей у нее нет. На вид — лет тридцать пять. По меньшей мере.

— Вы давно замужем, Джулия?

— Четыре года.

Кейт кивнула.

— Я знаю, о чем вы подумали, — продолжала Джулия. — Четыре года замужем, тридцать с лишним… а где же дети? Чтобы сразу закрыть тему, скажу: детей я иметь не могу.

— Ох! — Американки, Кейт давно это поняла, ужасно откровенны насчет своих репродуктивных способностей. — Извините. Очень жаль.

— Мне тоже. Но жизнь есть жизнь, и не такое случается. Вечно она бьет по башке.

— Да уж.

— Как бы то ни было, мы планируем взять ребенка, усыновить. А поскольку биологический фактор в данном случае значения не имеет, решили подождать до сорока лет. Так, чтобы это десятилетие можно было посвятить себе, развлекаться, веселиться, а Билл пока заработает состояние. А уж после осядем и заведем детей.

Кейт поразила подобная словоохотливость. Такие болтливые люди всегда вызывали у нее подозрение. И она невольно подумала, что все эти громогласные излияния призваны прикрыть некую ложь. И чем больше проявлялась внешняя показная откровенность, тем больше Кейт убеждалась: это всего лишь видимость.

Разговор с Джулией вызвал в душе Кейт звон тревожных колоколов. И тем не менее она должна была признать, что эта женщина чем-то ей нравится.

— Что ж, по-моему, отличный план.

— Да-да, верно. — Джулия отпила глоток вина. — А вы чем дома занимались?

— Исследовательской работой на правительство. Аналитические справки. Международная торговля, проблемы развития и прочее в том же роде.

— Это, должно быть, очень интересно.

— Иногда, — сказала Кейт. — Порой просто затягивает.

Они снова засмеялись, отпили вина и обнаружили, что бокалы почти пусты.

— Monsieur! — позвала Джулия проходившего официанта. — Encore du vin, s’il vous plait.[12] — Ее французский звучал так ужасно, с таким акцентом, что его вряд ли можно было даже назвать французским.

Официант, судя по всему, ничего не понял. Кейт видела, что он пытается разгадать загадку, понять, что означала фраза Джулии, все эти исковерканные слова. В конце концов он все же сообразил.

— Oui, madame.[13] — И вернулся с бутылкой рислинга.

— Вы как? — спросила Джулия. — Еще будете?

— Лучше нет. Основное блюдо пока не принесли.

Джулия успела съесть точно половину салата и положила вилку на стол. На Кейт эта самодисциплина, явно повседневная, произвела должное впечатление.

— Ну, какая ерунда! Pourelle aussi,[14] — сказала Джулия официанту.

Когда тот достаточно удалился, чтобы не слышать, Кейт сказала:

— У вас отличный французский.

— Спасибо за вашу ложь, но это совсем не так, — ответила Джулия. — Совсем он не отличный. У меня ужасный акцент. Это мое проклятие — я ведь со Среднего Запада. — Ее речь, правда, звучала совсем иначе. С другой стороны, все американцы теперь говорят более или менее одинаково, местные акценты как-то нивелируются. Пройдет еще лет двадцать, и повсюду воцарится сходный выговор. — Но я работаю над своим произношением. — Она подняла бокал и посмотрела на Кейт. — A ta santé! — сказала Джулия, и они чокнулись. — И a nouvelles amies.[15]

Кейт посмотрела на женщину. Ее глаза блестели от вина, щеки зарумянились.

— За новую дружбу, — кивнула она.

Кейт прищурилась от яркого света садящегося солнца, глядя на мужа, шаркающими шагами приближающегося по гравийной дорожке.

— А ты как здесь оказался?

Всю последнюю неделю Декстер почти не бывал с семьей. А в те немногие моменты, когда появлялся, перед ними был отсутствующий, опустошенный человек. Кейт даже обрадовалась, что он сюда приехал. Практически затрепетала от радости, пусть даже его вид особого трепета не вызывал.

— Такой день выдался, — ответил Декстер, наклонился и клюнул ее в губы. Кейт давно боролась с этими бессмысленными небрежными поцелуями, но так и не смогла сказать Декстеру, чтобы он оставил эту привычку. Она отлично знала, что ей придется туго, начни она объяснять ему причины своей антипатии к подобным вещам. Не хотелось выглядеть равнодушной и нелюбящей женой, несмотря на убеждение, что эти небрежные клевки являются признаком нелюбви. Она и теперь промолчала, ответив таким же клевком.

— Решил подъехать и поглядеть, чем вы с ребятами занимаетесь после школы.

Он окинул взглядом детскую игровую площадку, украшенную стоящим на якоре огромным пиратским кораблем и высокой горкой, похожей на водослив, но без воды. Джейк торчал где-то внутри этого сооружения, а Бен пытался спрятаться за бортом пиратского корабля, но его было отлично видно, и он хихикал и никак не мог остановиться.

Полчаса назад мальчики достигли крайней стадии своих ежедневных стычек и пререканий: Джейк стукнул Бена, Бен дернул Джейка за волосы, после чего оба начали орать и реветь. Пришлось заставить их взять тайм-аут прямо здесь, на публике. Кейт велела им сесть под разными деревьями, прислонившись спиной к стволу, на опавшие листья, чтобы не видеть друг друга. Они выглядели испуганными, оставленные в зарослях, и Кейт это было крайне неприятно, однако тайм-аут подействовал вполне успешно. Они вышли оттуда полностью раскаявшимися.

— Все как всегда, — сказала Кейт. Она сидела за металлическим столиком с чашкой кофе и бутылкой минералки, приготовленной для детей, которые неизбежно прибегут с криком: «Пить хочу!» Ее учебник французского лежал рядом, открытый на странице, унизительно близкой к обложке.

Декстер понаблюдал, как мальчики крадутся друг к другу.

— Чем это они занимаются?

Кейт постаралась не скривиться, ответив:

— В шпионов играют.

Ей не хотелось добавлять, что эту игру она придумала сама.

— Прости?

— В шпионов, — повторила она громче. — Они играют в шпионов. Я им придумала такую игру.

Кажется, он напрягся. Странно. Потом заставил себя улыбнуться и спросил:

— Ну и как в нее играть?

— Видишь, у них салфетки торчат из задних карманов? — Она обнаружила еще один способ использования этих хлипких бумажек, сложенных втрое. Можно было бы даже книгу написать — «Сто один способ использования хлипких салфеток». — Если сумеешь вытянуть салфетку из кармана противника, заработаешь очко. А это удастся проделать, только незаметно подкравшись к нему сзади. Тут нужно соблюдать особую осторожность, иметь терпение и настойчивость.

— Не так уж плохо придумано, — улыбнулся Декстер.

Солнце скатилось к горизонту, так низко оно обычно опускается зимой, а сейчас стоял конец сентября. Относительно теплый день, дети все еще бегают в рубашонках с короткими рукавами. Но закатное солнце предвещало нечто иное. Кейт точно знала, погода непременно испортится. Так здесь всегда бывает.

Прежде чем забрать детей из школы, она проводила дни в одиночестве, занимаясь домашним хозяйством: стиркой, закупкой продуктов, чисткой ванных комнат. И ванные и кухня вечно были в белесых потеках от жесткой воды, отчего выглядели как заброшенная антарктическая станция. Тут требовались разнообразные химические средства для декальцинации или отбеливатели, а нередко и то и другое. И она отправилась в hypermarché, огромный магазин, значительно крупнее любого другого — потому он и назывался гипермаркетом, — но там обнаружилось, что все этикетки только на французском или немецком, а именно эти слова она не успела выучить на своих уроках по «методу погружения» перед отъездом и вряд ли выучит и здесь, дважды в неделю посещая языковые занятия по системе Берлина.

Кейт вернулась домой за карманным словарем, потом снова отправилась в гипермаркет, застряв по пути в пробке, возникшей из-за нескольких десятков тракторов, перекрывших улицу: владельцы молочных ферм против чего-то протестовали. Взбесились из-за коров. Коровье бешенство. Или из-за налогов, что более вероятно. Все везде бесятся из-за налогов.

От старта до финиша ушло два часа, и в итоге она за четыре евро приобрела бутылку какого-то чистящего средства.

Объяснить все это было невозможно, как и пожаловаться. Да и некому. Не в ее положении жаловаться на жизнь. Пока еще. Вероятно, никогда. Она сама этого хотела, сама заверила мужа, что ей это понравится. Ну и нечего пищать.

— Да, — ответила она. — Совсем неплохо.

Кейт тогда явно оказалась подходящим кандидатом: она выбрала колледж в округе Колумбия, что совпадало с ее желанием поступить на государственную службу. Она изучала не только политические науки, но также испанский — в тот период самые значительные внешние угрозы исходили из Латинской Америки, и критически важная разведывательная информация поступала из-за южной границы Штатов. Ее родители уже умерли, и она не поддерживала тесных связей с остальными членами семьи, да и, в сущности, ни с кем. Она даже умела обращаться с оружием: отец был охотником, так что Кейт уже в одиннадцать лет научилась стрелять из ремингтона, своей первой винтовки.

Она идеально соответствовала всем требованиям. Единственным ее недостатком было отсутствие особого патриотизма. Она чувствовала себя преданной собственной страной, поскольку страна бросила ее родителей на произвол судьбы и, в сущности, оставила умирать, потому что они были бедны. Капитализм бездушен. Система социального страхования в Америке оказалась бездарно неадекватной, и результат был бесчеловечным, варварским. После двенадцати лет политической гегемонии республиканцев общество стало еще более социально дифференцированным. Билл Клинтон не добился ничего, задолбав весь мир словом «надежда».

Но ей было нетрудно держать свои неудовольствия при себе, так же как и все остальное. Она никогда не писала гневных писем своему сенатору, не допускала злобных пассажей в курсовых работах. Не участвовала в пикетах и демонстрациях протеста, не размахивала плакатами в знак солидарности с бастующими профсоюзами. Все это было в начале девяностых. Не существовало особого вида политической активности, в которую ее могло бы затянуть с ее элементарным хладнокровием или по крайней мере здравым смыслом.

Весной первого года обучения ее однажды пригласили на бокал шерри к профессору, читавшему у них курс международных отношений. Он всю жизнь занимался своей наукой и, как позднее выяснила Кейт, работал «наводчиком» — побочный промысел по выявлению студентов, из которых могут выйти хорошие офицеры разведки. Неделю спустя профессор предложил ей выпить с ним кофе в студенческом кафетерии в кампусе, а потом позвал к себе в кабинет. Некое государственное учреждение, сообщил он, проводит набор практикантов, интернов. Они предпочитают брать выпускников, но иногда рассматривают и кандидатуры хорошо подготовленных студентов, еще не окончивших курс.

Кейт оказалась превосходным материалом для этих вербовщиков, поскольку таковой и являлась. С другой стороны, ЦРУ стало самым подходящим местом для Кейт. В ее жизни не было ничего — если не считать длительных периодов разочарования, перемежаемых краткими всплесками надежды на свои потенциальные возможности. Ей требовалось нечто по-настоящему крупное, чтобы заполнить огромную внутреннюю пустоту, целенаправленно настроить свой потенциал, сфокусировать его на чем-то значимом. Соблазнила ее и романтика этой профессии; новые открывающиеся перспективы влили в нее мощный поток энергии.

И вот она буквально проглотила — скрестив тайно пальцы за спиной — весь курс подготовки и обучения. Приняла как данность, что теперь играет важную роль в борьбе против смертельных врагов. Конечно, Америка, несмотря на все свои недостатки и несовершенства, ни в чем не уступала Кубе, Никарагуа или Чили, а тем более жалким осколкам Советского Союза или этому чудовищному монстру, Китаю, не говоря уж о загнивающих, стагнирующих, неэффективных социальных демократиях Западной Европы. Соединенные Штаты оставались единственной реальной супердержавой, так что всем теперь охота играть за янки. Или почти всем.

Кейт с радостью приняли в Оперативном управлении ЦРУ, в тесно сплоченном и всеохватном коллективе, населенном такими же, как она, умными, образованными и пробивными людьми, не страдающими особой болтливостью. Ей очень нравилась эта работа, хотя некоторые ее аспекты порой заставляли просыпаться среди ночи в холодном поту. В Отделе тайных операций она процветала.

Потом она каким-то образом ухитрилась расчистить в своей жизни местечко для Декстера. И через небольшой промежуток времени — для детей. И как только жизнь Кейт наполнили заботы о возникшей семье — настоящей семье! — тут же возникла проблема с тайнами и секретами, свербящая боль, дискомфорт, этакий артрит психики. Ей пришлось отставить в сторону свое прошлое, отказаться от него, от этой искусственной, придуманной жизни, опутанной чувствами, не имеющими ничего общего с любовью. Контора требовалась ей все меньше и меньше. Ей были нужны ее муж и ее дети, причем все больше и больше.

И она начала избавляться от прежней сущности, принося ее в жертву своей новой жизни. В конце концов, именно такой жизни, если честно, хотят все люди на свете.

Глава 6

— Это как первый год в колледже, правда?

Декстер выплюнул в раковину пену от зубной пасты.

— Что ты хочешь этим сказать?

Кейт посмотрела на мужа, на его отражение в трехстворчатом зеркале, где каждая панель стояла под своим углом, вбирая все предметы вокруг и создавая этакую сложную композицию. Такой вот ванный кубизм.

— Ты встречаешься и знакомишься с новыми людьми, пытаешься с ходу определить, кто может стать тебе другом, а кто врагом, или окажется лузером, от которого ты будешь бегать и скрываться на вечеринках. — Она переместила зубную щетку из одного угла рта в другой. — Прикидываешь, куда тут можно ходить, где станешь завсегдатаем, где будешь пить кофе, ну и все прочее. И остальные в таком же положении, ну в основном: ищут свои собственные пути, но ищут вместе.

— Да, действительно похоже на колледж, — сказал Декстер. — Но у меня-то жизнь совсем не такая. Я-то все время провожу у компа, вперившись в экран, и один. — Он зачерпнул пригоршню воды, чтобы смыть с лица остатки зубной пасты, — аккуратный, опрятный мужчина, внимательный и заботливый спутник. — Мне некогда болтать с новыми друзьями.

Кейт тоже сплюнула и прополоскала рот.

— А ты знаешь, — продолжал Декстер, — сегодня я вообще ни с кем не разговаривал. Ну разве что сандвич заказал в соседней пекарне. Un petit pain jambon-frommage, merci.[16] Вот что я им сказал. — Он еще раз повторил эту фразу, прищелкнув пальцами. — Всего десять слогов. Совершенно незнакомому человеку.

У Кейт тоже пока не было друзей. Она познакомилась с несколькими людьми, помнила их имена, но никого из них не назвала бы другом или подругой. И теперь, когда Декстер выставил напоказ собственное великолепное одиночество, ей казалось странным и неловким похваляться своим.

— Я сегодня встречалась за ленчем с одной женщиной, — сказала она. — Ее зовут Джулия. Нас некоторым образом свели, это было свидание вслепую.

Кейт убрала в шкафчик тюбик с увлажняющим кремом, поместив его рядом с хрустальным флаконом духов. Последний раз она душилась еще в колледже — маленький флакончик ей подарил на День святого Валентина один предприимчивый бойфренд. Но духи никак не сочетались с ее работой; это был приметный признак, его легко засечь, запомнить и потом отследить. А всего этого нужно любыми средствами избегать.

— Подумай только: она из Чикаго!

Декстер поймал в зеркале взгляд Кейт.

— И ты уверена, что сможешь с ней подружиться, Кэт?

Он никогда не упускал возможности пустить в ход эту шуточку, хотя на сей раз, кажется, не стал вкладывать в нее привычную насмешку. Шуточка, как и его поцелуи, давно уже стала всего лишь обыденным небрежным жестом.

— Сделаю все от меня зависящее. — Она понюхала флакон с духами — подарок от мужа ко Дню святого Валентина. Может, теперь, когда это допустимо, она снова начнет душиться. — Декстер?

— М-м-м?

— Ты можешь не называть меня Кэт? Пожалуйста! И Кэтрин тоже, а? Здесь я хочу быть Кейт!

— Извини. Я все время забываю. — Он поцеловал ее в губы — чистый поцелуй, пахнущий мятой. — Мне потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к новой жене.

Вот этот поцелуй небрежным не был. Он опустил руку ей на талию, на резинку трусов.

— Чикаго, да? — Он засмеялся, прижав губы к ее шее, а руку к бедру.

Только гораздо позже Кейт поняла, что слово «Чикаго» должно было стать для нее первым сигналом тревоги.

И почему только она никогда не призналась в этом Декстеру?

В самом начале их отношений это, конечно, было бы странно и нелепо — о чем-то ему рассказывать. Это не имело бы никакого смысла до того времени, когда они уже поженились. Но потом?..

Она посмотрела на него. Сидит с книгой на коленях, как обычно. Декстер был запойным читателем — технические журналы, издания по банковскому делу, серьезная научная литература и, как ни странно, английские готические романы, которые, по мнению Кейт, всегда являлись преимущественно женским чтивом. На его ночном столике лежала целая стопа, и это было единственной неправильностью в четко организованном, упорядоченном и аккуратном мире Декстера.

Что за причина заставляла ее хранить свой секрет? После свадьбы и появления детей. Даже после того, как она перестала быть оперативным сотрудником.

Может, исключительно в силу протокольных требований? Хотя строгие правила и ограничения не были чем-то совершенно неприкосновенным. Кейт вполне сумела бы от них отказаться. Эх, если бы все было так просто — она не хочет признать, что много лет врала ему! Чем больше это продолжалось, чем больше она не желала ему признаться, сказать правду, тем тяжелее ей представлялся разговор на эту тему. «Декстер, — скажет она. — Мне нужно кое-что тебе рассказать». Господи, это будет ужасно!

И еще ей не хотелось говорить Декстеру о своих поступках, об операциях, в которых участвовала, о том, на что была — да и сейчас еще оставалась — способна. Если она не может раскрыть ему всю правду, тогда лучше вообще ничего не рассказывать. Сообщить частично — еще более скверный выход. А поскольку самым отвратительным было то утро в Нью-Йорке, ставшее началом конца всей этой истории, то ее рассказ будет неполным; он вообще потеряет смысл, если она не объяснит, как и что тогда произошло. Но в этом случае ее история не станет для нее оправданием.

Плюс к тому — и это следовало признать — ее склонность к секретности частично объяснялась тем, что она всегда что-то скрывала. Если она никогда не расскажет Декстеру всю правду, у нее останется право вернуться к этой своей прежней жизни. Чтобы в один прекрасный день снова превратиться в тайного агента-оперативника. В человека, способного хранить ото всех, включая собственного мужа, самые величайшие секреты, всегда и везде.

Как и было приказано, Кейт явилась в номер люкс отеля «Пенн Куортер» к девяти часам утра. И уселась перед столом с желтым блокнотом и биковской ручкой перед симпатичным мужчиной среднего возраста по имени Эван, и тот в течение восьми часов терпеливо расспрашивал ее обо всех операциях, в которых она когда-либо принимала участие, обо всех агентах, которых когда-либо курировала, обо всех «хвостах», которые могла оставить «неподчищенными».

Они занимались этим почти три полных дня, когда Эван вдруг спросил:

— А что насчет Сараево?

Они уже обсудили все дела, подробности которых она могла упустить в своих оперативных отчетах, — адреса разных контор, фамилии всяческих атташе, описания внешности каких-нибудь подруг. Потом перешли к более мелким подробностям. К ее первым тренировочным заданиям в Европе — «заброс» в «почтовый ящик» возле перестроенного палаццо рядом с Пьяцца Навона; подходы к баскскому террористу в Бильбао; слежка за тайным курьером — перевозчиком денег на мощенных булыжником улицах и в частных банках Люксембурга.

А теперь, по всей видимости, обсудят то, чего не было.

— Я никогда не бывала в Сараево, — ответила она.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Но ваш муж там был. Недавно. — Эван поднял взгляд от желтого блокнота, испещренного пометками, подчеркнутыми фразами, стрелками и крестиками. — Зачем он туда ездил?

Никому не хочется признаваться, что ничего не знаешь о перемещениях собственного супруга, его привычках и склонностях. Кейт вовсе не жаждала обсуждать зарубежные поездки Декстера и не понимала, какое отношение они могут иметь к ее карьере.

— Не знаю, — ответила она, стараясь, чтобы это прозвучало достаточно решительно. — Что-то связанное с работой.

Наконец начала поступать почта: сработал оставленный новый адрес с просьбой пересылать корреспонденцию. Кейт открыла конверт с американским гербом — послание от правительства США, чек, компенсация за неиспользованный отпуск. Придется переслать этот листок обратно за океан, в банк, чтобы сумму зачислили на ее долларовый счет. Полностью оформленный договор на аренду их дома в округе Колумбия (наконец-то пришел!); к несчастью, им удалось сдать дом за несколько меньшую сумму, чем годовые выплаты по закладной. Какие-то дурацкие рекламные листки — просьба о пожертвованиях от спортивного клуба в Виргинии, приглашение в читательский клуб — разве читательские клубы и впрямь существуют?!

По-прежнему ничего не поступало из банка Декстера — а она-то надеялась узнать наконец название фирмы, на которую он работает. Но наверное, ее и не должно быть: он работал по контракту, являлся внештатным сотрудником. У него был официальный адрес в их офисе, на который, видимо, и приходила вся его деловая корреспонденция. Это вызвало у нее некоторые подозрения — да и у кого на ее месте не вызвало бы?! — но она вновь напомнила себе о собственной клятве, которую добавила к их брачному контракту: никогда не суй нос в дела мужа, ничего не выясняй.

Ну конечно же, она наводила справки о Декстере еще до того, как они поженились. Тщательно и не раз. Впервые, когда они только познакомились на рынке фермерской продукции на Дюпон-Серкл, одновременно набросившись на коробку с товаром. Это было прекрасное воскресное утро, самый приятный час дня, и они пребывали в естественном эндорфинном возбуждении после утренних упражнений — в те времена Декстер занимался бегом, а Кейт регулярно гоняла на велосипеде (было у нее такое краткое увлечение), то есть оба много времени проводили на воздухе. Они отправились выпить кофе в книжном магазине дальше по улице, нагруженные пакетами с фруктами и овощами, а потом оказалось, что живут всего в паре кварталов друг от друга. Это было вполне высоконравственное общение, ну, почти высоконравственное.

А Кейт задумалась, не подстроена ли эта встреча. Она засела с компьютером перед окном, в своей квартирке на верхнем этаже желтого кирпичного дома, постаравшись отвлечься от приглушенного городского шума и воплей новорожденного младенца этажом ниже. Подключилась к закрытому серверу и стала досконально изучать всех Декстеров Муров Америки, пока не вышла на того, который ее интересовал. Отследила его по номеру карточки социального страхования по всем базам данных, просмотрев все сведения на сайтах его колледжа, потом Отдела образования округа и штата Арканзас, затем исследовала полицейское досье на его отца (нападение с применением насилия в Мемфисе) и военное досье на старшего брата, погибшего в Боснии.

Через час она была вполне удовлетворена: этот Декстер Мур вполне приличный гражданин. Она набрала его номер и пригласила в кино. В конце того месяца Кейт должна была уехать недели на четыре, а может и больше, в Гватемалу, причем основную часть этого времени предстояло провести на севере, в джунглях.

Два года спустя она забралась еще глубже, просмотрев записи его телефонных разговоров, сведения из банков, а также незаметно сняла отпечатки его пальцев, проверив их потом по базе данных ЦРУ. И снова убедилась, что Декстер и впрямь тот, за кого себя выдает, совершенно обычный, честный и, несомненно, уважаемый человек.

А она уже сказала ему «да».

Это было шесть лет назад. Тогда она еще умела держать в узде свое обычное недоверие к людям, пыталась снова поверить, что жизнь может и не приносить неприятных сюрпризов. Эту веру она растеряла почти целиком еще будучи тинейджером, когда на семью одна за другой обрушились разнообразные беды.

И тогда она поверила — очень хотела поверить, ей просто необходимо было поверить, — что может забыть свой цинизм, выйти замуж за этого мужчину и начать некое подобие нормальной семейной жизни. Изучив его и удовлетворившись результатами, она дала себе слово больше никогда не заниматься ничем подобным.

Уже тогда Кейт поняла, что это вполне могло оказаться преднамеренным самообманом и она сама себя ввела в заблуждение и пребывала в нем все последующие годы.

— Бен! — позвала она младшего и указала ему место рядом с собой.

— Что?

— Поди сюда. — Она обняла его, и мальчик прижался к ней, обхватив за бедра ручонками. — Я тебя люблю, — сказала она.

— И я тебя, мамочка, но мне надо бежать, так что пока. Я люблю тебя, пока.

Да, конечно, это могло быть самообманом. Но именно к нему она и стремилась, чтобы заполучить вот это.

Кейт ничего не могла с собой поделать. Она просмотрела содержимое книжного шкафа, быстро проглядывая банковские счета, распечатки операций по кредитным картам, страховые полисы и старые счета за коммуналку. Ничего. Потом сделала еще один заход, доставая из верхнего ящика одну папку за другой, просматривая каждый клочок бумаги, пролистывая инструкции по эксплуатации компьютерных гаджетов и устройств, всяких там внешних дисководов и накопителей, а также стереосистемы, которая, как она точно знала, осталась в Вашингтоне.

Потом налила себе новую чашку кофе и вернулась к нижнему ящику, начав с задней его части. И наткнулась на старую папку из толстой манильской бумаги с потрескавшейся и оборванной по краям этикеткой с надписью «Выплаты по закладной». Внутри, за стандартным бланком заявления о ссуде на приобретение дома и перед банковским подтверждением наличия средств на текущем счете, она наконец обнаружила то, что искала: короткий контракт на предоставление услуг, заключенный между Декстером Муром и «Континентал Юропиэн Бэнк».

Кейт дважды прочитала две страницы, заполненные сплошным канцеляритом. И не обнаружила ничего примечательного.

Суммируя полученные ощущения, она могла сказать, что разозлилась на Декстера, спрятавшего от нее этот контракт. Но конечно же, именно так он и должен был поступить, если не хотел сообщать ей название банка.

Значит, следует его простить. И она тут же отругала себя за эти подозрения и за то, что сует нос в его дела, шпионит за ним. За те самые действия, которые зарекалась никогда не предпринимать, за чувства, которые не следует себе позволять.

Потом она и себя простила и отправилась в школу забирать детей.

— Мои родители умерли, оба, — сказала Кейт. — И мы с сестрой давно похоронили их, одного за другим.

— Боже мой! — сказала Джулия. — А где теперь ваша сестра?

— В Хартфорде, кажется. Может, в Нью-Лондоне. Мы не общаемся.

— Рассорились?

— Ну, не то чтобы, — пожала плечами Кейт. — Эмили здорово пьет. И наркотой балуется.

— Боже мой!

— Когда родители заболели, мы не получили никакой помощи. Да и денег тоже, коль на то пошло. Родители еще не достигли пенсионного возраста, а завод, где работал отец, закрылся. Там производили всякую электронику. Так что они перебивались на разных временных работах, не имели нормальной медицинской страховки. И когда заболели, о них все просто забыли. Кинули их. Это просто чудовищно, как с ними обошлись.

— И именно поэтому вы уехали из страны?

— Нет. Мы перебрались сюда за новыми впечатлениями. Но думаю, у меня и впрямь осталась какая-то обида. Нет, наверное, все-таки не обида. Может, разочарование? Не поймите меня неправильно: я люблю Америку. Но не все в Америке мне нравится. Так вот, моя сестрица как бы выпала из семьи после всех обрушившихся на нас несчастий. И загубила свою жизнь.

Если Эмили потерялась в алкогольном и наркотическом забвении, то сама Кейт погрузилась в полную бесчувственность, ни к кому не привязанная, неспособная на любовь. Этакий трудоголик-одиночка. И начала осваивать одну из тех ролей, которые впоследствии определят ее взрослую жизнь: роль жертвы, мученицы. Основного добытчика, главного попечителя, ухаживающего за больными и тянущего на себе домашнее хозяйство. Сплошные жертвы. Сплошные страдания. Кейт никогда не осознавала, что получает странное удовольствие от этого своего качества, пока необходимость в нем не отпала и оно не исчезло.

— В конечном итоге я перестала заботиться об Эмили. Ей уже ничто не могло помочь.

— И вы прекратили с ней общаться?

— Да она никогда и не стремилась поддерживать отношения. И как только родители умерли, оборвалась последняя ниточка. А с остальными родственниками мы никогда не были близки. Так что для меня это оказалось совсем нетрудно — я просто перестала ей звонить.

Это было неправдой. Кейт годами поддерживала связь с Эмили после смерти родителей, все время, пока училась в колледже, а Эмили опускалась все ниже и ниже, впадая в нищету. Но когда Кейт поступила в контору, общение с Эмили превратилось не только в личную трагедию, но и препятствовало дальнейшему профессиональному и карьерному росту — камень на шее, который мог быть использован против нее. Кейт отлично понимала, что должна изжить чувство сострадания, содрать с себя эту обузу, избавиться от жалости, как избавляются от грязной порванной одежды, которую уже нельзя ни вычистить, ни починить, а надо просто выкинуть на помойку.

Она несколько раз получала письма от Эмили в течение своего первого года в ЦРУ, но не отвечала на них. Потом, после пятилетнего молчания, Эмили понадобилось вытаскивать из тюрьмы, внести за нее залог. Но Кейт в тот момент находилась в Сальвадоре и ничем не могла помочь. А когда вернулась в Штаты, то и не захотела.

— Что касается семьи Декстера, — продолжала Кейт, — то его мать, Луиза, умерла, а отец женился вторично на отвратительной женщине. Его брат тоже умер. Погиб.

— Его брат! Ужасно!

— Его звали Дэниел. Он был намного старше Декстера, родился, когда Андре и Луиза были еще, в сущности, детьми. Дэниел в конечном итоге подался в Корпус морской пехоты, это было в конце восьмидесятых. Несколько лет спустя он вроде как официально демобилизовался, а на самом деле оказался на Балканах в качестве одного из неофициальных военных советников, которые на самом деле были частными лицами, работающими по контракту. То есть наемниками, как и Дэниел.

— Вау!

— Его тело нашли однажды в темном переулке в Дубровнике.

— Боже мой! — безучастно произнесла Джулия. Она, как ни странно, выглядела не слишком удивленной или, возможно, была настолько поражена и шокирована, что впала в ступор. Кейт не могла понять, что с ней.

— Ну вот. — Теперь переключимся на другую передачу. — Это, вероятно, гораздо больше похоже на расширенный ответ, чем вы рассчитывали получить на вопрос «Вы не скучаете по своей семье?».

После того как Кейт освободилась от этого тяжкого груза — саги о собственном семействе, — Джулия рассказала ей историю своего знакомства с Биллом. Одно время она безвозмездно оказывала дизайнерские услуги некоему благотворительному фонду, проводившему анонимные аукционы, стремясь при этом одним выстрелом уложить целую стаю зайцев: делать добро, помогать нуждающимся, расширять сеть собственных связей и контактов, привлекать новых клиентов и вращаться в обществе. А Билл занимался тем, чем обычно занимаются предприимчивые молодые люди брачного возраста: тратил значительные средства, привлекая внимание определенной породы лиц женского пола, то есть незамужних социально активных девиц (их было порядка двадцати), имеющих склонность болтаться на коктейль-приемах, входной билет на которые стоил пятьсот долларов с носа; на них шел сбор средств в пользу учеников подготовительных школ из бедных городских семей.

Билл почему-то решил, что Джулия как раз из этой породы. К тому моменту, когда она разубедила его в этом заблуждении — то есть три часа спустя, — оба были уже голые. Это была всецело заслуга Джулии, не смеющей поверить в огромную удачу — ею заинтересовался такой невероятно красивый мужчина.

— А с годами, — продолжала она, — я обнаружила, что мужчины находят меня гораздо более интересной, когда я голая.

Кейт так и не поняла, шутит она или нет.

Они въехали на забитую стоянку перед чудовищно огромным магазином «Кактус». Потом рванули ко входу под жутким секущим дождем и только под навесом перед дверями перевели дух.

— Черт! — сказала Джулия, роясь в сумке. — Кажется, я оставила свой телефон у вас в машине. Можно, я заберу его?

— Я схожу с вами, — предложила Кейт.

— О, не надо! Дождь ужасный. Идите внутрь. Я бегом — туда и обратно.

Кейт достала из сумки ключи от машины.

— Как хотите.

— Спасибо.

Кейт оглядела парковку, магистраль, мрачный и мокрый пригород, нависающую над головой массу бетона с магазинами, забитыми полками, заполненными никому не нужной дрянью, которую уж точно никто не купит. Не следовало сюда ехать. Надо было заняться чем-то другим. Выпить где-нибудь кофе, отправиться на экскурсию в Германию или съесть ленч во Франции. Устроить себе такое мини-путешествие.

Путешествия стали для Кейт настоящим увлечением. Она начала разрабатывать предстоящие поездки всей семьей, как только они вернулись из Копенгагена — это был их первый уик-энд, проведенный вне дома. В следующий уик-энд они отправятся в Париж.

— Спасибо, — сказала Джулия, стряхивая воду с зонтика. Она вернула Кейт ключи, загадочно улыбаясь.

Сегодня, 11 часов 02 минуты.

Кейт добирается до угла, поворачивает на рю де Сен, ее уже не видно с рю Жакоб никому, кто мог бы за ней следить, и только теперь позволяет себе расслабиться, остановиться и перевести дух — она даже не заметила, что задерживала дыхание, — а потом еще глубже погрузиться в собственные раздумья, в свалившиеся на нее сложности. И впасть в панику.

Они уже год прожили в Париже, незаметные, не привлекающие внимания, ничем не выделяющиеся, не вызывающие подозрений. Так что должны считаться «чистыми».

Тогда почему эта женщина оказалась здесь? И именно сейчас?

Возникшее с утра беспокойство заставляет Кейт остановиться под аркой, между двумя огромными деревянными дверьми. Одна из них со скрипом отворяется под натиском маленькой дряхлой женщины в безукоризненном костюмчике из букле и с палочкой в руке. Она смотрит на Кейт гордо и вызывающе — такой взгляд, кажется, свойствен одним только французским старухам — видимо, они его и изобрели.

— Bonjour![17] — внезапно вопит эта старая стерва, и Кейт чуть не падает в обморок.

— Bonjour, — отвечает Кейт и смотрит за спину этой старухи, в освещенный солнцем двор в конце темного арочного прохода, стены которого утыканы почтовыми ящиками и электрическими распределительными щитами; здесь полно мусорных баков, отовсюду торчат какие-то провода и стоят пристегнутые цепями велосипеды. В ее собственном доме имеется точно такой же проход; в Париже их тысячи. Все словно соревнуются за звание «лучшее место для убийства».

Кейт шагает дальше, погрузившись в раздумья. Потом опять останавливается у огромных витрин художественного салона. Современная фотография. Наблюдает в стекле за отражениями проходящих мимо людей, это в основном женщины, одетые подобно ей самой, редкие мужчины составляют им вполне подходящую пару. А еще стайка немецких туристов в сандалиях и носках, трио юных американцев со своими рюкзаками и татуировками.

Один мужчина идет по ее стороне тротуара, идет слишком медленно, на нем скверно сидящий костюм и неподходящие ботинки — на резиновых подошвах, с высокой шнуровкой, чересчур обычные, грубые и неуклюжие. Она наблюдает, как он проходит мимо, удаляясь по улице, потом исчезает из виду.

Кейт продолжает стоять у витрины, но теперь смотрит сквозь стекло внутрь салона, уже не на отражения. В больших, полных воздуха помещениях, переходящих одно в другое, толпятся с полдюжины посетителей. Входная дверь распахнута настежь и придерживается вбитым под нее клином, пропуская внутрь свежий осенний ветерок. Здесь достаточно шумно, чтобы никто не мог подслушать телефонный разговор Кейт.

— Bonjour! — говорит она шикарно одетой девице у прилавка — абсолютно идентичной другим таким же юным и прелестным созданиям, как бы взаимозаменяемой с теми, что сидят за кассой или стоят у стендов, установленных здесь с целью привлекать денежных людей, всегда болтающихся по улицам центральных arrondisements[18] Парижа.

— Bonjour, madame.

Кейт видит, что молодая женщина смотрит на нее оценивающе, определяет на глаз стоимость туфель, сумочки, украшений и качество прически, одним взглядом устанавливая социальный статус Кейт. Если эти парижские продавщицы и умеют что-то делать, так это быстро угадать, кто может стать реальным покупателем, а кто просто зашел поглазеть или в лучшем случае уйдет отсюда с самым дешевым товаром. Кейт понимает, что благополучно прошла тест.

Она оглядывается по сторонам, осматривает крупноформатные, увеличенные фото в первой комнате — это наполовину абстрактные пейзажи: застывшие в строгом порядке борозды вспаханных полей, повторяющие друг друга фасады модернистских офисных зданий, расходящиеся по воде круги в разнообразных прудах. Они могут быть в любой точке мира, такие пейзажи.

Она покорно и терпеливо осматривает каждое фото, прежде чем тронуться дальше, в следующую комнату, заполненную берегами. Здесь торчит молодая пара, они громко болтают по-испански с мадридским акцентом.

Кейт достает телефон.

Она все же ухитрилась притвориться перед собой, что больше никогда в жизни не увидится с этой женщиной. Правда, до конца она в этом не убеждена. В сущности, Кейт всегда знала — в глубине души, — что это совсем не так, и она наверняка снова с ней увидится, так же как это случилось сегодня.

Может, до них добралось прошлое Декстера?

Она нажимает на кнопку быстрого набора.

Или это ее прошлое сюда дотянулось?

Глава 7

Свою парижскую свободу Кейт потратила на район Марэ. Декстер согласился, что она имеет полное право посмотреть кое-какие города самостоятельно, одна. От путешествия не получишь никакого удовольствия, если не в состоянии делать что хочется; тогда оно превращается просто в еще один вид работы, только в другом месте.

Две недели назад, в Копенгагене, Кейт провела отведенные ей часы, бродя по бутикам в центре города. Теперь, попав в магазин «Village St-Paul», она приобрела набор старинных чайных полотенец, украшенное гравировкой ведерко для льда и эмалевую солонку — истинная домохозяйка, слегка помешанная на французском антиквариате. Еще она купила пару туфель с тряпичным верхом и на толстой резиновой подошве, чтобы уберечь ступни от булыжных мостовых Люксембурга, да и Парижа тоже. От этой булыжной Европы.

Небо было ярко-синее с высоко плывущими пушистыми облаками — бабье лето, семьдесят градусов по Фаренгейту. То есть двадцать один по Цельсию, теперь надо мыслить именно такими категориями.

Кейт все еще привыкала к обычаю бродить по незнакомому городу просто так, без всякой цели и не беспокоясь, что кто-то — в силу любых, самых разных причин — вознамерится ее убить.

Она возвращалась к реке, на встречу с собственным мужем и детьми, назначенную на Ile St-Louis.[19] Она уже соскучилась по ним, четыре часа пробыв в одиночестве; видела перед собой их лица, глаза и улыбки, их тонкие ручонки. В этой своей новой жизни Кейт много времени тратила на то, чтобы как-то от них отвязаться, но все остальное время с нетерпением стремилась вновь с ними воссоединиться.

Она наконец добралась до brasserie,[20] сунулась внутрь, но своих не увидела. Села за столик снаружи и прищурилась на солнце. И заметила их — они шли со стороны Ile de la Cite,[21] за их спинами возвышался Notre Dame[22] с его горгульями и вознесшимися ввысь контрфорсами, там по пешеходному мостику, соединяющему один остров с другим, бегали мальчишки, сновали туда и сюда прохожие и велосипедисты, а также спущенные с поводков джек-рассел-терьеры.

Кейт встала и окликнула их, помахав рукой. И они побежали к ней, бросились в объятия, стали целовать.

— Мама, посмотри! — Джейк протянул ей пластиковую фигурку Бэтмена.

— Йах! — заорал Бен, слишком возбужденный, не в силах сдержаться. — Смотри! — У него в руках был Спайдермен.

— Мы там наткнулись на магазин комиксов, — признался Декстер. — И не смогли устоять. — Он словно извинялся, стыдился, что купил детям эти ужасные пластмассовые изделия, изготовленные где-то в Юго-Восточной Азии по американской лицензии.

Кейт только плечами пожала: она не собиралась критиковать его за то, как он провел день с детьми.

— Но мы еще и в книжный магазин заходили, правда, ребята?

— Ага, — подтвердил Джейк. — Папа купил нам «Небольшого принца».

— «Маленького принца».

— Точно. Это совсем маленькая книжка, мамочка. — Никакого уважения!

— Да я не о том. Книга называется «Маленький принц». Магазин «Шекспир и компания».

— Ага, — снова подтвердил Джейк. Он вообще легко со всем соглашался. — А когда мы будем ее читать? Прямо сейчас?

— Ну не прямо сейчас, милый, — ответила она. — Может, попозже.

Джейк вздохнул с глубочайшим разочарованием, какое маленький мальчик испытывает сотни раз на дню и по любому поводу, буквально по всякому. Или вообще без повода.

— Monsieur? — Официант подошел к Декстеру, и тот заказал себе пиво. Официант посторонился, пропуская русскую пару среднего возраста, бесцеремонно вылезавшую из-за стола. Женщина была нагружена покупками из непомерно дорогих бутиков рю Сент-Оноре, находившихся в миле отсюда. Эти люди явно забрались слишком далеко, совсем не туда, куда надо.

— Et pour les enfants? — спросил официант, не обращая на русских внимания. — Quelque chose a boire?[23]

— Oui. Deux Fanta, orange, s’il vous plait. Et la carte.

— Bien sur, madame.[24]

Официант подал им два меню в кожаных переплетах и снова отошел, шаркая подошвами, теперь уже к другой паре, устраивающейся за соседним столом.

Даже не считая вчерашнюю закуску — устриц, которых Джейк обозвал «здоровенной серой соплей, плавающей в слизи», — здешняя еда не имела у детей никакого успеха. И сейчас Кейт надеялась, даже молилась, чтобы блюда в этой пивной оказались приемлемыми для них. Она изучала меню, лихорадочно бегая глазами по строчкам.

Мужчина за соседним столом заказал выпивку, женщина добавила: «La meme chose».[25] Голос показался знакомым. Кейт повернулась в ту сторону и увидела потрясающе красивого мужчину, сидевшего лицом к ней, его спутница расположилась лицом к Декстеру. Обе женщины были в темных очках. Два этих обстоятельства, а также внимательное изучение меню — Кейт как раз склонялась в пользу тушеной свиной ножки, которую здесь подавали под всегда желанным яблочным соусом, — послужили причиной, что ей потребовалась целая минута, прежде чем обе женщины, сидящие боком друг к другу, поняли, с кем соседствуют.

— О господи!

— Джулия! — воскликнула Кейт. — Какой сюрприз!

— Да-да, — улыбнулся Декстер. — Женщина из Чикаго! — Ага, та самая рукодельница.

Кейт пнула его под столом ногой.

Они вместе выпили пива и решили, что следует и поужинать вчетвером. Попозже. Билл предположил, что администрация отеля может предоставить им услуги бебиситтера, и оказался прав. Кейт сразу поняла, что такие, как Билл, всегда оказываются правы.

Итак, они покормили детей и вернулись в отель. Администратор пообещал, что бебиситтер прибудет точно к двадцати двум часам. Кейт и Декстер уложили ребят, надеясь, что те осознали: проснувшись ночью, чтобы попить или пописать, или из-за приснившегося кошмара, они обнаружат в комнате чужую женщину, которая, вероятнее всего, не говорит по-английски.

В половине одиннадцатого четверо подвыпивших взрослых высыпали на улицу и двинулись в новый фешенебельный ресторан, выбранный Биллом. Он располагался на тихой и вроде совершенно пустой улице, но внутри было тепло и многолюдно, так что все стукались коленками о ножки столов, стулья были сдвинуты к стенам, официанты метались с тарелками и блюдами, вокруг слышался звон бокалов и позвякивание вилок и ножей.

Обслуживающий их официант сунул нос в винный бокал и нахмурился, оценивая вино, которое намеревался им предложить. Потом поднял брови — лицевой эквивалент пожатия плечами. «Pas mal», — сказал он. — «Неплохо». Ему пришлось скользить, пританцовывать и вращаться, чтобы ухитриться обойти вокруг стола и точно разлить вино по бокалам, пропуская других посетителей и обслуживающий персонал и уворачиваясь от мельтешащих повсюду рук и ног.

Кейт взглянула в окно поверх занавесок бистро — насколько она помнила, они здесь именно так называются, и только теперь поняла почему — и увидела на той стороне улицы орнаментальную решетку в стиле ар-нуво на узком балконе, выступающем перед чрезвычайно высокими окнами, освещенными светом свечей, пробивающимся сквозь раздувающиеся прозрачные занавеси. Она разглядела движущиеся фигуры, видимо, вечеринку или прием, проходящий внутри, — перемещающиеся тени, промельки света, а потом какая-то женщина раздвинула занавески, выпуская из помещения табачный дым сквозь слегка приоткрытые французские окна — ага, французские окна, от пола и до потолка! — и дым улетучился на широкую улицу.

Мужчины затеяли разговор о лыжах. Билл угощал Декстера историями о Куршавеле, Церматте, Кицбюэле. Билл был из тех людей, которые выступают экспертами в любой области — у него, конечно же, имелся любимый курорт в Альпах и в Карибском море, излюбленное старое бордо, он отлично разбирался в лыжных креплениях, в теннисных ракетках, болел за английскую сборную по регби и предпочитал культовые телешоу шестидесятых.

Декстер был от него в полном восхищении.

Билл взял бутылку и разлил остатки вина по бокалам — абсолютно поровну. Потом отогнул манжету и взглянул на часы — массивные часы человека с большими деньгами, на металлическом браслете. У Декстера был обычный «Таймекс», купленный в аптеке.

— Почти полночь, — объявил Билл.

— Может, закажем еще бутылку? — предложила Джулия, оглядывая остальных и явно ожидая согласия.

— Можно, конечно. — Билл с видом заговорщика наклонился над столом. — Или отправимся в одно известное мне местечко?

— Nous sommes des amies de Pierre,[26] — сказал Билл швейцару.

Они стояли на широком тротуаре тихого бульвара, рядом с Pont d’Alma.[27]

— Est-il chez lui ce soir?[28]

Мужчина за бархатным канатом был огромен, черен и лыс.

— Votre nom?[29]

— Билл Маклейн. Je suis américain.[30]

Мужчина улыбнулся и кивнул в сторону гибкой девицы в узком серебристом одеянии, которая курила в нескольких метрах от них; она и сама была здорово похожа на сигарету. Девица отбросила в сторону окурок и побрела внутрь.

Кейт, Декстер, Джулия и Билл остались ждать вместе с дюжиной других людей, видимо, дожидавшихся того же самого. Может, от одного и того же лица. Целая группа этаких «друзей Пьера».

Практически то же самое Декстер и Кейт не раз проделывали дома, в округе Колумбия. Или в других местах. Он взял ее за руку — пальцы совсем озябли на холодном осеннем воздухе, — пощекотал ладонь указательным пальцем. Кейт едва удержалась от смеха при этом тайном знаке мужа, намеке на секс.

Девица вновь возникла на пороге, кивнула вышибале, закурила новую сигарету и опять застыла со скучающим видом.

— Bienvenue, Beel,[31] — сказал вышибала.

Еще один огромный и черный мужчина, но со стрижкой «афро» и стоявший рядом с канатом, а не позади него, отцепил бронзовый крюк и отвел в сторону толстый бархатный жгут.

Билл пропустил вперед жену и жестом пригласил пройти Кейт, чуть коснувшись ее жакета, но его пальцы вполне ощутимо тронули ее сквозь шерсть и шелк. Кейт вздрогнула — в этом прикосновении было что-то неправильное. К своей жене Билл так не прикасался.

— Merci beaucoup.[32] — Билл пожал вышибале руку.

В коридоре было полутемно, здесь царил красноватый полумрак, а слабый свет отражался от стен, казавшихся одновременно и блестящими, и матовыми. Кейт протянула руку и прошлась пальцами по изображениям fleur-de-lis, королевских лилий из мягкого ворсистого бархата, рассыпанных по атласной основе. Коридор расширился, распахнулись двери, и они оказались перед короткой барной стойкой. Билл заказал бутылку шампанского, выложил на полированное дерево свою кредитную карту, которую бармен тут же подхватил и положил рядом с журналом для записи посетителей, открыв им таким образом счет.

Позади бара располагался маленький танцпол, окруженный низкими столиками и диванчиками. Там танцевали две женщины, игриво кружась вокруг мужчины, который стоял неподвижно, чуть покачивая головой из стороны в сторону. Такой вот минималистский танец.

Билл нагнулся к Кейт и сказал ей на ухо:

— Еще рано. Потом народу прибавится.

— Рано? Но ведь уже полночь!

— Заведение открывается в одиннадцать. Но к этому времени сюда почти никто не приходит.

Они подошли к столику, за которым сидел худой, пропахший табаком мужчина с кожей оливкового оттенка. Его уши были утыканы кольцами, руки испещрены татуировками, рубашка расстегнута почти до пояса. Они с Биллом обменялись поцелуями в щечку. Билл представил его как Пьера сперва Кейт, потом Декстеру и только затем — ma femme, Julia.[33] Пьер, кажется, удивился, что у Билла имеется жена.

Американцы заняли столик рядом с Пьером — там уже сидел похожий мужчина с двумя молодыми женщинами модельного вида, в джинсах и изящных блузках, без единой унции лишнего жира.

Кейт отпила глоток вина.

Было темно и шумно; танцы, всполохи света и музыка беспокоили, отвлекая внимание, и все это мельтешение, перегрузка органов чувств создавали некое ощущение приватности, замкнутости, этакого энергетического щита, спрятавшись за который, решила Кейт, можно наконец как следует изучить Билла, мужа этой женщины, столь быстро ставшей ее лучшей подругой на этом континенте.

Билл закинул руку на спинку диванчика, он уже снял пиджак и расстегнул пару пуговиц на рубашке. Его волнистые темные волосы слегка взъерошились, а сам он блистал легкой улыбкой человека, пьющего уже шесть часов подряд. Он чувствовал себя здесь полностью в своей тарелке, в этом club privée[34] Правильно Выбранного Банка. Голову он склонил набок, прислушиваясь к словам Пьера, потом от души рассмеялся. Он выглядел сейчас как знаменитый кутюрье или кинорежиссер. Но отнюдь не банковский служащий, занимающийся операциями с иностранной валютой.

Шутки Пьера иссякли, пригасив улыбку Билла. Он повернулся к своей американской компании, к своему столу, и встретился глазами с Кейт, не отпуская ее взгляд в течение нескольких секунд, ничего не говоря и ни о чем не спрашивая. Интересно, кто он такой на самом деле, черт бы его побрал.

Билл всем своим видом, да просто одним лишь присутствием доминировал над окружающим. Отчего его жена превращалась в нечто маленькое и тихое, даже когда вставала, такая высокая и громогласная. Это была странная пара: Билл вроде как совсем не того поля ягода, что Джулия.

— Слушайте, парни, — сказала Кейт своему мужу и Биллу, доставая из кармана мобильник. — А как насчет фото? — Оба молча смотрели на нее, видимо, не находя возражений.

Кейт в свое время встречалось немало таких, как Билл: альфа-самцы, пытающиеся доминировать над другими. Такая была у нее работа — все время иметь дело с подобными типами. А в частной жизни она взяла за привычку избегать их.

— А что же ты, Джулия? — спросила она. — Давай, сядь рядом с ними.

Все трое улыбнулись, и Кейт щелкнула аппаратом.

Потом внимательно посмотрела на этих мужчин, сидевших по ту сторону низкого, заставленного тарелками столика: на собственного мужа и этого нового мужчину. Один, все существо которого пропитано уверенностью в себе, фонтаном бьющей из глубокого источника бог знает какого происхождения — может, он совершенно замечательный спортсмен или имеет фотографическую память, какие-то выдающиеся способности, — и этот фонтан истекал вовне, выливался наружу в виде холодной элегантности, подвижности и живости, словно все шестерни в его внутренней коробке скоростей всегда отлично смазаны, и эта смазка постоянно пополнялась, позволяя им в любой момент работать с абсолютной эффективностью, что выражалось в его легких и мягких движениях, игривых улыбках и в невозможной животной сексуальности. Этот человек никогда не приглаживал ладонью волосы, не поправлял воротничок рубашки, не стрелял глазами туда-сюда и не болтал попусту — не суетился, не ерзал и не вертелся.

И другой, полностью лишенный этой уверенности в себе. Он ничем не фонтанировал — то ли источник засорился, то ли труба повредилась, так что в итоге вверх поступал лишь жалкий ручеек, слишком слабый даже для того, чтобы смочить рваные края его нервозности и неуверенности, как-то сгладить, смягчить дергающийся, судорожный язык его тела, весь состоящий из скрипов, визгов и неудобных, острых, угловатых движений. Это и был ее мужчина, ее муж, который не просто хотел ее, но нуждался в ней, и не временами, а постоянно и отчаянно. Это явилось результатом ее собственного воспитания, ее собственного ограниченного запаса уверенности в себе, ее собственной самооценки, того, какой именно она видит себя в этом мире: Кейт нуждалась, ужасно нуждалась, чтобы в ней испытывали потребность.

Новый мужчина опять пристально смотрел на нее, он словно бросал ей вызов, зная, что она изучает и оценивает его, и давая ей понять, что тоже изучает и оценивает.

Она невольно задумалась, на что это может быть похоже — находиться рядом с мужчиной, который абсолютно в ней не нуждается, но просто ее хочет.

Кейт не заметила, как кто-то заказал третью бутылку шампанского — это никак не могла оказаться всего лишь вторая. Ей было жарко, ужасно хотелось пить, и она отпила большой глоток, потом еще один, а затем Джулия вытащила ее в беснующуюся на танцполе толпу, где все одинаково дергались и потели, а стробоскоп освещал их медленно проплывающими через зал отблесками света, и зеркальный шар неспешно посверкивал.

Декстер полностью погрузился в беседу с поразительно красивой женщиной, диктором на какой-то новой радиостанции. Она хотела перебраться в Вашингтон, эта французская дикторша, и вести передачи о политике; она выкачивала из Декстера информацию, которой у того не было. Кейт не держала на него зла за то, что беседа явно доставляла ему удовольствие, и он был страшно возбужден, буквально купаясь в сиянии того внимания, которым баловала его эта недоступно-великолепная женщина.

Все здорово надрались.

Джулия расстегнула еще одну пуговицу на блузке, отчего ее вырез стал сексуально эксгибиционистским. Но половина женщин в этом клубе уже достигли той же степени обнаженности.

Кейт отвела взгляд от Джулии и сквозь мешающие отблески света и движущиеся фигуры посмотрела в дальний угол, где Билл, ссутулившись, наклонился над привлекательной женщиной, которая повернулась лицом к его щеке и вполне могла — а может, и не могла — лизать ему ухо.

Кейт взглянула на Джулию — глаза прикрыты, веки тяжело опущены, она ничего не видела.

Кейт снова обозрела волнующееся море плоти. Теперь Билл ткнулся в шею молодой женщины. Она улыбнулась и кивнула. Билл взял ее за запястье и куда-то повел.

Джулия открыла глаза, но смотрела вовсе не в сторону мужа.

Кейт видела, как Билл исчез вместе с девицей в одном из коридоров, обычных в подобных клубах и барах, ведущих в приватные апартаменты, в комнаты отдыха и подсобные помещения, в кладовки и шкафы для швабр, к задним дверям, выходящим в темные переулки. В такие места, куда люди выбираются поздно ночью, обжимаясь и лапая друг друга, расстегивая молнии на ширинках, задирая юбки и сдвигая в сторону трусики, задыхаясь и теряя рассудок от нетерпения.

Кейт поморгала, долго и неспешно, давая глазам отдохнуть. Джулия уплыла от нее и теперь танцевала с высоким, опасно тонким молодым человеком — губы влажные, чуть приоткрытые, зубы поблескивают, язык медленно облизывает рот. Ее рука покоится на плоском животе, потом поднимается выше, к груди, и снова падает, вниз, мимо живота, к бедру, на ляжку. Голова откинута назад, выставив на обозрение блестящую от пота шею; глаза прикрыты, едва смотрят из-под век, но не на мужчину, с которым она танцует, а через зал, и не в том направлении, куда исчез ее муж, а на Декстера — это Кейт поняла, даже не оборачиваясь.

Три часа ночи.

У выхода на бульвар не было ни мускулистых вышибал, ни достигших брачного возраста девиц, ни такси, но вдруг откуда ни возьмись появились двое парней — капюшоны на головах, мешковатые джинсы, пирсинг, растрепанные бороды. Один резко толкнул Декстера к стене. Второй быстрым, суетливым движением вытащил пистолет. Кейт потом могла восстановить в памяти все, произошедшее в течение следующей пары секунд, кадр за кадром, с паузой на каждом. На первом было лицо Декстера — воплощение паники; на втором лицо Джулии, замершее от ужаса, потом выразительное лицо Билла — спокойное, безмятежное.

— Un moment, — сказал он. — Je vous en prie.[35]

Кейт оказалась в стороне, на нее никто не обратил внимания. Хотя ей было бы нетрудно справиться с обоими: резкий удар по башке, ребром ладони по почкам, после чего выкрутить руку и отобрать оружие. Но проделай она это, и все сразу заинтересовались бы, как, черт подери, у нее хватило смелости и где она научилась таким приемчикам, а она ничего не смогла бы им объяснить.

Посему Кейт прикинула, что имеется у нее в сумке и чего она лишится, если отдаст ее грабителям. Эти идиоты ведь не станут стрелять в туристов в самом центре Парижа, не так ли? Нет, не станут.

Но тут случилась странная вещь. Билл взял у Джулии сумочку и протянул ее типу с пистолетом. Однако типчикам этот способ не подходил, и они замотали головами.

— Tenez,[36] — сказал им Билл. Кейт поняла, что он не напрасно протягивает сумочку, закрывая ею дуло пистолета, а сам придвигается ближе, заставляя второго грабителя шагнуть в сторону и встать перед Биллом на линии огня, чтобы забрать трофей, — Билл бросился на безоружного, пользуясь им как щитом, и, ухватив пистолет за ствол, вырвал его — без особых усилий, небрежно.

Все на мгновение замерли, переводя взгляд с оружия на соседа, тяжело дыша, раскрыв рты, прикидывая, что делать дальше…

Парни рванули прочь, а Билл швырнул пистолет в канаву.

Глава 8

В понедельник после обеда шел дождь.

Кейт стояла перед школой, низко держа зонт, так что он касался головы, и она ощущала прикосновение полосатого нейлона и алюминиевых спиц — пыталась прикрыть еще не промокшие части тела. Все, что ниже талии, пропиталось водой насквозь, безнадежно.

С темного, низко нависшего неба падали тяжелые струи дождя, заливая асфальт, стуча по траве, громко шлепая по огромным лужам, заполнившим все щели и выбоины, все ямы и трещины.

Мамочки аккуратно разбились на группы в соответствии с национальностью. Тут были отдельные, самостоятельные кучки синеглазых датчанок и светловолосых голландок, не в меру трепливых итальянок (все на высоченных каблуках) и чрезмерно здоровых шведок. В смешанных англоязычных сообществах преобладали бледные британки, затем шли раскормленные американки, вечно улыбающиеся австралийки, агрессивно-дружелюбные киви,[37] иногда попадались ирландки и шотландки. Были здесь и чрезвычайно замкнутые индианки, и совершенно недоступные и непонятные японки. А также блуждающие отдельно ото всех русские, чешки и польки, все еще томящиеся в надежде влиться в Западную Европу, вечно старающиеся снискать чье-то расположение, крепко пожимающие руку при знакомстве, пытающиеся примкнуть к Европейскому союзу, не понимающие — может быть, по собственной воле? — всей бессмысленности попыток когда-либо получить хоть какое-нибудь приглашение.

Были в толпе и несколько мужчин, они стояли врозь, друг с другом не разговаривали, каждый держался на собственной орбите отчужденности.

В общем и целом Кейт не ощущала никаких признаков похмелья после субботней пирушки. Но все еще чувствовала груз физической усталости от недосыпа — дети в воскресенье проснулись в семь утра, не имея понятия, что родители прошлой ночью вернулись домой очень поздно, так что пока ей не удавалось окончательно прийти в себя.

И еще она ощущала какой-то психологический дискомфорт, отчасти потому, что стала свидетелем супружеской измены Билла, отчасти из-за неуместного эксгибиционизма Джулии, явно нацеленного на Декстера. И в известной степени из-за героического поведения Билла — чрезмерно героического? — перед лицом грабителей. Сыграло свою роль и собственное безумие и безрассудство — когда они вернулись в отель и заперлись в ванной от вторжения детей (на случай, если кто-то из них встанет ночью), она набросилась на Декстера, оголодавшая, требуя еще, еще, сильнее, больше, а вышедшее из-под контроля воображение рисовало ей дикие сцены с участием незнакомцев — их гладкие, скользкие тела, губы, языки…

Дождь пошел сильнее. Она и вообразить не могла, что такое бывает.

Кейт так и не вспомнила, что было дальше субботней ночью в Париже, чем они занимались, все четверо, хорошо это или плохо. Или имело место и то и другое.

— Слушай, — сказал Декстер. — Я сегодня вернусь поздно.

Ну вот, опять!

Кейт и ребята уже переоделись в сухое, надели мягкие свитера и тапочки, отделанные овчиной. Но ей все еще было не по себе, она озябла и дрожала, промокнув насквозь.

— У тебя все в порядке?

— Да. Мы договорились поиграть в теннис. С Биллом.

Они ни словом не обмолвились о Джулии и Билле с того момента, как сели в разные такси в половине пятого утра четыре дня назад на улице Георга Пятого.

— У него абонемент в теннисном клубе, а постоянный партнер не может прийти.

Воображение тут же нарисовало ей картинку: Билл в раздевалке, без рубашки, расстегивает ремень, стаскивает с себя…

Кейт положила трубку на телефонный аппарат, стоявший рядом с лэптопом, и уставилась в окно, из которого открывался великолепный вид, сейчас, правда, за пеленой тумана и дождя виднелись черные деревья без листьев, буро-серые шиферные крыши и булыжные мостовые.

Настроение было хуже некуда, она опять осталась в одиночестве, только что вернувшись после обычного по средам посещения спортцентра в Кокельшойере, устроенного в полуподвале без окон, где без конца толковала с кем-то о купальниках-бикини и масле от загара. А ведь раньше она была человеком, занимавшимся настоящим делом. Не какими-то обычными, повседневными делишками, а подлинными делами, пахнущими смертью. Нелегально переходила границы. Избегала встреч с полицией. Нанимала профессиональных убийц, черт побери! А теперь возится с грязным бельем. Неужели ее жизнь превратилась в такое жалкое существование?!

— А папа когда вернется? — спросил Джейк, прижимая к себе плюшевого медведя. Его брат молча стоял рядом, оба они озябли, устали и хотели, чтобы папа был дома. Опять то же самое.

— Мне очень жаль, милый, — ответила Кейт, — но папа сегодня вернется поздно, вы уже будете спать.

Бен сердито повернулся и быстро пошел прочь. Но Джейк не двинулся с места.

— Почему? — спросил он. — Почему папа не может прийти пораньше?

— Ох, милый, он и сам хотел бы. Но у него очень много дел, и он иногда задерживается.

Мальчик стер со щеки слезу. Кейт обняла его, прижала к себе.

— Мне очень жаль, Джейк. Обещаю тебе, что папа, когда вернется, обязательно тебя поцелует. О’кей?

Он кивнул, сдерживая готовые пролиться слезы, потом мрачно отошел от нее и присоединился к брату, уже занявшемуся «Лего».

Кейт села к компьютеру и убрала с экрана файлы, которые просматривала раньше, — «Люксембург, аренда мебели», «Люксембург, школы» и «Люксембург, коммунальные услуги». Она ждала, когда аппарат определит источник радиосигнала. Сидела, уставившись на экран, обдумывая дальнейшие действия — то, что надеялась найти, и нужно ли это.

Ей и в голову не приходило, что ее намерения вполне предсказуемы.

Но прежде чем она решилась, снова зазвонил телефон.

— Спасибо огромное! — сказала Джулия. — Я в этом Интернете совершенно не разбираюсь!

— Ничего особенного. — Кейт закрыла за Джулией дверь. — Отлично могу представить, что вы чувствуете. Мальчики, поздоровайтесь с Джулией.

— Привет!

— Хелло!

И убежали обратно в кухню — возбуждение, вызванное звонком в дверь, угасло, и они вернулись к своим кухонным делам: Бен чистил морковь, Джейк резал ее на мелкие кусочки. Оба стояли на скамейках перед кухонной стойкой, сосредоточенные и внимательные, осторожно действуя острыми кухонными ножами.

— Да у вас настоящие личные повара! — воскликнула Джулия.

— Да. — Мальчики готовили poule au pot,[38] на стойке перед ними лежала раскрытая поваренная книга, а на полке теснилось еще с полдюжины поваренных книг, заказанных по почте из Англии, со складов сети «Амазон».

Джулия прошла в гостиную.

— Вау! — восхитилась она открывающимся из окна видом. — Как здорово! Отличная у вас квартира!

— Спасибо.

Они уселись в гостиной, подальше от детей, отделенные от них двумя дверями и поворотом коридора. Здесь их не подслушаешь. Если они вообще намерены обсуждать события субботней ночи, это произойдет именно сейчас. Нет, вряд ли.

— Компьютер у меня там. — Кейт показала в сторону гостевой комнаты.

— Еще раз спасибо. Правда, я очень вам благодарна. Это займет не более десяти минут.

— Сколько потребуется. — И Кейт оставила Джулию одну.

Дети уснули, Декстер играл с Биллом в теннис, и Кейт, освещенная серым светом с экрана, легонько касалась клавиш. Она ощущала исходящее от компа тепло, пальцы чуть покалывало. Она жаждала хоть какой-то деятельности, какого-то занятия, чтобы прогнать скуку. А еще ей хотелось обогатить собственное воображение, разнообразить фантазии.

Она напечатала: БИЛЛ, пропуск, МАКЛЕЙН.

Первая страница, открывшаяся в режиме поиска, представила ей подходящий персонаж, но это был не тот, кого она искала. Она пошла дальше, прокрутила еще несколько страниц — семь, восемь, девять, куча ссылок, — но ни один не занимался валютными операциями, ни один не переехал недавно из Чикаго в Люксембург, не было среди них никого в возрасте около сорока.

В Фейсбуке тоже нет. И в Линкедин. И в списках выпускников университетов, и в журналах средних школ, и на фотографиях со страниц светской хроники, и вообще в периодике.

Хорошо, тогда: УИЛЬЯМ, пропуск, МАКЛЕЙН.

Несколько иной ассортимент ссылок, но большей частью то же самое. И только на каком-то второсортном профессиональном сетевом сайте отыскалась страница с Уильямом Маклейном из Чикаго. Профессия: финансист. Ни фото, ни ссылок, ни биоданных, ничего существенного.

Она попробовала разные варианты написания его фамилии: МакЛейн, Маклин, Маклайн, Маклэйн. Результаты оказались точно такими же. Никто из обнаруженных ею персон не был тем, кто ей нужен.

— А как насчет Сантибанеса? — спросил Эван.

— Я слыхала, что это был Лео, — ответила Кейт.

— Ага, все это слыхали. А более конкретно вам что-то известно?

Теперь, когда речь наконец зашла об этом деле, Кейт почувствовала облегчение. Она уже давно этого ждала. И удивилась, что все произошло вот так, вдруг, внезапно, и касалось всех этих допросов, убийств и нападений, к которым сама она явно не имела никакого отношения.

— Не-а.

Эван заглянул в свой блокнот.

— Его убили в Веракрусе. Две пули в грудь, одна в голову. Никаких попыток похищения, никакой резни, показательных выступлений и спектаклей.

Именно так готовили и ее.

Это и был тот момент в их беседе — в расспросах, в допросе, — когда она в конце концов поняла цель бесконечной литании насилия: они напоминали Кейт, что хотя она уже пять лет не занимается оперативной работой, но еще не очистилась от вони грязных дел. И никогда от нее не избавится.

— Так что внешне это вовсе не выглядело делом рук наркодилеров. Походило на работу кого-то из наших коллег.

И они всегда будут об этом помнить.

— Сантибанес ведь когда-то взаимодействовал с Лоренсо Ромеро, не так ли?

Ромеро был информатором ЦРУ, сливал своему оператору дезу, неверную информацию в обмен на огромные суммы наличными, которые получал от narcotraficantes. К сожалению, деза привела к тому, что его оператору всадили пулю в голову, а тело утопили в гавани Тампико. Мексиканский отдел решил тогда провести операцию возмездия, и Кейт, единственная женщина в группе, могла легче других подобраться к этому известному бабнику, взять его врасплох, ничего не подозревающим, и привести это решение в исполнение.

— Как уже говорила, ничего конкретного про Сантибанеса я не знаю.

— О’кей. — Эван кивнул, не отрывая глаз от блокнота. — А как насчет Эдуардо Торреса?

Кейт вздохнула, не слишком, но все же достаточно глубоко. Ну вот, наконец-то. Приехали.

Декстер был в Лондоне, когда состоялся выезд-въезд. Компания-арендодатель свалилась на них в восемь утра, прислав небольшой подъемный кран, с помощью которого извлекли их мебель и прочие вещи — диваны и кровати, постельное белье и посуду, щетки, швабры и пылесос. Кресла, бюро, письменный и обеденный столы. Все вытащили через окно, и к десяти утра работа завершилась. Подписали нужные бумаги, кузов закрыли, и грузовик уехал. Исчез.

Это был еще один мрачный и дождливый осенний день. Окно открыто все утро. В квартире холодно и пусто. Кейт одна, снова одна.

Сидела в одиночестве и ждала прибытия шедшего морем контейнера, который наконец должны были доставить после трехнедельного пребывания на таможне. Это был тот самый оранжевый контейнер, который два месяца назад забрали у нее в округе Колумбия, и она стояла там одна и тоже в пустом доме, и все бумаги были подписаны, свидетельствуя, что все собрано, упаковано и погружено в черный грузовик, игриво украшенный силуэтом грудастой женщины, который должен ехать в порт Балтимора, где контейнер перегрузят на пароход «Осака», чтобы он пересек Атлантику и через одиннадцать дней оказался в Антверпене, а там эти бумаги передадут водителю другого грузовика, принадлежащего голландской грузовой компании, ничем не украшенного белого грузовика, вот сейчас заворачивающего за угол, вон там, перед пустой квартирой, и она снова одна, а ее муж занимается той же работой на другом континенте, ее дети сидят в школе и учат то же самое, и вещи в контейнере те же самые, а вся разница в ее новом местопребывании и в том, кто она теперь такая. В середине Европы. И отныне это другая, новая Кейт.

— Декстер, мне кажется, отличный муж. Не так ли?

Разговоры с Джулией частенько становились гораздо более личными, чем хотелось бы Кейт. Джулия не скрывала свою потребность в беседах на интимные темы, она практически вымаливала у Кейт подробности ее жизни. И несмотря на ее кажущуюся уверенность в себе, она была ужасно неуверенной и ненадежной. Она была несчастлива в любви, сомневалась в личных отношениях, испытывала дискомфорт в интимных делах. Всю свою жизнь она была одинока, совсем как Кейт, пока случайно не встретила Билла. Но она по-прежнему вела себя и действовала, опираясь на те же принципы одиночки, по-прежнему беспокоилась, что ее благополучие в любой момент могут отнять и она не сумеет этому помешать.

Кейт не знала, как ответить на вопрос Джулии; она и себе-то не смогла бы на него ответить. Ее отношения с Декстером улучшились сразу после переезда — Декстер был теперь необычно внимателен, и они стали ближе друг к другу. Перемена положительно сказалась на них обоих, позитивно повлияв на брак. Но не на Кейт как на личность.

Однако потом Декстер начал все чаще уезжать и отсутствовать, отправляясь бог знает куда. У нее едва хватало терпения выслушивать его путевые впечатления. И он становился все более скрытным, отстраненным и отсутствующим, даже когда был дома.

Кейт не могла решить, нарушить ли ей данное себе обещание ни в чем не подозревать мужа. И если она поддастся искушению и позволит себе быть мнительной, то в чем его подозревать? В обмане? В изменах? В том, что у него психологический кризис? Или работа не ладится, а он ничего не рассказывает? Может, он злится на нее за что-то?

Она никак не могла определить, в чем кроется проблема и существует ли она вообще. И хотя чувствовала смутное желание поговорить с ним об этом, еще больше стремилась сохранить свои заботы и волнения в тайне. Ей всегда было удобно и комфортно при наличии чего-то невысказанного; секреты давно стали частью ее жизни.

Кейт посмотрела Джулии прямо в глаза, так сказать, сквозь вновь образовавшийся дверной проем, ведущий на более высокий уровень в их отношениях, и решила не переступать этот порог. Так она поступала всю свою жизнь.

— Да, — сказала она. — Он отличный муж.

Потихоньку Кейт приспособилась к новому распорядку дня, к новой рутине.

По вторникам и четвергам, забрав детей из школы, она занималась домашними заданиями по французскому, потом отправлялась на занятия. Ее преподавательница, поразительно молодая и добродушная женщина французско-сомалийского происхождения, очень радовалась быстрым успехам Кейт и ее произношению, прямо как у настоящей француженки. Французский давался Кейт без особых трудов, она ведь столько лет пользовалась испанским, освоив множество диалектов — от кубинского до никарагуанского, от северно-мексиканского до восточно-мексиканского.

Два-три раза в неделю Кейт посещала спортзал. Она приняла рекомендацию Эмбер Мандельбаум — та вечно занимается гимнастикой, но так и не обретает настоящей спортивной формы — и записалась в некое странное заведение, в котором всегда предлагали сандвичи с ветчиной и капуччино, но никогда не выдавали полотенца и не вводили утренние занятия фитнесом. Двери этого клуба вообще раньше девяти утра не открывались.

Кейт много ездила по округе в поисках разных нужных вещей. Полчаса — и она уже в огромном магазине игрушек, расположенном в торговом центре в районе Фютц (произносится «фюц»). Она пыталась отыскать одну вещь — фигурку Робина, напарника Бэтмена. Ничего удивительного, кому нужен этот Робин, когда в наличии всегда имеется Бэтмен? Бену, вот кому.

Потом она отправилась в Мец, это в сорока минутах езды, в поисках подходящего погружного блендера.

Она ездила по основным магистралям Люксембурга — шоссе д’Арлон, шоссе де Тионвилль, шоссе де Лонгви, — заходя в различные торговые центры и моллы, поглощала а-ля фуршет всегда горячие, исходящие паром готовые блюда в индийских ресторанчиках — не слишком острая «тикка масала», промасленные лепешки и все такое прочее.

Она подолгу сидела за компьютером, изучая возможные поездки по уик-эндам — отели и достопримечательности, шоссе и авиамаршруты, рестораны и зоопарки.

Машину она мыла в разных местах. На одной мойке застряла на полчаса. Заботливый служащий в спортивном костюме подбегал к ней с утешениями каждые несколько минут. И даже сказал, что она может вызвать полицию.

Она подстриглась. В Люксембурге было полным-полно женщин со скверными прическами, и она рисковала стать жертвой неумелого парикмахера, поскольку не могла толком объяснить, что не желает никаких укладок, челок и «перышек», на которых специализировались эти куаферы.

Она купила занавески на окна, коврики и паласы, а также шкафчик для ванной.

Она установила в ванной еще одну вешалку для полотенец. Для этого потребовалось приобрести электрическую дрель. Потом понадобилось еще раз заехать в тот же хозяйственный магазин, чтобы купить сверла, которые не прилагались к дрели. Затем вернуться туда вновь за специальными сверлами для бетона с алмазными наконечниками — лишь они способны были пробить то, что таилось под штукатуркой, покрывающей стены. Каждая такая поездка заняла час времени.

Она встречалась с другими женщинами — за кофе, за ленчем. В основном с Джулией, но иногда с Эмбер, Клэр или еще с кем-то; ее все интересовали. Голландки и шведки, немки и канадки. Она стала своим собственным послом.

А также своим собственным бебиситтером. Валялась на полу с мальчишками, собирала конструкции из «Лего» или из деревянных кубиков, без конца передвигала картонные детали пазлов. Читала детям вслух книгу за книгой, книгу за книгой.

Иногда она встречалась с собственным мужем в городе, и они вместе перекусывали. Но такое бывало нечасто. Рабочий день у Декстера был длинный — ежедневно и почти каждый вечер.

Она с нетерпением ждала их встреч по вечерам с выходом в город — по большей части раз в неделю, но эти встречи часто отменялись из-за занятости или командировки. В Вашингтоне на это никогда не обращалось особого внимания; это было дело свободного выбора. Но теперь стало крайне необходимым, давая ей возможность поделиться своими заботами, заботами домашней хозяйки, а также получить свою порцию сочувствия и утешений.

Многое теперь потеряло для нее былую ценность. Она бродила по квартире, поднимала с пола игрушки и одежду, что-то убирала, заполняла какие-то бумаги. Мыла мальчикам головы, протирала подмышки и следила за соблюдением всех правил высокого и тонкого искусства верно подтирать задницу, чистить зубы, а также писать прямо в унитаз, а не просто в том направлении.

Она ходила по магазинам, запасалась продуктами, таскала тяжеленные сумки. Готовила завтраки и упаковывала ребятам их ленч-боксы, потом варила обед и мыла посуду. Вытирала пыль, пылесосила, чистила. Разбирала грязное белье, стирала, сушила, складывала, рассовывала по шкафам и ящикам, развешивала по вешалкам и крючкам.

И когда заканчивала со всеми этими домашними делами, следовало все начинать сначала.

А муж и понятия не имел обо всем этом. Мужья никогда не знают, чем заняты их жены каждый день в течение тех шести часов, пока дети в школе; это не только бесконечные домашние хлопоты, но и другие занятия — кулинарные и языковые курсы, теннис и при особых обстоятельствах романы с тренером. Встречи с приятельницами за кофе, и так все время. Поездки в спортзал. Торговые моллы. Томление возле детской игровой площадки под дождем, вымокая до нитки. На одной такой площадке имелась беседка, в которой можно было вымокнуть не так сильно.

Декстер ничего этого не знал. Как и того, чем в действительности Кейт занималась дома, в Вашингтоне, делая совершенно не то, о чем рассказывала.

Как и сама Кейт не знала точно, чем он занят целыми днями.

Сегодня, 11 часов 09 минут.

— Bonjour, — говорит Декстер. — Comment са va?[39]

Кейт оглядывает помещение художественного салона, совсем пустое, если не считать испанскую пару — мужчина что-то непрерывно говорит тихим голосом. Видимо, полагает себя большим знатоком.

— Ca va bien,[40] — отвечает Кейт.

Они переехали из Люксембурга в Париж год назад, в начале нового учебного года, перебрались в новую школу в новом городе и в новой стране. К Новому году Кейт пришла к заключению, что никто из них так и не научился говорить по-французски свободно. И убедила Декстера, что по вторникам и четвергам они должны общаться только по-французски. Сегодня как раз был четверг, с тех пор прошло девять месяцев. Но для грядущего разговора им понадобится английский — разговор будет совсем другого уровня.

— Я только что встретила старую знакомую, — говорит Кейт. — Джулию.

Декстер секунду молчит, и Кейт его не торопит, позволяя осмыслить, что может означать неожиданное появление этой женщины.

— Quelle surprise,[41] — наконец реагирует он. — Столько времени прошло…

Ни Кейт, ни Декстер не виделись с Джулией с момента поспешного, но вовсе не неожиданного отъезда Маклейнов из Люксембурга прошлой зимой.

— Мы можем с ними встретиться нынче вечером? И выпить вместе? Билл тоже в Париже.

Декстер снова делает паузу.

— О’кей. Это будет здорово.

— Ага, — говорит Кейт, хотя вовсе не считает, что это будет здорово. — Тогда как насчет семи часов в кафе на Carrefour de l’Odeon?[42]

— Хорошо, — отвечает Декстер. — Отличное местечко.

