Федор Федорович Чешко

Кое-что о закономерностях

Хорошо быть муравьем — коллективная ответственность. Беги себе по краю тарелки и воображай, что держишь курс на Полярную звезду…

А. Мирер

— Внимание! Три… два… один… разряд!

— Есть разряд. Контакт устойчивый, начинаю отслеживание.

* * *

Надоедливые гремучие отголоски не таких уж и дальних беспрестанных раскатов каким-то чудом умудряются корчить из себя тишину — всеподминающую, свинцовую, мертвую.

Улица-ущелье. Узкая — шагов с десяток — извивистая лента брусчатки, стиснутая серыми двух-трехэтажными фасадами; скуповатые количеством и размерами окна закрыты ставнями — плотно, вроде как судорожно; острые гребни высоких черепичных крыш притворяются этакими скальными гребнями на фоне сплошного полога буроватых, словно бы далекими пожарами подпаленных туч… И все это подернуто тяжким мутно-белым маревом — то ли каким-то болезненным нечистым туманом, то ли зримым воплощением несокрушимого страха, которым прямо-таки сочится эта оцепенелая улица, похожая на трещину в сплошном скальном монолите…

Хотя нет. Не вся улица сочится этим, а только один дом — там, впереди, близ недальнего поворота… А может, то и не поворот вовсе, может, продолжение улицы просто задрапировано плотным саваном белесого чада… Да-да, никакой это не туман — это чад. Плотными тягучими струями вытекает он из щелей меж створками запертых дверей и ставней, оплывает из-под кровельной нависшей закраины… Он горит, тот дом. Горит боязливо, украдливо, даже агонией своей боясь накликать на себя чье-то внимание… Чье?

А-а, вот оно!

Струйчатая дымная завеса мало-помалу начала будто из самой же себя вылепливать что-то массивное, угловатое, покуда еще неопределенное — не разобрать даже, одна ли это химера какая-то или много их там… Чувствуется только: то, что вылепливается — оно уродливое, смертельно опасное и как-то дико, не по-живому, живое. А гул далекой канонады уже раздавлен, подмят надсадными взревываниями, размеренным стальным лязгом, скрежетом, хамским сытым урчанием…

Уверенно, по-хозяйски прет оно, это достижение передового инженерного гения, наставив вдоль вымершей от бессилия улицы зияющую ноздрю орудийного хобота, кроша брусчатку неспешными жерновами ходовых траков, то и дело пуская в низкое кудлатое небо смрадные столбы выхлопов… А на плоском броневом лбу — черный крест, кокетливо отороченный белыми полосками, смахивающими на бельевое кружево; чуть выше креста — мертвая голова, череп то есть, вырисованный с преизрядным знанием прозекторского дела и с преизрядной же к этому делу любовью…

Эге, а улица-то, оказывается, затаилась отнюдь не от бессилия! Чуть приоткрылось окно на втором этаже одного из домов; меж ставнями промелькнул человеческий силуэт (серая гимнастерка, тусклый зеленый блик на округлом шлеме), и тут же что-то темное вылетело наружу, неуклюже укувыркалось за башню упоенного собственным могуществом бронемонстра… В следующий миг оттуда, из-за башни этой самой, хлестнуло грохотом, пламенем, мерзостной жирной копотью, и тяжелый штурмпанцертанк, вскрикнув сиреной, дернулся, сбился со своего неудержимо-всепобедного курса и беспомощно вломился окрестованным лбом в кирпичную кладку…

* * *

— Эксперимент номер триста восемнадцать выполнен. Тысяча девятьсот сорок первый год нашей эры, Витебск. Проникновение нормальное, контакт устойчивый.

— Хорошо. Продолжаем. Внимание на пульте! Три… два… один… разряд!

— Есть разряд. Контакт удовлетворительный, стойкий.

* * *

Пламя. Яркое, слепящее, радостное… прямо-таки праздничное. Настолько яркое, радостное и праздничное, что даже не сразу приходит в голову заинтересоваться: а что же это, собственно, горит?

