Владимир Четвериков

Вечный двигатель

Рисунки А. Банных

Давно уже не ходили по этой тропинке. Когда-то через самые топкие места были проложены жерди. Они сгнили, и я проваливался в чавкающую грязь по колено. От маленькой заимки сохранились только болотистая пустошь, поросшая кривыми елочками, да полусгнивший сруб баньки. В годы коллективизации последние уцелевшие индивидуалисты сложили на дровни свой немудрящий скарб, вывезли все постройки. И болотистая тайга быстро захватила освободившееся место. Похоже, с тех пор никто сюда и не захаживал.

Чудо еще, что тропка угадывалась в этой трясине. Она должна привести к оврагу, а там…

Пока все шло так, как описывал Иван Федорович. Скала Старуха осталась слева, развалины заимки позади. Тропка пошла под уклон. Злее зазвенели комары — от них в этих сырых местах, куда не долетает ни ветерка, спасенья нет…

Прошлым летом мы с Иваном Федоровичем сидели в небольшом садике на задах его домика, и он — что греха таить — выставил на стол второй графинчик домашней настойки. Повод был — Иван Федорович получил солидное вознаграждение за очередное рацпредложение. Золотые руки были у мастера, да и голова варила — дай бог каждому. Придумал он на этот раз полуавтоматический станок для выделки скоб. Пока эти скобы нужны были десятками, их без усилий делали «подручным способом». Но когда счет пошел на сотни… Словом, Иван Федорович выручил весь цех.

— Это ерунда, — гудел Иван Федорович в ответ на мои подхалимские восторги. — Вот дед мой, Назар, тот обходился без всяких нынешних приспособлений да микрометров, а такие вещи мастерил, что мне со всей нашей техникой не повторить! У нас в роду все кузнецами были — и отец мой, и прадед, Но дед Назар всех перещеголял, Рассказывают, еще подростком деревянный велосипед смастерил. В те времена и телега-то хорошая редкостью была. А он такую повозку соорудил на двух колесах — коня перегонял на ней. И всего железа пошло — только в ободья для колес…

Прадед-то наш по тем местам крепким мужиком считался. Ели досыта, деньга кое-какая водилась. И что удивительно — в грамотеи своих детей вывести вздумал. У нас ведь как тогда? Грамота — она для бар, а крестьянам да мастеровым она только во вред. Зачитается-де паренек, и уже не помощник по родительскому делу. А прадед одно твердил: последнюю, дескать, копейку отдам, а выведу сыновей из темноты.

Определил Назара в школу. За двадцать километров тот киселя хлебал, только по воскресеньям его дома видели. Учился охотно, особенно к математике у него пристрастие было. Учил его математике один из ссыльных, политический. Так тот прямо говорил прадеду — талант у вас Назар, грех будет всем нам, если загубим такое дарование.

Однако недолго пришлось учиться Назару. На третий год сгорела кузня у прадеда, сам он занемог. Пришлось Назару — он старший из всех детей был — самому к наковальне становиться.

Кое-кто из стариков и сейчас еще рассказывает чудеса про Назара. Любой хитрый замок мог исправить, любую мужицкую снасть налаживал с одного заходу. Да что там, мужицкая снасть не хитрая вещь. А вот заезжал к нам заводчик — из мелких, но занозистый. Так он из Германии вывез хитрую шкатулку с музыкой. Потайной замок был в этой шкатулке, а как его открываешь — колокольчики звенят, в мелодию сливаются. Только недолго он хвалился заграничной диковиной — что-то заело в ней. И открываться перестала, и музыка заглохла. Пожаловался он как-то Назару. До чего, говорит, хитрая выдумка — кому ни давал в городе исправить, никто не берется. Назар и загорелся — давай, мол, починю! В твоей ли деревенской кузне, насмехается заводчик. Назар и поспорил с ним — если не починит, три любых заказа бесплатно выполнит. А если починит, затребовал Назар совсем уж несуразную штуку — книгу, в которой писалось бы о вечных двигателях. Заводчик был хоть и мелкий, но коммерческое училище окончил, свет повидал. Он Назара на смех поднял — уж не думает ли кузнец вечный двигатель изобрести?