Кафе расположено за углом дома, где они арендуют гараж, и в квартале от станции метро. Там маленькие туалеты без окон, нет задних комнат и запасного выхода. Там негде спрятаться, и никто не может туда проникнуть незамеченным, с тыла. От столиков, выставленных на террасу, открывается свободный обзор перекрестка. Отличное место, чтобы посидеть и выпить. И отличное место, чтобы быстро сбежать.

— Я позвоню Луи и забронирую столик, — говорит Декстер. — Если возникнут проблемы, сразу сообщу.

Кейт знает, что никаких проблем не возникнет ни с Луи, ни со столиком. Но вполне может себе представить множество других проблем, правда, легко решаемых с помощью розовой купюры в пятьдесят евро, — надо просто сунуть банкноту под тяжелую стеклянную пепельницу на столике, рвануть за угол, плюхнуться на мягкие сиденья универсала, в котором уже находятся дети, быстро поехать в сторону Сены, через Pont Neuf,[43] и на скоростную дорогу, по набережным, потом на l’autoroute de l’Est,[44] здесь машин немного, а затем всю дорогу на восток по шоссе А4, а далее уже на север, по шоссе А31, в другую страну, на другие трассы, под конец узкие и извилистые, и четыре часа спустя после выезда из гаража на Левом берегу остановиться перед каменными воротами, за которыми стоит белый фермерский дом на заросшем деревьями плато в глубине малонаселенного Арденнского леса.

А там, в умывальной комнате первого этажа этого маленького каменного дома, за передней панелью недействующего нагревателя, хранится небольшой стальной ящичек, прикрепленный сильными магнитами.

— О’кей. Да, кстати, Декстер! Джулия просила кое-что тебе передать.

Поспешный бросок в Арденны — это они уже пробовали. Пробный бросок.

— Да?

— Полковник умер.

Декстер никак не реагирует.

— Декстер?

— Да, — говорит он. — Я понял.

— Тогда о’кей. A bientôt.[45]

А внутри этого ящичка в умывалке фермерского дома лежат аккуратные хрустящие пачки банкнот, миллион евро, наличные, которые невозможно отследить. Наличные для новой жизни.

Испанская парочка ушла из салона. Кейт теперь одна, смотрит на фотографии, на изображения воды, песка и неба, воды, песка и неба, воды, песка и неба… Бесконечные серии параллельных линий синеватых и коричневатых оттенков, в тени серого и белого. Гипнотизирующие линии, абстрактные изображения мест, которые и сами по себе настолько абстрактны, что уже не смотрятся как некие места под солнцем — просто сочетания линий и оттенков.

«Может, это берег, — думает Кейт. — Какой-то дальний берег, где мы когда-нибудь будем жить. Когда исчезнем отсюда».

Глава 9

Позвонить кому-то в Америку было мудрено из-за разницы во времени и школьного расписания. По утрам она всегда была свободна, доступна; но жители Восточного побережья Штатов еще спали или завтракали. Когда в Вашингтоне было девять утра, она забирала детей из школы, сидела с ними, находилась в булочной, в бакалее, в мясной лавке или спортзале, вела машину, что-то чистила, варила или жарила. А освобождаясь — дети умыты и уложены в постель, тарелки вымыты, дом приведен в порядок, — падала с ног от усталости, погружалась в себя, смотрела по Итунее повторы прошлогодних шоу, подключив лэптоп к телевизору с помощью многожильного кабеля, этого незаменимого помощника цифровых средств массовой информации.

В своем часовом поясе она могла позвонить только одному человеку. Кейт набрала длинный номер и услышала ответ после первого же гудка.

— Хелло?

— Привет, — сказала она. — Мне скучно. — Она не представилась и не назвала его по имени. Никаких имен по телефону, никогда. — Честно говоря, мне так скучно, как еще не бывало. За всю мою жизнь.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Я стираю.

— Ну и отлично, — одобрил он. — Это очень важно, чтобы семья была одета в чистое.

Кейт поняла, что этот их разговор — скука, стирка и прочее — звучит как шифрованный доклад координатору операции об успешной вербовке.

— Расскажи мне что-нибудь интересное.

— Интересное? Э-э-э… сейчас. Ни один американский президент не был единственным ребенком в семье. Все они имели братьев и сестер. Если не родных, биологических, то сводных.

Она знала Хайдена с самого начала своей карьеры. По прошествии всех этих лет было нетрудно забыть его ярко выраженный тягучий акцент вечно усталого и разочарованного человека из Локаст-Вэлли, штат Нью-Йорк, — он всегда цедил слова, почти не разжимая челюсти. Никто здесь, в Люксембурге, не говорил с таким акцентом. Даже британцы.

— Неплохо. Четыре очка.

— Нет, так нечестно! По статистике, двадцать процентов американских детей — единственные у своих родителей. Но ни один американский президент не рос в такой семье. Ну, как?

— О’кей, пять очков. — Она невольно улыбнулась, несмотря на отвратительное настроение. Веселые и интересные факты из запасов Хайдена всегда приводили ее в хорошее расположение духа. — Но мне все равно очень одиноко.

— Да, я знаю, это тяжело, — сказал он. — Но это пройдет, потом будет лучше. — Хайден всю свою взрослую жизнь провел за границей. И знал, что говорит. — Обещаю, будет лучше.

— Может, папочка хочет рассказать, чем он сегодня занимался?

Джейк и Бен не поднимали глаз от коричневых ломтей жареного мяса («Моя баварская кухня», с. 115). Даже поняв, что один из их родителей начал атаку на другого, они бы не отреагировали — это не их война.

Декстер промолчал.

— Или может быть, папочка думает, что мамочка недостаточно умна, чтобы понять что-то в его работе?

Он перестал жевать.

— Или может быть, папочке просто наплевать, что мамочке что-то хочется узнать? Из любопытства.

Джейк и Бен обменялись быстрыми взглядами и повернулись к отцу.

Кейт отлично понимала, что это нечестно. И ей не следует так говорить. Но обида взяла верх. Она сегодня дочиста отскребла три туалета. Чистка туалетов занимала верхнюю строчку в списке домашних тягот, которые она больше всего ненавидела.

Декстер положил вилку и нож.

— Что именно ты хочешь узнать, Кэт?

Она скривилась — он специально назвал ее прежним именем.

— Я хочу узнать, что ты делаешь. — Кейт никогда не совала нос в рабочие дела Декстера, по крайней мере не приставала с вопросами к нему лично. Они всегда поддерживали такие семейные отношения, давая друг другу большую свободу. Это качество она более всего ценила в своем муже: его готовность не знать. А теперь сама Кейт желала знать. — Чем ты сегодня занимался? Или я слишком многого хочу?

Он улыбнулся — для ребят.

— Конечно, нет. Ну что там было? Сегодня я разработал очередной этап теста на постороннее проникновение, который через пару недель намерен запустить в работу.

Это звучало словно описание эксперимента с новым способом сексуальных сношений.

— Про-тест, тест на проникновение, это когда консультант вроде меня старается пробить защиту компьютерной сети. Тут есть три возможных подхода. Первый — чисто технический: находишь какую-то брешь в системе защиты, дыру или прореху, сквозь которую можешь войти в нее, открываешь и дальше гуляешь, как хочешь.

— Какую, к примеру?

— К примеру, оставленный без присмотра компьютер. Подключенный к сети и не защищенный паролем. Если же он защищен паролем, имя пользователя иной раз нетрудно разгадать или же оно введено по умолчанию и оставлено таким же. Скажем, имя пользователя — это имя абонента, а пароль — просто слово «пароль». Некоторые системы можно взломать за несколько часов. На взлом других уходят месяцы работы. И чем больше времени на это требуется, тем выше вероятность, что хакер сдастся и бросит эту затею, обратившись к более легким целям.

Другой подход — чисто физический: прорваться в чужую сеть. Пробраться, минуя охранников, влезть в окно или через подвал. А то и с помощью грубой силы: мощью мускулов и оружия. Физический подход не моя специализация.

— Да уж, я думаю.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего. А каков третий подход?

— Третий обычно наиболее эффективный. Это махинации, нацеленные на самого пользователя. То есть нужно так манипулировать человеком, чтобы получить доступ к системе.

— И как это делается?

— Все методы в основном вращаются вокруг одного и того же принципа: заставить людей поверить, что ты из одной с ними команды, хотя на самом деле это не так.

Махинации, значит. Это был основой метод работы Кейт.

— А самым эффективным способом является сочетание, комбинация всех трех подходов — манипулирование людьми, чтобы физически попасть на нужный сайт, где ты уже пускаешь в ход технические приемы. Вот таким образом можно свергать правительства, красть новейшие технологии и промышленные секреты, надувать казино. И, что имеет ко мне самое непосредственное отношение, так крадут деньги из банков. Самый жуткий кошмар для банкиров.

Декстер подцепил кусок жаркого.

— Именно поэтому мы здесь и оказались. — Он глотнул вина. — Именно этим я и занимаюсь.

Кейт смотрела в окно, за обрыв, уходящий на сотни футов вниз, в ущелье, где текла речка Альзет, через пространство в четверть мили шириной, перекрытое современным стальным мостом и старым акведуком, по которому также проходила железная дорога, на средневековые укрепления и зеленые луга, густые леса и домики с черными крышами, на тянущиеся вверх шпили церквей и текущую реку, на склон, уходящий вниз с плато Кирхберг с его офисными зданиями из стали и стекла, и доминирующее надо всем этим необъятное ярко-синее небо. Великолепный вид, открывающий ничем неограниченные возможности. Вид, охватывающий, инкапсулирующий Европу.

Кейт перевела взгляд обратно на экран компьютера. Вебсайт «Дизайны интерьеров Джулии Маклейн» не содержал ничего особенного, разве что был отлично разработан. Профессионально. В значительной мере он опирался на музыку «под настроение» и медленно тающие сюжеты и изображения, на разнообразие шрифтов и банальные слова и выражения. Здесь можно было увидеть с полдюжины приятных для глаз, но ничем не выдающихся жилых помещений. Подпись к одной из страниц провозглашала основную направленность этого дизайна «эклектически-традиционной», что, по всей видимости, должно было означать сочетание дорогого на вид американского антиквариата с африканскими масками, китайскими табуретками и мексиканской керамикой.

Отзывов клиентов не было. Свидетельства всяких знаменитостей тоже отсутствовали. Не имелось ни странички с цитатами из местной прессы, ни ссылок на другие сайты. Биография давала следующие сведения: Джулия Маклейн родилась в Иллинойсе, в колледже изучала архитектуру и овладела мастерством художника по текстилю; имеет степень магистра изящных искусств и специализируется на дизайне интерьеров. Проходила практику в нескольких известных и престижных дизайнерских фирмах, прежде чем открыть собственное дело, и за последние десять лет появилась целая группа приверженцев разработанного ею стиля — несколько прихотливого, но одновременно и традиционного подхода к созданию изысканных интерьеров. Она отлично работает и в модернистском районе Лейк-Шор-драйв, и в традиционалистском Норт-Шор, и в целом остается одним из самых востребованных художников-декораторов Большого Чикаго.

В списке контактных телефонов и адресов был приведен адрес электронной почты, но не было указано ни реального, физического адреса, ни телефонов с факсами, ни имен сотрудников или коллег, партнеров или клиентов.

На всех этих красивеньких и весьма привлекательных страницах не содержалось ни йоты истинной информации, которую можно было бы отследить, связать с конкретными людьми или местами.

Кейт такие сайты видела и раньше. Это были легенды. Легенды прикрытия.

— Мальчики! — крикнула Кейт, на секунду забыв про мужа. Нет, не забыв, просто не отвечая ему. — Завтрак!

Она выложила на стол плотно скатанные блинчики: один — намазанный «Нутеллой», другой — с крошеным печеньем «Спекулое». Замороженные вафли в этой стране, кажется, не продавались; и уж точно не продавались вафли «Блуберри эггос». К счастью, дети, когда дело доходило до еды, до поглощения за завтраком разных сладостей, оказались вполне уступчивыми и непривередливыми.

Вот в чем они не проявляли уступчивости и непривередливости, так это в невозможности постоянно видеть отца, день за днем. Кейт обнаружила, что уже не в силах выносить их бесконечные жалобы по поводу его вечного отсутствия, в значительной мере звучавшие как обвинения в ее родительской несостоятельности. Стало быть, если он так нужен мальчикам, значит, они недостаточно любят ее. Что и требовалось доказать.

Рациональная часть ее сознания подсказывала, что это совсем не так. Но иррациональная утверждала, что именно так.

— Нет! — Кейт повернулась к Декстеру злая, намеренно демонстрируя свою злость. — Я не помню, чтобы ты, черт тебя побери, хоть раз упомянул, что едешь в Сараево на этой неделе!

Она пыталась успокоиться, напоминала себе, что в служебные командировки редко, если вообще когда-либо, едут по собственному выбору. Это деловые поездки, это стрессы, а вовсе не развлечения — одиночество и никаких удовольствий. Тем более что у него был зуб на всю эту бывшую Югославию, где погиб его брат.

— Ну извини, — сказал он. — Я все же говорил.

Кейт не следовало укорять его за отъезд, за то, что опять оставляет ее одну с детьми в этой чужой стране, одинокую и скучающую. Но она укоряла.

— И когда ты вернешься?

Дети уже устроились на своих стульях и уставились в телевизор. В Вашингтоне они не видели ни одной серии мультсериала «Губка Боб Квадратные Штаны»; они и не знали, что этот мультик существует в английском варианте. А то, что сейчас смотрели, именовалось просто «Bob l’Eponge», «Боб-Губка» — французская версия, местное изобретение.

— Вечером в пятницу.

— И чем ты там будешь заниматься? В Сараево. — Это уже вторая поездка Декстера в Сараево, помимо того что он мотался в Лихтенштейн, Женеву, Лондон и Андорру.

— Помогать клиентам нашего банка усилить их системы защиты.

— А разве у банка нет для этого своих людей? — спросила она. — Там, в Боснии?

— Именно за это они мне и платят: чтобы клиенты и заказчики чувствовали себя более уверенно. Именно этим я и занимаюсь, Кэт.

— Кейт!

Он лишь пожал плечами. Она открыла было рот, чтобы заорать на него, но не заорала, не стала этого делать в присутствии детей.

Ушла в ванную, с грохотом захлопнув за собой дверь. Оперлась на раковину, вычищенную добела ею же самой. И уставилась в зеркало. По лицу текли слезы. Она вытерла один глаз, потом второй, но это было бесполезно, она продолжала плакать, подавленная неотвратимостью одиночества и отчужденности. Неспособная представить, как будет жить дальше, чувствовать себя, подобно другим женщинам, вполне довольным такой жизнью, — сидят себе за столиком в кафе и смеются над трудностями и проблемами с депиляцией. И вовсю радуются жизни. Или по крайней мере делают вид перед ней, друг перед другом и перед самими собой, что ведут веселую жизнь.

Кейт и Декстер не вели веселую жизнь, пока еще не вели. Они уже изготовили нотариально заверенные копии паспортов, свидетельств о рождении и браке, чтобы подать прошение о предоставлении статуса резидентов. Открыли счета в банке и оплатили местную страховку, купили мобильные телефоны и прочие мелкие гаджеты, а также бюро из ИКЕА и замороженные котлеты. Они смотались во второй по величине город страны — Эш-сюр-Альзет, чтобы купить там подержанный универсал «ауди» с автоматической трансмиссией и пробегом менее пятидесяти тысяч километров. Им потребовалась пара недель поисков в Интернете, прежде чем они нашли такую машину, — временной промежуток, в точности сопоставимый с периодом, в течение которого они еще не понимали, что слово «сломался» относится именно к их универсалу.

Потихоньку они вычеркивали пункты из списка «Что надо сделать», присобаченного магнитом к холодильнику. В списке было девятнадцать пунктов. Вычеркнули они пятнадцать.

Последний пункт был подчеркнут: Устроить жизнь.

Вполне возможно, вся эта затея была страшной ошибкой.

— Я не знаю ничего конкретного насчет Торреса, — сказала Кейт.

— А чего-то неконкретного?

Кейт изо всех сил старалась не отводить взгляда от Эвана. Она ждала этой серии вопросов с начала процесса. И вообще ждала ее уже лет пять.

— У Торреса хватало врагов, — сказала она.

— Да, это так. Но в момент кончины он был в полном раздрае. Странный момент, чтобы от него избавляться.

Кейт с трудом, но все же не отвела взгляд.

— Зависть и злоба не знают пределов, — заметила она.

Ручка Эвана замерла над блокнотом, но записывать ему было нечего. Он постучал по бумаге, четыре раза, медленно, равномерно.

— Да, — сказал он. — Несомненно.

— Так, так, так! Какой приятный сюрприз!

Кейт шла по Гран-Рю, вокруг были сплошные булочные, кондитерские и мясные лавки, магазины белья и обуви, парфюмерные и ювелирные. Эта пешеходная зона по утрам была частично открыта для транспорта — для доставки товаров. По улице медленно катили небольшие грузовички, останавливаясь перед магазинами. Продавщицы распахивали их задние двери, таскали коробки, проверяя на ходу прически и макияж. Грузчики возились с гидравлическими подъемниками, толкали тележки, в которых громоздились крупные ящики. И здесь же оказался так называемый Билл Маклейн, не существующий в природе валютный делец из Чикаго.

— Ага, — сказала Кейт. — И впрямь приятный. Что выманило вас из офиса в такое утро?

Кейт очень хотелось рассказать Декстеру о результатах своих расследований. Ее даже несколько позабавило открытие, что Маклейны в каком-то смысле фигуры выдуманные. Фиктивные. Но она не исключала и другие сценарии, в соответствии с которыми они могли оказаться беглецами от банкротства, субъектами программы защиты свидетелей или скрывающимися гангстерами. Например, грабителями банков, убийцами, опасными уголовниками, находящимися в бегах. Или, может быть, даже агентами ЦРУ.

Но существовали некоторые трудности, не позволявшие ей рассказать Декстеру о своих подозрениях. Во-первых, Билл быстро превращался в лучшего друга Декстера. Единственного друга. Они играли в теннис, за которым следовал совместный ужин, и Декстер возвращался домой поздно и очень довольный.

Кейт и Декстер были на дегустации вин, организованной Американским женским клубом; посетили школьный вечер для учеников и родителей; вместе ходили в кино и в театр. Их приглашали в другие дома на обед или ужин, они принимали у себя семейные пары. Они успели перезнакомиться со многими. Но на самом деле это Кейт познакомилась с несколькими женщинами, а Декстер просто ей сопутствовал в качестве мужа, вел светские беседы с британскими банкирами, голландскими юристами и шведскими торговцами. Но Билл Маклейн полностью принадлежал Декстеру, и Кейт вовсе не хотелось этому мешать. Не хотелось даже создавать впечатление, будто она пытается этому помешать.

Во-вторых, она не желала признаться, что ее стремление тайно рыться в Интернете проистекало из давней привычки не доверять никому. Истоки этого таились в понимании, что ей и самой доверять нельзя.

— Ох-ох, — хитровато улыбнулся Билл. — Кажется, вы меня застукали.

— На чем?

Третья трудность заключалась в абсолютном нежелании признавать, что ее мотивация — пусть отчасти, пусть в ничтожной доле, но отнюдь не несущественной — вызвана сексуальной привлекательностью Билла.

— Видите ли, моя жена в отъезде. Уехала утром в Брюссель.

Кейт смирилась с решением ничего не говорить Декстеру о фантомной природе Маклейнов. Во всяком случае, до того, как ей удастся (и если удастся) узнать что-то еще. Или когда она, попытавшись узнать больше, не найдет ничего достойного внимания.

— Вот поэтому я хожу-брожу по городу. — Билл сделал к ней шаг, потом еще один и прошептал на ухо: — В поисках женщины, с которой мог бы провести весь день в постели.

Кейт изумленно открыла рот.

Улыбка Билла стала еще шире.

— Шучу, шучу, — рассмеялся он. И помахал небольшим пакетом. — Мне кое-что понадобилось для компьютера.

Она шлепнула его по груди, не слишком сильно.

— Мерзавец. — И уставилась, несколько заинтригованная; он ответил ей игривым взглядом. Это могло оказаться забавной случайностью. Возможно, она пойдет на пользу Кейт. Да и Биллу тоже. А может, каким-то образом и всем четверым. Легкий, безвредный флирт. У всех такое бывает.

— Было здорово тогда, в Париже, — сказала Кейт. — Хорошенькую штучку вы отмочили. Смело, по-мужски.

— Ох, ерунда. — Очень остроумный ответ. — Ничего особенного.

— Где вы научились таким штучкам?

— Ничему я не учился, — сказал он. — Просто сработали мои молниеносные рефлексы.

Это звучало неправдоподобно, но Кейт отлично понимала, что лучше не напирать.

— А Джулия действительно в Брюсселе? — спросила она.

— Да. Поехала повидаться со старой подругой, оказавшейся там проездом. И зачем это люди ездят в Бельгию?

— Подруга по колледжу?

— Нет.

— А в каком колледже она училась? — Кейт не отводила взгляд от глаз Билла, высматривая признаки уклончивости. Но он ответил:

— В университете Иллинойса.

— А вы? Какая у вас альма-матер?

— Вау!

— Вау что?

Билл посмотрел налево, потом направо.

— Я и не предполагал, что попаду на собеседование, словно устраиваюсь на работу! Прямо на улице. Как я вам уже говорил, нынче я рассчитывал лишь на праздное времяпрепровождение. — Он улыбнулся. — Но раз такое дело, я должен узнать, сколько мне будут платить на этой должности.

— Это зависит, — сказала она, — от целой кучи разных факторов.

— Таких как?..

— Ну например, где вы получили свою степень?

В его глазах мелькнуло замешательство, может, озабоченность, он даже лоб наморщил. Но губы продолжали улыбаться, улыбка словно примерзла к ним.

— В Чикаго.

— В Чикагском университете?

— Точно.

— Неплохо. По какой специализации?

— Вокруг да около.

Она удивленно приподняла бровь.

— Назовем это междисциплинарной специализацией.

— Хм. Аспирантура?

— Не было.

— Понятно. Последняя занимаемая должность?

— Старший партнер в валютно-обменной фирме.

— Почему уволились?

— Вышел из дела. — Он явно хотел положить конец всем этим вопросам; эта часть игры закончилась. Но Билл по-прежнему слегка улыбался и выглядел весьма уверенным в себе человеком, одним из тех, кто всегда все знает и во всем разбирается — в лыжных гонках и теннисе, в ремонте автомобилей и столярном деле, в проблемах общения на языках, которыми не владеет, в размерах чаевых носильщикам и взяток полицейским, в любовных играх и оральном сексе.

— Послушайте, — сказал он, делая к ней еще шаг. — Честно говоря, у меня сейчас вполне приличная работа, я только начал это дело, так что другого места вообще-то не ищу. Ну так как? — Он наклонился к ней совсем близко, слишком близко — рот возле ее щеки, губы шепчут прямо в ухо, отчего волосы на шее встают дыбом. — Мы двигаем в постель или нет?

Билл притворялся, что это шутка. Но никто не станет так шутить, если это не просто дурачество, а предлог, чтобы открыть дверь в возможное приключение. Это заявление, громкое и четкое, что дверь уже открыта.

— Ваш муж, как я понимаю, тоже в отъезде.

Хотя Кейт никогда не изменяла мужу, приглашения такого рода получала. И не раз. Подобные шуточки на самом деле являются одной из обычных форм предложения.

Кейт чувствовала, что ее броня дала трещину, броня, всю жизнь служившая ей защитой против таких, как Билл, скользких, хитрых, склонных к манипулированию другими, опасных мужчин. Принадлежащих к породе зверей, противоположных по характеру и природе, радикально отличающихся от мужчины, за которого она вышла замуж, более цивилизованного, выбранного ею, исходя из интеллектуальных и прагматических соображений.

— Нет, — ответила Кейт, качая головой, но улыбаясь. — В постель мы не двигаем. — При этом она отлично осознавала, что ответ звучит двусмысленно. И хотя никогда не дойдет до того, чтобы «двигать в постель», тем не менее ощущала странное желание позволить Биллу продолжать эту игру.

— Ну как скажете, — произнес он.

Кейт полностью утратила бдительность и разрешила детям устроить бедлам повсюду — в гостевой комнате, в кабинете, там, где она сейчас сидела, дожидаясь затянувшегося соединения по цифровой абонентской линии, чтобы обновить нужную страницу. Она с отвращением оглядывала комнату, все эти гигантские пластиковые игрушки — аэроплан размером с человека, вертолет, полицейские и пожарные машины, разбросанные по всему полу. Ее так и подмывало все это убрать, но в то же время не хотелось ничем заниматься, просто тошнило от мысли собирать ребячьи игрушки.

Экран мигнул и снова осветился, нужная страница загрузилась. В университете Иллинойса было три кампуса: отделение в Урбана-Шампейне выпустило семь тысяч человек с каждого курса; еще шесть тысяч успели окончить отделение в Чикаго и пять тысяч — в Спрингфилде. Быстрый подсчет дал результат: целая вселенная, не менее пятидесяти тысяч выпускниц женского пола разной квалификации и уровня подготовки за весь предполагаемый временной период. И скольких из них зовут Джулия?

Что касается Билла: в университете Чикаго оказалось менее полутора тысяч выпускников на курс; добрачные фамилии в списках не указывались.

Кейт уставилась на номер телефона, возникший на экране, потом на трубку в своей руке. Неужто она и впрямь намерена звонить? Да зачем?!

Потому что была изначально недоверчива ко всем и вся, профессионально подозрительна. И ничего не могла с собой поделать.

— Да. — Женщина из архивного отдела говорила с сильным средне-западным акцентом — Билл и Джулия вроде как его не унаследовали. — Да, у нас был Уильям Маклейн, выпуск девяносто второго года. Вы именно его разыскиваете?

— Полагаю, да. Вы не могли бы выслать мне его фото по электронной почте?

— Нет, извините. Мы не храним фото наших выпускников.

— А как насчет выпускного альбома? — спросила Кейт.

— Не все студенты оставляют свои снимки в альбоме выпускников, мэм.

— А нельзя ли как-то проверить? — Как можно любезнее. — Пожалуйста!

Молчание. Кейт решила, что связь оборвалась.

— Алло?

— Да, мэм. Я проверю. Подождите, пожалуйста.

Во время последовавшего молчания Кейт размышляла, не вздумает ли Декстер проверять их телефонные счета. И если вздумает, то станет ли допытываться, зачем ей понадобилось ни с того ни с сего звонить в Чикаго — ему ведь прекрасно известно, что у нее нет там друзей. А если он внимательно изучит счет и задаст ей вопрос, говорить ему правду или нет… Может, лучше сказать, что это какая-нибудь фирма обслуживания, что-то вроде… что бы такое придумать?

— Извините, мэм. Такое впечатление, что Уильям Маклейн как раз из тех студентов выпуска девяносто второго года, кто не оставил своего фото в альбоме выпускников.

— Очень жаль. — Не говоря уж о том, что это выглядит абсурдно: человек, которого знала Кейт, не из тех, кто не захотел бы оставить свой портрет. И никогда таким не был.

Глава 10

Снова одна. Ну, не совсем одна: с детьми. Но без мужа.

Кейт вновь села к компьютеру.

Что может быть логически оправданной, самой явной причиной взять фальшивое имя? Она открыла браузер. Мысли путались…

Первое предположение, основанное на сильнейшем из инстинктов, — попытка укрыться от чего-то страшного. Чего-то непростительного и незабываемого, совершенного когда-то. Преступление. Убийство. Оправдательный приговор. Однако прежняя жизнь пошла прахом. И они уехали из страны.

Или это нечто, никак не связанное с насилием, например, мошенничество в стиле «белых воротничков»: проворовавшийся бухгалтер, совершивший растрату. Старший бухгалтер подделал счетные книги, а Билл сдал его в обмен на судебный иммунитет. Потерял репутацию, прежний социальный статус, и они решили начать все заново.

Или взять Джулию. Может, она только что отсидела десятилетний срок за… За что? За совращение малолетнего? За непредумышленное убийство? А он ждал ее, не то чтобы терпеливо и преданно, но ждал. Ее выпустили. Они взяли другую фамилию и покинули страну.

Кейт открыла чистую страницу и приготовилась впечатывать имена, даты и уголовные преступления. Потом вернулась в сеть, нашла чикагские новостные сайты и начала просмотр отдельно по каждому преступлению, рассматривая фотографии обвиняемых, осужденных, оправданных и выпущенных на свободу.

— Мне очень жаль, — сказал Эван, — но должен сообщить вам, что мы не намерены снимать с вас режим секретности.

Именно этого Кейт и ожидала. После всего, что она сделала и видела. Постоянная завеса секретности в каком-то смысле была для нее облегчением, не оставляя права решать, как жить дальше. Если ей запрещено что-либо рассказывать, не нужно ломать голову.

— Понятно. О’кей.

Эван пристально на нее посмотрел, видимо, пытаясь определить, насколько она разочарована, обижена или разгневана этим решением. Но ничего такого не обнаружил — ничего попросту не было.

— И это все, Кейт.

— Что?

— Мы закончили.

Кейт посмотрела на часы. Одиннадцать тридцать.

— На сегодня?

— Навсегда.

— Ага. — Она не отодвинула назад стул, не встала, вообще не тронулась с места. Ей не хотелось, чтобы это кончалось, эта часть ее жизни. Потому что ее завершение означает конец всего прежнего. Ее карьеры.

— Неужели?

— В самом деле. — Эван встал. Протянул руку. Грустный конец.

Улица вильнула вбок и внезапно кончилась — такое часто бывает в Европе. В Штатах все улицы прямые и длинные, тянутся на многие мили, простираются насколько можно видеть — сотни домов, сотни кварталов. Европа в сравнении с Америкой — сущая пустая скорлупка от ореха. У французов даже нет такого понятия, как городской квартал.

При входе на рю дю Рос стоял красный с белыми полосами по диагонали щит с надписью RUE BARRE,[46] выполненной аккуратными черными печатными буквами. Рядом торчал полицейский, по стойке «вольно», но бдительный, и трепался с женщиной в коротком переднике. Видимо, официанткой, выскочившей покурить.

Кейт прошла мимо дворцовых ворот, увидела, что охранники ее заметили, но особого внимания не обратили. Она посмотрела одному прямо в глаза — молодой, со свежим лицом, в очках без оправы — и попыталась улыбнуться, но он не отреагировал. Парковочная площадка позади них была забита машинами, снующими людьми.

Она пересекла улицу, вошла в здание и нажала на кнопку звонка.

— Поднимайся наверх! — крикнула Джулия из динамика интеркома.

Кабина лифта была маленькой, как у нее дома. Это, наверное, настоящая проблема для архитекторов и инженеров — втиснуть шахты лифтов во все эти старинные здания.

— Добро пожаловать! — Джулия, одной рукой придерживая дверь, втащила Кейт внутрь. Было в радушии этого жеста что-то древнее, античное; что-то манерное, но без намека на иронию. Нечто странное. — Я так рада, что ты наконец ко мне зашла!

Кейт осторожно прошла внутрь. Она все еще не привыкла заходить к людям домой просто так, средь бела дня. В Вашингтоне она посещала днем — помимо собственной конторы — только Государственный департамент и Капитолийский холм — деловые поездки и визиты. Если они куда-то выбирались вечером, то обычно в рестораны, в театры. В общественные места. Сейчас, попав в квартиру Джулии, она чувствовала себя словно в интимной обстановке, один на один с ней и в середине дня. Это было как-то неправильно, не совсем законно.

— Спасибо за приглашение. — Кейт прошла через переднюю в длинную комнату, служившую гостиной и столовой; западную ее стену занимало несколько окон. И из каждого открывался вид на palais[47] — кованые решетки ворот, балконы с роскошными балюстрадами, башенки из светлого песчаника и незнакомый флаг, развевающийся наверху.

Джулия заметила, что Кейт любуется дворцом, и проследила ее взгляд, направленный на флагшток.

— Флаг поднят, — сказала она. — Значит, великий герцог у себя в резиденции.

— Неужели? — спросила Кейт.

— Да-да. Когда его нет, флаг спускают.

— Но что это за флаг? Это ведь не люксембургский флаг.

— Да? — Джулия присоединилась к Кейт у окна. — Ты права. Это итальянский флаг, мне кажется. Значит, какой-то важный итальянец приехал с визитом. Может, премьер-министр. Или президент. Кто у них там имеется, в Италии?

— И тот и другой. — Кейт напомнила себе не слишком высовываться со своими глубокими познаниями. И добавила: — Как мне кажется.

— Ну, — пожала плечами Джулия, — значит, один из них сейчас там.

— Готова поспорить, что тебе еще не приходилось жить через улицу от монарха.

Джулия засмеялась.

— А ты раньше где жила?

— В разных районах Чикаго.

— Всю жизнь?

— Почти. — Джулия отвернулась. — Пойду сварю кофе. Капуччино подойдет?

Обычное для Джулии уклонение от прямого ответа. Напрямую она отвечать не отказывалась, но никогда не вдавалась в подробности, переадресуя вопрос собеседнику, уводя разговор в сторону от своего прошлого и стараясь при этом закамуфлировать уловку. Но именно это и привлекло внимание Кейт, возбудило ее подозрения.

И еще — Джулия тут же находила нужный предлог, чтобы выйти из комнаты.

— Капуччино — это просто отлично!

Кейт посмотрела на дворцовую площадку, усыпанную коричневатым гравием в тени развесистых сосен и каштанов. Дюжина автомобилей, почти все темно-синие седаны «ауди». Вместо номерных знаков — пластины с двумя полосами, синей и оранжевой, никаких номеров или букв, никакой другой идентификации. Возле porte-cochere[48] был припаркован антикварный «роллс-ройс», огромный, сияющий, синего цвета, под стать всем остальным машинам. Или, скорее, это они были ему под стать. На номерном знаке «роллса» красовалась одинокая корона.

Монаршее семейство. Очень отличается от просто богатых.

На заднем дворе бродили несколько люксембургских военных и стояла разношерстная группа людей в различных мундирах, должно быть, итальянцы. Парни в черных костюмах, напоминающие охранников, толпились сбоку от них и выглядели более подтянутыми и внимательными, чем эти, в мундирах.

Кейт слышала похрустывание гравия под твердыми подошвами ботинок из дорогой кожи на ногах высокого человека, широкими шагами пересекавшего двор. На нем был короткий военный мундир с эполетами.

Люксембургские военные встали по стойке «смирно» и отдали ему честь, когда он поравнялся с ними, но он не остановился, не замедлил шаг и даже ни на кого не взглянул.

Итальянские военные честь не отдавали, но выпрямились и подтянулись, перестали разговаривать и провожали его взглядами, пока он шел сквозь porte-cochere, цокая каблуками по деревянным плитам мостовой, гораздо менее звонко гремящим под копытами лошадей, чем подъездные дорожки, вымощенные камнем.

Она уже отворачивалась от окна, когда что-то напротив привлекло ее внимание: на втором этаже, почти на том же уровне, кто-то открывал высоченное французское окно, ведущее на узкий балкон. Наружу вышел элегантный мужчина в темном костюме и обозрел двор внизу. Потом сунул руку в карман, достал пачку сигарет и щелчком извлек одну. Прикурил от золотой зажигалки и оперся на низкий каменный парапет.

Теперь Кейт разглядела, что его галстук, при первом взгляде показавшийся ей солидного темно-синего цвета, на самом деле был разноцветным, глубоких сине-лиловых оттенков. Прелестный галстук.

По прямой до этого мужчины не более тридцати ярдов.

«Отсюда, — подумала Кейт, — невероятно легко снять его одним выстрелом».

Мужчина на балконе дворца глубоко затянулся, выдохнул мощный клуб дыма и пустил три отличных дымовых колечка. Кейт заметила, что он внимательно рассматривает усыпанный гравием двор внизу.

Точно в такой ситуации Кейт оказалась однажды в Пэйнз-Бэй, на Барбадосе. В безобидном съемном курортном домике, откуда было отлично целиться. Но там следовало стрелять с трехсот ярдов. А здесь и телескопический прицел не нужен.

— Не оторвать взгляда, правда? — спросила Джулия. — Прилипнешь и все смотришь, что это там происходит…

— М-м-м, — промычала Кейт, не отвлекаясь от своих мыслей. Ее первым подозрением было, что Маклейны удрали из Штатов с намерением от чего-то уйти, скрыться. Теперь же она все больше убеждалась, что ситуация противоположная: они приехали в Люксембург с конкретной целью. И разве чрезмерно предположить, что эта цель — убийство?

Кейт погасила свет и повернулась к Декстеру — вкус красного вина пополам с зубной пастой, потихоньку, постепенно, через все стадии — погладить это, лизнуть то; секс как способ рисовать по клеточкам, не слишком удовлетворяющий, но ни в коей мере не создающий проблем, просто еще один незначительный эпизод в бесчисленной серии таких же.

А потом, запив все глотком воды и натянув пижамы, они улеглись. Дыхание не так уж трудно восстановить.

— Послушай, я завтра вечером играю с Биллом в теннис, — сообщил Декстер.

Она не стала к нему поворачиваться во тьме.

— Ты с удовольствием проводишь с ним время, да?

— Ага. Он отличный малый.

Кейт уставилась в потолок. Она хотела, просто жаждала поговорить об этом хоть с кем-то, но лучше вот с этим. Хотя она теперь здорово обижалась на Декстера и была крайне недовольна этой их новой жизнью, он по-прежнему оставался ее лучшим другом. Но она сильно беспокоилась — нет, это гораздо определеннее простого беспокойства, — она осознавала, что дело скоро зайдет слишком далеко, преодолеет некую границу, определяющую их брак, границу, которую никто не признает, пока не оказывается на краю пропасти. Ты всегда знаешь, что такие рубежи существуют, ты их чувствуешь — некоторые вещи даже не обсуждаются. Сексуальные фантазии. Флирт с другими людьми. Глубоко засевшее в душе недоверие, обманы, негодование. Ты продолжаешь заниматься своими делами, стараясь держаться как можно дальше от этих пределов, притворяешься, будто их вообще не существует. И когда в конечном итоге обнаруживаешь, что уже вплотную приблизился к такой границе, твоя нога уже повисла над ней и движется дальше, это вовсе не шокирует, не ужасает, но воспринимается как простая банальность. Потому что ты всегда знал: границы существуют там, где ты изо всех сил старался их не замечать, но понимал — рано или поздно это произойдет.

— А почему ты спрашиваешь? — осведомился Декстер. — У тебя такой тон, словно ты что-то от меня скрываешь.

Если бы Кейт сейчас сказала: «Декстер, боюсь, что Билл и Джулия не те, за кого себя выдают», — он бы разозлился. И встал в оборонительную позицию. И привел бы множество вполне правдоподобных объяснений.

— Ты имеешь что-то против Билла?

В конечном итоге Декстер, конечно, столкнется с Биллом, вступит с ним в конфронтацию, не слишком, впрочем, серьезную. И скушает то, что тот ему преподнесет. Например, что они скрываются в рамках программы защиты свидетелей; Кейт подозревала, именно это они и заявят. Что не могут вдаваться в подробности, и правдивость их истории невозможно будет проверить: ни подтвердить, ни опровергнуть. Такой была бы и ее собственная история, окажись она на месте Билла.

Кейт так и не придумала, чего больше всего хочет избежать: то ли непременной ссоры с Декстером по поводу вероятных тайн Билла, то ли выдачи Декстеру — наконец-то! — своих собственных тайн.

Вот она и лежала, глядя в темный потолок и пытаясь придумать, как сообщить все это мужу.

Оглядываясь назад, можно сказать, что это был подходящий момент — не уникальный, но вполне подходящий, как она вспоминала позже, — который многое мог бы изменить. Настоящее безумие еще не началось; она еще не стала копить новые тайны и секреты, когда очередное добавление подкрепляет предыдущие, и все замыкается в порочном круге и выходит из-под контроля.

Лежа сейчас в постели и желая завести этот разговор, она не в силах была это сделать. И в конце концов не нашла ничего лучшего, чем ответить:

— Да нет, конечно, нет. Билл — отличный малый.

Самая ужасная ошибка в ее жизни — отказ от действия.

Сегодня, 11 часов 40 минут.

В одном конце коридора имеется стенной шкаф для постельного белья — аккуратные полки и ящики с простынями, пододеяльниками в цветочек и белыми махровыми полотенцами. В другом конце коридора еще один стенной шкаф, где они сложили свои чемоданы. Кейт поворачивает побитую латунную ручку, утопленную в красивую литую накладку, привинченную шурупами к сверкающей кремовой дверце шкафа.

Более крупные вещи были сложены на полу — сундук и два огромных чемодана. Этими монстрами они пользовались во время летних поездок на Кот д’Азур или на пару недель в Умбрию. Но она вынимает другие — два небольших чемодана на колесиках и металлический сундучок.

Кейт везет один из чемоданов в комнату мальчиков. Упаковывает в него штаны и рубашки на три дня, носки и белье. Из прилегающей ванной, с полки под зеркалом забирает сумочку для туалетных принадлежностей. В нее она кладет зубные щетки и пасту. Вытаскивает из-под раковины набор для оказания первой помощи. Маленькие мальчики часто режутся, куда бы ни сунулись, и нужно быстро унять кровь; детские игровые площадки в Европе гораздо менее безопасные, чем американские. Кейт потратила немало времени на поиски лейкопластырей и мазей с антибиотиками в Бельгии и Германии, в Италии и Испании. Так что теперь они путешествуют с собственным запасом подобных вещей.

Она идет через спальню в гардеробную. Достает чехол для одежды, кладет на него сумку, автоматически собирает свои вещи, думая о многом другом, не относящемся к сборам. По ее недавним подсчетам, в течение двух последних лет, что они прожили в Европе, она сорок три раза вот так паковала вещи. А сколько раз это повторялось в той, прежней, жизни, еще до рождения детей? Несть числа!

Кейт заканчивает сборы на автопилоте. Прежде чем уехать, надо вспомнить еще кое о чем: о заряднике для мобильного телефона, о книжках, которые сейчас читают дети, не забыть и паспорта. Вечно она про них забывает, когда собирает вещи в расстроенных чувствах. Поэтому молнию на сумке она не застегивает и оставляет открытой, готовой принять в себя то, о чем вспомнит потом.

Она не имеет представления, сколько времени занимается этим делом. И для чего. Она вполне могла бы укладываться без всякой цели, просто так, не собираясь никуда конкретно. На один день или на три, на несколько недель или на месяц. Или навсегда.

Но сейчас-то они все обсудили с Декстером. Если кто-то вдруг здесь объявится, если они решат, что засветились, то соберутся и уедут на три дня. Только самое необходимое, легко перевозимый багаж, не слишком заметный, не слишком громоздкий, чтобы вызвать подозрения. Просто для небольшой увеселительной поездки. Если же потом выяснится, что надо пробыть в отъезде подольше, они купят все, что нужно. Денег у них полно. И эти деньги можно пустить в ход, чтобы обеспечить себе свободу маневра в каком угодно месте, но это потом. А сейчас здесь, в Париже, им это пока не нужно.

Кейт ставит второй чемодан на колесиках в другом конце гардеробной рядом с еще одним чехлом для одежды. Декстера.

Все чемоданы однотипные, одной фирмы, одного цвета. В прежние времена она и не мечтала, что когда-нибудь превратится в хозяйку десяти одинаковых чемоданов. Это еще одна новая сторона бытия, к которой она пришла, впрочем, без осознанного намерения.

Кейт стоит в длинном, элегантно оформленном коридоре. Его оклеенные обоями стены увешаны фотографиями детей, катающихся на лыжах во Французских Альпах, резвящихся в волнах прибоя на берегу Средиземного моря или плывущих по каналам Амстердама и Брюгге, в Ватикане и на фоне Эйфелевой башни, в зоопарке в Барселоне, в датском парке или в Кенсингтон-гарденс в Лондоне. Все двери в коридор распахнуты настежь, в общие и личные комнаты, потоки света вливаются сюда из самых разных источников и под разными углами.

Кейт вздыхает. Ей не хочется уезжать из Парижа. Она хочет жить здесь, чтобы ее дети на вопрос: «Откуда вы приехали?» — отвечали: «Из Парижа».

Ей и нужно-то совсем немного чего-то иного, но здесь, чтобы заполнить свою жизнь. Хочется почесать там, где чешется. Можно смотаться на Бали, Тасманию или на остров Делос, но это не поможет. Проблема — и неразрешимая — в ней самой, внутри ее, она берет начало в далеком прошлом, когда она приняла судьбоносное решение стать тем, кем стала, еще тогда, давно… Еще тогда, в колледже…

Тут ей кое-что приходит в голову, и она бежит по коридору очень быстро.

Глава 11

Кейт уставилась на экран компьютера. Аппарат стоял перед окном, за которым открывался приятный вид, но сейчас там царила тьма, занавешенная туманом и перемежаемая вспышками неясного света. Темный, мрачный импрессионизм, только с электричеством.

Джейк и Бен сидели на полу, поглощенные своими играми, сидели, скрестив ноги, и мололи всякую чепуху. Кейт сняла руки с клавиатуры и вздохнула.

— Мамочка, что-то не так?

Она взглянула на Джейка — огромные озабоченные глаза под чистым невинным лобиком.

— Я не нашла то, что искала.

— Ох, — сказал Бен. — А хочешь поиграть с нами?

Кейт потратила кучу времени, эквивалентную рабочей неделе, в поисках уголовников, которые могли бы оказаться Биллом или Джулией. И ничего не обнаружила.

— Да. — Она закрыла лэптоп. Сдалась, перестала играть в шпионов и вернулась к своему положению заботливой мамочки. — Да, хочу.

Сигнальный звонок сушилки прозвенел как раз в тот момент, когда Кейт разрезала помидор на две части. Она положила помидор на обрывок бумажного полотенца. Через десять минут, потраченных на складывание высохшего белья, весь сок из помидора стек на полотенце, расплылся по нему, изливаясь из мякоти и разрезанных волокон, выступивших темно-красными линиями, и это захватило внимание Кейт, перенеся ее в номер нью-йоркской гостиницы, и перед глазами предстал лежащий на полу мужчина — из здоровенного кратера на затылке сочится кровь, стекает на светлый ковер с таким же рисунком, как этот сок помидора, расплывшийся по бумажному полотенцу.

А потом неожиданно возникла эта женщина и замерла, открыв рот, словно примерзла к месту.

За много лет до того Хайден все разъяснил ей про кровь.

— Шекспир был совсем не дурак, — говорил он Кейт, прогуливаясь с ней по мосту Умберто I в Риме. В тот день закончилось ее обучение здесь, и наставник пригласил Кейт на ужин в тратторию позади замка Святого Ангела. — Именно кровь Дункана мучила леди Макбет, не давая покоя. И то же самое будет мучить и вас, если вы это допустите. «Прочь, проклятое пятно!»[49]

Кейт посмотрела на Хайдена. За его плечом возвышался величественный купол собора Святого Петра, купающийся в золотистом свете предзакатного солнца. Он тоже повернулся в ту сторону, наслаждаясь пейзажем.

— Так бывает, — продолжал Хайден. — Стоит что-то увидеть, и потом уже не забудешь. Так что если не хотите наблюдать это всю оставшуюся жизнь, то лучше вообще не смотреть.

Они свернули прочь от Ватикана и пошли обратно к старой тюрьме. «Ну кто бы подумал, что в старике столько крови!»[50] Хайден был из ЦРУ, куда попал после Бэк-Бэя, а потом Гротона[51] и Гарварда, точно так же, как прежде его отец и дед.

Кейт подозревала, что все они цитировали произведения, которым не меньше нескольких сотен лет.

— Запомните, Кейт, — говорил он. — Во всех них на удивление много крови.

Пятнадцать лет спустя, глядя на залитое томатным соком бумажное полотенце, Кейт поняла, почему запланировала поездку всей семьей в Германию.

Дети были наверху, играли в маскарадных костюмах и громко вопили. Сегодня они нацепили шлемы гладиаторов, которые именовали «флемы радиаторов». У Кейт не хватало духа их поправлять. Если она не станет обращать внимания на эти детские огрехи в произношении, может, они подольше останутся юными. А значит, и она тоже.

Кейт прикрыла дверь гостевой комнаты. И защелкала кнопками, набирая номер.

— Что у вас для меня сегодня?

— Хм, сейчас поглядим… Чарли Чаплин принял участие в конкурсе на лучшего двойника Чарли Чаплина и проиграл. Даже в финал не вышел.

— Отлично. Семь очков. Может, даже восемь.

— Огромное спасибо!

— Слушай, я тут планирую семейную поездку в Баварию. — Кейт знала, что разговор записывается. Может быть, его мониторят в режиме реального времени, кто-то, надев наушники, слушает с минуту, потом призывает босса, а босс зовет коллегу, все они сидят в наушниках перед панелью со множеством гнезд для штекеров и ломают голову, что означает этот разговор. Это снова был необычный контакт, по открытой телефонной линии, из Люксембурга напрямую с офисом в Мюнхене. — Есть какие-нибудь советы и рекомендации?

— Бавария! Великолепно! У меня полно предложений! — И Хайден затрещал, выдавая названия отелей и ресторанов, ориентиры, достопримечательности.

Когда он закончил, Кейт сказала:

— Мы могли бы там встретиться, ты и я.

Если у Хайдена и возникли на сей счет какие-то подозрения, то он ничем этого не выдал. Но конечно же, от него этого нельзя ожидать.

— Bonjour! — прохрипел из интеркома плохо различимый голос.

— Привет! — почти заорала Кейт. — Это Кейт!

Пауза.

— Кейт?

— Да!

— Ох… Привет. Поднимайся.

Прозвенел дверной звонок, издав еле слышное жужжание, как плохо работающий тостер. Наверху, в едва освещенном холле, опершись на дверной косяк, стояла Джулия в махровом халате и безуспешно пыталась улыбнуться. Было девять часов утра.

— Извини, что не позвонила. У меня выдалось скверное утро.

— Не стоит беспокойства, — сказала Джулия. Это прозвучало очень странно. Джулия никогда так не говорила, «не стоит беспокойства».

— Выскочила из дома, — продолжала Кейт, — забыв не только телефон, но и ключи. И все, что у меня есть, это ключи от машины. Можно воспользоваться твоим телефоном? Мне надо позвонить Декстеру.

— Конечно.

Джулия прошла в гостевую спальню, взяла со стола аппарат, протянула трубку Кейт.

— Спасибо. Извини еще раз, что тебя потревожила. И Билла. Он дома?

— Нет. Уехал несколько минут назад.

Кейт это знала.

— Еще раз — спасибо.

Кейт набрала номер офиса Декстера. Составляя этот план, она сперва решила лишь сделать вид, что звонит, набрать какой-нибудь несуществующий номер или номер собственного мобильника и изобразить некий телефонный разговор. Но если она права насчет Джулии и Билла, они ее на этом поймают, найдут способ. Может, Билл потом спросит у Декстера; может, Джулия проверит телефонный счет.

Поэтому все должно быть по-настоящему. А для дополнительной достоверности — и для Джулии, и для Декстера, и для себя — она также инсценировала поспешный уход из дома и намеренно оставила ключи и телефон на кухонной стойке.

— Bonjour. Декстер Мур слушает.

— Привет, — сказала Кейт. — Это я. Забыла дома ключи. Можешь подъехать?

— Господи, Кейт!

Она знала, что он разозлится, и рассчитывала на это. Он уехал на работу в семь утра, впереди был тяжелый день, Большой День. Именно потому она и решила все это проделать сегодня: ну, он разозлится, и тогда она сможет сказать ему: «Не сердись, Декстер!», закатить глаза и поднять вверх пальцы, словно умоляя о снисхождении, а потом пройти в гостевую спальню и остаться там якобы для того, чтобы поругаться с мужем без посторонних.

Кейт быстро оглядела комнату, быстро, но внимательно, запоминая все. Кровать убрана не слишком аккуратно: четыре подушки, на одной остались складки и глубокая вмятина — на ней явно кто-то спал.

— Я в спешке забыла дома ключи, — повторила Кейт. — Не подумай, будто я нарочно…

Книга лежала на прикроватном столике, рядом со смятой подушкой, дешевая, в бумажной обложке с простой картинкой, изображающей вспаханное поле, автор — женщина, слово «роман» под длинным, малопонятным названием; бабское чтиво. Коробка с салфетками. Бесцветная губная помада.

Джулия спит здесь, в этой самой постели, а вовсе не в большой спальной комнате.

— Я как раз собрался уходить, — сказал Декстер. — У меня назначена встреча.

Письменный стол небольшой, аккуратно убран. Лэптоп закрыт. Вокруг нет бумаг, которые можно прочесть, разве что пара конвертов, адресованных на некую улицу в Лимпертсберге, некоему адресату с инициалами WJM, SA. SA — это, конечно, société anonime, аналог société a responsibilite limitée, что соответствует английскому Ltd.[52] Адресат, надо полагать, это фирма «Уильям Джей Маклейн, Инк.».

Рядом стоял деловой шкаф с выдвижными ящиками, но Кейт не могла его открыть, никаких шансов; если ее за этим застукают, объяснений не найдется.

К компу был подсоединен периферийный агрегат, огромное сооружение — сканер, ксерокс и принтер. На столе лежала небольшая пачка визитных и деловых карточек. Кейт достала из кармана джинсов носовой платок и с его помощью просмотрела их, не касаясь пальцами. Одна из них принадлежала теннисному клубу; Джулия в теннис не играет. Кейт сунула ее в карман.

— Я все понимаю. Декс, мне очень жаль, что так получилось…

Она подошла к прикроватному столику, стараясь оставаться вне поля зрения Джулии. Платком взяла с него цилиндрик губной помады и сунула туда же.

Интересно, у них несчастливый брак? Или Джулия страдает бессонницей? Или простудилась и не хочет беспокоить ночью мужа?

Или все эти детали их быта — нечто гораздо более странное и необычное?

— Декстер задержится, — сказала Кейт. — Он всегда поздно приходит, когда у него заседания; они вечно длятся дольше, чем он рассчитывает. Так что не стоит возвращаться раньше часа дня.

— О’кей, — откликнулась Джулия из ванной, где занималась макияжем. Кейт уже хорошо знала Джулию — та никогда не выходит из дома, не доведя свой внешний вид до совершенства, насколько это возможно.

Кейт неспешно подошла к окнам, выходящим на дворец. Флага на флагштоке не видно; его высочество отсутствовал в своей резиденции. Машин во дворе не было. Единственный охранник скучал возле задних ворот, оружие на плече. Подобное окно, несомненно, огромное достоинство этой квартиры.

Но самое главное, и Кейт это отлично понимала, возможность вовремя смыться. Точно как при ограблении банка или романчике на стороне: войти гораздо проще, чем выйти.

— Ну идем? — Они намеревались побродить по торговому центру, просто чтобы убить утро.

— Идем.

Кейт нажала кнопку на своих часах и отошла от окна, выходящего на рю де л’О; они покинули квартиру, спустились в маленьком лифте на шесть этажей вниз, в гараж, где сели в «мерседес» Джулии и выехали на другую улицу, рю де Сент-Эспри, узкую, мощенную булыжником, отделенную от дворца несколькими запутанными поворотами. Через пятьдесят ярдов Сент-Эспри резко повернула на девяносто градусов, и, миновав крутой спуск, они оказались на такой же узкой и мощенной булыжником улочке, рю Ларж, которая круто поднималась вверх сквозь средневековую арку и вливалась в рю Сигфруа, в свою очередь, через пару секунд переходящую в Монте де Клозен, она же местное шоссе № 1, то есть дорога, позволяющая мчаться со скоростью сто километров в час в любую сторону света — в Германию или во Францию, в аэропорт или в провинцию. Куда захочешь.

Кейт проверила часы: меньше двух минут от окна до ничем не ограниченной свободы.

Они были иностранные подданные, живущие под чужими именами в квартире, расположенной через улицу от богатейшего района города, дающей полный обзор окрестностей и возможность быстро бежать без каких-либо помех.

Это, конечно, лишь косвенная улика, Кейт отлично все понимала. К тому же, вполне вероятно, не испытывала никаких реальных подозрений. Возможно, она просто запуталась, сама себя ввела в заблуждение, ища лишь предлог, чтобы расследовать это дело. Чтобы было чем заняться. Чем угодно.

Она с трудом пыталась разобраться, что может быть, чего не может, перебирала различные вероятные сценарии, возникающие в туманных дебрях ее воображения. С одной стороны, казалось крайне невероятным — даже чудовищным, — что команда киллеров явилась в Люксембург с целью кого-то убить. Этого она отрицать не могла. Но не могла и отбросить эту мысль как единственное рациональное объяснение того факта, что данная парочка с фальшивыми документами явилась сюда и сняла эту квартиру, дающую столь идеальные возможности любому, готовящему убийство.

Другие сценарии касались возможного бегства. Но действительно ли эти люди беженцы?

Или, естественно, самый худший из сценариев: не явились ли они в Люксембург следом за Кейт?

От ее прошлого к ее настоящему тянулась только одна ниточка, тянулась через промежуток в пять лет, через Атлантику, — ниточка, способная выдернуть ее назад, обвиться вокруг шеи и удавить.

Кейт всегда помнила, что так и не узнала, чем кончил Эдуардо Торрес. Там остались неподчищенные хвосты, вопросы без ответов; имелись и кое-какие странные свидетельства. Плюс к тому: никто никогда так и не откопал сокровища Торреса, составлявшие, как многие были уверены, десятки миллионов долларов. Считалось, что эти денежки ему удалось тайно перетащить на номерной счет в Европе.

И вот она теперь какая, эта Кейт: в отставке, еще не достигнув сорока лет, живет в мировой столице номерных счетов, с мужем, которого все считают непревзойденным специалистом по безопасности этих самых номерных счетов.

Кейт и сама-то выглядела довольно подозрительной особой.

Однако такими представлялись и Билл с Джулией. Так что ей требовалось копать глубже.

Глава 12

То ли шел небольшой дождичек, то ли просто висел туман или, как это еще называется, когда мельчайшие капельки воды, слишком мелкие, чтобы ощущаться на коже, сыплются с неба?

«Дворники» едва шевелились. Три секунды между взмахами, в течение которых ветровое стекло покрывается вроде как туманом, становится слишком мокрым, чтобы что-то сквозь него разглядеть, а потом — «свуушш!» — и оно снова чистое.

Ключ в замке зажигания повернут куда надо, фары и подфарники включены, приемник настроен на волну «Культура Франции». Кейт с трудом следила за нитью беседы. Речь, кажется, шла о Бодлере. По крайней мере слово, которое она распознала, было именно Baudelaire, оно повторялось снова и снова. Или же это могло быть нечто совсем другое — beau de l’aire,[53] — и именно об этом они там и толковали, возможно, о чем-то, связанном с хорошей погодой или прекрасной атмосферой. Не имеющим ничего общего с Бодлером.

Визитная карточка хирурга лежала на пассажирском сиденье. Она вполне может сказать, что просто приехала раньше назначенного времени. И заявить, что у нее, видимо, образовалась пяточная шпора, хотя нет никаких внешних признаков, чтобы проверить это визуально. Вот она и сидела в машине, в тепле и сухости, и пыталась обучаться французскому, слушая, как перевозбудившиеся академики ведут малопонятную, но, видимо, бесконечную войну вокруг Бодлера, дожидаясь следующей программы, начинающейся через полчаса. Именно тогда и настанет время ее выдуманного, якобы назначенного приема у врача.

Нет, конечно же, она будет утверждать, что не имела ни малейшего понятия о соседстве с офисом Билла. Откуда ей это знать? Адрес она прочитала на конвертах в гостевой комнате и запомнила. Высокие каменные дома стояли почти вплотную к тротуару, с подобием палисадников — микроскопические полоски травы, случайный голый кустик. Здания были серые, коричневатые или желтовато-серые; тротуар вымощен светло-серыми бетонными плитами, мостовая покрыта темно-серым асфальтом. Машины были всех оттенков серебристого и серого, иногда черные; пропитанное влагой небо — графитно-серое. Бесцветный пейзаж, промытый дождями или их ожиданием, разработанный и созданный таким, чтобы соответствовал унылой, гнетущей погоде.

Кейт сидела там почти час, и оставалось еще более трех часов, прежде чем настанет время забирать детей. Три часа, и никто никогда не узнает, чем она здесь занимается, где находится и, не приведи Господь, с какой целью.

Если, конечно, кто-то уже не поработал над ее машиной и не установил в ней джи-пи-эс-передатчик на батареях, например, в какой-нибудь полости под мягкой серой кожаной обивкой пассажирского сиденья.

Билл появился в одиннадцать сорок. Посмотрел в обе стороны, прежде чем спуститься по нескольким ступенькам на тротуар. Он уже переоделся в костюм для тенниса — белые шорты и спортивную куртку с красно-синими полосами вдоль рукавов. Под этим холодным дождем он выглядел комично и несообразно, этакая пародия на скетч из программ английской группы комиков «Монти Пайтон».

Он быстро прошел к своей аккуратной маленькой «БМВ» — игрушка, а не машина. Завел двигатель и, агрессивно переключая передачи, промчался по тихим улочкам, направляясь на двенадцатичасовую встречу на корте в Бель-Эр. Потом ленч. И все это с Декстером.

Это было предложение Джулии, переданное Кейт: «Тебе не кажется, что они могли бы играть днем, чтобы по вечерам быть с нами?» А Кейт, в свою очередь, передала его Декстеру. «Тебе совсем не повредит, — сказала она, — если ты немного поупражняешься». В Вашингтоне Декстер занимался спортом по вечерам. Но теперь обычно работал дотемна. А когда ему не нужно было работать, Кейт хотела, чтобы он оставался дома с детьми. С ней.

Вот так и случилось, что в распоряжении Кейт оказалось целых роскошных два часа, и она точно знала: Билла нет в его офисе и вообще в этом здании. Поэтому она подождала еще пять минут, чтобы убедиться, что он не забыл свою бутылку с водой, тубу с мячами, мобильник или эластичный бинт. И еще пять минут, исключая вероятность возвращения. И чтобы потянуть время.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале на оборотной стороне противосолнечного козырька.

Это был странный момент: переход от гипотез и планирования к конкретной акции; все это могло оказаться совершенно дикой, безумной идеей, не имеющей ничего общего с реальностью и здравым смыслом. Но она решила: да! Я это сделаю! Однако решила не на все сто процентов, поскольку это означало бы слишком во многом признаться себе самой, слишком многое признать о себе, а ей вовсе этого не хотелось. Но решившись на девяносто пять процентов — вполне достаточно, чтобы начать странные, диковатые действия, она все же не избавилась от сомнений, что это не просто глупость, не шалость, не безумный план и придумка душевнобольного.

Кейт поглубже натянула на лоб козырек новой желтой прорезиненной шапочки от дождя. Ее обычная шапочка, купленная месяц назад в Копенгагене, сочетала множество ярчайших цветов. В Скандинавии можно найти массу разнообразных привлекательных предметов для скверной погоды; скверной погоды там предостаточно. Но эта нынешняя шапочка была дешевкой, приобретенной вчера в дисконт-шопе возле вокзала. Потом, позднее, она ее просто выбросит.

Она взяла конверт с пассажирского сиденья и написала на нем адрес Билла; внутри лежала рекламная листовка — специальное предложение магазина, торгующего велосипедами, скидка в двадцать процентов на любой велосипед. Листовку она прихватила вчера в этом магазине, когда все еще обдумывала свой, возможно безумный, план.

Она выбралась из машины, натянула кожаные перчатки и пошла через улицу.

Один из пяти звонков, пятый, был без именной таблички. Под первым значилась люксембургская или немецкая фамилия; под вторым — без труда произносимая французская; под третьим стояло «Ундервуд». Этикетка под четвертым гласила: WJM, SA.

Она приписала на конверте слово «Ундервуд».

И нажала на кнопку звонка Билла. Если вдруг ей кто-то ответит, она скажет, что ищет фирму «Ундервуд». Но единственным признаком жизни в этом здании была некая вдова, которая ушла в одиннадцать, прихватив с собой сложенную сумку для покупок, и вернулась через час с той же сумкой, выглядевшей теперь гораздо более тяжелой, чем это вообще возможно: старуху всю перекосило набок, и она еле брела с этой тяжестью в руке. Кейт наблюдала, как она с трудом тащилась по круто поднимающейся улице — сплошной, непрерывный подъем, и рот ее все время двигался, губы выпячивались, щеки то надувались, то опадали: обычная мимика болтливой француженки, всегда поддерживающей подвижность лицевых мускулов, чтобы выговаривать все эти носовые гласные, которые можно правильно произнести только при наличии сильных тренированных губ. Должно быть, это и есть мадам Дюпюи.

Кейт снова позвонила. Здесь, возле двери, вроде бы не было никаких камер наружного наблюдения. Однако в нынешние времена камеры могут быть повсюду. Так что она держала лицо в тени, под козырьком.

И позвонила мадам Дюпюи.

— Booooon-joooorrrr! — Да, это был голос той старухи.

— Bonjour, madame, — ответила Кейт. — J’ai une letter pour Underwood, mais il ne répond pas. La letter, elle est tres importante.[54]

— Ouuuiiiii, mademoiselllllle.[55]

Старуха нажала кнопку, замок зажужжал, открываясь. Кейт толкнула застекленную дверь, потом отпустила ее, дав закрыться по собственной воле; дверь захлопнулась с хорошо слышимым дребезжанием стекла.

Кейт поднялась по ступеням, свернула за угол и увидела мадам Дюпюи — та ждала ее возле своей квартиры.

— Merci, madame — сказала Кейт.

— De rien, mademoiselle. A deuxieme etaggggge.[56]

Кейт поднялась на второй этаж, подсунула письмо под дверь компании «Ундервуд» и поспешно спустилась обратно. Открыла парадную дверь, отпустила, дав подребезжать. Но сама осталась внутри. И с минуту стояла неподвижно. Потом тихо стала подниматься обратно.

Поворачивая на следующий лестничный марш, она услышала голоса, мужской и женский. Черт возьми! Кейт завертела головой: спрятаться негде. Можно, конечно, броситься вниз, в подвал. Но что, если они тоже направляются туда, в гараж? Чего Кейт вовсе не хотелось, так это быть застуканной, когда она тут прячется.

Конечно, можно что-то придумать, наврать с три короба, чтобы их миновать. Она свернула за поворот лестницы и пошла наверх. Поравнявшись с парочкой, Кейт бросила на них взгляд, имитируя изумление, и улыбнулась.

— Bonjour, — сказала она.

— Bonjour, — ответил мужчина. Женщина тихим эхом произнесла то же самое. Пара остановилась на площадке перед узким пролетом, давая Кейт пройти.

— Est-ce que je peux vous aider? — спросил мужчина.

Кейт ответила пустым взглядом, хотя отлично поняла вопрос.

— Могу я вам чем-то помочь? — попробовал он английский вариант.

— Ох! — улыбнулась Кейт. — Нет, спасибо. Я пришла к Биллу Маклейну.

Мужчина натянуто улыбнулся. Женщина промолчала.

Кейт проскочила мимо них.

— Merci!

Сердце сильно стучало. А ведь это самая легкая часть дела!

Офис Билла располагался на верхнем этаже. В него вела одна из двух дверей из короткого, хорошо освещенного коридора; на первой именной таблички не было. Она толкнула дверь, но, конечно, та не открылась. Она прошла к окну в конце коридора, повернула ручку и отворила его — все окна в Люксембурге открывались одинаковым образом, поворачиваясь на боковых или верхних петлях.

Кейт распахнула створ, высунулась наружу, обозрела все окна и карнизы — возможные пути проникновения внутрь. Вечнозеленые деревья перед домом закрывали его от соседних зданий.

Кейт вернулась назад, тихо ступая по каменным плитам пола. Перед дверью Билла лежал коврик, рядом с ней красовалась табличка с названием его компании и звонок. В двери было три замка, и один из них выглядел совершенно неподдающимся. Свет давала парочка бра с конусными, обращенными вверх плафонами, а также большое окно без гардин. Ничто в этом коридоре даже отдаленно не напоминало камеру наблюдения.

Она опустилась на колени перед дверью. Сунула руку в задний карман и достала небольшой кожаный футляр, сильно потертый и стянутый хорошим плотным резиновым кольцом; в нем хранился приличный ассортимент миниатюрных отверток, щупов с резиновыми ручками и пассатижей с заточенными до игольной остроты кончиками. И принялась за работу, действуя своими маленькими инструментами и уткнувшись головой в дверь. С двумя легкими замками ее не ждали никакие сложности — это были дешевые, низкосортные образчики систем безопасности, скорее отпугивающие, чем защищающие от вторжения. Заняться следовало третьим, действительно сложным.

Она была сейчас в полном одиночестве, ей ничто не мешало здесь, на верхнем этаже, ничто не могло прервать ее работу, но это не будет продолжаться вечно. А вскрытие замков никогда не являлось ее коньком. Замки не служили важной частью ее опыта, набранного в Латинской Америке, — в тех краях все, заслуживающее охраны, стерегли живые вооруженные хмыри.

Что было важным в ее работе, так это карты, и она стала настоящим экспертом в этой области. И оружие — тут она тоже преуспела в чистке, ремонте и стрельбе. Ей требовалось хорошо освоить разные диалекты испанского, обращая особое внимание на сленг, а конкретно — на многообразные вульгарные обозначения гениталий. Выросла она в загибающемся приморском городке в Коннектикуте, куда как раз хлынул поток латиноамериканцев-иммигрантов. Так что у нее имелась масса возможностей выучить «помойный» испанский прямо на улицах, но и приличный испанский тоже, у себя дома, от низкооплачиваемых бебиситтеров, которых родители Кейт могли себе позволить, чтобы те следили за детьми после школы в давние времена, когда они с сестрой были еще невинными девочками и, освобождаясь после занятий в первом и третьем классе в три часа дня, сразу попадали в объятия низкорослых и полных женщин, как правило, носивших имена Розария или Гваделупа.

Иногда у Кейт возникала необходимость пилотировать гражданский вертолет или небольшой самолет. Она научилась управлять и тем и другим, но не слишком хорошо — это было лишь дополнение к стандартному курсу военной подготовки, который она несколько месяцев проходила в учебном центре, именуемом «Ферма».

Она пробовала, анализировала, вдыхала небольшие порции кокаина из разных географических регионов, а также курила образцы марихуаны со всех концов света. И отлично знала, какие возникают ощущения, если кто-то подсунет тебе мастырку или дозу ЛСД.

Она легко запоминала любые цифры до десяти знаков, услышав их всего один раз.

Она могла убить человека.

Но чего она не умела делать, так это вскрывать замки, да и не желала тратить время на сие бесполезное занятие.

Она перебралась к соседней двери, безликой. Такая же бронзовая ручка, как на двери Билла, такой же звонок. Ни таблички, ни коврика. Пощупала наличник, прикрывающий дверную коробку, медленно провела пальцем по его полудюймовому горизонтальному выступу наверху в надежде обнаружить ключи от необитаемого помещения. Нет, счастье ей не улыбнулось.

Постояла, замерев на месте и прислушиваясь к посторонним шумам.

Ничего.

Кейт принялась за работу над этим легким примитивным замком, действуя быстро и спокойно. Через тридцать секунд рядовое изделие тихонько щелкнуло и открылось.

Кейт вошла в большую пыльную и пустую комнату с одним окном. Открыла его, высунулась наружу. Как и ожидала, они были рядом — окна офиса Билла. А между ними тянулся узкий карниз. Это будет нетрудно преодолеть, она не раз такое проделывала. Кейт глубоко вдохнула и вылезла на карниз.

Кейт стояла на девятидюймовом в ширину карнизе, под дождем, прижимаясь к стене, в трех этажах над землей.

На данном этапе многое может пойти наперекосяк. Например, кто-то увидит ее сквозь плотную завесу зелени, отделяющей этот дом от соседнего. Стало быть, нужно действовать быстро.

Кроме того, она может упасть и разбиться насмерть, стало быть, нужно действовать осторожно.

Она медленно двигалась по карнизу, шажками по несколько дюймов, прижимаясь лицом к мокрой штукатурке.

И вдруг услышала какой-то звук позади и внизу. Резко повернула голову — слишком резко, слишком неаккуратно — и оцарапала щеку о стену. Звук издавала ветка, скребущая по крыше машины.

Похоже, царапина на щеке начала кровоточить, но проверить невозможно. Она не могла ощупать лицо рукой, не потеряв при этом равновесия.

И она продолжала двигаться дальше, вот еще несколько дюймов, осторожно, тщательно сохраняя устойчивость, медленно, спокойно… еще пара дюймов… и вот она уже у слива под окном офиса Билла.

Кейт сделала паузу, дала себе несколько секунд отдыха перед тем, как перейти к решению следующей задачи.

Она боялась, но вполне сжилась и свыклась с этим страхом, в нем было некое странное удовольствие, как от растирания поврежденной мышцы — оно ничего не дает, разве что заставляет тебя еще сильнее ощущать боль.

И вот она стоит на этом карнизе. Именно то, чего ей сейчас не хватает в жизни.

Кейт достала из заднего кармана маленькую отвертку с тонким лезвием. Сунула его в щель окна и провела снизу вверх, осторожно, неспешно, пока не наткнулась на ригель замка. Выдержала паузу и мягко нажала отверткой вверх.

Замок не открылся.

Она попробовала еще раз.

И снова ничего.

Кейт подавила приступ паники, неизбежный при подобном затруднении. И еще медленнее провела тонким острым лезвием отвертки между рамой створки и коробкой окна.

Она успела попрактиковаться в этом на собственном окне. Глубокой ночью, когда никто не видит. Ей тогда потребовалось двадцать минут — стоя на внешнем карнизе в сорока футах над мощенной булыжником мостовой, — но в итоге она поняла, как нужно использовать отвертку и поворачивать ее ручку, чтобы не просто открыть запор, но и отворить окно: оно должно повернуться на вертикальных петлях, но не откинуться на горизонтальных.

Механизм был точно такой, как у нее в квартире; все окна здесь одинаковые.

Она хорошо попрактиковалась. И это должно сработать.

Должно!

Она попыталась еще раз, медленно, медленно… щелк!

Кейт поднажала сильнее, надавив на створку еще и коленом со стороны петель, и та медленно отворилась. Она замерла на карнизе, прижимаясь ладонями к наружной штукатурке, стараясь сохранять равновесие. Подождав немного, нырнула внутрь, смягчив падение вытянутыми руками и мягко перекатившись по полу из полированных каменных плит — крупных, мраморных, точно таких, как повсюду в Люксембурге.

Она лежала не шевелясь, стараясь восстановить дыхание, унять сильно бьющееся сердце. Она ожидала, что пульс здорово ускорится, но не до такой степени — такого с ней давно, очень давно не случалось.

Не следовало продолжать работу, пока она в таком состоянии, пока не справилась с паникой; не хватало только наделать глупых ошибок. Она прикрыла глаза и расслабилась, давая телу успокоиться.

И только потом встала и огляделась вокруг.

У дальней стены перед небольшим телевизором находился велотренажер, скамья для подъема тяжестей и целая коллекция гантелей, гирь, штанг и дисков к ним, а также резиновый коврик.

Рядом стоял письменный стол, на нем лэптоп, принтер-сканер, телефонный аппарат, блокнот, набор ручек. Из блокнота было вырвано несколько листов. Кейт оторвала верхний, сложила и сунула в рюкзачок — это она исследует потом.

Лэптоп был открыт, но выключен. Она нажала клавишу включения.

«Данный компьютер заблокирован. Пожалуйста, введите имя пользователя и пароль». Нет уж, даже пытаться не имеет смысла.

В ящиках обнаружились словари, другие блокноты и ручки. В одном были папки с документами — банковские счета и выписки. Пачка счетов, деньги — несколько тысяч — переводятся то туда, то сюда, следуя сложному циклу инвестиций, дивидендов, снятий, пополнений, прочих трансакций.

На всех фамилия Билла и адрес этого офиса.

А еще журналы, газеты, листовки. Бизнес весьма разносторонний и весьма специализированный. Новые технологии и обычные новости. Целые стопы. Кейт вытащила журнал «Экономист». Все страницы чистые, не смятые, не залитые пятнами пролитого кофе, без следов от стаканов с водой. Может, даже непрочитанные. Или, возможно, прочитанные аккуратно, без порчи страниц. Билл вообще производил впечатление очень аккуратного парня.

Кейт откинулась на спинку вращающегося кресла, осмотрелась вокруг, не фокусируя взгляд на чем-то конкретно, пока мысли лениво бродили в голове, пытаясь сообразить, наткнуться на что-то, что ей следовало здесь поискать.

Рядом находилась маленькая спальня. Огромная постель, небрежно заправленная. Мягкие простыни. Четыре обычные подушки и большое покрывало. Еще одна смятая кровать. Кто здесь спал?

В ящике прикроватной тумбочки — коробка кондомов. Помятая, всего несколько презервативов осталось из двух дюжин. Кто здесь трахался?

Кейт прилегла на постель рядом с ящиком с кондомами, держа ноги на весу и стараясь на запачкать простыни. Прижалась лицом к верхней подушке. Пахло то ли кремом для бритья, то ли лосьоном или одеколоном. Пахло вроде бы Биллом.

Она сунула руку за прикроватную тумбочку… нет, ничего. Охлопала днище этого очередного изделия фирмы ИКЕА. Пусто.

Прощупала деревянные перекладины под кроватью, на которых лежал матрас… и тут кое-что обнаружила, нечто кожаное… переместила ладонь на несколько дюймов…

Ухватила это кожаное и вытащила наружу, уже зная точно, что ей попалось, выложила это на постель прямо перед собой. И невольно посмотрела сквозь дверной проем спальни на входную дверь, словно инстинктивно прицеливаясь туда из этого «Глока-22», который Билл держал в кожаной кобуре, приклеенной скотчем к днищу кровати.

ЧАСТЬ II

Сегодня, 12 часов 02 минуты.

Кейт стоит перед французским окном в гостиной — сплошные ковры, высокие потолки, лепные украшения напоминают свадебный торт, полки забиты книгами и вазами со срезанными цветами, на стенах небольшие картины маслом в изукрашенных рамах и поцарапанные зеркала с позолоченными фасками.

Эта мысль давно уже беспокоит ее, торчит занозой где-то в подсознании, бьется о реальные факты и предположения, сосредоточенные вокруг самих основ ее нынешнего понимания собственной жизни, мужа и того, до чего они теперь докатились. Эта мысль бьется о воспоминания, заставляя переоценивать их, анализировать с новых позиций, с иной, более выигрышной, точки зрения, дающей новые объяснения всему и вся. Нечто, связанное с колледжем…

Кейт пересекает гостиную, подходит к книгам огромных размеров, собранных в чрезмерно высоком шкафу. Достает выпускной альбом Декстера. Садится на софу. Альбом тяжело давит ей на колени.

Она перебирает углы страниц, следуя алфавитному порядку, потом открывает альбом, но преждевременно, не на нужном месте, перелистывает еще несколько страниц, пока не находит гораздо более раннее изображение Декстера Мура. Пышные пушистые волосы, узенький галстук, лоб еще без морщин.

Она почти уверена, что скоро действительно обнаружит то, что ищет.

Ах ты, ублюдок двуличный!

Кейт слышала эту фамилию только однажды, почти два года назад, в Берлине. Она явно кончается на — овски, и это подтвердит ее подозрения, когда она в конце концов найдет нужное лицо.

Она возвращается к началу, к страницам с отдельными фотопортретами, здесь фамилии начинаются на А. Кейт тщательно изучает каждое фото, все эти снимки двадцатилетней давности, девушки и юноши, которые теперь уже женщины и мужчины, люди ее возраста. Страница за страницей, терпеливо и аккуратно. И внезапно это становится совершенно очевидным, неизбежным.

Ей не слишком долго приходится искать. Совсем недолго. Если не считать эти два года, когда она еще не знала, что ищет.

А теперь парадигма выглядит совсем иначе. Детали головоломки передвигаются, крутятся, приводят в замешательство. А Кейт уже давно не сомневается, что успела правильно собрать этот пазл.

Она смотрит на знакомое лицо, взирающее на нее с фотографии, — полный оптимизма старшекурсник, позирующий для потомства.