А горит площадь. Верней сказать, не площадь, а постройки вокруг нее. Еще вернее — не постройки, а то, что от них осталось. И чему бы это так полыхать в ощетиненных арматурным ломом грудах бетонного крошева? Чудеса, да и только.

Единственное мало-мальски целое сооружение в обозримом пространстве — столб. Правда, торчит он под углом к линии горизонта градусов этак тридцать-сорок, но торчит же все-таки! И даже провода не все с него пооборваны, и даже изоляторы фарфоровые не все добиты.

И громкоговоритель на нем уцелел — поучает невесть кого сочным дикторским баритоном, бубнит себе и бубнит по-английски откуда-то чуть ли не с самого неба… Э-эх, небо… Линялое от пыли и многодневного жестокого зноя, пропитанное дымом да копотью, зализанное-выполосканное дрожащим пожарным маревом… Да разве же это небо?!

— …величайшее достижение за всю историю человечества, — распинается громкоговоритель. — Нам посчастливилось жить в эпоху, когда окончательно побеждена угроза не только глобального вооруженного противостояния, но и масштабных региональных войн. Даже локальные конфликты, которые в прошлом иногда тлели десятилетиями, поглощая сотни тысяч жизней, теперь мгновенно обуздываются скоординированными усилиями держав развитой истинной демокра…

Менторский баритон вдруг на полуслове перебился другим голосом — сипловатым баском с этакими холодными железными пролязгами; и заговорил этот новый голос вроде как тоже по-английски, но как-то слишком уж правильно:

— Внимание! Внимание! Обращение главнокомандующего миротворческим контингентом! Передвижение любых транспортных средств допускается только по заранее утвержденному графику и при наличии письменного разрешения за подписью главнокомандующего миротворческим контингентом. В случае выявления нарушителей имеется приказ открывать огонь на поражение. В случае неподчинения распоряжениям военнослужащих миротворческого контингента имеется приказ…

На доедаемые пламенем руины лавиной накатился гремучий механический рев. Вверху, меся лопастями дымную муть, завис хищный акулоподобный силуэт боевого вертолета с неестественно четкой ооновской эмблемой на поджаром серо-зеленом брюхе.

Из-под какой-то закопченной бетонной глыбы близ подножия столба немедленно выставился рубчатый окожушенный ствол зенитного ракетомета. Выставился, чирканул рубиновым бликом дискретного лазер-прицела точнехонько по вертолетному опознавательному знаку… Вот, собственно, и все, на что хватило невидимого-неведомого зенитчика. На борту вертолета замигали суетливые сполохи, и руины вокруг столба расплескались огнем, пылью, бетонными ошметьями…

* * *

— Эксперимент номер триста девятнадцать выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчивый. Между прочим, Эль-Нарис — это где такое?

— А ч-черт его… Плевать, с географией определимся потом. Дата?

— Тринадцатое августа две тысячи тридцать первого года нашей эры — это то есть послезавтра.

— Послезавтра? Ничего не скажешь, проникновение сверхсуперглубокое… Ну ладно. Внимание на пульте! Два… один… разряд!

— Есть разряд. И контакт есть… О боже! Ну и аппаратик мы изобрели — не тайм-пространственные контакты, а бред пожарного-трудоголика!

* * *

На этот раз полыхают сухие перестоявшиеся хлеба. Ревущие валы пламени океанским прибоем катятся от горизонта до горизонта, и точно такими же волнами порывистый ветер гонит над огненной жатвой вихри едкого чада. Иллюстрация к Стендалю: красное и черное. Мрак, подсвеченный заревом. И только солнце там, наверху, изредка проблескивает тусклой медной бляхой в смоляной гриве дыма. А тут, на земле, в исступленной пляске пожара мелькают призраки всадников. Черные всадники на черных конях — то ли впрямь так, то ли они прокопчены до полной одинаковости… Или эта черная одинаковость лишь мерещится в мешанине мрака и морочливого смутного света? Не черны лишь изогнутые хищные сполохи кровавого пламени во всаднических руках…

Алчный рев ненасытного пламени, пронзительные, рвущие душу вопли — кони ли плачут, горя живьем, люди ли давятся ликованием, убивая… Лязг стальных лезвий, на свирепых размахах сшибающихся в фейерверках огненных брызг (словно без того мало огня вокруг)… И во всем этом никак не хочет захлебываться тошнотворное чавканье живой плоти под тяжкими ударами кованого железа. Кто? Кого? За какие грехи? А сами-то они все это знают?

* * *

— Эксперимент номер триста двадцать выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчив. Тысяча пятьсот шестой год нашей эры, восток Приднепровья.

— Ну и баста на этом. Внимание! Три… два… один… разряд!

— Есть разряд. Контакт уст… А-а, черти б его!.. Вырубайте! Да скорей же, скорей!

— В чем дело?

— Считайте эксперимент номер триста двадцать один выполненным. Две тысячи восемьдесят третий нашей эры, Буркина-Фасо. Опять пламя на весь экран, и… и… К дьяволу! Сами потом посмотрите!

— Вот оно что… Ну, уразумел теперь, салага, отчего пульт-наблюдателей каждый день подменяют? Корвалолдина дать?

— Спасибо, уже не надо. А про подмены… Про подмены-то я давно уразумел, я другого понять не могу. На фига мы до сих пор возимся с этой «наработкой представительного массива данных в режиме случайных проникновений»? Триста с хвостиком экспериментов — куда ж еще массивнее-представительней?! Уже ж и слепому видно четкую закономерность: регулярное чередование плюс-и минус-проникновений, минусовая амплитуда устойчиво и значительно превышает плюсовую… Чего ж им там еще?..

— А-а, так ты у нас умный? Ну, иди тогда доложи свои умозаключения шефу. Что, прикусил язычишко? То-то! Ладно, отставить разговорчики. Внимание на пульте! Разряд!

— Есть разряд. Контакт устойчив.

* * *

Зеленовато-бурая равнина. Правда, «равнина» — это немного слишком, поскольку выгорелое разнотравье щерится в небесную голубизну густой россыпью белесых скальных обломков. В отдалении виднеется какое-то здание с колоннами и двускатной крышей.

День.

Полдень.

Ясный, безоблачный, мирный.

Точней, был бы он мирным-безоблачным — когда б не столб черного дыма, что на полнеба выпер из-под крыши ранее упомянутого здания (ибо здание это, конечно же, горит).

И еще толпа… Нет, наверное, это все-таки две толпы. Шлемы с высокими оперенными гребнями; одинаково вытемненные пóтом и пылью туники; всклокоченные мокрые бороды; голые руки и ноги — грязные, загорелые, волосатые… Кое-где — копья; кое-где — округлые размалеванные щиты… И везде — распахнутые в азартном вытье запекшиеся щербатые пасти.

Да, это все-таки две толпы. Небось какое-то время назад они четкими шеренгами стояли одна против другой, потом шеренги постепенно согнулись в полукруги, а те постепенно же слились концами… Не вдруг, ох, до чего же не вдруг во всем этом разберешься: очень уж схожи они меж собой, эти воины двух враждебных отрядов.

В центре людского круга, любопытством и переживаниями слепленного из бывших шеренг… Там, в центре — двое. Оба они почти голые (только лоскутья грязной домотканины вокруг бедер да сандалии еще); оба со щитами (один с круглым, другой с овальным); у обоих непокрытые головы — смоляные с проседью кучери так и хлюпают пóтом… Лоснящиеся от усталости и крови торсы обоих буквально изувечены неестественно могучими мускулами. А на лицах — дико не соответствующая всему остальному баранья тоскливая обреченность.

Они сражаются. Поди, не первый уже и, может, не второй даже час. Замедленный, безнадежный какой-то размах тяжеленным плющеным куском меди (когда-то это, вероятно, был меч). Звонкий лязг удара — точнехонько по роже злобной бабы с гадючьём вместо патл, намалеванной на круглом щите. Несколько мгновений паузы: ударивший и ударенный восстанавливают равновесие. Затем новый размах, новый звонкий лязг — на сей раз по овальному щиту, краска на котором облуплена до полной нераспознаваемости рисунка.

Х-х-хек! — дзаннн! — уффф…

Х-х-хек! — дзаннн! — уффф…

Х-х-хек! — хрясь! — и громкий стон (не то боли, не то — что вероятнее — облегчения). Который-то из щитов не выдержал очередного удара, проломился, и рука, его державшая, наверное, тоже сломана. Травмированный поединщик падает на колени; победитель из последних сил картинно вскидывает к небу свое вконец обесформленное оружие… И тут же полтолпы бросается наутек. Остальные тоже бросаются — догонять. Между прочим, без особенной прыти — словно побаиваясь, как бы беглецам не взбрело в голову передумать.

* * *

— Эксперимент номер триста двадцать два выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчивый. Тысяча двести третий год до нашей эры. Юг Пелопоннеса. Ну вот, я же говорил: закономерность… Был плюс, теперь минус… И амплитуда…

— Меньше болтай.

— Может, все-таки хватит? Ну, объясните шефу: только-то ведь и пользы, что рискуем перегрузить какой-нибудь блок. Вот как выйдет что-нибудь из строя… А на следующей неделе, между прочим, госкомиссия приезжает.

— Меньше болтай, слышишь?! Разряд!

— Есть разряд. Контакт устойчивый, мать его…

— Гляди, доболтаешься!

* * *

Дождь. Нудный, тоскливый. Вокруг лес, земля завалена мокрым палым листом. К мохнатым от бурого мха стволам громадных деревьев лепятся какие-то халупы, смахивающие на кучи гнилого хвороста. Некоторые из них развалены, две-три горят — вяло, трескуче, но довольно упорно.

И точно так же вяло-трескуче горит на небольшой полянке костер-огнище. Вокруг него сидят четверо… четверо… наверное, все же людей. По голым жилистым спинам хлещут дождевые струи, кудлатые животы почти облизывает костровое пламя — четверым огнищанам плевать. Им спокойно и уютно. Они отдыхают. После тяжких трудов. Что были у них за труды такие — это и дураку понятно. Неясно только, местные ли это защитники-победители или не местные и не защитники.

Лица, уродливо размалеванные сине-красными полосами да белыми пятнышками; на шеях — ожерелья из звериных клыков (вот и вся одежда)… Один из огнищан расслабленно опер волосатый подбородок на поставленную торчком массивную палицу, конец которой обляпан чем-то засохшим, ржаво-рыжим. Другой из четверки внезапно по-собачьи задергал носом, принюхиваясь; подхватил с земли полуобгорелую головню, заворочал ею в огне… А-а, вон в чем дело: там что-то брошено прямо на жар, бранчливо отплевывающийся от дождевых капель.

Сосредоточенно сопя, голый размалеванный огнищанин переворачивает своей головней изрядный кус обугленного мяса, похожий на… очень-очень похожий на…

* * *

— Ну вот, я же предупреждал… Ходит птичка весело по тропинке бедствий, не предвидя от того никаких послед…

— Опять разговорчики?! Р-распоясался, салабон сопливый! А ну рапортовать по форме!

— Слушаюсь! Эксперимент номер триста двадцать три выполнен. Проникновение нормальное, контакт устойчивый. Место — где-то, где сейчас Антверпен, почти центр. А вот дата… Таймер вышел из строя. Я же предупрежд…

— Отставить! Что показывает таймер?

— Две тысячи двести восемнадцатый…

— Ну, так чего ж ты задергался, дурачок? «Четкую закономерность» свою пожалел? Вот тебе и чередование, осел. И вот, осел ты ослиный, для какой-такой надобности нарабатываются массивы случайных данных. Статистика, приятель, — это тебе не хвост от собачки. Триста раз — закономерность, а на тристанадцатом эксперименте получай: минус вместо плюса, и вся четкость кувыр…

— Я, конечно, извиняюсь, но вы не дослушали. Именно с закономерностью-то как раз полный порядок.

— Но ведь дата…

— Говорю же, не дослушали. Две тысячи двести восемнадцатый НАШЕЙ эры. Может… Может, все-таки проверить таймер? Может, это все-таки он?

Content

Федор Федорович Чешко
Кое-что о закономерностях