— Знаю, — говорит Назар, — что дело это несбыточное. А все же книжку такую тебе достать не трудно, желательно было бы получше познакомиться с этим делом.

Недели через две приносит Назар заводчику шкатулку. Точно, починил, Повернул ключ заводчик — и крышка отскочила, а тихие колокольчики заиграли «Камаринскую».

— У меня другая музыка была, заграничная, — удивился заводчик.

— Наша-то лучше, — смеется Назар. — Да и посложнее будет. — А потом объяснил, что заграничная музыка красиво была придумана, да непрочно. Пришлось все выбрасывать и ставить новый механизм.

Угодил Назар заводчику. Но и тот в долгу не остался. Хоть через полгода, а привез-таки Назару книгу, да не одну, а целых четыре. Рассказывалось в них, какие вечные двигатели придумывались в разных странах, доказывалось, почему нельзя такой двигатель построить.

А ведь угадал заводчик. Давно загорелся Назар мечтой построить такой двигатель, чтобы работал, пока не рассыплется. И чтобы приводился в действие сам собой, без всякой силы со стороны.

Книжки заводчика в одном ему пригодились — не стал он повторять конструкций, которые уже до него пытались изобрести. А чтобы не досаждали насмешками — начал он прятать свою работу. Отыскал глухой овраг за деревней! поставил там сруб и перенес туда весь свой инструмент. Совсем забросил кузнечное ремесло, все, что мог выручить, тратил на разные покупки. И чего только не навез в свою мастерскую! Железо, медь, олово, камни всякие, сам руду плавил. Неделями не выходил из своего оврага, хоть в доме — шаром покати. Хорошо, бабушка моя была под стать Назару — настоящая медведица. Сама начала брать заказы на кузню, сама встала у горна. Невиданное дело — баба кузнец! Бывало, вся деревня сбегалась посмотреть, как она орудует молотом. Как ей доставалось — уж не могу сказать, а только несложные заказы исполняла исправно. Я так думаю, что заказы ей давали больше из любопытства — как, мол, баба справится? А тут и отец мой в силу входить стал. С семи лет уже возился в кузне, привыкал к инструменту, а чуть позже и помощником бабушке оказался — встал к наковальне в двенадцать лет.

И заметь, не упрекала бабушка Назара. Другая бы поедом ела за то, что ничего в дом не несет, возится целыми днями в своем овраге. Кормить-то ведь бабушке пришлось не только всю семью, но и самого хозяина, И ничего! Сядут, бывало, за стол — а на столе картошка, капуста квашеная да квас с черным хлебом* Бабушка подбадривает: ладно, мол, отец, закончишь свое дело, поедим и сала.

А дело это затянулось чуть не на семь лет. Пришла деду в голову одна мысль, Вот, думает, магнит притягивается к железу, а к дереву — нет. А если найти такой состав, который отталкивает магнит? Тогда представим себе большое колесо, обод которого утыкан магнитами. Поставим его вертикально. Постелим под одну половину колеса состав, притягивающий магнит, а под другую — состав отталкивающий. Одна сторона колеса перевесит, и оно начнет вращаться.

И добился же, старый черт! Нашел такой сплав, о каком ему мечталось. И колесо свое соорудил. Тяжелое, пудов на двадцать, но так его приладил, что пальцем тронешь — и ворохнется. А под обе стороны колеса подвел пластины своего сплава. Состав его держал в строжайшем секрете. Говаривал только, что лист этого сплава с лицевой стороны притягивает магниты, а с обратной — отталкивает.