Возможные объяснения сыплются на Кейт, как выпущенные из пулемета пули, от них никуда не спрятаться, ничего нельзя поделать, а только ждать, когда огонь прекратится и она сможет выбраться на открытый воздух и перевести наконец дыхание.

Кейт ловит какое-то движение в гостиной, но тут же соображает, что это ее собственное отражение в зеркале на дальней стене, голова с пучком волос, малая толика ее самой, движется отдельно от остальной, невидимой части тела. Она встает и ставит тяжелый альбом на то же место в шкафу посреди гостиной, посреди хроники ее семейной жизни. Лучшие уголки, чтобы что-то спрятать, это вовсе не самые тайные, но те, куда просто заглядывают в последнюю очередь.

Теперь у Кейт есть эта новая информация, выпускной альбом раскрыл ей свой секрет, и Кейт осознает свежеиспеченную реальность и потому чувствует себя чудовищно преданной. Но она видит и иные возможности, открывшиеся перед ней. Другие варианты. Двери, отныне распахнутые. Она еще не знает, что таится за этими дверями, но уже видит исходящий оттуда свет.

И это меняет все.

Глава 13

Декстер здорово раздражал Кейт. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы довести круиз-контроль в машине до ста шестидесяти километров в час, зафиксировать выше красной линии на спидометре, ограничивающей скорость ста тридцатью километрами. И тем не менее, когда они неслись по шоссе А8, делая сотню миль в час, многие машины на той же магистрали мчались еще быстрее.

Раздражали ее и дети, сидевшие в детских креслах позади, — они все время жаловались на скучный фильм, который смотрели по портативному DVD-плееру, то и дело падавшему на пол, как только Декстер закладывал крутой поворот, отчего они сразу начинали визжать.

Но больше всего она раздражалась на себя. Ее преследовали мысли обо всех ошибках, которые она успела наделать. Оставила отпечаток подошвы в грязи; наследила в свободной соседней квартире и на чистом полу в офисе Билла. Ее волосы и частички кожи сохранились на кровати — может, даже на его подушке, — выступающие, как горельеф, словно требуя, чтобы их собрали, изучили, установили ДНК. А какие еще идиотские просчеты она успела совершить?

На поцарапанной щеке осталось пятно размером с ягоду малины. Царапину было легко объяснить Декстеру — случайно зацепилась в гараже, когда выгружала продукты, — однако она тоже могла вызвать подозрения. Не говоря уж о том, что это было безрассудно и глупо.

Словом, она вела себя как какой-нибудь проклятый любитель.

Плюс к тому соседи, встреченные на лестнице, и старая мадам Дюпюи. Свидетели, которых нетрудно найти; и это практически неизбежно.

Кейт смотрела на безликий немецкий пейзаж, скользивший за окном машины. Долина реки Саар, забитая промышленными предприятиями и сплошными офисными зданиями из стали и стекла, громоздившимися посреди густых лесов, да еще огромные магазины и автосалоны, прильнувшие к автобану, дымовые трубы, склады и подъездные дорожки, вливающиеся в забитые транспортом перекрестки.

Самое грязно выполненное дело за всю ее карьеру. Но ее карьера уже закончена, не так ли? Она вышла в отставку три месяца назад.

Ротенбург-об-дер-Таубер — леденящий холод, наполовину деревянные дома, крашеные фасады, кружевные занавески, пивные, сосисочные, гигантский рождественский рынок, средневековые укрепления, каменные стены с арками и башенками. Еще один городок из сказки, сюжет для красочной открытки. Еще одна башня ратуши, на которую предстоит взбираться, развлечение для маленьких мальчиков: забраться повыше или забраться быстрее. Ступени — сколько их? Две сотни? Три? Они закручиваются между неправдоподобно узких стен башни, истертые, неровные, расшатанные. Наверху приходится заплатить пареньку, не совсем официальному гиду, без одного глаза. Дети не устают пялиться на все вокруг.

А потом они оказались снаружи, на узком мостике, на пронизывающем ледяном ветру, высоко над ратушной площадью и улицами, лучами расходившимися в разные стороны — к городским стенам и пригородам, к реке, холмам и лесам Баварии. Декстер опустил уши своей охотничьей шапки в красную клетку, отделанной кроличьим мехом, — Кейт подарила ее ему на Рождество пять лет назад.

Кейт посмотрела вниз, на рыночные прилавки, на головы туристов, лыжные шапочки и зеленые фетровые шляпы-федоры. Отсюда нетрудно стрелять на поражение, до смешного нетрудно.

Ну так что, если Маклейны действительно киллеры? Ассасины? Это не ее работа, не ее проблема. Они ведь не собираются убивать ни ее, ни Декстера. Тогда какое ей до этого дело? Да никакого.

А если они приехали в Люксембург, чтобы кого-то убить, то кого именно?

И кто они такие на самом-то деле?! Конечно, не гангстеры; Джулия никоим образом не может принадлежать к миру организованной преступности. И это не какие-нибудь воинствующие исламисты. Наверное, оперативники, американские оперативники. Может, из каких-то спецподразделений, армейских или частных, или из Корпуса морской пехоты, нелегальные сотрудники? Или индивидуалы, работающие по контракту? Может, они прибыли в Европу для каких-то грязных операций, прикрывающих тайные политические делишки Америки? Например, убить кого-то, смывшегося в Люксембург, прихватив неправедно заграбастанные денежки, — какого-нибудь украинского олигарха, сомалийского пиратского атамана, сербского контрабандиста?

А ей-то какое дело до чьих-то грязных денег?!

Или, возможно, чья-то смерть будет иметь самое непосредственное отношение к интересам Америки? Северокорейского дипломата? Иранского представителя? Латиноамериканского президента с марксистской программой действий?

Или же это просто наемные киллеры с самым простым заданием — личная месть, корпоративные интриги? Убрать некоего высокопоставленного сотрудника. Или президента банка? Владельца частного банка, присвоившего большие денежки какого-нибудь миллиардера, который внезапно здорово осерчал?

А может, все это гораздо более сложно закрученное дело? Допустим, они намерены убить американца — например, министра финансов? Или государственного секретаря? А потом подставить какого-нибудь кубинца, венесуэльца или палестинца и создать предлог для взрыва возмущения, ответного удара, для вторжения.

На свете много людей, которых можно убить по каким угодно причинам.

Стоя здесь, в нескольких сотнях футов над землей Германии, она чувствовала себя Чарлзом Уитменом,[57] забравшимся на наблюдательную вышку в Остине и выбирающим, в кого бы пальнуть из своей винтовки.

И хотя Кейт наделала бог весть сколько непростительных ошибок, ей все равно было хорошо там, перед окном в офисе Билла; она словно попала в родное и близкое место. Это вам не подвальный спортивный центр, не бездарный треп по поводу скидок постоянным покупателям в бакалейных магазинах. Нет, именно там, на карнизе. И без страховки.

Кейт все больше и больше убеждалась, что ей никогда не стать всем довольной мамочкой, которая счастлива, сидя дома и занимаясь хозяйством.

— Пошли, — скомандовала она своему семейству. Ей очень хотелось двигаться дальше и управлять всем, чем она в состоянии управлять. Декстер снимал дрожащих от холода детей, закутанных от пронизывающего ветра, с красными лицами и текущими носами. — Тут и замерзнуть недолго.

— Встретимся в гостинице в шесть.

— О’кей, — ответил Декстер, отвечая на поцелуй Кейт, но едва на нее взглянув — скользящее прикосновение чуть вытянутых губ, даже не обычный небрежный клевок. Он сидел на подоконнике на первом этаже местного музея науки.

Теперь у Кейт четыре часа свободы. Некоторые мамочки в Люксембурге называли это «быть отпущенными на волю» и вели себя подобно ненормальному терьеру, которого наконец выпустили в огороженный задний дворик. Они обычно отправлялись куда-нибудь группами по три-четыре человека, без мужей и детей, ехали в Лондон, Париж или Флоренцию: сорок восемь часов на шопинг, выпивку и обжорство. А может, и на встречу с каким-нибудь незнакомцем в баре, чтобы под прикрытием фальшивого имени и под влиянием спиртного привести его к себе в номер гостиницы для разнузданного секса в самых разнообразных его вариантах, прежде чем вышибить вон и заказать завтрак в номер. Уже будучи полностью одетой и обутой.

Кейт пробилась сквозь торопливую толпу людей, спешащих на ленч в центре Мюнхена, сквозь шеренги лоточников Виктуалиенмаркта, продающих разную еду, пересекла центральную площадь Мариенплац с ее ратушей и колокольным звоном, потом по улицам «только для пешеходов» — есть на этом континенте хоть один город, где не было бы всех этих «H&M» и «Zara»?! — на роскошную Максимилианштрассе, идущую от оперы, на которой, как и на всех роскошных улицах мира, повсюду продаются меховые шубы и шапки, огромные седаны медленно катятся вдоль тротуаров, а их водители в ливреях гордо восседают за рулем, где полно бутиков с их говорящими на всех языках продавщицами с огромным словарным запасом касательно шелков и кожи на английском, французском и русском, умеющими аккуратно и тщательно упаковывать купленное в фирменные, легко узнаваемые прочные пакеты.

Кейт неспешно вошла в богато украшенный вестибюль гостиницы, нашла телефон-автомат, сунула в его щель монеты и набрала номер, который узнала в офисе Билла; сначала код страны — 352; номер, как она поняла, был местный, люксембургский. Листок бумаги, вырванный из блокнота, был чист, но на нем остался отпечаток написанного на предыдущем листе, что было нетрудно восстановить, заштриховав кончиком карандаша и чуть-чуть потерев.

Она была совершенно права.

— Хелло, — ответил ей женский голос. — Джейн у телефона. — Среднезападный акцент, слегка знакомый, хотя Кейт не сразу определила его владелицу. — Хелло?

Кейт не хотелось рисковать, эта женщина вполне могла узнать ее по голосу.

— Хелло?

Кейт повесила трубку. Итак: Билл звонит некоей американке по имени Джейн, проживающей в Люксембурге. У Кейт была определенная уверенность, что дело тут пахнет сексом. Эта уверенность подкреплялась ее одиночеством в этом шикарном, сексуально нацеленном отеле, позволяющем просто войти в лифт, подняться наверх, открыть дверь в…

Конечно, это будет Билл. Теперь гораздо вероятнее, нежели прежде, когда она уже знает, как он опасен. Он, видимо, уголовник. Или коп. Или, вполне возможно, и то и другое, как многие люди, с которыми она пересекалась. Он красив, сексуально привлекателен, смел, у него пистолет хранится под кроватью, на которой он занимался сексом с женщиной, не являющейся его женой. С женщиной, не исключено, такой же, как Кейт.

Она вышла из отеля, пробежала через улицу к стоянке такси, забралась в машину и сказала водителю:

— Alte Pinakotek, bitte.[58]

По дороге она непрестанно оглядывалась, смотрела во все окна, пока не убедилась, что за ней никто не следит. Но все равно попросила таксиста остановиться раньше, на Людвигштрассе.

— Но до музея еще с полкилометра, — удивился тот.

— Вот и хорошо, — ответила она, протягивая ему десять евро. — Хочу пройтись.

Далеко впереди станция метро «Университет» манила к себе огнями и людским потоком, устремлявшимся в бары, магазины и рестораны, всегда и везде тяготеющие к станциям подземки. Но возле того места, где высадилась Кейт, тротуары были пусты. Она шла мимо могучих, непривлекательных каменных зданий, из-за угла задувал ледяной ветер, морозил уши и нос.

Кейт была возбуждена, но полностью владела собой. Она снова хорошо себя чувствовала, как тогда, на каменном карнизе, пульс ускорился, и она целенаправленно шагала по незнакомым чужим улицам, напряженная, сосредоточенная, мыслящая быстро и четко. Коллеги списали ее со счетов, когда она ушла из Оперативного управления и стала сотрудником аналитического отдела. Когда она ушла с полевых операций, подальше от опасности. Сама себя списала в архив и засела в удобном кресле за письменным столом.

И снова она ощутила дрожь — ее либидо ожило вместе с остальными сенсорными реакциями.

И вдруг — в силу какого-то совершенно извращенного поворота мыслей — она решила, что это Декстер виноват в ее тяге к Биллу. Если бы Декстер больше находился рядом, если бы был внимательнее во всех отношениях — в любых отношениях! — если бы почаще говорил «спасибо» или звонил, предлагая что-то сделать, а не просто сообщить о позднем возвращении, и занимался бы с ней любовью более страстно и изобретательно, или если бы он хоть раз собрал хотя бы одну проклятую кучу грязного белья — тогда, возможно, она бы сейчас не шла по этой улице и не фантазировала, как запрыгнуть в постель, к матрасу которой снизу прикреплен пистолет.

Все это, конечно, полный вздор, и ей это прекрасно известно. Перенос собственной вины на ни в чем не повинную голову — предлог, чтобы разозлиться на кого-то, только не на себя. Она велела себе сосредоточиться.

Кейт пересекла продуваемую ветром площадь напротив Старой картинной галереи — кругом не было ни души. Перекрещивающиеся многочисленные тропинки образовывали огромные многоугольные газончики, этакие гигантские геометрические узоры, украшенные разбросанными повсюду металлическими скульптурами и окаймленные деревьями с облетевшей листвой. Кажется, становилось холоднее, пока она приближалась к этому внушительному зданию; его арочные окна выглядели темными, неосвещенные изнутри. Она чувствовала себя так, будто направлялась в некое тайное судилище под председательством всеведущего судьи.

Пошла, называется, в кино. «Волшебника» посмотреть, фильм Тодда Холлэнда. Она уже пыталась вытащить ребят на этот фильм, сдавшись на настоятельные просьбы Джейка. Но мальчики убежали из зала через десять минут после начала, перепуганные до смерти.

Кейт заплатила за билет и отказалась от аудиогида. Крепко прижимая к себе сумочку и пальто, она поднялась по ступеням. И начала осмотр с самого начала экспозиции, с ранних голландцев, а затем перешла к ранней немецкой живописи, не особенно ее интересовавшей. Потом направилась в более просторные галереи, заполненные гигантскими полотнами настоящих мастеров, авторов истинных блокбастеров — Рафаэля, Боттичелли, да Винчи. Здесь уже болталась парочка японских туристов в наушниках — их тут везде полно, — погруженных в рассказ аудиогида. У обоих на груди висели фотоаппараты.

Одинокий мужчина с шерстяным пальто, перекинутым через руку, стоял перед «Мадонной с младенцем» да Винчи.

Солнце с юга светило над центральным Мюнхеном, пронзая лучами массивные окна. Она взглянула на часы. Без двух минут четыре.

Кейт перешла в галерею в центре здания, заполненную полотнами Рубенса. «Смерть Сенеки», сам философ на удивление весел. «Охота на львов» — варварская, брутальная. И самая большая картина — «Страшный суд» — сваленные в кучи голые человеческие тела, призванные к ответу вознесшимся ввысь Христом, которого, в свою очередь, судит вознесшийся еще выше Бог-Отец.

— Невероятно, не правда ли?

Она повернулась к мужчине, появившемуся из соседнего зала, — пальто по-прежнему висело у него на руке, сам он был в спортивном пиджаке, фланелевых брюках и замшевых туфлях. Очки в роговой оправе, тщательно причесанные седые волосы. Высокий и худощавый; человеку с такой внешностью можно дать любой возраст — между сорока пятью и шестьюдесятью.

— Да. — Она повернулась обратно к гигантской картине.

— Полотно предназначалось для алтаря в Нойбурге-ан-дер-Донау — то есть на Дунае, как говорят янки вроде нас с вами, — это в Верхней Баварии. Но заказчикам — священникам то есть — не понравилась вся эта нагота. — Взмах рукой в сторону картины. — Так что холст провисел в той церкви всего несколько десятилетий и часто был завешан, спрятан от глаз, а потом от него просто избавились.

— Спасибо, — сказала Кейт. — Это очень интересно.

Она оглядела зал. Больше никого. В одной из прилегающих галерей виднелась фигура охранника, не сводившего глаз с семейной пары с двумя маленькими детьми, школьниками, от которых исходила угроза всем музеям мира, по мнению немецкого музейного стража.

— Вообще-то это не слишком интересно. Оценка — не более четырех. Да и то с натяжкой, — рассмеялся мужчина. — Рад тебя видеть, моя дорогая.

— Взаимно. Давненько не встречались.

Глава 14

— Тебе все еще нравится Мюнхен? — спросила Кейт. — Ты здесь уже целую вечность, не так ли?

Хайден усмехнулся. Он действительно торчал в Европе уже целую вечность, сделал здесь карьеру. Он был в Венгрии и в Польше в самый разгар последнего этапа «холодной войны». И в ФРГ — в Бонне, Берлине, Гамбурге — во время наращивания вооружений при Рейгане, восхождения Горбачева, развала СССР, постсоветских пертурбаций и воссоединения Германии. Он был в Брюсселе и присутствовал при рождении Европейского союза, при открытии границ, появлении евро. И вернулся в Германию, когда весь континент охватила цепная реакция на приток мусульман, начался возврат в политику реакционных сил, возрождение национализма. В Европу Хайден прибыл, когда Берлинская стена прочно стояла на месте; теперь ее не существовало уже двадцать лет.

Кейт стала сотрудником конторы после падения стены. Латинская Америка представлялась всем реальным полем действий — это ж наше полушарие, наши границы! — хотя сандинисты уже были разгромлены, а Клинтон поднял волну насчет нормализации отношений с Кастро. Тогда еще не возникало ощущения, будто она начала читать эту книгу в конце последней главы. Казалось просто, что она открыла ее где-то на середине, когда скандал вокруг дела «Иран-контрас»[59] был позади, и абстрактная коммунистическая угроза уже рассосалась. Будущее представлялось конкретным, ориентированным на действие, на результаты, нужные и необходимые родной стране.

Так оно и было. Но понемногу, год за годом, Кейт начала ощущать — в своей сфере работы, в своем управлении — растущую бессмысленность всех этих действий; у нее появилось гнетущее чувство все усиливающейся их неэффективности, чудовищно разросшееся после 11 сентября, когда уже не имело ни малейшего значения, кто станет следующим мэром Пуэблы или Тампико. И хотя ЦРУ как государственное учреждение сменило свою ориентацию 12 сентября, Кейт как офицер-оперативник так никогда и не восстановила ощущение своей нужности и уместности. Или ненужности и неуместности.

И все это время Хайден находился именно здесь.

— Люблю Мюнхен, — сказал он. — Вот что, давай-ка я покажу тебе кое-какие картины.

Кейт последовала за ним в небольшую уютную комнату, одну из северных галерей, выходившую окнами на площадь перед входом. Сейчас она была в тени, погрузилась в сумеречный свет. Он прошел мимо картин, к окну. Она проследила его взгляд — в ближней части огромного заледенелого пространства, прислонившись к фонарному столбу, стоял человек и курил сигарету, глядя вверх, на окна. Прямо на них.

— Ну и какие чувства у вас вызвала эта Романтишештрассе?[60] Детям, должно быть, очень понравился замок Нойшванштайн,[61] а? Сколько им?

— Пять и четыре.

— Время летит. — Хотя у Хайдена своих детей не было, он понимал, что многие люди в определенный период жизни начинают измерять время не собственными успехами и продвижением вперед, но возрастом собственных детей.

Хайден все еще глядел в окно, наблюдал за мужчиной на площади. Какая-то женщина торопливо спустилась по ступеням. Мужчина оторвался от столба. Когда женщина приблизилась, он отшвырнул сигарету, взял ее под руку, и они пошли вместе прочь. Кейт еще подумала, а они с Декстером будут еще когда-нибудь вот так ходить рука об руку, как гуляли во время первых свиданий?

Хайден отвернулся от окна и приблизился к маленькому аккуратному темному натюрморту. Миниатюрный фламандский шедевр, игра света и тени.

— Самые высокие люди в мире, — сказал он, — голландцы. В среднем, шесть футов и один дюйм.

— Мужчины?

— Все вместе. И мужчины, и женщины.

— Хм. Пять очков.

— Пять? И это все? Ну ты скупа! — пожал он плечами. — Итак, что я могу для тебя сделать?

Кейт сунула руку во внутренний карман своего твидового жакета и передала ему распечатку — откровенное фото, сделанное в парижском ночном клубе вроде как сто лет назад, а на самом деле всего за полтора месяца до сегодняшнего дня.

Хайден едва взглянул на распечатку, прежде чем сунуть ее в карман. Явно не желал, чтобы его увидели в таком виде — стоит посреди музейного зала, но рассматривает фото в своей руке.

— Сзади записан телефонный номер.

— Твоего мобильника?

— Совершенно верно, — покраснела она, предвидя критические замечания, которые он непременно ей выскажет. Но Хайден по этому ее смущению понял: она сама себя казнит за то, что воспользовалась своим телефоном, назначая эту встречу; ему и не требовалось говорить об этом.

— Ты знаешь, кто они такие? — спросила Кейт.

— А что, должен знать?

— Я подумала, может, это наши…

— Нет, не наши.

Семейство с маленькими детьми — французское — было уже в соседнем зале. А еще дальше, может, ярдах в шестидесяти отсюда, стоял одинокий мужчина, повернувшись спиной к Кейт. Он был в пальто и шляпе — коричневой мягкой Федоре. Это в помещении-то!

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен, насколько это вообще возможно.

Кейт это не до конца убедило, но в данный момент она ничего не могла с этим поделать.

— Мужчина справа — мой муж. — Она говорила спокойно и тихо, почти шепотом, но не шептала — соблюдала достаточную осторожность. Шепот привлекает внимание. — Мужчина слева именует себя Биллом Маклейном, он валютный спекулянт из Чикаго, сейчас живет в Люксембурге.

Они пошли дальше через хорошо освещенную южную галерею, под взглядами святых, мучеников и ангелов, и шаги их эхом отдавались от стен огромного зала.

— А на самом деле это не так?

— Не так.

Хайден прошел мимо еще одного Рубенса.

Кейт взглянула на полотно — сплошные ужасы.

— Эта женщина вроде как его жена, Джулия. Чуть моложе Билла. Дизайнер. Декоратор. Тоже из Чикаго.

Хайден помолчал, глядя на «Жертвоприношение Исаака». Авраам как раз намеревался зарезать своего единственного сына и ладонью прикрыл глаза юноше, словно защищая Исаака от неминуемой судьбы. Но ангел уже появился, очень вовремя, и ухватил старика за руку. Нож выпал и как бы повис в воздухе, все еще опасный на вид, этакое свободно парящее орудие смерти. Нож-обманщик.

— Может, расскажешь, какие у тебя соображения на их счет?

Кейт продолжала смотреть на огромное полотно Рембрандта, на смену эмоций, отражающихся на лице Авраама, — ужас, жалость, горе, но и облегчение.

— Эти люди не те, за кого себя выдают, — сказала она. — У них фальшивые имена. И фальшивое прошлое.

Она отвела взгляд от полотна, посмотрела на Хайдена и краем глаза заметила еще одного мужчину, прошедшего через двери, едва уловив профиль, этого недостаточно…

— И что? — спросил Хайден. — Кто они такие? Какие-то теории у тебя имеются? Что мы должны выяснить?

— Я думаю, — тихо произнесла Кейт, — они намереваются кого-то убить.

Хайден поднял брови.

— Да, я знаю, это звучит дико.

— Но?..

— Но они живут через улицу от дворца монарха, из их окон открывается ничем не перекрываемый вид на множество никак не защищенных зон. А система безопасности во дворце достойна сожаления. Сам дворец забит всякими причиндалами, якобы обеспечивающими полную защиту, но реальной безопасности они не дают. Если понадобится найти действительно отличное, наиболее подходящее место для убийства, это будет самое то. Лучшего местечка, чтобы снять очень важную персону — президента, премьер-министра, просто не найти.

— А это не может быть случайным совпадением?

— Конечно, может. У них отличная квартира, в такой здорово жить. Но есть и оружие. По крайней мере один ствол.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела этот пистолет.

— У меня тоже есть пистолет. Возможно, и у тебя. И мы с тобой никого убивать не собираемся.

Кейт бросила на него недоверчивый взгляд:

— Не собираемся?

— Перестань. Ты же понимаешь, о чем я. Ну хорошо, допустим, наличие оружия оправдывает некоторые подозрения. Но на свете есть сотни причин, в силу которых люди обзаводятся…

— Американец? В Европе?

— …и только одна из них — подготовка убийства.

— Да, но очень немногие из этих причин можно оправдать.

Хайден пожал плечами, состроил гримасу, долженствующую продемонстрировать, что у него имеется собственное мнение на этот счет, которое он не намерен высказывать.

— А как тогда насчет их фальшивых имен? — спросила Кейт.

— Да ладно тебе… Кто это нынче не живет по фальшивым документам?

— Обычные банковские деятели, перебравшиеся в Люксембург, вот кто. — Кейт уже теряла терпение; Хайден, кажется, не желал признать вероятность, что эти люди — потенциальные убийцы. — Я знавала в свое время некоторых ассасинов.

— Я тоже.

— И тебе отлично известно, что они именно так и действуют; именно таким образом.

По сути дела, они и сами так действовали, когда Кейт подобрала команду, чтобы убрать одного сальвадорского генерала. Они сняли дом на Барбадосе, на берегу, где, как им было известно, генерал рано или поздно должен объявиться — рядом располагалась вилла крупного торговца оружием, основного поставщика генерала. Получилось так, что команде наемников пришлось ждать почти два месяца, и за это время они отлично, дочерна загорели и здорово улучшили свои показатели в гольфе. И даже научились серфингу.

В итоге однажды вечером, в час коктейлей, женщина просунула дуло своей винтовки в окошко ванной комнаты на втором этаже и сделала совсем нетрудный выстрел с трех сотен ярдов — а могла бы попасть в цель и с расстояния в два раза больше, может, даже в три, — и пуля прошла над соседней крышей прямо в тщательно ухоженный садик на берегу моря, где генерал удобно расположился в шезлонге с бутылкой пива «Бэнкс», — и у него вдруг образовалась здоровенная дыра прямо посредине лба. Другая часть команды уже сидела в машине, мотор работал, вещи были уложены в багажник, а на взлетной полосе в восточной части острова, всего в тридцати минутах езды от места только что совершившегося преступления, в Пэйнс-Бэй, уже ждал частный реактивный самолет.

Кейт снова краем глаза заметила того мужчину в соседней галерее. И теперь не выпускала его из виду.

— И еще кое-что произошло в Париже. На нас напали, поздно ночью, и он справился с налетчиками, прогнал их… и его действия были слишком… ну, я не знаю… слишком…

— Профессиональными?

— Да!

— О’кей, предположим, я с тобой согласен. Но если они ассасины, то какова их цель?

— Не имею понятия. Но во дворце все время появляются разные важные лица.

— И это отнюдь не сужает круг наших поисков, не так ли?

Кейт покачала головой.

— Послушай, я не… как бы это сказать? Не думаю, что правдоподобно выглядит, будто кто-то нанял в качестве ассасинов команду из мужа и жены и они действуют уже — сколько времени это тянется?

— Около трех месяцев.

— Целый квартал! И при хлипком шансе, что подобная затея в конечном итоге позволит сделать приемлемый выстрел. Никто на такое не пойдет, честно говорю, никто. И не важно, насколько бездарной, по твоим словам, кажется система безопасности в этом дворце; совершенно иной, гораздо более высокий уровень защиты можно обеспечить в любом месте, в любое время — и всего за сорок восемь часов.

Она заметила, что мужчина в соседнем зале передвинулся ближе к ним.

— Извини, — продолжал Хайден, — я согласен, что эти типы выглядят подозрительно. Но, как мне представляется, ты неверно оцениваешь ситуацию. Они не ассасины.

Кейт внезапно осознала, что он, конечно же, прав. Она уже не понимала, как это ее угораздило сочинить подобную идиотскую теорию, с таким усердием разработать сценарий, явно противоречащий фактическому положению дел. Идиоткой она была, вот что.

Ну ладно. А все же, зачем Маклейны заявились в Люксембург? Сознание пыталось ухватить какую-то зацепку, спрятавшуюся в укромном уголке мозга, в самом темном уголке, про который она всегда старалась забыть, но ей это редко удавалось.

— И если ты не против, я хотел бы задать тебе еще один вопрос.

— Да?

— Тебе-то что до этого?

Кейт не находила разумного ответа, разве что сказать правду, которую она не могла принять: она опасалась, что охотятся за ней из-за ее провала в деле Торреса.

— Возможно, тебе следует просто забыть об этом, — посоветовал Хайден.

Повернувшись к нему, она увидела предостережение на его лице.

— Почему это?

— Тебе может совсем не понравиться то, что ты в итоге выяснишь.

Кейт внимательно смотрела на него в надежде обнаружить какие-то знаки, но ничего не вышло. А она не могла больше спрашивать, не объяснив своего интереса.

— Я должна это сделать.

Он уставился на нее, ожидая продолжения, объяснения. Но она молчала.

— О’кей. — Хайден сунул руку в карман, вытащил фото и вернул его ей. — Извини. Ничем не могу помочь. Уверен, ты все понимаешь.

Кейт ожидала такого исхода. Хайден стал важной персоной в Европе и уже не мог себе позволить разгуливать по темным переулкам.

Мужчина в шляпе стоял теперь в другой галерее и по-прежнему спиной к ним. Кейт сделала пару шагов вдоль стены, стараясь заглянуть ему в лицо.

— Сколько времени вы уже в Мюнхене?

Они прошли в соседний зал, миновав семейство с детьми и их эскорт в виде охранника. Хайден остановился напротив еще одной картины Рембрандта. Кейт оглянулась по сторонам и не увидела того типа в шляпе. Но потом заметила его в соседнем зале.

— Мы уезжаем послезавтра, — ответила она. — На день съездим в Бамберг, а потом домой. Обратно в Люкс.

— Прелестный маленький городок. Вам понравится Бамберг. Однако…

Она обернулась к нему:

— Да-да?

— Вместо этого вы могли бы поехать в Берлин. Увидеться с одним парнем.

Мужчина в соседнем зале опять приблизился и, похоже, пытался подслушать их разговор.

Кейт подмигнула Хайдену и чуть наклонила голову в сторону прилегающей галереи. Хайден понял, кивнул ей и быстро скользнул к стене — его подошвы неслышно касались пола, тело напряглось как пружина в полностью контролируемом, изящном движении. Стоя неподвижно, в своей пижонской одежде, с взъерошенными волосами, Хайден выглядел как любой мужчина среднего возраста. Но в его походке, во взмахе руки, когда он указывал на очередную картину, просматривалось кое-что еще. Как Джон Траволта в «Криминальном чтиве», он двигался, словно танцуя, и под внешним спокойствием угадывалась затаенная энергия. И теперь, отпустив сжатую пружину, Хайден стал необычайно подвижен. Он скользнул в следующий большой зал, а Кейт прошла в другой, поменьше.

И ничего не увидела. Оглядела длинный коридор — по одной стороне окна, по другой — невидимые отсюда галереи.

Никого.

Она пошла дальше. В следующей галерее заметила Хайдена, в соседнем, большом, зале — они шли параллельными курсами, преследуя, настигая.

Но по-прежнему никого не видели.

Кейт прибавила шагу, услышала голоса французских школьников и заметила промельк пальто, метнувшегося в двери, а японцы уставились на Хайдена, вдруг рванувшего мимо них, но пальто исчезло из вида, и Кейт пошла быстрее. Зал кончился, впереди была лестница, Кейт повернула за угол и посмотрела вниз…

Вот он! Сбегает по последним ступеням, сворачивает за угол, пальто развевается.

Кейт и Хайден сбежали вниз, охранник закричал им вслед: «Halt!» — они свернули за угол, преодолев еще несколько ступеней, вновь повернули, внизу перед ними открылся просторный вестибюль, и они замерли на месте, тяжело дыша.

Стояли и смотрели на этот огромный вестибюль, который совсем недавно видели пустым. Теперь он полнился народом, сюда высыпали пассажиры нескольких туристических автобусов, сотни людей в пальто и шляпах, они покупали билеты, занимали очередь в гардероб, сидели на скамейках и стояли.

Кейт внимательно изучала толпу, медленно двигаясь по вестибюлю, меняя угол зрения. Хайден неспешно шел в противоположном направлении. Они спустились по ступеням в разных концах зала и пробрались сквозь толпу — сплошные немецкие пенсионеры из провинции, шерстяные пальто в клетку, толстые, тяжелые, водонепроницаемые штаны и мощные шарфы, напоминающие нестриженных овец, все дышат пивным перегаром, громко, от души смеются — румяные розовые щеки и редкие тонкие разлетающиеся волосы.

Кейт углядела нечто в конце толпы и стремительно рванула туда через плотную людскую массу: «Простите меня, bitte, простите», — пока не выбралась к стеклянным входным дверям и не увидела мужчину в разлетающемся пальто и мягкой коричневой федоре на дальней стороне площади, но тут возле него остановилась машина. Он забрался на заднее сиденье за водителем, его лица по-прежнему не было видно.

Когда машина отъехала от тротуара, водитель на долю секунды повернулся в сторону музея, прежде чем вернуть взгляд на дорогу, на Терезиенштрассе, — женщина в солнцезащитных очках.

Машина находилась уже в сотне ярдов, а освещение было слабым, но все равно Кейт почти не сомневалась, что это Джулия.

— Кажется, нам следует туда поехать, — сказала Кейт. — Так далеко на восток мы теперь не скоро выберемся. — Они шли через Энглишер-гартен, Английский парк, быстро темнело, ландшафт состоял из коричневых и серых тонов, и запутанное, похожее на кружево переплетение голых ветвей четко выделялось на фоне серебристого неба. — Иначе придется лететь туда самолетом. А нам не потянуть четыре авиабилета до Берлина.

— А почему тогда Берлин не входил в наши первоначальные планы? — спросил Декстер, и был совершенно прав.

Замерзшая трава похрустывала под ногами. Мальчики бегали вокруг, отыскивая желуди и рассовывая их по карманам. Нечто вроде состязания.

— Я не собиралась осматривать всю Германию.

— Мне же в понедельник на работу.

— Но ты же можешь ее делать и из Берлина, верно?

Декстер проигнорировал это замечание.

— И дети еще два дня в школе пропустят. Ты же знаешь, я этого не люблю.

Они миновали болотистую низину, дорожка снова пошла на подъем. Подошвы Кейт скользили по мокрым палым листьям.

— Конечно, знаю, — сказала она. — И вполне согласна. Но это все же не настоящая школа, а подготовительная.

— Да, для Бена. А для Джейка детский садик.

Кейт уставилась на него. Неужто Декстер и впрямь считает, что она не в курсе, какое учреждение посещает Джейк? Она проглотила готовую вырваться язвительную реплику; ссора совершенно неуместна. И ответила ровным голосом, как можно спокойнее:

— Да, я знаю. — Дыхание вырвалось белым клубом пара — воздух был холодный и сухой. — Но именно поэтому мы и хотели пожить в Европе. И для себя, и для детей. Путешествовать, все осматривать. Давай поедем в Берлин. А Джейк вернется к своим алфавитам в среду.

Кейт понимала, что не имеет никакого морального права настаивать. Ее оборонительные позиции были слабыми, да ей совсем и не хотелось их защищать, притворяться, будто это на благо детей, тогда как на самом деле требовалось только ей самой. У нее уже возникло то особое мерзкое ощущение, от которого она надеялась избавиться, уходя из конторы. Именно из-за этой отвратительной лжи она наплевала на свою дальнейшую карьеру — лишь бы больше не приходилось к ней прибегать.

Они остановились на краю замерзшего пруда, берег которого был укреплен булыжной кладкой. Длинные ветви деревьев клонились вниз и отдыхали на блестящей ледяной поверхности.

Декстер обнял Кейт, они стояли и смотрели на эту суровую, заледеневшую картину, прижавшись друг к другу, стараясь согреться.

— О’кей, — сказал он. — Давай поедем в Берлин.

Кейт заставила мальчиков позировать перед пропускным пунктом «Чарли» на фоне надписи «Вы покидаете американский сектор» на Фридрихштрассе. Кеннеди приезжал сюда в 1963 году — тот самый визит, во время которого он заявил: «Ich bin ein Berliner»,[62] здесь, в парке Шенеберг. Позднее, в 1987-м, перед Бранденбургскими воротами Рейган бросил вызов Горбачеву, призвав того сломать эту стену.

Американцы любят произносить зажигательные речи здесь, в Берлине. Кейт поддержала традицию, пылко скомандовав:

— Сию же минуту прекратите это безобразие! Во всем, видимо, виноват шоколад, — заявила она. — И стало быть, вы никогда больше не получите шоколада, никогда в жизни!

Их глаза тут же расширились от ужаса; Бен заплакал. Кейт, как всегда, смягчилась, пустив в ход еще один вариант.

— Мне вовсе этого не хочется. Вот и не заставляйте меня это делать!

Дети тут же успокоились. Она выпустила их на неровную лужайку, уставленную памятниками жертвам холокоста, — здесь стояли тысячи бетонных плит, одни выше, другие ниже.

— Если дойдете до дорожки, дальше не ходите, — крикнула она им вслед.

Ребята не имели понятия, что это за место, да она и не могла им этого объяснить.

Декстер торчал в номере гостиницы, общался с кем-то по вай-фай и наливался кофе. А рядом с ней вдруг возник какой-то мужчина.

— У вас имеется кое-что для меня, — сказал он по-английски. Она была в шоке — узнала в нем того дерганого шофера, который вез их из франкфуртского аэропорта в день приезда в Европу. Хайден все еще не выпускал ее из поля зрения. Может, все время за ней следил. Если подумать, ничего шокирующего в этом не было.

Кейт кивнула мужчине, давая понять, что узнала его, и он кивнул в ответ. Она сунула руку в карман, протянула ему застегнутый на молнию пакет, в котором находился тюбик с губной помадой и деловая карточка теннисного клуба, украденная из квартиры Маклейнов.

— Завтра в это же время в северном конце Колльвицплац, на Пренцлауэр-Берг.

Бен, отбежавший ярдов на пятьдесят, заорал:

— Эй, мамочка!

Она посмотрела вдоль ряда серых бетонных плит — ее маленький сын казался карликом на фоне огромных камней. Кейт помахала ему рукой.

— О’кей, — ответила она, отворачиваясь от мужчины, который уже исчез.

Она отлично себя чувствовала, все-таки добравшись с этим делом до Берлина. Даже если оно окажется целиком и полностью плодом ее воображения. Может, именно этого ей и не хватало в нынешней жизни, отчего было так скучно, и она ощущала себя столь бесполезной, столь несчастной.

Но чего она, собственно, добивалась, чего хотела? Может, ей вовсе не нужны все эти типы с оружием, с фальшивыми именами и шифрованными сообщениями, все эти опасности, грозящие смертью. Может, единственное ее настоящее дело — это семья. Она могла вплотную заняться детьми — их образованием, развлечениями, — сделать это своей постоянной работой, поставить перед собой такую задачу и заняться ее решением. Ей ведь ничто не мешало улучшить свою жизнь, превратить ее в нормальное, приятное бытие, успевая справляться со всеми домашними делами и достичь кулинарных высот с помощью руководства «Как овладеть искусством французской кухни».

Но прежде ей все-таки хотелось выяснить, кто такие Джулия и Билл.

Кейт остановилась перед входом на детскую игровую площадку на Колльвицплац.

— Я хочу кофе, — сказала она Декстеру. — А ты?

— Нет, спасибо.

Она перешла через улицу, вошла в кафе и села подальше от окна. Усталая официантка поспешно выбежала из кухни с подносом, заставленным блюдами для большой и шумной компании туристов, сидевших в углу. Дверь снова распахнулась, и вошел тот мужчина, направившись к столику Кейт.

Она окинула его взглядом: тридцать с небольшим, жидкая нечесаная бороденка, рубашка-ковбойка и джинсы, теннисные туфли, куртка вроде бушлата. Не отличишь от всяких там хипстеров, живущих в Остине и Бруклине, в Портленде, штат Орегон или штат Мэн. Вот она, глобализация: все и всюду абсолютно взаимозаменяемы. Ты можешь быть кем угодно, где угодно и заниматься чем хочешь. Вот она, Новая волна — свободная любовь, а водитель мини-вэна вроде как из Вильямсберга на самом деле шпион.

— У меня не много времени, — сказала она.

— Да. Как я вижу, вы и свиту прихватили.

Официантка проскочила мимо, не взглянув на них.

— Итак? — спросила Кейт.

— Эти люди — Крейг Мэллой и Сьюзен Погновски.

— Погновски?

— Да, польская фамилия. Она из Баффало, штат Нью-Йорк. А Мэллой из-под Филадельфии, штат Пенсильвания.

Официантка остановилась возле них, держа в руках меню. Кейт заказала кофе. Мужчина ничего не хотел.

— Они женаты? — спросила Кейт.

— Хм? Нет. Не женаты.

— И кто они?

— А вот это уже интересно, — ответил он, наклоняясь над столом и ухмыляясь.

В этот момент кто-то из шумной толпы туристов в углу отпустил шуточку, и толпа взорвалась хохотом. На стол с грохотом опустилась глиняная пивная кружка. Маленький грузовичок-развозчик, стоявший с работающим двигателем перед входом, тронулся на первой скорости и уехал, оставив за собой тишину, в которой ясно и четко слышался каждый звук. Из кухни вырвались шипящие и шкворчащие звуки, когда официантка вылетела оттуда, таща огромное блюдо с жареной картошкой. Со школьного двора за углом донесся взрыв смеха. Потом крик ее собственного старшего сына с той стороны улицы — он забирался на какое-то сооружение для лазания.

Когда весь этот шум стих, мужчина сказал:

— Они американцы. Из ФБР.

Кейт как громом ударило. Глаза широко раскрылись, нижняя челюсть отпала да так и повисла.

ФБР? Она попыталась постичь эту информацию, но мысли путались. Она посмотрела в окно на своих играющих ребят, на Декстера, усевшегося на скамейку спиной к Кейт и лицом к слабым лучам солнца, висевшего над южным горизонтом.

— И еще кое-что интересное, — продолжал мужчина. — Их, скажем так, взяли взаймы.

Кейт перевела на него недоумевающий взгляд.

— Их временно перебросили сюда, передали в состав особой группы.

Она вопросительно приподняла бровь.

— В распоряжение Интерпола.

Глава 15

Кейт шла на действующий по средам рынок на Пляс Гийом — цветы и продовольственные товары, мясники и кондитеры, рыботорговцы и грузовик с жареными цыплятами. Там торговал один жилистый маленький француз, всегда страстно расхваливавший свои альпийские сыры. И бельгиец, не предлагавший ничего, кроме лука и чеснока. Был здесь и прилавок со свежей итальянской пастой, лоток с лесными грибами, киоск с оливками. Имелась также сюрреалистически болтливая женщина, продающая блюда из Бретани, а также пара краснолицых коротышек, предлагающих всем копченое мясо тирольского приготовления, не знавшая ни слова по-французски, не говоря уж об английском.

Она постояла в трясущейся от холода очереди за жареными цыплятами, погрузившись в раздумья. Хорошая новость — если возникнет склонность отыскивать во всем этом нечто хорошее — заключалась в том, что она отнюдь не сходит с ума. Так называемые Маклейны на самом деле оказались агентами федеральной службы, работающими под прикрытием. Но чем они здесь занимаются, что готовят? Человек Хайдена в Берлине не располагал более никакой информацией и не мог ее добыть, не возбуждая подозрений, и открытым текстом признал, что не желает идти на такой риск. Спорить с ним было бесполезно. Нет, конечно, она могла и даже начала спорить, но безуспешно.

Кейт разделяла со многими своими коллегами по ЦРУ вечную неприязнь к федералам, отчитывавшимся в Гувер-Билдинге.[63] Вражда между шпионами и копами была совершенно иррациональным явлением, она родилась из политических соображений и пристрастий руководителей этих учреждений, которые постоянно раздражали и беспокоили друг друга и скверно планировали свои операции, стремясь привлечь внимание череды «папочек», проживавших в известном доме на Пенсильвания-авеню.[64]

Но как бы Кейт ни относилась к ФБР, эти агенты находились сейчас в Люксембурге. Зачем?

Это вряд ли имело отношение к ней лично. Они вполне могли преследовать какого-нибудь сбежавшего преступника — убийцу, террориста, владевшего номерным счетом в Люксембурге, миллионы евро — или миллиарды? — которые мог снять только он сам, лично. Значит, рано или поздно он вылезет на поверхность. Вот чем Билл и Джулия занимаются в Европе — ждут, когда этот парень появится, чтобы его арестовать.

Они также могут расследовать некую операцию по подпольной торговле наркотиками или оружием, по отмыванию денег в гарантирующих анонимность банковских механизмах Люксембурга. Возможно, они отслеживают курьеров, снующих туда-сюда, пользуясь отнюдь не чрезмерной внимательностью таможенной службы в аккуратном маленьком местном аэропорту — таскают себе чемоданы, битком набитые долларами, вывезенными из разных американских гетто в штаб-квартиры наркокартелей в Южной Америке, а затем упакованными и сданными в багаж на самолеты «Эр Франс» или «Люфтганзы», направляющиеся из Рио или Буэнос-Айреса в Париж или Франкфурт и далее, после пересадки, в Люксембург. Такие курьеры, несомненно, покидают Европу с уже чистыми легальными банковскими чеками в кармане. Вот агенты ФБР и следят за ними, собирают на них досье.

Кейт заказала poulet fermier[65] и petit pot[66] картошки, запеченной в жире, стекшем с этих кур при жарке.

Итак, зачем они здесь, в Люксембурге? С какой стати ФБР отдает своих агентов «взаймы» Интерполу и направляет их в Великое Герцогство?

Надо было считаться и с присутствием Декстера. Он-то чем тут занимается? Зачем оказался в Люксембурге? Он мог стырить деньги у кого-то из своих клиентов. Он в этот самый момент, вполне возможно, взламывает базу данных какой-нибудь корпорации, чтобы потом покупать акции на основе полученной таким образом инсайдерской информации.

Или еще что-нибудь этакое в том же роде…

Кейт засунула термобокс с цыпленком и печеной картошкой в холщовую сумку для провизии. Прошло уже много времени с тех пор, как она в последний раз пользовалась пластиковым пакетом.

Или, например, самое очевидное: Интерпол вполне мог охотиться за ней, пусть и после долгого промежутка времени. В тот момент, когда она поднялась на этаж, где проживал Торрес в отеле «Уолдорф-Астория», — нет, когда появилась на вокзале в ДиСи[67] и заплатила наличными за железнодорожный билет до Нью-Йорка, — у нее уже возникло предчувствие, что в один прекрасный день этот шаг приведет к определенным последствиям. И они начнутся как раз в тот момент, когда она их меньше всего будет ожидать.

Сумка Кейт едва вмещала ее покупки — каллы, багет, овощи и фрукты, цыпленок и картошка. Груз получился тяжеленный.

Теперь она будет избегать Джулию, позволит себе передышку, создаст некую подушку безопасности и приватности. Это не долгосрочное решение проблемы; по сути дела, оно может даже оказаться контрпродуктивным. Но именно это ей сейчас нужно, как и цветы на обеденном столе и очищающее мозги погружение в кухонные дела, в готовку.

Кейт свернула с площади на проезжую улицу, тротуар которой заполняли монашки. Их было, наверное, дюжины две, и все старые. Кейт задалась вопросом: а где они держат молодых? Прячут от мира, словно рассаду в теплице с контролируемой температурой?

Она сошла с тротуара на мостовую, давая дорогу престарелым сестрам. И пошла по булыжникам, в глубоких щелях между которыми текли юркие ручейки — этакая лилипутская система каналов, миниатюрная Голландия. Монахиня, шедшая впереди, посмотрела на Кейт сквозь маленькие очки в тонкой металлической оправе.

— Merci, madame, — тихонько произнесла она.

Остальные, когда Кейт проходила мимо, сказали то же самое — бесконечный хор нежных «merci, madame», сопровождаемых короткими взглядами.

Потом они пропали из вида, ушли. Кейт обернулась, осмотрела пустую улицу, мельком подумав, а были ли здесь вообще эти монашки или же просто ей привиделись? Следы их благочестия словно висели в воздухе, наполняя душу чувством вины.

Кейт снова сидела в подвальном помещении спортивного центра, не в состоянии прислушиваться к гулу болтовни вокруг. Зазвонил телефон, где-то внизу, из чьей-то сумки. Никто не ответил. На втором звонке Кейт поняла, что это, должно быть, ее собственный запасной мобильник. Она еще никогда не слышала, как он звонит.

Кейт рывком подняла сумку на колени. «Извините, пожалуйста». Огляделась вокруг, встала, вышла из кафе на лестницу.

— Хелло?

— Привет.

— Дай мне минутку… Мне надо выйти… — Она уже добралась до верхней площадки, миновав мужскую раздевалку. Найти уединенное местечко. Теперь наружу, на холод, в полумрак, на темную североевропейскую улицу. Четыре пятнадцать пополудни, поздняя осень.

— Стало быть, они из ФБР, — сказала она. Чтобы окончательно удовлетворить свое любопытство, Кейт еще раз позвонила в Чикаго, в архив, где хранились данные на выпускников, потом декану факультета, неохотно выдавшему ей адрес стариков — родителей Уильяма Маклейна, которых Кейт после нескольких дополнительных звонков обнаружила в Вермонте и в конце концов связалась по телефону с Луизой Маклейн, сообщившей, что двадцать лет назад — летом после выпуска — ее сын Билл, проходя опасный поворот на прибрежной дороге в Синке-Терре на арендованном мопеде «Веспа», не справился с управлением и врезался в каменное ограждение. Стена остановила дальнейшее продвижение мопеда, который превратился в груду искореженного металла на краю дороги. Но самого Билла после удара перебросило через низкую стену, и он рухнул с высоты в двести футов на каменистый берег.

Билл Маклейн погиб в июле 1991 года.

— Да, — ответил Хайден. — Я в курсе.

— Мне необходимо выяснить, чем они занимаются.

— Зачем? Ты теперь знаешь, что это не преступники, так что тебе не нужно беспокоиться по поводу своих, ну, скажем, ценностей. Они никого не собираются убивать в этом palais, даже не намерены провоцировать дорожные пробки. Так какое тебе до них дело?

Именно тогда она поняла, что изучает Маклейнов с целью уйти от расследования деятельности собственного мужа. Создать себе образ внешнего врага — демонизировать его, как знает любой политик, гораздо более выгодно, нежели противостоять врагам внутренним.

— Потому что они — часть моей теперешней жизни, — сказала она.

На другом конце воцарилось долгое и весьма значительное молчание, и Кейт присоединилась к нему; они словно безмолвно согласились замять этот разговор, не нужный обоим, начавшийся со слов Хайдена: «У тебя есть, что от них прятать?»

— О’кей, — сказал он. — В Женеве живет человек, с которым ты можешь переговорить. Кайл.

Так. Значит, Женева. Хайден начал объяснять, как войти с ним в контакт, но Кейт застряла на предыдущей стадии своего расследования, соображая, как бы организовать полет в Швейцарию для краткой встречи с этим человеком.

Такого рода предприятия она нередко устраивала в прошлом: смотаться накоротке в Мехико-Сити или в Сантьяго, сказав всем, что летит на конференцию в Атланту. Но это было давно, когда не приходилось изобретать кучу всяких предлогов, — у Декстера еще не было такой работы, требовавшей столько времени и непредсказуемых поездок. Во времена полной свободы она могла лететь куда угодно, как только возникала подобная необходимость.

— Я… — Она замолчала, не желая произнести вслух, к каким выводам пришла: ей, видимо, понадобится несколько недель, чтобы устроить поездку в Женеву. Кейт вдруг остро пожалела об утрате той независимости, которой наслаждалась в прежней жизни. В те дни ей, несомненно, так не казалось.

— Да? — подтолкнул ее Хайден.

— А что, если в Париже? Или в Брюсселе? Или в Бонне? — Города, в которые она может смотаться за один день, причем вместе с ребятами; Декстеру можно будет сказать, что ей просто необходимо дать отдых мозгам.

— Человек, который тебе нужен, находится в Женеве.

— Но я не могу поехать в Женеву, — возразила она. Точно такое унижение она испытывала, будучи тинейджером, когда не решалась сказать друзьям, что нынче вечером не сумеет уйти из дому, поскольку должна ухаживать за родителями — заниматься калоприемником папочки и пролежнями мамочки. Смущение и замешательство от собственной зависимости, от невозможности принимать решения. — Ну, сейчас не могу, вот так, сразу.

— Твои планы — это твое дело.

— А нельзя с ним связаться через Сеть?

— Конечно, можно. Но только если ты лично с ним знакома и он полностью тебе доверяет, и если ты обеспечишь безопасную связь. Но у тебя ничего этого не имеется. Значит, нет.

— О’кей, — сказала она. — У меня один странный вопрос: они могут охотиться за мной?

— Нет.

Кейт немного подождала, но он не стал распространяться.

— Откуда ты знаешь?

— Если бы кто-то охотился за тобой, это были бы мы, — ответил Хайден. — Это был бы я.

Утром она отвезла Декстера в аэропорт, где он взял напрокат машину для однодневной поездки в Брюссель. Домой он вернулся как раз к ужину, какой-то расстроенный, недовольный, еще более отчужденный, чем когда-либо. Он едва участвовал в разговоре за столом; возможно, настолько отвык от семейных трапез, что забыл, как это делается.

Когда кто-то из детей в четвертый раз обратился к нему, а он не ответил, Кейт швырнула вилку на стол и вышла из комнаты. Она, конечно, понимала, что работа есть работа и ему нужно куда-то ездить. Но вот чего от него не требовалось, так это отсутствовать, сидя здесь.

В кухне она взяла себя в руки и попыталась успокоиться. Она смотрела на коврик перед дверью, на столик, на котором валялись ключи, почта, мобильные телефоны и стояла плошка с мелкими монетами, на ковер, где они оставляли уличную обувь, маленькие ботинки и большие туфли.

Туфли Декстера были в грязи — к подошвам прилипли комки глины, верх забрызган. Весь день шел дождь, непрерывно, но Кейт никогда не думала, что улицы Брюсселя представляют собой огромные пространства мокрой земли, которые Декстеру приходилось преодолевать по пути в банковский офис.

Она уставилась на грязные туфли, стараясь отделаться от возникших подозрений. Она же обещала себе держаться в стороне от всего этого, отринуть подозрения, обещала, еще когда выходила за него замуж.

Но ведь у всех людей есть какие-то секреты. Наличие секретов есть часть человеческого бытия, и любопытство по поводу чужих тайн тоже. Равно как и грязные фетиши, расслабляющие привязанности, позорные поражения, незаслуженные, недостойные триумфы, унизительные эгоистические наклонности и отвратительная бесчеловечность. Ужасные вещи, которые люди придумывают и делают, самое низкое, что есть в их жизни.

Например, зайти в отель в Нью-Йорке и хладнокровно совершить убийство.

Кейт никак не могла оторвать взгляда от туфель Декстера. Из обнаруженного факта, что Маклейны занимаются грязными делами, вовсе не следовало, будто ее муж чист аки младенец.

Ее мысли вернулись на три года назад, в Вашингтон, округ Колумбия, в середину зимы, холодной и ветреной. Она спешила по улице, торопясь на встречу в здании МВФ, прикрываясь от ветра и проклиная себя за то, что не вызвала машину. На круговой подъездной дорожке к Библиотеке клуба армии и флота из такси высаживался пассажир, и Кейт рванула туда, чтобы перехватить машину, но кто-то вышел из дверей клуба и опередил ее. Кейт остановилась, оглядываясь в поисках другой машины. Это резкое похолодание случилось совершенно неожиданно.

Ее взгляд упал на скамейку на Фаррагут-сквер, через улицу от нее. Это была не первая скамейка от угла и не вторая; она стояла ярдах в пятидесяти от входа в парк. И на этой скамейке, в своей безошибочно узнаваемой охотничьей шапке в красную клетку, которую она заказала по почте из Арканзаса, сидел Декстер. С каким-то незнакомым мужчиной.

Когда Декстер заснул, Кейт села перед камином и начала составлять список всех возможных причин, по которым ФБР могло отдать своих агентов «взаймы» Интерполу, чтобы они работали здесь, в Люксембурге, где их жизнь неожиданно переплелась с жизнью бывшей сотрудницы ЦРУ. Каждой такой возможности Кейт давала цифровое значение, оценивая ее силу и вероятность. И самые низкие оценки — от единицы до пяти баллов — присвоила объяснениям, не имевшим ничего общего с ней самой или Декстером. Далее следовали вероятные причины, связанные только с Декстером, по ее оценке — от трех до семи баллов. И большая их часть была совершенно безобидной.

Но имелись также варианты и сценарии, которые крутились вокруг нее самой, оцененные в восемь и девять баллов, вне зависимости от уверений Хайдена, что эти агенты охотятся не за ней. Весьма вероятно, что это стало результатом путаницы или недоразумения; в отношениях Бюро и Управления всегда присутствовали ложь и конфликт интересов. Могло случиться и так, что они ее защищают, следят за кем-то, охотящимся на нее. Или же следует признать, что ее уход из ЦРУ был слишком внезапным и, возможно, подозрительным; могли также появиться какие-то новые данные или свидетельства, привлекшие внимание ее бывшего начальства, и в результате она стала подозреваемой в преступлении, к которому не имела никакого отношения.

В итоге она аккуратно положила список на тлеющие угли затухающего камина.

В ту холодную ветреную ночь в Вашингтоне, когда в старых шестифутовых окнах тряслись и дрожали в переплетах стекла, Кейт билась над проблемой: спросить ли Декстера о его появлении на Фаррагут-сквер и как это лучше сделать? В конце концов она решилась на нейтральный вопрос: «Что-нибудь особенное было сегодня?» И получила в ответ: «Не-а».

Тогда она отложила эту проблему в долгий ящик, запечатала в конверт и упрятала поглубже в память, чтобы открыть, когда потребуется. Она не желала знать секреты своего мужа, если, конечно, это не станет абсолютно необходимо.

Глава 16

— Привет! — сказал Декстер. — Как делишки? — В трубке трещали статические разряды, как обычно, когда он звонил из этих автоматов, этих приютов уголовников, из этих мест, куда мотался, по всей вероятности, помогая всяким мошенникам укрывать свои денежки или чем он еще там занимался, вынужденный лгать собственной жене.

Кейт вздохнула, замотанная детьми, злая на мужа.

— Отлично, — ответила она, отходя подальше от детей. — Все просто прекрасно.

— Действительно? Твой голос…

— Какой?

— Ну, не знаю…

Она выглянула в окно, на восточный край неба, освещенный слабеющим светом, переходящим в мерзкие сумерки без видимого захода солнца.

— Все в порядке?

Все далеко не в порядке, отнюдь. Но что она могла сказать, пользуясь открытой линией с Цюрихом?

— Да, — ответила она резко, словно выплюнув это односложное слово как сигнал, что тема закрыта. — И когда ты вернешься?

Пауза. Потом:

— Да, я как раз об этом…

— Черт бы тебя побрал!

— Да-да, я знаю. Мне, правда, очень жаль.

— Завтра День благодарения, Декстер. День благодарения!

— Ага. Но люди, на которых я работаю, не знают, что такое День благодарения. В их календаре завтра — просто четверг.

— Да как бы там у тебя ни было, это что, не может подождать?! — спросила она. — Пусть кто-то другой этим займется!

— Послушай. Мне это так же не нравится, как и тебе.

— Это просто слова.

— Что ты хочешь доказать?

И зачем она затеяла эту ссору?!

— Ничего!

Молчание.

Ну положим, она отлично знала, зачем затеяла ссору. Потому что была в ярости, потому что ФБР и Интерпол по какой-то причине суют нос в ее дела, потому что однажды приняла ужасное решение, и оно будет вечно ее преследовать, к тому же единственный во всем мире человек, которому она верила безоговорочно, лжет ей.

Возможно, он лжет с какими-то благородными целями. А может, его ложь вовсе не причина ее злости. В конце концов, он не заставлял ее заниматься низкими, аморальными делами. И не заставлял держать это в тайне. Он не принуждал ее заводить детей, приносить в жертву свои амбиции и честолюбие, навсегда бросить работу и уехать за границу. Он не неволил ее заботиться о детях, заниматься уборкой и покупками, готовкой и стиркой — и все это без его помощи. Он не обрекал ее на одиночество.

— Я могу с ними поболтать?

На ум приходили едкие реплики. Но она их так и не высказала. Потому что вовсе не на Декстера разъярилась. Это была она сама. И возможно, Декстер вовсе не врал ей, никогда не врал.

Она положила телефон на стойку и отошла от нее, словно от сгнившего, протухшего персика.

— Бен! — позвала она. — Джейк! Папа звонит!

Прибежал Бен.

— Мне надо в туалет. Я какать хочу. — Он был в панике. — Можно, я сперва покакаю?

Кейт затеяла эту ссору, потому что завтра День благодарения, а она не ощущала благодарственного настроения.

Кейт растянулась на софе, просматривая разные каналы, спортивные передачи из Италии, футбол из Испании, убогие драмы производства Би-би-си и бесконечный набор программ на французском и немецком. Дети наконец уснули после изматывающего разговора об отсутствии Декстера. Они скулили и плакались, а Кейт пыталась — героически пыталась, по ее собственной оценке! — подавить растущее раздражение и иррациональное желание заклеймить и обругать его или, наоборот, выставить все в благоприятном свете. Она по-прежнему пыталась поддержать мужа и детей, пыталась не забывать, что таким образом поддерживает и себя.

Ей слышался смех тинейджеров, доносившийся из бара в квартале отсюда, пронзительные выкрики, отдающиеся эхом от булыжной мостовой. Она уловила несколько слов на английском. Это были юные экспаты, лет шестнадцати-семнадцати, они курили «Мальборо лайтс» и пили коктейль «Ред булл», это водочное пойло, от которого их потом рвало в вестибюлях многоквартирных домов, окружавших эти пабы, а португалки-уборщицы, приходившие на работу еще до рассвета, таща за собой здоровенные ведра на стальных колесиках со швабрами, торчащими ручкой вверх, первым делом осматривали ближайшие вестибюли и убирали блевотину тинейджеров.

Это не вина Декстера, он не повинен в ее злости. Это ее собственная вина. Все решения, приведшие к нынешнему положению, были ее собственными. Включая решение ни в чем его не подозревать.

Она уставилась на мерцающий экран, это был какой-то голландский канал, и по нему шел недублированный американский телефильм середины восьмидесятых. Прически и одежда, машины и мебель, даже светильники — все выглядело точно так, как и должно было выглядеть. Интересно, сколь многое можно почерпнуть из единственного кадра на экране!

Кейт больше не желала открещиваться от своих подозрений в отношении Декстера. Теперь она уверилась, что до сего момента занималась именно таким вот открещиванием.

Но ей и не хотелось вступать с ним в конфронтацию, ругаться, требовать каких-то объяснений. Он был не так уж глуп и мог сконструировать вполне приемлемую ложь. Допрос, выяснения не принесли бы никаких результатов, лишь насторожили бы его, убедили, что она что-то подозревает. Задавать ему вопросы — не способ понять происходящее. Если бы он захотел сказать правду, то давно бы это сделал. Но он не захотел.

Кейт уже знала, как действовать. Но сперва Декстер должен вернуться домой.

— Привет, семейство! — закричал Декстер от двери. В руке у него была бутылка шампанского.

— Папа! — Мальчики бросились к нему в объятия. Кейт только что усадила их за обеденный стол, застеленный газетами, на которых стояли два новеньких набора акварельных красок, куча кисточек и целая батарея баночек с водой. Тема рисунка: «Что я хочу сделать в следующие праздники». Кейт задала тон, изобразив некую сцену в Альпах, — так она начала свою пиар-кампанию с целью переменить их планы на Рождество, одновременно заняв ребят делом. Двух зайцев одним выстрелом. Мальчики нарисовали собственные варианты снежных сцен, и Кейт прикрепила их к дверце холодильника. «Ты хитрющая сука», — признала она, сочтя это очень точным определением.

— А это зачем? — Кейт ткнула кухонным ножом в сторону бутылки, украшенной гербами, медалями и золотой фольгой, усеянной капельками конденсата.

— Папочка, иди посмотри, что я нарисовал!

— Минутку, Джейки, — сказал он и повернулся обратно к Кейт. — Мы будем праздновать. Я — нет, мы — заработали сегодня двадцать тысяч евро.

— Что?! Как здорово! Откуда? — Кейт сумела убедить себя, что ее низкие подозрения ничего не стоят. Ей следовало быть выше подозрений.

— Помнишь, я тебе рассказывал про деривативы?

— Нет. И что это вообще означает?

После достаточно продолжительной паузы он сказал:

— Не важно. Но в любом случае я нынче ликвидировал кучу разных финансовых инструментов, и доход составил двадцать кусков.

Декстер открывал дверцы шкафа в поисках винных бокалов.

— Вон там. — Кейт указала нужное направление кухонным ножом. Сейчас, когда он наконец рядом, нож стал как-то неуместен. И она положила его на стол.

Декстер вытащил пробку и разлил шампанское по бокалам. Пена взметнулась к самым краям и стала медленно оседать.

— Ура!

— Ура, — ответила она. — Мои поздравления.

— Папочка! Ну пожалуйста!..

Кейт перенесла бутылку в столовую. Декстер присел к столу, пытаясь понять, что изображено на сохнущих акварелях. Художество вышло довольно абстрактным.

Он выглядел совершенно счастливым. «Сейчас, — решила Кейт, — вполне подходящий момент».

— Я вот тут подумала, — начала она, — что вместо Midi[68] нам лучше поехать кататься на лыжах. На Рождество.

— Ха! — Обычная его прелюдия перед шуточками и насмешками. — Тебе явно не хочется, чтобы эти денежки немножко отлежались и остыли, а?

— Нет, дело совсем в другом. Я и раньше об этом думала… ну, ты сам знаешь. А на лыжных курортах еще полно свободных мест.

— Но юг Франции, — возразил он, — входит в пятерку наших приоритетов.

Пятерка наших приоритетов. Сейчас в этом списке значились Париж, Лондон, Тоскана, Коста-Брава и юг Франции в очень широком смысле — Ривьера или Прованс, может, Монако, которое, в общем-то, уже не Франция, однако на практике почти то же самое, если не вдаваться в логистические детали.

Декстер обсуждал с Кейт этот список еще в Лондоне, несколько недель назад. Международная школа с преподаванием на английском вдруг закрылась по каким-то причинам, поэтому они быстренько сложили сумки и рванули в аэропорт, успев на ранний рейс, добрались до отеля к десяти утра, бросили там вещи и ринулись в город, окунувшись в мерзкую осеннюю погоду и атмосферу всех этих маленьких улочек и площадей, кованых ворот и изгородей, строгих фасадов и уютных на вид каретных сараев и мощенных булыжником извозничьих дворов. И в ласкающие ухо звуки английского языка — везде и всюду.

Они ненадолго задержались, любуясь великолепным видом Уилтон-Кресент, полукольцом обнимающим Белгрейв-сквер, — здесь повсеместно торчали камеры наружного наблюдения. Декстер настоял, чтобы они непременно посмотрели этот район, эту улицу. Она тогда не поняла, зачем ему это.

Кейт наблюдала, как дети бегают по тротуару, возбужденные одним только видом. Да много ли им надо…

У тротуара напротив них стояли винтажный «роллс-ройс» и новехонький «бентли», сверкая эбонитово-черным лаком и сияющим хромом. Декстер взглянул на номер дома, сделал несколько шагов к следующему и остановился. Дома были совершенно одинаковые.

— Возможно, когда-нибудь мы здесь поселимся.

Она изумилась:

— Да у нас вовек не будет столько денег!

— А если за деньгами дело не станет? Где бы ты хотела тогда жить? Здесь?

Она лишь пожала плечами, отмахнулась от него. Глупые мечты!

Он тогда назвал ей эту «пятерку приоритетов», и она заразилась его планами. Вместо Коста-Брава предложила Нью-Йорк.

— Может быть. Когда-нибудь, — ответил он. — Но мне не хочется фантазировать на тему жизни в Штатах. Не сейчас. Пофантазируем лучше, где мы будем жить в Европе. Когда я разбогатею.

— Неужели? И когда конкретно ты собираешься разбогатеть?

— Ну, не знаю, — поскромничал Декстер. — У меня есть план. — Развивать эту тему он не стал, а ей и в голову не пришло, что у него действительно имеется некий план разбогатеть. И вообще, разве такое ему по силам?!

— Итак, хочешь покататься на лыжах? — спросил он, окруженный детьми и плодами их воображения. — И как мы туда попадем? Нет смысла тащиться двенадцать часов на машине.

— Ну, это лишь один из вариантов.

Декстер поднял глаза, словно глядя поверх очков, которых никогда не носил и не имел. Жест, заимствованный из какого-то фильма.

— Я готова признать, что это не лучший вариант, — сказала Кейт. — Можно и самолетом.

— Куда?

— В Женеву, — небрежно ответила она, словно это была не самая важная причина для такой поездки.

За шампанским перед ужином последовало белое бургундское, жаркое из телятины, а потом Кейт достала бутылку «Арманьяка», который Декстер потихоньку потягивал — один бокал, второй, — пока она укладывала мальчиков.

Затем они говорили о лыжах, об отпуске, выпили еще бренди, включили музыку, а в камине горел огонь; за сим последовали любовные игры на диване и весьма энергичный секс прямо на полу. Завершили они все это поздно, выпив еще, и немало.

Так что утром Декстер спал долго, как это обычно бывало после «Арманьяка». Когда Кейт вернулась, отвезя детей в школу, он все еще был дома — редкий случай — и неспешно собирал свои вещички, готовясь уходить. Они обменялись нежным поцелуем у двери, которую она закрыла за ним, и мощный тяжелый замок щелкнул, запирая вход.

Кейт стояла в передней, возле столика с ключами. В углу валялось несколько кусочков засохшей грязи, отброшенных к плинтусу, — физические свидетельства занятий Декстера на прошедшей неделе, когда он заявил, что едет в Брюссель.

Ключи были по-прежнему у нее в руке, пальто она снять не успела. Кейт дождалась, пока прекратилось гудение лифта, и тоже вышла.

Она чувствовала всю унизительность своих действий, почти физически ощущала патологическую неправильность подобного поведения — слежки за собственным мужем с целью выяснить, где расположен его офис. За десять минут пешего перехода до бульвара Руаяль Декстер ни разу не оглянулся, не проверил, нет ли за ним хвоста. И не делал попыток от кого-то спрятаться, что-то скрыть.

Он быстро прошел через общественные помещения первого этажа невзрачного восьмиэтажного здания — голый бетон конца шестидесятых, немодное, уродливое, чисто функциональное сооружение. В открытых коридорах теснились разные заведения — химчистка, бутербродная, табачная лавочка, пресса, аптека, ресторанчик итальянской кухни. В Люксембурге повсюду торчали печи для выпечки пиццы, работающие на обычных дровах, да и по всей Европе тоже; точно так же обстояло дело со свежей моцареллой. Пицца обычно оказывалась очень вкусной.

Декстер вошел в застекленный вестибюль и нажал кнопку вызова лифта, подождал, вошел в кабину с мужчиной такого же возраста. И поехал на третий или на пятый этаж.

Кейт обошла по периметру это похожее на бункер здание — все входы в него просматривались с поста охранника, сидевшего за столиком в вестибюле. Она оглядела окна: без внешних карнизов, четыре стороны дома выходят на забитые улицы, на переполненные людьми тротуары со множеством магазинчиков розничной торговли — через квартал отсюда расположен местный общественный центр и центральный автобусный парк; повсюду снуют чиновники и прочие официальные лица и военные, везде мундиры, оружие и камеры наблюдения, бульвар битком набит международными банками, улицы вокруг заполнены машинами банкиров, заезжающих в свои подземные гаражи, — приглушенных цветов «ауди», и «БМВ» людей семейных, и роскошные желтые «ламборгини», и красные «феррари», которыми управляют холостяки.

Деловой центр, сплошной бизнес и государственные учреждения. Безопасность обеспечена по высшему разряду. Гораздо лучше, чем вокруг офиса Билла. И нет ни единого способа проникнуть туда через окно.

Здесь ей придется воспользоваться парадным входом при полном свете дня.

Глава 17

— Мамочка! Иди сюда, скорее!

Джейк внезапно вскочил из-за стола на игровой площадке, задыхаясь от волнения.

Прошло уже много дней в обычной суете, как в густом тумане, — сплошь уборка кухни, закупки провизии, чистка кастрюль. Поиски подарков для школьных учителей, пока дети рисовали поздравительные праздничные открытки для своих лучших друзей, посещение рождественских концертов. Утренние посиделки за кофе и ленчи с другими мамочками. Посещение рождественских рынков и распродаж.

У Кейт было множество причин не видеться с Джулией. День за днем она увеличивала дистанцию между ними, устанавливала подушки безопасности, защиту от любого случайного взрыва. Больше времени проводила с англичанкой Клэр или с датчанкой Кристиной.

— Что случилось, милый? — спросила она у Джейка. — С Беном все в порядке?

— Бен в порядке.

Кейт с облегчением перевела дыхание.

— Это Колин расшибся.

Тут же рядом возникла Клэр. Они вместе скатились по травянистому склону к пиратскому кораблю. Там уже собралась группа детей, окруживших лежавшего на засыпанной гравием площадке мальчика, на макушке у него была открытая рана, из которой текла кровь.

— Ох, дорогой мой! — выдохнула Клэр, осматривая голову Колина. Мальчик был в шоке. Она обернулась к Кейт: — Я не хотела бы тащить Жюли с собой в больницу. А Себастьян, конечно же, сейчас в Риме. — Она сняла кашемировый шарф и промокнула кровь на голове Колина, потом плотно прижала его к ране, пытаясь остановить кровотечение. — Если вы не против, — продолжала она довольно спокойно, — я бы попросила вас приглядеть за Жюли в наше отсутствие. Боюсь, мы застрянем на несколько часов в этой педиатрической клинике.

— Да-да, конечно.

Клэр взглянула на часы:

— Скоро ужин. Но Жюли съест все, что дадут. Правда, милая?

— Да, мам.

— Вот и умница.

Клэр улыбнулась Кейт слабой, но искренней улыбкой. Взяла своего младшего ребенка на руки и направилась к машине, чтобы ехать в больницу. Именно такого несчастья Кейт опасалась больше всего: на кону сейчас стояло здоровье ребенка — здесь, в чужой стране, где все говорят на непонятном языке, а ты одна-одинешенька.

Кейт всегда была уверена, что она — женщина сильная. Но ей не приходило в голову, что сильных женщин вокруг полным-полно и они живут обычной повседневной жизнью, в которой нет необходимости носить оружие и толкаться среди отчаянных мужчин, а вместо этого спокойно везут пострадавшего ребенка в клинику, даже находясь вдали от родного дома. Вдали от родителей, от родственников. От школьных приятелей и бывших коллег по работе. Там, где им не на кого опереться, кроме самих себя.

На следующий день Кейт ступила на мощенную булыжником узкую улочку, отправившись за очередной сумкой для подарков, украшенной ленточкой, — снова презента к очередному дню рождения, а детей — на игровую площадку перед длинным торговым моллом, теперь в бельгийском пригороде.

— Ох, бог ты мой! — Джулия остановилась прямо перед ней. Рядом стоял пожилой мужчина. — Как поживаешь? — Она наклонилась и поцеловала Кейт в обе щеки.

— Привет, Джулия. Извини, я не отвечала на твои звонки, просто была…

Но Джулия лишь отмахнулась.

— Познакомьтесь, это мой отец, Лестер.

— Зовите меня просто Лес.

— Пап, это Кейт. Одна из моих близких подруг.

— Очень рад.

Кейт осмотрела его — неподходящий человек, неподходящая встреча.

— Я тоже рада.

Этот типчик, Лес, был в стандартной униформе американского пенсионера — штаны цвета хаки, рубашка-поло с открытым воротом, уличные ботинки. Пуловер из овечьей шерсти с надписью Highlands на груди — миленький такой пуловерчик, видимо, подарочек от сотрудников по корпорации по случаю выхода на пенсию, мода конца девяностых. Подобный тип одежды носят отставные сотрудники правоохранительных органов, стараясь выглядеть кем-то иным.

— Вы сюда надолго? — спросила Кейт. — И откуда сейчас?

— Прямо из дома! Да, я решил, что наконец пришло время приехать и поглядеть на этот городок, навестить мою маленькую Джульку. Прелестный городок, не правда ли?

Кейт поразилась, с какой наглостью этот тип проигнорировал ее первый вопрос.

— Всего неделя прошла после Дня благодарения, — заметила она. — В такое время люди обычно не навещают родственников.

Лестер улыбнулся:

— Ну что тут скажешь? Я не подхожу под общие стандарты.

— Слушай, Кейт. — Джулия положила руку на ее плечо. — Что вы делаете нынче вечером? Как насчет того, чтобы вместе с Декстером присоединиться к нам за ужином?

Кейт вытаращила глаза, судорожно пытаясь найти причину для отказа, но поняла, что это просто глупо.

— Конечно, мы приедем.

— Папочка!

— Привет, Джейк! Как ты?

— Папочка, посмотри, что я соорудил! — Джейк держал в руках обрезки картона от коробок из-под круп — они были склеены, скреплены липкой лентой и пришпилены степлером к половинкам пластиковых бутылок от воды. Кейт в последнее время собирала всякое барахло, годное для переработки. Складывала кусочки ткани, осиротевшие одинокие носки, старые спортивные штаны — но это предназначалось совсем для другой задумки. Она решила расширить границы детского творчества, дополнив его простенькими кулинарными навыками — например, чисткой яблок для яблочного соуса, отбивкой мяса для шницеля и так далее. Она задумала использовать активность детей в своих занятиях, не считая ее больше досадной помехой.

— Здорово, — неуверенно сказал Декстер, осматривая странное сооружение. — И что это такое?

— Это робот! — Как будто и так непонятно.

— Да, конечно. Отлично сделано! — одобрил Декстер. — Прекрасный робот. — Он повернулся к Кейт: — Значит, приехал папаша Джулии? А ты нашла, кто посидит с детьми?

— Бебиситтер будет здесь через несколько минут. Мы встречаемся с ними в ресторане в семь. Но придут только Джулия и ее отец. Билл не может. Или не хочет.

— Ну и ладно. — Декстер бросил взгляд на часы, резко повернув руку, чтобы видеть циферблат. — Ну, ребята, а вы чем занимаетесь? И что будем делать? Папа дома, до ужина можно кое-что успеть, так что займемся, чем вам хочется.

— «Лего»!

Декстер, казалось, был взвинчен, чем-то раздражен, слишком энергичен. Какой-то возбужденный, даже ошалевший. Может, наркотики? Вот это окажется сюрприз!

— О’кей, пусть будет «Лего». Поехали! — Он открыл дверцу шкафа, вытащил коробку. — В бюро один ящик разболтался, — вдруг сообщил он без какой-либо причины. Кейт никакого разболтанного ящика не замечала. И была удивлена этим неожиданным всплеском интереса к домашним делам. — Вы, ребята, начинайте с «Лего», а я пока что-нибудь придумаю насчет этого ящика.

Нет, Декстер совсем не такой человек…

— Итак, почему вы здесь оказались? В Люксембурге.

Они сидели в угловом кабинете пивного ресторана на Пляс д’Арм. Площадь перед ними пестрела деревянными лотками для рождественского рынка, увешанными светильниками и украшенными венками. Стук молотков и завывание портативных электрогенераторов сквозь то и дело распахивающиеся двери проникали в зал вместе с холодом. Зимой в Люксембурге вообще не следует снимать свитер и куртку. Холод подстерегает везде и всюду.

— Из-за моей работы. Я занимаюсь банковским делом.

— Банковским? Да нет! Какие могут быть банковские дела в Люксембурге?! — Лестер с его красномордой веселостью и беззлобным сарказмом старательно создавал образ «отец подруги», каким его описывают в романах. Он переоделся, сменил свои одежки для гольфа на темно-синий блейзер, глаженые брюки цвета хаки и оксфордскую рубашку, застегивающуюся сверху донизу. Как будто прямо из офиса, только галстук оставил в своем «бьюике». Карикатура на самого себя.

— Вы вообще откуда, Лес? — спросила Кейт.

— Ну где мы только не жили, правда, Джулька? Но теперь я обитаю возле Санта-Фе. Бывали в тех местах?

— Нет, кажется, не бывала.

— А вы, Декстер?

Он покачал головой. Жуткий выброс энергии иссяк, теперь он был тих и скромен.

— Прекрасная там местность. Очень красиво.

— А вообще вы из Чикаго? — спросила Кейт.

— Ага, мы там жили некоторое время.

— Я и там никогда не бывала.

— Хм. Но наверняка вы успели покататься по Европе. Джулия говорила, что тут все этим занимаются. Так?

— Да, наверное.

— Вот и я собираюсь — куда я собираюсь? Ну, к примеру, в Амстердам, в Копенгаген, в Стокгольм. Есть какие-нибудь идеи на этот счет? — Лес перевел взгляд с Кейт на Декстера и обратно на Кейт, давая тем самым понять, что именно от нее ожидает ответа.

— А что вас конкретно интересует? — спросила она.

— Отели. Рестораны. Достопримечательности. Я в этих краях никогда раньше не бывал, да и вряд ли соберусь сюда снова. Решил поглядеть на эту часть света, пока еще не помер.

Кейт улыбнулась:

— Из этих трех городов мы были только в Копенгагене.

Принесли заказанные блюда, огромные тарелки, заполненные чем-то коричневым и бежевым — свиная лопатка, баранья нога. Перед Кейт поставили шницель с жаренной в масле картошкой. Единственной зеленью на столе была мелко нарубленная петрушка.

— А где вы живете? — спросил Лес. — Гостиница приличная?

— Неплохая.

— Сколько звезд?

— Кажется, четыре. Может, три.

— Нет, боюсь, мне это не подходит. С моим старческим маразмом мне нужно только пять звезд.

— Тогда ничем не могу помочь, Лес. — Кейт бросила взгляд на Джулию, которая тоже сидела тихо и выглядела сонной.

— Тут, Лес, боюсь, мы вас разочаруем, — улыбнулась она. — У нас дети и скромный бюджет, мы вообще-то не гоняемся за самым лучшим.

— Ограниченный бюджет? А я-то полагал, что все вы, люксембургские банкиры, богаче самого Креза. — Теперь он смотрел на Декстера.

— Возможно, — сказал тот. — Но я-то не банкир. Я занимаюсь банковским делом, но моя работа больше связана с Ай Ти.

— Ай Ти? — Лес, казалось, был потрясен. — Однако!

— Разве это так необычно?

— Нет-нет, совсем нет. Просто я никак не думал, что люксембургский банк возьмет на работу американца для занятий в области Ай Ти.

— Почему нет? — спросил Декстер.

— Ну, это вроде стало уже специализацией не Америки, а всего остального мира. Не так ли?

Декстер опустил взгляд в тарелку.

— Понимаете, то, чем я занимаюсь, больше связано с системами безопасности. Я консультант по этим вопросам. Помогаю банкам обеспечить непробиваемость их защиты.

— И как вы это делаете?

— Самое главное здесь — постараться поставить себя на место хакера. Определить, что он может предпринять. И как будет это делать. Я пытаюсь провести атаку на компьютерную сеть и найти в ней слабые места, на которые может наброситься хакер. Я задаю себе вопрос: за чем он станет охотиться? И как постараться это найти?

— Вы имеете в виду слабые звенья в компьютерных сетях?

— Да. Но также и человеческие слабости.

— А что это означает?

— Это означает слабости, заставляющие людей терять бдительность. И доверять тем, кому доверять не следует.

— Вы имеете в виду манипулирование людьми?

— Да. — Декстер и Лестер смотрели в глаза друг другу. — Полагаю, именно это.

Только после секса Кейт больше всего хотелось поговорить с Декстером. Сообщить ему, что Билл и Джулия — агенты ФБР. Рассказать, что она знает о его вранье, и потребовать объяснений.

Во время работы в ЦРУ беседы в постели значительной роли не играли. Но теперь она осознала, какие это дает огромные преимущества и выгоды — заниматься сексом с человеком, чтобы заполучить нужную информацию. И даже задумалась, не могло ли осознание этой истины полностью поменять в прошлом ее карьеру и поведение.

Она уставилась в потолок спальни, снова не в силах завести разговор. Даже имея возможность начать с нейтрального «Лестер вовсе не отец Джулии», она не могла заставить себя открыть рот.

Декстер собирается на пару дней в Лондон. Можно подождать.

Глава 18

— Тебе вовсе не нужно ехать, — заявил Декстер, складывая вещи. — Я могу взять такси. — Он закрыл дорожную сумку, коротким агрессивным движением застегнув молнию. — Или тебе так нравится посещать наш маленький уютненький аэропорт? Или так хочется наконец от меня избавиться?

— Ага, просто секунды считаю, — сказала она, намеренно не глядя в его сторону.

Он забрал со столика в передней свою связку ключей и сунул ее в сумку компьютера. Связка была на серебряном кольце с брелком, которое ему презентовал агент из бюро недвижимости, когда они заперли свой дом в округе Колумбия. На брелке были выгравированы его инициалы. Кейт получила точно такой же, но давно убрала его в шкатулку с украшениями. Пользоваться похожими друг на друга кольцами для ключей — значит, навлекать на себя беды и несчастья.

Теперь на кольце Декстера висели ключи от их люксембургской квартиры, а также два незнакомых, как она заключила, от его офиса, плюс один маленький ключик от велосипедного замка, которым он редко пользовался, если вообще когда-нибудь пускал в дело. И еще одно устройство там болталось — флешка в прочном стальном корпусе, закаленном, недоступном чужим рукам, с секретными кодами и паролями и даже с системой самоуничтожения. Такое где попало не приобретешь, это серьезный гаджет.

— Так ты в Лондон летишь? — спросила она, прикрывая за собой дверь.

— В Лондон.

Спустившись в подземный гараж, Декстер засунул сумку с компьютером и прочную дорожную сумку «Самсонайт» в багажник, уложив их на черный коврик, профессионально вычищенный несколько недель назад на парковке под торговым центром в Кирхберге, куда Кейт записалась заранее; его мыли, пока она занималась шопингом наверху: бакалея, DVD, игрушки, рождественские подарки, упаковка нижнего белья для мальчиков, которые росли так быстро, что каждые несколько месяцев им приходилось закупать все новое, большего размера, поскольку старое становилось маленьким и тесным.

Кейт открыла водительскую дверцу и притворилась, будто раздумывает, не снять ли пальто. Потом прошла к багажнику. Бросила нервный взгляд на мужа, хотя твердо знала, что ее не видно ни в зеркале заднего вида, ни в боковых; она была точно уверена, что находится вне поля зрения Декстера.

Верхний свет в гараже погас, отключенный автоматическим таймером. Теперь освещение исходило только от светильников в салоне машины — слабеньких, установленных в местах, где можно удариться обо что-то головой или споткнуться.

Кейт нащупала сумку с компьютером и аккуратно положила на нее свое пальто — тяжелую груду синей шерсти, шелковой подкладки и латунных пуговиц. И покашляла, заглушая звук открываемой молнии. Ухватила кольцо с ключами, зажала их в ладони, чтоб не зазвенели. Снова покашляла, закрывая молнию, и сунула ключи в карман, одновременно захлопнув заднюю дверцу. И хотела было…

Декстер стоял рядом. Кейт замерла на месте, задержав дыхание. Застукал!

Он уставился на нее, она — на него. Прошло несколько секунд. Так. Все пропало!

— Ты что тут делаешь?

Она молчала, не в силах открыть рот.

— Кейт?

Вокруг было темно, она не видела выражения его лица.

— Кэт?!

— Что?

— В сторонку можешь сдвинуться? Пожалуйста.

Она сделала шаг назад, и Декстер открыл заднюю дверцу универсала. Схватил сумку с компьютером. И посмотрел на Кейт. Зажглось освещение багажного отсека, и ей стало видно его лицо — на нем было написано беспокойство и замешательство. Она стояла как парализованная. Что теперь будет? Что станется со всей ее жизнью?

Декстер расстегнул молнию, сунул руку в сумку, пошарил. Снова бросил на нее вопросительный взгляд и опять стал шарить внутри, хмуря брови.

Кейт не шевелилась.

В конце концов Декстер вытащил из сумки пластмассовую коробку, опутанную проводами.

Она по-прежнему не могла двинуть ни единой мышцей. Просто не могла.

— Мне показалось, что я забыл блок питания. — Он поднес коробку к ее лицу — доказательство, что не забыл этот блок, доказательство для них обоих, к огромному их облегчению, хотя и по совершенно разным причинам.

Кейт, шатаясь, доползла до передней дверцы, плюхнулась на водительское сиденье. Повернула ключ в замке зажигания, дрожащей рукой включила ближний свет фар и нажала на кнопку ПДУ, открывая гаражную дверь. Включила скорость, пока Декстер возился с замком ремня безопасности.

В своей жизни Кейт лгала многим, лгала часто, чрезмерно часто, и не раз оказывалась на волосок от разоблачения. Но сейчас она обманывала собственного мужа, лгала ему, а это совсем другое. Такое невозможно считать игрой; невозможно притворяться, делать вид, будто это не их реальная жизнь.

— С тобой все в порядке? — спросил Декстер.

Боясь не совладать с голосом, она просто кивнула.

До аэропорта они добрались за десять минут. Декстер сделал по дороге слабую попытку поболтать, но Кейт отвечала лишь односложными «да» и «нет». Так что он сдался и замолк, оставив ее в покое.

Она объехала по кругу клумбу при въезде и направила машину к маленькому зданию аэропорта. Дальше последовал промежуток в одну минуту от прощального поцелуя до стойки регистрации. Тут почти никогда не было очередей, и редко хоть одна душа задерживалась на таможенном контроле. Расстояния здесь измерялись в шагах, а не в километрах, как в аэропорту имени Даллеса или во Франкфурте. От дверей их квартиры до выхода на посадку ходу было едва ли двадцать минут.

— Спасибо, — сказал Декстер, клюнул ее в щеку и улыбнулся. И прошел на посадку. Вокруг все занимались тем же самым — целовались на прощание и выходили в двери, вылезали с пассажирских сидений других немецких машин, собирали багаж, ощупывали карманы в поисках паспортов и билетов, выдавали разные варианты только что сказанного Декстером — «Через пару дней вернусь» — и при этом думали о чем-то совсем другом.

Из дома Кейт вышла в тот момент, когда зазвонил телефон — еще один входящий звонок от Джулии Маклейн. Кейт нажала кнопку отбоя — уже в который раз.

Она пошла по улице под слабым дождиком — ледяной декабрьской изморосью. Было на градус выше температуры, при которой дождь обратился бы в снег. Она шла, повторяя в обратном направлении собственный путь, проделанный в прошлый раз, когда она следовала за мужем. Этой же дорогой она ходила на уроки французского, к знакомому мяснику или на почту. Так начинались все ее ежедневные странствия и перемещения — мириады задач, которыми вечно озабочена любая домохозяйка.

Через вестибюль она проследовала, даже не взглянув в сторону охранника, вызвала лифт, поднялась на третий этаж вместе с парой итальянских банкиров, ехавших на пятый. Кейт не знала, где находится офис Декстера, — она ведь не последовала за ним в тот раз, но подозревала, что на двери не будет никакой таблички, никаких указаний, никаких фамилий. Она быстро обнаружила такую дверь, почти в самом конце коридора, освещенного флуоресцентными лампами. Первый же ключ, который она пустила в ход, открыл замок — как легко! — и дверь отворилась.

Кейт вошла в маленькую переднюю, едва освещенную, и перед ней, в паре футов, оказалась еще одна дверь — пространство, достаточное максимум для двух человек. Но предназначенное для одного.

Панель с номерными кнопками, огоньки горят красным — на противоположной стене.

Сколько комбинаций можно будет попробовать? Когда система автоматически отключится? После трех неправильных попыток? После двух? Или у нее будет только один шанс, одна ошибочная попытка, после чего кодовый замок сработает, пошлет эсэмэску ему на телефон или электронное сообщение на какой-нибудь секретный адрес?

В голове мелькали сочетания цифр, вернее, предположения насчет их комбинации: годовщина свадьбы, дни рождения детей, его день рождения или ее или, возможно, его матери или отца, номер телефона в детстве или те же цифры, но переставленные, еще какой-нибудь подменный код…

Как угадать, что за код он использовал? Если, к примеру, что-то совсем идиотское…

Она уже была дома, когда снова зазвонил ее мобильник — номер незнакомый, длинная вереница цифр, видимо, из-за границы.

— Bonjour. — Она и сама не знала, почему ответила по-французски.

— Это я.

— Ох, привет!

— Я забыл свои ключи, — сказал Декстер. — Или, что еще хуже, потерял их.

— Да ну!

— А они мне ужасно нужны. Данные с флешки.

Она бросила взгляд на его ключи — они лежали в керамической вазе на столике в передней, точно там, где он оставил бы их, если бы оставил — нарочно или случайно.

— И что ты предлагаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, никак не связанный с тем, что он, видимо, считает личной трагедией.

— Ты дома?

— Да.

— Можешь их поискать?

— Где?

— Там, где я их обычно оставляю.

— О’кей.

Она вышла в переднюю, постояла у столика, глядя на лежавшие в вазе ключи.

— Нет, здесь их нет.

— Может, посмотришь в машине? Может, они выпали, когда я проверял, на месте ли блок питания.

— Конечно. — Она спустилась в подземный гараж, заглянула в пустой багажник. — Да, они здесь.

— Слава Богу! — Голос звучал хрипло, прием тут был паршивый, это же все-таки гараж.

Она молча направилась обратно к лифту.

— Послушай… — начал он и запнулся.

— Да?

«Он сейчас думает, — поняла она. — Ну вот пускай и подумает».

— Можешь сделать мне одолжение?

— Конечно.

— Возьми ключи и включи компьютер.

— Минутку. — Кейт прошла в гостевую комнату, села к лэптопу. — Что дальше?

— Комп включен? Вставь флешку в порт.

Она вставила гаджет в гнездо.

— Готово.

— О’кей. Теперь кликни два раза.

На экран выскочило диалоговое окно.

— Имя пользователя, — сказал он, — такое: AEMSPM217. Код доступа: MEMCWP718.

Она записала эти две последовательности, прежде чем набрать их на клавиатуре, оставила себе для памяти — они были слишком сложны для мгновенного запоминания. Мысли неслись галопом, пытаясь определить, что могут обозначать эти цифры, но ничего путного в голову не приходило. Ничего знакомого.

— Что это за цифры?

— Их выдал генератор произвольных чисел. А я запомнил.

— Зачем?

— Затем, чтобы получить абсолютно непробиваемый код. А теперь, пожалуйста, два раза кликни по верхней иконке. Синее «I».

Это позволило открыть приложение, на экране замелькал незнакомый логотип, потом открылось маленькое окно, еще одна серия букв и цифр — полная тарабарщина.

— Прочти мне все, что там есть.

— Это тоже выдал генератор произвольных чисел?

Он не ответил.

— Зачем тебе это?

— Кэт! Перестань!

— Черт бы тебя подрал, Декстер! Ты же ничего мне не рассказываешь!

Он тяжко вздохнул.

— Это программа, которая вырабатывает меняющиеся пароли. С ее помощью я открываю свои файлы. Каждый день — новый код.

— А тебе не кажется это несколько странным?

— Не кажется. Это то, чем я занимаюсь, Кэт. Работа у меня такая. И что тут странного?

— Нет, я… Я не то хотела сказать… Извини.

— Ладно, о’кей. Прочти мне, пожалуйста, новый код.

— CMB011999. — Она тут же записала его и для себя. Он повторил.

— А почему ты не держишь эту программу в своем компьютере?

Он снова вздохнул, прежде чем ответить:

— Потому что все компоненты многоэтапной системы безопасности необходимо хранить по отдельности. Не важно, насколько хороша система защиты, любой компьютер, включая мой, подвержен хакерским атакам. Любой компьютер, любую систему можно взломать. Любой компьютер могут украсть. Или правоохранительные органы могут его конфисковать. Он может взорваться, сгореть, если вылить на него литр керосина, его могут разбить какой-нибудь железякой, стереть память с помощью портативного низковольтного электромагнитного излучателя.

— Ха!

— Вот поэтому я и записал на флешку все случайно генерированные коды и пользуюсь меняющимися паролями, созданными с помощью внешнего устройства. Твое любопытство удовлетворено?

— Да.

— Прекрасно. Значит, я могу вернуться к работе?

Он отключился. Кейт уставилась на диалоговые окна на экране, потом резко поднялась со стула.

Снова на улице, на мокрых и скользких булыжниках мостовой, в плотном ледяном тумане, мимо тихих особняков и кварталов рядом со своим домом, через скромную Пляс-дю-Театр, мимо бетонного колпака над общей парковочной площадкой рядом с маленьким театром, по узким, засаженным по краю деревьями тротуарам рю Бомон — дорогие магазины детской одежды, шоколада, антиквариата, шикарно одетые женщины заходят на ленч в роскошные рестораны, японки и итальянки, — потом следует запруженный транспортом перекресток, пересечение с улицей де ла Порт-Нев, и снова на безвкусный бульвар Руаяль. И все время в нервном напряжении.

Кейт натянула перчатки.

Она вновь оказалась в бетонном бункере офисного здания. Поднялась в пустом лифте, прошла по длинному серому коридору и снова ступила в маленькую темную переднюю. Пальцы замерли над светящейся клавиатурой электронного замка. Она ощущала, как от кнопок исходят слабые электрические разряды, пробивая расстояние в сантиметр, отделявшее их от ее пальцев, как они проходят сквозь нее. Словно дрожь предвкушения.

Код наверняка не сегодняшний, только что сменившийся; вряд ли Декстер полагается на память флешки, чтобы попасть к себе в офис. Это, наверное — нет, наверняка! — должен быть код, который он знает на память, он точно такой же каждый день, он не меняется. Это явно тот самый пароль, который он ей сообщил так неохотно. Она повторила это себе раз десять, нет, двадцать, пока шла сюда; это должен быть тот же самый пароль. Должен.

А разве нельзя допустить, что, введя неправильный пароль, она будет заперта в этой маленькой передней до прибытия полиции? Или ее ударит током?

Ей не нужно было сверяться с записью на бумажке, которую она держала в левой руке. Она набрала M, потом E и быстро остальное: MCWP и 718.

Затем нажала на кнопку с зеленой стрелкой и замерла в ожидании, затаив дыхание…

«Code bon».[69]

Замок щелкнул. Она выдохнула и распахнула дверь.

Перед ней был еще один типично мужской офис, частное помещение, секретное, тайное, закрытое для реальных жен, так сказать, патентованных. Бумаги валяются. Фотографии в рамках — Кейт и мальчики, отдельно и вместе. Даже их свадебная фотография, черно-белая, незнакомый ей снимок, о существовании которого она и не подозревала и уж тем более не отдавала вставить в рамку, не перевозила через океан и не вешала на стену в этом тайном помещении.

Она даже испытала некоторое облегчение при виде этого фото, словно получив доказательство чего-то хорошего, доброго.

Письменный стол, настольный компьютер, телефон, какой-то очень сложный калькулятор, принтер. Совершенно нормальные, обычные вещи, ручки, степлер, папки, «исходящая почта», зажимы для бумаг и скоросшиватели.

Полки, уставленные коробками с бумагами, с крупными этикетками, написанными от руки, TECH, BIOMED, MFTG, REAL EST DERIV. Пачки газет — «Файнэншнл таймс», «Инститьюшнл инвестор».

Она не могла понять, для чего все эти вещи. Нет, понимала, что это такое, но зачем собрано здесь?

Кейт села на вращающийся стул, высокий, эргономический, удобный, с изменяемой высотой сиденья. Посмотрела на экран дисплея, на клавиатуру, мышь и динамики, на наушники и внешний драйвер, на странную непонятную панель с окошком.

Нажала на кнопку «Вкл.», прислушалась к жужжанию компа, глядя на загорающийся экран. И по какому-то наитию ввела имя пользователя и пароль, затаив дыхание и волнуясь, что в лэптопе Декстера и в этом компьютере используются разные системы безопасности, но тем не менее продолжая убеждать себя в обратном.

Так оно и оказалось.

Экран мигнул, из черного стал белым, зажужжал жесткий диск, открылось диалоговое окно, потом возник красный восклицательный знак и указание: «Проверка отпечатка пальца».

Кейт посмотрела на странную панель на столе и поняла, для чего она нужна. Снова поражение.

Она выключила компьютер.

Потом подошла к книжным полкам и стала доставать бумаги из коробок, просматривать толстые пачки профессионально распечатанных отчетов о доходах, рекламных проспектов, информационных брошюр для потенциальных инвесторов, протоколов собраний акционеров — отличная мелованная бумага, многоцветные шрифты и диаграммы взлетов и падений курсов акций, оси координат, огромные хвастливые цифры в правом нижнем углу — сотни миллионов, тысячи миллионов.

Были там и графики и таблицы, с комментариями и пометками, сложенные вдвое, с потрепанными углами, с множеством замечаний. Обведенные кружками цифры, стрелки-указатели. Записи на полях, нацарапанные как курица лапой.

И это офис?! Нет, это не офис специалиста по системам безопасности. Это рабочее место банкира-инвестора. Или управляющего каким-нибудь трастовым фондом. Или советника по финансовым вопросам. Все эти вещи принадлежат человеку, который занимается совсем не тем, чем занят ее муж; в этом помещении обитает некто, ее мужем не являющийся.

Кейт снова огляделась, пробежав глазами по ровненько висящим фотографиям, по окнам, выходящим на улицу с медленным движением, на офисное здание через дорогу, такое же уродливое, как это, но продукт иной архитектурной причуды. Потом поймала свое отражение в стекле, и это отвлекло ее от реальности, и она прошлась взглядом по всей комнате, как бы вывернутой наизнанку, в которой углы находятся в противоположных концах, и в одном из них висел ужасный предмет, там, где две стены сходились с потолком, и она резко обернулась в панике, в жуткой панике, поэтому сперва обратилась не к тому углу, потом определила нужный, подошла к этому предмету, сделав шаг, потом еще один, и тогда поняла — и утвердилась в этой мысли, — что предмет, на который она смотрит, тот, что висит в углу под потолком, это устройство, аппарат, он тоже смотрит на нее, этот кусочек стекла размером с монету, заключенный в пластиковый корпус.

Видеокамера.

Сорок минут спустя она уже сидела в машине и дожидалась, когда пробьет три часа. Снова все то же самое. Моросящий дождик превратился в настоящий ливень, который никак не проигнорируешь. В ледяной ливень.

Она смотрела, как другие мамаши бегут во двор школы, сжимая в руках зонтики, поплотнее запахивая плащи, как вода стекает по нейлону, и коже, и прорезиненной ткани. Некоторые тащили младенцев и малышей постарше, заталкивали их на детские сиденья машин или в прогулочные коляски, борясь с ледяным потоком, льющимся сверху. Какой ужас.

Из-за дождя вся эта толпа скопилась в краткий период времени. В обычные дни мамаши прибывали сюда как бы поэтапно, группами, и начиналось это довольно рано, с половины третьего. В обычные дни было не так заметно, какое это неорганизованное стадо.

Так. Значит, видеокамера.

Кейт не могла даже на минутку отрешиться от мысли о ней. Когда Декстер станет проверять видеозаписи? А если сигнал с камеры поступает на сервер, и кто-то следит за его офисом постоянно? Кто? И постоянно ли? Или же все идет только в память компьютера? Имеет ли Декстер возможность проверять записи прямо из Лондона? Или же должен вернуться в Люксембург, в офис? А это случится не раньше чем через две недели, после Нового года.

И вообще, неужели все эти папки с бумагами принадлежат именно ему? Или какому-то его клиенту, кто бы он ни был? Может, камера видеонаблюдения тоже собственность этого клиента? И вообще все это непонятное содержимое офиса не принадлежит Декстеру?

Кейт выбралась из машины, борясь с непрерывным потоком вопросов, ступила под дождь, присоединилась к стаду мамочек, зашагала вместе с ними, вошла в школьный двор как раз в тот момент, когда первые дети начали выскакивать из дверей и прыгать прямо в лужи, свободные, счастливые, не обращая внимания на жуткую погоду. Вообще ни на что не обращая внимания.

Интересно, когда именно ее застукают и прихватят? И кто?

В мозгу Кейт все время крутилась одно и то же выражение: «Польза сомнений». Она должна была все рассказать Декстеру, разрешить его сомнения. И он должен был все рассказать ей, разрешить ее сомнения. И вообще это следовало бы внести во взаимные клятвы, которыми обмениваются при заключении брака. Это более важно, чем «в богатстве и бедности, в здравии и в болезни любить и поддерживать, пока смерть не разлучит нас». Польза сомнений.

Ну и как ей теперь с ним объясняться?! Какие рациональные причины привести, чтобы оправдать свое проникновение в его офис, то, что она сперла у него ключи, вломилась к нему, разнюхивала и высматривала?

Может, поддерживать иллюзию, будто ключи выпали из его сумки? Или сказать, что он сам дал ей все коды и пароли, сообщил их по телефону, а она просто не сумела противостоять искушению?

Или же избрать агрессивный метод: она ведь вполне могла свалить все на свое неуемное любопытство, проистекающее из его чрезмерной секретности. «Если бы ты сам мне все рассказал, — могла она ему заявить, — все, что угодно, тогда, возможно, мне бы это совсем и не понадобилось. Это все твоя вина, — могла бы она бросить ему обвинение. — Ты сам меня заставил так поступить».

Но как — как?! — объяснить, откуда ей известно, где расположен его офис?

И еще одно: если всю эту проклятую ситуацию перевернуть наоборот, какие он сможет привести объяснения?

Он, вполне вероятно, занимается именно тем, о чем говорил ей: работает в банке консультантом по системам компьютерной безопасности. И связан исключительно с электронной памятью. Вся его информация находится в компе, в который ей нет доступа. На бумаге — никаких сведений касательно профессиональных дел. А зачем же тогда все эти папки в его офисе? Или это развлечение в свободное время, хобби, любительские упражнения?

Или что? Что-то другое?

Декстер, несомненно, каждый месяц делал весьма значительные прибавления к их текущему счету и больших сумм с него не снимал. Кто-то хорошо платил ему за что-то. Кто? И за что?

И конечно же, никакая не случайность, не простое совпадение, что Джулия и Билл, как выяснилось, служат в ФБР и откомандированы в распоряжение Интерпола: они, по всей вероятности, расследуют нечто, связанное либо с ней, либо с Декстером. Почему?

У Кейт было такое ощущение, что она слишком долго прожила тайной жизнью, когда никто ничего не знал о ней, о том, кто она такая и чем занимается. А теперь положение радикально изменилось, все эти люди каким-то образом оказались по ту сторону баррикады — к огромному сожалению! — и ей необходимо кардинально пересмотреть все, во что она когда-то заставила себя поверить, все, относящееся к ее мужу.

Она нагнулась над мальчиками, проверила, как пристегнуты их привязные ремни — кожа при прикосновении к холодным металлическим пряжкам тут же мерзла, острые углы врезались в ладонь.

Конечно, Декстер, вполне вероятно, ни в чем не виновен. У него могут найтись объяснения — да и она о них уже не раз думала или даже не может себе представить. А виновной окажется она сама. Именно она — цель расследований Интерпола. А ее преступление — дело Торреса.

Она забралась на водительское сиденье.

Чего она никак не могла объяснить, так это то, каким образом давно забытое дело вновь стало объектом расследования. Либо имеются какие-то улики против нее, улики пятилетней давности, либо их нет. Но ничто из ее жизни в Люксембурге не имеет даже косвенного отношения к произошедшему тогда в Нью-Йорке, к тому, что она изо всех сил старалась похоронить в памяти. Именно это заставило ее понять, что она больше не может оставаться на оперативной работе. Заставило осознать, что она теперь недостаточно сильна и не столь рационально мыслит, чтобы сохранять былую объективность. Отделять свои панические материнские инстинкты от профессиональной ответственности. Она уже не могла доверять себе, быть уверенной, что всегда поступает правильно; да и самой ей больше доверять нельзя. Ей следует уйти с этой работы. И она ушла.

Но отставка ничего не изменила в отношении уже сделанного. Того кусочка в ее прошлом, от которого она никак не могла убежать.

Глава 19

Посол стоял в дальней части холла, возле круглого стола, на котором красовалась огромная ваза, битком набитая разнообразными цветами — сплошные ветви и побеги, бутоны и соцветия всех оттенков, размеров и форм. Совершенно беспорядочное сооружение. Никакая не икебана.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Меня зовут Джозеф Уильямс. — Он протянул Декстеру руку. — А это моя жена Лоррен. Рад, что вы смогли приехать на наш рождественский прием.

Последовал обмен рукопожатиями, двое на двое, неудобно, руки крест-накрест. И все неловко засмеялись.

— Мы, конечно, уже встречались, — обратилась к Кейт его жена. И подмигнула, будто они знали какой-то секрет, помнили о неком событии. Но нет, ничего такого между ними не было; просто эта женщина из тех, что любят подмигивать по любому поводу.

— Итак, Декстер? — спросил посол. — Вы ведь здесь новичок?

— Почти четыре месяца.

— Ну, для Люксембурга это целая вечность, не правда ли? — Посол весь затрясся от смеха над собственной шуткой, которая и шуткой-то совсем не была. — Мы здесь уже два года, а ощущение такое, будто целых двадцать. Не так ли, дорогая? — Ответа посол ждать не стал и на него не рассчитывал. Он заботливо положил руку на плечо Декстера: — Устроились нормально?

Декстер кивнул, ему все это явно надоело. К тому же он устал. Он только что вернулся из Лондона, всего час назад. И еще не был в своем офисе, куда забралась Кейт, где она все высматривала и вынюхивала и ее застукала видеокамера. И у него не будет возможности попасть туда еще полторы недели: завтра утром они убывают в Женеву.

— Отлично, отлично, — промолвил посол. — Ну что же, мы очень рады вашему визиту. У нас так мало возможностей собрать здесь всю американскую диаспору. Пожалуйста, возьмите что-нибудь выпить. Cremant[70] в свободном доступе. — И он снова рассмеялся над очередной своей шуточкой, краснорожий, с мокрым ртом. Либо пьян, либо просто идиот. Скорее всего и то и другое.

Кейт и Декстер вежливо откланялись, а к послу уже подходила другая пара, внеся с улицы порыв ледяного ветра, и громкий голос посла и его вымученные шуточки преследовали их до самой гостиной, набитой вычурной мебелью и дорогущими безделушками, небольшими бронзовыми статуэтками и декоративными фарфоровыми тарелками, резным стеклом и инкрустированным красным деревом, изобилием мягких подушек и полосатой обивочной ткани.

— А-а, привет, привет! — К ним подходила Эмбер и еще какая-то женщина, насколько помнила Кейт, приехавшая из американской глухой провинции. Из Оклахомы? Она все время говорила про церковь. У нее все и всегда сплошной «супер». Вот, к примеру, она суперумненько сделала, что купила эту супермодную блузку в этом супершикарном магазине.

— Привет, — сказала женщина слишком громко. И пошатнулась, пролив вино. — У-упс!

— Бог ты мой, — шепнул Декстер на ухо Кейт. — И когда же этот прием начался? Вчера, что ли?

— Я Мррнда, — сказала женщина Декстеру. — Пррриятно пзнакомться.

— Миранда? — переспросил Декстер.

— Точччно.

— Рад встрече. Ну и как этот cremant?

— Суперклассный.

Кейт оглядела зал — целое море незнакомых лиц. На приеме доминировал солидный контингент людишек, вечно циркулирующих повсюду, выдавая себя за истинных американцев, по каким-то причинам высланных из страны и носящих значки в виде американского флага. И ведут они себя так, будто сами ни за что не согласились бы жить в Европе, но вынуждены были сюда перебраться вопреки своей воле и оказывая при этом мощное сопротивление. Этакие борцы за свободу.

Кейт же со своей стороны давно приняла решение подружиться с неамериканцами, со всеми другими людьми, из иных стран мира, которых только можно встретить в Европе. Но случилось так, что в их число попала Джулия. Проникла, пробралась сквозь ограждение. Словно выполняла какое-то задание.

Появился официант с серебряным подносом, полным роллов с ветчиной. Все замотали головами, отвергая его вместе с копченым мясом.

Кейт заметила Джулию в соседнем зале — та рассматривала памятные фотографии, украшавшие стену. Кейт поискала глазами Билла, просканировала пространство между несколькими дюжинами голов, окружавших буфетную стойку и бар. Он оказался в самом дальнем углу, рядом с прелестной женщиной, которая, кажется, здорово кипятилась, выкладывая ему что-то очень деловое, но тихим голосом. Билл выглядел несколько сокрушенным; нет, он словно старался выглядеть сокрушенным.

Джейн, вот как зовут эту прелестную женщину. Просто Джейн, которая была не так уж и проста в этом прекрасном зеленом платье, облегающем, с низким декольте и обнаженными плечами. Она была какой-то шишкой в Американском женском клубе, а ее муж — вторым человеком в посольстве или что-то в этом роде. Настоящие американцы, альфа-парочка.

И тут до Кейт дошло: Джейн — та самая женщина, которой она звонила из Мюнхена, проверяя номер телефона, украденный из офиса Билла. Кейт как-то была в гостях у Джейн на утреннем кофе. Именно там она познакомилась с женой посла.

Кейт направилась в соседний зал к Джулии. Встречи с ней все равно не избежать, и Кейт желала руководить процессом и все контролировать.

Джулия то ли почувствовала ее приближение, то ли просто заметила отражение в стекле на фотографии. И медленно обернулась, когда Кейт оказалась в нескольких шагах от нее. Они обменялись поцелуями в щечку, в правую и в левую. Кейт ощутила запах джина. Его невозможно было не заметить.

— Веселого Рождества! — сказала Джулия.

— И тебе того же.

— Ну и где ты пропадала все это время? Я тебя сто лет не видела. — Джулия оставила на ее телефоне несколько сообщений, на которые Кейт не ответила: она пока так и не сумела определиться, как себя вести с Джулией, выяснив, кто та на самом деле.

— Ох, ты знаешь, с этими праздниками… — Кейт не стала распространяться дальше, да Джулия и не требовала объяснений. И хотя сейчас они действовали на разных уровнях в силу различной осведомленности, обе чувствовали, что их отношения стали недостаточно искренними, чтобы рассчитывать на правдивые ответы. Эта недостаточность не исключала, что одна из них начнет избегать другую, но не объяснит почему. Недостаточность, которую можно легко определить как нечестность, но и наоборот — как излишнюю честность.

— Мне очень понравился твой отец. Удачно мы тогда встретились.

Джулия улыбнулась:

— Спасибо. Он, надо сказать, немного меня удивил.

— Ах, вот как.

— Ну, ты уже предвкушаешь выезд на юг Франции? — спросила Джулия. — Это будет отличная поездка.

— Ох, — сказала Кейт, — вообще-то мы передумали.

— Неужели? — Что-то в тоне Джулии, в ее явно фальшивом любопытстве и в выражении лица подсказало Кейт, что это для нее не новость.

— Мы решили вместо этого отправиться кататься на лыжах.

— На лыжах? Шутишь! Ведь мы тоже собрались!

Согласно последним данным, полученным Кейт, Джулия и Билл намеревались на праздники поехать домой. В Чикаго.

— А куда вы едете? — спросила Кейт, уже зная ответ.

— Во Французские Альпы. В Верхнюю Савойю.

Ну да, конечно.

— И вы тоже? — Кейт постаралась, чтобы это прозвучало с энтузиазмом. Но ей никак не удавалось избавиться от удушающего припадка паранойи.

— Невероятно! Надо там встретиться! И покататься вместе. Билл будет страшно рад.

Кейт выдавила из себя улыбку:

— Декстер тоже.

— Декстер тоже что? — спросил Декстер, возникая рядом с ними. — Декстер тоже красив? — Он наклонился, поцеловал Джулию в обе щеки. — Или Декстер тоже сексуален?

Джулия шлепнула его по груди.

— Декстер тоже будет рад, что мы все вместе едем в Альпы.

Он повернулся к жене, в глазах застыло обвинение.

— Знаю-знаю, что ты подумал, — запротестовала Кейт. — Но это никакой не заговор! Я и понятия не имела, что они тоже туда едут. Джулия, скажи ему!

— Она была не в курсе, — подтвердила Джулия. — Клянусь! Мы с Биллом совсем недавно об этом договорились. Всего пару дней назад.

— Ты лжешь! — заявил Декстер вроде бы в шутку. — Я окружен женщинами, которые мне лгут!

В сущности, никто здесь толком ничего не ел. Гости поклевывали, пощипывали, пожевывали что-то, не присаживаясь к столу, — к ужину не приглашали, так что даже вилки практически остались без употребления. Все действовали пальцами. В основном гости потребляли жидкости. Спиртное.

Кейт уже потеряла счет выпитым бокалам вина — то ли пять, то ли шесть. Легкую джазовую музыку сменил классический рок, негромко транслируемый какой-то радиостанцией. Потом кто-то увеличил уровень звука, чтобы было лучше слышно «Отель „Калифорния“».

Она стояла в центре маленькой гостиной, чуть покачиваясь. Сквозь алкогольный туман с трудом пробивалась слабая мысль: очень даже вероятно, что никто из собравшихся здесь людей не был тем, кем представлялся. Как и Кейт долгое время была совсем не тем, за кого себя выдавала.

И теперь ей казалось, что и Декстер совсем не тот, кем кажется. Какого черта делают все те материалы в его офисе? Что он намерен предпринять, на что нацелился?

Кейт огляделась по сторонам и обнаружила, что Джулию зажал в углу один из школьных папаш, по всеобщему мнению, тайный гомик. Билла нигде не было видно. Да и Джейн тоже, коль на то пошло.

Кейт прихватила со стойки бара еще один бокал — наверное, лишний, — один из множества таких же, похожих на перевернутые кегли. И побрела с бесцельной устремленностью обратно через маленькую гостиную, трогая и гладя кончиками пальцев попадавшиеся по пути приятные на ощупь безделушки, разнообразные вариации холодного и гладкого стекла и бронзы, кованого серебра. Завернув за угол и выйдя в коридор, она достала из сумочки мобильник и нажала кнопку. Экран засветился.

— Да, — сказала она своему личному мистеру Снаффлпейгусу.[71] — У тебя все в порядке?

Одетый в темный костюм служащий, охранявший дверь, бросил на нее взгляд, и она улыбнулась ему, словно извиняясь.

— Нет, милый, — продолжала она в трубку, изображая некий протест, — ты мне вовсе не мешаешь. Рассказывай, что у тебя за проблема.

Охранник должен понять, что ей мешает, пока стоит там, где ему и положено, и подслушивает, как она вникает в объяснения, которые выдает этот «милый». Охранник надул губы, развернулся и сделал несколько шагов в центральный зал, в сторону кухни, или офиса, или еще чего-то служебного, оставляя женщину в приватной обстановке. Социальная инженерия, манипуляции людьми, вот что это такое.

— Да, конечно, — продолжала Кейт тоном, полным сочувствия и озабоченности; конечно, «милый» заболел. Она начала подниматься по лестнице, так чтобы ее никто не видел, бесшумно ступая по ступеням, покрытым толстой красной ковровой дорожкой. Коридор наверху тянулся в обе стороны, слабо освещенный в одном конце, совершенно темный в другом. Она повернула в темноту. Все двери здесь были открыты, но свет нигде не горел. Кейт медленно и осторожно зашла в первую комнату. Маленькая пустая спальня. Шторы задернуты, почти полный мрак. Она вышла.

Дверь в дальнем конце едва освещенного коридора резко отворилась, выпустив сноп яркого света. Показалась нога в туфле на каблуке, и Кейт метнулась назад в спальню.

— Ох, перестань мне лапшу на уши вешать, — прошипела женщина. — Это, черт побери, все-таки рождественский прием, Лу! И ты должен быть здесь! — Продолжая говорить по телефону, она спустилась по лестнице.

Теперь снова в коридор и в следующую комнату — она чуть больше, это кабинет с письменным столом, диваном и кофейным столиком. Кабинет. Шторы раздернуты, с улицы проникает свет, просачиваясь между голыми ветками деревьев, освещает одну стену, создавая подобие ксилографии. И в этой полуосвещенной стене имеется дверь, наполовину открытая.

Кейт услышала чье-то тяжелое дыхание.

Она заглянула в приоткрытую дверь — на полу скомканные трусики, брошенные на туфли, а над ними нога в чулке, задранная вверх, а еще выше — быстрым промельком — чернота между раздвинутых ног, а над ними задранная юбка, съехавшая набок блузка и обнаженный сосок, и выгнутая шея, открытый рот и раздувшиеся ноздри, зажмуренные глаза и плотно сомкнутые веки.

— О-о-х! — со стоном выдохнула женщина. Мужчина быстро прикрыл ей ладонью рот, засунув большой палец между губ, и женщина прикусила его, блеснув зубной эмалью.

Кейт замерла на месте. Она просто не могла не смотреть. И не слушать. Она даже ощущала запах.

Женщина снова застонала.

Она зажмурилась еще крепче, шея выгнулась круче. Кейт не могла сдвинуться с места.

— О Боже! — Женщина конвульсивно содрогнулась, замотала головой. Света едва хватало, но было все же вполне достаточно, чтобы подтвердить: это «просто Джейн». А мужчина, конечно же, Билл.

Кейт осторожно сдала назад, к двери, очень медленно, тихонько… уже почти выбралась… еще шажок…

— Черт! — словно выплюнул Билл.

Кейт завернула за угол, в коридор, как раз в тот момент, когда «просто Джейн» хриплым шепотом спросила: «Что такое?» — и добавила: «В чем дело?»

Кейт бегом бросилась назад по коридору. И вниз по хорошо освещенной лестнице, ноги скользили по толстому ковру, она словно плыла. Охранник поднял на нее взгляд, но ничего не сказал. Она проскользнула мимо него, в холл. Надо спрятаться в гостевой комнате хоть на минутку. Она нажала на ручку двери, но та не поддалась. Заперто.

В конце холла виднелась отделанная бронзой панель, вставленная, кажется, во вращающуюся дверь. Дверь на кухню. Кейт шагнула вперед, но тут дверь начала открываться, и она замерла на месте.

Дверь отворилась еще шире, и она услышала смех мужчины, хихиканье женщины, оба звука — оба голоса — страшно знакомые, и тут дверь распахнулась полностью, первым вышел мужчина, женщина — за ним.

Декстер. И Джулия.

— Кейт! — воскликнула Джулия, прямо-таки светясь от радости. Это выглядело ужасно фальшиво — маска, которую женщина напяливает на себя, притворяясь, будто ничего плохого вовсе не делала.

Декстер покраснел, вспыхнул.

Кейт чувствовала необходимость как-то объяснить свое появление здесь, но объясняться-то должны эти двое. И она сдержалась.

— Привет, — сказал Декстер, кратко и неубедительно, хотя и не давая повода для обличений.

Кейт смотрела на них, переводя взгляд с одного на другую и обратно, то на собственного мужа, то на якобы подругу. Это, конечно, не случайность, но несколько неожиданно. По крайней мере от Декстера она такого не ожидала.

Так они и стояли в коридоре возле кухни, все трое. Секунды тянулись как вечность. Джулия не произнесла ни слова, Декстер тоже больше не выдавил из себя ни звука. И с каждой миллисекундой этого молчания они выглядели все более виноватыми.

— И чем же вы тут занимались? — спросила в конце концов Кейт.

Они посмотрели друг на друга, Джулия и Декстер. Джулия снова захихикала. Они вдруг стали похожи на брата и сестру или на старинных друзей, а вовсе не на парочку прелюбодеев.

— Идем-ка сюда, — сказал Декстер, взяв Кейт за руку.

Кухня была огромная и профессионально оснащенная. Мощный рабочий центр, этакий остров — многочисленные плиты, вытяжные колпаки над ними, открытые шкафы, висящие на крючках сковородки и кастрюльки, столы и стойки, банки со специями и соусами, огромные котлы.

Джулия направилась к буфету, открыла его и что-то достала.

— Вот, возьми, — сказала она.

Кейт застыла в замешательстве. Посмотрела на то, что ей протянули, потом снова на Джулию.

Декстер же прошел в дальний конец кухни, к некоему большому сооружению со стальными дверцами — холодильнику или морозильнику. Он тоже что-то оттуда достал, захлопнул дверцу, повернулся к Кейт.

Она поглядела на то, что ей протягивал муж, потом на то, что достала ее подруга. Мороженое и ложка.

Кейт не могла отделаться от ощущения, что застукала их за чем-то незаконным, неправильным, тайным. Не за мороженым, конечно, это уж слишком явно. За чем-то другим.

Сегодня, 12 часов 41 минута.

Кейт бредет по улицам около Сен-Жермен-де-Пре, погруженная в размышления, пытается определить, что означает ее случайное открытие, найти объяснение неопровержимому доказательству, найденному в выпускном альбоме. Доказательству того, что Декстер и женщина, ныне именующая себя Джулией, познакомились не два года назад в Люксембурге. Они познакомились двадцать лет назад. В колледже.

Утренний дождь прекратился, теперь по небу несутся маленькие тучки, оставляя за собой проблески яркого солнечного света, а налетающий порывами ветер гонит опавшие листья.

Кейт идет через террасу кафе «Флора», где два года назад они всем семейством устроили себе передышку после пройденного мальчиками школьного собеседования и перед тем, как поспешно выбрали себе квартиру. Знаменитое кафе, его бело-зеленый фарфор известен по всему свету. Это тот Париж, что восхваляется во всех путеводителях, Париж Пикассо. Теперь здесь дом Кейт.

Такую жизнь она никогда не предвидела, не предвкушала.

Прошлый год, проведенный в Париже, был намного лучше, чем предыдущий в Люксембурге. А следующий год, она в этом убеждена, будет вообще супер. Ей очень нравятся ее новые друзья, с которыми они с Декстером познакомились за этот прошедший год; она надеется сблизиться с ними еще больше. И познакомиться с новыми людьми. Она вдруг осознала, что ей нравится знакомиться с новыми людьми.

Она сворачивает на рю Аполлинер и оказывается напротив кафе «Бонапарт» с его веселыми маркизами в полосочку.

Кейт полюбила играть в теннис. Она стала им заниматься год назад, сначала по три раза в неделю — изнурительные занятия, жуткий темп, чтобы по-быстрому чему-то научиться, поскорее влиться в мощный коллектив школьных мамочек, всегда игравших в Люксембургском саду. К концу года она считалась одним из лучших игроков в своей группе. Но она отнюдь не юная, не слишком высокая и не очень быстрая и никогда не станет такой, так что великой теннисисткой ей не быть. Просто хорошим игроком. И теперь она может играть с Декстером.

Сейчас, когда он не так сильно занят на работе и ему не требуется ездить в командировки, у них полно времени и полно денег, чтобы развлекаться вместе, постоянно. Они превратились в перманентных туристов, здесь, в Париже. Их нынешняя жизнь — это некоторым образом мечта, ставшая реальностью.

Но Кейт не может отрицать, что ей по-прежнему требуется что-то еще, больше уже имеющегося. Или просто нечто другое. Она ведь никогда не уподобится многим здешним женщинам, открывающим магазины детской обуви или бутики домашней утвари, импортирующим стильные пластиковые финтифлюшки из Стокгольма и Копенгагена. Она не намерена погружаться в изучение работ старых мастеров или экзистенциалистов. Не собирается бродить по окрестностям с папкой бристольской бумаги и набором пастелей. Или с лэптопом, вбивая в него новые главы очередного бессмысленного романа. Она не может себе представить, что водит на экскурсии маленькие группки отставников-пенсионеров, успешно продвигаясь от самых лучших булочных к самым лучшим магазинам сыров, открывая для них крытые рынки и обмениваясь рукопожатиями с фальшиво-дружелюбными продавцами.

На свете есть множество вещей, которыми Кейт — она это точно знает — заниматься никогда не захочет и не будет.

Ее нынешняя жизнь по любым меркам и стандартам просто отличная, но Кейт не стала бы отрицать, что скучает. Снова скучает. Это она уже проходила: на данный момент у нее гораздо больше уверенности в себе и самосознания. А значит, есть только одно решение данной проблемы. И нынче днем она сознает, что это решение вполне осуществимо — благодаря открытию, сделанному в альбоме выпускников колледжа, и она в силах использовать эту новую информацию.

Ничего удивительного, что ей лгали эти секретные агенты, действующие под прикрытием. Ее никогда не печалили подобные штучки. Но предательство собственного мужа — совсем другое дело. У Кейт не было и тени сомнения, что Декстер любит ее и детей. Она не слишком беспокоится насчет его основных качеств: в общем и целом он хороший, добрый человек. Каковы бы ни были объяснения двуличному поведению Декстера и Джулии, они не исключают очевидного: он хороший человек, а не плохой.

Кейт уже успела обдумать с полдюжины разных сценариев и все их отвергла. И теперь снова принимается за это, получив полчаса назад новое сообщение от Джулии: «Полковник мертв».

Она сворачивает за угол, минует изящную дверь, ведущую в кафе «Le Petit Zink»,[72] из которой на тротуар выплескиваются сокровища ар-нуво, и теплое послеполуденное солнце ярко освещает песочного цвета дома на рю Сент-Бенуа.

Элегантное местечко, изящно оформленный уголок. Изысканный поворот…

Кейт резко останавливается и замирает посреди улицы, взгляд намертво прилип к чему-то впереди, мысли стремительно несутся по кругу и возвращаются к самому началу, к уверенности, к подтверждению, к осенившей ее блестящей мысли.

Теперь она знает, что произошло.

Глава 20

Кейт низко надвинула шляпку на лоб, закрываясь от порывов ветра, несущего холод с вершины возвышающегося вдали Монблана, — белые пики Альп, нависающие друг над другом, Альпы над Альпами, и так все пространство до самой Женевы, раскинувшейся на берегах озера Леман.

Мороженое — вполне приемлемое объяснение. Все они слишком много выпили, еды в столовой почти не осталось, а ветчина им просто надоела. Никто больше не хотел этой ветчины. Здесь везде, куда бы ни пошел, предлагались сандвичи с ветчиной. В булочных и мясницких, в супермаркетах и кафе. В киосках и торговых моллах, в автоматах, офисах, в гимнастических залах — под стеклянными колпаками и на столиках. В аэропортах и самолетах. Проклятые сандвичи с ветчиной везде и всюду.

Стало быть, они пошли в кухню, выискивая что-нибудь не-ветчинное. Сомнительное решение, ведь нужно пробираться через частные помещения посольства. Пьяная дурость. Вполне можно поверить.

Кейт прошла через пассаж «Paquis» возле железнодорожной станции. Североафриканцы и арабы, ресторанчики, где подают кускус, сувенирные лавки, толстые коротышки — турецкие проститутки, курящие сигареты в дверных проемах домов из черного шлакобетона, тощие мужчины в мешковатых джинсах, мелькающие в темных углах. Отличное местечко, где можно купить пистолет; в таких райончиках она раньше не раз проделывала подобное. Кейт уже почти не сомневалась, что должна обзавестись оружием.

Она перешла через Рону по Пон-дю-Монблан, нырнула в парк, в Жарден Англэ, весь заснеженный, безлюдный, где жгучий ледяной ветер вышибал из глаз слезы.

Кейт должна была все время напоминать себе, что в офисе Декстера не открыла ничего действительно неправильного, незаконного. Все собранные там материалы вполне могли оказаться неотъемлемой частью его работы. Она его работу не знала и не понимала, никогда и никак. И не имела представления, с чем она связана и что собой представляет.

Но, Господи помилуй, там же была видеокамера! Как она теперь объяснит ему, зачем залезла в его офис?! И как ей это удалось?!

К счастью — или наоборот, к несчастью, кто знает? — Декстер вроде бы еще не подозревал, что она к нему влезла. А если уже знал, то, несомненно, он совсем не тот человек, за которого, как ей казалось, она выходила замуж.

Кейт разминулась с какой-то женщиной, вроде бы знакомой, высокой и темноволосой, с густыми ресницами. Она никак не могла припомнить, кто это, но потом все же установила — бортпроводница с утреннего рейса. Стюардессы компании «Люкс Эйр» в своих веселеньких синих шарфиках практически навязывали пассажирам сандвичи с ветчиной, едва самолет оказывался в воздухе, стремясь раздать все закуски до окончания короткого перелета. Самолеты «Люкс Эйр» всегда выполняли только короткие рейсы.

Кейт направилась вверх по склону, на рю Верден. Архитектура окружающих домов представляла здесь собой возносящиеся ввысь средневековые каменные строения, улицы были узкие, мощенные булыжником, потом шла прогулочная аллея вдоль парка, за ней укрепления, арки, тротуары, выстроившиеся террасами. Эта часть Женевы здорово напоминала Люксембург. Или Арлон. Или еще что-то, встречавшееся повсюду.

В воздухе замелькали снежинки, медленно проносясь в сторону улицы, сплошь застроенной hôtels particulières[73] восемнадцатого века; их арочные дверные проемы вели во внутренние дворики. Это был настоящий ансамбль из трех впечатляющих зданий, прижавшихся друг к другу, словно фотомодели, позирующие перед камерой в эротической лесбийской позе, щечка к щечке, попка к попке.

Конечно, вполне возможно, что у Декстера и Джулии роман. Они могли встречаться в квартире Джулии по утрам в любой рабочий день, когда Билл находился в своем странном офисе, качал штанги и гантели или искусно трахал Джейн — скорее всего и то и другое, причем одновременно, — а Кейт пила утренний кофе с какими-нибудь школьными мамочками, сидела с этими бабами, желчно сплетничающими по поводу отсутствующих мужей, в то время как ее собственный муж был совсем рядом, буквально за углом — в постели с ее лучшей подругой.

Или, может, они просто забежали на минутку в кухню, выпили и обменялись поцелуйчиком?

Может, это невинный флирт, просто развлечение — они же живые люди, еще не старые, еще не мертвые?!

На рю де л’Отель де Билль почти все антикварные магазины были закрыты, аккуратно написанные от руки объявления извещали о рождественских каникулах: ferme[74] до начала января. Никаких подарков не купишь. В Штатах такое невозможно себе представить, чтобы какой-то магазин закрылся за два дня до Рождества.

А если у них и впрямь роман? Что тогда делать Кейт? Понять? Простить? Не обращать внимания? А Декстер по-прежнему ее любит? Может, она ему надоела, ему с ней скучно? Или он этим занимается из мужского любопытства? Или просто «жутко захотелось»? Может, это всего лишь обычный мужской эгоизм или страх смерти? Или кризис среднего возраста? А раньше он такое проделывал? Может, он закоренелый бабник? И обманывал ее все эти годы? Может, на самом деле он последний мерзавец, а она и не подозревала? И целых десять лет пребывала в неведении?

Или же его неверность — всего лишь случайное происшествие: он просто использовал выпавший шанс? Нечаянное преступление, совершенное по стечению обстоятельств? Может, она его соблазнила? Оба налились винищем, и она стала его искушать, а потом предложила напрямую, и он не мог ей отказать?

На вершине холма улица перелилась в широкую Пляс дю Бург-де-Фур — сплошные кафе и фонтан посередине огромного пространства неправильной формы, вымощенного булыжником. Кейт посмотрела на часы — без двух минут три — и уселась в плетеное кресло рядом с газовым камином, выбрасывающим тепло в окружающий воздух, словно плюя в океан. И заказала кофе со сливками красивому и самодовольному официанту.

Или это что-то более гнусное, чем секс?

На другой стороне террасы мать и дочь в похожих меховых шапках курили одинаковые сигареты — этакие длинные и тонкие табачные зубочистки. Мать ласкала миниатюрную собачку, сидевшую у нее на коленях, мохнатую белую пушистость. Дочь сказала что-то, но Кейт не расслышала, они сидели слишком далеко. И слава Богу.

Принесли ее кофе с завернутым в фольгу пирожным на блюдечке. Как всегда, как везде.

Официант подошел к матери и дочери. Они рассмеялись в ответ на то, что он им сказал, опершись на спинку стула, наклонившись вперед, слегка заигрывая, флиртуя. Кейт услыхала шаги позади себя, тяжелую поступь мужчины по каменному полу. Оборачиваться не стала. Мужчина сел за соседний столик, их разделял только газовый камин и его раскаленный отражатель, этакая летающая тарелка.

Вернулся официант. Мужчина заказал шоколад. Развернул свою газету — «Le Monde», сложил поудобнее. На нем было серое пальто, красный шарф, джинсы в обтяжку, остроносые черные туфли с зелеными шнурками. Кожа выскоблена и сияет, лицо выбрито чрезвычайно чисто, он более безволосый, чем Декстеру когда-либо удавалось выглядеть после бритья. Видок точно как у мальчиков с Дюпон-Серкл, что-то в подобных личиках прямо-таки голосит об их сексуальной ориентации.

Кейт положила сумочку на столик. Достала путеводитель по Швейцарии и небрежно сложенную карту Женевы, а также ручку и маленький блокнотик.

Официант принес мужчине горячий шоколад.

Она вынула из кармана фотоаппарат, подняла его повыше и повернулась к мужчине.

— Excuse-moi, — обратилась она к нему. — Parlez-vous anglais?[75]

— Да, я говорю по-английски.

— Можно вас попросить меня сфотографировать?

— Конечно. — Он отодвинул стул и взял у нее фотоаппарат.

Кейт огляделась по сторонам в поисках подходящего фона — фонтана, красивого здания, снега на траве. И чуть переставила свой стул. Отстранила путеводитель, чтобы тот не оказался на будущей фотографии. Между его страниц был уже засунут один снимок.

— Вы остановились в Женеве по пути на какой-нибудь лыжный курорт?

— Да. Мы уезжаем завтра. В Авориаз, на неделю.

Мужчина велел ей передвинуться вправо и снова щелкнул затвором. Вновь появился официант, спросил у Кейт и у мужчины, не нужно ли чего-то еще, потом вернулся к матери и дочери. Видимо, из-за него эти женщины здесь задержались.

Мужчина чуть приподнялся и застыл полуприсев. Наклонился вперед, протянул фотоаппарат, положил его на путеводитель Кейт. Почти незаметно вытащил фотографию из книжки и сунул ее в карман пальто. После чего взял свою чашку и сделал большой глоток шоколада.

— Через три дня, — сказал он. — Может, через четыре. — Он положил на столик огромную монету; эти швейцарские монеты иногда напоминают спортивные снаряды вроде гирь. И зачем им нужна своя валюта?! Проклятые швейцарцы!

— Потом я вас найду.

На полпути к горам пошел снег. И чем выше они поднимались, тем сильнее он шел; движение по шоссе все больше замедлялось, обочины уже были забиты машинами, в основном универсалами, водители, опустившись на колени, возились в снежной слякоти, смешанной с гравием, надевая на колеса цепи противоскольжения. Дорога — настоящие американские горки, сплошные подъемы и спуски, один за другим, прямые участки всего по нескольку сотен ярдов, внешняя сторона шоссе резко и круто уходит вниз мимо зазубренных скальных выступов и прочно вцепившихся в склон сосен и рискованно высоко прилепившихся шале, окруженных строевым лесом.

К утру понедельника снега выпало аж на три фута, всю ночь по небу летели облака, розово-серая заря была хорошо видна в окно спальни, выходящее на центральную площадь курортного городка Виллаж-дез-Анфан, на кафе и магазины. Кейт осторожно выбралась в гостиную и тут же замерла, завороженная открывшимся видом, — в первые тридцать шесть часов их пребывания пейзаж был окутан тучами, туманом и крутящимся снегом, а сейчас стал кристально чист, этакая шикарная рекламная картинка: Альпы, за ними еще Альпы, и вновь Альпы, Альпы, Альпы, все в белоснежном уборе, усыпанные снегом.

Джулия подъехала, выкатилась за край лыжни, скользя без видимых усилий.

— Бог ты мой! — воскликнула она. — Как здорово!

И поцеловала Кейт в щеку. Билл тоже подъехал, обменялся рукопожатием с Декстером, похлопал его по плечу.

Снег вокруг был слепяще белым, во все стороны открывались бесконечные роскошные виды, словно весь мир поместили под микроскоп, а линзы тщательно протерли. На севере виднелись четыре горных хребта, кусок озера, снова горы на его противоположном конце — едва видимые зазубрины под необъятной синевой ясного, чистого неба.

— Поехали? — предложил Билл, отталкиваясь палками.

— Поехали! — ответил Декстер, вдруг загораясь энтузиазмом. Он явно завелся. А раньше боялся, тащился неуверенно, испуганно, да и тяжеловато было кататься в такой жуткий снегопад, к тому же подъемник возносил на высокий склон толпы лыжников, на девять тысяч футов, на белейшую поверхность, где снег, лед и небо неотличимы друг от друга — не разглядеть горизонт, — где ничто не препятствует силам природы и некуда спрятаться, укрыться, откуда не видно трассы скоростного спуска, а видимость всего тридцать шагов, где ты лишь в секунде полета от самого отдаленного видимого предмета. После подъема туда Декстер отказался скатываться с самого верха и спустился к подножию горы, на спокойные трассы, вьющиеся между деревьями.

— Я, черт побери, хочу видеть, куда меня несет, — заявил он.

Скользя вниз по одной из таких легких трасс, Кейт невольно погрузилась в философские размышления. Она тоже, черт побери, хотела видеть, куда ее несет. И задумалась, возможно ли это вообще, особенно теперь.

Сейчас они снова оказались возле вершины — здесь, на слепящем солнце, ощущения были совсем иными. Кейт сдвинула солнечные очки с защитного шлема вниз, поудобнее пристроила, чтобы полностью прикрыться от слепящих лучей, и мягкая резиновая окантовка нежно прижалась к щекам, ко лбу, упрятав глаза в нежно-розовый кокон. La vie en rose.[76] В памяти мелькнула сцена из прошлого: кровь, вытекающая на ковер из головы Торреса, его безжизненные, невидящие зрачки, голос плачущего ребенка.

Кейт передернулась, отбрасывая воспоминание, и съехала к началу скоростной трассы, резко уходившей вниз, на обдуваемый всеми ветрами склон горы, где по ледяной поверхности крутились снежные вихри.

— Я еду первым, — сказал Билл и рванул с места. Декстер явно был не в восторге от этой трассы и предстоящего спуска, но послушно последовал за ним. Потом Джулия.

Кейт осталась стоять наверху, глядя вниз на этих троих, ждавших, когда она бросится вниз с утеса.

У крутого поворота трассы Кейт ненадолго остановилась. С момента встречи с Кайлом в Женеве прошло три дня, настало время ему появиться, вылететь на лыжах из небытия, затормозить рядом и сообщить ей… сообщить о чем? Что эти агенты ФБР расследуют какое-то дело, не имеющее ничего общего ни с ней, ни с Декстером. Именно такого важного сообщения Кейт желала больше всего на свете.

Кейт подождала еще с полминуты, глядя на засыпанный пушистым снегом белый пейзаж, на поля, напоминающие зефир. Но никто к ней так и не подъехал.

Она сдалась и тронулась дальше вниз, неслышно скользя и поворачивая на мягком, как пудра, снегу, мимо вешек, отмечающих лыжню до самого низа, где добрых полдюжины трасс сливались воедино возле трех подъемников и нескольких кафе с сотнями раскладных стульев, выставленных на солнце, а вокруг развалились люди, снявшие с себя куртки, — курят, пьют пиво. Одиннадцать утра. Джулия и Декстер уже сидят в одном из таких кафе, расстегнув лыжные ботинки. Расслабились, отдыхают.

Кейт присоединилась к Биллу. Они скатились вниз сквозь бурлящую толпу, пролетели сквозь ворота, остановились, воткнув палки в снег. И повернулись к подъемнику — очередное кресло, позвякивая, двинулось в их сторону, стальной запор в передней части сиденья ударил по сгибу колен, сильно ударил, заставляя быстрее, с нежданной резкостью усесться, и его углы впились в тело.

Больше никто на подъемник не сел. Кресла устремились вперед, сначала почти горизонтально, потом резко вверх, под крутым углом, пошли над голым скальным выступом, усеянным паутиной минеральных включений, словно венами. Варикозный такой выступ.

— Здорово возбуждает, не правда ли? — спросил Билл.

Кресло подъемника достигло горизонтального участка над неглубокой долиной, врезавшейся в бок горы, с которой несся вниз стремительный поток, окруженный по сторонам соснами, наполовину засыпанными снегом, — высокие крутые склоны, ледяная на вид вода, валуны на дне, тысячи и тысячи камней, розовых и серых, белых и черных, коричневых и желтых, больших и маленьких.

— Здорово нестись вниз и не знать, что тебе сейчас встретится.

Кресла миновали провал и долину и поднялись над еще одним скальным выступом, потом прошли над длинным каменистым склоном, усеянным замерзшими сосульками и снежными заносами, бесконечными застывшими каменными лавинами и сугробами, наметенными какими-то великанами. Они забрались очень высоко, на одну из площадок на пути вверх, на пару тысяч футов, и кресла подъемника шли над горой не в двадцати футах над поверхностью, как обычно, но в пятидесяти, даже в шестидесяти.

Потом кресла замедлили ход. И остановились.

Здесь ничто не закрывало их от ветра, не защищало от холода. Здесь их тянуло обратно, назад — адекватная и нормальная реакция на то, что раньше тащило вперед и вверх. Третий закон Ньютона и в горах работает. Действие — противодействие. Сперва вперед, потом назад. Вперед — назад.

Что-то заскрипело.

У Кейт по спине прошла волна дрожи. Это ошибочный ход. Ей не следовало быть здесь наедине с Биллом.

Ветер набирал силу, начал завывать, все сильнее раскачивая кресло подъемника. Петля крепления натужно скрипела. Страшный холод, слишком резкий в замершем на месте кресле, словно ощущаемый голой кожей.

Кейт посмотрела наверх, где кресло крепилось к тросу петлей с зажимом, похожим на кончик ботиночного шнурка.

— Боязно, да? Это называется наконечник.

Билл склонился вперед, поглядел вниз.

— Если упасть, как ты думаешь, разобьешься насмерть?

Похожее на наконечник шнурка устройство крепилось к кабелю чем-то вроде огромных пассатижей. Кейт хорошо видела щель между двумя его губками, там, где они могут раскрыться.

— Так что будет, как ты думаешь?

Кейт посмотрела на него. Сквозь свои розовые очки она наблюдала на его лице нечто новое, чего раньше не замечала. Опасное выражение.

— Тебе когда-нибудь приходилось бояться за свою жизнь, Кейт?

Эдуардо Торрес проживал в номере люкс отеля «Уолдорф-Астория», в котором останавливаются президенты, когда приезжают в Нью-Йорк, чтобы сфотографироваться в здании ООН, в бродвейском театре или на стадионе клуба «Янкиз». Торрес, однако, остановился не в президентском люксе. Он не был президентом, никогда и нигде. Но считал, что должен им быть. И не просто президентом Мексики. У Торреса была грандиозная мечта — панлатиноамериканское сверхгосударство — El Consejo de las Naciones, Совет Наций, — лидером которого он станет, по сути дела, главой западного полушария и полумиллиарда людей, проживающих к югу от границы Соединенных Штатов.

Но сначала ему требовалось организовать себе триумфальное возвращение из неофициального изгнания. Проиграв на выборах, он не сдался по-хорошему, нет, он начал выступать с громогласными возражениями и протестами. И вызвал в стране взрыв насилия, повлекший за собой ответную реакцию, что в итоге обернулось для экс-генерала весьма небезопасными последствиями. И он сбежал из своего временного лагеря в Поланко и перебрался на Манхэттен, где ему не нужно было нанимать целый полк, дабы обеспечить безопасный выход на ужин в ресторан. В Америке он чувствовал себя полностью защищенным всего с дюжиной телохранителей.

Предыдущий год Торрес провел в попытках создать разнообразные политические альянсы и собрать деньги на следующие выборы или на государственный переворот. Впрочем, кто может знать, на что еще он надеялся, пытаясь прийти к власти, хотя ни один рационально мыслящий политический игрок не собирался его поддерживать ни в какой форме.

Он уже начал впадать в отчаяние. И это отчаяние все больше превращало его в безнадежного, нежизнеспособного политика, что, в свою очередь, только усугубляло безысходность. Такой вот порочный круг.

А Кейт в этот период как раз съездила в южные районы Мексики, и эта поездка, как оказалось, стала ее последней работой, последним заданием за границей. Она провела несколько не особенно тайных встреч с местными политиками, пытаясь подружиться с ними — или по крайней мере не сделать своими врагами, — с теми, кто мог стать следующим кандидатом в президенты: с генералами, предпринимателями, мэрами, со всеми, способными рано или поздно начать собственную президентскую кампанию. Кейт подолгу сидела в садах с темно-красными бугенвиллеями, карабкающимися вверх, цепляясь за выбеленные стены, без конца пила крепчайший кофе из разноцветных керамических сосудов, подаваемых на серебряных подносах ручной работы, и выслушивала бесконечные словоизлияния.

Потом она вернулась в Вашингтон, к мужу и шестимесячному первенцу. Она шла по улице, возвращаясь после ленча в офис, когда к тротуару подъехала машина. Водитель опустил стекло:

— Сеньор Торрес был бы благодарен, если бы вы согласились с ним встретиться и побеседовать.

Кейт быстро взвесила открывающиеся перспективы и свой возможный ответ. Не важно, насколько иррациональным стал Торрес, он никогда не причинит вреда офицеру ЦРУ, да еще в Вашингтоне.

— Он остановился в «Рице». И готов принять вас прямо сейчас.

Кейт забралась на заднее сиденье и пять минут спустя уже входила в вестибюль отеля, где ее встретил телохранитель Торреса и предложил пройти в номер люкс.

— Исключено, — ответила она. — Мы можем встретиться в баре.

Сеньор Торрес присоединился к ней. Заказал бутылку минералки и спросил, как она поживает. Время приличий и любезностей закончилось через тридцать секунд, после чего он начал вещать с важным видом, разглагольствовать. Она в течение получаса выслушивала рассказы о свалившихся на него бедах, о его мечтах, его видении будущего Мексики и вообще всей Латинской Америки. Он чрезвычайно страстно, однако с помощью совершенно смехотворных и нелепых аргументов доказывал, почему ЦРУ должно поддержать именно его.

Кейт всеми силами старалась выглядеть сомневающейся и пессимистичной, однако при этом не склонной ни к каким авансам и решительно не желающей конфронтации. Она знала Торреса уже лет десять. И не стремилась его обидеть или привести в ярость, если это не будет необходимо.

Торрес попросил официанта принести счет. И сообщил Кейт, что утром возвращается в Нью-Йорк и с нетерпением ждет следующей встречи с ней, причем как можно скорее, при первой возможности. Она ответила, что обсудит вопрос со своим начальством.

Он медленно кивнул, прикрыв глаза, словно выражая глубокую благодарность. Но слово «спасибо» не произнес.

Кейт встала.

И именно в этот момент Торрес сунул руку в карман пиджака и что-то достал оттуда. И молча положил на блестящий вишневым лаком стол.

Она посмотрела на снимок. Это была фотография на глянцевой бумаге, три на пять дюймов. Она нагнулась ближе, чтобы рассмотреть изображение. Четкий и ясный снимок был явно сделан с помощью мощного телеобъектива.

Кейт выпрямилась намеренно медленно, стараясь оставаться спокойной. Ее глаза перебегали с фотографии на человека по ту сторону стола.

Торрес смотрел куда-то вдаль, словно эта не высказанная вслух угроза никак с ним не связана. Словно он был просто посыльным, а это гнусное дело касалось только Кейт и кого-то другого.

Глава 21

Билл скатился по крутому неровному спуску — по одну сторону густой лес, по другую — скалистый обрыв, ограниченный указательными столбиками с черными верхушками, вехами, указывающими трассу для классных лыжников, недоступную Кейт с ее скромными способностями. Он, кажется, твердо вознамерился перетащить ее на более высокий уровень. Она, конечно, могла отказаться или все же попробовать и осрамиться. Но в любом случае это будет совсем иное, новое, приключение.

Кейт с трудом спустилась по склону, бугрившемуся снежными заносами. Парочка бесстрашных тинейджеров промчалась мимо них и через секунду исчезла внизу. Кейт и Билл опять остались одни, в глубокой тишине, в молчании окутанной снегом горы на французско-швейцарской границе.

Она пересекла ухабистую площадку в том месте, где горный подъем внезапно кончался на рубеже с небом. Приблизившись к краю обрыва, Кейт смогла бы увидеть местность позади этой горы, но ничего не разглядела: обрыв был слишком крутой. Здесь установили устрашающий предупредительный знак: падающий лыжник перекувырнулся в воздухе, одна лыжа соскочила, палка торчит вверх… Неизбежную смерть, вот что обещал этот знак.

— У тебя отлично получается, — послышался за спиной голос Билла.

Кейт это не убедило. Она решила остановиться, но передумала и продолжала двигаться, потом снова притормозила, но в итоге пошла все быстрее и быстрее, все больше нервничая и хорошо слыша, как Билл скользит и поворачивает позади нее, а слева ей был виден крутой обрыв — тридцать футов вниз, прямо к здоровенной куче каменных глыб, а потом еще двадцать до дна провала, и ее левая лыжа съехала вбок, к обрыву, зависла в воздухе…

Она круто развернулась, устремляясь к более безопасному месту, вбивая в снег боковины лыж, сильно нажимая на ближнюю к обрыву, и резко остановилась, взметнув облако снежной пыли…

И поняла — слишком поздно поняла, — что находится чересчур близко от края обрыва. Она еще переваривала это открытие — какую-то микросекунду, — когда услышала вопль…

И почувствовала, как он палкой пытается столкнуть ее с дороги…

И его лыжа скользнула по ее ботинку…

Последовал сильный удар, его тело впечаталось ей в бедро и в торс, в плечо и в руку, после чего ее подбросило в воздух и она, кувыркаясь, полетела к краю трассы, к краю обрыва и, упав, покатилась по скоростному спуску и чуть вбок, в направлении глубокого провала и фатального исхода, и палки вырвались из рук, но еще волочились за ней на нейлоновых петлях, зацепившихся за запястья, и крутились, вертелись, и только одна лыжа оставалась закрепленной на ноге, а она все пыталась припомнить, доводилось ли ей когда-нибудь слышать какие-то советы — где угодно, в скаутских походах, на тренировках на «Ферме», может даже в телепередачах — ESPN или даже PBS[77] — насчет того, какое положение следует принять, когда падаешь на камни с пятидесятифутового обрыва…

* * *

Кейт попыталась приподнять голову, но не сумела. Она не могла пошевелить ни шеей, ни плечами, ни руками. И ничего не видела, кроме слабого розового отсвета в почти полной темноте. Лицо было впечатано в плотный зернистый снег. Холод сковал кожу, ей даже показалось, что все мышцы заледенели, застыли, как глаза у лосося, попавшего в рыбачьи сети где-нибудь в Северной Атлантике, — навеки замерзшие, навсегда уставившиеся вбок.

Казалось, какая-то жуткая тяжесть прижала ее, распластала, придавила спину и парализовала.

Она попыталась пошевелить ступнями, но даже не поняла, удалось ли ей это; черт бы побрал эти лыжные ботинки!

Она начала глубоко дышать, надеясь, что гипервентиляция легких хоть как-то поможет.

Вдруг тяжесть, давившая спину, вроде как сместилась в сторону. А потом и впрямь сместилась — сперва давление усилилось, затем уменьшилось и наконец исчезло совсем.

И Кейт что-то услышала.

И решила, что теперь сможет сдвинуться с места. И сдвинулась, перевернулась, перекатилась, сперва торс, потом плечо и шея. Она подняла голову и обнаружила, что очки залеплены снегом, но она способна что-то различать во внешнем мире, и вновь услышала голос, и разглядела сквозь залепленные снегом очки Билла — он стоял над ней и спрашивал, как она себя чувствует, все ли в порядке.

Все было в порядке.

В горах темнеет быстро. К трем часам дня солнце опустилось низко, его косые лучи ложились на снег синеватыми полосами, тени исчезли.

Кейт самостоятельно съехала вниз по легкой трассе для новичков — это была передышка после лихой и агрессивной езды, устроенной Биллом. Она быстро добралась до ворот высокоскоростного подъемника, к счастью, там не было очереди — ей хотелось побыть в одиночестве. Но к ней тут же подъехал лыжник.

Это был мужчина. Кайл. Ну наконец-то!

Ворота открылись, они вместе бросились к красной линии, обозначенной на резиновом коврике, и повернулись лицом к подъезжающему креслу. И тут к ним присоединился еще один лыжник, приехал со стороны Кейт, нарушив их уединение. Черт бы его побрал.

Все трое уселись. Кайл опустил стальной запор.

— Bonjour, — сказал он. Его едва было слышно из-за скрежета тронувшегося в путь кресла.

Кейт подняла очки на лоб. И посмотрела на Кайла. Ну и тип, настоящий житель Женевы. Потом бросила взгляд на третьего попутчика. И заморгала от неожиданности — это оказался Декстер. Он сидел и улыбался ей.

— Милый, — сказала она достаточно громко, чтобы Кайл точно расслышал. — Как это ты ко мне подкрался!

— Ага, — ответил он, сияя спортивным энтузиазмом. — Точно, подкрался. Ну и как оно идет?

— Превосходно, — заверила она. Интересно, слышал ли Декстер, как Кайл с ней поздоровался?

Декстер наклонился вперед, глядя на Кайла поверх головы Кейт. Черт возьми!

— Вы знакомы?

«Господи, — про себя взмолилась Кейт, — сделай так, чтобы Кайл не свалял дурака!»

— Нет, — ответил Кайл.

— Но вы же поздоровались!

— Обычная вежливость.

Кейт смотрела прямо, пока эти двое говорили о чем-то поверх ее головы.

— Меня зовут Декстер Мур. А это моя жена Кейт.

— Кайл. Рад с вами познакомиться.

— Вы здесь остановились? — спросил Декстер. — Или приехали из другого курортного местечка?

— Заехал на денек. Я из Женевы. Я там живу.

Кресло с грохотом прошло над опорной мачтой.

— Мы решили тут покататься с еще одной американской парой. Сегодня прибыли, — сказал Декстер. — Это наши друзья из Люксембурга. Мы и сами там живем.

Кайл никак не мог взять нужный тон, не знал, как продолжить этот разговор или как его прекратить. Кейт и сама не представляла, что нужно делать в такой ситуации. Так что сидела себе тихонько и помалкивала, пока мужчины обменивались ничего не значащими репликами.

Билл снял перчатки, Кайл сделал то же самое, и они пожали друг другу руки. Все перезнакомились.

— Мы обнаружили этого одинокого американца наверху, — пояснил Декстер. Они стояли на продуваемом ветрами склоне, который резко обрывался вниз, переходя в крутой спуск по полю, с одной стороны ограниченному замерзшими снежными валами, а с другой — непроходимыми для лыжников утесами и огражденному провисшим желтым канатом, вряд ли способным замедлить спуск, не говоря уж о том, чтобы остановить кого-то на пути к верному падению.

Билл окинул Кайла взглядом.

— Не может быть.

Кайл улыбнулся, показав здоровенные белые зубы, хорошо выделяющиеся на покрасневшем от холода лице.

Декстер взглянул на часы.

— Нам пора. Автобус лыжной школы будет через несколько минут. — Он повернулся к Кайлу: — Выпьете с нами после лыжной прогулки?

Кайл поколебался, но не слишком долго. Недостаточно долго, чтобы кто-то успел подумать, будто это нечто иное, а вовсе не обычные колебания человека, получившего неожиданное приглашение.

— Конечно, — сказал он наконец. — С удовольствием.

Темнело, солнце спряталось, зашло за гору, за иззубренный хребет, тянувшийся на юго-западе. Пятеро американцев извивающейся цепочкой, один за другим перевалили через гребень — боковины лыж издавали громкий скребущий звук, цепляясь за каменистые наносы, и этот скрежет перемежался свистящим шуршанием лыж по более мягкому снегу, шуршанием нейлона, трущегося о нейлон, и звяканьем палок, зацепивших ботинок. Кейт слышала, что Билл идет прямо позади нее, и не могла унять дрожь, то и дело пробегавшую по спине.