Отец рассказывал, как Назар впервые запустил свой вечный двигатель. Трое суток не вылезал из сруба, туда ему бабушка и еду посылала с моим батей. Тот поставит горшочек с кашей на пол и смотрит вместе с Назаром на колесо. А колесо крутится, поскрипывает, да еще маленькие жерновки вращает. Назар наскоро похлебает из горшка и опять# смотрит. Только иной раз скажет, словно не веря себе:

— А ведь идет дело-то, Федя, крутится колесо-то!

Пришел в избу на третий день, достал откуда-то штоф водки, — хоть и не любитель был хмельного, а тут как не отметить удачу?

— Довел, — говорит, — старуха, дело до ума! Хватит нам мучиться. Будут нас помнить по всей державе!

По деревне пошел слух о Назаровой диковито. Ходили, смотрели. Покрутят головами, похвалят Назара, спросят, как оно действует. Назар только ухмылялся. Вечное оно, говорит, само по себе вертится! Ну, мужики затылки чешут: крепко-де Назар таит свой секрет, и правильно делает!

Зашел как-то Флегонт, местный богач, мельник. Тот всерьез заинтересовался, особенно жерновки его озадачили.

— А что, Назар, — говорит, — если настоящие жернова поставить?

— Не потянет, — объясняет Назар. — Надо колесо делать куда тяжелее моего, да и магниты нужны посильней.

— Тогда лучше уж мое водяное колесо, — говорит Флегонт. — Твоими жерновами много не смелешь. — С тем и ушел.

А дед в город засобирался. Шутка ли, вечный двигатель изобрел! Это какой шум на весь мир! Вот и решил Назар объявить о своем изобретении властям. Неглупым мужиком был мой дед, и книжки читал, и в математике разбирался, а в жизни был сущий младенец. К каким властям идти? Назар из властей знал только воинского начальника. К нему и явился. Так, мол, и так, ваше благородие, изобрел вечный двигатель, хочу послужить отечеству. А тот глаза выпучил, надулся, да как заорет:

— Тебя кто сюда допустил? Ты что, смеяться пришел? Знаешь, перед кем стоишь? Да я тебя в бараний рог согну!..

Еле выскочил Назар из присутствия, Он-то думал, что его сразу в вагон посадят и отправят в Петербург с музыкой и цветами. А тут чуть в кутузку не угодил. Стоит на улице, не знает, к кому еще обратиться, На счастье вспомнил про знакомого заводчика, которому шкатулку чинил. Выяснил, где он живет, пошел к нему. Тот узнал Назара, велел принять его, за стол с собой усадил.

Ему и поведал Назар о своей беде. Изобрел, дескать, вечный-то двигатель, а вот кому представить его — не знает. Как примется заводчик хохотать — едва отдышался.

— Ох, умора, — хрипит. — Вечный двигатель, говоришь? Ну-ну, держи уж лучше язык за зубами, не смеши честной народ!

Потом все же сжалился. Сходи, советует, к ученым людям, они уж разберутся что к чему, растолкуют тебе, деревенщине, твою глупость.

Было это перед первой мировой войной. В нашем губернском городе только-только университет открылся — первое высшее учебное заведение на три губернии. Добрался туда Назар. Докладывает швейцару — хочу видеть главного ученого человека, важное заявление имею. Тот только бородой трясет. Хорошо, пробегал там какой-то молодой адъюнкт-профессор, уловил разговор.

— Вам что, — говорит, — почтеннейший?

— Ваше благородие, — умоляет Назар. — Сделан мною вечный двигатель. Хочу представить его ученым.

— Ах, вечный двигатель, — тот нисколько те удивился. — Тогда вам надо по естественным наукам. Рекомендую профессора Васильева. — Написал фамилию на бумажке, потом посмотрел на Назара, выбросил бумажку. — Впрочем, лучше я вас сам проведу.

Проводил Назара до какого-то кабинета, постучал.

— Николай Евгеньевич, рекомендую, изобретатель вечного двигателя, — фыркнул и скрылся.