Все молчали.

Прошли поворот, и перед ними открылся centre de la station[78] — несколько высоких зданий, окружающих Виллаж-дез-Анфан, запряженные лошадьми сани, несущиеся с удивительной скоростью, — и все это окутано свежевыпавшим снегом с яркими точками электрических фонарей на его фоне — необычно насыщенный красками вид, контрастирующий с бесцветным обрывом каньона, долиной, множеством горных пиков и безграничной широтой лазурного неба.

— Кто он такой, этот Кайл? — спросил Билл.

Кейт безразлично пожала плечами:

— Просто попутчик. Вместе ехали наверх.

— Ага, как же, — фыркнул Билл. — Тогда я — королева Сиама.

У Кейт голова пошла кругом. Она не поняла, почему Билл так сказал, и дважды пыталась объясниться, но не сумела придумать ничего подходящего, чтобы не выдать себя. Но ведь и молчанием можно себя выдать.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Порыв ветра поднял в воздух мягкий снег. Небо, казалось, с каждой секундой становилось темнее.

— Объяснишься или нет?

Билл секунду смотрел на нее в упор, потом резко оттолкнулся и умчался прочь, так ничего и не ответив.

Объяснение могло быть только одно: он что-то знал. К тому же знал, что и ей это известно.

Кейт тронулась следом за Биллом вниз по склону, потом свернула, следуя изгибу трассы, промчалась через плато и влетела в гущу толпы, теснившейся на центральной площади курортного городка — родители спешат на детскую площадку, повсеместные объятия и похлопывания по плечу, рукопожатия, карапузы плачут, наконец завидев мамочку после бесконечного и, вероятно, пугающего дня, проведенного без нее.

Декстер заехал на территорию лыжной школы, а Джулия и Билл рванули в ближайшее кафе, чтобы занять там столик. Кайл и Кейт остались наедине. Они стояли бок о бок посреди главной улицы городка, окруженные тысячами людей.

— Вам это совсем не понравится, — сказал он.

Кейт смотрела, как Декстер наклонился, обнимая мальчиков, широко разведя руки. Несмотря на разделявшую их толпу, на царящий вокруг шум и бесконечное движение, на их шлемы и защитные очки, Кейт отлично видела, как ребята широко улыбаются. Ничем не запятнанная искренняя радость от воссоединения.

— Вам совсем не понравится то, чем они занимаются, — повторил Кайл.

Кейт обернулась к нему:

— Да-да?

— Они расследуют что-то, связанное с вашим мужем.

Кейт даже пожалела, что совсем не удивилась; это действительно не удивило ее. Даже чуть-чуть не тронуло. Каких бы дел ни наделал ее муж, они не могут оказаться омерзительней ее собственных делишек в прошлом.

— И чем он, по их мнению, занимается?

Декстер стаскивал с ребят ярко-желтые жилеты с надписью «Premier Ski» — в этом наряде они походили на участников соревнований по слалому-гиганту.

— Киберворовством.

— И что он ворует?

Внезапно вернулась Джулия.

— Мы вон там сидим, — показала она.

У Кейт замерло сердце, пропустило несколько ударов.

— Вон в том бистро с зеленым навесом, — продолжала Джулия. Кейт едва разбирала ее слова в царящем вокруг шуме; Джулия ведь не могла услышать их разговор. Или могла?

Дети уже подходили к ним, тащили свои лыжи, ухватив их наперевес, за ними шел улыбающийся Декстер. Кейт обняла сыновей, безуспешно стараясь хоть на секунду отвлечься от охватившего ее отчаяния.

Все пошли по нетронутому снегу к толпе и к Биллу, сидевшему в одиночестве возле огромного стола для пикников; он походил сейчас на опозоренного начальника, только что изгнанного из совета директоров.

Кайлу требовалась еще минута, может, даже всего несколько секунд наедине с Кейт.

Все расселись вокруг грубо сколоченного стола, им принесли по чашке горячего шоколада, увенчанного шапками взбитых сливок, гигантские кружки пенистого пива и тарелки с яблочным пирогом.

— Так, значит, — сказал Билл. — Вас зовут Кайл?

— Верно, Билл.

— И вы живете в Женеве?

— Да.

— Интересный город?

— Не слишком.

— Мы, кажется, знакомы. Мы раньше встречались?

— Не думаю.

Билл кивнул, но это был отнюдь не знак согласия.

— А чем вы занимаетесь, Кайл?

— Я адвокат. Но вам придется меня извинить, — добавил он, вставая. — Потому что этому адвокату требуется посетить туалет.

Кейт поймала взгляд Билла, ощутила его подозрительность в отношении Кайла, которая так от него и исходила, чувствовалась даже на расстоянии, и ее охватила тоска, оставив в душе противный осадок.

Она притворилась, что разглядывает людей вокруг — лыжников в лыжных костюмах и ярких куртках и шлемах, детишек, играющих в снежки, лающих собак, официанток, таскающих нагруженные пивными кружками подносы, бабушек в мехах, курящих тинейджеров. Потом поднялась с места.

— Извините, — сказала она, опустив глаза.

Она почувствовала, как Билл и Джулия переглянулись, поняла, что они обменялись сигнальными посланиями, заключавшими в себе вопросы, не последовать ли за Кейт в дамскую комнату, и кто именно за ней пойдет, и следует ли проделать это тайно и незаметно.

— Я с тобой, — сказала Джулия. Ну конечно!

Кейт прошла между столами и медлила на краю дороги, пропуская запряженную лошадью повозку и парочку бегущих мимо вопящих девочек. Одна из них обернулась, как раз вовремя, чтобы получить снежком в лицо, отчего у нее тут же пошла носом кровь, и она заревела во весь голос. Огромная капля крови упала в снег, за ней вторая, еще и еще, образовав у ног девочки небольшую лужицу. Появилась ее мамаша, на ходу ругая явно довольного маленького брата бедняжки, прижала салфетку к разбитому носику дочери. Кровь растекалась по снегу. Тот же самый кровавый узор, хотя и не в таком масштабе. Такая же растекающаяся кровь.

Кейт провела скверную ночь после малоприятного завершения неожиданной встречи с Торресом в отеле; она, конечно же, боялась его. Ночь тянулась долго-долго, ей было ужасно страшно и противно, она вертелась с боку на бок, пыталась выстроить какой-нибудь план действий и тут же отвергала все придуманное и начинала придумывать снова.

Ей так и не удалось заснуть, пока она не приняла окончательное решение — это произошло в три часа ночи, когда она с ледяным упорством не пришла наконец к чему-то конкретному. А два часа спустя ее разбудил заплакавший Джейк — отличное начало нового дня. Она покормила его, успокоила, убаюкала, глядя в светлеющее небо над забором, отгораживающим ее небрежно возделанный садик от заросшего сорняками и кустами двора соседнего многоквартирного доходного дома.

Она снова забеременела. Беременность была непредвиденная, ненамеренная, но это ее не огорчило, не расстроило.

Двадцать четыре часа спустя она сидела в скоростном экспрессе компании «Амтрак», несущемся в Нью-Йорк, — билет она не заказала заранее, а купила за наличные в кассе вокзала, нацепив огромные очки с обычными стеклами — ее зрение не нуждалось в линзах с диоптриями — и светлый парик. В Нью-Йорке она вышла из здания вокзала «Пенн стейшн» и пошла по городу — тридцать минут через забитый народом центр Манхэттена, остановилась только на минутку, чтобы купить шапочку с эмблемой клуба «Янкиз» в ларьке, битком набитом разнообразным барахлом китайского производства. Шапочку она натянула на самые глаза, и светлые пряди парика неприятно кололись.

В «Уолдорф-Асторию» она вошла не с Парк-авеню, а с более тихой Сорок девятой улицы. Из лифта вышла в девять с минутами. Было еще слишком рано для горничных начинать на этаже уборку — многие постояльцы в это время спят. Но достаточно поздно, чтобы деловые люди разошлись по своим делам. Самое тихое время в отеле, полном гостей.

Кейт отлично знала, что Торрес живет по привычному мексиканскому расписанию. Он вечно опаздывал на встречи, иной раз на целый час. И никогда ни с кем не встречался и не начинал никаких дел до десяти утра. Кейт всегда удивлялась, как им вообще удается хоть что-то сделать в этой стране.

Кейт знала, что он наверняка будет один в своем номере в такое время — 9 часов 08 минут.

Ей никто не встретился в роскошно отделанном и застеленном коврами коридоре, пока она не дошла до телохранителя, стоявшего перед номером Торреса. Это был коренастый, злобный на вид мужик в дешевом черном костюме, слишком для него тесном. Охрана, дежурившая ранним утром, явно не принадлежала к элите телохранителей, он был отнюдь не из тех огромных и представительных парней, что сидели с Торресом по вечерам в ресторанах и барах. Этот парень был классом ниже, здорово ниже.

Оказавшись в паре шагов от него, Кейт призывно улыбнулась, не замедляя шага, делая вид, будто направляется в какой-то другой номер, дальше по коридору, одновременно вытаскивая из кармана руку с ножом-выкидушкой наготове. Ее рука метнулась вперед, и нож мягко и бесшумно вошел мужику в трахею, и у него расширились глаза с мелькнувшей в них последней ужасной мыслью. Он попытался защититься, но слишком поздно, его тело уже оседало, сползало по стене, а она поддерживала его, ухватив под руки, чтобы избежать глухого удара о пол, могущего поднять тревогу.

Кейт нужно было пропустить Джулию вперед, времени почти не оставалось, да и с местом были проблемы. Она притворилась, будто прихрамывает.

— Извини, — сказала она. — У меня носок сбился. Ты иди, я сейчас…

Она наклонилась, избегая взгляда Джулии, без сомнения выражавшего полное презрение к ее идиотскому актерству. Но если Билл знает про Кейт, то и Джулия знает про Кейт. К тому же и Биллу, и Джулии наверняка известно, кто такой Кайл, пусть даже приблизительно. И они либо намереваются теперь вступить в борьбу с Кейт, либо нет.

Она брала их на пушку этим своим притворством. Тянула время, неспешно расстегивая пряжки лыжного ботинка, дожидаясь, пока Джулия уйдет, и беспокоясь, что та не сдвинется с места. Но она все-таки сдвинулась. Ушла.

— Ш-ш-ш! — прошипела Кейт, кивком указывая на дамский туалет. — Она там! — И потащила Кайла по коридору, подальше от дверей. — Давай быстро!

— Они считают, что он украл деньги.

Глаза Кейт были прикованы к висящим на шее Кайла лыжным очкам, заставившим ее думать о спрятанных микрофонах, хотя она не представляла, что можно извлечь из их разговора.

— И сколько?

— Пятьдесят миллионов.

— Что?! — Кейт аж пошатнулась, едва сумев сохранить равновесие. — Сколько?!

— Пятьдесят миллионов евро.

Она плеснула в лицо водой и уставилась на себя в зеркало, на стекающие с щек потоки. То, что оставалось невысказанным между ней и Декстером, теперь вообще недоступно пониманию. Оно росло и ширилось с каждым днем, и это продолжалось многие месяцы, годы, всю их совместную жизнь, отравляя отношения. Но сейчас эта ложь и эти секреты стремительно увеличивались.

Разве можно теперь не высказать все это своему мужу?

А с другой стороны, как ей это высказать? Как объяснить, откуда взялись ее подозрения, ее действия, встречи и контакты? Сообщить ему, что она забралась в квартиру Билла? Рассказать о Хайдене в Мюнхене, об агенте-водителе в Берлине и о Кайле здесь — вон он, сидит за столом. Да еще при детях?! Как объяснить все это, не признаваясь, что она — бывший агент ЦРУ? Не открывая бездонный ящик Пандоры?

Она оказалась в ловушке — сама себя туда загнала, сама на себя взгромоздила тяжеленное бремя молчания.

— Что нужно проделать — что я должен проделать, — так это поставить себя на место нападающего, хакера. Что бы я предпринял, если бы вознамерился взломать эту систему?

Декстер откинулся назад на банкетке, небритый, с обгоревшим на солнце лицом, в косо сидящей лыжной шапочке, с уклончивым взглядом — он объяснял свою работу Кейт, не кому-то другому, а именно Кейт.

— Стало быть, мне нужно потыкаться вокруг да около, попробовать то да се, чтобы найти слабое место в этой системе. Имеется ли нечто такое в самой ее архитектуре? Этакий защитный вал, стена. Или в протоколах обновления компьютерной программы? Или же слабое место — в размещении аппаратуры в офисе, в системе доступа к базе данных, в ошибках, допущенных в спешке перед обеденным перерывом? Или это результат социальной инженерии, то есть чьих-то манипуляций, зашедших слишком далеко? Насколько высок уровень подготовки сотрудников, насколько хорошо они осведомлены о проблемах безопасности? Существуют ли у них достаточно надежные системы выбора, смены и защиты паролей?

Кейт бросила взгляд на детей, которые, забыв обо всем на свете, ели, уткнувшись в тарелки с густым супом, словно сбежавшие из тюряги узники, в промежутках между хлюпающими и чавкающими глотками поглощая жареную картошку и куски багета. Джейк сделал паузу, чтобы попить воды, задохнулся, некоторое время хватал ртом воздух, затем снова занялся своим супом.

Лица детей покраснели, губы обветрили. Полногрудая официантка была в полосатой блузке с низким вырезом, а метрдотель являл собой веселую и жизнерадостную округлость. Люди вокруг выглядели так, словно их нарочно внедрили в эту картину, выписанную по давно разработанному стандарту со всеми этими древними санями и деревянными лыжными палками, висящими на стенах, уложенными в высокий, в рост человека, штабель винными бутылками и бушующим пламенем в сложенном из дикого камня камине. Толстые подпорки под столешницами, здоровенные кастрюли с фондю, огромные блюда жареной картошки…

Декстер отодвинул в сторону остатки tartiflette[79] — еще одно блюдо в бледных тонах — и, сделав приличный глоток пива из огромной кружки, продолжил свои разглагольствования.

— Самый лучший хакер это не просто специалист, блестяще разбирающийся в технических аспектах компьютерных систем, в их дизайне и конструкции, во всех этих портах, кодах и уязвимых местах программного обеспечения. Нет. Всем этим владеет обычный хороший программист. А чтобы стать отличным хакером, нужны дьявольская изобретательность и способность находить окольные пути, это, так сказать, социальная инженерия, то бишь умение выявить и использовать слабости любой системы, любой организации, человеческие недостатки и пороки.

Кайл смотрел на него восхищенно.

— И как только я определил способ, с помощью которого хакер может взломать данную систему, мне уже нужно думать, как он собирается из нее выйти, чтобы его не засекли и не поймали.

Джулия и Билл обменялись быстрым взглядом, который Кейт едва успела заметить.

— Существует много возможностей попасться, когда что-то откуда-то извлекаешь. Спросите любого грабителя банков, отбывающего тридцатилетний срок в федеральном пенитенциарном учреждении. Забраться внутрь и зацапать денежки — это самая легкая часть задачи. А вот самая трудная — всегда самая трудная — выбраться оттуда. Особенно выбраться так, чтобы тебя не засекли.

Кейт глубоко вдохнула и постучала — тихонько! — в дверь: мягкий, вежливый тук-тук, вроде как пришел официант из обслуги отеля или тактичная супруга.

Такого типа операции занимают обычно менее полминуты — быстро все проделать и немедленно вон, полностью полагаясь на фактор внезапности. Громкий стук в дверь может свести этот фактор на нет.

Она считала секунды — шесть, семь, — одновременно подавляя желание постучать еще раз (еще один способ аннулировать фактор внезапности), — восемь, девять, — потом ручка повернулась, и дверь чуть приоткрылась, совсем немного, и Кейт всем весом навалилась на нее, плечом вперед, отшвырнув Торреса.

Он пошатнулся, отступил в гостиную номера люкс, пытаясь сохранить остатки равновесия и не упасть на задницу, при этом с ужасом осознавая, что совершил страшную ошибку. И из всех ошибок, которые он совершил за свои полные приключений, насыщенные событиями, триумфами и поражениями пятьдесят семь лет жизни, эта самая страшная, и из всех людей — сотен, тысяч, — которых он разозлил и довел до белого каления, именно эта chica[80] сейчас его убьет, прямо сейчас. К его огромному удивлению. Да, ему совсем не следовало нанимать фотографа, чтобы сделать те снимки через окно ее гостиной в Вашингтоне. И ни при каких условиях не печатать их на глянцевой бумаге — мать и ее маленький сын сидят на диване и читают книжку. И не выкладывать на стол в баре отеля. Не угрожать ей, пусть не прямо, намеком, не угрожать безопасности ее семьи.

Он открыл было рот, чтобы вымолить себе жизнь, но шансов у него не было.

И в тот момент, когда Торрес еще падал на пол — два почти неслышных выстрела в грудь плюс еще один в голову, — несомненно, уже мертвый, Кейт услыхала крик младенца, подняла взгляд и увидела молодую женщину, выходящую из спальни.

ЧАСТЬ III

Сегодня, 12 часов 49 минут.

— Кейт! Привет!

Каролина улыбалась и махала рукой, приближаясь к ней по узкому парижскому тротуару. Еще одна женщина-экспатриант, голландка, одна из школьных мамочек. Еще одна владелица огромного набора одинаковых чемоданов, купленных в радиусе мили от места, где они сейчас остановились, от рю де Верней, в сотне метров от строгого Пон-Руаяль, ведущего через Сену к Лувру и Тюильри.

Каролина начинает что-то говорить — мощный поток энтузиазма и восклицаний. Она вообще легко возбуждается, заводится, очень амбициозная и общительная, чрезмерно дружелюбная, патологическая любительница со всеми знакомиться и повсюду совать свой нос, постоянно раздающая приглашения всем членам огромного сообщества экспатов, обитающих на Левом берегу. Голландки, как успела убедиться Кейт, вообще очень общительны.

Кейт, не в силах уследить за скороговоркой Каролины, смотрит ей в рот, едва понимая ее монолог — что-то насчет нового кафе за углом, на рю дю Бак, о походе всем коллективом школьных мамочек на первый в этом школьном году пикник и про новую американку, только что приехавшую из Нью-Йорка, — Кейт с ней уже успела познакомиться?

Кейт улыбается и кивает этой женщине, с которой уже год как знакома и видится почти каждый день, иногда по два, по три раза за день, у огромной зеленой школьной двери, на мощенной булыжником улице, в кафе рядом и в ресторане в квартале отсюда, в табачном и газетном киосках, на детских игровых площадках и в парках, в Музее д’Орсэ, на теннисном корте или за кофе, во время шопинга, покупая вещи для детей или красное вино, обувь и сумки, занавески и свечи, за разговорами о бебиситтерах и экономках, об удобствах на трансатлантических рейсах и о наборах из десяти одинаковых чемоданов.

Женщина, которую Кейт, возможно, больше не увидит, и этот их разговор — последний. Такова жизнь экспата: никогда не знаешь, когда некто, кого привык видеть ежедневно, вдруг исчезнет навсегда, в мгновение ока превратившись в фантом. И очень скоро ты уже не в состоянии припомнить ее имя и фамилию, цвет глаз и в каком классе учились ее дети. Ты пока даже не можешь себе представить, что завтра с ней уже не увидишься. И не в силах вообразить, что и сама можешь просто исчезнуть в один прекрасный день. Но в реальности ты именно такая, такая же, как все они, экспаты.

— Завтра увидимся? — спрашивает Каролина. Она-то полагает, будто это просто риторический вопрос.

— Да, — отвечает Кейт. Бездумное выражение согласия, но при этом она отлично понимает, что в реальности целиком и полностью согласна с чем-то совсем иным, подтверждает собственную приверженность некоему плану, который весь последний час обдумывает, напрягая мозги.

Кейт знает, что теперь ей уже не понадобятся ни битком набитые сумки, приготовленные в сто сорок пятый раз к уикэнду, ни полностью заправленная «ауди». Ее семья никуда не едет. Ни нынче вечером, ни завтра.

Существует совсем другая жизнь, которую Кейт может здесь вести. И теперь ей известно, как осуществить этот план и превратить такую жизнь в реальность.

Глава 22

Ф-ф-фук!

Кейт резко обернулась, напуганная хлопком еще одной вылетевшей пробки, — это Кристина открыла очередную бутылку, видимо, слишком пьяная, чтобы медленно вытащить, она ее просто выдернула, позволив содержимому пенной волной выплеснуться на полотенце, потом вытерла бутылку и быстро разлила вино, неуклюже, расплескивая и проливая. В кухне, должно быть, уже валялось немало пустых бутылок, разбросанных повсюду.

Нынче вечером у них было первое совместное мероприятие со времени поездки в Швейцарию, лыжных прогулок и ужина в компании так называемых Маклейнов — это было неделю назад. Вчера они вернулись в Люксембург.

Кристина вновь наполнила бокал Кейт — хрустальный, тяжелый. Неужто у этих людей и впрямь имеются в запасе дюжины таких хрустальных бокалов? На тысячу долларов — или больше? — стекла и хрусталя?! И только для встречи Нового года?!

Кейт заметила Джулию в соседней комнате. В последний раз они разговаривали, стоя под внезапно разразившимся снегопадом возле ресторана в том курортном городке. Ледяной обмен фальшиво-дружескими поцелуйчиками в щечку, отвлекаемые надоедливыми детьми и на удивление приятной компанией Кайла, под впечатлением только что полученной информации: эти агенты ФБР подозревают ее мужа в краже примерно пятидесяти миллионов евро.

Кейт все еще ничего не сказала Декстеру по этому поводу.

Самым обычным для этой вечеринки было общение на английском. Но поскольку хозяева датчане, многое звучало и на этом вибрирующем, жужжащем языке, неотличимом для Кейт от шведского и норвежского и едва разнящемся с голландским и немецким. Кейт вполне свободно управлялась с романскими языками; она могла общаться на любом из них, даже на своем убогом португальском с его труднопроизносимыми звуками. Но вот эти северные языки… Сплошная тарабарщина.

Джулия поймала ее взгляд. Кейт глубоко вдохнула, стараясь сохранять спокойствие.

Декстер был в джинсах и черной рубашке, как и многие оказавшиеся здесь мужчины. Но у него единственного эта рубашка не заправлена в джинсы, тогда как у остальных на поясе были туго затянутые ремни с выдающимися статусными пряжками, с серебряными или даже золотыми логотипами — большие хвостатые буквы H или G в рамочке; нынче такие в большой моде. А Декстеру даже в голову не пришло прикупить себе нечто подобное и заправить рубашку в штаны, дабы всем демонстрировать этот символ высокого статуса. Нет, такого за ним не водилось; уж она-то знала своего мужа — подобное не в его стиле. Но конечно же, знала она его не до конца.

Кейт огляделась, изучая присутствующих мужчин. Все эти банкиры с платиновыми часами и туфлями из шкуры аллигатора, в облегающих джинсах из толстого денима с лайкрой, в рубашках из смеси шелка и хлопка с сияющими перламутровыми пуговицами и вручную обработанными петельками разговаривают о своих новейших лыжах, о шале в Швейцарии с полным обслуживанием, о виллах в Испании и полетах первым классом в Сингапур, о покупке на будущий год новой «ауди», о последних моделях «ягуара», о курсе доллара к евро, о налоговых декларациях, о «коротких» деньгах. Сплошные деньги, деньги, деньги: как их заработать, как их истратить. Как их съесть, выпить, износить.

Декстер на Рождество подарил Кейт часы — золотые, на кожаном ремешке, простые и элегантные. Цена была ясно и четко обозначена на образце, выставленном в витрине на рю де ла Бушери, ее мог видеть любой: 2100 евро. Все мужья два раза в год приезжают за покупками на центральные улицы — на Рождество и перед днем рождения жены. Они пялятся на витрины одних и тех же магазинов на одних и тех же улицах, обозревают и изучают те же цены, которые изучают все женщины, так что любому, кому до этого есть дело, точно известно, сколько стоит та или иная сумочка: среднего размера — 990 евро, а с карманчиками побольше — 1390.

И эти женщины, эти мамочки — все бывшие адвокатши, учительницы, психиатры и журналистки. Все бывшие. Все экспаты. Теперь все они — кухарки и уборщицы; ходят по магазинам, занимаются мытьем и готовкой. В головах и в руках у них ценники, эти проекции доходов их мужей и собственного желания потратиться на всякую ерунду. На семейное благополучие.

Неужто и Декстер незаметно для нее превратился в такого мужчину? Если так, ему и теперь удается это скрывать. А Кейт оставляет ему свободу действий. Потому что понимает, что конфронтация с ним — в момент, когда агенты ФБР расследуют его дела, — не принесет ничего хорошего. Ей самой нужно выяснить правду. А она вполне способна это сделать, ничуть не хуже кого-то другого. Нет, даже лучше: она имеет доступ к его компьютеру, к его вещам, знает его расписание. Его прошлое. И как работают его мозги.

— Привет, Кейт, — сказала Джулия.

Кейт не могла понять, что за выражение у нее на лице. Никак не могла определить, на каком уровне правдивости или на какой глубине продолжающегося обмана они по умолчанию согласились общаться, пусть даже посреди этой толпы. Честность — консенсуальный континуум, она основана на обоюдной договоренности сторон, пусть не выраженной словами.

Знает ли Джулия об осведомленности Кейт, что она агент ФБР? И в чем заключается ее задание?

Кейт отбросила в сторону собственную гордость. Или свое отвращение. Свою защитную стену, свою враждебность.

— Привет, Джулия.

Ну какое же это полное одиночество?! Вокруг масса людей, переполненных неправдами, неспособных никому сообщить что-то реальное, настоящее. Непонятные, ненужные знакомства, случайные друзья, закадычные приятели, даже ее единственный душевный друг, единственный человек в мире, ее напарник, спутник жизни, союзник, ее все. Вот он, откинул голову в безудержном смехе, очки съехали набок, волосы взъерошены, на лице кривая улыбка. Она так его любила! Даже когда ненавидела.

Кейт задумалась о собственном муже, о тайнах и секретах, возникших между ними, о дистанции, которую эти секреты создавали. О своих собственных секретах, своей тайной жизни. О шпионских наблюдениях за ним, которые она уже проделала и еще намерена проделать, о мощной стене лжи, с каждым днем становившейся все выше, с каждым разговором, который у них не получился, с каждым не сделанным допущением.

Кейт поднялась по лестнице. Тихо, в одиночку, миновала этаж, занимаемый родителями, взошла на следующий, детский, в ничью ванную комнату, самую дальнюю. Коричневый налет на бортиках ванны, бутылки шампуня, украшенные незнакомыми персонажами мультиков, выпущенных во Франции, Германии, может, Дании. Несколько тюбиков зубной пасты на разных стадиях использования, с налипшими и застывшими наплывами — всеобщая неконтролируемая небрежность, обычная для детской ванной.

Кейт присела. На противоположной стене, выложенной керамической плиткой, — зеркало в полный рост: приглашение, даже вызов, полюбоваться собственной наготой. Кейт уставилась на себя, полностью одетую: черная юбка, нейлоновые чулки, черный свитер, слишком тяжелые серьги и эти новенькие дорогие часы. Идиотская ювелирка.

Теперь это уже казалось очевидным: ее, конечно же, привлечет человек, ведущий тайную жизнь. Конечно, ее потянет к мужчине, под обычной внешностью которого скрывается нечто нечистое, скользкое, нечто невидимое и тайное.

Она насильно вынудила себя поверить, будто оставила все это в прошлом, когда выбрала Декстера; оставила в ушедшем мир, где все люди двуличны. И в ее собственной жизни, полной обманов, этот был самым значительным — этот самообман.

Декстер как-то говорил, что лучший хакер всегда использует человеческие слабости. Кейт знала, что и у нее имеются собственные слабости. Они есть у всех. Но она никогда не анализировала их, не отдавала себе отчета, в чем они проявляются. А теперь она это знает.

А вот знает ли она собственного мужа?!

Кейт снова заплакала.

Дверной замок щелкнул, Декстер ушел, отправился в свой офис — впервые за последнее время, считая с недели до Рождества. Пошел в ту самую комнату, куда забиралась Кейт. К компьютеру, в который она не сумела влезть, к папкам с бумагами, которые пересмотрела. К видеокамере, висевшей в углу под потолком.

Конец новогодних праздников. Возвращение к домашней рутине, первый день, когда Кейт уже твердо знала, что ее муж, вероятно, уголовный преступник. Обратно к походам по магазинам, тасканию покупок, их распаковке, размещению в шкафах и на полках. К загрузке и разгрузке посудомоечной машины. К сортировке выстиранного белья, стопка за стопкой. Белое, цветное, черное, разноцветное.

Улицы нынче утром покрылись черным льдом — тонкой пленкой невидимой опасности, обволакивающей любые мощеные поверхности; всюду скользили, вертелись и сталкивались автомобили — на узких улочках, на шоссе и магистралях, на крутых подъемах и спусках, на подъездных дорожках. Кейт радовалась, что живет в центре, где рано начинающееся уличное движение, машины, везущие на работу банковских служащих, разбивают лед еще до того, как она ровно в восемь садится на подогретое сиденье своего автомобиля и едет, маневрируя между уже попавшими в аварию. Вот «порше», въехавший в каменную стену, а это «феррари» оттаскивают тягачом от ствола дерева. В темно-сером тумане мигают огоньки аварийной сигнализации.

Декстер уже добрался до офиса. Если он первым делом проверяет записи с камеры наблюдения, стало быть, он уже все знает.

Кейт, вероятно, уже сотню раз смотрела на свой мобильный, опасаясь, что пропустила звонок Декстера, каждый раз ожидая увидеть на экране сигнал голосовой почты и услышать его гневный вопрос: «За каким чертом ты залезла в мой офис?!» Но сигнал так и не появлялся. Единственным, кто ей позвонил, оказалась Джулия. Кейт не ответила, а Джулия не оставила никаких сообщений.

Декстер отправился на работу позже, чем обычно, и домой вернулся тоже раньше обычного.

— Я утром лечу в Лондон, — сообщил он. — На какой-то период времени это будет моя последняя поездка. Последняя командировка. Но на уик-энд мы едем в Амстердам, ты не забыла?

— Конечно, я помню, — ответила Кейт.

Эту поездку в Амстердам Декстер готовил сам, намереваясь встретиться там со своим старинным другом, собравшимся туда по делам; это был его коллега, с которым они вместе начинали заниматься внутрисистемным программированием. Они связались через Интернет и решили, что будет здорово увидеться после стольких лет, да еще в Европе.

Так что это стало первой поездкой, которую Кейт не готовила сама, ничего не заказывала и не бронировала прямо из дома. С компьютера, которым Джулия однажды пользовалась в течение десяти минут, чтобы проверить свою электронную почту, когда у нее отрубился Интернет.

Декстер встал задолго до рассвета. Кейт оставалась в постели, лежала, не двигаясь, и смотрела на темную стену, пока он спешно принимал душ и одевался. И поднялась, только услышав, как хлопнула, закрывшись, входная дверь.

И начала свои расследования в предрассветной мгле — полезла в компьютер. Открыла страничку их текущих банковских счетов — один здесь, в Люксембурге, другой в Вашингтоне. Американский счет имел минимальную онлайновую защиту — ничего особо сложного, всего лишь имя пользователя и пароль. А вот люксембургский требовал длинного и сложного имени пользователя, целой цепочки бессмысленных цифр и букв. За ним следовал аналогично сложный пароль. Затем на экране возникала замысловатая таблица, которую требовалось правильно заполнить, чтобы получить доступ к данным, и Кейт надо было вставить в нее нужные цифры и буквы ключа, напоминающего пазл.

Если такая бодяга необходима для их счета на одиннадцать тысяч восемьсот девятнадцать евро, то можно себе представить, что за сложности вводятся для счета на пятьдесят миллионов евро. На пятьдесят миллионов украденных евро. Такого рода коды и пароли слишком сложны, чтобы Декстер их запомнил; чтобы вообще кто-то мог их запомнить. Значит, где-то должны храниться записи номеров счетов и программ обеспечения их безопасности. Вряд ли они находятся в его офисе в административно-офисном центре, окруженном со всех сторон разными службами охраны и правопорядка. В это здание нетрудно попасть, вломиться, его легко захватить и закрыть, а имущество конфисковать.

Значит, он хранит эту информацию здесь, в квартире.

Кейт начала открывать все файлы на жестком диске и внешних носителях, высматривая аналогичный набор букв и цифр, но предназначенный совсем для другого счета.

Когда час спустя проснулись голодные мальчики, Кейт еще ничего в компьютере не обнаружила. Иного она и не ожидала. Как говорил Декстер, влезть можно в любой компьютер. Стало быть, следует действовать терпеливо и тщательно.

Код должен быть где-то здесь.

Ей потребовалось два часа, чтобы просмотреть содержимое ящика с папками, проверить каждый клочок бумаги, каждый конверт и скоросшиватель в поисках написанных от руки заметок, листы формата А1 с распечатками на их домашнем принтере, каракули, нацарапанные на телефонных счетах, куда Декстер мог занести свои коды.

Ничего.

Кейт занялась книгами, которые он привез с собой из Штатов — несколько романов, словари, путеводители, инструкции к домашней технике. И обнаружила лишь, что он особенно восхищается несколькими пассажами из «Конфедерации идиотов».[81]

Она исследовала все записные книжки, разбросанные по квартире, маленькие и средней величины блокноты мальчиков, большие альбомы и огромные рисовальные планшеты, стараясь при этом не отвлекаться на их живописное искусство. Бен, например, как раз проходил этап портретной живописи, обращая особое внимание на носы своих персонажей.

Счета из их американского банка, балансовые справки, корешки чеков. Фотоальбомы. Паспорта детей. Прикроватная тумбочка. Шкафчик с аптечкой. Карманы пальто. Ящики кухонных шкафов.

Ничего.

В половине одиннадцатого Декстер вернулся из Лондона совершенно вымотанный. Казалось, он уехал несколько лет назад, а не нынче утром. Они едва успели поговорить — полет прошел нормально, все встречи состоялись, — прежде чем он свалился в постель с толстенной книгой на груди — огромным томом сводок с финансовых рынков.

Он все еще ни словом не обмолвился о записи с видеокамеры в своем офисе. И вообще не сказал ничего, имеющего хоть какое-то значение.

Она тихо легла рядом с ним, взяла журнал, открыла оглавление, полистала страницы, пытаясь читать, но лишь скользила взглядом по словам и фотографиям.

Декстер скоро заснул. Кейт не отрывала глаз от журнала, просто убивая время, тихонько переворачивала страницы и все смотрела на фотографии, словно пытаясь разбить изображения на составляющие их пиксели, на абстрактные формы и цвета. Это был глянцевый журнал двухмесячной давности, полученный из Штатов, — сплошные устаревшие сплетни из жизни разных знаменитостей и безликие комментарии вроде как из области культуры, а еще длиннющий текст якобы политического характера, словно пришедший не просто из другой страны и с другого континента, но вообще из иного мира. С планеты, где она когда-то жила, но теперь не в силах узнать.

Кейт подождала минут пять после того, как Декстер сонно засопел, и тихо выбралась из кровати.

Она на цыпочках спустилась вниз, в темноту. Достала его бумажник, отнесла в ванную и закрыла за собой дверь. Вынула из него все, что там было, один предмет за другим: кредитные карты, удостоверение личности, счета и чеки, разнообразные банкноты.

Кейт изучила все это и ничего не обнаружила.

Потом сняла полотенце с крючка в кухне и отнесла его на письменный стол, где заряжался мобильник Декстера — на зарядном устройстве горел красный глазок. Завернула телефон в полотенце, чтобы приглушить звук сигнала, когда она отсоединила его от зарядника. Вернулась в ванную, села на унитаз и проверила память аппарата: все полученные и исходящие звонки, все записи, дающие возможность набрать и упрятать в память набор цифр или букв.

Она обнаружила, что за весь проведенный в Лондоне день он не делал и не получал никаких звонков. Потом Кейт просмотрела список всех звонков за последние шестьдесят дней и выяснила, что во время своих командировок Декстер не сделал ни единого международного звонка, не считая звонков домой, ей.

Она закрыла аппарат, раздумывая над странностью этих деловых командировок, в которых не требовались телефонные переговоры. И никаких секретарш, фиксирующих встречи, никаких заданий, требующих выполнения, — заказать машину, зарезервировать столик. Ни результатов деловых встреч, ни предварительных согласований. Ни подробностей обсуждаемых вопросов, ни когда, ни с кем…

Это представлялось ей совершенно невероятным.

Это было просто невозможно.

Либо он вообще не ездил в эти командировки, либо имел другой мобильный телефон.

Когда Кейт пыталась представить то, чем ей совсем не хотелось заниматься — например, ей не хотелось шпионить за Декстером, — перед глазами возникала именно такая картина: она тихонько пробирается по собственной квартире в темноте, в ночи, и роется в личных вещах мужа, пока тот спит.

Именно поэтому, выходя за него замуж, она и дала себе обещание никогда не расследовать его дела, его жизнь. Она не хотела этим заниматься, не хотела даже думать об этом, желать этого.

Но вот вам, пожалуйста, она тащит его кейс в ванную, запирает за собой дверь. Ощупывает все внутренние кармашки, расстегивает молнии, отщелкивает запоры, отдирает застежки-липучки, уже не рассчитывая ничего найти, но тут… Что такое? Шелковая лента-ярлычок на дне кейса…

Пульс сразу зачастил. Она потянула за эту квадратную петельку, внезапно обретя надежду, подняла твердую нейлоновую крышку, и вот вам, секретное отделение. А внутри — телефон. Незнакомый маленький предмет, металл с пластиком.

Она уставилась на эту первую находку, первое доказательство своей правоты, открывающее вход в кроличью нору, из которой ей, возможно, не суждено выбраться. Она еще подумала, не положить ли эту штуку обратно в маленькое секретное отделение, а сам кейс отнести назад в холл. А потом подняться наверх и напрямую спросить мужа: «Декстер, какого черта, что происходит?!»

Но не стала этого делать.

А включила телефон. Экран осветился, ожил. Она смотрела на холодное синеватое сияние, на иконки, на кнопки. Потом коснулась иконки «телефон», вызвала память о последних звонках и уставилась на появившийся на экране список. Стенки кроличьей норы начали сдвигаться, нора — углубляться, а она все смотрела и смотрела.

«Марлена, вчера в 9:18 утра».

«Марлена, позавчера, 7:04 вечера».

Лондонский номер, код страны и города 44–20, в память контактов не убран, звонок в 4:32 пополудни.

«Марлена, за день до этого и еще раз, вечером прошлого понедельника».

Кейт открыла список состоявшихся контактов: их оказалось всего два. С Марленой, по ее лондонскому номеру. И с Нико — код она не распознала. Кейт запомнила оба номера.

Марлена и Нико. Кто это такие, черт бы их побрал?!

Декстер проснулся поздно. Позавтракал вместе с Беном и Джейком и не стал подниматься наверх, чтобы принять душ и побриться, пока дети не уехали в школу. Вдруг обленился, словно до предела вымотался, четыре месяца подряд вкалывая как последний трудоголик.

Когда Кейт вернулась домой, он уже ушел. Поехал в свой офис, к видеокамере, записавшей ее приход. В свой непонятный, необъяснимый офис. К своему тайному телефону, непостижимым контактам, к пятидесяти миллионам украденных евро. В свою другую жизнь.

Кейт едва успела перевести дыхание.

И снова принялась за работу. Спустилась в подвальную кладовку, просмотрела все хранившиеся там вещи, американскую электронику, не работавшую в Европе. Осмотрела заднюю панель старого телевизора, внутреннюю поверхность абажуров старых настольных ламп, все щели тостера, фильтр кофеварки. Коробку с посудой, разрозненные стеклянные бокалы, китайские чаши, купленные совершенно напрасно, под влиянием минутного импульса. Летнюю резину для машины. Велосипедный насос. Чемоданы и ярлычки на них.

Среди всего этого невостребованного барахла имелась еще и коробка с рабочей одеждой Кейт — черными шерстяными костюмами и накрахмаленными белыми блузками с чуть пожелтевшими воротничками. Это была ее прежняя жизнь, упрятанная и забытая в подвальной кладовке.

Потом она отправилась в соседнюю булочную, заказала себе там сандвич с ветчиной. Дожидаясь заказа, она думала, как ей выяснить, кто такие Марлена и Нико, воздержавшись от прямых звонков им. Звонки легко отследить, ее могут засечь.

Если Декстер еще не видел запись с видеокамеры наблюдения, то кто уже мог ее увидеть? И вообще, зачем там эта камера?

Она просмотрела содержимое его ящиков — для носков, для белья, с майками; проверила карманы джинсов, пиджаков и пальто; внутренние швы поясных ремней. Подкладку галстуков. Заглянула под стельки всех его туфель, проверила каблуки.

Потом забрала из школы детей, купила им по пирожному, пристроила перед телевизором — там шли мультики на французском. Опять этот Губка-Боб, кажется, его тут все время показывают.

Затем исследовала надписи на футлярах CD-дисков, карманы фотоальбомов, оборотные стороны фотографий.

— Мамочка, я есть хочу! — сообщил Джейк.

Она забыла накормить детей.

Кейт не слышала, как вернулся Декстер. Жужжал включенный вентилятор кухонной вытяжки, она готовила соте.

— Привет.

Она аж подскочила, сжимая в правой руке сковородку и поднимая ее с плиты, цыпленок взлетел в воздух, край сковородки задел локоть левой руки, тут же оставив на нем след ожога, и она, с грохотом уронив сковородку на керамическую поверхность плиты, вскрикнула, коротко и громко.

— Ох! — сказал Декстер, влетая в кухню, но тут же остановился в полной беспомощности, не зная, как и чем помочь.

Кейт бросилась к раковине, пустила воду, подставила руку под струю.

— Извини, — сказал он. — Я не хотел…

На эти несколько секунд она забыла про видеокамеру, про украденные деньги, про Марлену и Нико. Но теперь вспомнила.

Декстер положил руку ей на плечо.

— Извини, — снова повторил он, наклонился, поднял с пола цыпленка и отложил его в сторону. Потом собрал с плиты остатки жаркого, сложил их обратно в сковородку. — Мы ведь еще можем это съесть, верно?

Она кивнула.

— Принести какую-нибудь мазь?

Красная линия ожога протянулась на два дюйма по внутренней стороне локтя, ярко выделяясь на бледной коже. Она так и держала руку под струей холодной воды.

— Да, — ответила она. — Спасибо.

Она обернулась и посмотрела на мужа. Посмотрела в глаза, прямо глядевшие на нее; на его лице было озабоченное выражение. Уж он-то никогда не обжигается, когда готовит. Да и готовит он нечасто, чтобы совершать подобные промашки. Он никогда не резал себе палец кухонным ножом, не обдирал ногти теркой, не проливал на себя кипящую воду, не обжигал тыльную сторону ладони кипящим жиром, стреляющим со сковородки.

Что он сделал, так это спер пятьдесят миллионов евро.

Потом был ужин, кончившийся так же, как и начался. Взрослые почитали детям, затем почитали сами, Декстер уснул, так ни словом и не упомянув видеокамеру и запись.

Она лежала рядом с ним без сна.

Марлена и Нико не выходили из головы.

— А как насчет Декстера? — спросила Клэр. Они стояли во дворе школы, ожидая окончания уроков.

— Простите? — переспросила Кейт, погруженная в собственные переживания. Она пока не выяснила ничего стоящего, не выявила ниточек, ведущих к Марлене и Нико, не наткнулась на информацию, что некто украл у кого-то пятьдесят миллионов евро. Ниоткуда подобных данных не поступало. Плюс к тому ее семейство нынче вечером отбывало в Амстердам, а Кейт еще не успела сложить вещи для этой поездки. Декстер вернется домой к половине пятого, уже в нетерпении, стремясь поскорее отправиться в дорогу. Времени совсем не оставалось.

— Я говорю, что Себастьян дома ни на что не годен. А как Декстер, он что-нибудь умеет?

— Нет, — пришлось признаться Кейт. — От него не много проку в домашних делах. Я сама занимаюсь хозяйством.

— Вы когда-нибудь собирали эти уродские штуки из ИКЕА? — спросила Клэр. Кейт однажды самостоятельно собрала комодик, состоявший из трехсот восьмидесяти восьми отдельных частей.

— Да, — призналась она. Это заняло у нее четыре часа.

— Себастьян тоже может попытаться, — заявила Клэр. — Но только если я его попрошу.

— С Паоло точно такая же история, — кивнула София.

— И с Хенриком тоже, — сообщила Кристина, наклоняясь ближе и понижая голос. — Мне приходится делать ему минет, чтобы вдохновить на замену перегоревшей лампочки.

Кейт отлично знала, что Кристина, конечно, шутит. Однако это, возможно, совсем неплохая идея, потому что Декстер никогда…

Нет, один раз, припомнила Кейт, он все-таки занимался этим прозаическим делом, домашним ремонтом. Всего один раз.

Она побросала на кровать носки и белье, сложила стопкой рубашки и штаны, кое-как рассовала футболки и свитеры.

И пошла в атаку, вооружившись электрической отверткой. Бззз-бззз, вывернула болты, сняла наружную панель, потом внутреннюю, разделительную, затем наличник и верхнюю обшивку, отделанную пластиком, разбирая на части комод в комнате мальчиков, этот единственный предмет меблировки от ИКЕА, которым занимался Декстер — ремонтировал его (если это можно так назвать) вскоре после того, как собрал. Когда это было? Месяц назад? Или два? Она уже не помнила, да это и не важно.

Она ощупала раму комода, прошлась пальцами сверху вниз, потом перевернула его вверх ножками и наклонилась над открывшимся квадратом из дюймовых брусьев, державшим все сооружение, затем открутила их, отсоединив один от другого.

Ничего. Кейт не верила собственным глазам. Она не сомневалась — абсолютно! — что именно здесь что-то есть.

Она обследовала концы брусков, осмотрела отверстия, оставшиеся после вынутых болтов.

И тяжко вздохнула.

В нижней части ножки имелась… что это такое?.. как будто прорезь в дереве, которую она не замечала, пока комод стоял в нормальном положении; она попыталась сунуть туда указательный палец, но он не входил, не влезал даже мизинец, и тогда она схватила отвертку и впихнула ее… сперва прямо, потом под углом… прижала что-то к боковой поверхности и потащила…

И на ковер упал листочек, сложенный в несколько раз, превратившийся в спрессованный квадратик.

Она подняла его, этот маленький клочок бумаги, развернула — он был размером с обычную обертку от жевательной резинки — и уставилась на непонятный набор написанных от руки цифр и букв.

Глава 23

Ее часы — дорогой рождественский подарок — показывали 3 часа 51 минуту. Кейт огляделась вокруг, осмотрела развал, устроенный в комнате мальчиков: разбросанная одежда, разобранный на части комод, все детали раскиданы, инструменты в беспорядке валяются на полу.

Декстер будет дома через сорок минут, даже через тридцать девять, чтобы тут же отправиться в долгий путь в Голландию.

Кейт разложила листок на полу. Достала из кармана телефон, щелкнула камерой, проверила качество изображения. Потом аккуратно вложила бумажку обратно в прорезь в ножке комода.

Подняла отвертку и начала по памяти восстанавливать комод — составлять детали, закручивать болты, заворачивать шурупы.

В 4 часа 02 минуты в дверях возник Джейк.

— Мам, ты чего делаешь?

— Ничего особенного, милый.

— Мам, Губка-Боб закончился.

Бззз-бззз.

— А что-то еще там показывают?

— Да, только мне это не нравится.

Бззз-бззз.

— Ну а что я могу сделать, милый?

— Ты можешь переключиться на другой канал.

— Черт тебя возьми, Джейк! — заорала она, потеряв терпение. Мальчик в ужасе отступил. — Мне нужно закончить! Дай мне это доделать!

Он заплакал и ушел. Ей было ужасно жаль его, она даже запаниковала.

В 4 часа 13 минут рама комода была полностью восстановлена.

Кейт облегченно вздохнула. Сколько времени займет сборка ящиков? Она принялась за работу над первым, засекая время. Дело оказалось более сложным, чем она рассчитывала, и заняло четыре минуты. А ящиков было шесть.

Она заспешила. Со вторым ящиком было легче, она больше не путалась, но все равно оставалось много шурупов, которые следовало завернуть. Это заняло почти три минуты. Но она все равно не успевала.

— Мамочка! — Теперь в дверях возник Бен.

— Да? — Она даже не обернулась.

— Это же папа сделал.

— Верно, — ответила она. — Это он собирал в прошлый раз.

— А разве он плохо собрал? И теперь тебе нужно все переделывать?

Ох, Боже мой! Ну и как ему объяснить?!

— Нет, — сказала она. — Просто эта штука снова сломалась.

Вот вам и еще одна проблема, совершенно неожиданная. Она поднялась и подошла к сыну.

— Только папе ничего не рассказывай, ладно?

— Почему?

— Он расстроится.

— Потому что плохо ее собрал?

«Да, — подумала она. — Он плохо ее собрал, эту штуковину».

— Верно.

— Ага.

— Так что давай сохраним это в тайне. О’кей? — Она учит своего сына лгать, вот что она делает. И это просто ужасно.

— О’кей, — улыбнулся Бен, любитель всяческих тайн, и наконец ушел.

Сборка третьего ящика заняла две минуты, но столько же длился разговор с Беном. Время: 4 часа 27 минут.

Кейт в отчаянии огляделась. Декстер, конечно, опоздает; он всегда опаздывает. Никогда не приходит вовремя, как обещал.

Кроме тех случаев, когда должен уехать из города.

Нет, она не успевает закончить сборку. Она подняла переднюю панель ящика и соединила ее с дном и боковыми стенками просто так, без шурупов, без задника, без полозков. Конструкция как-то держалась. Она подняла ее и аккуратно вставила в корпус комода, медленно, очень медленно. Передняя панель отвалилась и с грохотом упала на пол.

— Папочка! — донеслось снизу.

Она подняла панель и снова вбила ее на место, ударив кулаком.

— Привет! — заорал он ей с лестницы, еще не поднявшись наверх.

— Привет! — заорала она в ответ и повторила ту же операцию со следующим ящиком. Снизу доносились обрывки разговора, голоса мужа и детей, но она не могла расслышать, о чем они говорят. Сцена вроде той, в комиксе «Пинатс», когда взрослые ничего не понимают.

Вбила на место еще один ящик.

Услышала его шаги, постукивание кожаных подошв по каменным ступеням лестницы.

Оставался последний ящик. Она не успеет, у нее не хватит времени, чтобы просто собрать его воедино. Она схватила оставшуюся переднюю панель правой рукой. А левой подтащила к себе здоровую пластиковую корзину с деталями «Лего». Вставила переднюю панель ящика туда, где ей следовало стоять, и прижала корзиной, чтобы не вывалилась.

— У вас все готово? — спросил Декстер с верхней ступеньки, поворачивая за угол.

Она обозрела образовавшийся развал: вещи, одежда и — черт побери! — коробка с инструментами. Схватила оранжевое одеяло с постели Джейка и набросила его поверх коробки в тот момент, когда Декстер появился в дверях.

— Ну, вы готовы? — Он огляделся по сторонам. — Что тут происходит?

Кейт откинула волосы со лба, заправила их за уши.

— Разбирала их вещи. Накопилось много таких, из которых они выросли. Надо бы выбросить.

Его взгляд остановился на комоде — он был не до конца придвинут к стене.

— Извини, я несколько отвлеклась.

Она прошла в другой конец комнаты, подальше от комода, подальше от своей неудачной попытки собрать его и скрыть таким образом свои тайные делишки. Схватила дорожную сумку, которую принесла сюда еще утром — и почему она тогда же не собрала вещи?! — и потащила ее к кровати.

— Это займет всего минуту, — заверила она. — Ты сам-то собрался?

— Да, — ответил он. — Еще утром. А ты?

Она помотала головой.

— Ладно, — сказал он, берясь за сумку. — Я уложу их вещички.

У нее словно язык отнялся.

— Где то, из чего они выросли? — спросил он.

— Я… э-э-э, я от них уже избавилась.

— Неужели? — поднял он брови. — И что ты с ними сделала?

Подозревает что-то. Или это просто любопытство?

— Сложила их… э-э-э… в бак для старых тряпок… на переработку… В подвале.

— Разве туда кладут носильные вещи? Это же для простыней, старых полотенец и всякого такого.

— Для одежды тоже, — сказала она. — Они их сами потом сортируют, на фабрике по переработке. — Так оно или нет, она понятия не имела.

— Хм! Ну ладно. — Он положил руку ей на плечо. — Иди собирайся.

Как бы его отвлечь? Может, предложить спуститься вниз, составить компанию детям? Придумать еще какую-нибудь ложь, чтобы не дать остаться в комнате одному? Нет, ничего не выйдет.

Может, он хочет остаться здесь один? Неужели догадался, что тут происходит?!

— Спасибо, — сказала она. — Извини, что не успела собраться.

Она вышла из детской и постояла в коридоре, навострив уши, стараясь услышать, что он делает. Звуки были слишком слабые — шорохи, дыхание. Ничего похожего на передвигаемую пластиковую корзину, детали ящиков тоже не стучат по полу.

Она старалась как можно быстрее собрать свои вещи. Поездка будет, как и все прочие, на сорок восемь часов. Так они ездили в Страсбург, в Брюгге, в Кельн. Достаточно успели поездить, чтобы знать, что́ ей понадобится. Не надо снова об этом думать, опасаться набрать ненужного. Поездка ничем особым не отличается от ежедневных уходов из дома на целый день, разве что будет в два раза длиннее.

Она притащила кучу своих вещей в детскую, поспешно, торопливо, ей не терпелось…

Декстер стоял посреди комнаты, держа в руках оранжевое одеяло Джейка.

Коробка с инструментами стояла на виду. Открытая. Электрическая беспроводная отвертка лежала на ковре рядом с пластиковой емкостью.

Декстер смотрел прямо на нее, складывая одеяло. И не произнося ни слова.

Она прошла через комнату, к постели Бена, где стояла дорожная сумка, открытая, наполовину заполненная вещами детей. Засунула в нее свою одежду и застегнула молнию.

Она наблюдала, как Декстер продолжает складывать одеяло, потом кладет его на кровать, выходит из комнаты, по-прежнему молча. Бросила взгляд на комод. Передняя панель нижнего ящика, не скрепленная с остальными его деталями, немного вылезла наружу. Ее все еще держала пластиковая корзина, не давая окончательно выпасть. Но любому, бросившему туда взгляд, сразу станет ясно, что она не закреплена. Отвалилась или была снята. Что что-то тут нечисто.

Успел Декстер это заметить?

* * *

Каналы Амстердама сверкали в холодной ночи, вода походила на сморщенное одеяло, испещренное точечными отсветами, отражениями уличных фонарей, огней ресторанов, баров, жилых домов. Все жалюзи на окнах были подняты, шторы и занавески раздвинуты, люди сидели в своих гостиных и столовых, читали газеты, пили вино. Семьи собирались у обеденных столов, дети смотрели телевизор, и все это на глазах у соседей, у посторонних, у всего мира.

Декстер нашел возле отеля местечко для парковки на берегу канала и медленно и осторожно, буквально по дюйму, завел туда машину — между вымощенной булыжником проезжей частью и десятифутовым обрывом к воде не было никаких заграждений. Он купил в автомате парковочный талон за сорок пять евро и прилепил его к ветровому стеклу — талон давал право стоять здесь целые сутки. Еще несколько месяцев назад Декстер не имел ни малейшего понятия, как это делается. А теперь это вошло у него в привычку, стало второй натурой — разбираться в инструкциях на незнакомых языках, нажимать на всякие кнопки, обращаться с кредитными картами, этими твердыми пластиковыми штучками, заполнившими бумажник, которые надо засовывать в разные автоматы и турникеты, чеками и талонами — их лепят к ветровому стеклу или к приборной панели, и они тут же падают, стоит только открыть дверцу, особенно в ветреный день.

Декстер стал гораздо более компетентным в подобных вещах. Теперь он умел даже правильно парковаться.

Они пересекли мост. По обе стороны канала тянулись высоченные кирпичные дома, множество подсвеченных стекол, сияющие полировкой двери, выкрашенные в одинаковый темно-зеленый цвет, почти черный. Она снова и снова повторяла про себя воображаемый разговор с мужем. «Декстер, — скажет она ему, — Билл и Джулия — агенты ФБР, сейчас работают на Интерпол. Они считают, что ты украл пятьдесят миллионов евро. Мне известно, что у тебя есть тайный банковский счет и, по-моему, ты и впрямь их украл. Но самое важное сейчас придумать, как тебе уйти от ответственности».

А Декстер спросит: «Откуда тебе известно про этот счет?»

И Кейт расскажет, как разобрала комод и нашла этот клочок бумаги.

«А откуда взялись эти подозрения, эти шпионские штучки? Из небытия, просто так?»

Именно на этой стадии разговора воображение ей отказывало. Кейт все не могла придумать ответа на этот вопрос — этого она не в силах объяснить. «Ну, не совсем», — ответит она. А затем что последует, какие вопросы? Как ей начать эту историю, которая непременно приведет к разоблачению: «Я в течение пятнадцати лет была агентом ЦРУ». Как?

И сейчас, идя по улицам Амстердама, озябшая, усталая и голодная, она снова отбросила эти мысли — в сотый раз, в тысячный, разве сосчитаешь?!

— Как насчет этого заведения? — Декстер остановился напротив кафе, отделанного внутри коричневыми деревянными панелями, с непокрытыми столиками, огромными потемневшими зеркалами, рядами бутылок на массивных полках — все дерево было необработанным, некрашеным, потемневшим от старости.

Им указали последний свободный столик в главном зале — остальные были заняты веселыми компаниями и парочками. Вечер пятницы, ничего удивительного. Меню выглядело здорово — все блюда, если судить по описаниям официантки, необыкновенно вкусные. А они умирали с голоду. Надо было поесть в дороге, но они так и не собрались, пока не стало слишком поздно, — зоны отдыха остались позади, а они уже ехали по пригородной трассе.

Правда, детям выдали шоколадные батончики. Перчаточный ящик был забит шоколадными батончиками.

Официантка принесла пиво и содовую в тяжелых стаканах и с солидным стуком поставила их на темную столешницу. Мальчики, как обычно, занялись рисованием. Взрослые знали, как припарковать машину в чужом городе, дети знали, как и чем заняться в ресторане, когда уезжаешь далеко от дома. Когда сам дом далеко от настоящего дома.

— Зачем тебе понадобилась коробка с инструментами?

Вот оно, из ниоткуда. Скрытая атака, через пять часов после содеянного.

Кейт молчала, мысли скакали и путались.

Декстер не стал продолжать, распространяться на эту тему, не повторил вопрос, не дал ей предлога для отсрочки ответа.

А она не могла вспомнить, какую ложь приготовила для ранее придуманного разговора.

— Я… э-э-э… окно…

Тут она заметила, что Бен прислушивается к их разговору. Непонятно только, что он подумал? Что это забавно? А может, всерьез? Заложит он ее или нет? На его губах блуждала улыбочка.

— Хотела закрепить занавеску. — И быстро сменила тему: — Мальчики! Пойдемте мыть руки!

— Я схожу с ними, — сказал Декстер. — Бен, Джейк, пошли.

Декстер встал, взял ребят за руки и повел. Пройдя полпути через зал, Бен обернулся и заговорщически улыбнулся матери.

Поскольку поездка в Амстердам была его идеей — он хотел встретиться со своим приятелем, — именно Декстер выбирал гостиницу и бронировал номер. Этот отель, кажется, был более дорогим, чем те, в каких они обычно останавливались. Четыре звездочки, но явно недалеко от пяти, а вовсе не ближе к трем.

Пока Декстер регистрировал их приезд, Кейт и мальчики ждали в вестибюле, сидя на обитом плюшем диванчике с резной деревянной спинкой в окружении цветастых обоев, мощных гипсовых колонн, переходящих в высокий пятнадцатифутовый потолок.

— Бен, — шепотом позвала она сына, — ты папе не говорил, что я делала?

— Когда?

— Наверху. В вашей комнате.

— А когда я ему не говорил?

— Ну, в туалете, в ресторане. Вообще не говорил?

Бен поглядел на старшего брата, словно ища объяснений или поддержки. Но Джейк уже свернулся клубочком, прижавшись к своему плюшевому медведю. Он почти спал. Никакой помощи от него не дождешься.

— Про то, как плохо он собрал ту штуку?

— Точно. Так говорил или нет?

Тут Декстер обернулся, улыбнулся Бену и вновь обратно к портье.

— Нет, — ответил Бен. Он тоже улыбался.

— Бен, ты мне правду говоришь?

— Да, мамочка. — И продолжал улыбаться.

— А почему ты так улыбаешься, милый?

— Не знаю.

Дети заснули мгновенно. Их уложили на раскладном диване вместе с плюшевым медведем, очень веселым и довольным на вид, но потрепанным и выцветшим.

Кейт уже поняла, насколько это было абсурдно — априори отказываться от всяких подозрений в отношении Декстера. Но теперь она по крайней мере осознала, почему вела себя столь нелепо: лжецы не склонны считать лжецами и других людей, поскольку в таком случае эти другие заподозрят во лжи их самих — а ведь она и есть врунья, и когда-нибудь ее на этом вранье поймают.

Декстер вышел из ванной в белых трусах-боксерах и в белой майке, руки и ноги покрыты порослью курчавых волос, резко выделяющихся на бледной коже, нездорово бледной. Бледный муж, погрузившийся в сумерки бессолнечной зимы.

Он лег в постель, сложив руки на животе. Не взял ничего почитать и ни слова не произнес.

Джейк всхрапнул, как возбудившийся жеребец, и снова засопел. Декстер лежал тихо, неподвижно. Кейт не хотелось смотреть в его сторону, она не желала видеть, что за выражение у него на лице, понимать, о чем он думает. Не нужна ей сейчас никакая дискуссия.

Но она все равно начала ее. От отчаяния. Ей требовалось хоть что-нибудь, какой угодно предлог, чтобы наконец открыться. Следовало прекратить нанизывать одну тайну на другую, придумывать все новые и новые вопросы.

Кейт закрыла путеводитель и положила его на живот, исполнившись решимости, и отчетливый грохот собственных мыслей словно оглушил ее. Она повернулась к нему, пульс громко стучал в ушах, она уже начала говорить, готовая сбросить с плеч это бремя или хотя бы частично избавиться от непереносимого груза, получить хоть какое-то облегчение, все что угодно, она и сама не знала, что именно, только все же заговорила.

— Декстер, — повернулась она к нему. — Я…

И замерла, замолчала, едва начав фразу, едва оформив в голове эту мысль, едва решившись. Он уже спал.

Они посетили Музей Ван Гога и цветочный рынок, скудный в середине зимы: садовые лопатки и совки, цветочные луковицы, пакетики семян. Они сочли, что посещение Музея Анны Франк вызовет слишком много неприятных вопросов, на которые почти невозможно найти ответ, и решили вычеркнуть его из своей программы.

Когда настало время побаловать детей, они отправились в магазин игрушек. И дали ребятам карт-бланш, свободу выбрать любой набор «Лего». Любой небольшой набор.

— Я сам этим займусь, — сказал Декстер, лишь отдаленно представляя себе, какие споры, соображения и дебаты последуют за этим решением.

Так что Кейт просто вышла на улицу, на Хартенстраат, забитую, как и следовало ожидать в субботний день, народом — все были в пальто и шубах, в шапках и шляпах, курили и смеялись, ехали на велосипедах и шли пешком. Краем глаза она заметила знакомую фигуру в дальнем конце квартала. Эту позу, эту манеру держаться Кейт узнала бы в любой момент. Женщина в большой темной шляпе и шерстяной накидке смотрела в витрину, в огромное, отражающее улицу пространство безупречного стекла.

Она совершенно не ожидала, что Кейт так быстро выйдет из магазина, всего через десять секунд после того, как туда вошла. На такой оборот она совсем не рассчитывала. И позволила себе расслабиться, осталась без прикрытия. И попалась.

Сегодня, 13 часов 01 минута.

Кейт отпирает ящик письменного стола, затем запертую шкатулку. Достает оттуда «беретту»; пистолет гораздо легче без заряженного магазина. Гладкий черный металл холодит ладонь.

Она бросает взгляд на фото в антикварной кожаной рамке, стоящее на столе, небольшой мимолетный снимок: смеющиеся мальчики в пене прибоя в Сен-Тропе. Больше года назад, бронзовые от загара, с выгоревшими на летнем солнце волосами, зубы сверкают белизной, золотистый свет отражается от волн Средиземного моря, поздний полдень в середине июля.

В конечном итоге Декстер оставил за Кейт решение, где они будут жить. Заявил, что сам предпочитает либо деревню, либо маленький городок в Тоскане или Умбрии, в Провансе или на Лазурном Берегу, даже на Коста-Брава. Но Кейт подозревала, что в действительности Декстер вовсе не хотел бы жить ни в какой деревне. Единственное его желание — проспорить. Заставить ее чувствовать себя так, словно она одержала победу, настояла на своем. Что это было ее решение, несмотря на его противодействие.

Кейт не могла не заподозрить, что он просто играет с ней, по любому поводу и все время, манипулирует ею. Огромная разница, прямо-таки разворот на сто восемьдесят градусов: она-то много лет была уверена, что он самый не поддающийся манипулированию человек из всех, кого она знала.

Ее собственные, наверное, чрезмерно избыточные, аргументы в пользу Парижа в основном касались детей. Они должны вырасти образованными и в достаточной мере космополитами, не избалованными и не привыкшими дичиться; она вовсе не желала, чтобы они разбирались только в теннисе и парусном спорте. А взрослые вполне могут в любой момент съездить в Прованс, когда сыновья начнут учиться в университете.

Кейт откидывается на спинку стула, по-прежнему держа пистолет в руке и думая об этих людях: о другой паре, чужаках, незнакомцах, которых она считает своими друзьями и которые притворяются врагами. И о своем — на удивление дьявольски хитром — муже. И о собственном поведении, и сомнительном, и оправданном одновременно. И о том, что намерена предпринять.

Она вставляет магазин в рукоять «беретты». Поднимает твердую прокладку на дне сумочки — там секретное отделение, весьма напоминающее такое же в кейсе Декстера, где он держит свой тайный телефон. Кладет пистолет на дно, опускает прокладку.

Тянется к заваленной барахлом книжной полке, отсоединяет мобильник от зарядного устройства. Она не пользовалась этим телефоном уже больше полутора лет, но всегда держит его подзаряженным. Она включает его, набирает длинный номер. Подобные номера она не доверяет ни телефонному справочнику в памяти аппарата, ни записной книжке.

Она не узнает голос, отвечающий ей на другом конце линии связи — женщина говорит «bonjour!» — но она и не ждала, что узнает его.

— Je suis 602553,[82] — говорит Кейт.

— Одну минуту, мадам.

Кейт выглядывает в окно, смотрит поверх островерхих крыш предместья Сен-Жермен, через Сену, за Лувр, на стеклянные купола Гран-Пале впереди, на Эйфелеву башню слева. Лучи солнца пробиваются сквозь облака позади нее, невидимые здесь, но бросающие золотистый отсвет на город, золотят весь этот потрясающий, даже слишком безупречный вид.

— Да-да, мадам. Дамская комната в «Бон марше». Через пятнадцать минут.

Кейт смотрит на часы.

— Merci.

Она поспешно идет к двери, спускается на лифте, минует холл и вылетает на улицу, на рю дю Бак, которая вливается в бульвар Распай, и пробирается на юг сквозь плотные толпы людей, обычные в час ленча, проталкивается в универсальный магазин, на эскалатор, распихивая медленно ползущих женщин, влетает в дамскую комнату, где уже звонит телефон-автомат.

— Алло! — говорит она в трубку, закрывая за собой дверь будки.

— Рад слышать твой голос, — отвечает Хайден. — Давненько не общались.

— Я тоже рада, — произносит Кейт. — Нам надо поговорить. Тет-а-тет.

— У тебя проблема?

— Не то чтобы… Нет. Скорее, речь идет о ее решении.

Он не отвечает.

— Мы можем встретиться в четыре? — спрашивает она.

— В Париже? Боюсь, нет. Я, скажем так, не рядом.

— Но недалеко ведь. И если я не ошибаюсь, у тебя теперь есть возможность пользоваться самолетом.

В прошлом году Хайден получил повышение, несмотря на долгую карьеру «в поле», а не на административных постах. И отныне, что совсем неудивительно, он — заместитель босса по Европе. Пост, дающий право пользоваться реактивным самолетом. Равно как и распоряжаться персоналом от младших офицеров в Лиссабоне и Катании до руководителей полевых операций в Лондоне и Мадриде. И в Париже тоже.

Он молчит.

— Ты помнишь про пятьдесят миллионов евро, которые украли у того серба? — спрашивает Кейт.

Пауза. Потом:

— Ага, понял.

— Так в четыре?

— Давай в пять.

Глава 24

Кейт пребывала в полном изумлении от того, как глубоко умудрилась запрятать голову в песок. Как она не замечала очевидного, хотя давным-давно обязана была увидеть, что Маклейны уже несколько месяцев кряду отслеживают каждое движение семейства Мур.

Джейк помахал ей рукой из окна магазина. Кейт помахала в ответ. Декстер и мальчики покупали шоколад, а она стояла снаружи. Она видела их широко распахнутые глаза — они тыкали пальцами в разные стороны и попрошайничали, извиваясь всем телом. Мальчишки в магазине сладостей.

Кейт решила притвориться, что не заметила Джулию. Повернула в другом направлении и пошла вверх по Хартенстраат, обратив взгляд в противоположную сторону, позволяя этой агентше ФБР слинять, так и не поняв, поимели ее или нет.

И сейчас Кейт стояла совсем на другой улице, и ее мысли крутились вокруг осознания: это было самое начало слежки, в тот дождливый день — жутко дождливый, лило как из ведра, — в конце сентября, более трех месяцев назад, на парковочной площадке возле торгового молла «Белль этуаль» в Штрассене. Джулия заявила, что забыла мобильник в машине Кейт. И настояла, чтобы Кейт осталась под крышей, не промокла под дождем. И вернулась к машине одна, установив в ней нечто маленькое и незаметное, а потом возвратилась к Кейт с хитренькой улыбочкой на губах, знаком тайной победы. Тоже мне, Мона Лиза.

С того момента Биллу и Джулии было известно, где находится Кейт.

Стало быть, Маклейны все уже знали на следующий день, в пятницу, когда Кейт и Декстер отправились к югу по магистрали А3, пересекли французскую границу, миновали реакторы атомной электростанции в Тионвилле, свернули в Меце на шоссе А4 и направились к Реймсу. После этого поворота Билл и Джулия, видимо, и решили отправиться в погоню за ними, запрыгнули в свою маленькую «БМВ» и рванули следом в надежде их догнать, сократив разрыв между ними на трехчасовом отрезке пути до Парижа, сбросив скорость до ста сорока километров в час, только когда джи-пи-эс предупредил их об ограничении скоростного режима, контролируемого видеокамерами. Или, может, вообще не сбрасывая скорость. Какое ФБР дело до штрафов за превышение скорости, действующих в странах Европейского союза?!

И когда Муры искали в Париже местечко для парковки, Маклейны мчались еще по шоссе через Шампань, где виноградники были сплошь забиты припаркованными на ночь грузовиками, прямо в поле. Ничего удивительного, время сбора урожая. Потом они нашли оставленный универсал Кейт в мрачном, грязном гараже. Обзвонили соседние гостиницы, одну за другой, пока не обнаружили ту, в которой номер был зарегистрирован на имя мсье и мадам Мур. Маклейны остановились поблизости и начали слежку.

Следить за Мурами было нетрудно. Они представляли собой достаточно большую группу, передвигались медленно, ездили на метро и никогда на такси, стороной обходили многолюдные улицы. И все время находились в общественных местах, доступные наблюдению.

Маклейны, видимо, следили по очереди — десять минут слежки, десять минут отсидки в укромном месте или шагая за партнером в отдалении, пока тот сопровождал их семейство, — наблюдали за ними, дожидаясь удобного случая, естественного стечения обстоятельств, подходящего места, полного туристов, чтобы якобы случайно повстречаться, столкнуться вроде как невзначай, не прилагая для этого особых усилий. Они уже позвонили в отель, где остановились Муры, убедились, что там есть служба бебиситтеров, поэтому не сомневались, что им удастся провернуть это дело: Декстер и Кейт примут приглашение провести вечер вместе, вволю попить винца, смотаться в модный клуб, закрепить дружеские отношения, довести их до почти интимных.

Вся эта субботняя вылазка, якобы спонтанная, на самом деле была тщательно продумана и подготовлена. И даже неудавшееся нападение бандитов было липой, постановкой.

Все это началось три месяца назад.

Декстер что-то скрывал, прятал — может, эти самые пятьдесят миллионов евро? — и агенты ФБР плотно сидели у него на хвосте. Следили за каждым его движением — в Люксембурге и в Бельгии, затем в Голландии и теперь таскались за ним по Амстердаму. Они что-то нарыли, нащупали и не желали выпускать Декстера из виду даже на один уик-энд. Интересно почему?

Мальчики высыпали из шоколадной лавочки с видом победителей, гордо демонстрируя свою добычу — «Мамочка! Ты только погляди!» — и непременно желая показать маме, что папа позволил им все выбирать самим. Невинные, наивные дети.

Кейт улыбнулась им, дрожа от холода и страха.

— Отлично прошлись, ребята!

Что бы ни происходило вокруг, у нее складывалось твердое убеждение: это дело приближается к завершению. Кейт отчаянно надеялась, что это завершение обойдется без насилия. Однако нужно быть готовым ко всему.

Кейт оказалась в полном одиночестве посреди моста, остановившись, чтобы полюбоваться небом: вид был и впрямь впечатляющий — темная густая синева, как покрывало из дамаста, быстро несущиеся по ней пышные слоистые облака, словно толстые серебристо-серые ломти, громоздящиеся друг на друга. Окна вокруг были освещены, на всех велосипедах горели фонари, и их свет отражался в воде.

Декстер увел мальчиков в гостиницу, они собирались перед ужином посмотреть телевизор; встреча с его никому не нужным приятелем Брэдом была назначена на восемь часов.

На дальнем конце моста последний из бутиков пропадал в темноте. От парочки тинейджеров, украшенных косичками-дредами, долетал мощный запах марихуаны.

Кейт нашла банк и вошла в маленькое помещение с банкоматом. Она не стала доставать из бумажника торчавшие из его прорезей кредитные карты, которыми пользовалась повседневно. Вместо этого заглянула в другое отделение, где хранилось с полдюжины пластиковых карточек, ненужных в Европе, которые она тем не менее таскала с собой: ламинированная карточка американской службы социального страхования, старое служебное удостоверение, членская карточка спортклуба. И банковская карта — текущий счет на ее прежнюю фамилию. Декстер о его существовании не знал.

Она сняла со счета разрешенный максимум — тысячу евро.

И сняла максимальную сумму с их общего люксембургского счета — еще одну тысячу. Плюс по тысяче евро авансом с двух кредитных карт.

Вернувшись на улицу, она обнаружила, что уже загораются красные фонари, вокруг вертелись женщины, толстые, огромные, непривлекательные, явная Юго-Восточная Азия, сплошные пояса с чулками, высокие каблуки, тяжеленные груди, вылезающие из отделанных кружевами вырезов.

Кейт нашла магазинчик хозтоваров, купила упаковку пластиковых мешков для мусора, рулон липкой ленты, бутылку воды. Ее мучила жажда, она здорово нервничала.

Улицы становились у́же, фасадные окна и витрины жались все теснее, мимо проследовали шесть девиц, одна за другой, симпатичные европейки с темными волосами; за углом встретились несколько африканок, толстогубых, с огромными задницами. Видимо, тут существовало свое разделение территорий, по национальным признакам, по отделам. Как в универсальном магазине.

Она зашла в хорошо освещенное кафе, вполне безопасное на первый взгляд снаружи, но подозрительное внутри. Заказала кока-колу, оставила на стойке несколько монет и быстро выпила. Прошла в дальний конец зала, нашла табличку туалетной комнаты, указывающую в сторону шаткой на вид винтовой лестницы. Внизу торчали двое мужчин, занимались какими-то тайными делишками — от них исходило ощущение опасности.

— Извините, — сказала она, протискиваясь мимо, и заперла за собой дверь. Достала из кармана купленные мешки, оторвала один по линии перфорации, остальные бросила в мусорное ведро. Потом из пачки крупных купюр, полученных в банке, отсчитала несколько сотенных и сунула их в правый карман пальто; стопка двадцаток уже лежала в левом. Оставшееся от четырех тысяч евро засунула в пластиковый мешок. Выдавила из него воздух, плотно сложила, обмотала липкой лентой.

Присев на крышку унитаза, она стянула левый сапог. Скрещивая ноги, она всегда клала правую на левую. Она не знала, придется ли ей скрещивать ноги, — она вообще пока не представляла, как все это будет происходить, если вообще произойдет. Но лучше уж перебдеть, чем проявить легкомыслие.

Сапожки у нее были на низком каблуке, но сойдет и так. В задней части подошвы, там, где начинался подъем и кожаная подметка подходила к каблуку с его резиновой набойкой, имелось вполне достаточно места. Именно туда она вбила пакет с деньгами и примотала его скотчем.

И снова на улице — кругом шаркают ногами мужчины, бросая скользящие взгляды сквозь сверкающие панели оправленного в бархат стекла. Заводные тинейджеры группами по три, по четыре старались перещеголять друг друга своей бравадой, стремясь компенсировать отсутствие опытности. Некоторые мужчины среднего возраста в строгих костюмах пытались держаться незаметно, другие, наоборот, нагло — постоянные посетители квартала «красных фонарей» или просто плюющие на чужое мнение; им хорошо известно, что все здесь занимаются исключительно собственными делами, преследуют лишь свои цели. Как, впрочем, и везде.

Кофейни полны народа, оттуда исходят громкий шум и запахи тухлятины и прогорклого масла, острые, едкие дымы вырываются из дверей и стелятся вдоль тротуаров.

Молодой человек встретился с ней зовущим взглядом. Она отвернулась и пошла дальше.

Пошла вдоль следующего канала, здесь все было совсем иначе, чем в верхнем Амстердаме с его сплошными секс-шопами, ночными клубами и кварталами «красных фонарей». Громкий пьяный смех, несущийся из баров, английский с австралийским акцентом, толпы возбужденных, пошатывающихся и хихикающих женщин.

Еще один мужчина поймал ее взгляд, этот постарше, поувереннее, покруче. Он кивнул ей, она кивнула в ответ. Он сказал что-то по-голландски, и она замедлила шаг, но ничего ему не ответила.

— Вы что-т’ ищете? — Акцент вест-индский, далеко он забрался от родного дома. Так же, как она.

— Да.

Сверкнул золотой зуб.

— Что именно?

— Что-нибудь особенное, — ответила она. — Что-нибудь стальное. Со свинцом.

Его улыбка тут же исчезла.

— С эт’ дел’ ничем не могу помочь.

Она сунула руку в карман, достала двадцатку:

— А кто может?

— Идит’ к Дитеру. Вон туда. — Кивнул в нужную сторону, косички-дреды раскачиваются, подрагивают.

Она пошла дальше по краю узкого канала, запахи и звуки тянулись следом. Перед входом в секс-клуб стояли плакаты, не оставляющие сомнений, какое шоу там демонстрируют, и торчал мужчина в блестящем черном костюме, остроносых ботинках, с узким кожаным галстуком; он внимательно наблюдал за каждым входящим и выходящим.

— Guten Tag,[83] — поймал он взгляд Кейт.

— Привет. Это вы — Дитер?

Он кивнул.

— Я ищу тут кое-что. Один приятель сказал, что вы можете мне помочь. Нужно кое-что стальное.

Дитер явно ничего не понял.

— Стильное?

— Нет. Сталь. Металл. — Она подняла руку, вытянула вперед указательный палец, как бы прицеливаясь в него.

Дитер наконец понял и отрицательно покачал головой.