Николай Евгеньевич принял, однако, Назара вежливо. А потом даже и заинтересовался, когда обнаружил, что неотесанная деревенщина имеет неплохое представление о сути вечного двигателя, математику знает прилично.

— Как все же талантлив наш народ! Жаль, голубчик, жаль, что вам не пришлось поучиться основательно. На каком же принципе работает ваш двигатель!

Назар объяснил. Долго объяснял и путано. И не удивительно. Самый лучший ученый не только тех лет, но и сегодня не смог бы толково объяснить, отчего колесо у Назара все же крутилось. Николай Евгеньевич выслушал, однако, внимательно.

— Сколько сил, дорогой, вы убили, сколько времени потеряли! Ведь вечный двигатель невозможен. Законы природы не позволяют.

— Да вы бы взглянули, ваша честь! Работает он у меня.

— Верю, что механикус, как говорили наши предки, вы искусный. Может быть, благодаря какой-либо хитрой передаче, ваше колесо крутит ветер, может, подземный ручей под ним протекает и приводит его в движение. Однако это еще не вечный двигатель. Перед законами природы человек, увы, бессилен. Жаль, время у меня ограничено. А впрочем, мы вот что сделаем. У меня сейчас как раз лекция о законе сохранения энергии. Посидите, послушайте, — и ввел деревенского мужика в сапогах и с бородой в «благородное собрание», к студентам в аудиторию.

Дед рассказывал, что очень увлекательно и понятно говорил Николай Евгеньевич. Доказывал, что энергия не может появиться «из ничего» и исчезнуть бесследно, что она, как и материя, неуничтожима. А под конец добавил:

— И однако до сих пор существуют изобретатели вечного двигателя. Рождаются самые хитроумные конструкции — конечно, ни одна из них не действовала, не действует и не будет действовать. Рождает их дремучее невежество, пренебрежение к азам научных знаний. Вот и сейчас среди нас находится один из таких изобретателей, человек, несомненно, неглупый, талантливый, трагедия которого заключается в том, что…

Назар не дослушал. И стыдно ему стало, будто его голышом на обозрение выставили, и горько, и злоба его обуяла. Встал он и пошел прочь. Ладно, думает, все равно не поддамся, прошение на высочайшее имя пошлю, а своего добьюсь. Уходя, оглянулся и во весь голос гаркнул, как Галилей, о котором, скорее всего, и не слыхивал:

— А все же колесо-то мое вертится!

Так, несолоно хлебавши, и вернулся домой. Злой, голодный, весь в пыли, даже в избу не заглянул, а сразу в овраг, к своему двигателю. Выдернул чеку, сел там и просидел до темноты. Там душой и отошел. Крутится колесо, поскрипывает, жерновки шуршат… Потом остановил колесо и пошел домой. Всю ночь сидел, сочинял письмо на высочайшее имя. Сколько бумаги извел. Наш волостной писарь потом помог ему довести до ума это сочинение. Черновики я сам видел, да затерялись они где-то. Отрывочно помню. Что-то там было такое: припадая к стопам… ревнуя о славе Отечества… не откажи, государь, послать знающих людей…

Отправил он это прошение, ждал, ждал ответа — больше года ждал. И дождался. Въезжает в деревню губернский чиновник на тройке.

— По высочайшему повелению требую Назара Власова!

В дом к Назару полдеревни ввалилось. Передал Назару чиновник высочайшую награду — медаль, которыми в те времена за усердие награждали дворников. Назар взглянул — и руки у него опустились.

— Ваше благородие, а разве мой вечный двигатель не велено вам осмотреть?

— Бери, Власов, медаль да благодари за монаршую милость, а мне с тобой некогда лясы точить, — с тем и уехал губернский чиновник.

Плюнул Назар, выругался да и привесил эту бляху на шею своей собачонке Жучке. Крепко озлился мужик! Ну, тут уж ему долго ждать не пришлось. На той же неделе арестовали его «за надругательство над царской наградой» и увезли в губернию, Домой он не вернулся — угодил на фронт. Там и сгинул без весточки.

В войну, да в гражданскую, сам знаешь, крепко оскудела деревня. Дожили до того, что молоть стало нечего, да и негде. Флегонт Филимонов поджег свою мельницу, чтоб большевикам не досталась, и скрылся. Начали в деревне молоть зерно на ручных жерновах. Не так уж и много его было, перебивались. Тут моя бабушка и вспомнила о вечном двигателе Назара. Пошла как-то в его сруб да и выдернула чеку. И завертелось колесо, жернова закрутились. Почихала бабка — пыли там накопилось порядочно — и засыпала лукошко зерна. Ничего, исправно смололи. Прознали об этом бабы — мужиков-то, почитай, не осталось — и пошли к ней со своим зерном. И ей за помол — по пригоршне муки: невелик прибыток, а жить можно.

И никто не дивился, никто не задумывался, что мелет муку с помощью первого на земле вечного двигателя. Добром поминали Назара за хитрую выдумку, жалели, что не поставил он настоящие жернова, как у Флегонта. Была бы, мол, тогда в деревне настоящая мельница.

Прискакал как-то в деревню красный командир с партизанским отрядом, — губернский город колчаковцы заняли, так красные по глухим заимкам хоронились. Узнал про бабушкину мельницу. Смели, говорит, и нам зерно. У них, правда, не лукошки были, а мешки. Однако хоть и тоненькой струйкой, но бежала мука и день, и ночь. Командир сам просидел весь день у Назарова колеса.

— Что-то не пойму, как оно действует, — говорит. — Запруды в ручейке нет, и не ветряк это, а мотора здесь и поставить негде.

— Вечным двигателем муженек называл это колесо, — объяснила бабка. — Вроде ему ни воды, ни ветра не надо, крутится само собой без остановки.

Хмыкнул командир, однако осмотрел колесо внимательно.

— Ничего, — заключил, — не пойму. Тут профессора надо. Вот погоди, расколошматим буржуев, сам из Москвы ученых привезу.

Что с ним потом сталось — не знаю. А только когда беляков вышибли, ушел мой отец в город, на заработки. Стал городским. А бабушка еще лет десять жива была, никуда не хотела переезжать, так ее и похоронили на заимке.

Мне уже семнадцать было, когда мы с отцом выбрались на старую заимку. Там давно никто не жил, от нашей избы только куча битых кирпичей осталась. Однако сруб Назара был еще цел. Отыскали мы его. Как сейчас помню — бурьян вокруг вырос могучий, да и в самом срубе крапива вытянулась. Подошел отец к колесу, выдернул чеку — и вздохнуло оно, словно старик, которого разбудили, качнулось, заскрипело — да и пошло крутиться. И жерновки заработали.

Вот тут-то мне отец и рассказал всю историю Назара. А я тогда в техникуме учился, считал себя куда как специалистом. Поднял отца на смех. Вечного двигателя, говорю, быть не может, поскольку чудес на свете не бывает.

— Хорошо, — отвечает отец, — тогда растолкуй, отчего оно крутится?

Честно говорю, обшарил я весь сруб, искал какой-нибудь скрытый привод. И не нашел… Часа два мы с отцом просидели после этого в срубе — и колесо все крутилось без остановки. В чем там хитрость — до сих пор не могу сказать.

Иван Федорович вздохнул, закончив рассказ, и разлил остатки по рюмкам.

— Может, в самом деле дед ваш изобрел какой-нибудь невиданный механизм? — сказал я, помолчав.

Иван Федорович задумался.

— Рассказывал я о Назаровой мельнице кое-кому на заводе, — ответил он наконец. — Интересовались многие, а верить никто особенно не верил. Да и кому верить-то? Был я тогда безусым юнцом, только что кончил техникум. На заводе — без году неделя, Да и не до сказок было тогда — весна сорок первого, война надвигалась. А потом сам я четыре года на передовой отмахал, еще два года — по госпиталям провалялся, Так что выкинул из головы всю дедову механику. Это вот сейчас — заговорил ты о моем рацпредложении, и вспомнился мне дедов вечный двигатель. Сдается мне, что есть там что-то такое, чего ни я, ни кто другой не разглядели. Хочу как-нибудь съездить туда, да только на подъем тяжел стал, мхом обрастаю. Вот, может быть, ты?.. Если хочешь, съезди, погляди на Назаров сруб. Если, конечно, он цел остался. Ведь, почитай, больше полувека прошло, как поставил его Назар…

Так я и оказался в этом покинутом людьми углу. Солнце садилось. Комары жужжали все злее. Я подумал, что пора бы отыскать подходящее место и раскинуть привал. И тут увидел серый, обросший мхом приземистый сруб. Подступы к нему охраняли разросшийся бурьян, кусты малинника.

Я напролом пробился к выходу, открыл подгнившую дверь. И увидел Назарово колесо.

Сработанное добротно, из мореного дуба, — не поскупился дед Назар на материал, — оно возвышалось почти до потолка. Густые сети паутины обвили его сверху, а сквозь провалившийся пол пробились буйные плети крапивы. Однако у меня хватило соображения понять, что весь механизм очень прост, что в нем нечему даже ломаться. Колесо насажено на вал, прочная передача вела к небольшим жерновам, покрытым толстым слоем пыли. Среди этого запустения совершенно не тронутыми временем казались плиты из какого-то неизвестного мне сплава, лежавшие под правой и левой сторонами колеса. Видно было, как тщательно и любовно прилаживал их мастер.

Я предусмотрительно захватил с собой банку со смазочным маслом. Во все зазоры, везде, где, по моим соображениям, могли находиться подшипники и механизмы передачи, я налил масла. Подождал немного, усмиряя внезапно забившееся сердце, и выдернул чеку. Колесо как-то по-стариковски вздохнуло, охнуло, подняв тучи застарелой пыли, качнулось, заскрипело, закряхтели жернова… Ошалев, я смотрел на него и пять, и десять, и двадцать минут — колесо вращалось. Неторопливо мелькали спицы, поскрипывали жерновки, улеглось понемногу облако пыли.

Какое-то время я стоял ошарашенный, с глупо вытянувшимся лицом. Потом подумал, что Иван Федорович прав, и Назар открыл какой-то принципиально новый двигатель. Уже стемнело, и обследованием заниматься не имело смысла. Я осторожно прикрыл дверь и чуть не на цыпочках вышел из сруба. За десяток шагов еще было слышно, как скрипит колесо. Тонкое бульканье ручья доносилось снизу. Жиденькая его струйка явно не в силах была бы даже повернуть колесо. Ветра, особенно здесь, в овраге, ни малейшего. Какие-либо другие известные мне двигатели исключались. Что же приводило в движение загадочное колесо? Ломая над этим голову, я выбрался из оврага, нашел удобное открытое местечко и запалил костер.

Проснулся я еще до восхода солнца и сразу поспешил к оврагу. И нисколько не удивился, услышав еще издали скрип и кряхтенье. Колесо работало. Оно исправно крутилось всю ночь. Сейчас я внимательно рассмотрел его. Десятка два тяжелых постоянных магнитов были закреплены по ободу колеса. И никаких замаскированных приводов, передач я обнаружить не сумел.

Успокоился на том, что Назар, видимо, искусно спрятал двигатель в самом колесе. Ничего другого мне в голову не приходило.

Остановить колесо было нелегко — оно было достаточно массивным, а тормоз одряхлел до такой степени, что дерево от соприкосновения с ободом начинало крошиться.

Обратно я шел с рюкзаком грибов и обдумывал статью, которую напишу в газету о чудесном механизме Назара.

Сотрудник областной газеты долго со странным выражением смотрел на меня, прочитав мою рукопись.

— Кто мог бы подтвердить все, о чем вы здесь рассказываете? — спросил наконец он.

— Внук Назара, Иван Федорович Власов.

— Не он ли работает на Н-ском заводе мастером? — оживился сотрудник. — Я писал о нем.

— Да, он известный рационализатор.

— Странно, очень странно. Вы понимаете, что напечатать заметку в таком виде мы не можем? Вы хотите, чтобы мы стали посмешищем на весь Союз? Если я сейчас понесу вашу заметку редактору… Знаете, что мы сделаем? Я свяжу вас с научным центром, покажите эту заметку там.

Через полчаса я сидел в клетушке Бориса Николаевича Баранова, аспиранта-физика. Не понравился он мне поначалу — черная шевелюра, черная бородка и усики на моложавом лице. Издалека чувствуется солидный ученый — усмехнулся я про себя. Глаза у него на лоб полезли, когда он прочитал мое творение.

— Вы не обижайтесь, — сказал он мне. — Комментарий к этому может быть только один: чепуха, не заслуживающая серьезного внимания. Вы утверждаете невозможное.

— Этого не может быть, потому что быть никак не может, — разозлившись, процитировал я Чехова. — Я сам, своими глазами видел это колесо, и оно крутилось!

Борис Николаевич внезапно улыбнулся.

— Можно допустить только одно — вы не заметили двигателя, который приводит в действие колесо. Какая-нибудь сжатая пружине или ветряк. Я хочу услышать от вас точное описание колеса Назара.

По-моему, я не упустил ничего, сосчитал даже число магнитов, прикрепленных к ободу колеса. Особенно заинтересовала Баранова «подстилка» под колесом.

— Значит, состав этого сплава Назар держал в строгом секрете? И вам показалось, что он неоднороден под левой и правой стороной колеса? Пожалуй, в этом что-то есть.

Потом, тряхнув шевелюрой, он поднялся и протянул мне руку. Я протянул свою, но он рассмеялся:

— Нет, я не прощаюсь, я хочу попросить у вас ваше сочинение. Ненадолго. Мы что-нибудь придумаем. Дайте ваш телефон, я вам позвоню.

Звонка я ждал недели две и, наконец, дождался. Баранов попросил прийти к нему вечером домой — потолковать в неофициальной обстановке.

Встретил он меня в передней, заботливо помог снять шляпу и пальто, провел в комнату.

— Мама, как с чаем? — крикнул он, проходя мимо слабо освещенной кухни. — Люблю чай из самовара, — добавил он, когда мы расположились за столом. — Кстати, мой корень из тех же мест, что и Назар. Матери моей уже за семьдесят, но она до сих пор помнит слухи о «колдуне Назаре».

В комнату вошла седенькая полная старушка с кипящим самоваром в руках. Видимо, она уловила последние слова сына.

— Еще бы не помнить, — неожиданно молодым, звучным голосом заговорила она. — Моя мать ни за что не соглашалась молоть зерно на Назаровой мельнице. Говорила, нечистая сила там жернова крутит. Мне тогда еще восемнадцати не было, самого-то Назара я уже не застала, а мельницу разглядывала часто. И вот что я тебе скажу, — доверительно повернулась она ко мне, — сын мой не верит, смеется, а ведь там ни ветряка, ни водяного колеса в самом деле не было. Как же жерновки крутились? Не иначе, и впрямь нечистая сила помогала, — усмехнулась она, и по этой усмешке я угадал, что ни в какую нечистую силу она, конечно, не верит.

После чая старуха выгнала нас дымить на кухню. Борис Николаевич задумчиво говорил, выпуская дым в форточку:

— Вы понимаете, мне пришло в голову одно объяснение. В сущности, на протяжении тысячелетий человечество использовало только атомную энергию в различных ее преобразованиях. И топливо, и ветер, и водопады — это энергия, доставляемая на Землю Солнцем, огромным ядерным реактором. На той же энергии работают и наши атомные установки, преобразуя ее в тепло и электричество. А другие виды энергии? Что мы знаем об энергии полного вакуума? Или о гравитационной энергии, определяющей все строение нашего мира? Мы только-только начали использовать ее в приливных электростанциях. Почему бы не предположить, что. ваш Назар чисто случайно нашел новый принцип использования гравитационной энергии? Представим, что лист Назарова сплава с лицевой стороны фокусирует поток гравитонов, а с обратной — рассеивает его. Кладем эти листы один под левую, а другой, перевернув, под правую сторону колеса. Что получится? Одна половина колеса станет как бы тяжелее другой, и оно повернется, начнет крутиться и будет крутиться до тех пор, пока не рассыплется.

— Значит, в принципе Назар все же изобрел вечный двигатель? — обрадовался я.

— Ну, не совсем так. Ведь энергия здесь не возникает из ничего: Назарово колесо берет ее у Земли, которая, естественно, будет терять при этом свою гравитационную энергию. Но эти потери невозможно было бы заметить и через миллионы лет работы тысяч таких колес! Что же до Назара, то он, конечно, не подозревал, что впряг в упряжку гравитацию, и потому объяснял работу своего колеса действием магнитов. Разумеется, это только мои догадки…

В следующий раз я зашел к Борису Николаевичу через полмесяца, уже без звонка, на работу. В клетушке вместе с ним сидели две девушки. Они, как по команде, прервали свою писанину и уставились на меня. Одна из них фыркнула и шепнула что-то на ухо другой. Та тоже подавилась смешком и покраснела. Баранову, видимо, все это было не по душе. Он быстро вышел со мной в коридор.

— Ничего не выходит с экспедицией, — огорченно признался он. — Только посмешищем для всей лаборатории стал. Но я дождусь отпуска, и мы с вами двинем туда «диким манером». Договорились?

Вот почему однажды июльским вечером две фигуры с рюкзаками на плечах тащились к заброшенной заимке. Еще издалека я услышал завывание моторов, и сердце у меня сжалось от недоброго предчувствия. Заимка уже не была заброшенной. Там стояли вагончики, земля кругом была изрыта, а тракторы и бульдозеры возились возле самого оврага. Не сговариваясь, почти бегом, мы ринулись к оврагу.

Назарова сруба уже не существовало, На месте проходил глубокий ров, и только старые, источенные временем бревна напоминали о нем. Измочаленные под колесами механизмов, они валялись на склоне.

— Мелиорацию проводим, — объяснил солидный молодой бригадир. — Такие богатые земли, а все захламлено, заболочено. Тут до революции богатые урожаи брали. После нас снова поля будут.

— А что же вы сделали со срубом? — накинулся на него Борис Николаевич.

Тот удивленно посмотрел на него.

— А что с ним делать? Бревна, что покрепче, в дело пустили. Колесо там стояло, так мы его не тронули — вон, на пригорке валяется. Настоящая музейная редкость. До чего добротно сделано!

Мы не слушали. Колесо нас интересовало меньше всего. Мы уже догадывались, что самое ценное — плиты, изготовленные Назаром, — исчезло бесследно.

— В металлолом сдали, — подтвердил бригадир. — Сразу перевыполнили план по сдаче цветного металлолома. А куда еще их девать?

Как мы возвращались домой — лучше не вспоминать. Остается досказать немного. Диссертация Бориса Николаевича горит. Он забросил ее и целыми сутками возится со сплавами, пытаясь повторить удачу Назара. И каждое лето мы проводим отпуск на заброшенной заимке, где сейчас колосятся хлеба. Мы просеяли уже тонны земли на отвалах, надеясь отыскать хотя бы следы удивительного сплава. И я верю, что когда-нибудь нам повезет. Кто ищет — находит.

Content

Владимир Четвериков
Вечный двигатель