— Невозможно.

Она вытащила из кармана две синие двадцатки, протянула ему. Он состроил гримасу, деньги не взял, снова помотал головой.

Кейт достала еще одну банкноту, на сей раз сотенную.

Дитер бросил взгляд на зеленую бумажку, достоинство которой легко опознать по цвету.

— Идите за мной, — сказал он, хватая банкноту. Шел он быстро, то и дело поглядывая по сторонам, ему было явно не по себе в этой роли, не связанной с секс-торговлей. Они миновали мост, потом узкую многолюдную улочку, из каждого окна которой торчали весьма привлекательные шлюхи — очень популярный район, входит в число сорока самых посещаемых, никаких ограничений. Потом повернули в еще более узкую и темную улицу, по сути, в переулок с парой красных фонарей и длинными кирпичными стенами по обе стороны.

Дитер остановился у освещенного красным окна, и Кейт встала рядом. Симпатичная блондинка, сидевшая внутри, посмотрела на него, потом на Кейт и молча открыла дверь. В лицо ударил запах ароматических курений, сигаретного дыма и аммиачного дезинфектанта. Дитер прошел мимо девицы через ее гнусную маленькую комнатку, мимо аккуратно убранной постели, обставленной со всех сторон зеркалами. Девица старалась не встречаться с Кейт взглядом.

Они миновали узкий коридор — стены отделаны дешевыми панелями, ничем не украшены. В конце его возникла плохо освещенная шаткая лестница под низким потолком.

Кейт занервничала и остановилась.

— Пошли. — Он коротко махнул рукой, не слишком ободряюще. — Пошли.

Они поднялись по лестнице, свернули вбок на предательски шатающейся площадке, поднялись еще выше в новый коридор, недавно пристроенный. Половицы так и вибрировали под ногами, потом Кейт начала различать звуки — сперва бас-гитара, явный хип-хоп, затем ревущий низкий бас, синтезированная музыка звучит все громче, а вот и слова — английский текст, вульгарный и грубый. Кейт сошла с ковровой дорожки на пол, выложенный керамической плиткой, — это был еще один холл, более широкий, с высоким потолком, этакий переход из трущобы в приличный особняк, каким-то непонятным образом затесавшийся сюда, — пара высоких дверей, добротно покрашенные панели… Дитер оглянулся на нее и распахнул одну из этих дверей…

Кейт окинула взглядом громадную комнату, в которой царил полный разгром, чистой воды анархия. Диваны, кушетки и кресла, кофейные столики и персидские ковры, лампа с украшенным бахромой абажуром, мраморные камины, массивные рамы окон, выходящих на канал, повсюду замершие на месте девицы на разных стадиях раздевания, одна из них уткнулась в колени татуированного мужика с яростным выражением на лице, а он за уши толкает ее голову вниз и тащит вверх, а посреди всего этого бардака ярко-оранжевая шевелюра, склоненная над кофейным столиком с зеркальной столешницей; ее обладатель, втягивая в себя белую пудру, откидывается назад, и длинные пряди колотятся по лицу.

— А-а-а-ах! — выдохнул он. — Здо-о-ор’во, мать твою!

Он вытер нос, поглядел на Кейт, потом на Дитера.

— И хто эта ‘зда?

Дитер пожал плечами:

— Ей чего-то надо.

— Так ты ‘е знаишь?

— Ващще не знаю.

— Ну и ладно.

Дитер пожал плечами повернулся и вышел, закрыв за собой дверь, явно радуясь, что отделался от Кейт и ее надоедливых приставаний.

— Анжелик! Проверь ‘е!

Девица плавным движением поднялась на ноги — полных шесть футов! — в трусиках и туфлях на высоченных шпильках — их еще зовут «стилеты». Мужик с оранжевыми волосами смотрел на нее с вожделением. Анжелика являла собой фантастический образчик шлюхи — ей было не более семнадцати. Она быстренько обыскала Кейт и неторопливо вернулась в свое кресло к журналу «Вог». Прелестная картинка: голая девица, читающая журнал мод.

— Так че те надо?

— Одну штучку.

Татуированный мужик, кажется, готовился кончить, все яростнее толкая и дергая голову своей девицы, а та задыхалась, глотая и стараясь не скулить.

— А мне тож’ нужна одна штучка. — Он широко улыбнулся. — Вот ты, к пример’, мож’ мне дать попользовать’ твоей штучкой?

Кейт широко улыбнулась:

— Да мне пистолет нужен, мать твою, ты, безмозглый шотландский недоносок!

— А-а-а-ах! — простонал второй мужик.

— Чево-о? Ты слышь, Колин?

— А-а-а-а-ах! — Колин держал свою девицу за волосы, собрав их в пучки. — Не мешай, Рэд!

— Пистоль, говоришь?

Кейт не ответила.

— Ты хто, вроде как коп, или как? И где твоя подслушка?

— Нет никакой подслушки.

— Ну тогда разденься и покажь.

Кейт посмотрела ему прямо в глаза; он даже не моргнул.

— Или катись ко всем чертям.

Она поколебалась секунду, потом медленно сняла жакет и уронила его на пол, по-прежнему глядя ему прямо в глаза.

Стянула свитер через голову, одним быстрым движением; волосы затрещали — статическое электричество. Протянула руки за спину, расстегнула молнию юбки, дала ей упасть на пол. Отступила в сторону, уперев руки в бока.

— Ты американка? — спросил он.

На ней теперь не было ничего, кроме нижнего белья и сапог. Она промолчала.

— Снимай остальное, — прищелкнул он пальцами. — Все остальное.

— Хрен тебе!

— Зачем тебе пистоль?

Ей отчаянно хотелось одеться, но она чувствовала, как побеждает с каждой последующей секундой, пока держит их всех на расстоянии. И пускай себе наслаждаются ее унижением, они, кажется, черпают из этого силы.

— Колин? Че у нас есть для нее?

Колин застегивал молнию на своих черных джинсах. Он подошел ближе, еще без рубашки — его торс был покрыт неразличимыми разводами выцветших чернил — наклонился над столиком, увенчанным зеркалом, и нюхнул кокаину. Потом выпрямился, прошел через комнату, выдвинул ящик письменного стола и заглянул внутрь.

— «Беретта», — сказал Колин.

— О-о-ох! — улыбнулся Рэд. — Классный ствол! Я его на улице нашел неделю назад.

Кейт не собиралась выслушивать вздор, который он нес, желая доказать, будто это не его оружие.

— Дай-ка посмотреть.

Колин скользящим движением извлек из пистолета магазин и бросил сверкнувший стальной предмет через комнату — отличный бросок на взгляд Кейт, без труда поймавшей оружие. Ей потребовалась всего минута, чтобы убедиться в его пригодности, а заодно показать Рэду, что надуть ее не удастся. Это была модель 92FS, отличный инструмент для убийства, король среди пистолетов. И кажется, в отличном состоянии.

— Две тыщи, — сказала она, не желая, чтобы он сам назвал цену и получил возможность торговаться. Окончательная цена все равно определится в результате переговоров и не будет иметь ничего общего с реальной стоимостью этого оружия. В итоге оно может обойтись ей и в пятьдесят евро, и в двадцать тысяч — это уж чьи доводы перевесят.

— Катись отсюда к траханой матери! Ей цена десять тыщ!

Она подняла с пола юбку. Надела ее, застегнула молнию.

— О’кей, восемь, — сказал он, и Кейт поняла, что выиграет. И стала натягивать свитер.

— Ладно. Двадцать пять сотен. — Она просунула голову в воротник свитера.

— Пошла отсюда к черту, шлюха гребаная!

Она надела жакет.

— Пять, и ни пенни меньше!

— Ладно, даю три.

— Хрен тебе!

Она пожала плечами и повернулась к двери.

— Четыре, — сказал он.

— Тридцать пять сотен, — улыбнулась она. — Тридцать пять или ни гроша.

Он еще попытался поиграть в гляделки, заставить ее отвести взгляд, но скоро понял, что это безнадежное предприятие.

— Ладно. Тридц’ пять сотен, — сказал он. — И плюс минет!

Она не удержалась от смеха:

— Трах тебя перетрах!

Он широко улыбнулся:

— А че? Эт’ тож' будет оч’ хорош’ дополнение. Вроде как компенсация.

Кейт настояла на экскурсии в музей науки — он располагался на пирсе рядом с гаванью. А после ленча они отправились на блошиный рынок, находившийся в бывшей церкви. Там она ходила-бродила, покупала то да се, фарфоровое блюдо, серебряные кухонные принадлежности. Потом ей захотелось где-нибудь посидеть и выпить кофе, угостить детей пирожными.

В сумке, убранной под стол, тяжелым грузом лежала «беретта», а еще тяжелее она давила на ее совесть.

Декстер признал, что Брэд и в самом деле превратился в непереносимого урода за те десять лет, что они не виделись. Он перебрался в Нью-Йорк и занимался чудовищно идиотским делом — вел какой-то кретинский курс для начинающих бизнесменов. Напропалую хвастался своей должностью (подумаешь, главный администратор!), трепался о летнем отдыхе в Хэмптоне, в Виргинии, и вообще нес сплошную ахинею. Кейт всегда считала этого Брэда невыносимо самодовольным болваном и теперь радовалась, что Декстер пришел к такому же мнению, поскольку Брэд достиг окончательной стадии своего развития, расцвел и стал исключительным недоумком, на что и раньше подавал надежды. Нью-Йорк здорово помог ему в этом, вскормил и вспоил его поразительную наглость и самодовольство.

Если Декстер действительно заполучил пятьдесят миллионов евро и ухитрился хорошо где-то спрятать, то добился немалых успехов, не превратившись при этом в самодовольного козла.

Кейт заказала еще чашку кофе. Ей ужасно хотелось, чтобы этот день наконец закончился — час дня, потом два, потом три, пока она наконец не уверится, что ко времени возвращения в Люксембург будет уже достаточно поздно, дети отправятся спать, а свет в их комнате можно будет вообще не включать. И Декстер не сможет побыть в комнате мальчиков, заметить и рассмотреть наполовину разобранный комод — свидетельство ее подозрений, доказательство ее находки.

Они мчались по плоской равнине Нидерландов, с шоссе через каждые пару миль открывался очередной съезд, и за каждым съездом располагался очередной город. К заходу солнца они добрались до Брюсселя, передохнули немного, объехали город по кольцевой магистрали и рванули дальше на юг по валлонской Бельгии, темной, холмистой, через редкие деревушки, через овраги и леса — и больше ничего, совсем ничего.

Кейт смотрела в окно машины на темные Арденны, где гремели битвы обеих мировых войн, где было пролито столько крови. Битва в Арденнах, самая страшная, самая крупная во Второй мировой войне. Это было шестьдесят с лишним лет назад. А что теперь? Теперь здесь даже нет границы, разделяющей Германию, Францию, Бельгию и Люксембург. Так в чем же смысл кровавых схваток за эту территорию, за целостность рубежей, если сегодня не нужно предъявлять паспорт, чтобы проехать из страны, когда-то входившей в состав союзников.

Джордж Паттон[84] похоронен в Люксембурге, недалеко от школы, где учатся ее дети, рядом с пятью тысячами американских солдат.

Автомобиль немецкого производства летел со скоростью сто пятьдесят километров в час, тихо рыча мотором, пробиваясь сквозь быстро несущийся туман, скользящий по асфальту. То вверх, то вниз по безмолвным темным холмам, посреди бесконечности во тьме ночи, навстречу редким машинам и грузовикам.

Отличное местечко, чтобы исчезнуть навсегда.

Глава 25

Восемь часов утра. Пять минут девятого. Семь минут… Пора — самое время! — ехать в школу, они уже опаздывают, но Декстер еще не ушел, успел только проснуться и встать и сейчас принимает душ.

Если Кейт уедет, то квартира окажется в полном распоряжении Декстера. И он сможет зайти в любую комнату и вообще делать что угодно. Например, осмотреть комод и обнаружить, что она его разбирала. Он даже может проверить корзину в кладовке за кухней и найти там «беретту».

— О’кей, мальчики, — сообщила она из кухни, уже вытащив пистолет из корзины и сунув его в сумку. — Мама готова.

Нет, так жить невозможно.

— Хелло? Дома есть кто-нибудь?

Она медленно и тихо прикрыла парадную дверь.

— Хелло?

Бросила взгляд на керамическую чашу на столике в передней, куда он обычно кладет свои ключи. Пусто.

— Декстер?

Она поднялась наверх, предварительно проверив все помещения — холл, их спальню, их ванную. Проходя мимо комнаты мальчиков, она посмотрела на комод — он пребывал в том же состоянии, наполовину разобранном. Ничего не изменилось. Ну ладно, скоро она им займется.

Теперь обратно вниз, в холл, в переднюю, через гостиную. Она заглянула в кухню, на всякий случай. С каждой секундой нервничая все больше, почти до дрожи.

Потом села к письменному столу. Открыла лэптоп. Проверила электронную почту, оттягивая неизбежное. Ответила на какие-то тривиальные послания, прочла что-то, не имеющее никакого значения. Даже опустошила корзину, очистила ее от спама.

Больше ей тут делать нечего.

Она достала свой телефон, открыла фотогалерею. Нашла снимок клочка бумаги, запрятанного Декстером в ножку комода, — номера счетов и пароли. Название банка указано не было. Но сколько может быть подходящих банков? И сколько времени это займет? Полчаса? Час?

Кейт встала из-за стола. Прошла на кухню, налила себе чашку кофе. Как будто кофеин может помочь в такой ситуации.

Потом снова села к компу, руки над клавиатурой, и задумалась. Начать надо с самого легкого: с банка, где они держали свой общий счет.

Она кликнула по нужной иконке. На экране возникла приглашающая рекламная картинка и запрос на номер счета и пароль.

Она снова взглянула на телефон, на изображение, на номера…

И стукнула по клавишам, вбивая первую цифру, восьмерку — ее безымянный палец завис над знаком звездочки над этой цифрой… — и задумалась о чем-то… об этом компьютере…

И тут возникла мысль о Джулии. О том дне, когда та появилась в ее квартире, заявив, что у нее пропала связь с Интернетом, и желая проверить свою электронную почту. Когда Джулия уселась на этот самый стул и подняла руки над этой самой клавиатурой.

И Кейт поняла: Джулия вовсе не проверяла электронную почту. Она всадила в комп какой-то вирус, шпионскую программу, фиксировавшую все действия Кейт, все ее удары по клавишам, тайно пересылая напечатанное Джулии и Биллу, демонстрируя им все, бывшее у нее на экране, все, на что смотрела она сама, а значит, они легко могли выяснить и выкрасть номера счетов Муров и пароли доступа к ним, мониторить их балансовые счета и инвестиционные портфели, отслеживать путешествия и заказы номеров в гостиницах.

Маклейны регистрировали все, проходившее через этот комп. Но ведь поездка в Амстердам заказывалась вовсе не по этому компьютеру!

Да-да, конечно! Маклейны не знали, куда поедут Муры, на какой срок и зачем. Потому что Декстер бронировал номер в отеле из своего офиса. Из своего засекреченного офиса, со своего компьютера, в который невозможно забраться. Значит, эти фэбээровцы не представляли, убегают Кейт и Декстер или нет. Собираются ли они смыться, скажем, на остров Мэн, в Гамбург или в Стокгольм. И начать бродячую жизнь, все время меняя место проживания, прячась, используя фальшивые паспорта и кофры, набитые наличностью.

И тогда фэбээровцы бросились в погоню, занервничали, желая убедиться, что их подозреваемые никуда не скрылись.

И Кейт убрала руки с этой засвеченной, скомпрометированной клавиатуры.

— Алло, Клэр? Это Кейт. Кейт Мур.

— А, Кейт! Привет! Как ты?

— Все хорошо, спасибо. — Кейт заметила знакомое лицо, мелькнувшее возле телефонной будки. — Клэр, у меня необычная просьба. Можно, я к тебе заеду и немного попользуюсь твоим компьютером?

Комната Клэр, служившая ей кабинетом и офисом, располагалась в уголке за лестницей и выходила окнами на подъездную дорожку; это было самое малопривлекательное помещение во всем огромном доме, выстроенном в деревенском стиле. Кейт смотрела на проезжающие машины и размышляла, не вздумают ли Джулия и Билл заявиться сюда следом за ней, сопровождая по улицам, не выпуская из поля зрения?

Она запустила сетевой браузер. И начала с самых крупных банков, названия которых торчали по всему городу, красовались на крышах зданий, на спонсорских плакатах и баннерах во время фестивалей, на майках спортивных команд.

На листке Декстера были номера двух счетов. Первый сопровождало имя пользователя, пароль и прочая информация; ко второму никаких дополнительных данных не прилагалось. Кейт решила вообще не касаться второго номера — это было бессмысленно.

Зато имело прямой смысл повозиться с первым. Это оказалось даже слишком легко и быстро: через десять минут после начала поисков, когда она дошла до пятого в списке банка, первый номер оказался действующим.

Она со свистом вдохнула воздух, задержала дыхание и ввела пароль… Сработало.

После чего ей следовало выбрать правильную иконку из предлагаемого набора, кажется, из тридцати; на листке Декстера была подсказка, слово «dog». А затем нужно было воспользоваться цепочкой букв с того же листка. После чего на экране возникло диалоговое окно:

Оценка данных по вашему счету

Пожалуйста, подождите одну минуту

Оценка данных по вашему счету

Пожалуйста, подождите одну минуту

И тут экран погас.

Кейт замерла, охваченная паникой, лихорадочно завертела головой, оглядываясь по сторонам, теряясь в догадках, что это могло означать…

А экран вновь засветился, выдав сводные данные по счету — скупая информация, голая суть, не более. Ее глаза метались по строчкам, впитывая всю имеющуюся информацию.

Владелец счета: Люкстрейд С. А.

Адрес: рю де Пен, 141, Бигонвилль, Люксембург

Никаких цифровых данных на этой странице не было, никаких сумм, только эта скупая информация, из которой невозможно сделать выводов, она ни на что не указывала, ничего не доказывала, не подтверждала. Кейт совсем пала духом.

И тут заметила значок «Активы» и ухватилась за мышь, переместила курсор, кликнула и стала ждать целую леденящую миллисекунду, сгорая от нетерпения, пока на экране ничего не происходило, потом еще одну ужасающе длинную миллисекунду, когда экран погас, а затем снова осветился белым и синим, выбросив в центре две строчки:

Баланс вашего сберегательного счета:

409 018 евро

Это была целая куча неожиданно свалившихся откуда-то денег. Но она не имела ничего общего с пятьюдесятью миллионами евро. Кейт испустила вздох облегчения, откинулась на спинку стула, подальше от компьютера. Чем бы Декстер ни занимался, это была вовсе не кража пятидесяти миллионов евро.

Она смотрела на экран, теряясь в догадках. Мысли скакали и путались… она ломала голову, что все это может означать, эта зияющая пропасть между четырьмястами тысячами и пятьюдесятью миллионами…

И тут она заметила еще одну иконку, обозначающую совсем другой счет.

Она смотрела на этот осветившийся экран, раскрыв от изумления рот, целую минуту смотрела, не двигаясь.

Текущий остаток на вашем счете 25 000 000 евро

Она отсоединилась от интерфейса банка, очистила память браузера и стерла остальные следы в его памяти, выгрузила найденные сокровища, вышла из этой программы и снова запустила драйв жесткого диска, обдумывая и формулируя следующие действия.

В кухню она ввалилась с деланой улыбочкой на лице. Клэр пришла в некоторое замешательство, когда Кейт спросила, не может ли воспользоваться «БМВ» Себастьяна.

— Моя машина издает какие-то странные звуки, — заявила она. — А на улице такое столпотворение… Боюсь, она сломается посреди дороги, да еще в такой денек. Я эту тачку завтра же отгоню в ремонт.

По мере продвижения на запад, в долину Петруса, протекающего в центре страны, ландшафт становился более равнинным, почти плоским. За рекой снова появились холмы, потом начались пологие подъемы, плато, спуски к мостам, пересекающим ручьи и протоки, прежде чем дорога опять устремилась вверх.

Между пятьюдесятью миллионами, которые, как считает ФБР, украл Декстер, и двадцатью пятью миллионами на его счете большая разница. Это только половина суммы. Но отличие лишь в сумме, а не в самом факте, не в порядке величин. Общая идея остается та же: огромное количество денег. Невыносимо огромное.

Кейт промчалась сквозь лес, деревья здесь теснились близко к дороге, тонкие стволики с белой корой, устремленные вверх, к небу, к свету. Потом деревья стали еще белее и ярче — один из тех насквозь промерзших участков, которые регулярно появляются в сельской местности в подобные холодные дни, когда температура падает чуть ниже ноля по Цельсию, а предрассветный туман забирается во все щели и оседает на поверхностях, становясь плотнее, замерзая и заковывая в ледяной панцирь деревья и кусты, побеги и иголки вечнозеленых растений, дорожные знаки и фонарные столбы, окутывая их белесым наростом, сверкающим и слепящим. Словно пришедшим из другого мира.

Должна же быть уважительная причина, какое-то оправдание… Декстер ведь нормальный, хороший человек. Если он сделал что-то плохое, значит, для этого имеется основание.

В конце концов и она однажды сделала самое ужасное, что только можно вообразить. И она — хороший, добрый человек. Не так ли?

Половина от пятидесяти миллионов…

Машина мчалась через заброшенные сельскохозяйственные угодья, замерзшие, отрезанные от остального мира, пустые, голые, здесь даже невысокие строения казались башнями — сараи, амбары, одноэтажные каменные домики, выстроенные рядом с дорогой, повторявшей средневековую тропу, расширенную в эпоху Возрождения и превращенную в тракт для конных экипажей, потом снова увеличенную и в конечном итоге замощенную в двадцатом веке — для автомашин. Нынешний ее вид — лишь краткий отрезок в череде перевоплощений, всего пять процентов жизни — узкая второстепенная дорога, оказавшаяся на задворках европейской истории.

Так где же вторая половина?.. Наверное, на том втором счете, чей номер Декстер записал на листке, но без дополнительной информации, не указав ни имя пользователя, ни пароль. И почему он записал все данные только по одному счету? Только на половину всей суммы?

Машина с ревом неслась по избитому асфальту, то врываясь в очередной лес, то выныривая из него, здесь, наверху, росли в основном вечнозеленые хвойные.

Да потому, что у него имеется партнер, вот почему. Марлена? Нико? Или оба?

Кейт не стала включать джи-пи-эс-навигатор, имевшийся в машине Себастьяна. Идея воспользоваться его автомобилем преследовала цель избежать слежки. Так что она пользовалась картой, с которой приходилось то и дело сверяться на этих извилистых дорогах, не имевших нумерации, да и названия их менялись через каждые несколько километров, то вливаясь в другие, то кончаясь тупиками или поворотами назад.

В конце концов она оказалась в Бигонвилле, на рю де Пен, Сосновой улице, плотно обсаженной вечнозелеными деревьями, которую нетрудно было пропустить без какой-либо дорожной разметки. Действительно, Сосновая улица.

Теперь Кейт была уверена — на девяносто девять процентов, если не на все сто, — что Декстер и в самом деле умудрился незаконно прибрать к рукам огромную сумму, миллионы евро. И из этих денежек платил за все — за их квартиру, за провизию и игрушки, за дизельное топливо, которое залил вчера утром в бак машины — шестьдесят три евро за полный бак, почти на сто долларов солярки для подержанной «ауди».

Подержанная машина. Вот тут две несопоставимые, несочетаемые реальности столкнулись лоб в лоб: с чего бы это человеку покупать бэушную тачку, когда у него в банке лежат двадцать пять миллионов евро?!

Весь ужин вчера в Амстердаме Кейт страдала в обществе этого самодовольного болвана Брэда. У этого парня и впрямь имелось в банке несколько лишних миллионов. И все свободное время он их тратил, расходуя на это свою энергию. На свои дома, свои машины, курорты. Точно как богатенькие банкиры в Люксембурге, чей бизнес заключался именно в том, чтобы делать деньги, а страсти сводились к их трате.

Но ее муж вовсе не один из них.

Узенькая дорога то и дело поворачивала и извивалась, ныряла вниз и тянулась вверх, на пути попадались заснеженные и обледенелые участки, густые леса и петляющие ручьи, за извивами которых следовала трасса; у них тут явно не хватало денег, чтобы построить хоть один нормальный мост, да и никогда, видимо, не будет.

Вся эта история — полная бессмыслица.

Дорога ушла в сторону от ручья и начала круто подниматься вверх, потом выровнялась на вершине очередного хребта, где лес отступил в стороны, открыв впереди широкий вид на поднимающиеся один за другим холмы и хребты, неровности и складки, покрытые серо-белым налетом, похожим на шкуру старого шарпея. Вдоль дороги теперь тянулась деревенская каменная стена, ее огромные валуны явно были снесены сюда с поля, чтобы сделать его пригодным для обработки. Стена являлась всего лишь побочным результатом местной деловой активности, участком, где можно сложить собранные камни. Поле было огромное, заросшее низкой буро-зеленой травой, оставленное под паром.

Кейт заметила фермерский дом, крашенный белой краской, с черной шиферной крышей, как и все крыши в этой маленькой стране, не имеющей выхода к морю; дом был окружен рощицами голых дубов. Летом они, видимо, дают хорошую тень. Земли вокруг дома вдоль и поперек разделяло множество низких каменных перегородок, наполовину осыпавшихся, выглядевших словно древнеримские развалины и напоминавших остатки стен, разъединявших когда-то гигантские комнаты какой-нибудь виллы — обеденные залы, огромные фойе, вомитории, в которые эти древние римляне блевали, когда в желудке уже не оставалось места, чтобы насладиться следующим блюдом.

Она максимально сбросила скорость и посмотрела в зеркало заднего вида, вновь убедившись, что никто за ней не следит. Нигде не было видно ни легковых машин, ни грузовиков, ни тракторов; деревянные ставни на окнах наглухо закрыты. И ни единого признака жизни, никаких местных обитателей в этом отдаленном доме, замкнувшемся в гордом одиночестве под охраной дубов и сосен.

Места на обочине, чтобы поставить машину, не было — дорожное полотно резко и опасно обрывалось в глубокие дренажные канавы. Подъездная дорожка к дому проходила сквозь узкий разрыв в каменной стене, перегороженной цепью, защелкнутой на висячий замок. На одной из каменных колонн у въезда — маленькая белая эмалированная табличка с номером 141, выписанным черным. Значит, это действительно дом номер 141 по рю де Пен, Бигонвилль, Люксембург.

Кейт остановила машину посреди дороги. Особо здесь не развернешься — никаких площадок, где можно подождать обитателей дома. Она огляделась по сторонам — на протяжении полумили вокруг нет никакого укрытия. И пробраться в дом тоже невозможно.

Странное место для штаб-квартиры компании, стоящей двадцать пять миллионов евро. Это больше напоминало убежище, берлогу, где можно залечь, спрятаться.

Дюжина мамочек, собравшихся на вечеринку, сидели на барных табуретах вокруг высокого стола. Не прошло и получаса, как большинство уже были подшофе.

Эту вылазку Кейт придумала, чтобы разгрузить мозги, запутавшиеся в неразрешимой ситуации. К тому же она ведь должна поддерживать видимость нормальной жизни. Это всегда являлось составляющей ее подготовки как агента, оперативного сотрудника, было частью карьеры, частью ее самой: что бы ни происходило, веди жизнь обычного человека. Занимайся повседневными делами, встречайся с рядовыми людьми. Не давай повода расспрашивать, сомневаться в тебе, что-то насчет тебя выяснять. Никогда ничего не объясняй не в меру любопытным людишкам, вообще не отвечай ни на какие вопросы, которые могут возникнуть после твоего исчезновения. Старайся не возбуждать подозрений, иначе кто-нибудь подумает, что ты совсем не то, чем представляешься.

Сидевшие вокруг стола мамочки вовсю развлекались сплетнями и слухами, необоснованными, злобными. У этой муж трахается со своей секретаршей. У той бебиситтером работает известная всей школе шлюха. Эти чехи, которых все считают богачами? Вздор, они нищие. А эта громогласная вульгарная техаска, у которой трое детей? Да она же проходит курс лечения от бесплодия — хочет заиметь четвертого.

А эта, как ее бишь, она и впрямь такая и сякая…

А Кейт тем временем размышляла о собственном муже, о том, что он натворил и еще собирается натворить. И откуда он взял эти пятьдесят миллионов евро; не может быть, чтобы именно тем способом, в котором его подозревает ФБР, то есть попросту украл.

Она незаметно положила на стол банкноту в десять евро, пока никто не смотрел в ее сторону, и вышла, словно направляясь в дамскую комнату. Но на самом деле прихватила из стойки свой зонтик и выскользнула на улицу, в туман, под свет плавающих в испарениях уличных фонарей, к похожему на статические разряды бормотанию текущей рядом реки, пополняемой тающим снегом.

Вокруг моста впереди теснилось множество кафе, каждое со своей тайной микроатмосферой, полной дыма и звуков: в одном — воплей болельщиков, следящих по телевизору за матчем по регби; в другом — завываний попсы, орущей из музыкального автомата; криков пьяных в стельку тинейджеров в третьем, где висел плакат, запрещающий вход любому, не достигшему шестнадцати лет, и поэтому привлекающий сюда всех шестнадцатилетних юнцов города.

Миновав мост, Кейт вошла в длинный, хорошо освещенный тоннель, вырубленный в скале, на которой был выстроен haute ville.[85] Грубо обтесанные стены пестрели граффити, слегка попахивало мочой, как в любом городском тоннеле, даже в самых чистых, вылизанных городах. Ей требовалось пройти с сотню футов наверх, чтобы добраться до своего квартала, расположенного на этой скале, — отличное физическое упражнение, если бы она отправилась туда по рю Ларж, но сегодня Кейт не хотелось никаких упражнений. Ей нужны ответы на вопросы, а не тренировка сердечной мышцы; ей сейчас хотелось быть дома, наедине с собственными мыслями. Следовало еще расплатиться с бебиситтером и отпустить ее, пока муж играет в теннис с агентом ФБР, который за ним следит. Кошмарная каша!

Из прибывшего лифта высыпались парочка тинейджеров, два типчика, похожих на банковских клерков, и одинокая женщина, которая поймала взгляд Кейт и изобразила на лице нечто вроде солидарности.

Кейт вошла в лифт — одна — и стала ждать, когда он тронется. Потом услышала топот ног в тоннеле — кто-то спешил, хотел успеть. Похоже, мужчина — тяжелые шаги, широкая поступь. Она нажала кнопку, еще и еще — нерациональный и бессмысленный порыв, но все же понятное и приемлемое действие.

Двери закрылись в тот момент, когда мужчина подбежал и попытался вставить руку в щель между сдвигающимися стальными панелями, но опоздал на долю секунды.

Лифт поднимался медленно, погромыхивая и поскрипывая тросом. Добравшись наверх, Кейт вышла на улицу, на плато Сент-Эсприт, к административному комплексу, задним дворам, правительственным учреждениям и небольшой площади посередине, между неправдоподобно чистенькими зданиями. Территория была отлично освещена, но пуста и погружена в полное молчание.

Кейт торопливо пошла по булыжной мостовой. Миновала ночной клуб — изнутри доносилась грохочущая музыка, но снаружи не было ни души. Повернула за угол и двинулась в сторону следующей площади. Здесь имелся бар, фонтан, роскошный ресторан, стояло такси. Пара среднего возраста вышла из ресторана и села в машину.

Она оглянулась через плечо: никого. Быстро миновала площадь, выбралась на улицу — тротуар взрыт, в глубоких рытвинах валяется строительное оборудование. И услышала за спиной шаги.

Кейт заспешила, перешла на рысь, потом снова на быстрый шаг. Пробежала перекресток, оставила позади битком набитый итальянский ресторан, дворец великого герцога, и поняла, что сейчас окажется прямо под окнами Маклейнов.

Человек позади нее, несомненно мужчина, не отставал, его башмаки звучно стучали по камням мостовой. Она оглянулась. Длинное черное пальто, шляпа с полями. Тот же самый, из тоннеля? Возраст и рост не определить, их скрывает ночная тьма. Ничего не распознать.

Кейт посмотрела на итальянский ресторан, подумала, не рвануть ли туда в поисках убежища. Но продолжала идти дальше еще быстрее — мимо китайского ресторана, бара, потом резко свернула в переулок — кратчайший путь к ее дому, к сожалению, слишком крутой — и перешла на бег. Бежать было неудобно, она спотыкалась и подскальзывалась на высоких каблуках на этом крутом подъеме, вымощенном мокрым булыжником. Дотянувшись до оштукатуренной стены, Кейт попыталась избежать падения, заскребла пальцами по неровной поверхности, на полной скорости свернула за угол, помогая себе раскрытым зонтиком, сосредоточенная на единственной цели — скорее добраться до дома; она бежала уже практически со спринтерской скоростью, но, нырнув в темный проход, переменила решение.

Проход вел к парадной двери здания, похожего на ее дом, — еще одно средневековое строение, обновленное и перестроенное до полной неузнаваемости, каменные стены оштукатурены, деревянные балки заменены новыми, в окнах рамы с двойным остеклением, каминные трубы забраны в современные кожухи.

Она прижалась к стене, распласталась, укрылась, спряталась, затихла, приготовилась.

Шаги все ближе грохочут по булыжнику — звук скольжения по крутому подъему, и вот уже совсем рядом, в трех секундах от нее, потом в двух, потом…

Кейт оттолкнулась от стены, вылетела на узкую улочку, подняв правую руку, импульс изначального толчка помог замахнуться в полную силу — в мощный удар напряженной ладонью, обрушившийся на шею мужчины, она сумела вложить всю силу, сломив сопротивление плоти и костей.

Мужчина упал на колени, хватаясь руками за шею, пытаясь глотнуть воздуха. Она перехватила зонтик обеими руками, развернула его деревянной ручкой и ударила преследователя по затылку, и тот упал лицом в булыжную мостовую, наверное, сломав себе нос.

Кейт проверила, действительно ли он без сознания, но живой. И тут заметила, что на нем нет шляпы. Это был не тот мужчина, что следовал за ней несколько секунд назад.

Она достала из его кармана бумажник и выяснила, что только что напала на швейцарца адвоката, жившего в одном с ней доме.

Сегодня, 4 часа 57 минут.

С тех пор, когда Кейт в последний раз носила с собой оружие, прошло немало времени. Тогда ей приходилось опасаться полиции и камер наружного наблюдения и стараться не нервничать. Знакомые ощущения, напоминающие боль в старой зажившей ране.

Она бросает взгляд на экран над платформой метро. Первый поезд, идущий до станции «Ла Шапель», прибывает через минуту, следующий через четыре. Она подождет второго. Правда, ей нужно ехать на первом из них, чтобы добраться до места к пяти или чуть позже.

Кейт оглядывается, осматривает платформу. Она еще пытается определить, кто из пассажиров следит за ней, но это бессмысленное занятие. Она листает «Пари матч», видит фотографии людей, обычных на этих страницах. Она когда-то считала, будто французские сплетни о знаменитостях отличаются от американских, что они выше классом. Но, прожив год во Франции, поняла, что это не так.

Второй поезд больше набит людьми, чем первый, толпа пассажиров растет и уплотняется по мере приближения часа пик. Свободных мест нет, придется стоять. Она прислоняется к стене вагона возле дверей, переминается с ноги на ногу, все больше волнуясь.

Кейт ничего не может с этим поделать: ей ужасно хочется узнать, кто же ее преследует. Она изучает и обдумывает все возможные кандидатуры — обычный набор завсегдатаев метро в пять часов вечера. Никто не встречается с ней взглядом, не отводит намеренно глаза. Это может быть любой из окружающих. Или никто из них.

Поезд останавливается на станции «Сольферино» — ничего вокруг не меняется. Далее следует «Национальная ассамблея» — по-прежнему никаких изменений. Потом «Конкорд», поезд замедляет ход, подъезжая к огромной, забитой пассажирами платформе; толпы людей, ожидающих посадки, бросаются к поезду, еще не успевшему остановиться. Она слышит мужской голос, низкий и важный, как раз в тот момент, когда двери открываются.

— Перейдите здесь на другую линию. И идите в «Бобур», в кафе наверху.

Двери открылись, и она выходит из поезда.

Она так и не видела мужчину, передавшего ей это распоряжение; она даже не пыталась его увидеть. Он повернулся к ней спиной, когда последний звук его голоса еще висел в воздухе, преднамеренно тихий, никому не слышный в шуме и гомоне толпы шепот.

Кейт прокладывает себе путь через correspondence, переход с одной линии на другую, сперва вверх по ступеням, потом вниз, поворот за один угол, за другой, длинные тоннели, выходящие в еще более длинные, пока она наконец не останавливается на платформе. Поезд как раз въезжает на станцию, он набит битком, как и все поезда на этой центральной линии, — толпы закончивших работу устремляются в вагоны на каждой остановке, люди толкаются и бегут; все эти неудобства продолжаются целых пять перегонов, пока она не позволяет толпе вынести ее наружу на станции «Отель де Билль».

И вот она уже наверху, на улице, идет прочь от реки, и тут — без всякого предупреждения! — впереди возникает гигантское переплетение громадных водопроводных труб, это чудовищное уродство — Центр Помпиду; он угрожающе нависает над ней — примитивные, словно первобытные цвета и сверкающая сталь на фоне ярко-синего послеполуденного неба.

Кейт покупает билет, входит, ступает на эскалатор, она здесь единственный пассажир.

Она хорошо ориентируется в этом музее. Это одно из тех мест, куда она ходит вместе с Декстером на каждую новую выставку, где они обычно проводят час, прежде чем устроить себе ленч в ресторане на крыше, откуда открывается прекрасный вид на правый берег Сены.

Она входит в ресторан, кивает официантке, направляется к угловому столику у дальней стены. На столике стоит бутылка минеральной воды и два стакана. За столиком сидит человек.

Женщина по соседству бросает взгляд на Кейт, переводит его на чашку кофе, а ее спутник изучает свои ногти. Это ее прикрытие.

Пульс у Кейт ускоряется. Она вскользь вспоминает о заряженном пистолете в тайном отделении на дне ее сумочки, равно как и о спрятанном оружии у людей вокруг — в сумках, в подплечных кобурах — здесь, у этой рафинированной публики, сидящей на крыше, спортивные пиджаки свободного покроя, позволяющие скрыть «пушки», которые они всегда таскают.

Хайден привстает, чтобы поцеловать ее в щеку, отросшая к полудню щетина царапает ей кожу, сухую после длительного пребывания на открытом воздухе в летнюю жару, а также из-за давнего пренебрежения ко всяким солнцезащитным кремам. Его дыхание пахнет кофе и мятой.

— И опять в музее, — говорит Кейт, присаживаясь. — Да ты, оказывается, большой ценитель искусства, не так ли?

— Это одна из главных причин, почему я живу в Европе.

— Ага.

— А как у тебя?

— Моя главная причина — приключения.

— Ну конечно! Мы все любим приключения, разве нет? — Хайден наливает ей стакан минералки, вода тихонько шипит, пузырьки лопаются. Он выдавливает из себя тонкую улыбку, их у него в запасе, кажется, великое множество.

— Итак. Ты что-то говорила о некоей сумме украденных денег.

Кейт делает глоток воды, берет себя в руки, стараясь быть твердой и неуступчивой. Она не допустит, чтобы ею манипулировали, не позволит обвести себя вокруг пальца.

— Да, — отвечает она. Ставит стакан на стол, поднимает глаза на Хайдена. — Но я хочу получить кое-что взамен.

Он кивает.

— Две вещи вообще-то.

Глава 26

На двери была табличка «REGISTRE DE COMMERCE ET SOCIETTES».[86] Небольшое новое офисное здание расположено на улице, на которой Кейт никогда не бывала и даже не подозревала о ее существовании. За столом сидела женщина, перед ней стоял компьютер и лежали очки в ярко-красной оправе.

Кейт наизусть выучила все новые слова из словаря и проверила все глагольные окончания. И даже прихватила с собой карманный словарь. Она ожидала услышать много незнакомых слов и выражений в этом общенациональном бюро регистрации бизнеса. Но после первой фразы Кейт на французском женщина ответила по-английски.

— Конечно. Пожалуйста. Как называется эта компания?

— «Люкстрейд».

Женщина впечатала название в компьютер, уверенно нажала клавишу «Enter».

— Президент и директор компании — мсье Декстер Мур.

— А о самой компании там что-нибудь имеется?

— Здесь написано, что она занимается инвестициями на рынке финансов.

— Когда она была основана?

— Не знаю.

— Извините, меня интересует, когда она была зарегистрирована здесь, в Люксембурге.

Женщина взглянула на экран:

— В октябре прошлого года.

— Спасибо. Что-нибудь еще можете мне сообщить?

— Здесь больше ничего нет.

Кейт поднялась с намерением уйти, но остановилась:

— В октябре прошлого года, так. Значит, три месяца назад, верно?

— Нет, мадам. «Люкстрейд» была зарегистрирована в Люксембурге пятнадцать месяцев назад.

Пятнадцать месяцев назад? Это же за год до их переезда сюда! Тогда Декстер ушел из своего банка и перешел на вольные хлеба, стал фрилансером. По-видимому, именно в тот момент он начал осуществлять свой план по уводу огромной суммы и решил спрятать их в Люксембурге.

* * *

Кейт как в тумане брела в подземный гараж торгового молла по широкой Джей-Эф-Кей[87] с быстрым уличным движением; вокруг высились огромные деловые здания, сплошное стекло и сталь, мимо ехали автомобили, тоже сплошное стекло и сталь, разнообразные формы и размеры контейнеров для человеческих жизней; одинокий пешеход на улице, не предназначенной для пешеходов. Брела навстречу ветру, жесткому и холодному, его резкие порывы причиняли боль.

По обеим сторонам выстроились здания различных компаний с ограниченной ответственностью и закрытых акционерных обществ — разнообразные варианты деловых объединений, призванные оберегать их владельцев от налогов и судебных исков. Повсюду виднелись подъемные краны и сгребающие землю бульдозеры — шло строительство новых зданий, офисных башен, окружающих этот свежеиспеченный музей современного искусства, — нового здания оперы, нового спортивного центра и других общественных сооружений, создание которых финансировалось за счет скудных налогов, которыми облагались ежедневно и ежечасно поступающие сюда деньги. Как и те двадцать пять миллионов евро, принадлежащих компании «Люкстрейд».

Кейт поднялась по ступеням, вошла под сень молла — сплошные сталь и стекло — и на несколько секунд оказалась среди живых, дышащих людей, прежде чем в полном одиночестве спуститься по огромному эскалатору.

Декстер зарегистрировал компанию «Люкстрейд», инвестиционную компанию — или что она там такое? — в Люксембурге пятнадцать месяцев назад. Как такое могло случиться?

Кейт услышала скрип тормозов, шум двигателя, грохот захлопнувшейся дверцы.

Она шла по подземной стоянке, расчерченной линиями, отделявшими пешеходную зону от проезжей части, — соблюдала все правила, оглядывалась по сторонам, прислушивалась.

Резкий удар где-то вдалеке — еще одну магазинную тележку вбили в длинную цепочку других.

Кейт шла туда, где, как ей казалось, осталась ее машина. Она услышала шаги неподалеку, но никого не увидела. Она отбросила страх, так ей досаждавший, но передумала и приняла этот страх как должное. Снова оглянулась по сторонам, более внимательно, пытаясь уловить другие звуки, лучше бы, конечно, обычные и нормальные, успокаивающие, но также необычные, ненормальные, устрашающие.

Эта подземная парковка в Люксембурге в середине дня гораздо более безопасна, нежели почти любое место в Вашингтоне, округ Колумбия, в любое время суток. Не говоря уж обо всех других опасных местах, где она провела большую часть своей прежней жизни.

Кейт уже держала ключи в руке, оглядывая пространство. Она услышала шаги, потом грохот захлопнутого багажника и шум автомобиля, набирающего скорость вверх по аппарели, погромыхивание тележки с разболтанным колесом, и тут увидела — слава Богу! — свою машину: клик-клик, дверь отперта, быстро скользнуть за руль, включить зажигание, переключить скорость, снять с тормоза и дать газу, поскорее убраться отсюда к чертовой матери. Страх сменился удивлением: с чего бы это ей так бояться парковки под «Ашаном»? Она опустила боковое стекло, чтобы вставить парковочный талон в автомат, шлагбаум поднялся, и Кейт рванула вверх по аппарели к дневному свету, к выходу…

С заднего сиденья послышался шорох и донесся голос, низкий, суровый.

— Следующий поворот направо, — произнес мужчина.

Кейт взвесила варианты дальнейших действий. Можно врезать по тормозам, открыть дверцу и выпрыгнуть из машины, побежать посередине улицы, криком призывая полицию.

Или остановиться и отказаться ехать дальше, пока он не объяснит, в чем дело.

Или дотянуться до сумочки, лежавшей рядом на пассажирском сиденье, вытащить «беретту», повернуться назад и всадить пару пуль в этого агента ФБР.

Или же спокойно выслушать его объяснения.

— Куда мы едем?

Билл не ответил. Он сидел посередине сиденья, не сводя глаз с ее отражения в зеркале заднего вида.

Кейт повернула вправо, как было приказано, потом еще раз, объехала по кругу чудовищную клумбу на площади с железной скульптурой в центре. Кто-то утверждал, что это работа Ричарда Серра,[88] но ей это имя ничего не говорило. Она остановила машину там, где он велел, в нескольких сотнях ярдов от круглой площади, возле узкой полоски парковой зелени на пологом спуске с холма, рядом со скамейками и фонарным столбом; невдалеке проходил старик с маленькой собачкой.

— Выйдем. — Билл отвел ее к ближайшей скамейке. Место открытое, посещаемое; нельзя даже предположить, что здесь небезопасно. В том-то все и дело, поняла Кейт.

Билл сел. Кейт подумала, не отойти ли к другой скамейке, к любой вместо этой, выбранной намеренно. Но и эту тоже выбрали случайно, не так ли? Ей было трудно отделить собственные решения от навязанных, принятых другими вроде как от ее имени, но на самом деле их собственных.

Мимо проехала машина, следом еще одна, очень похожая на машину Эмбер Мандельбаум. Кейт уже бывала здесь, проезжала возле этого парка. Все ездят по этой улице.

— Люди могут подумать, что у нас роман, — заметила Кейт, садясь рядом с Биллом на холодные планки из оструганного дерева.

— Это было бы гораздо лучше, чем есть на самом деле.

Подъехал знакомый автомобиль. Кейт напряглась, снова вспомнила про пистолет в сумочке. Джулия выскочила из машины, подошла к скамейке, села по другую сторону от Билла.

— Привет, Кейт. — Слабая, натянутая улыбка человека, здоровающегося со знакомым на похоронах.

Кейт промолчала.

— Неужели ты решила, что сказочная фея по имени Кайл Финли может забраться в сводную базу данных ФБР и Интерпола и никто про это не узнает? — спросил Билл. — И не предупредит полевых агентов?

Кейт поглядела на Билла, на Джулию, потом снова на Билла. Только сейчас она догадалась, что они бросают ей прямой вызов и можно вытянуть из них кое-какую информацию. А самой постараться ничего им не выдать.

— Ну и в чем дело?

— Послушай, — сказал Билл. — Мне трудно тебя к этому подготовить…

Кейт от души рассмеялась.

— Но, как полагаю, ты уже и сама к этому готова. Так что вот, получай: Кейт, твой муж — вор.

Кейт поразилась, насколько это удивительно — услышать такое в открытую от агентов, расследовавших дело. Редкий момент полной ясности, полной уверенности. По крайней мере Кейт была уверена, что этот человек верит в свою правоту.

— Ну рассказывай, что тебе вроде как известно.

— Насколько мы знаем, свое первое преступление он совершил прошлым летом, когда вы еще жили в Вашингтоне. Он украл миллион долларов, осуществив незаконную электронную трансакцию.

Кейт молчала.

— Там остался электронный след, — продолжал Билл. — И выяснилось, что украденные деньги он перевел в Андорру. Но сама кража была произведена с компьютера, находящегося в Штатах. Ну вот, мы начали изучать криминальные профили американцев, прибывавших в аэропорт Барселоны, самый близкий к Андорре, у которой нет своего.

— Своего — чего? — спросила Кейт, стараясь выиграть время, прервать его рассказ, чтобы вспомнить события прошлого лета, поездку Декстера в Барселону, случившуюся так неожиданно…

— Аэропорта, — сказал Билл. — В Андорре нет своего аэропорта. Итак, через четыре дня после увода денег среди американцев, прилетевших в Барселону, оказался человек, считающийся, кстати, одним из лучших специалистов во всем мире в области защиты электронных банковских операций.

Кейт скрестила руки на груди.

— Этот человек взял напрокат машину, чтобы продолжить свою поездку из Барселоны, занявшую три часа. На следующий день он вернулся. Машина дорогая. И знаешь, куда он ездил?

Кейт посмотрела на Джулию, не сводившую с нее внимательного взгляда.

— Этот человек ездил на взятой напрокат машине в Андорру на один день. Потом он вернулся и улетел домой, в Штаты. Затем купил билеты на самолет до Франкфурта. Четыре билета: два взрослых и два детских. И дал объявление, что его дом сдается. Свою машину он выставил на продажу, после чего оформил перевод прав собственности в Отделе регистрации транспорта. Что же касается его жены, то она уволилась с работы.

Кейт посмотрела Биллу в глаза и поняла, что он знает, кто она такая и чем занималась. Чем раньше занималась. Потом она перевела взгляд на Джулию. Та тоже знала, они оба знали.

— Ну и как это, по-твоему, называется? — спросил Билл.

Кейт отвернулась, наблюдая, как трио автомобилей спускается по склону холма. Уличное движение на этой и без того загруженной улице набирало силу.

— На первый взгляд напоминает убегающего преступника, — ответил он на собственный вопрос. — У нас уже была создана группа, занимающаяся расследованием хищения того миллиона, но потом мы связались с Интерполом и начали проводить совместную операцию, чтобы следить за этим подозреваемым в Европе с полным на то правом и доступом ко всем данным, которые могут нам понадобиться.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем вы следили за ним? Он украл — сколько, вы сказали? — миллион долларов? Многие крадут по миллиону чуть ли не каждый день. Так зачем следить за кем-то за границей?

— Потому что мы не смогли установить, каким образом он это проделал.

Кейт ничего не поняла, по-видимому, что-то упустив. Она покачала головой.

Тут вступила Джулия:

— Поскольку мы не поняли, как он это проделал, то не могли определить, каким образом его можно остановить. Украсть любую сумму в любой момент, когда кто-то переводит средства в любой точке мира.

Ага. Подобная уверенность стоит того, чтобы начать маленькую тайную операцию.

— Что вскоре и произошло. — Джулия наклонилась вперед. — В ноябре, а точнее — в День благодарения. Помнишь День благодарения, Кейт?

Кейт с ненавистью посмотрела на эту женщину. На разрушительницу ее семьи.

— Могу поспорить, ты сейчас здорово злишься. Твой муж тогда уехал, цитирую, «в деловую командировку». Он сказал, что едет один?

Кейт не собиралась ничего им открывать и потерла ладони, чтобы согреть руки. Ей казалось, что становится все холоднее и холоднее с каждой секундой.

— Ну ладно, — пожала плечами Джулия и достала из своей сумки большой конверт из коричневой оберточной бумаги. И извлекла оттуда какие-то снимки. — Он был в Цюрихе, — сказала она и сунула их в руки Кейт. — С некоей женщиной.

Кейт взяла эту пачку — пачку моментальных фотографий, надписанных авторучкой, — едва понятная вязь, даты, места, имена. Декстер с какими-то сомнительными людишками в кафе в Сараево. Декстер в банках — в Андорре, в Цюрихе. Декстер в ночном клубе в Лондоне со сногсшибательно красивой женщиной. Кейт перевернула фото, прочла надпись, дату и имя: Марлена.

— И что это такое? — спросила она, стараясь сохранить присутствие духа, не развалиться немедленно, прямо сейчас, на составные части, полностью и, наверное, навсегда. Она никак не ожидала, что эта Марлена окажется столь крупного калибра — настоящая супермодель. — И что это доказывает?

— Каждый из этих снимков подтверждает тот или иной факт. И все эти факты, собранные вместе, — истинная правда.

Кейт не могла оторвать взгляда от цюрихского снимка — это было в июне прошлого года, Декстер снят в ювелирном магазине рядом с этим прелестным созданием и улыбается ей. Марлена, значит. А за этим снимком следовало еще несколько фото, также сделанных в Цюрихе, — Марлена и Декстер входят в холл отеля или выходят из него, идут к лифту. Сидят в ресторане отеля, завтракают. Завтракают! А затем Лондон — в ресторане, на ступенях белого дома, переделанного из бывшей конюшни.

Кейт помотала головой.

— Фотошоп способен творить настоящие чудеса. — Она не ожидала, что будет так ревновать, так волноваться. — На приличном принтере любой умелец может сфабриковать какую угодно историю.

Тут у Кейт зазвонил мобильник. Клэр. Кейт нажала на кнопку «Отказ».

— Ты можешь забрать эти фото, — сказала Джулия, игнорируя негативную реакцию Кейт. — Проверь их по календарю. Сравни с посланиями по электронной почте, с данными в памяти телефона, с чем хочешь. И ты убедишься, что Декстер всегда был там, где, мы уверены, он и находился. Открывал счета в банках, один за другим, номерные счета, по всей Европе. И общался с этой женщиной.

— Вообще-то вы могли все это подстроить, — сказала Кейт, борясь с собой, не желая поверить, что Декстер все последнее время жил двойной жизнью, жизнью преступника, к тому же с другой женщиной, то ли из Цюриха, то ли из Лондона. От подобного заключения трудно было уйти, оно буквально напрашивалось, черт бы его побрал.

— И в Цюрихе, — продолжала Джулия, — он проделал то же самое. Но на этот раз украл двадцать пять миллионов евро.

У Билла дернулось лицо, он нахмурил брови, прищурился.

— Сколько? — переспросила Кейт, вовремя вспомнив, что следует изображать удивление.

— Двадцать пять миллионов, — повторила Джулия.

Билл чуть приоткрыл рот, его глаза метнулись в сторону. Но он тут же сжал губы и снова посмотрел на Кейт.

— Это же огромная сумма, — сказала Кейт. Хотя совсем не та, о которой говорил Кайл. — И у кого он ее украл?

— У одного сербского торговца оружием.

Кейт посмотрела на фото, которое все еще сжимала в руке. Роскошная Марлена. Плюс двадцать пять миллионов евро. С таким трудно состязаться.

— Кто вы такие? — спросила она, отринув эту мысль.

— Ты знаешь, кто мы.

— ФБР и Интерпол?

Джулия кивнула.

— Вы суперагенты, группа, занимающаяся киберпреступлениями. Вы следили за моим мужем, вели его до Люксембурга по подозрению в хищении двадцати пяти миллионов евро в ноябре прошлого года плюс миллиона долларов прошлым летом.

— Совершенно верно.

— И для вас важно поймать его, потому что вы не имеете понятия, как его остановить.

— Да.

— И для чего вы все это мне рассказали?

Оба молчали, дожидаясь, пока Кейт сама сделает нужное заключение. Кейт посмотрела на Билла, потом на Джулию. И поняла, что была права. Знала, на что они рассчитывают.

Телефон Кейт зазвонил снова. Опять Клэр. Возможно, что-то важное. Да что сейчас неважное?! Она открыла крышку аппарата.

— Привет.

— Кейт? У тебя все в порядке?

— Э-э-э… — Ну и вопросик! — Я…

— Твои ребята остались одни. Все остальные разъехались.

Вот дерьмо! Кейт взглянула на часы: детей следовало забрать пятнадцать минут назад!

— Извини, — сказала она, вставая с места. Только сейчас она поняла, почему на улице такое оживленное движение: мамочки несутся из магазинов в школы, чтобы забрать детей. — Спасибо, что позвонила, Клэр. Я через пять минут буду на месте.

Кейт сунула телефон в карман.

— Мне надо ехать за детьми.

Джулия кивнула, это выглядело как разрешение, отчего Кейт прямо-таки взбесилась. Она повернулась и пошла прочь, к машине, к своим детям, а мысли тем временем скакали и путались, крутились водоворотом вокруг новой идеи. Нового плана действий.

Глава 27

Кейт проснулась в два часа ночи. Попыталась было заснуть снова, но поняла, что это ей не удастся, да она и не хочет. Она спустилась вниз — в халате и шлепанцах. В квартире было холодно и тихо, в углах таились разные секреты. Казалось, будто она не в своем доме. Она выглянула в окно, в глубокий провал мрака, как в ущелье — уличные фонари, редкие машины, слишком быстрые для этих кривых и скользких улиц холмистого города.

Она включила компьютер и начала открывать файлы. Снова то же самое. Все те же файлы, что и раньше, всего-то неделю назад. И снова погрузилась в сетевые страницы, в банковские счета. Неделю назад ей ничего не удалось обнаружить. И нынче ночью будет то же. Но именно так поступает любая подозрительная жена, пока спит ее муж, которому она уже не доверяет. Именно так она и должна поступать. И пусть хоть все увидят, чем она занимается.

В четыре утра она выключила компьютер. Достала толстый маркер и крупными, легко читаемыми буквами написала короткую записку, которую отнесла наверх. Заглянула в комнату ребят, как делала всегда, проходя ночью мимо. С минуту смотрела, подпитываясь ощущением их невинности.

Потом вернулась в спальню, включила слабую лампу для чтения. Постояла над кроватью, глядя на мужа — тот крепко спал, открыв рот.

Она толкнула его.

Декстер заморгал спросонья, недовольный, не понимающий, что стряслось, и уставился на листок бумаги в руке жены — она держала его прямо перед его лицом.

«Ни слова. Иди за мной вниз и на балкон».

Десять часов спустя Кейт поднялась по ступеням к отделанному керамической плиткой входу и показала метрдотелю три пальца:

— Troi, s’il vous plait.[89]

— Je vous en prie,[90] — ответил тот и повел ее через слабо освещенный бар в более светлое заднее помещение.

Именно здесь Кейт и Декстер ели в тот вечер, когда подписали договор на аренду квартиры. Праздновали. Дети уже спали под присмотром бебиситтера из отеля.

Неужели это случилось всего полгода назад, даже меньше? Тогда было тепло. Выставленные на тротуар столики кафе и ресторанов занимали обе стороны мощенной булыжником улицы, впереди виднелась небольшая площадь, спрятавшаяся в тени огромного дерева, пристроившегося на самом краю утеса, — восхитительный вид. Кейт и Декстер сидели за покрытым белой скатертью столиком в вечерних сумерках, улица полнилась деловыми молодыми людьми — все со стаканами в руках и дымящимися сигаретами.

После ужина Декстер взял ее руку и пощекотал ладонь. Она прижалась к нему, ощущая, какой он теплый и какая нежность исходит от их отношений, от их брака.

Тогда в Северной Европе стояло лето. И никто из них не задумывался, как все это будет выглядеть в середине зимы.

А сейчас Кейт бочком села у окна — за ним как раз начал падать снег, — глядя на кажущийся чужим зал: строгие обои, бра с непрозрачными абажурами, темная тяжелая мебель, косо освещенная серебристым предутренним светом. Сумку с «береттой» она поставила на скамейку рядом.

Официантка принесла меню и положила его на столик с обычным люксембургским «Wahlen Sie, bitte».[91]

Почти все столики были заняты мужчинами — парами, вчетвером, сплошные пиджаки и галстуки. На другом конце зала сидела женщина, одна. Вот она пригладила волосы и огляделась по сторонам, стараясь привлечь к себе внимание. Маневр, на который могла решиться только непривлекательная одиночка.

Окружающие вели себя соответственно.

В дверях появились Джулия и Билл. Оба мрачные.

Кейт старалась сохранять нормальный вид, характерный, обычный для нее.

— Хелло, — поздоровалась Джулия, бросая пальто на пустой стул. — Ты хотела нас видеть? — Она вела себя так, словно это была чреватая конфликтами, противостоянием встреча с целью прощупать давно назревшую проблему.

Официантка снова нависла над столом. Они заказали выпивку. Когда официантка отошла и уже не могла их слышать, Кейт ровным голосом заявила:

— Вы ошибаетесь.

Джулия кивнула, словно соглашаясь с некоей отличной мыслью, например, с предложением устроить пикник на берегу озера в ясный весенний день.

— Проблема в том, Кейт, — она выдавила из себя снисходительную улыбочку, — что мы не можем доказать, что Декстер и впрямь имеет рабочий контракт с каким-то банком.

Кейт поразилась неуместности этой подробности — чисто формальной. Она отлично помнила контракт, о котором шла речь, он прямо-таки стоял у нее перед глазами, засунутый в невинную на вид папку с документами о выплатах по закладной на дом.

— Контракт конфиденциальный, — сообщила Кейт, добавляя еще одну неуместную, не относящуюся к делу подробность.

— Мы также не можем найти, — продолжила Джулия, — никаких документов о том, откуда он получает свои доходы. Мы проверили ваш банковский счет, открытый на вас обоих. Проверили и кредитные карты, и дебетные, и сводки по балансам, присылаемые вам на дом. Так что видим все поступления и регулярные траты. Но нам неизвестно, откуда поступают эти доходы.

Джулия сделала паузу, помолчала, глядя на Кейт, давая той возможность переварить услышанное, прежде чем начать детализировать и объяснять сказанное.

— Все трансферты идут с номерного счета, — продолжила она. — Безымянного, анонимного.

— Ну, это же обычная практика в Люксембурге. Тут все этим занимаются. Это называется банковская тайна.

— Ты когда-нибудь встречалась с кем-то из его коллег? — спросила Джулия, продолжая игнорировать реплики Кейт, ее участие в разговоре. — Ты когда-нибудь видела рабочий контракт Декстера?

Это было первое заявление, которое Кейт могла опровергнуть. Потому что и в самом деле видела этот контракт, короткий, ничем не примечательный документ, который Декстер запрятал подальше, в папку с наклейкой, относящейся совсем к другим делам. Но она продолжала молчать.

— Ты видела его зарплатные чеки? Он что-нибудь получал от своего работодателя по почте? А сам он заполнял какие-нибудь отчеты? Страховые формы, например?

Кейт уставилась на старый потрескавшийся стол. Конечно, контракт мог оказаться липой. Нет, он действительно был липой!

— Деловые карточки? Корпоративные кредитные карты? Карту-ключ для доступа в офис?

Официантка принесла напитки, громко стукнув бокалами по столу, — две коки-лайт и пиво.

— Ты когда-нибудь хоть что-то такое видела? Что угодно — абсолютно любое! — способное доказать, нет, даже не доказать, это слишком сильное выражение, просто показать, что твой муж работает на какую-то конкретную компанию?

Джулия взяла стакан с кокой, отпила глоток. И прекратила свои нападки.

— Это целая коллекция косвенных улик, — заметила Кейт.

— Косвенных улик может оказаться недостаточно, чтобы осудить человека. Но их почти всегда хватает, чтобы выяснить правду. Не так ли?

— Все это косвенные улики, подтверждающие совершенно дикие предположения.

— Неотвратимые умозаключения вообще-то. — Джулия смотрела на Кейт твердым взглядом с полной убежденностью, стараясь донести через стол эту свою уверенность.

Кейт отвернулась, посмотрела в окно на крутящийся снег.

— Так чего вы хотите? — спросила она. — От меня-то чего вам надо?

После длительного молчания Джулия произнесла именно то, чего Кейт и ждала:

— Мы хотим, чтобы ты нам помогла.

— Декстер!

Он поднял взгляд от тарелки, где старался подцепить на вилку какую-то вкуснятину с соусом. Предполагалось, что это лучший ресторан во всей стране. Шеф-повар как-то заполучил самую престижную премию в мире. Награждение случилось давным-давно, но все же…

— Я все знаю, — заявила Кейт. Тело ее затекло и прямо-таки чесалось от напряжения и страха. Разговор предстоял очень трудный, и от него многое зависело.

— Что ты знаешь? — Декстер сунул в рот этот неопознанный пищевой объект. НПО.

— Я знаю, что ты никакой не консультант по вопросам компьютерной безопасности.

Декстер уставился на нее, медленно прожевывая свой НПО.

— Я тебя что-то не совсем понимаю.

— Я знаю про тайный банковский счет.

Он тут же перестал жевать, но сразу же зажевал снова, погрузившись в задумчивость.

Кейт придержала язык. Теперь был его ход, и она хотела дождаться его ответа. Он проглотил. Взял с колен салфетку, промокнул уголки рта.

— И что же ты, по-твоему, успела узнать?

— Не пытайся это отрицать. — Это прозвучало враждебнее, чем она намеревалась.

— Кто и что тебе рассказал? Только точно.

Между столиками было достаточно места. Они практически вели приватную беседу, которую никто не мог подслушать в самом центре этой разодетой толпы — сплошные темные костюмы, галстуки, жемчуга и супермодные сумочки.

— Никто мне ничего не рассказывал. Не было в этом никакой нужды, — ответила она. — Я нашла счет, на котором лежит двадцать пять миллионов евро.

— Да ничего подобного, — сказал он медленно и спокойно, полностью держа себя в руках. — Такого просто не существует. У меня нет счета с двадцатью пятью миллионами евро.

Кейт уставилась на Декстера, пораженная его ложью. Он тоже смотрел на нее, не отводя взгляда.

— Ты с кем пообщалась, Кейт?

Она пробормотала что-то невразумительное.

— С кем?

— С Биллом и Джулией, вот с кем! Они из ФБР, сейчас работают на Интерпол.

Декстер, кажется, задумался над услышанным.

— Они приехали сюда, в Люксембург, в погоне за тобой, Декстер. Это крупная операция по раскрытию крупного преступления, и подозреваемый — ты.

Прибыла пара официантов, неся белые блюда под серебряными колпаками, они поставили блюда на стол, одновременно подняв колпаки. Один из официантов принялся объяснять, что это такое, на языке, который можно было принять за английский или, возможно, суахили, насколько Кейт могла понять — она не обращала на них особого внимания.

— Ты украл эти деньги, Декстер?

Он молча смотрел на нее.

— Декс?!

Он опустил взгляд в тарелку, взял вилку.

— Когда мы это съедим, — сказал он, — мы на минутку выйдем в туалетную комнату.

Декстер закрыл и запер дверь.

— Разденься, я хочу видеть, что на тебе нет подслушки.

Она уставилась на него, но не сказала ни слова и не сделала ни единого движения.

— Раздевайся!

Она поразилась, насколько оскорбило ее это приказание, это насилие. Однако, конечно же, именно это сделал бы на его месте любой другой. Вот и ему пришлось тоже.

Кейт сняла блузку. Много воды утекло с тех пор, как ее в последний раз подвергали личному досмотру. И вот вам, пожалуйста, второй раз за неделю! Она расстегнула молнию юбки, уронила ее на пол, шагнула в сторону. Декстер ощупал подкладку, молнию. Да он же не в состоянии определить «жучок», даже если тот укусит его в нос!

Декстер вернул ей вещи.

В нынешние времена транзисторные подслушки могут оказаться чем угодно и любого размера. Взять, к примеру, ту, что была на ней сейчас: тонкий маленький диск, прикрепленный снизу к ее наручным часам. К подарку, который Декстер преподнес ей всего пару недель назад, в утро Рождества, в Альпах, в роскошном футляре с фирменной шелковой ленточкой и именем ювелира с рю де ла Бушери. Эти швейцарские часы доставили сперва розничному торговцу в Нидерланды, потом переправили в бутик в Люксембурге, затем Декстер самолетом привез их обратно в Швейцарию, чтобы Кейт развернула их во Франции, в тридцати милях от места изготовления, и они полетели с ними обратно в Люксембург, где в мужском туалете в подвале под пивной их «довел до ума» секретный агент ФБР, а теперь их проглядел, не обратил никакого внимания этот американский вроде как уголовный преступник, сидящий в этом ресторане, в отделанном серебристыми обоями зале.

Кейт оделась, застегнула пуговицы и молнию.

Декстер открыл ее сумочку, порылся там: губная помада, пудреница, телефон, ручки и ключи, пакетик чуингама и черт знает что еще — все это вполне могло записывать и передавать их разговор. Этой сумочке невозможно выдать сертификат полной невинности после столь поверхностного осмотра.

А «беретту» она оставила в квартире.

— Я сейчас отнесу твою сумочку в машину, — заявил Декстер. — Встретимся за столиком.

Она, пошатываясь, выбралась из туалетной комнаты в вестибюль. Взяла себя в руки, постояла, прислонившись к стене, прежде чем сделать следующий шаг по роскошному ковру.

Все оказалось намного труднее, чем она ожидала. Она и раньше попадала в подобные ситуации. Но никогда с собственным мужем. Поэтому — по многим причинам — полагала, что на сей раз ей будет легче.

Кейт старалась сохранять спокойствие. Она отпила вина, потом глоток воды. Вытерла рот салфеткой и, поиграв с вилкой, потерла переносицу.

Наконец вернулся Декстер.

— Извини, — сказал он. — Мне вовсе не хотелось всего этого делать.

Официантка взгромоздила на белую скатерть гигантские белые блюда. Первое, суп. Несколько ложек жидкости, на поверхности которой плавало нечто, напоминающее плоть лобстера.

— Ты понимаешь, что мне пришлось это сделать?

Кейт смотрела в свою тарелку с супом.

— Прежде всего, — продолжал Декстер, — я ничего не знаю ни про какие двадцать пять миллионов евро. — Как они прошлой ночью договорились, выйдя на промозглый балкон, заранее расписывая сценарий будущего диалога, в нем будут присутствовать три большие лжи. Эта была первая. — И я вообще ни у кого не крал никаких денег. — А это была вторая ложь. — Те методы, которыми я зарабатывал на жизнь, должен признать, были не совсем законные.

— Значит, ты не консультант по вопросам безопасности?

— Да, уже не консультант. Я трейдер, покупаю и продаю ценные бумаги. Я занимаюсь этим уже несколько лет, сперва параллельно с основной работой, это было вроде как хобби. Потом, полтора года назад, я провел целую серию успешных операций… К тому же мне надоели мои прежние занятия, поэтому я… Кейт, извини… Я ушел с той работы.

Помощник официантки убрал со стола грязную посуду, разгладил скатерть и удалился.

— Так что именно в твоих нынешних занятиях незаконно?

— Я как хакер влезаю в корпоративные сети, чтобы заполучить инсайдерскую информацию, которую использую для обеспечения прибыльности своих торговых операций.

Это была третья ложь, выданная спокойным тоном. Отличное исполнение.

Подошла официантка, осведомилась, все ли в порядке и не нужно ли чего еще. Абсурдные вопросы.

— И сколько же денег ты заработал?

— Благодаря этой… э-э-э… деятельности я заработал порядка шестисот тысяч евро.

Кейт чуть улыбнулась ему и ободряюще кивнула. Последние две минуты были самыми трудными в их разговоре. Самыми проблемными с точки зрения исполнения. Декстер справился с этим весьма прилично. Остальное будет гораздо легче. И гораздо ближе к правде.

* * *

Официантка церемонным жестом подняла еще несколько серебряных колпаков, под которыми красовались птичьи грудки — лакированная кожица, вязкий коричневый соус на скользких маленьких кусочках овощей, словно в детском саду.

— Кто такая Марлена? Мне показали фото, на которых ты запечатлен с очень красивой женщиной.

— Проститутка. Помогает мне соблазнять мужчин, чтобы получить доступ к их компьютерам. Именно таким образом я забираюсь внутрь их систем.

— Это ужасно!

Он не стал защищаться.

— Значит, у тебя нет постоянного места работы. Но я обнаружила рабочий контракт, спрятанный в папке. Это липа?

Он кивнул.

— Но ты имеешь разрешение на работу? Мы здесь на законных основаниях?

— Да. У меня здесь есть собственный бизнес.

— Но у тебя ведь были какие-то проблемы? Когда мы только приехали, в американском посольстве?

— Проблема заключалась в том, что заявление на разрешение работать я подал раньше, еще до нашего сюда приезда. А между тем, в промежутке…

— Промежуток был около года?

— Правильно. В течение этого года правительство Люксембурга начало в автоматическом порядке рассылать копии новых разрешений на работу по всем иностранным посольствам. А я не знал об этих изменениях. Так что при обычном развитии событий посольство должно было в сентябре получить копию моего разрешения, если бы я получил его тогда, когда они — когда ты — думали, будто я его получил; тогда я заявил, что уже имею его. Но получил я его не тогда.

* * *

— Ну и что мы с ними будем делать? — спросила Кейт.

— С кем, с Маклейнами? У них нет никаких улик по этим двадцати пяти миллионам украденных евро, потому что я не крал эти деньги. Так что не о чем беспокоиться.

— А как бы нам устроить, чтоб они оставили нас в покое? — спросила Кейт. — Заставить их убраться? — Она изучала второе мясное блюдо — два крошечных кусочка баранины, чопсы, великолепные на вид, розовые, хорошо прожаренные, с косточками, сложенными крест-накрест, словно скрещенные сабли. На столе уже стояло другое вино — бокалы размером с детскую голову, наполненные темно-красным содержимым, похожим на кровавое месиво в заброшенном карьере в каком-нибудь фильме ужасов.

— Думаю, они сами скоро уберутся, — подхватил ее мысль Декстер. — Именно поэтому они и вышли на тебя после… сколько времени они уже здесь, месяца четыре?

— Как ты думаешь, чего они добиваются?

— Хотят нарыть какие-нибудь улики. Например, если мы начнем тратить большие суммы. Будем покупать машины, яхты, огромные виллы на Ривьере. Жить в самых дорогих отелях, летать только первым классом, заказывать вертолетные экскурсии на Монблан. Делать все, что мы делали бы, будь у нас двадцать пять миллионов евро.

— Тогда скажи, как, по-твоему, все это может закончиться?

— Не думаю, что нам нужно предпринимать какие-то особые шаги, — произнес Декстер. — Вот разве что прекратим всякие отношения с Биллом и Джулией. Так мне кажется.

— И какие мы им приведем причины?

— А нам и не надо приводить никаких причин. Они сами прекрасно знают, почему так произойдет.

— Нет, не им. Другим нашим друзьям.

Декстер пожал плечами. Ему это безразлично, у него не было настоящих друзей.

— Может, сказать, что Билл к тебе приставал? Распускал руки? — предположил он. — Или что Джулия вешалась мне на шею? Что тебе больше нравится?

У Кейт перед глазами тут же встала картинка из прошлого: рождественский прием в посольстве, Декстер и Джулия выходят из кухни.

— Джулия запала на тебя, — сказала она. — Это более весомый аргумент. Ссора возникла между мной и Джулией, а не между тобой и Биллом.

— Да, пожалуй.

Кейт принялась за нечто экстравагантное — этакая шоколадная фантазия, появившаяся перед ней на столе.

— О’кей. Стало быть, больше мы с ними не разговариваем. Что еще?

— Рано или поздно — скорее рано — они сами сдадутся. Улик у них никаких. И они их никогда не найдут, потому что находить нечего.

Кейт вонзила ложку в шоколадную корочку торта, обнажив множество слоев разных видов и цветов, упрятанных внутрь твердой темно-коричневой раковины, имевшей вид простейшего десерта.

— Так что они скоро уедут, — сказал Декстер, тоже разрушая гладкий коричневый панцирь, отчего по всей тарелке разлилось его сладкое содержимое. — И мы никогда их больше не увидим.

Сегодня, 7 часов 03 минуты.

Мужчину Кейт заметила первым — он переходил улицу с противоположной стороны перекрестка, выйдя из набитого посетителями кафе, обычного пристанища туристов. Темные очки подняты на лоб, кустистая бородка — современный стиль деловых мужчин в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе; Кейт видела их снимки в журналах. Актер на фото, снятом скрытой камерой: утром в воскресенье, на Беверли-Драйв, в руке стаканчик с кофе, что продают навынос, с соломинкой.

Кейт уже понимает, что эти двое сидели в том кафе, прячась за солнечными очками, наблюдали за ней с Декстером и ждали. Очень хорошо подготовились, это производит должное впечатление. Но и подает сигнал тревоги. Столько времени прошло, а у них по-прежнему хватает сил и энергии.

Хорошо еще, что Кейт аккуратно обошлась с сахарницей, когда садилась. Надо всегда смотреть в оба — это здорово помогает.

— Bonjour, — говорит мужчина. Женщина начинает всех целовать — сплошное притворство.

Тут же появляется официант, крайне внимательный к мсье Муру и его гостям. Все как обычно. Мсье Мур всегда оставляет здесь приличные чаевые. Вообще-то он их повсюду оставляет.

— Ну как поживаете? — спрашивает Декстер.

— Неплохо, — отвечает Билл. — Совсем неплохо.

Снова появляется официант, представляет Декстеру бутылку вина. Декстер кивает. Официант достает штопор и начинает сдирать фольгу с горлышка бутылки.

— Вы теперь здесь живете? — спрашивает Билл.

Декстер кивает.

Пробка вылетает из бутылки — хлоп! — и официант наливает немного в бокал Декстера — попробовать. Декстер пробует, кивает. Официант разливает вино, четыре бокала, наполняет их наполовину посреди всеобщего молчания.

Четверо американцев смотрят друг на друга не в силах начать разговор. Кейт еще теряется в догадках, для чего эта встреча и как ее использовать в собственных интересах. У нее свое расписание дел. Она знает, что у Джулии и у Декстера имеется собственное, общее, отличное от ее, и к этому, возможно, причастен и Билл. Или, может, у Билла есть свое расписание. А может, и нет.

— Итак, — говорит Декстер и смотрит на Джулию, потом на Билла. — Я получил ваше сообщение. Насчет полковника.

Джулия кладет локти на стол, сцепляет пальцы. Бриллиант на ее обручальном кольце ловит луч света и сверкает. За кого это Джулия собралась замуж? Или это еще одна уловка, новое прикрытие?

— Да, — кивает Билл. Он скрещивает ноги, устраивается поудобнее, прежде чем изложить свою историю. — Вы, конечно же, знаете, что некто увел у него целое состояние в ходе электронной трансакции.

Кейт про себя отмечает, что Билл не упоминает конкретную сумму.

— Да, я слыхал об этом, — говорит Декстер.

Мужчины неотрывно смотрят в глаза друг другу. Настоящая партия в покер, причем оба блефуют. Или притворяются.

— Ну так вот, поставщик полковника в этой операции — русский экс-генерал по фамилии Вельтен — был в бешенстве, когда по завершении сделки эта огромная сумма не поступила на его счет в швейцарском банке.

— Могу себе представить.

— Так что у полковника, находившегося в тот момент в Лондоне, выдалась крайне неприятная ночка. Или, вернее, со стороны все выглядело чертовски приятно и весело — там, в трехзвездочном ресторанчике в Западном Лондоне, где он сидел с роскошной русской шлюхой по имени Марлена. Только я-то уверен, что в тот момент он чувствовал себя как на иголках.

Билл крутит бокал, болтает в нем вино, отпивает глоток и некоторое время держит жидкость во рту, прежде чем проглотить.

— И вот, — выпячивает он губы, — на следующее утро полковник проснулся и начал распродавать свое добро — машины, драгоценности, яхту, все движимое имущество — и переводить денежки на счет генерала. За неделю продал лондонскую квартиру и перевел полученную сумму Вельтену. Потом он…

— Где она располагалась?

Оба посмотрели на Кейт, удивленные, что она перебила рассказ.

— Где располагалось что?

— Его лондонская квартира.

— В Белгравии, — отвечает Билл и поворачивается обратно к Декстеру.

— Где именно?

— На Уилтон-Кресент.

Кейт бросает взгляд на мужа, и тот отвечает едва заметным пожатием плеч, словно признавая себя виновным в полном соответствии с предъявленным обвинением и готовым понести заслуженное наказание за обладание кучей денег. Теперь Кейт понимает, почему они тогда стояли на этой кривой улице возле Белгрейв-сквер, перед всеми этими роскошными особняками и фантазировали, где будут жить, когда разбогатеют. В тот момент Кейт и в голову не приходило, что этот адрес может иметь какое-то иное значение. И быть частью лжи, выдаваемой ее мужем.

— Полковник продал и свою квартиру в Нью-Йорке. Но положение на рынке в тот период было неважным, особенно в части таких вот небольших квартирок богатеньких людей — так называемых pied-a-terre. А времени у него уже не осталось. Так что пришлось ему продать ее буквально за гроши. — Билл поворачивается к Кейт: — Кажется, она была на Восточной Шестьдесят восьмой улице. Рядом с Пятой авеню.

— Спасибо за подробное объяснение.

— Всегда к вашим услугам.

— Стало быть, он лишился всех своих активов, — замечает Декстер, пытаясь вернуть разговор к сути этой истории. — Но по-прежнему оставался должен кучу денег.

— Да. Полковник одновременно отчаянно старался провернуть еще одну сделку — с продажей партии ракет земля-воздух, — но информация о его катастрофе в Конго уже просочилась. Так что возникли определенные трудности. А генерал между тем проявил завидное терпение, какого от него никто не ожидал. Все происходило через год после того, как образовался этот должок.

— И почему он был так терпелив? — спрашивает Декстер.

— Потому что Вельтен не потерял реальных денег. Ему вовсе не было необходимости платить за эти МиГи по рыночным ценам; он их попросту украл. Так что все равно на этом деле заработал. Но тем не менее желал получить все остальное, остаток договорной суммы. В конечном итоге полковник все же ухитрился подготовить еще одну сделку. Но она сорвалась в самый последний момент.

— Каким образом?

— Думаю, некто в правоохранительных органах Соединенных Штатов тайно сообщил поставщику, что за полковником установлено постоянное наблюдение.

— Интересно, — говорит Декстер. — Сплошное невезение.

— Просто ужасное.

— И полковник оказался без средств, — констатирует Декстер. — И выбора у него не осталось.

— Совершенно верно, — согласно кивает Билл. — И что же он сделал, как вы думаете?

— Думаю, исчез. Подался в бега.

— Absolument![92] Спрятался где-то, на Бали или в Буэнос-Айресе. Либо еще где-нибудь. Кто знает, где может прятаться нелегальный торговец оружием от своего разъяренного поставщика, готового его убить? Но через несколько месяцев он сделал глупость — вдруг объявился на Брайтон-Бич. Вы знаете, что это за местечко?

— Да, это в Нью-Йорке. Там живут русские эмигранты.

— Exactement.[93] Ну так вот, он появляется на Брайтон-Бич или даже живет там, не важно. Мне неизвестны подробности, как и где он поселился. Но я знаю точно, что вечером в прошлую пятницу, примерно около одиннадцати вечера, он вышел из ресторана с двумя спутниками — мужчинами среднего возраста, как и он сам. Ресторанчик маленький, дешевый, его только местные посещают.

Билл отпивает еще глоток вина. Кейт отмечает, что Джулия к своему бокалу не прикасалась.

— Полковник никогда не отличался особой красотой. Но большую часть жизни обладал большими деньгами и властью и с такими активами вполне мог привлекать некоторых женщин. Или по крайней мере мог себе позволить дорогих женщин. А теперь, увы, ничего подобного. Ну так вот, он со своими такими же малопривлекательными приятелями выходит из ресторана на Брайтон-Бич-авеню и пытается подцепить парочку юных девиц, которые ждут такси, чтобы ехать на Манхэттен, в ночной клуб, где планируют как следует повеселиться и надраться за счет некоего менеджера хеджингового фонда, а потом переспать с профессиональными баскетболистами. Очень сексуальные девицы, всем заявляют, будто им уже исполнился двадцать один год. Что на самом деле означает семнадцать-восемнадцать.

— И полковник со своими приятелями — не их поля ягоды.

— Ага, они совсем из другой оперы. Но это очень настырные ребята и жутко желают потрахаться. Владелица ресторана наблюдает эту сцену из окна — как они пристают к девицам — и уже подумывает, не кликнуть ли на помощь официантов и уборщиков, а то и вызвать копов. И тут появляется белый микроавтобус. Открывается боковая дверь — а он еще и остановиться не успел, — и оттуда выпрыгивают двое парней в масках. Бах-бах, и оба приятеля полковника получают пулю в лоб, девицы с головы до ног забрызганы кровью. Они орут и визжат так, что за десять миль слышно. Владелица ресторана тоже орет и визжит. Жуткий переполох.

— А что полковник?

— Полковника бьют кулаком в морду, поднимают с тротуара, тащат к вэну и запихивают внутрь. Дверь закрывается, визжат по асфальту шины, и вэн исчезает в отдалении.

— Полагаю, номерных знаков на вэне не было.

— Rien.[94]

— И что потом?

— Потом ничего, ни в субботу, ни в воскресенье.

— Длинный же у полковника выдался уик-энд, — задумчиво произносит Декстер.

— Vraiment.[95]

— Что это ты, Билл, все по-французски изъясняешься? — перебивает его Кейт.

— Красивый язык.

— И что затем? — интересуется Декстер.

— Вот я и практикуюсь.

— Да нет, идиот, меня вовсе не интересуют твои упражнения во французском. Что дальше было с полковником?

— Ага, вас понял. Ну так вот, утром в понедельник огромный ретривер, спущенный с поводка на пляже Брайтон-Бич, отказался сходить с тротуара.

— Полковник нашелся.

Билл кивает.

— Без рук, — добавляет он. — Отрезали.

Кейт охает.

— Ноги тоже.

— Боже мой!

— От полковника остался один торс, приделанный к голове. А его глаза…

— Да?..

— Глаза у него открыты. — Билл отпивает еще глоток дорогого красного вина. — Вы знаете, что это значит?

Все знают, но никто ему не отвечает.

— Это значит, что его заставили смотреть, — говорит Билл. — Смотреть, как отрезают его собственные руки и ноги.

Глава 28

Декстер взглянул на написанную Кейт записку, потом ей в лицо, затем на часы. Было шесть минут пятого. Утро того дня, вечером которого они отправились в ресторан.

Кейт пыталась избежать этого объяснения или, скорее, с нетерпением ждала его, предвкушала, боялась, старалась забыть, и все это длилось долго-долго, наверное, целую вечность. И теперь, когда этот момент в конце концов наступил, она не удивилась, обнаружив, что по-прежнему не слишком хочет начинать малоприятный разговор. Не слишком хочет завершить ту часть своей жизни, когда этот разговор еще не состоялся. Не стремится выяснить, на что будет похожа ее жизнь после него.

Она медленно сошла вниз по лестнице. Прикусила губу, вдруг почувствовав, что вот-вот расплачется. В ее внутренних борениях перед этим разговором преобладали злость и страх. Но не печаль, не грусть. Однако именно печаль подавляла ее сейчас, когда решительный момент наконец наступил.

Что с ними станется после этого разговора? Будут ли они и дальше жить вместе? Или это уже все? Конец? И она вскоре упакует свои вещи, разбудит мальчиков, отвезет их в аэропорт, возьмет билеты на ранний утренний рейс, чтобы улететь… куда? В Вашингтон? А кто ей там поможет, в округе Колумбия? Кто выручит? Кому она сможет поплакаться в жилетку?

Декстер — это все, что у нее есть. Он был и остается всем в ее взрослой жизни. Она вспомнила, как возвращалась после очередного задания в Гватемале, сидя в ледяном чреве военного транспортного самолета, глядя на борт фюзеляжа, усеянного заклепками, осознавая, что на свете есть только одна вещь, только один человек, которого она хочет видеть в Вашингтоне.

Держась спиной к Декстеру, она вытерла глаза, остановила поток слез. Они надели пальто и сапоги и вышли на холодный, продуваемый ветром балкон, нависающий над черным глубоким провалом. Изнутри сюда доходил слабый свет, но его было достаточно, чтобы Кейт видела лицо Декстера: он уже понял, что происходит и о чем пойдет речь.

— Декстер, — сказала она и глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки, но не особо в этом преуспела. — Я все знаю про двадцать пять миллионов — или, возможно, пятьдесят миллионов — украденных евро. Я все знаю про номерные счета, про «Люкстрейд», про фермерский дом… Я знаю… Декстер, я знаю, что ты вовсе не консультант по вопросам безопасности компьютерных систем и ни в каком банке здесь не работаешь. И то, чем ты занимаешься, продолжается уже давно.

Ветер ударил Декстера в лицо, и он поморщился.

— Я все могу объяснить.

— Не нужны мне никакие объяснения! Просто убеди меня, что я ошибаюсь. Или признай мою правоту.

Кейт уже знала правду; и вовсе не это надеялась сейчас услышать. Первое и главное, что она хотела выяснить: станет ли Декстер все отрицать. Какой выбор он предпочтет, будет ли нагромождать новую ложь на старую? И осталась ли у нее хоть какая-то надежда или все уже потеряно?

И еще на долю секунды Кейт задумалась, стоя на высоте пятидесяти футов над мощеной дорожкой, не вздумает ли Декстер убить ее прямо здесь и прямо сейчас. Мысль совершенно иррациональная, но тем не менее…

* * *

Кейт много раз представляла себе различные варианты этого разговора. Если Декстер скажет А, она скажет Б, а он ответит В, а она… и так далее. Она пыталась определить, какой сценарий будет наилучшим и какой наихудшим. Сравнивала их, изучала. Пробовала поменять местами разные части этих сценариев, кончавшихся тем, что она уходила из дома вместе с детьми, чтобы никогда больше не видеть Декстера; даже рассматривала возможность применить пистолет. «Беретта» была спрятана в квартире, рядом, над радиатором отопления — скрытая за портьерой, купленной ею в молле «Белль этуаль», — подвешенная к крюку, который она сама закрепила на стене, просверлив в ней отверстие сверлом с алмазной насадкой, приобретенным во время своего третьего визита в огромный магазин хозтоваров и домашней утвари, — это случилось не так уж давно, когда она была еще обычной домохозяйкой-экспатрианткой. Достаточно давно, когда ее жизнь внезапно пошла наперекосяк. Или даже до того, как она поняла, что все пошло наперекосяк.

Когда Декстер открыл рот, все возможные сценарии, как показалось Кейт, обрушились на нее разом, почти заткнув ей уши — она едва расслышала, как он сказал: «Да, ты права».

Она ничего ему на это не ответила, а он не стал вдаваться в подробности. Так они и стояли — молча, на ледяном ветру, не глядя друг на друга.

— Зачем мы сюда вылезли? — спросил Декстер, по-прежнему глядя куда-то вдаль.

— Потому что Билл и Джулия — агенты ФБР и работают на Интерпол, следят за тобой. И наш компьютер, я совершенно уверена, они тоже отслеживают. В машине стоит «клоп» и радиомаячок. Телефоны прослушиваются. И квартира тоже вся в подслушках.

Ему потребовался один момент, чтобы это переварить.

— А здесь безопасно?

Кейт пожала плечами. Потом наконец повернулась к мужу. Его лицо свидетельствовало, что он с ума сходит от беспокойства. «А это очень хорошо, — подумалось ей. — Если бы он оставался спокоен, если бы ему было безразлично, тогда было бы гораздо хуже».

— Можно, я теперь все объясню? — спросил он. — Пожалуйста…

Она кивнула.

— Это довольно длинная история. — Декстер махнул рукой в сторону стульев и стола, подождал, пока она усядется, сел сам.

— Ты помнишь, что мой брат служил в Корпусе морской пехоты?

Господи, а это здесь при чем?

— Конечно, — резко ответила она, более злобно, чем собиралась, и добавила уже мягче: — Да-да, помню.

— И знаешь, что он погиб в Боснии. Но я никогда не рассказывал тебе, как именно он погиб.

— Ты говорил, что тогда он уже не был в морской пехоте. А стал одним из военных советников. — Кейт многое было известно об этих парнях. — Его взяли в плен и убили.

— Верно. Он попал в плен к сербскому полковнику по фамилии Петрович. Ты когда-нибудь о таком слышала?

Кейт покачала головой.

— О Петровиче немногие знают, даже в Европе. Но на Балканах он знаменит. Как садист. У него хобби такое — пытать пленных для отдыха и развлечения. Понимаешь, что это значит?

— Думаю, да.

— Он пытал людей просто из удовольствия. Наслаждался, выдергивая им ногти пассатижами. Отрезая уши мясницким ножом. Отрубал руки мачете. Уродовал, калечил, убивал медленно, чтобы было побольше крови и боли. Он вовсе не выпытывал у них какие-то сведения, делал это потому, что ему нравилось. Потому что такая у него была репутация — варвара. Он сам себе ее создал.

Когда нашли тело моего брата, у него не было ни одного пальца на руках. И на ногах тоже. И гениталий не было. И губ. Петрович отрезал Дэниелу даже губы.

У нее по спине прошла волна дрожи.

— Петрович запытал моего брата до смерти просто так, ради собственного кайфа. А потом оставил его тело гнить в какой-то канаве, чтобы его жрали бродячие кошки, крысы да одичавшие собаки.

Это было гораздо ужаснее, чем Кейт себе представляла. И тем не менее она никак не могла связать эту историю с миллионами украденных евро. И еще не понимала, почему эта история не попала в поле ее зрения, когда она расследовала прошлое Декстера.

— Это ужасно! Я вовсе не хочу показаться нетерпеливой и безразличной к таким несчастьям сукой, однако какая, черт возьми, связь между всем этим и украденными тобой пятьюдесятью миллионами евро?

— Двадцатью пятью.

— Сколько бы их там ни было, этих гребаных миллионов! Черт бы тебя побрал, Декстер!

— Связь очень простая. — Он глубоко и прерывисто вдохнул. — Потому что Петрович и есть тот человек, у которого я их украл.

— О’кей, — сказала она, хватаясь за боковины стула и пытаясь успокоиться. — Объясняй дальше. Как ты про это узнал?

— Как я узнал про что? — Голос Декстера дрожал, и Кейт видела, что он может вот-вот заплакать.

— Про все это. Про своего брата. Про Петровича.

Декстер снова глубоко вдохнул.

— В сообщении Госдепа о смерти Дэниела были фотографии его тела.

— Когда ты познакомился с этим сообщением?

— В конце девяностых. Один тип из Госдепа связался с нашими родителями. Сообщил, что с документов по этой войне сняли гриф секретности, включая сообщение о смерти Дэниела.

— Ты видел само сообщение?

Он закивал яростно, даже агрессивно, голова так и моталась вверх и вниз.

— Фотокопию. Сообщение кончалось информацией, что Петрович жив и здоров и ведет роскошную жизнь, нелегально торгуя оружием. Продает его самым гнусным гадам на земле: мексиканским наркобаронам, суданцам, погрязшим в геноциде, Талибану.

— Все это было в сообщении о смерти Дэниела?

— Нет. Это отдельно полученная информация, от того парня, который вышел на наших родителей. Я с ним встречался пару лет спустя. Ему не слишком многое было известно, помимо того сообщения. Но он свел меня с одним хорватом беженцем, эмигрантом по имени Смолич, многое знавшим про все эти военные дела. И у Смолича была информация о полковнике. Они вместе воевали, и Смолич отлично знал, на что способен этот полковник.

Это была самая невероятная история, какую Кейт когда-либо слышала.

— Ну вот, я тогда стал платить Смоличу нечто вроде содержания, — продолжал Декстер. — Чтобы он продолжал отслеживать полковника. Куда он ездит, чем занимается, какую недвижимость приобретает, какие сделки с оружием проворачивает.

— Чья это была идея, чтобы Смолич следил за полковником? Его или твоя?

Кейт заметила намек на улыбку на лице Декстера, улыбку облегчения. И поняла, что он подумал: раз уж она задает подобные вопросы, значит, пытается понять, разобраться. Пытается найти ему оправдание, прощение. Он прав, именно так и было.

— Не помню, — ответил он. — Может, он намекнул, что это нетрудно проделать, и я дал ему возможность попробовать. Давно это было.

— А где ты встречался с этим Смоличем?

— В парке. На Фаррагут-сквер.

Конечно. Именно туда Декстер и направлялся, когда Кейт заметила его красную шапочку на противоположной стороне улицы. Это было прошлой зимой.

— И зачем тебе это понадобилось?

— Хороший вопрос. Правда в том, что я и сам толком не знаю. У меня не было никаких планов, если именно это тебя интересует. Просто в руки попала информация, и мне казалось, что я должен ею воспользоваться.

— О’кей, — подвела итог Кейт, отбрасывая в сторону нереальность этого сценария. — Значит, Смолич начал отслеживать для тебя действия полковника. Это более или менее ясно. Но вот чего я не понимаю, Декстер, почему ты никогда не рассказывал мне об этом? Хотя я работала на правительство.

Тут Кейт пришло в голову — несмотря на кажущуюся невероятность ситуации, — что здесь имеется шанс и для нее: выйти сухой из воды, избавиться наконец от прошлого. Просто сделать одно-единственное чистосердечное признание — и это станет тем самым камешком, который вызывает горную лавину. Но в данный момент провинившийся — самый виноватый! — пока Декстер. Оправдываться нужно ему.

— Все это началось еще до того, как мы с тобой познакомились, — сказал он. — И то, чем я занимался, вовсе не казалось особенно осмысленным. Мне попросту было стыдно в этом сознаться. Я не хотел, чтобы ты узнала.

Признание показалось Кейт глупым, но по крайней мере честным.

— О’кей. И что потом?

— Потом, несколько лет назад, произошло нечто, не имеющее никакого отношения к этой истории, просто случай в моей профессиональной деятельности. В процессе испытаний нового протокола для системы компьютерной безопасности я обнаружил, так сказать, запасной выход, возможность красть деньги в ходе трансакций в электронном виде, виртуальным способом.

— Ты случайно это обнаружил?

— Нет. Это была не случайность, не простое совпадение, произошедшее, когда я проверял систему eBay. Это же моя работа! Именно этим я занимаюсь! Вот я и выискивал возможные бреши в защите от несанкционированного вторжения и закрывал их.

— Да-да, верно.

— И одновременно выяснил, что полковник устраивает свои сделки именно с помощью электронного перевода денег. Регулярно переводит миллионы, иной раз даже десятки миллионов с одних номерных счетов на другие. Регулярно. Проворачивает свои нелегальные делишки с оружием прямо с домашнего компьютера.

— И ты решил ограбить его. Втемную. Так?

— Да. Но я хотел не просто обнулить его банковский счет; это была бы обычная кража. — Голос Декстера уже перестал дрожать, теперь он говорил громче, быстрее, увереннее. Он явно испытывал облегчение, получив возможность объясниться, все рассказать жене. Своему лучшему другу. — Чего я добивался, так это найти слабое звено, уязвимую точку, момент, когда у него будет куча денег, ему не принадлежащих, то есть в процессе, в середине очередной сделки. Огромная сумма, которую он должен кому-то выплатить.

— Кому-то, кто будет крайне недоволен, не получив их.

— Именно так.

— Чтобы это была не просто финансовая месть, так что ли?

— Да, — кивнул Декстер. — Я хотел, чтобы полковника убили.

Кейт поразилась прямоте и мстительности Декстера.

— В том-то и заключалось все дело, Кейт: я хотел добиться справедливого возмездия. — Он вымученно улыбнулся, как бы подбадривая себя. — Я эти деньги вовсе не из жадности украл. Я это сделал, чтобы наказать одного из самых гнусных людей в мире.

Кейт некоторое время обдумывала это не вполне оправдывающее его объяснение.

— Ну это с какой стороны посмотреть…

— А что, есть и другая сторона?

— С другой стороны, ты просто вор.

— Кажется, я вполне заслужил такой эпитет.

— Ты вор и приверженец суда Линча.

— Я освободил мир от еще одного мерзавца.

— Возможно. Только не так, как мы это обычно делаем.

— Кто это — мы?

— Американцы. Это не американский способ добиваться справедливости.

— Не американский? Ты имеешь в виду арест, официальное предъявление обвинений, суд, приговор, кассации, тюремное заключение?

Кейт кивнула.

— И как ты намерена его осуществить, этот способ, в отношении сербского гражданина, проживающего в Лондоне?

— Объявить его международным военным преступником.

— Ну попробуй это проделать в Гааге, в Международном суде. Это ведь тоже совсем не американский способ, не так ли?

— Он вполне американский, потому что при этом соблюдаются международные законы.

Декстер фыркнул.

— Конечно, — добавила она, — при этом тебе не обломится двадцать пять миллионов евро.

* * *

Грузовой поезд с грохотом прополз по железнодорожному мосту, раскинувшемуся над отрогом хребта, — груз шел на север, поезд был длинный, тяжелый и медленный.

— И что ты совершил первым делом? И когда? — Кейт начала потихоньку устанавливать некоторую дистанцию между собственным предательством, злостью и поведением Декстера. Она постепенно переходила на его сторону. Или по крайней мере обретала способность смотреть на вещи его глазами.

— Примерно полтора года назад. Я тогда зарегистрировал здесь компанию, инвестиционную фирму. И открыл номерной счет на нее. И начал плотно отслеживать всю деятельность полковника, его счета, трансакции, высматривая, какие возможности могут открыться и стараясь определить, как мне ими воспользоваться.

— И как ты это делал?

— Во время одной из командировок — в Милан — он использовал компьютерную сеть отеля, чтобы провести электронную трансакцию, и это позволило мне ввести на его жесткий диск свою программу и хорошенько ее там упрятать — эта программа регистрировала все его операции на компе, вела их запись. И каждую ночь, вернее, в четыре утра по среднеевропейскому времени, если его компьютер был включен, он сам высылал мне по электронной почте запись всех операций полковника за предыдущие двадцать четыре часа. С ее помощью я не мог получить его пароли и все такое прочее; она просто позволяла мне видеть, чем он занимается. То есть, в сущности, отстреливать всех зайцев по очереди.

После этого, к началу августа — значит, полгода назад, я был готов действовать. Все встало на место. Ну почти все. Но сначала мне следовало доказать себе, что я и впрямь могу это проделать.

— Каким образом?

— Провести тест. Я всегда умел пробиваться сквозь защиты и преграды в компьютерных сетях банков. В одном таком банке, в Андорре, некая юридическая фирма держала свои фонды до того, как начинала их распределять среди клиентов. Эта фирма представляла интересы одной страховой компании, занимающейся страхованием жизни. Несколько лет назад, ведя в суде дело по поводу вопиющего нарушения всех законов и правил, фирма не только сумела защитить этого страховщика от иска, но и заставила истца заплатить все судебные издержки — полтора миллиона долларов. Фирма получила свой гонорар — ей причиталась треть присужденных средств — и держала эти деньги в Андорре. Потом перевела остальные две трети на счет клиента. Или, вернее, попыталась перевести.

— Миллион долларов. И ты их украл?

— Верно. У тебя не возникло никаких подозрений насчет того, что это за страховая компания?

Кейт попыталась мысленно отследить возможные варианты, даже самые неподходящие, но тут же поняла, что один из них вполне реальный. Она давненько не вспоминала об этой компании, почти два десятка лет.

— «Америкен Хелф», — пробормотала она. Одно время дела с «Амхелф» занимали большую часть ее времени. Она спорила с ними, заполняла всяческие формы, требовала встреч, просила, умоляла, твердила, что это их прямая обязанность — оплатить лечение ее отца, несмотря на напечатанное в страховом полисе мелким шрифтом предупреждение о противном. — Ты, значит, спер миллион долларов у «Америкен Хелф».

— Миллион грязных долларов. Они по праву принадлежали людям вроде твоего отца. Или вроде тебя самой. Тот иск был подан дочерью от имени умершего отца.

— И это и был твой тест?

— Я решил, что вполне могу использовать для опытов эту морскую свинку, тем более что она сволочная. После чего был готов завалить полковника.

— Это случилось, когда мы сюда переехали?

— Да.

— О’кей, — сказала она, наклоняясь вперед. Теперь все приобрело какой-то смысл. — Объясни, как ты это проделал.

Глава 29

Декстер оказался несколько иным человеком, чем Кейт его считала. Однако явно не настолько иным, как она опасалась.

— Первым делом, — начал он, — мне требовалось получить доступ в компьютер полковника. И я нанял в Лондоне одного человека, который стал помогать мне, — молодую женщину.

Она испытала огромное облегчение.

— Как ее звали?

— Марлена.

Это была одна из тех двоих, кому Декстер звонил по своему секретному телефону. Нико, видимо, второй, решила Кейт.

— А как зовут Смолича? По имени?

Декстер несколько опешил, но все же ответил:

— Нико.

Так, это его второй контакт. Два имени, два человека. Все сходится.

— И эта Марлена, — продолжала спрашивать Кейт, — что она делала?

— Помогла мне получить доступ в его комп.

— Как?

— Она с ним переспала, — пояснил Декстер.

— Так она проститутка?

— Да.

— А ты с ней тоже спал?

Он прямо-таки заржал.

— Нет уж, нечего ржать над моими вопросами, что бы я ни спрашивала. Тебе такое право надо еще заслужить.

— Извини.

— Ну так? Трахался?

Он пригасил улыбку.

— Ты знаешь, как она выглядит, эта Марлена?

— Да, я видела ее фото.

— Я же понимаю, что исключительно красив и привлекателен. Мы с тобой, Кейт, оба прекрасно это знаем. Неужто ты на самом деле думаешь, будто женщина вроде Марлены станет со мной спать?

— Но ты же ей платишь. Чтобы заниматься сексом.

Декстер лишь скривился, дескать, оставь ты меня наконец в покое.

— Ну ладно, — сказала Кейт. — Давай дальше.

— Марлена русская, ей двадцать два года. Для полковника это, скажем так, особо привлекательно, он на таких специализируется. Я подставил ее, ввел в соответствующую ситуацию — в бар отеля, где, как всем известно, можно склеить подобную красотку.

— Значит, он знал, что она проститутка.

— Да.

— И она просто зашла в его квартиру и влезла в компьютер вроде хакера?

— Нет, это должно было стать более длинной операцией. Когда они познакомились, она дала ему телефон своей эскортной службы. Он позвонил — она же эскортница, девица по вызову, — и она приехала к нему. В эту первую ночь с ним она выдала экстрапредставление, по высшему классу.

— Что это такое?

— Сверхактивный секс с перебором. Плюс задушевные беседы шепотком на подушечке, в ходе каковых она доверительно сообщила ему, что хотя и занимается сексом с разными мужчинами почти каждую ночь, никогда прежде не получала такого… э-э-э… удовлетворения и не испытывала такого удовольствия от клиента, как сегодня. Она четко и ясно дала ему понять, что это для нее совершенно уникальный опыт. И она будет просто в восторге, если полковник станет ее постоянным клиентом.

— И он купился?

— А кто бы не купился?!

Кейт никогда не могла понять, отчего мужчины так глупы.

— До их пятого свидания ничего не происходило, но однажды полковник оставил ее одну на достаточно долгое время, чтобы она в совершенно приватной обстановке поработала с его компьютером. И она вставила в него некое устройство, именуемое у хакеров «сниффером»,[96] способное выявлять все имена пользователей и пароли. И к следующему визиту Марлены — они теперь встречались раз в неделю — я подготовил программное обеспечение, которое она и установила в его комп, а оно включало в себя логгер, фиксировавший нажимы на все клавиши, и он все эти нажимы регистрировал и пересылал мне по электронной почте.

Потом мне пришлось потратить чуть ли не сто часов, чтобы разгадать алгоритм его меняющейся системы паролей, чтобы я мог влезать в его файлы с банковскими счетами, и он бы об этом не узнал. Жутко нудное занятие. И еще несколько недель после этого потребовалось на создание поддельного сетевого сайта для его банка.

— Зачем?

— Затем, что когда человек переводит миллионы долларов, он не просто нажимает на значок «Переслать» на экране своего компьютера. Он еще и звонит в банк соответствующему менеджеру, чтобы подтвердить перевод. Клиент сообщает детальные подробности, после чего менеджер производит перевод. Так банки защищаются от мошенников.

— И каким образом этот фальшивый сайт прошел проверку системы безопасности?

— Очень простым. Полковник-то полагал, что вошел на сетевой сайт своего банка, а на самом деле вышел на программу, вставленную в его компьютер, на его жесткий диск, а не в сеть. Нажатия на клавиши и изображения, возникавшие у него на экране, были фикцией, не имели никакого отношения к работе с его счетом. С его счетом на самом деле работал я, находясь на достаточном расстоянии.

— Стало быть, как ты говоришь, он полагал, будто уже онлайн и переводит деньги. И воспользовался телефоном, чтобы подтвердить перевод. А ты в это время осуществил совсем другой перевод совсем на другой счет. Верно?

— Совершенно верно.

— Блестяще!

Декстер вернулся на балкон, надев свою лыжную шапочку. Протянул Кейт ее шапку, и она натянула ее глубоко, на уши, уже горевшие от холода. Под шерстяной тканью они быстро согрелись.

— Полковник всегда совершал крупные сделки с различным оружием, — продолжил Декстер. — Но та, которую я отслеживал, была чрезвычайно крупная, а в качестве покупателей выступали какие-то комично-мерзкие африканцы. Это должно было стать моей самой перспективной возможностью — точно такой вид сложной виртуальной трансакции, на какой я рассчитывал. Полковник закупал у бывшего советского генерала целую партию МиГов, а потом перепродавал их одному конголезскому революционному фронту. Ты ведь знаешь, что в Конго по-прежнему идет война?

Кровавые столкновения в странах «третьего» мира когда-то были основным занятием Кейт. Но это вовсе не означало, что она полностью ушла от подобных дел. После всего этого она навсегда останется политически ангажированной.

— Самый крупный военный конфликт после Второй мировой войны, — сказала она. — Более пяти миллионов погибших.

— Точно. Поэтому данная сделка полковника требовала большого доверия со стороны этого русского генерала, Ивана Вельтена, и полковник пользовался таким доверием, заработал его за два десятка лет тесного сотрудничества с генералом. Сделка также требовала почти одновременного осуществления нескольких денежных переводов, в тот же день, когда были доставлены МиГи. И это случилось в День благодарения.

Кейт кивнула. Вот почему Декстера в тот день не было дома.

— Утром дня сделки конголезцы перевели всю сумму платежа на счет полковника, который тут же половину перевел Вельтену. И половину истребителей перегнали из Замбии, где генерал держал свои самолеты, украв их с авиабазы в Казахстане, на аэродром вблизи ангольской границы. На этом этапе сделки полковник должен был выплатить генералу следующий транш. Он инициировал перевод, и сумма ушла с его счета. Но так и не поступила на счет генерала.

— Потому что ты перевел ее на свой счет.

— Да. Теперь полковник задолжал генералу двадцать пять миллионов евро, которых у него не было, и он попытался выяснить, что произошло. Связался со своей банкиршей, но у той имелась запись их разговора, в ходе которого он подтвердил распоряжение о переводе денег из этого банка. Но полковник и генерал держали свои счета в банке «Свисс дженерал». Трансферты в пределах одного банка производятся немедленно, поскольку банк имеет возможность проверить наличие денег на счете. Я тоже завел себе счет в «Свисс дженерал».

— А разве банк не мог проверить, куда именно ушли эти деньги? На чей именно счет? И точно определить его в своей-то собственной системе?

— Да, они могли это сделать. Более того, я уверен, что именно это они и сделали. Но в итоге обнаружили пустой счет, открытый одним парнем, которому я заплатил, чтобы он его открыл, — это было год назад. Он не имел понятия, кто я такой, не знал, как меня зовут, никогда меня не видел. А я немедленно снял всю сумму с этого счета в «Свисс дженерал» и перевел ее на совсем другой в другом банке.

— Но они могли проследить и эту трансакцию?

— Да, при нормальном ходе дел могли бы. Но в тот день у них случился сбой в системе безопасности в их штаб-квартире в Цюрихе. Гораздо раньше — за несколько месяцев до этого — я абонировал в этом их отделении банковскую ячейку. Утром того дня, когда полковник перевел свои деньги, я отправился туда и навестил эту ячейку. Меня провели в конференц-зал, куда я перенес коробку из ячейки. Из нее я достал маленькое беспроводное электронное устройство — оно имеет вид кабеля питания для компьютера — и подключил его к распределительной коробке под столом конференц-зала. И ушел оттуда. От коробки шли провода питания ко всей основной компьютерной системе банка, и мое устройство ввело в нее соответствующий радиосигнал, так что в итоге я получил возможность доступа в эту систему, даже находясь вне их здания.

— А почему ты не вошел в систему прямо из конференц-зала?

— Потому что если бы я начал работать оттуда, подключившись к системе напрямую, любой администратор сумел бы меня отследить и обнаружить, где я расположился. Плюс к тому я не хотел подсоединяться к ним, находясь внутри, поскольку отдавал себе отчет, что их служба безопасности немедленно перекроет все выходы из здания, как только обнаружит сбой в системе.

— А они перекрыли?

— Да. Но я-то к тому моменту уже вернулся в свою гостиницу по соседству. Мои окна выходили на улицу. Я установил там направленную антенну, чтобы поймать этот радиосигнал.

— А откуда ты знал, что это сработает? Вся эта техника?

— Я такое уже испытывал раньше, в свой предыдущий приезд туда. Проверил все технические аспекты своей системы, а также перехватил пароли к банковской системе защиты от несанкционированного доступа. После чего получил возможность проанализировать все составляющие их системы, все протоколы и меры безопасности, предпринимаемые их администраторами. В тот момент я еще не имел возможности действовать, но уже знал, что смогу проделать, когда придет время.

— И когда оно пришло?

— После того, как я перенаправил перевод полковника на другой счет, а потом перевел всю сумму из «Свисс дженерал» на счет в Андорре. Мне потребовалась всего пара минут, чтобы забраться в ту часть банковской системы, которая регистрирует пути следования переводов, сделанных в данный день, и их номера.

— И стер все записи?

— Именно. И в этот момент администратор заметил мое вторжение, закрыл систему и перекрыл все выходы из здания. Но к тому времени я уже перевел деньги на добрую дюжину счетов по всему миру, причем при каждой трансакции переводились разные суммы. А потом со всех этих счетов деньги вернулись обратно на счет в Люксембурге.

— А чем ты занимался в своем офисе? Сидел там каждый день допоздна, все уик-энды… что тебя там держало?

— Мне требовалось изучить и проанализировать множество систем обеспечения безопасности — компьютеров полковника, компьютеров «Свисс дженерал». Вторжение в чужую систему требует много времени. Это настоящий каторжный труд, сплошная возня, сбор данных, их анализ… И за всем этим стоит огромных размеров теоретическая база.

— Но почему этим нужно было заниматься поздними вечерами?

— Поздно вечером у меня в основном была другая работа — я отслеживал все переговоры полковника, его электронную почту, телефонные разговоры, чтобы плотно следить за всеми его сделками. Частенько мне приходилось подолгу торчать там и ждать, особенно после того, как кто-нибудь из его контрагентов заявлял: «Я тебе перезвоню через пару-тройку часиков». Вот я и сидел там и ждал.

— Просто ждал?

— Да. Но использовал эти перерывы и для других дел. Это было что-то вроде хобби: исследование некоей весьма сложной категории ценных бумаг.

— Зачем?

— Я пришел к выводу, что если ценные бумаги выпускаются столь сложными и изощренными способами, чтобы простой человек не мог понять суть дела, значит, банкиры-эмитенты непременно скрывают нечто весьма привлекательное и чрезвычайно прибыльное. У них такая кружная, окольная логика построения всевозможных ухищрений — созданная, я уверен, специально, чтобы запудрить людям мозги, — что у человека вроде меня вызывает восхищение. Как бы то ни было, это еще одна форма азартных игр на рынке ценных бумаг. В последние пару месяцев мы на подобных инвестициях получили четверть миллиона евро. Именно таким образом я теперь зарабатываю нам на жизнь.

— А я-то уж думала, что ты зарабатываешь на жизнь воровством.

— Нет, — ответил он. — Воровством я занимаюсь для развлечения.

Кейт поставила на стол две кружки. Пар от кофе поднимался густыми белыми клочьями, зависая в плотном и холодном предрассветном воздухе. Она села и поплотнее закуталась в одеяло.

— И как тебя можно поймать?

Кейт все еще мысленно пробивалась сквозь джунгли логистических схем Декстера. Отмахиваясь при этом от более абстрактных понятий — морали, честности, супружеских прав, уголовной ответственности — и сосредотачиваясь на одной лишь их практичности. Пока, только сегодня, только сейчас.

— Это невозможно.

— Нет? Совершенно невозможно?

— Совершенно.

Кейт удивилась — на нее произвела должное впечатление эта полная, жуткая уверенность мужа. Откуда она у него взялась?

— А если ФБР найдет эти деньги?

— Это не будет иметь никакого значения. Им не смогут отследить трансакции через многочисленные счета. Кроме того, Кейт, эти счета более не существуют: и все следы моих трансакций давно уничтожены. Все это невозможно отследить и привязать ко мне.

— Все?

— Абсолютно все.

— А если они просто обнаружат эти деньги? Как их обнаружила я? Чем ты объяснишь, откуда они у тебя взялись?

— А мне вовсе и не нужно кому-то что-то объяснять. Именно поэтому деньги и находятся здесь, в Люксембурге. Здесь хорошо соблюдается банковская тайна вклада.

— Потому-то мы здесь и оказались?

— В основном да.

— Кстати, раз уж об этом зашла речь: мы уже можем вернуться домой? В Америку?

— Конечно.

— Но?..

— Но нам не следует держать приличных сумм в американских банках. И мы не можем переводить зараз более десяти кусков с одного счета на другой. Не можем приобретать собственность в США. Тратить там крупные суммы. Мы также не должны получать там никакого дохода, значит, не сумеем продать наш дом в округе Колумбия; нам придется по-прежнему сдавать его в аренду. Мы не должны привлекать к себе внимание налоговой службы.

Это Кейт понимала. Им следовало скрываться от налоговиков, чтобы иметь возможность защититься от федералов.

— А тот человек, у которого ты украл эти деньги, этот полковник… Он не может тебя выследить?

— Он за мной не охотится. Я подставил одного парня. Устроил так, будто это он украл деньги полковника. Это еще один сербский головорез, бывший армейский чин.

— И что с ним произошло, с этим другим парнем?

— Еще одна низшая форма жизни прекратила свое существование. Он получил то, что заслужил.

Так. Что еще ей требуется выяснить?

— А тот счет? Те двадцать пять миллионов? Такая круглая цифра. Проценты на нее капают?

— Нет.

— Ты не хочешь оказаться в положении, когда по закону требуется сообщать о своих доходах, да? Даже здесь?

— Правильно. Потому что тогда придется сообщать властям обо всех доходах. И здесь, и везде.

— И так будет всегда?

— Всегда. Пока мы являемся американскими гражданами, нам следует подавать налоговые декларации в Америке.

— И что нам с этим делать?

— Ограничить свои доходы до сумм, которые я зарабатываю на законных инвестициях. Но это вовсе не значит, что нам придется ограничивать наши расходы.

— А расходование украденных денег в твои планы входит? Или ты стремился только наказать человека, которого ненавидишь?

— В мои планы входит их тратить.

Кейт помолчала, переваривая услышанное, перекатывая эти его слова во рту, словно глоток вина.

— И когда?

— Как только это будет полностью безопасно. Полагаю, когда ФБР оставит нас в покое.

В тот момент его ответ казался вполне разумным, а она была слишком перегружена информацией и впечатлениями от поразительного рассказа Декстера. Пройдет немало времени, прежде чем Кейт заметит изъян в логике его построений, в самой основе всех его рациональных рассуждений. А изъян заключался в том, что если Декстер дожидается, когда ФБР оставит их в покое, значит, он уже давно знает об их слежке. И знал еще до того, как она ему об этом сказала.

— А теперь расскажи про фермерский дом.

— Это всего лишь почтовый и банковский адрес. Просто он далеко. За ним невозможно следить.

Он мог бы служить надежным убежищем, если когда-нибудь таковое понадобится. Но Декстер мыслил в рамках налоговых адресов. Надежные убежища — это епархия Кейт.

— Ты взял напрокат машину, чтобы туда съездить. А сам сказал, что едешь в Брюссель. Почему?

— Сделка должна была вот-вот состояться. Вот я и открыл уйму новых счетов, коротких, на неделю, только чтобы перекинуть через них деньги. Все бумаги, все документы по этим счетам приходили по почте в этот фермерский дом. И мне требовалось их забрать. Чтобы уничтожить, порезать в лапшу.

— Понятно. И тогда же ты спрятал данные по своим тайным счетам в комод в комнате мальчиков. Так?

Ему явно стало стыдно.

— Это было уже после… э-э-э… трансакции. Когда тайна этих счетов стала гораздо более актуальной проблемой.

Кейт хорошо помнила ту ночь.

— И когда объявился этот якобы папаша Джулии, не так ли? Когда мы с ним ужинали, да?

— Правда? Не помню точно.

Это казалось маловероятным. Невозможным. Кейт снова охватили подозрения.

— Да неужто?

Он лишь пожал плечами.

— Ну и кто он такой, как тебе кажется? — спросила она. — Его звали Лестер, верно?

— Вероятно, их босс. Или коллега.

Некоторое время они сидели в молчании, думая о своем, но их мысли и умозаключения явно шли параллельными курсами.

— А почему бы тебе не спрятать данные об этих счетах в своем офисе? Или в фермерском доме?

— Неохота за ними тащиться, если они вдруг понадобятся, — сказал он. — Или если нам придется смываться по-быстрому.

— А почему нам может понадобиться смываться по-быстрому?

— Если я окажусь на грани поимки.

— Но ты же сказал, что это невозможно.

— И тем не менее. Надо заранее принять меры предосторожности.

Кейт невольно подумала, что главные меры предосторожности он принимал против нее. И это вернуло ее к мысли о камере видеонаблюдения. Она никак не могла решить, нужно ли поднимать эту тему. Насколько ей необходимо знать, видел ли Декстер запись с этой камеры в своем офисе. И соответственно, не может ли он отследить все ее обманы и притворства, а ведь их мириады. Она по-прежнему хранит свои тайны и секреты, бережет, как курица яйца.

— А разве твой офис не безопасное место? — спросила она.

— Вполне безопасное.

— У тебя там есть система видеонаблюдения? — Раз начав, она уже не могла остановиться.

Его лицо по-прежнему ничего не отражало, никаких особых эмоций.

— Да, я купил видеокамеру.

У нее замерло сердце.

— Но так и не собрался подсоединить ее к своему компьютеру.

Значит, Декстеру ничего не известно.

А что ему вообще известно?

Декстер не знает, что Кейт выкрала у него кольцо с ключами. Он не знает, что Кейт забралась в его офис и рылась в его вещах. Не знает, что Кейт начала подозревать его задолго до того, как Билл и Джулия ей о нем сообщили. Он не знает, что Кейт подозревала также и Билла с Джулией. Что Кейт залезла и в липовый офис Билла, связалась со старым знакомым из конторы, проживающим в Мюнхене, и с новыми знакомыми в Берлине и Женеве. Он не знает, что всего несколько недель назад Кейт считала этих сыщиков потенциальными убийцами, ассасинами.

Декстер не знает, что и сам он, и все его семейство метались по всей Европе, гоняясь за его собственным хвостом.

И еще он не знает, что его жена раньше служила в ЦРУ.

В небе не появилось даже намека на утреннюю зарю, но машин, грузовиков и автобусов стало больше. Для наступления дня света вовсе не требовалось.

— А зачем ты в прошлый раз мотался в Лондон? Перед Рождеством? Чтобы расплатиться с Марленой?

— Да.

— Сколько заплатил?

— Двадцать тысяч фунтов.

— Это, кажется, не так уж и много.

— Да, не очень много. И это намеренно. Я заплатил ей достаточно, чтобы побудить хорошо выполнить эту работу, но не так много, чтобы она вообразила, будто я вовлек ее во что-то крупное. Не думаю, что большая сумма обеспечила бы большую безопасность, наоборот, это могло привести к осложнениям.

Кейт поразилась предусмотрительности Декстера.

— А что происходило с Марленой потом, после твоего… э-э-э… как бы нам это назвать?

— Моей трансакции?

— О’кей, трансакции. Что с ней было дальше?

— Она виделась с полковником в ту ночь, но отменила свидание на следующей неделе. Она спряталась, правда, осталась в Лондоне. В случае, если что-то пойдет не так и ей придется снова с ним встречаться. Она заранее заготовила правдоподобную историю, будто на нее напал клиент и она теперь всего боится. Я даже нашел парня, на которого это можно свалить.

— Ты, кажется, все предусмотрел, а?

— Да.

— Значит, с ней покончено?

— Да.

— Но она жива?

— Кажется, я понимаю, куда ты клонишь.

— И что?

— Прежде всего она не знает всех подробностей дела, которое я провернул с ее помощью; ей известна только ее собственная часть этого пазла.

— И все же…

— У меня целая куча улик против нее. Изобличающих ее в многочисленных уголовных преступлениях.

— Она может поторговаться с властями, обменять свои свидетельства против тебя на иммунитет от судебного преследования, не так ли?

— Это довольно длинный список. И некоторые из ее преступлений весьма серьезны.

— И тем не менее.

— Да, — раздраженно сказал Декстер. — Ты права. Есть маловероятная возможность, что в один прекрасный день она выступит против меня. — Он выдержал взгляд жены. — Но что прикажешь с этим делать?

В его глазах светился вызов: дескать, ну наберись же смелости, произнеси вслух то, что хочешь сказать и сказала бы, если бы оставалась тем человеком, которым была когда-то.

Тот человек сказал бы: «Убить ее». Но этот, теперешний, человек такого не скажет.

Невысказанные слова словно повисли в воздухе, наводя Кейт на мысль о еще одном выпавшем ей шансе вернуться к былому, снова и немедленно сыграть, как когда-то, в ее бесчестном прошлом. Но и этот шанс, подобно многим другим, дававшим новые возможности, она позволила себе упустить. Вместо этого ее мысли устремились по иному руслу, перешли в наступление вместо защиты, как она нередко поступала, когда ей требовалось обороняться: почему Декстер все это скрывал от нее?

Но и это было из той же оперы: а кто такая, собственно, сама Кейт, чтобы оспаривать чьи-то мотивы или поступки, требующие сохранения тайны? Она и сама могла придумать хорошие причины — тысячи причин! — почему Декстер скрывал это от нее. Не было у нее прав задавать подобные вопросы.

Но разве брак ничего подобного не подразумевает? Задавать супругу вопросы, на которые она вроде бы не имеет права. Так или не так?

— Декстер, а почему ты мне ничего не рассказывал?

— Когда? — спросил он. — Когда я должен был тебе рассказывать?

Кейт уже репетировала ответ на этот вопрос, и не раз.

— Когда только начал разрабатывать этот безумный план? — продолжал спрашивать он. — Или когда нанял лондонскую шлюху, чтобы она соблазнила старого уголовника, открывая мне возможность влезть в его компьютер? Или когда мы перебрались в Люксембург, чтобы я сумел увести деньги, полученные от этой африканской сделки? Да ты бы меня тут же бросила!

Она покачала головой: нет, это не так. Или, может, именно так? Кейт никогда не допускала мысли, что Декстеру может быть что-то про нее известно. Но сегодня ночью впервые усомнилась в этом. Потому что Декстер оказался гораздо более умным, гораздо более лживым и хитрым, чем она считала. Она заблуждалась на его счет, все эти годы заблуждалась. Интересно, насколько сильно?

— И что нам теперь, по-твоему, делать с этими фэбээровцами? — спросил он. Кейт в тот момент не поняла, насколько неискренним был этот вопрос.

Она уставилась пустым взглядом в пространство, обдумывая ответ.

— Утром я позвоню Джулии, — сказала она, посмотрев на часы. Дети вот-вот проснутся. — И договорюсь о встрече.

— Зачем?

— Затем, что они наверняка попросят меня о помощи. Я изображу негодование, но они будут настаивать, угрожать, что сделают нашу жизнь невыносимой, если я не стану с ними сотрудничать. — Сейчас, когда Кейт произнесла это вслух, план зазвучал как точный и правильный курс действий. — И в итоге я соглашусь.

Декстер удивленно приподнял брови:

— И что потом?

— А потом мы с тобой отправимся в какое-нибудь местечко, не слишком посещаемое публикой, словно стараясь увериться, что за нами никто не следит. Какое-нибудь нейтральное местечко, местное кафе, выбранное наугад. Или ресторанчик. — Кейт замолчала, мысленно ища подходящий уголок. Стараясь уладить последние проблемы, все разом.

— Ну и что потом?

— А потом мы устроим представление, небольшое шоу. Исключительно для них.

Глава 30

Представление наконец закончилось. Машина мчалась сквозь ночь, впереди расстилалась прямая двухполосная дорога, неосвещенная и пустая, колеса шуршали по асфальту, неся их через поля к подсвеченному вдали небу над городом, над их домом, над их детьми; там их ждало возобновление прежней нормальной жизни или начало новой.

Декстер вел машину быстрее, чем обычно. Может, он выпил в ресторане лишнего, поддавшись настроению, под давлением этого представления на радость агентам ФБР, сидевшим где-то и слушающим трансляцию. Подслушка продолжала работать, передавать.

Они позволили молчанию воцариться в салоне машины, чтобы омыться, очиститься от прошлого — теплая ванна тишины, безмолвия, бездействия. Впервые, насколько они помнили, воцарившееся между ними молчание не было наполнено многочисленными слоями лжи, громоздящимися один поверх другого. Но Кейт оставалась настороже: огромная ложь все еще висела над ними.

Она смотрела на дорогу, на гипнотизирующую разделительную линию посреди черной полосы асфальта. Она опять колебалась, пребывала в нерешительности. Потом ей вдруг стало противно самой себя, непереносимо противно.

Все, хватит.

— Декстер, — сказала она, заставив себя решиться и не давая времени отступить, передумать, — можешь остановиться на стоянке где-нибудь впереди?

Он снял ногу с педали газа и посмотрел на жену.

— Мне надо кое-что тебе рассказать.

Стоянка для отдыха располагалась в нескольких милях к югу от города — огромная площадка, забитая припаркованными восемнадцатиколесными фурами, пьяными тинейджерами, вылезающими из побитых машин типа «шкода», чтобы закупить огромные сумки пива, сигарет и чипсов, а также юными голландками (все в сплошном пирсинге), преодолевающими огромные расстояния, возвращаясь из Альп, молчаливыми измотанными рабочими-португальцами, поедающими сандвичи по пути домой после тяжкого отмывания полов в ресторанчиках фаст-фуда от липких потеков кетчупа.

Декстер оставил мотор работать на холостом ходу, оставив также включенным подогрев сидений, но выключив фары. И повернулся к Кейт.

Тут она вспомнила про работающую подслушку. И хотела было предложить Декстеру выйти на парковочную площадку, где можно обрести мрачное уединение. Но ФБР и Интерпол отлично знают все, что она намеревается ему рассказать, так зачем об этом беспокоиться?

— Декстер, — сказала она, — я никогда не занималась подготовкой аналитических справок для правительства.

Ей было трудно рассмотреть выражение его лица в тусклом свете приборов на панели управления. Она поборола желание отвернуться и спрятать глаза. Ей пришлось преодолеть давно вошедшую в плоть и кровь привычку прикрывать собственную ложь, чтобы теперь наконец сказать правду.

— И я никогда не работала на Государственный департамент.

Мимо протащился трейдер, медленно двигаясь на низшей передаче, ревя и громыхая мощным двигателем под лязганье и позвякивание прочих механизмов. Кейт дождалась, пока он уедет вместе со своим грохотом.

— А чем я занималась, чтобы иметь заработок…

Тут она передумала. Отлично знала, что́ намерена сообщить, но не представляла, какова будет реакция Декстера.

Кейт бросила взгляд на ярко освещенное здание в центре парковки — универсальный магазин и кафе, до блеска вымытые полы и аккуратно расставленные столики.

Она расстегнула браслет, сунула часы в карман на кожаной обивке сиденья и сказала:

— Пойдем выпьем кофе.

Декстер опустил монету в кофейный автомат, нажал на кнопку и подождал, когда тот начнет с шипением выдавать эспрессо, выплескивая и разбрызгивая его из обесцветившегося носика насадки в хлипкий одноразовый стакан.

Кейт отпила глоток своего капуччино. Он был неплох, этот кофе, приготовленный автоматом на автомобильной стоянке, — горячий, крепкий и вполне приличный. В Европе повсюду можно получить хороший кофе.

Они выбрали столик со стеклянной столешницей, уселись в легкие кресла из стальных трубок у огромного окна, выходившего на шоссе. В противоположном конце кафе сидела женщина с усталыми заплаканными глазами, явно в скверном, кризисном состоянии: может, нежданная беременность или неудачный роман. У этих людей свои проблемы, какое им дело до чужих, они не станут подслушивать.

Не было никакого смысла придумывать вступление. Кейт протянула руки через столик и сжала ладони Декстера.

— Я работала в ЦРУ, — сказала она. — Таких называют шпионами.

У Декстера расширились глаза.

— Я руководила деятельностью агентуры в Латинской Америке. Работала в Сальвадоре, Венесуэле, Никарагуа, Панаме и Гватемале. Но более всего в Мексике.

Казалось, он хочет что-то сказать, но так ничего и не сказал.

— Я начала работать в ЦРУ сразу после окончания колледжа. И это вся моя трудовая деятельность. Я сама выбрала такую карьеру, поскольку думала, что не могу никого полюбить. То, что произошло с моими родителями, с моей сестрой… Я стала тупой и невосприимчивой, словно онемела. И решила, что вообще не способна на интимные отношения. Уверилась, что у меня никогда не будет собственной семьи.

Кейт сжала ладони Декстера, подчеркивая последние слова, — это был самый действенный компонент во всей ее многослойной истории, во всех просьбах о прощении.

— Я полагала, что всегда буду одна. Считала, что никогда не придется никому врать, никому, кого я люблю, потому что у меня никогда не будет таких людей. Я была молодая и ущербная, мне здорово досталось, и я даже не представляла, что когда-нибудь стану другой. Ты помнишь, что это значит — быть молодым?

Он кивнул, по-прежнему молча.

— Невозможно вообразить, как быстро это проходит! Тогда казалось, что молодость будет длиться вечно. Но это всего лишь миг.

Женщина, сидевшая за столиком в другом конце кафе, громко всхлипнула.

— И, встретив тебя, я, конечно, не сказала, чем занимаюсь. Я тогда считала, что мы скоро расстанемся. Или я тебя через полгодика просто брошу, или тебе самому надоест со мной возиться — я такая закрытая, непонятная… И ты сам от меня избавишься. Совсем не думала, что у нас возникнут постоянные отношения, ведь до того у меня такого ни с кем не было.

Декстер внимательно смотрел ей в лицо.

— Но я ошибалась. Как потом оказалось, я влюбилась в тебя.

Внимание Кейт привлек мужчина, который вошел в магазин и бросил взгляд в ее сторону. Интересно, настанет день, когда она прекратит подозревать всех и каждого, кто просто проходит мимо.

— Я давно хотела тебе рассказать, Декстер. Пожалуйста, поверь. Я тысячу раз об этом думала. Почти каждый день, все то время, что мы с тобой знакомы. Но никак не могла выбрать подходящий момент, когда мне следовало тебе об этом рассказать.

Это был тот самый аргумент, которым он воспользовался прошлой ночью на балконе, — вполне оправданный, законный способ откровенно во всем сознаться, после чего они планировали устроить фальшивый выход с якобы чистосердечными признаниями, который и проделали с помощью нынешнего представления на радость федералам. И вот теперь, сидя в придорожном кафе, они возвращались к откровенности и интимной близости своего брака.

— Потом мы поженились, а я все еще не решалась тебе рассказать. Это было ужасно! Правда ужасно. Я полностью признаю — с моей стороны это просто чудовищно.

Декстер слабо улыбнулся — маленькая уступка с его стороны.

— Потом, когда родился Джейк… — Кейт сделала паузу, раздумывая, стоит ли сообщать ему все подробности и насколько полной будет ее откровенность по ее собственным критериям. — …Я перевелась в другой отдел, больше не занималась полевыми операциями, стала аналитиком, просто чиновником в Вашингтоне. Ты не знаешь, что это такое. Это похоже… это как в бейсболе, когда из игроков переходишь в тренеры.

Декстер когда-то был ярым бейсбольным болельщиком. Он снова улыбнулся Кейт — слабой, болезненной улыбкой, но так и не смог что-нибудь сказать. Словно лишился дара речи.

— В сущности, я бросила свою карьеру. Но оставалась в ЦРУ. Нам нужны были деньги, которые мне там платили, и страховка, а ты тогда мало зарабатывал.

Декстер поморщился; ей не следовало упоминать об этом. В Люксембурге, слава Богу, здравоохранение всеобщее и бесплатное.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — я так и не собралась все тебе рассказать. — Кейт не могла понять, злится он или нет; или, может быть, негодует, или просто в шоке. Гораздо позже она осознает, что лишь на это стоическое молчание и терпение он и был в тот момент способен. Он не имел опыта подобных противостояний, похожих, скорее, на очную ставку, да и сам ни от природы, ни в силу своей профессии не был склонен к хитростям и уверткам. Такое с ним могло произойти разве что случайно.

— А когда мы переехали сюда, я, конечно, ушла с этой службы. Но в тот момент зачем мне было рассказывать тебе правду? Да и как я могла на это решиться? Я лгала тебе десять лет. А теперь ложь закончилась. У меня были все причины считать, что отныне это несущественно, и с каждым днем таких причин становилось все больше. Так зачем мне было признаваться? Что это могло дать? Однажды, помню, ты сказал по поводу секретности дел твоего предполагаемого — а на самом деле несуществующего — клиента: если есть секрет, то это секрет для всех, и исключений из этого правила нет.

Декстер смотрел в другой конец зала, в пространство.

— Только я ошибалась, Декстер, теперь я знаю, что ошибалась. Мне следовало найти способ в какой-то момент все тебе рассказать. Но я не стала его искать. — Она пыталась изобразить на лице раскаяние, мольбу о прощении. — И мне очень, очень жаль, что не стала.

Теперь Декстер широко улыбнулся Кейт, и улыбка эта говорила о полном отпущении грехов и несколько надменном снисхождении. Такую улыбку человек пускает в ход, когда слышит важное признание и искреннюю просьбу о прощении. Улыбка терпимости, но одновременно и превосходства. Улыбка, словно говорящая: «Я готов принять твои извинения, но теперь ты передо мной в долгу».

Или по крайней мере такой она показалась Кейт в ту минуту.

Она еще полтора года будет определять истинный смысл этой улыбки, но на самом деле улыбка Декстера означала огромное облегчение. Это была улыбка человека, который наконец может перестать притворяться, будто чего-то не знает, хотя на самом деле давно уже в курсе дела.

Начался дождик, как обычно. Сперва несильный, он застлал туманом широкое окно, выходившее на шоссе. Потом громче застучал крупными каплями по стеклянной крыше атриума.

Перед зданием развернулась машина, на секунду осветив фарами глаза Декстера.

— И чем ты там занималась?

— В основном встречалась с разными людьми, — ответила Кейт. — И уговаривала их делать то, что мы — США или в крайнем случае ЦРУ — хотели от них. Убеждала.

— Каким образом?

— Давала деньги и информацию. Помогала сорганизоваться. Иногда угрожала тяжкими последствиями, если они не будут с нами сотрудничать.

— Какими именно?

— По большей части прекращением поставок того, в чем они нуждались. Денег, оружия или поддержки правительства США. Тем, что вместо них эту поддержку получат их соперники и конкуренты. Или деньги. Или оружие.

— Но иногда было и что-то другое?

— Иногда я говорила, что иначе их просто убьют.

— Ты убьешь?

— Обычно я не сообщала таких подробностей.

— И что с ними было потом? Их убивали?

— Иногда.

— Ты убивала?

— Не совсем.

— И что это должно означать, «не совсем»?

Кейт не хотелось отвечать. Она и не ответила.

Декстер посмотрел в сторону, готовый задать еще один вопрос, хотя вовсе этого не желал.

— А в твою работу входили занятия сексом с этими людьми?

— Нет.

— Но ты занималась?

— Чем именно?

— Спала с другими мужиками?

— Нет, — ответила она. — А ты с другими бабами?

— Нет.

Кейт отпила последний глоток капуччино, остывшего до комнатной температуры, пришедшего в соответствие с окружающей средой. Эта часть разговора на не относящуюся к делу тему супружеской верности стала для нее неожиданностью — никто из них никогда другого не обманывал.

— Ты когда-нибудь убивала?

Она понимала, что рано или поздно этот вопрос будет поднят — и ужасно боялась этого момента, — но пока так и не решила, что ответит. Или насколько полным будет ее ответ.

— Да, — наконец произнесла она.

— И скольких?

Она не желала называть эту цифру. Это и была одна из основных причин, в силу которой она не открывала Декстеру правду. И дело было не только в подписке о неразглашении, данной ею, которую она не хотела нарушать, и даже не в нежелании признаваться, что лгала все эти годы. Основная причина заключалась в том, что она вообще не хотела начинать этот разговор и отвечать на этот вопрос, заданный ей человеком, который уже не будет относиться к ней как прежде.

— Нескольких.

Он явно желал больших подробностей, большей откровенности. Но Кейт лишь покачала головой. Точную цифру она ему не сообщит ни за что.

— Недавно? — спросил он.

— Не очень.

— То есть?

В его голосе звучало нетерпение, он устал от ее уклончивых ответов.

— В последний раз через несколько месяцев после рождения Джейка. Это был один человек в Мексике.

Если сообщить его имя, то придется рассказать и всю связанную с ним историю. Ну почти всю.

— Это был политик, проигравший президентские выборы. Он планировал еще одну попытку и хотел получить нашу поддержку. Мою поддержку. А я уже списала его со счетов, да и вообще это была моя последняя поездка в Мексику. Мне тогда нужно было встретиться и с другими политиками, другими парнями, собиравшимися участвовать в выборах. А он узнал об этом. И когда я оказалась там, буквально заставил меня с ним встретиться.

— Заставил? Как?

— Практически похитил. Прямо с улицы. Никакого насилия, но угроза явно присутствовала. Встреча превратилась в долгую и нудную перепалку по поводу того, почему мы — почему я — должны его поддержать. Потом он показал мне фото, снятое с улицы через окно, на нем была я с Джейком на руках в нашей гостиной.

Декстер чуть склонил голову набок, словно ища подтверждения, что правильно ее понял.

— Он угрожал мне. Если я не буду его поддерживать, моей семье грозят неприятности. Я не поняла, насколько серьезна эта угроза и следует ли вообще обращать на нее внимание. Я бы не стала принимать ее всерьез, но следовало помнить, что этот человек вполне способен на иррациональные поступки. Подвержен пустым мечтаниям. А у меня уже был ребенок. Мой первенец. Наш первенец.

— И ты?..

— И я не нашла более надежного способа его обезвредить. Подобный парень — с хорошими связями по всему миру, несмотря на жизнь в изгнании или даже тюремное заключение, — это серьезная угроза. Если бы он решил устроить неприятности, нам их было бы не избежать.

— Поэтому ты его убила.

— Да.

— Как? Где?

Ей вовсе не хотелось выдавать этот убийственный натурализм, да еще покадрово. Не хотелось подробно рассказывать, как она ехала через Манхэттен, какой длины было лезвие ножа-выкидушки, сколько раз она нажимала на спусковой крючок, какого цвета были заляпанные кровью обои в том гостиничном номере, как этот человек валился на ковер, а в соседней комнате номера плакал ребенок, и оттуда вышла женщина и уронила на пол бутылочку, от которой отскочила соска, и молоко пролилось на ковер, как она молила: «Por favor»,[97] подняв руки к потолку, тряся головой и прося — заклиная — сохранить ей жизнь: огромные черные глаза широко распахнуты, словно глубокие озера страха. Кейт направила на нее свой «глок» — бесконечный миг борьбы с собой: ребенок казался ровесником Джейка, еще грудничок, а эта бедная женщина была того же возраста, что и Кейт, несчастная, не заслуживавшая смерти.

— Декстер, я не хочу возвращаться к этим подробностям.

Она не желала рассказывать ему про кровь, пропитывавшую ковер, сочась из огромной дыры на затылке Торреса. Проклятье!

— Может, когда-нибудь расскажу, — сказала Кейт. — Но не сейчас. О’кей?

Декстер кивнул.

— И что я тогда поняла, — продолжала Кейт, — так это то, что подобные штучки слишком тяжелы для меня, они стали слишком сильно на меня действовать. И больше мне не хочется заниматься подобным и делать то, что противно. Я поняла: с оперативной работой пора кончать и следует оборвать все эти связи и контакты с агентурой.

Та молодая женщина видела Кейт в лицо, она видела, как Кейт убивала Торреса и его телохранителя. Та женщина, свидетельница хладнокровного убийства, могла отправить Кейт в тюрьму. Могла отнять у нее ребенка, мужа, прежнюю жизнь.

— Ну так вот, убив этого парня, я отправилась к себе в контору и попросила перевода в другой отдел.

Кейт целила пистолет в грудь женщины, поддерживая правую кисть левой рукой, ее уже охватила паника, сомнение, что хватит сил это сделать. И донимала мысль, достанет ли у нее сил этого не делать.

А в соседней комнате снова закричал, заплакал ребенок, еще громче.

Дело не заняло слишком много времени — полностью очиститься, рассказать всю правду после стольких лет лжи. Удивительно, но она вовсе не ощущала в себе сейчас перемен, сейчас, когда все — ну или почти все — было высказано.

У них обоих имелось теперь право злиться. Однако эти два отдельных ощущения — обиды и негодования — вроде как взаимно нейтрализовали друг друга, поэтому никто из них не злился. Правда, на лице Декстера отражалось некоторое беспокойство. Кейт решила, что он тревожится за их будущее. Может, обдумывает, как сложится дальше их совместная жизнь, ведь оба оказались обманщиками… Их брак, как выяснилось, был выстроен на неправедных, лживых основах. Они слишком долго вели фальшивую жизнь.

Кейт не догадывалась, что Декстер признался не во всем, раскрыл не все свои обманы. Точно так же, как и она открылась ему не полностью.

Он смотрел на нее, словно боролся с каким-то искушением, а потом решился:

— Мне тоже очень жаль, Кэт, что все так случилось. Очень!

Пока они сидели в этом кафе на парковке, как позднее поняла Кейт, Декстер боролся с желанием поведать ей и самую глубоко запрятанную тайну, самый большой свой обман. Но не решился.

Так же, как и она сама.

Глава 31

Кейт ощупью продвигалась по коридору к чуть светящейся в темноте двери в комнату мальчиков. Оставив их после ужина, она, пребывая в расстроенных чувствах, забыла задернуть шторы. И уличный свет просачивался к ним в комнату, окутывая все серебристым сиянием — весь этот словно припудренный мир миниатюрных одежек, игрушек и невинных маленьких мальчиков с гладкими лобиками и невозможно тоненькими ручонками и плечиками.

Она подошла к их кроваткам с крохотными матрасиками — «для детей младшего возраста» — чуть больше, чем матрасы в качалках или колясках, но тем не менее именуемые «постелями для больших мальчиков». Поцеловала каждого в макушку, в шелковистые, пахнущие свежестью волосики. Дети разметались во сне, приняв смешные позы, руки-ноги раскинуты в стороны, словно они упали на эти постели с большой высоты.

Кейт выглянула в окно, прежде чем задернуть шторы. Бебиситтер уже влезала на пассажирское сиденье, Декстер за рулем, готовый везти ее через мост к Gare,[98] к ее узенькой улочке, забитой азиатскими ресторанчиками средней руки. В Люксембурге огромный бифштекс au poivre[99] стоит вполовину меньше, чем жуткие китайские блюда.

В конце квартала стояло припаркованное такси, водитель выпускал клубы сигаретного дыма сквозь приспущенное окно, и те образовывали облачка плотного горячего дыма, клубящиеся в холодном ночном воздухе.

В противоположной стороне можно было с трудом разглядеть фигуру человека под дубом, посаженным в центре небольшой полянки, где землю прикрывала черная железная сетка. Он, видимо, будет торчать там до самого рассвета — или, возможно, они меняют друг друга на этом ночном наблюдательном посту, — дабы удостовериться, что семейство Муров не собирается никуда бежать. Вон он стоит на камнях мостовой — в неудобной позе, прислонившись к острым прутьям решетки, кутаясь и дрожа под ледяным ветром, ноги болят от напряжения, он устал, голоден, ему холодно и до смерти все это надоело.

Такая уж у него работа. И хотя Кейт в тот момент этого не знала, он недавно сделал некое открытие, здорово поднявшее мотивацию его усилий, достигших ныне такого накала, что их вполне можно охарактеризовать как навязчивую идею. И стало быть, его теперь обуяло еще более страстное желание преуспеть в своей работе, которое наверняка поможет ему переждать всю эту длинную и холодную ночь.

* * *

Когда Декстер вернулся, Кейт снова сидела на балконе. Он бросил ключи в плошку на столике в холле, где всегда оставлял их. Прошел через полуосвещенную комнату, ступая по полированным каменным плитам, точно таким, как в любой другой квартире Люксембурга. Вышел на балкон и закрыл за собой дверь.

Дождь вместе с облаками унесло ветром. Ночное небо очистилось, поблескивали звезды.

— У тебя есть выбор, — сказала Кейт. — Либо я, либо эти деньги. — Она уже приняла решение, не подлежавшее обсуждениям. Она была уверена, что знает характер Декстера. Этот мужчина вовсе не стремится покупать яхты и спортивные машины и платить за них крадеными деньгами, к тому же запачканными кровью. Он хотел всего лишь украсть их. — Но ты не можешь сохранить и то и другое.

Они смотрели в глаза друг другу, сидя в этой холодной темноте вторую ночь кряду, успев проделать за это время огромный путь через разделявшее их чудовищное расстояние.

Декстер откинул голову и уставился в небо.

— Тебе непременно нужно так ставить вопрос?

— Да не хотелось бы. Но нужно.

Он понял: у них обоих земля уходила из-под ног. И теперь невозможно понять, как вести себя дальше.

— Тебя я выбираю, — сказал он, глядя на нее. — Это же ясно: только тебя.

Она в ответ посмотрела на него. Что-то произошло, что-то промелькнуло между ними, она не могла сказать, что именно, может быть, понимание, признание, знак уступки, благодарность, какая-то неведомая смесь эмоций, которой обменялись двое людей, давно уже состоящих в браке. Он протянул руку, сжал ее ладонь.

— Мы оставим эти двадцать пять миллионов на том же счете, — сказала она, — и никогда не будем к ним прикасаться.

— Тогда зачем их там держать? Почему не избавиться от них? Построить школу во Вьетнаме. Или клинику в Африке для больных СПИДом. Да что угодно.

Кейт никогда не приходило в голову, что она может справиться с такой задачей: избавиться от гигантской суммы денег. Что получит возможность кому-то ее просто подарить. Она еще раз задумалась над своим планом, над имеющимися вариантами именно с этой, новой, точки зрения. Несколько минут они молчали, погрузившись в размышления.

— Сомневаюсь, что это нужно, — сказала она. — Лучше оставить их в качестве подушки безопасности. На случай, если все же придется смываться. Их хватит, чтобы начать новую жизнь с нуля в любой момент.

— С какой стати?

— Я не уверена, что тебя никто никогда не поймает. Всегда остается такая возможность — попасться. Могут существовать улики, о которых ты не знаешь. Эта девица в Лондоне, твой хорватский информатор, кто угодно, где угодно. И еще те, с кем они общаются, с кем спят. И эти агенты ФБР, и результаты их расследований. И Интерпол.

Декстер поглубже устроился в кресле. Был уже час ночи.

— Нам придется все время быть настороже, и долгие годы, — продолжала Кейт. — Может, всю оставшуюся жизнь. И нам нужно в любой момент быть готовыми исчезнуть — с чемоданом, полным денег.

— О’кей. И сколько нам потребуется? Миллион? А как быть с остальными?

— Остальные оставим нетронутыми. Это будет вроде как онкольный счет. До востребования.

— Зачем?

— Затем, что в один прекрасный день нам, возможно, придется эти денежки вернуть.

* * *

Кейт проснулась как от толчка, внезапно, вся в поту.

Она прошлепала по коридору, поцеловала мальчиков, прислушалась к их дыханию, убедилась, что все в полном порядке.

Потом выглянула в окно. Билл торчал все там же — желал быть полностью уверенным, что они не собираются удрать.

Декстер крепко спал, свалив с плеч огромное бремя.

А Кейт мучилась бессонницей, ее преследовал все тот же демон, постоянно возникавший и мучивший, особенно когда она пыталась о нем забыть.

Спуск был крутой и узкий, за ним резкий поворот на девяносто градусов, еще один трудный поворот за воротами подземного гаража при выезде на тесную улочку, зажатую между двумя каменными стенами, тоже круто спускавшуюся вниз, потом еще несколько крутых поворотов. Кейт осторожно вела машину по этим куцым улочкам, то поднимающимся вверх, то опускающимся вниз, по скользким булыжным мостовым, объезжая острые выступающие углы домов. Радио было настроено на волну «Культура Франции», по ней шла программа утренних новостей, сплошные политические скандалы. Она по-прежнему не понимала четверти всех этих слов, но ее вполне устраивал общий смысл сказанного. Мальчики на заднем сиденье обсуждали, какие фрукты самые вкусные и как их надо резать. Джейк предпочитал яблоки. Бен, к ее удивлению, высказался в пользу киви.

Кейт достигла такого уровня усталости, что у нее вот-вот должны были начаться галлюцинации. Подобное ощущение она помнила по временам, когда ее мальчики были грудничками — каждую ночь приходилось просыпаться в четыре утра, чтобы покормить их грудью. Еще такое бывало во время выполнения заданий: подъем в три часа ночи, чтобы успеть на непредвиденный вылет в пять утра — на незарегистрированном самолете, с импровизированной взлетной полосы где-то в джунглях.

Она провела детей через кампус — они плыли в утреннем тумане, обмениваясь приветствиями и улыбками с доброй дюжиной друзей и знакомых. Она еще успела быстренько поболтать с Клэр. А Эмбер познакомила ее с новой, только что приехавшей американкой, веснушчатой женщиной из Сиэтла, чей муж работал в системе «Амазон», а жили они в перестроенной старой пивоварне в районе Грунд. Кейт договорилась присоединиться к ним и вместе выпить кофе перед тем, как забирать детей — через шесть с половиной часов, после этого ежедневного «окна», дающего возможность отправиться на шопинг и в химчистку, сходить в кино и пофлиртовать с тренером по теннису. Немного пожить своей тайной жизнью, какую только можешь себе придумать. Или просто и совсем не тайно выпить кофе с такими же домашними хозяйками из экспатов.

Внизу, у подножия холма, размещалась опасная зона — там шло строительство; дальше виднелся железнодорожный переезд, за ним снова подъем и опять спуск, к реке Альзет в Клаузене, потом подъем к Виль-От, идущий мимо поворота ко дворцу великого герцога, мимо толстого, надутого стража в темных очках, и дальше к их дому с его подземной парковкой.

Снова начался дождь. Кейт направилась к центру города по улицам, которые уже знала наизусть, знала все подъемы и спуски, витрины и владельцев магазинов.

Возле церкви Сен-Мишель стояла старая монашка.

— Bonjour, — поздоровалась она с Кейт.

— Bonjour, — ответила Кейт, подходя поближе и глядя на монахиню — очки без оправы, тесная ряса под темным суконным пальто. Она оказалась не так уж стара, эта монахиня; просто издали смотрелась старухой. Вероятно, ровесница Кейт.

С Клаузена, с вершины холма, открывались потрясающие виды во все стороны от этого узкого плато, широкие пространства в коричневых и серых тонах, мокрые, мышиных цветов. Дождь усилился, и Кейт поплотнее завернулась в пальто.

По высокому, похожему на акведук мосту над ущельем пронесся поезд. По подмерзшей поверхности реки металась и непрестанно крякала одинокая утка, звуки были такие, словно старый капризный покупатель спорит с кассиром. Троица японских туристов в пластиковых пончо перебежала через улицу.

Кейт забралась на смотровую вышку, устроенную над бастионами, расходившимися под ней путаницей тоннелей. Сотни миль тоннелей проходили под этим городом, некоторые достаточно высокие, чтобы пропустить лошадь, повозку с мебелью и даже конный полк. Во время войны население могло прятаться — могло жить — в этих тоннелях, спасаясь от кровавой бойни наверху.

Кейт сделала последний шаг и вышла на платформу смотровой вышки. Там уже стояла женщина, глядя на северо-восток, на блестящие башни учреждений Европейского союза в Кирхберге. Стояла на вершине старой Европы и смотрела на новую.

— Вы ошиблись, — сказала Кейт.

Женщина — Джулия — обернулась.

— И вам следует оставить нас в покое.

Джулия покачала головой:

— Вы нашли эти деньги, не так ли?

— Черт бы тебя побрал, Джулия! — Кейт старалась сохранять спокойствие. Она была не столь уж уверена, что сумеет выиграть. — Это просто не соответствует истине.

Джулия сморщилась: порыв ветра бросил ей в лицо пригоршню дождевых капель.

— Ты лжешь.

За всю свою карьеру Кейт ни разу не теряла самообладания, особенно при выполнении заданий, в ходе подобных столкновений и споров. Но когда ее дети были совсем маленькими, они постоянно истощали ее духовные силы, она часто теряла терпение и регулярно выходила из себя. Это уже стало вполне привычным ощущением — тяжесть, стеснение в груди, перед тем как сорваться.

— И я намерена это доказать, — добавила Джулия, делая еще шаг в сторону Кейт и демонстрируя невыносимо самодовольную улыбочку на своих нелепо накрашенных губах.

Кейт взмахнула рукой и закатила Джулии хорошую пощечину; когда ладонь коснулась влажной кожи, раздался звучный шлепок; оплеуха получилась просто отличная и оставила на лице здоровенную красную отметину.

Джулия прижала ладонь к щеке, посмотрела Кейт в глаза — ее взгляд, казалось, выражал полное удовлетворение. Она даже улыбнулась.

И тут же бросилась вперед, ухватила Кейт за плечи, за горло, навалилась на нее, пиная ногами. Кейт отпрянула к лестнице и поняла, что скатится по ступеням, если не сумеет восстановить равновесие. Она крутанулась вбок и остановилась, прижавшись к низкой каменной стенке, отделявшей ее от семидесятифутового провала.

Кейт огляделась, посмотрела на опасный обрыв скалы, уходивший вниз с трех сторон от платформы; Джулия стояла на верхней ступеньке с четвертой стороны, отрезая путь к отступлению. Японцы, ставшие невольными свидетелями этой сцены, уже исчезли. Других туристов рядом не было, никаких любопытствующих — середина недели в североевропейском городе в разгар зимы, да еще и под ледяным дождем, льющим как из ведра.

Они были совершенно одни.

Джулия сделала шаг по направлению к Кейт, опустив голову, сжав челюсти, со злобным лицом. Потом еще шаг. Кейт оказалась прижатой к стенке.

Джулия была совсем близко. Кейт резко выбросила кулак вперед. Джулия пригнулась, ушла нырком, крутанулась на месте и выдернула руку из кармана — в ней серебром сверкнуло что-то блестящее.

Носком правого сапога Кейт ударила Джулию под руку, державшую оружие, но пистолет из ее ладони не выпал, а вот Кейт потеряла равновесие на скользких мокрых каменных плитах. Она упала, сильно ударившись затылком о твердый и неровный камень.

И все померкло.

Но только на долю секунды. Зрение вернулось к ней, сперва точками, сверкающими звездами и крутящимися разноцветными вихрями; она сунула руку в карман и различила Джулию, которая тоже старалась восстановить равновесие, а потом снова бросилась на Кейт, уже поднимавшую руку, — стремительный взмах, шорох ткани о ткань…

Джулия стояла над Кейт, целясь из пистолета ей в голову, черная матовая «беретта» Кейт смотрела Джулии прямо в грудь.

По улице внизу с ревом промчался автобус, невидимый отсюда, водитель переключал скорости, чтобы одолеть последний подъем к вершине холма Клаузена.

Женщины смотрели друг на друга, сжимая пистолеты. Обе промокли насквозь, вода стекала по их волосам, по их лицам, попадала в глаза. Кейт сморгнула, Джулия вытерла лоб свободной рукой.

И они продолжали пристально сверлить друг друга взглядом.

Вдруг Джулия опустила пистолет. Секунду смотрела на Кейт, потом кивнула. Это был едва заметный кивок, шея чуть-чуть склонилась вперед, голова едва опустилась. Или, возможно, она совсем не меняла положения, и лишь в ее глазах мелькнул некий отсвет. Щеки чуть расслабились — то ли улыбка, то ли гримаса.

Кейт потом долго будет вспоминать этот загадочный взгляд, не однажды, в течение полутора лет. Джулия, кажется, пыталась что-то сообщить ей, там, под секущим дождем на смотровой вышке. Но Кейт так и не поняла, что именно.

Потом Джулия развернулась, прошла через платформу, вниз по ступенькам и исчезла из вида. Ушла, как надеялась Кейт, навсегда.

— Вы слыхали, Маклейны уезжают?

Кейт стояла возле школы, дожидаясь трех часов. Было холодно, но небо оставалось безоблачным и ярко-синим, такой день был бы обычным где-нибудь в северо-восточных штатах Америки в самый разгар зимы, но здесь казался редким и радостным явлением, этаким перерывом в вечной серости, в la grisaille, как говорят французы.

Вопрос задал кто-то, стоявший футах в десяти в стороне, довольно далеко от Кейт. Ей не хотелось оборачиваться и принимать участие в этом разговоре, но хотелось подслушать, что еще будет сказано.

— А что такое?

— Они уезжают. Может, уже уехали.

— Обратно в Америку? — Женский голос казался знакомым. — Почему вдруг?

Огромная дверь растворилась, и изнутри посыпались дети, удивленно глядя на сияющее солнце.

— Не знаю. Я только слышала, что они уезжают. От Саманты. Вы же знаете, она работает в агентстве недвижимости. Она только что получила информацию насчет квартиры Маклейнов. Проверила у брокера, и оказалось, что они подали уведомление о прекращении аренды, поскольку возвращаются в Америку. Прямо сейчас. Будут работать там.

Джейк вышел на солнце, огляделся в поисках матери, и лицо его засветилось широкой улыбкой, как и всегда, как каждый день.

— Мамочка, привет!

Кейт повернулась и посмотрела на сплетничающих женщин. Лицо одной было смутно знакомым. Другая — та, что делилась информацией. Кейт чувствовала на себе взгляд этой женщины, известной приятельницы Джулии Маклейн, взгляд, возможно, окрашенный некоторой неприязнью от того, что она знала причину, заставившую уехавших так быстро убраться отсюда.

Первая женщина, та, со смутно знакомым лицом, оказалась «просто Джейн». Она встретила взгляд Кейт и опустила глаза — ей явно стало стыдно. Видимо, она приняла все это на свой счет, решила, будто ее роман с Биллом разрушил его брак. Ха-ха. Мы вечно считаем себя центром происходящих событий.

Зима уходила, катилась прочь. Они провели неделю в Барселоне, там было теплее, чем на севере континента, пальто не нужно, хватит и куртки или жакета. Потом смотались на машине в Гамбург. Затем в Вену, на уик-энд, но самолетом. Чужие страны, чужие языки.

Кейт провела уик-энд в Париже, в одиночестве, уехав туда скоростным экспрессом в пятницу утром — удобная и комфортабельная двухчасовая поездка, потом бодрящая прогулка от Gare de l’Est[100] к крытому рынку, ленч там за столиком, накрытым клеенкой, вокруг клубы пара, исходящие от стойки с блюдами вьетнамской кухни: пресное тесто шипит на широких сковородах для блинчиков, стоят блюда с архитектурно выпуклыми свиными ножками. Огромные универсальные магазины на Больших бульварах. Лувр.

В субботу, ближе к вечеру, она стояла на Новом мосту. Внизу текла река, спокойная, серебристая, посверкивая и поблескивая в отсветах зимнего солнца. Она потуже затянула новый шарф, потуже, чтоб было теплее. Потом вернулась по мосту на оживленно гудящий Левый берег, к кафе и пивным, забитым людьми, уже приступившими к первой вечерней выпивке в сигаретном дыму, а солнечный свет уходил за горизонт, уступая место электрическому. Дожидаясь зеленого светофора на углу Пляс Сен-Мишель среди сотен людей, Кейт обратила внимание, что на ветке дерева, нависшей над перекрестком, уже появились первые бутоны.

Покидая Люксембург на летние каникулы, которые собирались провести на юге Франции, они думали, что через пять недель вернутся назад. Собирались отправить детей в ту же самую школу, в следующие классы. Но за месяц на Средиземном море пересмотрели свои планы. Разве им действительно хочется жить в Люксембурге? Разве им и впрямь это нужно?

Что им было нужно — действительно нужно в тот момент, — так это чтобы Декстер получил возможность открыть свои сверхзащищенные номерные счета, необходимые для осуществления его коварных замыслов. Ему требовалось подключить свое société anonime к какому-нибудь легитимному бизнесу, на который никакие власти не станут обращать особого внимания: начать инвестиционные операции на финансовом рынке Люксембурга. Платить подоходный налог в каком-нибудь месте, не подпадающем под юрисдикцию ФБР.

Так нужно ли им жить в Люксембурге? Нет. Они вполне могли бы поселиться в Швейцарии, на Каймановых островах или в Гибралтаре, да вообще в любом маленьком и аккуратненьком, дружественном и обеспечивающем приватность государстве. Декстер бывал во всех этих местах за год до того, как они перебрались в Европу. И выбрал Люксембург, поскольку тот казался самым привлекательным налоговым раем, в котором можно жить спокойно. И это было реальное место под солнцем, а не какой-нибудь отдаленный остров в Ирландском или Карибском море, скорее напоминающий сельский клуб, и даже не каменистая долина где-то в Пиренеях. Здесь имелись процветающая колония экспатов, хорошие школы, свободный доступ к культурным богатствам Западной Европы.

А в Америке никто и не подозревает, что такое Люксембург. Американец, услышав, что вы переезжаете в Цюрих или на Большой Кайман, тут же решает, будто вам нужно спрятать свои денежки или просто бежать. Или и то и другое. Но никто никогда не узнает, чем вы занимаетесь в Люксембурге.

Короче говоря, Кейт должна была признать, что Люксембург — отличный выбор для всей семьи. Но теперь он вроде как скомпрометирован — из-за той самой причины, по которой они туда переехали. И из-за Маклейнов.

И теперь, когда компания Декстера была зарегистрирована в Люксембурге и стала давать законный — и, на удивление, очень приличный — доход от инвестиций, на который можно вести вполне обеспеченную жизнь, теперь, когда у них имелся вид на жительство в любой стране Европейского союза, а также соответствующие водительские удостоверения, когда они уже привыкли подавать налоговые декларации в Люксембурге… теперь, заполучив все это, разве должны они оставаться в Люксембурге?

Нет.

Дети первыми нашли себе новых друзей на пляже в Сен-Тропе. А на следующий день познакомились и взрослые. А потом они снова оказались рядом на том же пляже и в конце недели вместе сидели за ленчем, попивая холодное розовое вино под веселую болтовню обычных американских экспатов. Кейт слушала анекдоты из парижской жизни, веселые сплетни о международной школе в предместье Сен-Жермен и нынешнем отличном положении на рынке недвижимости…

А потом был ранний рейс из Марселя — волосы у мальчиков были уже вымыты и аккуратно причесаны, рубашки заправлены в брюки, такси отвезло их из аэропорта прямо в школу, после чего последовали короткие собеседования с детьми и более длительные со взрослыми. Затем был обмен рукопожатиями с председателем приемной комиссии, улыбки и уверения, что для мальчиков в этой школе точно найдется место.

Они перекусили и немного выпили в кафе «Флора». И снова тронулись в путь. Был знойный и душный летний день посреди рабочей недели. Они зашли в agence immobilière,[101] окна которого украшали фотографии разнообразных апартаментов. Представились и отправились на обзорную экскурсию по сдающимся в аренду помещениям.

И на следующее утро подписали контракт со школой и договор об аренде квартиры.

Люксембург в середине августа казался совершенно опустевшим. Или освободившимся от экспатов. Все друзья Кейт разъехались в отпуск: американцы — в Америку, европейцы — в свои взятые в аренду коттеджи в Швеции, в белоснежные виллы в горах Испании или в пастельных тонах домики с бассейнами в Умбрии.

Кейт бродила по старому городу: знакомые лица продавцов магазинов, торговцев на рынке на Пляс Гийом, официанток, выскочивших покурить, гвардейцев возле дворца. Их имен она не знала, но эти люди — неотъемлемая часть ее жизни здесь. Ей казалось, что она должна попрощаться со всеми.

Жаль, что сейчас здесь не было никого из друзей. Ей очень хотелось посидеть в кафе с Клэр, Кристиной и Софией, выпить кофейку, обняться на прощание. Но так, наверное, лучше. Она терпеть не могла эти сцены прощания.

Кейт вернулась в свою квартиру, прихватив с собой сандвич с ветчиной, завернутый в вощеную бумагу, и снова принялась за разбор детских игрушек, отбирая то, что следует выкинуть, кому-то подарить или взять с собой. Ребята с Декстером возились на детской площадке с пиратским кораблем — в последний раз.

Вторично переезд будет легче перенести. В этом Кейт не сомневалась. Самые тяжелые моменты покажутся менее трудными, а более радостные превратятся в сплошное веселье. Это как со вторым ребенком, с Беном: все будет менее обременительно — скажется уже приобретенный опыт.

Им по-прежнему требовалось сохранять за собой какое-то жилье в Люксембурге, официальный адрес, с которого они будут отправлять налоговые декларации — притворяться, что живут. Маленький фермерский домик в Арденнах, взятый в аренду за тысячу в месяц, прекрасно подойдет. В углу гостиной уже стояла куча ящиков, предназначенных к отправке в этот дом, набитых недорогими светильниками, ставшей ненужной посудой и разрозненными предметами домашнего обихода. И еще там был маленький сейф, в котором они будут хранить миллион, обращенный в наличные.

К деньгам полковника они почти не прикасались, те так и остались на том самом номерном счете, возможно, навсегда. Теперь там было двадцать четыре миллиона.

Кейт выглянула в окно, на открывающийся панорамный вид, на широкие просторы Европы в пределах видимости с этого места ее кратковременного проживания. На глаза навернулись слезы. Она вдруг ощутила жуткий прилив отчаяния и безысходности — со всем этим уже покончено. Неумолимая судьба, неотвратимый ход жизни, ведущий к неизбежному концу.

Глава 32

Сегодня, 7 часов 32 минуты.

Воспоминания начинают стираться, превращаться в неопределенные тени и угрызения совести, прячущиеся по углам памяти, и эти смутные тени потихоньку скапливаются и сгущаются, разъедая уверенность Кейт в реальности данных событий. Они имели бы гораздо более истинный смысл, если бы она все это придумала, просто вообразила всю свою предыдущую жизнь. Тогда сегодняшний день стал бы просто сегодняшним днем, следующим за каким-то другим, отчетливо видимым днем из прошлого.

Минуло полтора года с того момента, когда Кейт и Джулия оказались под секущим ледяным дождем на открытой площадке смотровой вышки, нависающей над вершиной холма в Клаузене, вооруженные, злые и совсем не уверенные, что одной из них придется застрелить другую.

А сейчас в этом парижском кафе они тупо смотрят в глаза друг другу, словно новоявленные любовники во время первой ссоры.

Тело Джулии льнет к Биллу, словно его притягивает магнитом. Что-то новое появилось в поведении этих двоих, когда они вместе. Может, это выглядит более естественно, чем тогда в Люксембурге. А может, и менее.

— Итак, — говорит Джулия, — что это вы задумали?

Вопрос предназначен Кейт. Теперь, когда мужчины покончили со своими мужскими делами, обсудили подробности нелегальных сделок с оружием и отрубанием рук и ног, пришла очередь женщин.

Кейт оглядывается на Декстера. Он не встречается с ней взглядом, не дает руководящих указаний. Он, кажется, вполне комфортно себя чувствует, как будто эта встреча и обмен информацией не таят никаких возможных подвохов, не сулят ничего плохого, ничего угрожающего. Поэтому Кейт не сомневается в своей правоте по поводу того, что между ними произошло. Это ж тройной обман, вот что это было, в этом она теперь совершенно уверена.

Непонятно только, как отныне разговаривать с этими людьми, делать вид, будто все нормально и они все нормальные и это просто обычная встреча настоящих друзей или пусть даже яростная схватка настоящих врагов. На какую степень честности и откровенности рассчитывает Джулия? И какого рода разговор, по ее мнению, у них сейчас состоится?

— Почему вы переехали в Париж? — спрашивает Джулия. Надеется, видимо, что на этот более конкретный вопрос получит более конкретный ответ.

— А почему бы и нет? — резко отвечает Кейт.

Билл поднимает вверх руки и обводит ими окружающее.

— Потому что все это похабно и ужасно.

В глазах Джулии мелькает умоляющее выражение.

— Перестань, Кейт. Я ничего особого не прошу. Нам не нужно притворяться, что мы… друзья.

Кейт опускает глаза.

— Но не требуется и быть врагами. Мы не враги, Кейт. Мы здесь вовсе не для… это не… — Она умолкает и отводит глаза.

Кейт долго смотрит на Джулию, сложив руки, опустив локти на стол, наклонившись вперед, подняв брови, голова чуть склонилась набок, она с нетерпением ждет любых подробностей — даже несущественных — этой не относящейся к делу истории. Любых. В позе Джулии, как кажется Кейт, видится какое-то странное желание, стремление. Может быть, надежда восстановить былые отношения, былую дружбу…

— Я… — Кейт вдруг становится ужасно грустно. — Что ты хочешь услышать, Джулия?

— Да я и сама не знаю, Кейт… Что угодно. Ты скучаешь по Люксембургу?

Кейт лишь пожимает плечами.

— А я вот скучаю, — вдруг признается Джулия. — По друзьям скучаю. И по тебе, Кейт.

Кейт отворачивается, стараясь подавить желание расплакаться.

— Дамы, — говорит Билл, поднимая бокал. — Давайте-ка прекратим эти сантименты. Выпьем за Люксембург!

Кейт смотрит, как Джулия касается губами вина и ставит бокал обратно на стол.

— За Люксембург!

— Прошу меня простить за прямоту, — говорит Кейт, делая шаг, который, кажется, никто не желает сделать, — но зачем вы здесь оказались?

Джулия и Билл обмениваются быстрыми взглядами.

— Мы приехали, — говорит Джулия, — чтобы сообщить вам — собственно, Декстеру, — о полковнике.

— Ага, — кивает Кейт. — Понятно.

Снова воцаряется молчание.

— Я только не понимаю, — снова начинает Кейт, — почему это потребовалось делать лично. И главное, почему вам вообще захотелось это делать. Декстер ведь, в конце концов, человек, за которым вы следили, подозревали и обвиняли в крупном преступлении. Да вы, по-видимому, и теперь уверены, что он виновен.

— Мы также были друзьями, — говорит Джулия.

Кейт резко наклоняется вперед:

— Да неужто?

Они пристально смотрят друг на друга, эти женщины.

— Мне так казалось. Я и сейчас так думаю.

— Однако… — Кейт пытается изобразить на лице замешательство.

— А тогда я… мы тогда делали то, что считали нужным, — говорит Джулия.

Кейт чувствует облегчение оттого, что Джулия не стала утверждать, будто они выполняли свою работу. По крайней мере она хоть в этом честна. Ибо ее работа не имела никакого отношения к тому, что она делала.

— Есть и еще кое-что, — говорит Билл. — Мы хотели вам сообщить, что, поскольку полковник мертв, расследование прекращено.

— Окончательно? — спрашивает Декстер.

Секунду все сидят тихо и неподвижно. Вокруг царит обычный для Парижа предвечерний шум. Билл допивает вино, снова наполняет бокал.

— Окончательно. И навсегда.

Полицейский в синем мундире стоит, облокотившись на свою машину, и флиртует с молодой женщиной, оседлавшей мопед. Она курит сигарету. Глаза Кейт прикованы к пистолетной кобуре полицейского, небрежно сдвинутой вбок. Его нетрудно повалить и сцапать пистолет, пока он занят другими, более французскими, делами.

Кейт поворачивается обратно к своим спутникам. Намерены эти люди хоть когда-нибудь поговорить с ней начистоту? И сама она намерена ли полностью открыться перед ними?

Весь последний год она была совершенно честна и откровенна с Декстером. Ну почти. И полагала, что и он тоже совершенно честен и откровенен с ней. Но сегодня после обеда она полностью освободилась от этой иллюзии. И теперь сама себе не верит, что ей потребовалось столько времени, чтобы добраться до его выпускного альбома и заняться им; теперь она понимает, насколько велика та ее оплошность.

Это была просто маленькая фотография, плохо отпечатанная и выцветшая от времени. Третий ряд, вторая справа; не слишком красивая молодая женщина с широкой улыбкой и бледно-розовой помадой на губах, с растрепанными светлыми волосами.

— Итак, — говорит Кейт, — что вы намерены делать с вашей половиной?

Та же самая не слишком красивая женщина сидит сейчас через стол от нее — брови подняты, улыбка уже исчезла, она притворяется удивленной.

— С нашей половиной чего?

— С вашей половиной тех денег.

* * *

Ни Джулия, ни Билл никак не отвечают на это — выражение лиц не меняется, никаких телодвижений или звуков, вообще ничего; хорошо отрепетированный, не раз проверенный на практике уход, отказ от ответа, свойственный профессиональным лжецам. Но с этими двумя все ясно, даже более чем ясно. Они не такие хорошие актеры, как Кейт считала раньше; даже не такие хорошие, как она сама. Может, в ЦРУ не зря утверждают все эти полвека неприязни между двумя учреждениями, что агенты ФБР далеко не такие способные и умелые, как агенты ЦРУ. Или же они, как и сама Кейт, просто давно не практиковались.

— Каких денег? — спрашивает Джулия.

Кейт покровительственно улыбается.

— Значит, еще не решили? — Она смотрит на одного, потом на другую и на третьего своего спутника, изучает защитные экраны, выставленные ими в попытке как-то прикрыть лживые утверждения, которыми они пичкали друг друга. Лживые утверждения, которые они по-прежнему пытаются как-то подтвердить и поддержать. В надежде, что эта ложь поможет им продержаться в течение всей своей удобной и комфортабельной жизни, несмотря на наличие правды, которую они предпочли не сообщать самым близким и важным для них людям.

Кейт не сводит глаз с главного обвиняемого, с Джулии. Когда нынче днем она поняла, что Декстер и Джулия — настоящее имя Сьюзен Погновски — знакомы еще с колледжа, первой ее мыслью было: этот план они составили совместно в те давние времена или вскоре после того. Только никак не получалось совместить такой сценарий с реальностью, с ее Декстером. Он человек совсем другого типа. Он не умеет манипулировать людьми. Но и не из тех, кем можно управлять.

И только потом Кейт поняла, что дело обстоит иначе: это Джулия все придумала и разработала, это она всех обвела вокруг пальца. У них с Декстером никогда не было сексуальных отношений, вообще ничего романтического. Зато была чрезвычайно высокая способность к хитроумным комбинациям и обману, а также поразительное умение планировать и предвидеть.

Увидев то фото в выпускном альбоме в первый раз, Кейт почувствовала себя глубоко задетой, обиженной, преданной, она разозлилась, но и задумалась в нерешительности. Однако, бродя по шумным, запруженным людьми улицам Парижа, она все поняла, составила пазл, кусочек за кусочком. И по мере составления этого пазла все меньше и меньше злилась на Декстера и все больше и больше поражалась Джулии. И, остановившись наконец на рю Сен-Бенуа, напротив элегантного эркера кафе «Le Petit Zink», Кейт простила Декстера. А пройдя еще один квартал, заново продумала весь план своей будущей жизни. И несколько минут спустя, войдя в квартиру, уже была готова предпринять необходимые действия.

Кейт понимает теперь, почему Декстер должен был держать в тайне от нее именно это. Потому что, признав правду, он вынужден был бы признать и кое-что еще: он знал о службе Кейт в ЦРУ, никогда не признавался в этом, но не мог смириться. Не мог смириться с мыслью, что ему следует откровенно сообщить жене о своем обмане.

А Декстер еще не знает, что уже прощен. Пока ему известно лишь, что его обман только что раскрыт. И теперь он так встревожен, что едва способен усидеть на месте. Тут Кейт вспоминает, как ей приходилось пристегивать детей к их высоким стульчикам, чтобы они не сбежали из-за стола, не желая есть. Она даже представляет себе, как протягивает руку и защелкивает пряжку привязного ремня, пристегивая Декстера к этому плетеному креслу. Это сюрреалистическое видение заставляет ее улыбнуться.

Улыбка Кейт прибавляет Джулии смелости, и она наконец нарушает молчание:

— Что за чертовщина, о чем это ты?

Что подталкивает Кейт к ответу:

— Да я о вашей половине от пятидесяти миллионов евро. — И добавляет затем для пущей важности: — Вот я о чем, Сьюзен.

Билл чуть не давится вином.

— Вы меня, пожалуйста, поправьте, — говорит Кейт, — если я в чем-то ошибусь. О’кей?

Билл, Джулия и Декстер по очереди смотрят друг на друга, почти синхронно, словно три марионетки. Потом кивают в унисон.

— Никто из присутствующих никогда не жил в Иллинойсе, — начинает Кейт. — Билл, ты не учился в Чикаго. Джулия, ты не была студенткой университета Иллинойса. Вы придумали это чикагское прошлое, зная, что я никогда там не бывала и у меня нет там ни друзей, ни знакомых. Но эта игра у вас не заладилась. Билл, ты тут вроде как не при делах. Вот вы двое, — ткнула она пальцем в Декстера и Джулию, — то ли жили в одном общежитии, то ли учились в одной группе, там и познакомились. Думаю, это произошло еще в первом семестре вашего первого года обучения.

Минуту Декстер и Джулия молчат, но оба рефлекторно дергаются, еще не до конца понимая, что их веселые пляски закончены.

— В общаге, — признается наконец Джулия; она первая приходит к заключению, что от правды — или по крайней мере от этой вот правды — никуда не деться. — На первом году.

— И что-то там произошло, выведя ваши отношения за пределы простого знакомства соседей по общаге. Что именно?

— Мы попали в одну группу во втором семестре, — говорит Джулия. — Учили вместе французский.

— Так значит, вы стали близкими друзьями еще на первом году в университете, когда легко подружиться с кем угодно. Точно так же, как будучи экспатом.

Кейт вспоминает день знакомства с Джулией. Вечером, стоя рядом с Декстером в ванной комнате и чистя на ночь зубы, она сказала ему, что их новая жизнь напоминает первый год в университете. И что она познакомилась с женщиной из Чикаго. А Декстер стал ее подначивать, мол, она никогда не сможет подружиться с этой вновь прибывшей женщиной — при ее-то антипатии ко всему чикагскому! Спокойно так, насмешливо. Кейт и понятия не имела, что ее муж способен на такое притворство, такой обман. Она и сейчас еще под впечатлением от его актерства, несмотря ни на что.

— Но со временем вас разнесло по разным группировкам. Кликам, так сказать, — продолжает Кейт. — К моменту окончания университета вы уже не были настоящими друзьями, это время прошло. Никто из ваших коллег никогда не назвал бы вас приятелями. Если опросить ваших однокурсников, ни один из них не припомнит, что вы хоть какое-то время были близки. Потому что только вы двое знали о своих отношениях. Общественности о них было неизвестно. Вы хранили это в тайне.

По-прежнему никакой реакции. Никаких поправок.

— И вот прошло пятнадцать лет. Ты, — кивок в сторону Джулии, — работала в ФБР. Специализировалась на расследовании киберпреступлений. В то время происходил бешеный рост банковских операций онлайн на потребительском рынке, за два года их количество с нулевых отметок выросло до миллиардов, а затем, за последующие пять лет, они охватили практически все такие операции в мире, и деньги начали переводиться через Всемирную сеть. Ты же превратилась в настоящего эксперта, крупного специалиста по расследованию преступлений в этой сфере, выбилась в верхушку ведущих фэбээровских следователей. Да?

— Да.

Кейт поворачивается к Декстеру:

— А ты работал в банке. Ты тоже стал ведущим экспертом, только другого рода, но в той же области. И однажды совершенно неожиданно налетел в толпе на старую подругу, свою бывшую подругу. Где это произошло?

— В книжном магазине, — тихо отвечает Декстер.

— Как мило. Итак, вы встретились в книжном магазине, и эта старая подруга пригласила тебя выпить вместе, так? Конечно, ответил ты, надо наверстать упущенное. И вы отправились в бар, потрепались о том о сем, а потом Джулия выложила свой план. Она, видите ли, разработала схему, как применить ваш общий опыт и знания для того, чтобы влезть в какую-нибудь крупную трансакцию в день какой-нибудь крупной выплаты. В один прекрасный день. Так?

— В основном.

— Ее план состоял в том, что если вам двоим удастся выяснить, как хакерским способом влезть в банковскую операцию по переводу крупной суммы денег и вам удастся провернуть эту кражу, она сможет обеспечить и гарантировать, что вас никогда не поймают. Поскольку именно она будет заниматься расследованием, возглавит охоту. А потом вы разделите украденное пополам.

Стало быть, вам обоим пришлось поплясать вокруг друг друга. Джулия, ты наверняка контролировала все его действия. Вернее, наши действия и передвижения. Выяснила, что мне надоела моя работа и я покончила с карьерой. Что у нас не стало денег. Что Декстер в отличие от других компьютерных гениев своего поколения никогда даже не мечтал составить себе на этом состояние. Его это несколько расстраивало, так что у него имелась мощная мотивация. Финансовая.

Кейт смотрит на дьявольски умную и хитрую женщину, сидящую напротив, на ее слабых и беспомощных партнеров по обе стороны.

— И конечно же, тебе было известно, что он лелеет в душе давнюю ненависть и жаждет отомстить человеку, убившему его брата.

Она еще не решила, выпускать ли из клетки это чудовище. Да или нет? Нет или да?

Кейт открывает рот, чтобы добавить новый штрих к нарисованной картине, новое обвинение. Еще одно слово, которое изменит для Декстера все на свете:

— Предположительно лелеет.

Глава 33

Сегодня, 8 часов 08 минут.

Декстер явно в замешательстве. Билл тоже. Оба хмурят брови.

— Что ты имеешь в виду под этим «предположительно»?

Джулия сжимает челюсти, прищуривается.

— Пока ты обдумывал ее предложение, Декс, — Кейт снова оборачивается к мужу, — пока со свойственным тебе усердием и прилежанием его изучал, ты ведь получал все время новые данные о полковнике? Какие-нибудь чрезвычайно занимательные сведения?

Декстер не качает отрицательно головой, не кивает, не моргает, даже не открывает рот. Он смотрит на нее, думает, старается понять собственную жену, принять какое-то решение, прежде чем она произнесет это вслух, чтобы избежать хотя бы такого унижения.

Кейт одаряет мужа улыбкой — этакая похвальба по поводу очередной победы. Неспортивно, конечно, это следует признать. И хотя она его простила, Кейт все же наслаждается потрясением на его лице.

— Ну конечно, ты получал, милый. — Она чувствует себя вправе хоть немного отомстить, открыть, что его водила за нос, обманывала эта женщина, которой он доверился. Это будет больно, но долго не продлится. В отличие от обмана, растянувшегося на целых десять лет.

Кейт почти слышит, как скрежещут шестерни тяжких мыслей в голове Декстера, почти ощущает запах горелого масла по мере того, как он осознает, что его анонимный хорватский источник информации был фальшивым, поддельным, еще одним платным актером в этой замысловатой пьесе. Декстер поворачивается к автору-драматургу.

— Так ты была этим источником?!

Джулия отвечает Декстеру прямым взглядом, в котором нет даже намека на просьбу о прощении.

— Да.

У него глаза вылезают из орбит. Он старается переварить это поразительное, чудовищное открытие, судорожно роется в памяти, пытаясь вернуться к началу истории.

— Разве я рассказывал тебе о смерти Дэниела? — спрашивает он. — Тогда, в колледже?

— Да.

— И, начав работать в ФБР, ты подняла это дело? И выяснила, что это полковник убил Дэниела?

Кейт видит лицо Декстера — как у обиженного ребенка. Перед ней взрослый человек, отчаянно пытающийся разобраться в ситуации. В надежде вновь обрести уверенность в собственной правоте.

Так выглядят дети, обсуждая пиратов, динозавров и путешествия в космос. «Если волосы отрастут подлиннее, как у птиц, — объяснял ей Бен нынче утром, — тогда можно научиться летать. Правда, мамочка?»

Джулия молчит, сдерживается, чтобы не разрушить этой последней крохи наивности Декстера.

А он смотрит в свой бокал. Кейт видит, как он погружается в прошлое, сдирая с него ложь слой за слоем: если в природе никогда не существовало хорвата-информатора, значит, не было и того чиновника из Государственного департамента, который вывел его на этого типа. Следовательно, рапорта о жестокой расправе с Дэниелом тоже не было. А это, в свою очередь, означает…

— Полковник Петрович не имел никакого отношения к смерти Дэниела, да?

Кейт тянется через стол, берет руку Декстера.

— Вот, значит, как! — говорит Декстер. Брови его поднялись так высоко на лоб, что дальше некуда. Он выдергивает руку из ладони Кейт и откидывается на спинку стула, подальше от стола, погружается, уходит в себя, чтобы в одиночестве пережить унижение. — Ну и дела!

— Извини, — говорит Джулия. — Мне очень жаль. Петрович в любом случае был ужасный человек, просто ужасный. Он…

Декстер поднимает руку, прерывая ее.

— Так. Давай-ка все проясним до конца. — Он яростно смотрит на Джулию. — Ты устроила этот липовый телефонный звонок якобы из Госдепа, чтобы тот типчик сообщил мне, будто моего брата убил полковник. Ты сфабриковала поддельный рапорт о его смерти и направила ко мне липового чиновника, который потом связал меня с подготовленным тобой хорватским экспатом, и тот длительное время — сколько? лет десять? — снабжал меня фальшивой информацией о полковнике. Так?

— Вкратце, да, так, — признает Джулия.

Повисает пауза.

— Нико по-хорватски значит «никто», — добавляет Джулия.

Декстер издает громкий звук, нечто вроде грубого хохота.

— Но я хотела бы кое-что прояснить, — продолжает Джулия. — Большая часть информации о полковнике соответствует действительности.

— Но не относящейся к гибели Дэниела. И, таким образом, ко мне.

Кейт переводит взгляд на Билла. Тот по-прежнему молчит. Она догадывается, что он тоже не имел понятия о данном аспекте этой истории. Но его это не особенно волнует. Для Билла нынешнее представление всего лишь развлечение. У него предостаточно собственных нечестных ходов и обманов, которые следует прикрывать.

— Ты присылала мне новые сообщения о полковнике через этого так называемого Нико, — продолжает Декстер. — И таким образом заставляла все глубже и глубже заглатывать крючок, все больше и больше запутываться в этой истории подпольного торговца оружием, якобы изуродовавшего и убившего моего брата. И все это, чтобы у меня возник мощный мотив — заставить меня помочь тебе обокрасть некоего богатого человека. Так?

— Да.

— Стало быть, этот план ты разработала лет десять-двенадцать назад?

— Да.

— Ничего не понимаю! — говорит Декстер, и на его лице действительно написано недоумение. — А что бы ты стала делать, если бы полковника за это время убили? Если бы он разорился, обанкротился? Или я отказался с тобой сотрудничать? После всех этих усилий и времени, которое ты на меня затратила?

— А почему ты полагаешь, — спрашивает Джулия, — что ты такой один?

— Monsieur, — окликает Джулия проходящего мимо официанта. — Un carafe d’eau, s’il vous plait.[102]

Кейт отмечает, что французский Джулии здорово улучшился — ей теперь нет нужды притворяться, будто она плохо владеет языком.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Декстер.

— Что мне захотелось пить, — говорит Джулия, она тянет время, дожидаясь, пока они снова останутся одни. Официант наполняет два стакана — для обеих дам. Джулия отпивает большой глоток, выпивает весь стакан. Наполняет его снова, продолжая держать всех в напряжении. Потом говорит: — Ты был не единственным моим клиентом.

— Не понимаю.

— Ты и полковник — не единственная парочка врагов, которую я создала.

Теперь уже и Кейт пытается понять ее мысль. Но это ей не удается до того, пока Джулия не поясняет:

— Декстер, ты не единственный человек в мире, способный провернуть подобную хакерскую операцию. В сущности — и мне очень жаль это тебе сообщать, — ты во многом наименее квалифицированный из всех, говоря откровенно. Я даже удивилась, что ты справился с этим делом.

— Что-что?

— Я потратила много лет — посвятила этому всю свою карьеру — на поиски самых умных, самых изощренных специалистов в области компьютерной безопасности. Я со всеми встречалась лично. И интересовалась их глубоко запрятанными тайнами и секретами. Их самыми большими страхами и самыми сильными желаниями. Их жгучими обидами и неконтролируемыми приступами ненависти. Их слабостями, на которые можно надавить, чтобы потом манипулировать.

— И как тебе это удалось?

— Это совсем нетрудно, нормально и даже оправданно — задавать кому угодно любые вопросы, когда работаешь в ФБР и беседуешь с новыми сотрудниками или ведешь какое-то расследование.

Кейт все больше поражалась и приходила в восхищение.

— В конце концов у меня на крючке оказалось полдюжины отличных хакеров.

— Если я самый малоквалифицированный из них, то почему ты выбрала именно меня?

— Это был не мой выбор. Свой план, свою схему я предложила им всем. Кто пришел первым, тот и выиграл.

— Значит, я пришел первым? — Декстер пытается скрыть гордость, а прошло-то всего несколько секунд после того, как он успел переварить сокрушительное оскорбление.

— Да. Но одновременно я выяснила, что перед нами стоит кое-какая проблема. — Джулия поворачивается к Кейт. — Пока мы не запустили этот проект, я ничего не знала о тебе, Кейт. Конечно, я все выяснила про Декстера, всю его подноготную. Но не стала копаться в подробностях о женах моих кандидатов, об их подружках и бывших бойфрендах их мамаш. Но когда он начал нашу игру в Сети, пришлось этим заняться.

— И что?

— Скажу честно, я уже подумывала, не похерить ли свой план. Или как минимум избавиться от Декстера. Сообщить в качестве причины, что в его исполнении это не сработает, и передать все его идеи кому-нибудь другому. Я также не исключала, что и меня, возможно, кто-то подставляет. Но потом выяснила, что Декстер не знает о твоей работе.

Кейт не понравилось, что это прозвучало вслух, даже при такой маленькой аудитории. Она-то считала, что только сама имеет право унижать своего вероломного супруга. Но не желала оставлять подобную возможность Джулии. Она его и без того уже достаточно унизила.

— Декстер весь такой правильный, законопослушный, — продолжала Джулия. — Его нетрудно было проверить, вся его жизнь вне подозрений. Он не являлся шпионом, «кротом», чьей-то марионеткой. Он был тем, кем был. И не знал, что ты совсем другая.

— И что ты сделала?

— Все ему рассказала.

— Зачем?

— У меня не было выбора. Именно Декстер был мне нужен. Он мог стянуть эти деньги. Потребовалось довольно много времени, чтобы понять это, и я вовсе не была уверена, что кто-то из других моих кандидатов способен на подобное. Так что с Декстером пришлось идти до конца. И с его планом. Или вытянуть из него все секреты, а потом убить.

Декстер взрывается смехом, но понимает, что это вовсе не шутка. И хмурит брови.

— Однако, конечно же, убийство супруга сотрудницы аналитического отдела ЦРУ вряд ли приемлемый выход из положения. И вместо этого я должна была убедиться, что с тобой Декстер ведет себя предельно сдержанно и аккуратно. Какие бы меры секретности и безопасности он ни принимал, их следует удвоить. Он не должен был лично выходить на контакты со мной, никогда, но точно следовать всем инструкциям, буквально всем, усвоить, что каким бы серьезным ни считал наше предприятие, в действительности все гораздо серьезнее и опаснее.

— Почему ты решила, что он тебе верит?

— Ты же сама видишь, вот она я, сижу здесь, напротив тебя.

— Почему ты ей верил? — спрашивает Кейт.

— А зачем ей было врать про все это?

— Почему ты не мог просто сказать мне?

Вместо него отвечает Джулия.

— Да перестань ты! — фыркает она. — Он что, по-твоему, должен был рассказать офицеру ЦРУ, что мы замышляем хакерскую атаку на банковскую трансакцию, чтоб украсть целое состояние?

— Ценное замечание. Что было потом?

— Потом мы — то есть я — провели всю эту серию трансакций так, чтобы их можно было проследить только до Декстера. Он должен был оставаться единственным человеком, видевшим в глаза хоть один пенни. И на долгое время. Его единственного можно было бы признать виновным в крупных преступлениях и связанных с ними мелких нарушениях закона, например, подделке данных, незаконном проникновении со взломом, мошенничестве, краже средств «Америкен Хелф». Это дало нам некоторую сумму на текущие оперативные расходы, включая обеспечение вашей семьи. Эта кража стала также изначальным преступлением, изначальным предлогом для меня начать расследование и раскрыть его — что, естественно, было довольно легко проделать, — а потом сообщить о нем своему начальству, чтобы меня назначили вести новое дело, новое аналогичное преступление. Эту непрекращающуюся серию электронного увода средств. У меня даже имелся наиболее вероятный подозреваемый, который, как я предсказала, непременно сбежит из страны. Как оказалось, я была права, что и помогло мне застолбить это дело за собой. У меня и впрямь оказался хороший нюх на последствия.

— То есть все зависело от того, что именно ты будешь вести данное расследование, — говорит Кейт. — Почему так?

— Потому что Декстера могли застукать.

— Я могла?

— Конечно, ты. Набралось огромное количество улик, которые могут навесить на тебя, Декстер. Данные о том, как ты открывал счета, проводил через них операции, а потом их закрывал, даже фотографии и записи с видеокамер, свидетельствующие, что ты посещал эти банки, через которые проходили украденные деньги.

Декстер снова пребывает в замешательстве.

— Имеются также данные о твоих связях с той девицей по вызову, которую ты нанял для проституции, мошенничества и кражи. Понятное дело, есть и сама девица, а также ее сокрушительные свидетельские показания, что ты готовил заговор с целью проделать именно то, что проделал и все еще делаешь.

Декстер качает головой.

— Это вполне убедительные свидетельства серьезных преступлений.

— Не понимаю, — говорит он.

А Кейт уже все поняла.

— Это же ее страховой полис, ты, идиот, — замечает она.

Бедный малый!

— Это правда? — Он снова поражен двойной игрой Джулии.

— Мне нужно было полностью удостовериться, что ты доведешь дело до конца, — признается Джулия. — Необходима была возможность на тебя воздействовать, понукать. А кроме всего прочего мне требовалось быть единственным следователем в Бюро, занимающимся этим делом, чтобы никто другой не мог обнаружить то, что мне известно и происходит на самом деле. Поскольку именно я все это и проделала.

Кейт оживляется в конце рассказа, ведь именно это признание и ожидала услышать.

— И тут настала очередь заняться мной, — говорит она, уже предвкушая, как забьет еще парочку гвоздей в крышку этого гроба — в качестве собственного вклада в это дело.

— Да, тобой, — соглашается Джулия. — Ты же могла стать тормозом в созданном мной механизме. Ну а я бы не позволила какой-то жене-цэрэушнице вывести своего мужа из моей игры. Я, конечно, не думаю, что ты попыталась бы это сделать — не могу себе представить жену, собственноручно разрушающую свою жизнь просто потому, что ее муж — вор. В конце концов, он ведь крал у человека, которого считал самым мерзким паразитом на свете, негодяем, убившим его брата. Как говорится, вполне оправданное преступление при смягчающих обстоятельствах. И конечно же, тот первый миллион, который мы увели у сраных краснобаев-защитничков этой гнусной и бессердечной страховой компании, никаких угрызений совести у нас не вызвал.

Но мне следовало быть абсолютно в нем уверенной, понимаешь? А значит, проверить эту его жену. Заманить внутрь нашей схемы, заставить понять, что ее муж — преступник. Что ФБР идет по его следу и его агенты правы в своих подозрениях. Я должна была позволить ей выяснить истину и посмотреть, что она сделает с ней дальше.

— Я польщена, что ты столь серьезно отнеслась ко мне.

— Ну если честно, то у меня была и другая мотивация работать против тебя.

— И какая именно?

— Это был я, — вступает Билл.

Кейт не перестает восхищаться искусными действиями этой женщины, упрятанными в сложную паутину фальсификаций.

— Стало быть, все то время, что вы пребывали в Люксембурге, — говорит она Биллу, — ты полагал, будто ведешь официальное расследование?

— Точно так.

— Ха! — восклицает Кейт, поворачиваясь к Джулии. — Отлично проделано, дорогая! Абсолютно блестяще!

— Спасибо.

— Значит, задание, которое вы вдвоем выполняли, было совершенно законным, должным образом санкционированным начальством ФБР и не вызывало никаких подозрений: вы расследовали дело о краже первого миллиона, который увел Декстер. И ты, Джулия, являлась в вашей паре ведущим следователем. А этот красавчик клоун — твоим партнером.

Джулия кивает.

— И вас направили сюда, в Люксембург. Под видом супругов. Чтобы не спускать глаз с моего бедняжки мужа, отсматривать, какие суммы он тратит, следить за его жизнью. Неужто это тот самый малый, что только что спер целый миллион? Неужто именно он придумал, как красть неограниченные суммы, причем в любое время, по своему желанию?

Кейт в притворном недоумении покачивает головой.

— А он живет в скромной квартирке. Останавливается в недорогих номерах в гостиницах для людей среднего достатка, не летает первым классом, каждый день ходит на работу. Его жена сама чистит туалетные комнаты. Он специально ездил в Эш-сюр-Альзет, чтобы приобрести подержанную «ауди». Миллионеры не ездят в Эш и уж тем более не покупают бывшие в употреблении универсалы.

Та самая подержанная «ауди» по-прежнему служила им семейным автомобилем. Они так и не собрались купить что-то новое. Или, возможно, просто сочли, даже не обсуждая это, что старенькая «ауди» прекрасно им подходит. Машина и машина, в конце-то концов.

— Нет, решили вы в конечном итоге. Это вовсе не тот парень, так хитро задумавший и осуществивший преступление, и эта семья вовсе не богата. И тем не менее ваша работа должна была принести какие-то положительные результаты. Потому что рано или поздно вам следовало вернуться в здание имени Гувера с готовым отчетом, от которого зависела ваша дальнейшая карьера. И как же вы поступили в такой ситуации?

К столику подходит официант с новым графином воды, и Кейт ждет, пока он уйдет, шаркая по парижскому тротуару. Между тем сгущаются сумерки, загораются фонари. Толпы людей, мечтающих об ужине, уже запрудили улицы и перекрестки — проголодавшиеся, веселые, жизнерадостные. Кейт ощущает эту атмосферу всеобщего благополучия, сидя в приятном месте с умными людьми, которых теперь полностью понимает, как и их хитроумный план, которым с каждой минутой все больше восхищается, словно сама была его участником. Вся эта задумка, черт бы ее побрал, совершенно блестящее решение.

— Отдаю вам должное, — говорит Кейт. — Мне эта ваша штучка страшно нравится. Вы это очень умненько проделали, попытавшись переманить жену подозреваемого на свою сторону. Во-первых, придумали хилое прикрытие, которое, вы были уверены, сразу вызовет у меня подозрения: Чикаго. Потом дали мне возможность выяснить, когда я смогу проникнуть в офис Билла, — вы мной так успешно манипулировали, что я сама предложила им играть в теннис в середине дня, не так ли?

Джулия поднимает бокал с вином и делает еще один небольшой глоток, смакуя напиток. А заодно и историю, которую Кейт восстанавливает, подтверждая ее исключительное хитроумие.

— А в этом офисе я не обнаружила ничего, подтверждавшего бы вашу легенду прикрытия. Которую вообще-то нетрудно сфабриковать. И тем не менее вы не стали этого делать. А просто подложили туда пистолет, а также пачку кондомов. Вы придумали этот фальшивый офис и фальшивую профессию для себя. Вы приехали из несуществующего места, и я знала, что оно вымышленное, вы прикрывались фиктивным браком, который именно так и выглядел. Вы водили меня за нос с помощью всех этих фальшивок. Спрашивается, зачем?

— Я хотела, чтобы ты их обнаружила.

— Да-да. Но с какой целью?

— Чтобы я могла контролировать все твои находки и открытия. Чтобы ты выяснила, кто мы такие и чем занимаемся. Ты должна была сама обнаружить, что твой муж — преступник и все деньги у него. И его в любой момент могут арестовать и предать суду. Мне требовалось, чтобы ты влезла в это дело, стала его частью, участницей преступления. Его преступления. И еще я хотела, чтобы ты сама все для себя определила.

Кейт улыбается, ей понятна ирония ситуации.

— Ну может, не совсем для себя, — признает Джулия, — но почти.

* * *

Кейт чувствует, что ее взгляд невольно притягивает металлическая сахарница, полная кубиков сахара, куда она час назад незаметно подложила передатчик, которым снабдил ее Хайден. Вот на этом она и отыграется, это ее доля в их общем деле.

— А кто такой Лестер? — спрашивает Кейт. — Твой фальшивый папаша якобы из Нью-Мексико?

— Лес? Это наш босс.

— А зачем он сюда заявился?

— Это произошло сразу после нашей крупной кражи. Лес хотел лично посмотреть на подозреваемого и его жену. Заинтересовался, неужели именно эти люди только что стащили пятьдесят миллионов евро? И он стал расспрашивать эту жену насчет ее привычек обедать в столицах разных стран. Желал выяснить, сколько звезд присвоено каждому такому отелю. Результат: маловероятно, что эти двое — воры. Тем не менее Декстер по-прежнему оставался подозреваемым номер один. Единственным подозреваемым, при условии, естественно, что виновен именно он. Так что Лестер дал нам еще месяц, чтобы довести расследование до конца.

— И тогда вы решили навалиться на меня.

— Да. В конце-то концов, ты ведь всегда была патриотом. — Джулия улыбается. — И плюс к тому мы могли предъявить тебе улики, которые очень впечатляюще выглядели, поскольку подтверждали подозрение, что твой муж завел роман с красивой молодой женщиной и встречается с ней в пятизвездочных отелях в Швейцарии. Сама-то ты никогда не ночевала в пятизвездочных отелях. В Никарагуа таких ведь вообще нет, не так ли?

— Нет.

— Ну вот мы и навалились на тебя, хотели поглядеть, что ты станешь делать, и таким образом довести наше дело до конца.

Кейт припоминает тот день в начале января, когда они втроем сидели на промерзшей скамейке в парке. И Джулия назвала неверную цифру — двадцать пять миллионов. И выражение на лице Билла, пытавшегося понять, что может означать это несовпадение. Сумма украденных денег — он это прекрасно знал — была в два раза больше.

И сейчас Билл смотрит на Кейт — точно такой же невозмутимый взгляд без малейших признаков смущения, который она не раз замечала раньше, в ночном клубе в Париже, на Гран-Рю в Люксембурге. Взгляд, который подтверждает: ты отлично знаешь, кто я такой. Но также и бросает некий вызов: и что ты станешь делать в этой связи?

Кейт недооценила Билла. Он-то узнал правду гораздо раньше, еще до того, как Джулия все ему рассказала.

И опять Кейт понимает, что просмотрела, пропустила огромную часть этого пазла. И что это за часть? А то, что Билл все это время вел собственную игру, осуществлял собственный обман. И человек, которого он обманывал, — Джулия.

Глава 34

Сегодня, 5 часов 50 минут.

— Ты что, шутишь? — У Хайдена на губах играла едва заметная улыбка.

— Нет, — ответила Кейт. — Вовсе не шучу.

Было уже почти шесть вечера. Толпы людей, высыпавших после работы на улицы, и туристы, заказавшие столик на этот ранний для ужина час, начали прибывать к ресторану «Жорж». Один из коллег Хайдена сунул метрдотелю двадцатку, чтобы обеспечить им отдельное место, где их никто не подслушает. Но долго это не продлится.

— И как ты себе это представляешь? — спросил Хайден.

— Я свободно владею испанским. А теперь вполне прилично — французским. И более или менее знакома с Европой. Вполне могу найти любое посольство, консульство или офис какой-нибудь неправительственной организации. Я еще не забыла, как действовать.

— Но ты никого тут не знаешь. У тебя нет нужных связей.

Именно по этой самой причине Джулия и заявила, что не может работать декоратором в Люксембурге. Убогая отговорка. Примитивный рационализм. «Я поняла, что придется начинать с нуля. И по-видимому, так там и останусь, на уровне плинтуса. Навсегда».

Хайден отодвинулся от стола.

— И зачем тебе все это?

Кейт в свое время потребовалось много думать, чтобы признать, что ей больше не нужна ее работа, ее карьера. Что она желает стать матерью на полную ставку. Но за прошедшие два года она поняла, что ошибалась. Это было в конечном итоге совсем не то, чего она хотела.

— Мои дети в школе, моя жизнь стала… пустой, мне требуется что-то, чтобы заполнить свободное время. Но прежде необходимо найти достойную причину для этого. Любая причина сойдет, это все-таки лучше, чем такая скука.

Она понимала, что это будет отнюдь не прежняя ее работа. Видимо, она никогда уже не выйдет на задание с оружием, никогда не ощутит прилива крови в момент смертельной опасности, поджидающей ее за дверью или при следующей встрече с агентом. Так что это будет слабое подобие прежней жизни, былой карьеры, приливов адреналина. Но все же больше, чем ничего.

С другой стороны, работать она будет в более цивилизованной среде. Плюс к этому у нее теперь много денег, она живет в Париже, а ее дети становятся все более независимыми, им уже не нужны подгузники, к тому же у нее теперь более близкие отношения с собственным мужем… И ей нужно немного больше.

— Чего я точно не хочу, — продолжала объяснять она, — так это беспокоиться, что моих детей может похитить какой-нибудь латиноамериканский психопат. Более всего мне подошла бы тихая, спокойная работенка.

Хайден вздрогнул и нахмурился:

— Значит, в этом была причина?

— Извини, не поняла?

— Торрес угрожал твоей семье?

Кейт не ответила. Она не собиралась признаваться в хладнокровном, заранее обдуманном убийстве иностранного гражданина на американской земле.

— Я готова на некоторый компромисс, — сказала она, отбрасывая в прошлое то давнее нарушение закона и зная, что Хайден тоже не станет будить и дергать за хвост эту старую спящую собаку. — Так что я пришла сюда, чтобы заключить сделку.

— О’кей. И что ты можешь нам предложить?

— Человека, укравшего пятьдесят миллионов.

— Интересно.

— А взамен хочу получить свою прежнюю работу.

Он кивнул:

— Счастлив это слышать.

— Вот и отлично, — подвела она итог.

Он наклонился над столом и протянул руку для пожатия.

— Однако, — тут же сказала она, — имеются некоторые сложности.

Его улыбка сразу же исчезла. И рука убралась.

— И это?..

— Мне нужно получить иммунитет, освобождение от судебного преследования. И мне, и моему мужу.

— Иммунитет? За то, что ты всадила несколько пуль в Торреса? Ой, да брось ты! Никто даже не думал начинать какое-то рассле…

— Нет, дело не в этом.

— Еще за одно убийство, ты хочешь сказать?

— Не знаю, что ты имеешь в виду под словами «еще одно», — проговорила она, по-прежнему не желая, чтобы ей инкриминировали давнишнюю кровавую кашу. — Нет, это не убийство. Это интеллектуальное преступление, проделки «белых воротничков». Ну вроде того.

Его брови удивленно поползли вверх.

— Ну, так мы заключаем сделку?

Несколько секунд Хайден молчал, лишь пристально смотрел на Кейт, ожидая, что она расскажет больше. Но в конце концов понял, что этого не случится, и сдался.

— Извини, Кейт, — произнес он. — Ничего не выйдет.

Кейт через час следовало оказаться на том берегу, чтобы встретиться с Джулией, Биллом и Декстером. И ей нужно было добраться туда прежде остальных. Прежде мужа.

Она оглянулась на город, на улицы, расходившиеся во все стороны от музея, на бесконечные крыши. Смиряясь с мыслью, что в конце концов ей все равно придется все рассказать Хайдену, всю правду. Или по крайней мере большую ее часть.

Кейт приходит в голову, что Хайден сам сидит в вэне, припаркованном за углом, и слушает их разговор. Или, возможно, торчит на той стороне улицы и наблюдает. Когда они расстались два с половиной часа назад, он очень туманно пояснил, чем займется в оставшуюся часть дня. Хайден большой специалист по таким вот неопределенным формулировкам.

— Твоя последняя идея, — говорит Кейт, снова обращаясь к Джулии, — твоя, так сказать, последняя молитва, последняя Ave Maria, заключалась в том, чтобы нажать на меня. Но это ничего тебе не дало. Потому что мы тут же оборвали все связи с вами. И у вас больше не было доступа к своему подозреваемому. Ваше расследование оказалось в явном тупике. Игра закончилась. А тут еще весь город, казалось, обратился против вас, подверг вас остракизму.

— Я как раз собиралась спросить тебя, — говорит Джулия. — Кому и что ты сказала?

— Эмбер Мандельбаум, эта еврейская супермамочка, сплетница, умеющая жалить не хуже овода. Я сказала ей, что Джулия — моя лучшая подруга! — попыталась запрыгнуть в постель к моему мужу. Сука такая! И понятное дело, все дружеские отношения у нас закончились.

— Естественно.

— И вы уехали, — продолжает Кейт. — Да у вас и не было много друзей, если на то пошло, — в конце концов, вы слишком мало пробыли в Люксембурге, чтобы наладить там нормальную жизнь. И для тебя, Билл, это, вероятно, стало даже облегчением — отвалить подальше от твоей тогдашней любовницы. Надо полагать, Джейн уже стала требовательной. Надоедливой.

Джулия вскипает.

— По-моему, если оставаться точным, ее нельзя называть любовницей, поскольку на самом деле ты не был женат.

Билл продолжает молчать.

— Как бы то ни было, вы вернулись в Вашингтон с пустыми руками. И с сожалением — даже со стыдом — вынуждены были признать, что ошибались: Декстер Мур вовсе не тот вор. Интерпол закрыл дело. Вы возвратились к своей прежней рутине. Но после того как затратили столько времени на столь дорогостоящее и впечатляюще безуспешное расследование, ваши звезды сияли уже не так ярко. Не правда ли, Джулия?

Джулия не отвечает.

— Поэтому вовсе не удивительно, что вы вышли в отставку. Особенно после того, как стало известно, что, выдавая себя за семейную пару, вы и в самом деле стали супругами.

Билл чуть смещается на стуле. Декстер снова — в который уже раз — растерян, и это отлично видно по его лицу. Джулия кивает ему, признавая, что все сказанное верно. Он удивленно качает головой.

— Такое частенько случается, не правда ли? — продолжает Кейт. — Со мной, правда, никогда не было, заметьте. Но я много раз видела подобное. У других оперативников.

Кейт замолкает, раздумывая, насколько сильно на них еще можно давить, есть ли тут какой-то верхний предел. Она отлично знает, что самое опасное, самое разрушительное — это восхищение собственным умом и догадливостью. За такие штучки людей, случалось, убивали.

Но кажется, уже ничего не может с этим поделать.

— Ну, Джулия, когда ты ввела Билла в игру?

— Это имеет какое-то значение?

— Для меня — да, имеет.

— Я все ему рассказала после того, как вышла в отставку, — отвечает Джулия. — Когда мы ушли из Бюро.

Мысли Кейт невольно устремляются назад, в последние полтора года во Франции, потом дальше, обратно в Люксембург, к предпоследней зиме, к тому вечеру в ресторане, когда они с Декстером давали представление специально для транслирующего их диалоги фэбээровского передатчика, и к предыдущей ночи, когда он раскололся и все ей выложил начистоту — почти все.

— Сколько времени вы встречались?

— Несколько месяцев.

Кейт бросает взгляд на Билла, который по-прежнему молчит, предоставляя Джулии возможность самой поведать всю историю, даже его собственную.

— Зачем ты ему это рассказала?

— Я люблю его, — заявляет Джулия. — Мы с ним строим совместную жизнь. — Она демонстрирует кольцо на безымянном пальце. — Мы помолвлены.

— Это прекрасно, — криво улыбается Кейт. — Примите поздравления. Но когда вы, ребята, впервые оказались в койке?

— Тебе-то что за дело? — спрашивает Билл. Теперь он весь в напряжении. Кейт подозревает, что он уже понял, куда именно ведут ее вопросы. И почему.

— Да просто любопытно. Я пытаюсь собрать все воедино.

Билл уставился на нее — взгляд тяжелый, желваки подрагивают, перекатываются. Кейт знает: ему уже очевидна ее осведомленность.

— Ближе к концу, — отвечает Джулия. — Перед самым отъездом из Люксембурга.

Память возвращает Кейт к той скамье в парке в Кирхберге, когда она столкнулась с Биллом и Джулией.

— Стало быть, на Рождество вы вместе не были? В Альпах?

Джулия тихонько хихикает.

— И на Новый год не напились и не переспали?

Кейт не заметила, когда именно рука Билла скользнула под стол, но она скользнула именно туда.

— Нет.

Тут воспоминания Кейт со скрежетом тормозят и останавливаются на том моменте, когда Джулия произнесла «двадцать пять миллионов евро», а Билл выглядел озадаченным и даже открыл было рот, собираясь что-то сказать, поправить Джулию, мол, на самом деле там пятьдесят миллионов. Но он смолчал, оставив промашку Джулии без комментариев, а потом проверил в своей штаб-квартире в округе Колумбия и получил подтверждение: сумма, украденная у полковника, составляет пятьдесят миллионов, вдвое больше, чем та, которую Джулия выплюнула в лицо Кейт, — странное, удивительное несоответствие, слишком заметное и смелое, чтобы оказаться случайной оговоркой или провалом в памяти. И он убедился, что этому должно быть какое-то логическое объяснение, обдумал и проанализировал возможные причины и в итоге выяснил, в чем дело, вероятно, увидел все детали этого заговора с высоты птичьего полета и отложил дело в сторону, чтобы потом изучить, не спеша, на досуге; он же понимал, какие огромные деньги стоят на кону, вот и решил использовать свои сильные стороны — красивую внешность, обаяние и умение хранить тайны, самые жуткие, и хранить их вечно, несмотря ни на какие слабости и соблазны, — а также использовать ее беззащитность, одиночество и отчаянное стремление заиметь семью перед лицом абсолютной и беспощадной бесперспективности выйти замуж.

— Может, — продолжает вслух размышлять Кейт, — это произошло в Амстердаме? — Она наклоняется вперед, чуть смещаясь на стуле. Затем откидывается назад, но принимает уже другое положение, снимает левую руку с бедра и кладет ее обратно на стол — и все эти телодвижения и перемещения призваны прикрыть тот факт, что ее правая рука осталась под столом и сейчас лезет в сумочку.

Билл тоже смещается на стуле, меняет положение, не так резко, как Кейт, но достигает — она это знает точно — того же результата.

Джулия оборачивается к своему новому возлюбленному. Да нет, не такому уж и новому: это произошло в прошлом январе, полтора года назад. Длительный период пребывания с человеком, которого не любишь. Или, может, Билл теперь и впрямь любит Джулию? Привык, так сказать, прижился.

— Ну что же, — говорит Кейт, — Амстердам, надо полагать, место весьма романтическое. Со всеми своими наркотиками и проститутками. — Но она знает, что это произошло после Амстердама. Это произошло после встречи на скамейке.

Кейт медленно и осторожно просовывает руку глубже, минуя пудреницу, темные очки, пачку жевательной резинки, записную книжку и разрозненные клочки бумаги, все глубже и глубже, на дно сумочки, где у нее лежат самые тяжелые предметы. И один из них — под твердой прокладкой, которую она поднимает.

Теперь они в упор смотрят друг на друга, Кейт и Билл, смотрят, не отводя глаз. Их окружают тысячи людей, на перекрестке напротив театра «Одеон», уже опускаются ранние сентябрьские сумерки, а погода, свет, вино и само кафе просто прекрасны, как на картинке. Европа в лучшем своем облике, какой многие ее и представляют.

Кейт смыкает пальцы на рукояти «беретты».

Правая рука Билла по-прежнему под столом.

Кейт поворачивается к Джулии. Она была несчастной, одинокой женщиной, пока рядом не появился этот мужчина. А теперь — вот они, вроде как даже счастливые. Лицо Джулии сияет, щеки раскраснелись.

Но ведь в основе этих нынешних отношений, этого их счастья лежит гигантский обман. Нечистые помыслы. Эта женщина совершила маленькую ошибку, назвав неправильную цифру. И мужчина реконструировал всю интригу, весь этот сложный замысел — после чего последовало соблазнение, роман, любовные отношения и в конце концов предложение руки и сердца. Целая жизнь — и всего лишь по причине ее ошибки и его догадки. Он просто использовал ее ложь в своих целях.

Но разве это делает их отношения менее реальными? И может изменить ситуацию, если они действительно любят друг друга?

Кейт поворачивается к Биллу, замечает его напряжение, его решимость, готовность на все. Что он может предпринять, чтобы сохранить свою тайну?

Кейт и Билл направили друг на друга свои пистолеты под мраморной столешницей. Неужели он действительно готов ее убить, вот прямо сейчас? Нажмет он на спусковой крючок здесь, в центре Парижа, выстрелит ей в живот? И станет после этого вечным беглецом, изгнанником. Готов ли он наплевать на всю свою жизнь — на всю свою только что заново созданную жизнь! — лишь для того, чтобы Кейт не раскрыла Джулии его тайну?

А тайна его заключается в том, что он выяснил, чем на самом деле занималась его партнерша и их подозреваемый, занимались совместно. Но вместо того чтобы поговорить начистоту с Джулией, он сам влез в эту кашу. Сделал вид, будто ничего не знает, не понимает, что происходит. Сделал вид, будто втюрился в нее. Сделал вид, что это для него сногсшибательная новость — когда Джулия в конечном итоге все же рассказала ему правду.

Кейт оглядывается на Джулию, на эту постаревшую женщину, с таким острым, блестящим умом, способную на очень многое, но не желающую видеть того, что находится у нее под самым носом.

Но кто знает?.. Может, Джулия отлично все видит и понимает. Может, она давным-давно выяснила правду, еще до того, как все это стало правдой; может, ее оговорка про двадцать пять миллионов вовсе не была ошибкой, и она сделала вид, будто оговорилась, чтобы довести Билла до кондиции — чтобы он поймал ее на этом, соблазнил и женился на ней. Может, она все это тоже умненько организовала одновременно со всем остальным тщательно продуманным долгосрочным мошенничеством.

И возможно, Декстер оставил в гостиной свой выпускной альбом вовсе не по забывчивости.

Мысли Кейт бегут все дальше, и глаза ее, как шарик пинг-понга, перескакивают с одного заговорщика на другого, на расставленные по столу предметы и в итоге останавливаются на винном бокале Джулии. Он почти полон, она отпила всего на дюйм от края. А они сидят за этим столиком уже часа полтора и приканчивают вторую бутылку. А Джулия отпила всего пару глотков. И это та самая женщина, которая могла усидеть за ленчем целую бутылку! А теперь она попивает водичку…

И еще: Джулия набрала вес, килограммов пять, а может, и все десять.

— Ох Боже мой! — восклицает Кейт. — Да ты беременна!

Джулия краснеет. Несмотря на свое заявление два года назад, что у нее не может быть детей. Еще одна грань ее сложного прикрытия.

Беременна! Это все меняет, полностью.

Кейт и Хайден сидели под сияющим небом, над ними плыли белые облака, словно специально раскиданные по небосклону, призванные хоть как-то разбить эту монотонную синеву, подсвеченную золотистыми лучами заходящего солнца. Сцена, достойная кисти художника, освещение в стиле Вермеера.

Кейт никогда особо не ценила живопись Северной Европы, пока сама не пожила там. Пока не поняла, что небо, изображенное этими художниками, вовсе не плод их фантазии, не их изобретение, не причудливое искажение реальности, но точное отображение здешнего уникального небосвода. В Бриджпорте, штат Коннектикут, или в Вашингтоне, округ Колумбия, в Мехико-Сити, в любом другом месте, там, где проходила ее жизнь и где она иногда смотрела в небо, оно выглядело совершенно иначе.

— Ты должна мне сообщить, — сказал Хайден, — за что тебе нужно освобождение от судебного преследования.

Их противостояние продолжилось. Но Кейт понимала, что ее позиция едва держится на чистом блефе, а его — совсем нет. Ибо она в конце концов определила, чего хочет, что ей нужно, и Хайден может ей это дать. Но вот ему-то от нее не нужно ни черта!

Кроме всего прочего, ее здорово подгоняло истекающее время, ей следовало покончить с этим сейчас и вовремя вернуться на Левый берег.

— За участие в краже, — наконец сказала она. — В краже пятидесяти миллионов.

Хайден поднял свой стакан, отпил большой глоток воды, поставил стакан обратно на стол и снова пристально уставился на Кейт.

— Можно рассматривать это вот каким образом, — продолжала она. — Операцию того типа наша контора была бы не прочь провести сама. Этот полковник был сущим фурункулом на теле планеты. Не просто мерзкий человечишка, а безответственный маньяк, поставлявший кому угодно оружие, которое в один прекрасный день окажется — если уже не оказалось! — в руках людей, стремящихся причинить вред американцам, может, прямо в самой Америке.

Хайден продолжал сидеть с непроницаемым лицом.

— Стало быть, мы — не я, заметь!.. Ладно, в любом случае этот полковник был убит. И его денежки между тем не попали в руки других мерзавцев, таких же, как он. Плюс к тому имеется еще один бонус, который, я уверена, ты сочтешь чрезвычайно пикантным.

— Да-да?

— Один из преступников — ну, второй участник кражи — был, можешь себе представить, агентом ФБР!

Он рассмеялся густым и хриплым смехом, от всей души, сопроводив нехарактерным для него фырканьем. Видимо, решил, что это очень смешно и, черт побери, забавно.

— А какие идеи насчет этих денег?

— Мы их отдадим, — сказала Кейт. — Ну не совсем обратно в те же рук, как таковые… Ну не знаю… тебе? И еще одно, я должна сознаться, что у нас не вся сумма…

Хайден посмотрел на своих коллег, сидящих на крыше, на подчиненных в другом конце ресторанного зала. Потом повернулся обратно к Кейт.

— Ну так мы договорились? — спросила она.

— Мои поздравления, — говорит Кейт. — Когда тебе рожать?

— Я же… Еще и четырех месяцев нет…

— Это великолепно! — Кейт поворачивается к Биллу: — И тебя поздравляю!

Его рука все еще под столешницей, готовая выступить на защиту этой тонкой и изящной обертки, прикрывающей громоздкую упаковку лжи, изготовленной Джулией. То, что у него поставлено на карту, огромно: не просто двадцать пять миллионов евро, но и жена и будущий ребенок. Словом, целая жизнь.

А Кейт уже решила оставить все как есть. Плюнуть на все остальное. Она будет молчать по поводу этого его двуличия. Всегда.

Она засовывает «беретту» обратно под твердую прокладку на дне сумочки. Вынимает руку из-под стола, кладет ладонь на руку Джулии, чувствуя острые грани бриллианта на обручальном кольце. Гладит Джулию большим пальцем.

Билл кивает Кейт, подмигивает — никакой ошибки, это он ее так благодарит. Он тоже чуть смещается на стуле, вынимает руку и этой освободившейся правой рукой хватается за винный бокал.

Кейт не хочет, чтобы эта женщина рожала в тюрьме. Она не желает нести ответственность за те ужасные последствия, к которым может привести подобная ситуация.

Она уже и так несет тяжкий груз ответственности за нечто не менее ужасное.

Нет, то, что она сделала, гораздо страшнее.

На Парк-авеню прозвучал клаксон такси; засвистели, заскрипели пневматические тормоза восемнадцатиколесной фуры. Сквозь полупрозрачные занавески, висевшие под плотными бархатными шторами, просачивался утренний свет, в его лучах плясали пылинки. Поднос, доставленный в номер из ресторана, завален нетронутыми тостами, наполовину съеденной яичницей, ошметками бекона, кусочками жареной картошки. Серебряный кофейник и фарфоровая чашка стоят на краю стола, комнату наполняет аромат кофе, кофейник блестит на солнце.

Кровь Торреса потихоньку вылилась из его простреленных груди и головы, застыла лужами, пропитала ковер.

Снова закричал, заплакал ребенок.

В голове Кейт за долю секунды пронесся огромный объем информации. Ей, конечно, было известно про жену Торреса, умершую несколько лет назад от осложнений после рядовой хирургической операции. Но это устаревшие сведения.

Кейт ничего не знала об этой новой женщине и о ребенке. Конечно, она навела кое-какие справки: в какой гостинице, в каком номере, сколько телохранителей, где они расставлены, когда меняются. Конечно, спланировала эту операцию: как из округа Колумбия тайно добраться до Нью-Йорка, от вокзала доехать до места назначения, как потом избавиться от оружия и незамеченной убраться из отеля.

Но оказалось, она была ленива, нетерпелива и вообще отнеслась к делу халатно. Не навела надлежащие справки, не довела до конца сбор необходимой информации. Не вызнала все, что следовало вызнать.

И вот вам, пожалуйста, — сюрприз! Молодая женщина стоит в дверях спальни номера люкс в отеле «Уолдорф-Астория», повернув голову в ту сторону, откуда доносится плач ребенка, не в силах справиться с непреодолимым материнским инстинктом, стремлением успокоить своего младенца. Не ведая, что, разорвав визуальный контакт с Кейт, перерезав эту нить человеческого взаимопонимания, созданную их встретившимися взглядами, дает Кейт возможность совершить самое худшее, что она когда-либо делала в своей жизни.

Да, это была вина Кейт. Ее неспособность тщательно спланировать дело. Именно поэтому ей придется завтра утром шагать в кабинет своего куратора и подавать рапорт об отставке.

В соседней комнате опять заплакал ребенок. И Кейт нажала на спусковой крючок.

Кейт смотрит на сахарницу, думает о спрятанном в ней микрофоне. Всего два часа назад она находилась в миле к северу отсюда, по ту сторону реки, обсуждая детали своей сделки с Хайденом. И вот она здесь, приводит этот план в действие.

Это вовсе не входит в условия сделки — засадить этих двоих за решетку или даже участвовать в их аресте. Ей просто нужно заставить их во всем признаться, чего она уже почти добилась. А завтра ей предстоит перевести двадцать четыре миллиона евро на счет секретного фонда, используемого для финансирования тайных операций в Европе. Одну из которых предстоит проводить ей самой.

— Тебе нужно что-то получить от Декстера, чтобы иметь доступ к твоей половине этих денег?

Джулия кивает. Но одного кивка недостаточно.

— Что именно?

— Мне нужен номер счета. У меня есть имя пользователя и все пароли, но нет номера счета.

Декстер тоже кивает. Время пришло. Он сует руку в карман пиджака, достает листок бумаги. Но Кейт перехватывает его руку.

Он удивленно поворачивается к ней. Все пребывают в некотором замешательстве, не понимая, что происходит. Даже сама Кейт поражена этим своим неодолимым порывом, стремлением все всем простить. Противостоять ему просто невозможно. Она отлично понимает, что это из-за беременности Джулии, отчего она из чудовища и мерзавки превратилась в достойную сочувствия героиню романа. Вот так. И теперь Кейт болеет за Джулию, а не против нее. Ну в основном.

Левая рука Кейт вцепилась в запястье Декстера, а у него в пальцах зажат этот клочок бумаги. Правой рукой она подхватывает сахарницу и высыпает ее содержимое на стол. Большим и указательным пальцами подцепляет жучок-передатчик и поднимает его повыше, чтобы все видели. У всех брови лезут на лоб.

Кейт роняет передатчик в свой бокал с вином.

— У вас есть одна минута, — говорит она. — Может быть, две.

Глаза Джулии мечутся между передатчиком в бокале Кейт и листком с номером счета в руке Декстера. Кейт аккуратно переворачивает свой бокал, выливая на скатерть вино вместе с утопленным передатчиком. Создает таким образом причину, оправдание, почему эта штука внезапно перестала функционировать.

— Деньги эти вы не получите, — говорит Кейт. Темно-красное вино уже пропитало скатерть насквозь, его потеки расползаются во все стороны. Та же самая картина, как в «Уолдорф-Астории». — А если поспешите, то ваша свобода останется при вас.

Джулия и Билл быстро вскакивают, но не паникуют, не привлекают к себе ненужного внимания.

— Идите через вестибюль отеля, — продолжает Кейт. — А потом вниз и наружу через черный ход, на боковую улицу.

Джулия уже набросила на плечо ремешок сумки. Она пристально смотрит на Кейт, на ее лице смесь самых разных, противоречивых чувств. Билл хватает ее за локоть, он уже делает первый шаг прочь от стола, прочь от Муров, прочь от денег.

— Удачи вам, — говорит Кейт.

Джулия снова оборачивается к Кейт и Декстеру. Она успевает мимолетно улыбнуться, в уголках глаз тут же собираются морщинки, рот открыт, словно она хочет что-то сказать. Но ничего не говорит. И снова отворачивается.

Кейт смотрит, как они исчезают в плотной толпе, а на улицах уже зажглись фонари и лампы, маленький красный «фиат» сигналит ярко-зеленой «веспе», задерживающей движение, полицейский не обращает на это внимания, по-прежнему флиртуя с симпатичной девицей, над столиками, заполненными винными бокалами, стаканами и фужерами, графинами и бутылками, тарелками с ветчиной и фуа-гра и прочими деликатесами и закрытыми салфетками корзинками с хрустящими свежими багетами, уже нарезанными ломтями, поднимается сигаретный дым, женщины в шарфиках, завязанных на шее, мужчины в спортивных пиджаках в клетку, отовсюду доносятся взрывы смеха, игривые замечания, люди пожимают друг другу руки, целуются, здороваются и прощаются, словом, вокруг царит оживление, кипит жизнь и толпятся веселые парижане, радующиеся этому вечеру в городе света и любви, и в этой суете быстро, но спокойно исчезает, растворяется очередная парочка экспатов. Экспатриантов. Изгнанников.

Примечания

1

Удар милосердия (фр.) — последний удар, обычно кинжалом, которым добивают поверженного противника. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Здесь: убедил, уговорил (фр.).

3

Пивная (исп.).

4

«Черная модель» — сорт мексиканского пива.

5

День начала мексиканской революции 1910 г.

6

(Через) пять минут (исп.).

7

Площадь Независимости (исп.).

8

Нет. Не здесь (исп.).

9

Первая публичная продажа акций акционерного общества.

10

Мера за меру; ты — мне, я — тебе (лат.).

11

Сильный — несильный нагрев; интенсивный режим работы; быстрая разморозка (нем.).

12

Мсье! Еще вина, пожалуйста (фр.).

13

Да, мадам (фр.).

14

Ей тоже (фр.).

15

За твое здоровье! И за новую дружбу (фр.).

16

Один бутерброд с ветчиной и сыром. Спасибо (фр.).

17

Добрый день! (фр.).

18

Районов (фр.).

19

Остров Св. Людовика (фр.).

20

Пивная (фр.).

21

Остров Ситэ (фр.).

22

Собор Парижской Богоматери (фр.).

23

А что детям? Что-нибудь попить? (фр.).

24

Да. Две фанты, апельсиновые, пожалуйста. И меню. — Конечно, мадам (фр.).

25

То же самое (фр.).

26

Мы друзья Пьера (фр.).

27

Мост Альма.

28

Он сегодня вечером здесь? (фр.).

29

Ваше имя? (фр.).

30

Я американец (фр.).

31

Добро пожаловать, Билл.

32

Большое спасибо (фр.).

33

Моя жена, Джулия (фр.).

34

Частный клуб (фр.).

35

Одну минуту. Прошу вас (фр.).

36

Держите (фр.).

37

Шутливое прозвище новозеландцев (происходит от птицы киви, эндемика Новой Зеландии).

38

Курица, тушенная в горшочке (фр.).

39

Добрый день. Как дела? (фр.).

40

Хорошо (фр.).

41

Какой сюрприз (фр.).

42

Перекресток у театра «Одеон» (фр.).

43

Новый мост (фр.).

44

Восточная автомагистраль (фр.).

45

Пока (фр.).

46

Здесь: проход закрыт (фр.).

47

Дворец (фр.).

48

Въездные ворота для карет (фр).

49

Уильям Шекспир. «Макбет», акт V.

50

Там же.

51

Бэк-Бэй — пригород Бостона; Гротон — город в штате Коннектикут.

52

Акционерное общество с ограниченной ответственностью (фр., англ.).

53

Beau de l’aire (фр.) — прекрасная погода; произносится так же, как фамилия Бодлер.

54

Добррррый деннннь! — Добрый день, мадам. У меня письмо для «Ундервуд». Это очень важное письмо (фр.).

55

Да-а-а-а, мадемуазеллль (фр.).

56

Спасибо, мадам. — Не за что, мадемуазеллль. На второй этажжжж (фр.).

57

Серийный убийца, известный как «техасский снайпер»; расстрелял в 1966 году толпу студентов Техасского университета, убил 16 и ранил 32 человека.

58

К Старой картинной галерее, пожалуйста (нем.).

59

Скандал, разразившийся в 1985 г. и связанный с тайной операцией ЦРУ — нелегальными перепродажами иранской нефти (на них было наложено международное эмбарго) для финансирования операций «контрас», противников левого правительства сандинистов в Никарагуа.

60

Романтическая улица (нем.).

61

Замок, построенный по заказу короля Баварии Людвига II в 1869 г. в сверхромантическом духе.

62

Я берлинец (нем.).

63

Здание штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне, названное в честь Дж. Эдгара Гувера, директора ФБР с 1924-го по 1971 г.

64

То есть в Белом доме, резиденции президентов США.

65

Деревенская курица, курица с фермы (фр.).

66

Маленький горшочек (фр.).

67

DC (сокр. от District Columbia) — округ Колумбия.

68

Юг Франции (фр.).

69

Код правильный (фр.).

70

Яичный ликер (фр.).

71

Персонаж телевизионной образовательной программы для детей «Улица Сезам», а также «Маппет-шоу»; он же мистер Снаффл.

72

Букв. «Маленькая стойка» (фр.).

73

Частные гостиницы (фр.).

74

Закрыто (фр.).

75

Извините. Вы говорите по-английски? (фр.).

76

Жизнь в розовом свете (фр.). Слова из известного французского шлягера.

77

ESPN — американская телекомпания, ведущая спортивные передачи (Entertainment Sport Programming Network Inc.); PBS (Public Broadcasting Service) — американское общественное телевидение — сеть ТВ-каналов, выпускающих неразвлекательные программы.

78

Центр курорта (фр.).

79

Картофельная запеканка с мясом, луком и сметаной (фр.).

80

Девочка (исп.).

81

Роман американского писателя Джона К. Тула, получивший в 1981 г. Пулитцеровскую премию; классика современной американской литературы.

82

Я номер 602553 (фр.).

83

Добрый день (нем.).

84

Джордж Паттон (1885–1945) — американский генерал, один из командующих армиями союзников во Второй мировой войне.

85

Верхний город (фр.).

86

Бюро регистрации торговых предприятий и акционерных компаний (фр.).

87

Улица в Париже, названная в честь Джона Ф. Кеннеди.

88

Серра Ричард (род. в 1939 г.) — американский скульптор и рисовальщик, работающий в стиле минимализма.

89

Столик на троих, пожалуйста (фр.).

90

Прошу вас (фр.).

91

Выбирайте, пожалуйста (нем.).

92

Абсолютно верно (фр.).

93

Точно (фр.).

94

Никаких (фр.).

95

Верно (фр.).

96

От англ. глагола to sniff — нюхать, вынюхивать.

97

Пожалуйста (исп.).

98

Вокзал (фр.).

99

Под перечным соусом (фр.).

100

Восточный вокзал (фр.).

101

Агентство недвижимости (фр.).

102

Мсье, графин воды, пожалуйста (фр.).

Content

Крис Павон
ЭКСПАТЫ

От автора

Прелюдия

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ II

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ III

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания