Лирика разных лет

В бою. На линии атаки

Земли немая нищета

Земли немая нищета…

Леса молчат навстречу бою.

У пулеметного щита

Трубач с холодною трубою.

Во тьме вмерзал губами в медь,

Бежал вперед под ярым градом,

Чтоб первым смерть преодолеть,

Иль умереть, как люди рядом.

Возьми слова, переиначь,

Но дело остается делом, —

Ты звал на подвиги, трубач,

Я сам не трус и верю смелым.

Я верю слову и свинцу,

Что пробивают путь во мраке.

Я верю нашему певцу

В бою. На линии атаки.

Карельский фронт,

январь 1940

Ржавеет каска на могиле

Ржавеет каска на могиле.

Бежит дорожка к блиндажу.

…Мы под одним накатом жили,

Мы из одной жестянки пили…

Что я жене его скажу!..

Алакуса,

1939

Долбили мины битый лед

Долбили мины битый лед.

Вздымало дыма вату.

И молча полз сапер вперед

К упавшему комбату.

Вдвоем… вдвоем — в обратный путь

Они тащились в гору,

Когда рвануло пулей грудь

Наискосок саперу.

И умирая под огнем,

И смерть перемогая.

Они карабкались вдвоем.

Друг другу помогая…

Валк-Ярви,

февраль 1940

Сложил бы строчку и сберег

Сложил бы строчку и сберег,

Знал цену каждому словечку,

Когда б привал на малый срок,

Когда б коптилку или свечку.

Но ничего в дороге нет.

Визжат, давясь песком, снаряды.

Слепой холодный свет ракет

Колеблется от канонады.

За каждой жизнью — пуля следом,

И каждый шаг — удар штыка, —

Но так рождается победа

И добывается строка.

Северо-Западный фронт,

июнь 1941

Река

Кузьме Горбунову

Стоим в окопах у Ловати.

Почти в траншеи бьет волна.

В ознобе взрывов на закате

Река угрюма и мутна.

Ей долго быть чертою синей

На картах Ставки и штабных,

Пока врагов не опрокинем,

Пока не вдавим в землю их.

Солдату высшая награда,

Чтоб ты струилась, широка, —

И не рубеж, и не преграда,

А просто — синяя река,

В которой мирно мокнут сети,

Куда, уздечкою звеня,

Приходит мальчик на рассвете

Поить колхозного коня.

Ловать,

август 1941

Блестит на травке первый иней

Блестит на травке первый иней,

Хрустит под унтой ломкий лед.

На горизонте небо сине,

Уходят летчики в полет.

Иной и шутит, и беспечен,

Как будто гладкий выпал путь,

А он уж пулею примечен.

Ему и дня не протянуть.

Мне говорят: «Зачем лукавить!

Пусть каждый будет сам собой, —

Судьба солдата нелегка ведь.

Так не заигрывай с судьбой…»

Я все ж — за милую браваду,

Хоть нелегка она вдвойне.

Ведь жить-то надо, драться надо,

И на войне — как на войне!

Старая Русса,

1941

Мальчик на дороге

Мальчишка мне попался на дороге,

Он шел, смотря из-под опухших век,

Русоголовый, маленький и строгий,

Узнавший горе русский человек.

Его станицу пушками разбили,

Чужие люди в дом вошли и в сад.

Где папа с мамой мальчика любили,

Где папа с мамой мертвые лежат.

Трещали крыши от огня в колхозе.

Бродил в лощинках, запинаясь, дым,

Ревели танки, сокрушая озимь,

И мальчик шел. И пепел плыл над ним

Земли сожженной черное молчанье.

В его глазах отчаянье и страх.

…А в этот день шутили англичане

В кругу своих детей. На островах.

А в этот день, закованные в панцирь,

На якоря поставив корабли.

Крутили патефон американцы

От плачущего мальчика вдали.

Он ковылял устало по проселку

И вдруг увидел нас в пыли, в дыму.

Мы в этот день форсировали Волгу.

Мы шли к нему. К мальчишке своему.

Волга — Дон,

1942

Бои гремят еще в Европе

Бои гремят еще в Европе,

И смерть еще свое берет.

Но минет время, в свой черед

Планета вспомнит об окопе.

Откуда мы пошли вперед.

Волга,

ноябрь 1942

Баллада об уральском танке

Михаилу Львову

Снаряды грызли землю Сталинграда.

Вскипала Волга. Мертвый плыл паром.

Горбатый, грязный, как исчадье ада,

Немецкий танк поднялся над бугром.

Он пол-Европы траками пометил.

Броней сметал он все перед собой.

И вот стоит у Волги на рассвете.

От выбоин и вмятин весь рябой.

Еще мгновенье — и на этом танке

Опустят люк. Рванется танк, дрожа.

Начнут полосовать его болванки

Тяжелое железо блиндажа.

Еще мгновенье…

Но в раскатах грома.

Стоявшая в укрытье до сих пор.

Рванулась из-за рухнувшего дома

Уральская машина на бугор.

Провыл снаряд немецкой пушки куцей.

Но шел наш танк по прежнему пути.

И понял враг: ему не увернуться.

От лобовой атаки не уйти.

Они сцепились, будто в рукопашной.

Сшибая бронированные лбы.

И замерли заклиненные башни.

И оба танка встали на дыбы.

…Мы шли вперед знакомыми местами.

Оставив на высоком берегу

Машину с опаленными крестами.

С оборванными траками в снегу.

А рядом с нами медленно и грозно.

Весь в ранах и рубцах, без тягача.

Шел танк уральский по земле морозной.

Магнитогорской сталью грохоча.

В пути спросил один солдат другого:

— Ты, кажется, с Урала, побратим!

И руку он потряс ему без слова.

И все без слов понятно было им.

Сталинград — Котельниково,

1942

В станице пушки… пыль… обозы…

В станице пушки… пыль… обозы…

Дымят у мазанок огни,

Смолою пахнет от повозок,

Когда рядком стоят они.

Бойцы у кухонь с котелками,

Солдатским щам пришел черед.

И кто-то точит нож о камень,

И кто-то дремлет наперед.

Поет цыганка, будто стонет.

Звенит монисто из монет.

Играет юность на гармони

Все о любви, которой нет.

Завороженные трехрядкой,

Солдаты песенку хрипят.

И смотрят девушки украдкой

На славных стриженых ребят.

В реке чумазые, как черти.

Саперы мостик чинят вброд.

…Как будто — ни войны, ни смерти, —

К страде готовится народ.

Дон, 1943

Шинель бойца давно заиндевела

Шинель бойца давно заиндевела.

Трещит мороз. Костер дымит сырой.

В окопе все покрыто белой

Шершавою обветренной корой.

Солдат не замечает снежной пыли,

Утрат не помнит горьких и потерь, —

Бойцы сегодня письма получили,

И он с детьми беседует теперь.

1941

В солдатском зеркальце случайно

В солдатском зеркальце случайно

Увидишь свой висок седой,

И станет на душе печально,

Что ты уже не молодой.

Но завершив атаку дружно,

Где столько крови утекло,

Поймешь, что хмуриться не нужно,

Что лжет бездушное стекло.

В полях, снарядами избитых,

И ты, сражаясь на бегу,

Не дал Отечество в обиду.

На разграбление врагу.

И ты спешил со всеми рядом,

Не уступая никому,

И седина твоя — награда

Тебе и делу твоему.

Пусть время лица наши сушит,

Пусть в стеклах — белый пепел дат, —

Не в стужу зеркала, а в душу

Взгляни — и улыбнись, солдат.

1943

В окопе, в поле

Тишина полевая

И полыни пыльца.

Пыль полей истлевает

На морщинах лица.

И в душе у солдата

Эта тишь, как ожог.

Будто где-то когда-то

Я все это прошел.

Было, было все это

Наяву иль в бреду:

Я в зеленое лето.

Точно в реку, бреду.

Вскрикнут сонные гуси,

Просвистит ветерок.

Снова тихо над Русью

У полевок-дорог.

Ни войны и ни боли —

Только вёдро да синь,

Только гуси на поле

Окликают гусынь.

Никого здесь не травят,

Никому здесь не лечь.

И шумит разнотравье.

Точно бабкина речь.

Точно реченьки лепет

Там, в глуши, вдалеке.

…Самолеты — над степью!

Самолеты — в пике!

1943

Полярная звезда

Ни осенняя распутица,

Ни туман в глуши лесной

Не страшны — была б ты, спутница,

По ночам всегда со мной.

Пусть в пути никто не встретится,

Нет ни тропки, ни следа, —

Загорается Медведица —

Семиглавая звезда.

От нее прямую линию

В малом проведи ряду —

И тогда увидишь синюю

Раскаленную звезду.

Нашу северную, ясную —

В тьме пустыни не пустяк, —

Что на ту похожа, красную,

Украшающую стяг.

Ночка черная ли, хмарная —

Для разведки не беда,

Лишь светила бы Полярная

Путеводная звезда!

1943

Горизонт горел, как факел

Ивану Стаднюку

Горизонт горел, как факел…

Кольт и шашка — на двоих.

Мы с тобой тряслись в атаке

На конях нестроевых.

Мы кричали что-то вяло

С прытью явно тыловой.

И металось из металла

Крошево над головой.

Седла новые скрипели.

Кони ржали и не шли

В этой огненной купели,

В этом хаосе земли.

Пули ныли тонко, тонко…

Мокла с поводом ладонь…

И тоскливей жеребенка

Подо мной заплакал конь.

И дышал он, точно птица.

Угодившая в беду.

Стал качаться и валиться,

Умирая на ходу.

Молодые… Жить охота…

Ты мне крикнул на скаку:

— Не добраться пешим ходом,

Прыгай, что ли, за луку!..

Шел конек с двойною ношей.

Пули пели, как лоза.

Были мы с тобой моложе, —

Кости, кожа да глаза.

И тащил нас в муке слезной,

Не щадя мосластых ног,

Безотказный конь обозный.

Уцелевший твой конек.

Френчей рябь… Рычанье пушек…

Шашек всплески… Дым в аду…

И покойники фон Буша

У Ловати на виду.

Танк торчал горой негрозной.

Через рваное жерло

Кровью мертвою, венозной

Пламя черное текло.

И тряслась в дыму пожара,

Пробиваясь напролом,

Поразительная пара

На седле и за седлом.

Генерал увидел это,

Заломил усы дугой:

— На Пегасе — два поэта,

Тесновато, дорогой!

Те заботы — не заботы, —

Подозвал кивком бойца.

— Дать писателю пехоты

Заводного жеребца!..

Я изрек посильным басом,

Оттерев дружка плечом:

— Тут Пегасы и Парнасы

Совершенно ни при чем!

Тут совсем иные сферы,

И о том, как видно, речь:

Бережешь себя сверх меры —

Душу можешь не сберечь…

Мы палили самокрутки.

Грозно морщили мы лбы.

Генерал сказал: — Увы!

Знаешь, друг, солдат без шутки —

Это каша без крупы.

Слушать мне смешно немного

Поучения юнца.

Забирай-ка, парень, с богом

Заводного жеребца!

А не то… —

И сунул бардам

Под нос пуд костей и жил.

…За немецким арьергардом

Эскадрон в ночи спешил.

И на тех тропинках подлых,

Полных выбоин и ям,

Два бойца мотались в седлах —

Сорок лет напополам.

А земля в жару дрожала…

А металл живое рвал…

И сказал ты вдруг: — Пожалуй,

Прав казачий генерал.

На Дону ли, на Шелони,

В яром зареве огня.

Боевые наши кони

Есть Пегасова родня.

Ибо честные поэты —

Поголовно все — бойцы.

Мы не люди без победы,

Не жильцы и не певцы.

Впрочем, это — прописное,

Будто небо и земля…

И тащились наши кони,

Понимая шенкеля.

И заря вставала ало

Вместе с синью полевой.

И металось из металла

Крошево над головой.

Северо-Западный фронт,

1942

На поле боя падают солдаты

На поле боя падают солдаты,

Дрожит на касках свет далеких звезд.

И синие холодные Карпаты

Заносят снегом братский их погост.

Во имя нашей Родины и чести.

Солдатской дружбой спаяны в одно,

Бойцы победу добывали вместе,

Не всем дойти до цели суждено.

Они погибли, доверяя свято

Победе нашей, что должна прийти.

На поле боя падают солдаты…

Не забывайте павших на пути!

Чехословакия,

1944

Когда-нибудь, когда пройдет война

Когда-нибудь, когда пройдет война,

И наш народ отпразднует победу,

И вновь посеет пахарь семена, —

Я на могилу к матери приеду.

Там шелестят березки в тишине,

Там чуть дрожит железная ограда.

Враг не топтал твоей могилы. Мне

И это, мама, ратная награда.

…Горит металл. На поле тлеет пень.

— Ты жив, солдат! — кричит сосед соседу.

Придет победы день. И в этот день

Я на могилу к матери приеду.

Польша, 1944

Могила танкистов

На берегу морском, в тумане,

Не на земле своих отцов,

Пилотки сняв, однополчане

Похоронили трех бойцов.

Чтоб им не тосковать в могиле,

Вдали от милых мест родных,

На холм машину водрузили,

В которой смерть застигла их.

Волна метаться не устала,

И лбами бури бьют в гранит,

Но танк уральского закала.

Как часовой, их сон хранит.

…Мы помним дальний берег синий

И лес, поблекший от огня.

Спокойно спите на чужбине:

Над вами — Родины броня!

Берег Балтийского моря,

1945

Еще в быту штабные карты

Еще в быту штабные карты,

И гарнизон сдается в плен,

Еще трещит, дымя, Тиргартен,

Известка сыплется со стен.

Еще багровыми хвостами

Метут «катюши» вдоль реки,

И зависают над мостами,

Бомбя в упор, штурмовики.

Еще врага мы сталью кроем,

Но ясно видим в этот час

Урал весеннею порою,

Тот край, где ждут, тоскуя, нас,

И трактор в поле, и могучий

Отсвет литейного двора,

И те заводы, где на случай

Куют оружье мастера.

Берлин, 1945

На закате провожала

На закате провожала,

Обнимала у ворот,

Ох, на много дней вперед!

Ни беспамятства, ни жалоб,

Будто горе сжало рот.

Отпустила — захрипела

От лихой тоски и слез,

Точно разом овдовела

В чистом поле, у берез.

А война огнями выла,

Злые ладила пиры.

Чуб солдату опалила

И согнула до поры.

Отошли в былое годы.

Много крови утекло.

И пришел он из похода,

И стучится он в стекло.

Он жену целует, путник,

Все в груди оборвалось:

Отгорела юность врозь.

…Что другим досталось в будни —

Нам лишь в праздники далось.

1946

Видно, так судьба связала нас

Видно, так судьба связала нас,

Что вовек не смогут позабыться,

В черноте ночей Новочеркасск,

Мертвая Цимлянская станица.

Может статься, свидимся с тобой

На вокзале южном или в чайной,

Сдавлены домами и толпой,

Встречей оглушенные случайной.

Погляжу в горящие глаза —

Вспять начнут раскручиваться годы:

Над Одессой рушится гроза,

На дыбы бросая пароходы.

«Мессера» вгрызаются в причал

Без пощады, как исчадье ада.

И пожары корчатся, крича

Челюстями, черными от чада.

Вспомню годы, рвавшиеся в стих,

И, благословляя эту встречу,

На костре волос твоих густых

Отпылавший пепел я замечу.

И прощаясь, может, навсегда,

Благодарен буду среди гула,

Что былые вызвала года,

На минуту молодость вернула,

1946

Я даже не знаю — жива ты

Я даже не знаю — жива ты,

Вдали затерялся твой след,

Давно отшагали солдаты

Боями тревог и побед.

Давно в непроглядном тумане

Простились мы в день ледяной,

И зимы сплошных расставаний

Осыпали нас сединой.

Но все ж я навек благодарен

России в суровом году,

Что был мне как сыну подарен

Свой номер в солдатском ряду,

Что жил я со всеми несладко,

Что вышел живой из огня.

Что где-то когда-то солдатка

Ждала и любила меня,

Что память, не стертая далью,

Сияет глазами из тьмы,

Что, битые пулей и сталью,

Грубее не сделались мы.

…Растаяли пушек раскаты.

Вдали затерялся твой след…

Давно отшагали солдаты

Боями тревог и побед.

1948

В праздный вечер

Илье Френкелю

Звезды юга ночь развесила,

Шашлыки трещат в огне.

Отчего же нам не весело —

Объясни, товарищ, мне.

Мы встречали в жизни разное —

Ржавый хлеб, неравный бой, —

Странно, что в минуту праздную

Загрустили мы с тобой.

Ведь скучали мы, наверное.

На фронтах, в морозной мгле

О стакане с добрым вермутом,

Успокоенной земле.

Море лужицы блаженнее,

Тишина стекает с крыш.

Жизнь не знавший без движения,

Ты с улыбкой говоришь:

— Шестьдесят минут потеряно,

Сколько бы за этот срок

Было тропок перемеряно,

Перехожено дорог!

Грузия, 1947

И мы живем, забыть не в силе

В. П. М.

Нам память изменяет часто,

Она, как сеть в реке годов:

Невзгоды, мелочное счастье

Уходят вскользь из неводов.

И мимо — фразы и курьезы,

И шут, что прежде был могуч,

И преданы забвенью грозы.

Над нами бившие из туч,

Иные радости пустые

Давно уж скукой холодят,

Но греют земли, где мы стыли

Годами в звании солдат,

В тех котлованах и траншеях,

Где мы любили без потерь

Девчонок наших тонкошеих,

Дай бог здоровья им теперь.

И мы живем, забыть не в силе

Ни гроз, ни дружбы, ни вины,

Ни милых девушек России,

Ни первых выстрелов войны.

1952—1972

Мальчикам Великой войны

От мешков вещевых горбаты,

От винтовок и станкачей, —

Отбиваясь, брели солдаты

В черный чад фронтовых ночей.

Молчаливые, точно камень,

Шли в крови вы и соли слез.

Я тащил вас, скрипя зубами,

По ничейным дорогам нес,

Чтоб потом, в свой черед и муку,

Плыть на ваших руках, в бреду,

По горячему, словно уголь,

Будто кровь молодая, — льду.

Мы бывали хмельны без водки —

Нараспашку рванье рубах!

И любовь моя — одногодки —

Умирали в моих руках.

Умирали: «Ах, мама милая.

Через слезы ты мне видна…»

И была вам порой могила

В час несчастный — на всех одна.

Я вас помню в кровавых росах,

Где — разрыв, а потом — ни зги,

Ваши грязные, как колеса,

Задубевшие сапоги.

Ваши выжженные шинели,

Тенорок, что в бою убит,

Ваши губы, что занемели

И для жалоб, и для обид.

Сколько прошлое ни тряси я —

Все одно и то же, как стон:

«Лишь была бы жива Россия

Под зарею своих знамен!».

Я запомнил навек и свято

Ржавый дым и ожог жнивья,

Дорогие мои ребята.

Мои мальчики, кровь моя.

Грубоватые и земные,

Вышло — голову вам сложить,

Вышло — вас пережил я ныне,

Дай бог память не пережить.

Ни забвенья тебе, ни тленья —

И надежда, и боль веков —

Легендарное поколенье

Непришедших фронтовиков.

Вас запомнят века другие,

Всей безмерной земли края,

Братаны мои дорогие,

Мои мальчики, кровь моя…

1972

Мне порою мерещится чудо

Мне порою мерещится чудо

Мне порою мерещится чудо,

Будто юность вернулась, звеня,

Будто вновь я всесилен, — и удаль,

Как волна, подпирает меня.

Все, как прежде. Я смел и отчаян,

Снова жить мне в глуши, без жилья,

И дубок мой дырявый отчалил

От причала, где мама моя.

Вновь брожу я по тундре и рощам,

Позабыв и уют и вино.

Но стихи говорят: «Мы не ропщем,

Мы и сами бродяги давно».

Вновь заносит меня на болота,

На гольцы, где чернеют орлы.

Журавли мне роняют с полета

Позабытое мною «курлы…»

Песня синего моря и суши,

Тишину в наши уши пролей.

…И природа врачует нам души

С деликатностью мамы моей.

1972

У Байкала легкими ночами

У Байкала легкими ночами,

Где костры себя сжигают в дым,

Я брожу с котомкой за плечами

По дорожкам каменным крутым.

В тишине я слушаю живое,

В обнаженной памяти храня

Крик кедровки, бормотанье хвои,

Доброту и ненависть огня.

В голубой одежке из тумана

Селенга проносится, быстра.

Мечутся на зелени урмана

Крылья ястребиные костра,

Потихоньку звезды потухают,

Скоро с неба кинется заря.

Хорошо водиться с пастухами,

Не спеша о жизни говоря.

Сухостой топориками рушим,

На углях оленину коптим.

…Телу нужен отдых. Нашим душам

Много больше он необходим.

Восточный Саян,

1965

Осины синие, босые…

Осины синие, босые

У заливных твоих лугов,

И смотрит в Смолино Россия

Легко белками облаков.

Кигиканье послушай чаячье,

Тихонько к берегу причаль…

И вдруг рождаются нечаянно

Твои отрада и печаль.

И славно дышится в покое,

И легок возраст оттого,

Что не сгибает нас былое,

Как будто не было его.

1970

Убралась зима, раскаясь…

Убралась зима, раскаясь,

И уже, в кипенье гроз.

Ветерок весны ласкает

Ноги теплые берез.

На лесных полянах тихо, —

Малый мир еще ничей.

Ждет, как чуда, косачиха

Поединка косачей.

Вот они! В пере и пухе

Молодой кулачный бой

Ради юной копалухи —

Скромной курочки рябой.

На мели кулик мелькает

Рядом с парою своей,

И кишит вода мальками

Полосатых окуней.

Луг надел наряд парчовый,

Легкий свадебный наряд,

И над ним часами пчелы

Неумолчные парят.

Отогрелся заяц куцый,

Приглядел себе жену.

Мошки малые толкутся,

Тянут песенку одну.

Это песенка простая

О ликующей поре,

Как весна листву листает

На своем календаре.

Дали дышат новизною.

Вся земля вступает в брак.

Только солнце за луною

Не угонится никак…

1972

На ржавце, на воде стоячей

На ржавце, на воде стоячей,

Отражаясь, дрожит луна.

За осокою утка крячет,

Тихо плачет. О ком она?

Много нежности в тайном зове

Вековечных простых путей.

…Я вхожу в этот мир, как совесть,

Без оружия и сетей.

И глазею в тиши на чудо

Дробных дождичков и лесов,

И, пьянея, слушаю удаль

Закипающих голосов.

Лес окрашен рябин кистями,

Щуки хлещут хвостами мель.

Ах, как горько полынью тянет!

Ах, как душу качает хмель!

Пусть живое в живое верит,

Легковерия не кляня.

…И задумчиво смотрят звери

Без смятения на меня.

1971

Иду по первой тропке

Иду по первой тропке

На выпавшем снегу.

Косули смотрят робко,

Не роются в стогу.

Ах, милые, не пули

Несу я вам, не нож.

И зря у вас, косули,

Бежит по коже дрожь.

Я много видел смерти

И не одну войну,

И оттого, поверьте,

Я вас не обману:

Ни горечи, ни боли,

Ни выстрела, ни зла.

Принес я крупной соли

Для вашего стола.

Доверчиво-красивы,

Вы — кровное мое, —

Как живопись России

И вымысел ее.

1972

В крови у нас гнездятся быль и небыль

В крови у нас гнездятся быль и небыль —

Пещер дымы́, земных разломов дно.

Так петухов, наверно, тянет небо.

Пусть изредка. Туманно. И темно.

Они кричат и хлопают крылами.

Срываются в отчаянный полет,

И грузные, как из вселенной камень,

Горячей грудью расшибают лед;

Окрест взирают из последней мочи,

Как у родного дома пилигрим,

И горлом окровавленным хохочут

Над изжитым ничтожеством своим.

1973

Слушайте космические знаки

Слушайте космические знаки

Нервами открытыми антенн,

Тявканье прощальное собаки.

Вечностью утащенное в плен!

Слушайте галактики гуденье,

Грозный шепот Млечного Пути.

Всемогуща сила тяготенья,

Тайное и вечное «Приди!».

В тьму зеленой лампою качну я,

Лунным легким пламенем облит.

Слушайте вселенную ночную,

Окаянный голос Аэлит!

1961

Мир ночей — и таинство, и чудо

Сыну Алеше

Мир ночей — и таинство, и чудо,

Рек озноб, и хохоток сычей,

Серый волк, Иванушкина удаль,

Переливы праведных мечей.

Кони травкой хрупают у плеса,

И лежит у ног, как стригунок,

Маленький, пока одноголосый,

Несмышленый вовсе огонек.

Вот теперь похож уже на паву.

Выгнул хвост дугою до реки.

И летят на смертную забаву

Майские железные жуки.

Кто там плачет! Филин или евнух?

Или это колдовство стиха?

Или стонет статная царевна

На суровом ложе пастуха?

Воют волки над бараньей тушей,

Сходят феи к речкам и ключам.

Так замри же, мальчик мой, и слушай:

В целом мире — над водой и сушей —

Сказки оживают по ночам.

1967

В студеный сон вороний

В студеный сон вороний

Луна вонзила рог.

В ночи молотят кони

Сумятицу дорог.

Подков каленых дроби, —

Сугробы — стороной.

И нижется, как ропот,

Качаясь, коренной.

Кричит возница: «Ну-ка!»

Во тьме бодрит коней.

Зализывает вьюга

Каракули саней.

И вот — в глуши гранитной,

Как взорванный снаряд,

Гремят грома́ Магнитной,

Огни ее горят.

И чудятся в железе,

Заметные едва,

Неведомой поэзии

Начальные слова.

Урал, 1931

Рабочему классу Урала

Мы с детских лет твою носили робу,

Твои заботы чтили и права,

Твои крутые, как металл на пробу,

До капельки весомые слова.

Ты верил нам, как верят людям взрослым,

Работу дав — начало всех начал,

Ты нас, мальчишек, обучал ремеслам

И мудрости житейской обучал.

И мы росли и обретали силу,

Отчизне присягая и труду,

И доменным огнем нас прокалило,

Как прокаляет флюсы и руду.

Возненавидев скуку и безделье,

Мы шли с тобой все тверже и смелей,

И в горький час, и за столом веселья,

Живя по правде, по одной по ней.

Пусть не металл теперь точу я — слово,

Пускай мартены лица нам не жгут,

Но честный стих бетонщика Ручьева

Есть тот же подвиг и нелегкий труд.

Бывает, право: свой удел поносим

И, зря испортив множество чернил,

Себе твердим, что это дело бросим

И что предел терпенью наступил.

Но слышим голос басовитый, ясный:

— Эге ж, ребята, неважны дела,

Выходит, что учил я вас напрасно

Упорству огневого ремесла…

И больше — ни попрека, ни укора.

И вновь для строчки — страдная пора,

И безразличны вопли щелкоперов,

Шипенье гастролеров от пера.

И в добром слове обретая веру,

Ты снова — сын в кругу своей семьи,

И точишь сталь по вашему примеру,

Уральские товарищи мои.

Я ваш не потому, что я когда-то

У вас учился тайнам ремесла,

И не по праву сына или брата —

По крепости душевного родства.

Нет, не пропиской — твердостью закала

Гордился по закону на войне,

Когда рвались дивизии Урала

Через огонь и выжили в огне!

Вот почему мне дороги до гроба,

Вот почему — и долг мой, и права —

Твои крутые, как металл на пробу,

Весомые до капельки слова.

1959

Мы не воздухом — ветром дышим

Мы не воздухом — ветром дышим,

Не идем, а буравим тьму.

Ни под войлоком, ни под крышей

Нет пощады здесь никому.

Здесь закон для всех одинаков:

Раз работа — огонь из глаз.

Тянут нарту вперед собаки,

По глазам понимая нас.

Берег Баренцева моря,

1952

В заливе Мотовском, зеленом

В заливе Мотовском, зеленом,

Где чайки грудятся с утра

И Север воздухом соленым

По мачтам хлещет катера,

Где горы рушатся с разбега

В кипенье пены и воды, —

Я находил печати века —

Твои походные следы.

Был путь твой тяжек, точно волок,

Был мимолетен твой привал,

И у костров твоих, геолог,

Не раз я душу согревал.

Сшибались льдины в океане.

На травы мая падал снег,

И шло полярное сиянье

К тебе жар-птицей, человек.

Ни зги, ни троп на скалах голых,

Где мне доверен мой рубеж.

И я не раз там слышал голос

Твоих несломленных надежд.

И в солнце будущее веря,

Ты, спотыкаясь меж камней,

Назвал Счастливым этот берег.

Да будет так.

Тебе видней.

Полуостров Средний,

ноябрь 1952

Солнца не было два месяца

Солнца не было два месяца,

Лишь во мраке всхлипы вьюг.

Вот оно! Хоть ветер бесится

И кипит туман вокруг.

И, прищурясь, осторожно мы

Смотрим — все тревоги прочь! —

Как над морем обмороженным,

Будто лед, крошится ночь.

Выжигают сумрак выстрелы —

Наш салют во славу дней,

В честь огня, который выстрадан

Всей душой, природой всей.

Первый луч горит над Моткою,

Пусть на миг один всего, —

Встретим песнею короткою

Жизни новой торжество,

Этот свет и воздух сладостный.

Щедрость птичьей щебетни.

Чем короче наши радости —

Тем дороже нам они.

Залив Большая Мотка,

1953

Все из синего льда

Все из синего льда,

Даже скалы — и те,

Даже в небе звезда,

В ледяной высоте.

Даже воздух — и тот —

Замутнен и суров,

Как измолотый лед

Жерновами ветров.

Глядя вдаль из-под век,

Отложив ледоруб,

На скале человек

Запахнулся в тулуп.

Он стоит, будто вмерз

В исступление льдов,

И на тысячу верст

Ни жилья, ни следов.

И на вест, и на ост

Синий сумрак и сон.

Под ледяшками звезд

Лишь упряжка и он.

Звон закованных рек

И стенание вьюг.

Но он здесь — Человек —

И теплее вокруг.

Район Капустных озер,

1953

Обвязались мы не зря

Обвязались мы не зря

Бичевой. Нельзя иначе —

Бьются бури декабря

С бычьим бешенством в Рыбачий.

Стонет суша в тяжком сне,

Содрогаясь от норд-оста,

И несется с неба снег,

Погребая полуостров.

Мы идем, скользя по льду,

Волоча в сугробах ноги,

Засыпаем на ходу.

Даже видим сны в дороге:

Не метель, а яблонь хмель

Заметает наши сани,

И шумит тихонько ель

Над поселками саами;

Ржи живучий урожай —

Не диковина — обычай.

И летит пчела, жужжа,

В улей с доброю добычей.

…И уже довольны мы,

Снится горечь нам окурка,

И сияет нам из тьмы

Раскаленная печурка.

Полуостров Рыбачий,

1953

Он молча плакал, оттого что…

Он молча плакал, оттого что

В глухую, в ледяную ночь

Пришла к нему в каморку почта,

Чтоб обнадежить и помочь.

Он долго ждал минуту эту,

Она во тьме его вела,

Когда казалось, что планета

Мертва — ни света, ни тепла.

Куда-то буквы уползали,

Мелькало милое лицо,

И не глазами, а слезами

Читал он это письмецо.

Не разогреть былого… поздно…

Все позади в его судьбе.

И ветер осени морозной

Устало путался в трубе.

И было все вокруг неясно,

Толпились в памяти года.

…Нужна и все-таки опасна

Изголодавшимся еда.

Мужские слезы — с кровью вровень,

Пускай они — всего вода,

Они бывают гуще крови,

Когда в них соль почти тверда.

Мы так и этак век свой судим

Во тьме бессонниц и дорог.

Как хлеб нужна поддержка людям,

Но хлеб — он тоже нужен в срок.

1953

Ты ничего не пишешь снова

Ты ничего не пишешь снова…

Вот почтальон идет, шутя.

А писем нет… Когда бы слово,

Хотя бы слово от тебя.

От Каботажки до Шалима

Кричат метелицы в ночи.

А почтальон все ходит мимо

Да в окна дальние стучит.

Земля вокруг в морщинах трещин,

И не постичь уже подчас:

Не то метель над нами хлещет.

Не то она бушует в нас.

Мы зря, пожалуй, брови хмурим,

И невпопад ругаем град.

…Бушует буря. После бури —

Яснее небо, говорят.

Остров Шалим,

1953

Льняные свои колечки…

Льняные свои колечки

В косички уже плетешь…

Спрашивают разведчики:

— Чего, командир, не пьешь?

Сегодня праздник — по маленькой

Положено всем. Закон.

А ты и не тронул шкалика,

Не раскупорен он.

— Да нет, ничего, ребята,

Дочку припомнил я.

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

Поют и поют солдаты:

«Винтовка — жена моя!»

Заполярье,

1953

Своей доволен я судьбою

Своей доволен я судьбою.

Не зависть — жалость у меня

К тому, чья жизнь прошла в покое,

Вдали от бури и огня.

Какая все-таки удача —

Пробиться первым через тьму,

Палатку ставить на Рыбачьем,

В песках, у бешеной Аму, —

И, кончив дело в час полночный,

Отведав огненной ухи.

Вдруг примоститься в уголочке

И посвящать свои стихи

Дымку над домиком родимым,

Протяжной песенке печей

И тем глазам неповторимым,

В которых звезды всех ночей!

Северная Атлантика,

1952

Что жизнь, лишенная горенья?

Что жизнь, лишенная горенья?

Она печальна и пуста,

Ока — осеннее смиренье

Почти увядшего листа.

Пусть не покой, а поиск вечный

Подарит время мне в удел,

Чтоб в громе бури быстротечной

Я тишины не захотел.

Иной в жилище полком — нищий,

В толпе — без дружеской руки.

Ищи любовь, как воду ищут,

Как землю ищут моряки.

1936

В детстве просто все и красиво

В детстве просто все и красиво,

Сам себе в сновиденьях — князь.

…Обойти я хотел Россию

Потихоньку, не торопясь, —

Так, чтоб медленно, как история,

Плыли малые города;

Чтобы дыбилось рядом море,

Неразгаданное всегда;

Чтоб открылось, как гибнут тучи,

Как изюбры трубят в ночи,

Как качают в руках колючих

Мелочь звездную кедрачи.

И пошел я дорогой тряской,

На ржавцах оставлял следы,

И томился я от неясной

Жажды подвига и воды.

Время таяло, осыпаясь

Желтизною берез на грязь,

И явилась иная завязь,

И другая настала связь.

Уж давно я не юн, не в силе,

И хотя не сижу мешком,

Хорошо бы мне по России,

Как бывало, пройти пешком.

Снится снова — иду я тощий,

Ни тоски, ни боли виска,

И дышу я водой и рощей

И теплом ржаного куска.

1967

В недели доброго подъема

В недели доброго подъема,

Когда строке пришел черед,

Нас не берут ни лень, ни дрема,

Нас дьявол даже не берет.

Он бытом бьет, он душит песни,

А мне струится в душу звон,

И все рубцы, и все болезни —

Как будто небыль или сон.

И даль ясна, и зренье чисто,

И, может, мнится оттого,

Что я не зря тружусь, Отчизна,

На ниве дела твоего!

1970

Когда приходит неудача

Когда приходит неудача —

И все — из рук. И друг — как враг,

И люди добрые судачат

О том, что знают кое-как, —

Не пей вина. Вино не лечит,

Не жалуй жалоб и обид.

Они сгибают людям плечи, —

Наш век не розами набит.

Все в мире — труд и трата силы, —

Молва народная права.

Гуди, тяжелое точило,

Сверкайте искрами, слова!

Работай! Делом без отказа,

Одним лишь им, и день и ночь,

Ты можешь, должен, ты обязан

Себе неистово помочь!

1968

В такую ночь не спать, а бредить

В такую ночь не спать, а бредить,

Бумагу рвать, курить подряд,

Не слыша, как ворчат соседи

И что соседки говорят.

Устать, отчаяться — и снова

Писать и черкать вкривь и вкось,

И вдруг понять, что  э т о  слово.

Что слово нужное нашлось.

И позабыв и стыд, и совесть.

Будить родных и звать к огню,

Узнав в десятый раз, что повесть

Вконец измучила родню.

1954

Немало слов ржавеет на веку

Немало слов ржавеет на веку,

Что ты нашел для камня и оправы,

И проверяешь временем строку,

Как кислотою проверяют сплавы.

Медлительна реакция. На взгляд

Пока еще не потускнело слово.

…К чему его потом приговорят

Иные люди времени иного?..

1955

Время

Спешат иль тянутся года,

А день и ночь — и сутки мимо.

Проходит жизнь неумолимо

В заботах боя и труда.

Мы часто видели в глаза

Все счастье жизни, всю тревогу,

И мы могли б о них сказать,

Чтоб захватило дух, ей-богу!

А нам все кажется, что время

Не так в строке отражено,

И не посеяно то семя,

Что нам посеять суждено.

1952

Намедни муза изменила мне

Намедни муза изменила мне,

В багрянце пятен крикнув: «Зауряден!»

И пусто на земле, как на луне,

И, как в похмелье, сам себе отвратен.

Ах, боже мой, какая стынь вокруг,

В глазах не тает снежная пороша,

И друг — не друг, и валится из рук,

Став непомерной, будничная ноша.

И не спасут ни лесть тебя, ни месть, —

Надейся, жди, не колотись об стену…

Измену женщин можно перенесть.

Как пережить поэзии измену?..

1969

Забрось перо, забей ворота…

Забрось перо, забей ворота,

Забудь приятелей своих,

Когда не клеится работа

И есть слова́ — и нету их.

Иди — и встань у перекрестка,

У троп, что тянутся к жилью,

И встретишь женщину-подростка,

Ее — поэзию свою.

Под суматошный окрик чаек

И поселковых псов содом —

Ее, как вдовушку, качает,

Что на заре плетется в дом.

Идет улыбчиво и зыбко,

То замирая, то спеша,

И ей воочью снится зыбка

И крик начальный малыша.

1972

Поэзия

Мне снилось, будто я, старик глубокий,

Сижу один у берега речного,

И выросла внезапно предо мною

Та женщина, которую когда-то

Я в целом мире полюбил одну.

Она была такой же молодою.

Как в первый день далекого знакомства, —

Все тот же взгляд, насмешливый немного,

Все те же косы солнечного цвета

И полукружье белое зубов.

В тот давний год, в то первое свиданье

Я растерялся и не знал, что́ делать?

Как совладеть на миг с косноязычьем?

Ведь должен был я многое поведать.

Обязан был  т р и  с л о в а  ей сказать.

Она ушла мгновенно и беззвучно,

Как утром исчезают сновиденья.

Мне показалось, — женщина вздохнула:

«Прощай, пожалуй. Мальчики иные

Так быстро забывают о любви».

Еще она промолвила, как будто,

Что время — лучший лекарь во вселенной,

И, может быть, я пощажу бумагу,

И сил впустую убивать не стану,

Чтоб ей писать годами пустяки.

…Прошли года. И вот, старик глубокий,

Сижу один у берега речного.

И возникают вдруг передо мною

Туманное предчувствие улыбки,

Слепящее сияние очей.

Мне легкий шорох оглушает уши.

Я резко оборачиваюсь. Рядом

Мелькают косы солнечного цвета,

И грудь волной вздымается от бега.

Ничто не изменилось в ней. Ничто!

Я тяжко встал. И прозябал в молчанье,

Старик, влюбленный глупо и наивно.

Что́ должен я сказать, ей? Или надо,

Секунд не тратя, протянуть бумагу,

Всю вкривь и вкось исчерканную мной?

Там — бури века и мое былое,

Там строки, пропитавшиеся дымом

Костров и домен, пушек и бомбежек,

Там смерть идет, выглядывая жертву,

Там гордо носит голову любовь.

Еще там есть песчаная пустыня,

В зеленой пене топи Заполярья, —

И мы бредем, за кочки запинаясь,

О женщинах вздыхаем потихоньку,

О тех, что есть, о тех, которых нет.

Так что́ скажу теперь? О постоянстве?

О том, что я по-прежнему ей верен?

Зачем сорить словами? Я же знаю:

Есть у любви отзывчивость и зренье,

У равнодушья — ни ушей, ни глаз.

Я подошел. Ее дыханье —

Струя у сокола в крыле.

И говорили мы стихами,

Как все, кто любит на земле.

Потом глядели и молчали,

И созревал под сердцем стих.

. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .

Нет, будут беды и печали,

Но это — беды на двоих!

1967

Тишина… Тишина… Тишина…

Тишина… Тишина… Тишина…

Ничего, кроме вздоха глухого.

Только выжатое до дна

Безъязыкое, пресное слово.

Только рифмы, как рифы торчат,

Только колются мысли колами,

Только сеет и сеет свеча

Начиненное копотью пламя.

И ни света уже, ни надежд…

Но внезапно, во тьме перегноя,

Прорастет из подземных одежд,

Точно зернышко, чувство живое.

Возмужает, покатится вдаль,

Молодыми ветрами гонимо.

И себя уже больше не жаль,

И обходит тоска тебя мимо.

И почуешь, склонившись к столу,

И всевышним себя, и ягою,

И крушит твое зернышко мглу,

Обрастая листвою тугою.

Вновь ты весел и жизнью обвит,

И стальное перо не обуза,

И — сродни неуемной Любви —

Над тобою беснуется Муза.

1967

Жизнь пережить — не поле перейти

Жизнь пережить — не поле перейти,

И всякое случается в дороге:

Бывает, стерегут тебя в пути

Обиды, суесловье и тревоги.

Толчется за плечами шепоток,

И в кулачок хихикают соседки.

Но вновь мелькает ситцевый платок

Хмелинками вишневыми на ветке.

К своей любви идешь ты не спеша.

Ну, пусть себе немного посудачат,

Для тех, кому поет своя душа,

Все это, право, ничего не значит.

Да будет долг исполнен до конца,

Хотя тропа все круче и все уже,

И на пути — усердье подлеца

И чинное молчание чинуши.

Смешон и жалок их заспинный суд,

Их тусклый взгляд и холоден, и узок.

Живи для всех, как для тебя живут

Все истые строители Союза.

И коли бой за истину — держись,

Пускай она в пути тебе маячит.

Не бойся тлена, если любишь жизнь,

Пощады не проси при неудаче.

Ты в свет влюблен? Тогда и сам свети.

Не веришь в бога? Будь заместо бога.

Жизнь пережить — не поле перейти,

И впереди — дорога и дорога…

1961

В двери прошлого я стучусь

В двери прошлого я стучусь,

У тебя я прошу несмело:

Сказки детства пропой мне, Русь,

Те, что бабушка прежде пела.

Иногда, хоть заплачь, хочу

Я вернуться назад, к исходу —

Грызть зеленую алычу,

В ледяную кидаться воду,

В «красных — белых» играть всерьез.

(Обязательно в красном стане)

И стоять, коли плен, без слез

Под насмешками и хлыстами.

На лужок у плакучих ив

Вместе с улицей выйти строем

И, рукавчики засучив,

Душу тешить кулачным боем.

Сутки заполночь. Я не сплю.

Сказки бабушка вяжет рядом.

И старушку я так люблю,

Что иной мне любви не надо.

Бабка! Бабушка! Друг большой,

Ты любила меня, нахала.

Пахла кедром и черемшой,

Всей тайгою благоухала.

Знала многое — и сказать

Ты об этом умела прямо,

Моей мамы и друг, и мать,

Моего становленья мама.

И гордился я, и форсил,

Доходило когда до слуха:

«У Бузанской поди спроси,

Очень умственная старуха.

По земле побродила, чать,

И видала, считай, немало…»

Нет, не помню я, чтоб скучать

В детстве бабушка мне давала.

И с тех пор, с тех ребячьих дней,

Забываемых понемногу,

Лишь подумаю я о ней —

И потянет меня в дорогу.

В двери прошлого я стучусь.

У тебя я прошу несмело:

Сказки детства пропой мне, Русь,

Те, что бабушка прежде пела.

1967

Мой дед Павел

Дед мой Павел был сын солдатки,

Посошок при себе всегда,

Были дедовы все достатки —

Бас да черная борода.

Был он телом могуч, не сгорблен,

Был улыбчив и темнолиц,

И таскал он в холщовой торбе

Хлеб для мамы моей и птиц.

Говорил он, что правду любят,

Как церковный звон сатана.

Был он, дед мой, чудак и люмпен,

И вожак ташкентского дна.

Обожал он костры в дороге,

Родничок, обжигавший горсть.

На щербатом своем пороге

Был он только нежданный гость.

А еще он любил и нежил,

И не бросил бы, хоть убей.

Голубых своих, красных, бежевых

Доморощенных голубей.

Был к богатым он без пощады.

Хоть в ночи при огне свечи

В голубятне его дощатой

Пели царские трубачи.

По утрам он гонял их бурно,

И в тиши, на краю зари

Для него кувыркался турман,

С неба падали почтари.

Знаменитые были птицы,

Лишь мальчишки вздыхали: «Ах!..»

Дед рассказывал небылицы

Даже в рифму о голубях.

Вышла жизнь его иль не вышла,

Я не знаю. Он был изгой.

Губернаторских дрожек дышла

Он железной хватал рукой.

Был он черен, чернее горна,

И без страха умел блажить.

Говорил он: «Прошу покорно,

Прикажите, чтоб можно жить.

Все нас судят: и боги судят,

И начальство, до писарят.

Господин губернатор, люди,

Даже бедные, жить хотят!..»

Генерал усмехался вяло,

Тыкал кучера в бок: «Гони!»

И толпа головой качала:

— Павла, господи, охрани…

Был он, дед, непохож на прочих,

Шел навстречу своей беде.

И нашли его как-то ночью

Бездыханного на Урде.

Хоронили его, жалея.

Неудобные, как суки́,

Молчаливые иудеи,

Синеглазые русаки.

И узбеки молились богу,

Чтобы милостив был и мил,

Чтобы Павла простил немного,

В рай по-божески допустил.

Был он добрый для них, приятный

И готовый всегда помочь.

…И голодные в голубятне

Птицы плакали в эту ночь.

1967

Дай нам бог компании без фальши

Дай нам бог компании без фальши,

Где ничем не скован дружный гам,

Где кипенье фронтовых бывальщин

С непременной шуткой пополам.

Мне приятно братство незнакомых,

И присловье к месту, неспроста,

И звезда на рыцарском шеломе,

И над конной лавою звезда.

Ах, былые Родины бураны!

Кто ж из нас в запечье тихом рос?

Я люблю вас слушать, ветераны,

В самосадном дыме папирос.

Да и сам я юностью уважен,

И с улыбкой вслушиваюсь в крик:

— Наливайте стопочку папаше,

Выпьем за Отечество, старик!

1970

Коктебель

Из Москвы

едем в Крым,

в Коктебель, а верней:

Гек Тепе или — Край Синих Холмов.

Назым Хикмет

Кочевых бивуаков блики

В полуночных очах татар.

Камни алые — сердолики —

Кара-Дага застывший жар.

У горбатых бычков придонных,

У зобатых, в пушке орлят,

Как горошины халцедона

Ледяные глаза горят.

А прибои песочком белят

Камни берега и траву.

Солнце яркое Коктебеля

Зарывается в синеву.

И понять невозможно глазу:

Все живое вокруг слепя,

Это море и небо сразу

Опрокинулись на тебя?

Пахнет медом и солью лилий,

Тянет в омут дешевых чар.

…И ругали-то, и хвалили

Со свирепостью янычар.

Чубом в лужу совали прочно,

На трибуну несли цветы.

Ах, смешно мне и грустно очень

От отчаянной суеты.

Нас не раз на веку стращали,

Пулей били на всем скаку,

Бесконечные совещанья

Подсекали живьем строку.

Не калека я, а калика,

Затираю рубцы души.

…Как печати из сердолика,

В берег вдавлены голыши.

По рукам моим, цвета брынзы,

Где осколков и пуль следы,

Оседают, как бронза, брызги

Коктебельской густой воды.

А на темени Гяур-Баха,

Будто адского дыма рвань, —

Набекрень облаков папаха

Лихо сдвинута на Тамань.

Охмелевшая спозаранка,

Красно-рыжая, вся в зарю,

Дарит даром себя зарянка

Человечеству и зверью.

Небо ниже и звезды ниже,

И бездонны уже лога,

И ворчливое море лижет

Задремавшие берега

Лебедей ледяные клики

Льются вниз из ковша Стожар.

…Камни алые — сердолики,

Кара-Дага подземный жар.

1967

Северяне

Я сидел с блажной душою

В ресторане, у огня.

Потянуло черемшою

От соседки на меня.

Я вкогтился в ту старуху,

Я сказал: — В ином краю

По обличью и по духу

Сибирячку узнаю.

Не извольте думать худо,

Коли некуда спешить,

Разрешите это блюдо

Вам покорно предложить.

Может, выпьете чуточек?

— Выпью. Доброе вино.

И глотал я говорочек

Все на «о» да все на «о».

В этой хмари папиросной

О бокал звенел бокал,

И уже шумели сосны,

И шугой кружил Байкал.

И смотря на эту небыль

Сквозь видения и дым,

Чуб Медведицы на небе

Низко кланялся своим.

Новый Афон, 1968

Чертишь, чертишь знаки на бумаге

Чертишь, чертишь знаки на бумаге

Что-то впрямь творение тощо…

Миллион стихов на Кара-Даге

После нас отыщется еще.

Обживая дальние планеты

И тоскуя на своем посту,

Будут тыщелетьями поэты

Выплавлять вот эту красоту, —

Эту вот — зеленую, незлую,

В черных всплесках донного огня,

Эту — одесную и ошуюю —

Навеки вошедшую в меня.

Время перемелет наши кости,

Дань отдавши нашей маете.

Все равно — захаживайте в гости

К этой окаянной красоте!

Кара-Даг, 1967

Был бы ярый я, как когда-то

Был бы ярый я, как когда-то

Да улыбчиво-молодой,

Я б весь век собирал агаты

У Конь-пряника под водой.

Я б дарил их больным и сирым,

Как тепло оставлял в руке.

И ходила б молва над миром

О неслыханном чудаке.

О каком-то бродяге нищем

(Может, он с кошельком тугим?),

О мальчишке, который ищет

И, найдя, отдает другим.

Не чурался б я этих качеств,

Не страшился бы славы той.

…Очень мало в мире чудачеств,

Порождаемых добротой.

Крым, 1967

Ночь беззвездная такая

Ночь беззвездная такая…

Никого… Хоть волком пой.

И луна летит нагая

Над унылою тропой.

И гудит пчелиным гудом

То ли фен, а то ли бриз,

И торчит заморским чудом

Над скалою кипарис.

Славно думается ночью

О хорошем ли, плохом,

Видишь прошлое воочью,

Душу мучаешь стихом,

Сеешь хлеб и пенишь реки,

У огня — долой с коня.

Все мы — люди-человеки,

Все мы, значится, родня.

Я треплю остатки чуба,

Постигаю тайны суть:

Ты меня обманешь, Люба,

Да себя не обмануть.

С Кара-Дага дует горыч…

Ну, чего друг друга злить?

Что ж, как видно, эту горечь

Только горькой и залить.

На луне вон пятна тлеют…

Я сказал себе давно:

— Чем ты чище и светлее,

Тем заметнее пятно.

Холодок ползет по коже.

Мне, поверь, не до обид.

Никого зажечь не может

Тот, который не горит.

Одного заест тоска ведь,

Да и к горю моему

Мне тебя не облукавить —

Не умею… И к чему?

Лучше бросить все вопросы,

Обо всем забыть вокруг,

Кроме доброй папиросы,

И себя заверить вдруг,

Что во тьме уральской ночи

У речного бережка

Мне, как прежде, светят очи.

Очи милого дружка.

Крым, 1966

Горит звезда над миром старым

Горит звезда над миром старым,

Как светлячок в ином стогу.

И ходят пары… ходят пары

На затененном берегу.

А море пенится у борта,

А из трубы — огонь угля,

Как рассеченная аорта

На черном теле корабля.

Я между бочек затесался,

Летит не в уши — в душу мне

«Ура!» свирепого десанта

В свинцовом свисте и огне.

И память вновь былое тащит…

Не зря легли они, не зря,

В бушлатах, в робах немудрящих

На белых льдинах декабря.

Братки… Погодки… Еле-еле

Держу себя, чтоб не навзрыд…

Последний кубрик Коктебеля

Для вас мотыгами отрыт.

В железных скалах у причала

Навек вас принял мезозой,

И четверть века отзвучала

Над вами бризом и грозой.

…Пылают зори, как пожары,

И я забыть их не могу.

И молчаливо ходят пары

На затененном берегу.

1967

На жарком юге в горы бегаем

На жарком юге в горы бегаем,

Глазами нежим пыльный лес,

И на лужайке лошадь пегая —

Для нас — немалый интерес.

Почти что молимся мы истово

Вам, минеральные ключи,

И сердолики с аметистами

Нам часто чудятся в ночи.

А до́ма, до́ма — детка-сосенка

Сгребает в лапы облака,

И вдруг показывает просека

Медведей бурые бока.

И лось проносится, не мешкая,

В таежных марях то и знай,

И нянчит ангелов с усмешкою

Под самым небом Таганай.

В горах, за синими урманами,

На легких крыльях снегиря,

К заре над домнами и станами

Спешит озерная заря.

Ну, что ж, что место наше вьюжное,

Что наши гнейсы — не коралл.

Мы летом тянем в море южное,

А вы — гребитесь на Урал.

Он вам покажет силу пламени.

Когда дутье гудит в печи,

Он вам подаст в ладонях каменных

Свои подземные ключи.

Гостям он рад. Не пожалеете…

Возьмете сказки у старух.

И вам сыграет на жалеечке

Про ночи Севера пастух.

1966

Память о родной стороне

Разгулялась непогода,

И упрямы, как волы,

Тащат тушу парохода

Моря бурые валы.

И бегут ручьи по тропам,

И земля к исходу дня,

Та, что в зависть всем Европам,

Раскисает, как квашня.

Где ты, стынь иного края?

Холодок сухой, без зла?

Ах, сторонушка родная,

Ты теперь белым-бела!

Лишь в очах да в небе просинь,

Да еще в озерах гор.

Вся из елочек и сосен,

Вечно диво и простор!

Побережьем именитым

Я брожу. А дальний край

Тянет душу, как магнитом.

Хоть ложись и помирай!

Берег Черного моря,

1967

Я лежу у форштевня, на баке

Я лежу у форштевня, на баке,

И читаю глубин полумрак,

Где вгрызаются грузные раки

В погребенье железных коряг.

Слышу каперов хриплые крики,

Свист мистраля, что бьет в такелаж.

И летят каравеллы и бриги

На безжалостный свой абордаж.

И корма исчезает под пеной,

Как дракон, оседает на дно.

Это славно, что смертью отменной

Нам из жизни убраться дано.

Не в пуху подлокотных подушек,

В бормотанье попов и тоски, —

Умираем, походные души,

Как и прожили век — по-мужски:

Чтобы сердце сжигали пожары,

В жилах сущего пенилась вновь

Неуемная кровь Че Геварры,

Раскаленная Дундича кровь,

Чтоб волна закипала у лага,

И заря у продымленных рей

Пламенела разливами флага

Над соленою синью морей!

Марсель, 1971

Я на судах заморских плавал

Я на судах заморских плавал,

По авеню и рю бродил.

Вертелись вывески, как дьявол.

Глушили уши, как тротил.

От губ лиловых и от челок

Томило, будто в кабаке,

От ваших уличных девчонок

С дымком тоскливым в кулаке.

Луна в чужих горах сгорала,

В обвалах облачной шуги,

И звезды были, как жарки́,

Как очи батюшки Урала

Из-под густых бровей тайги.

…Торчу на вашем перекрестке,

А все иная синь видна,

И одинокие березки,

И рядом женщина одна, —

Огнеопасна, как береста, —

Зажги — и душу раскали.

…И ждать непросто. Жить непросто

От нашей Родины вдали!

Монте-Карло, 1971

Мадонна

Заунывно, как цыгане

У ночного каганца,

Тянут песенку цикады

Без начала и конца.

Звезды в море смотрят сонно.

Тихо молится в тоске

Синеглазая мадонна

На желтеющем песке.

Худощава, как ребенок.

За кого ее мольба?

За матросов погребенных?

За господнего раба,

Что мерещится ночами.

Чуть заметный, как опал,

Что уехал без венчанья,

Посулился — и пропал?

Перекрестится, поплачет,

Выжмет бедное белье.

Вседержитель вдов и прачек

Смотрит немо на нее.

Подойду и молвлю: — Здрасте…

Руку женщине подам.

— Пожелать позвольте счастья,

Благоденствия, мадам.

Я и сам бродяжил много.

И, не веря в небеса,

За меня молили бога

Тоже синие глаза.

И меня секло песками,

И мутило без дорог,

И меня шторма́ таскали

Вдоль бортов и поперек.

Не выклянчивая милость,

Коченел и я на льду,

И в окопах доводилось

Видеть всякую беду.

Уходил и я от смерти,

С губ стирал не пот, а соль,

Оттого, прошу, поверьте,

Понимаю вашу боль.

Над волной луна в зените

Льет сияние судам.

Не назвался, извините, —

Из России я, мадам.

По любви и я страдаю,

Снится отчее жилье.

Все, кто кормится трудами,

Чтят Отечество мое.

С ним горел в огне пожарищ,

Промерзал насквозь, как наст.

Скажет женщина: — Товарищ…

Руку мокрую подаст.

…Звезды в море смотрят сонно.

Тихо молится в тоске

Синеглазая мадонна

На желтеющем песке.

Ницца

Будни

Заезжен будничною прозою, —

Не той.

Высокой и святой,

Что рядом с чаем, с папиросою,

С душевной,

Сладкой маетой,

Не той,

Над градами и весями,

Где первозданно и старо.

Бежит, поскрипывая весело,

Твое негромкое перо,

А той, которая — собрания

С иных закатов до утра,

А той, которая заранее

Почти смертельна для пера.

Листки календаря помечены,

Испещрены листочки все.

И кружишься с утра до вечера,

Как будто белка в колесе.

И в дальних ящиках забытое,

Засунутое под стекло,

Лежит оружие пиитово —

Бумага,

рифмы

и стило.

Но выйдут сроки — и неистово,

От перегрузок чуть дыша.

Вдруг вздрогнет, призвана горнистами,

В запас не сданная душа.

Почистишь ветошью оружие,

Вздохнешь с улыбкою: — Ну, что ж…

И слава господу, что кружишься,

А то ведь пылью зарастешь!

1973

Подошли мы уже к порогу…

Борису Ручьеву

Подошли мы уже к порогу,

За каким умирает речь.

Я боюсь за тебя, ей-богу, —

Не умеешь себя беречь.

Понимаю: не толстосумы,

Коль копить уж — копить строку.

Только все ж о себе подумай

Хоть единожды на веку.

Впрочем, зряшны мои советы

Жить не на смерть, а на живот.

Где себя берегут поэты —

Там поэзия не живет.

1968

Стихи молчат при штилевой погоде

Стихи молчат при штилевой погоде.

Нужны им грозы. Так заведено.

…Писатели в отставку не уходят,

Пока их муза с ними заодно.

И коль строка последняя не спета,

Бей, кровь, толчками в тесноту и тьму!

Врачи бессильны в недугах поэта, —

Ему чужое сердце ни к чему.

Еще он юных к жизни приохотит,

Пусть годы выгорают, как огни.

…Писатели в отставку не уходят,

Пока еще писатели они.

1968

Врачам

Житейских рек внезапные излуки…

Земной оси неумолимый визг…

…Целую вам натруженные руки,

Благословляю ежедневный риск.

В далеком том, задымленно-багровом,

И в дни иные, что почти без гроз,

Вы были нам и матерью, и кровом,

И снежною берестою берез.

Вы, как любовь, нужны нам и красивы,

Нас век не очень нежит, теребя.

Ах, эти руки матушки России,

Что пеленали марлею тебя.

От напряженья вечного белея,

Они мужчин ласкают, как ребят.

Врачи, мы полагаем, не болеют.

Не устают. Не тужат. Не скорбят.

Они ж, как все. И жизнь не тихий омут.

И я просить правительство хочу:

В День медицины просто рядовому

Установите памятник врачу.

1968

Мы все проходим через смерчи

Мы все проходим через смерчи

И дышим дымным духом их.

Мы все проходим через смерти

Друзей и недругов своих.

И провожая в землю, в темень

Кого-то,

плача и скорбя.

Хороним собственное время,

Частицу малую себя.

О, непосредственность и бодрость.

Года, спаленные войной!

Вас заменяет ныне возраст

Нелегкой мудрости земной.

Печальной мудрости… печальной…

Но и в печали — привкус свой:

Что было — то сильней плечами.

Что есть — то крепче головой.

Прощанье с прошлым — как прощенье

Всего, что жжет наедине.

Чем старше мысли — тем прочнее, —

И в том утеха седине.

1967

Хватило б сил мне Дону поклониться…

Хватило б сил мне Дону поклониться,

Припасть сыновне к отчему плечу.

Я, точно дробью меченная птица,

Из крайних сил на родину лечу.

То бьюсь о скалы, то свергаюсь в пыль я,

Но все ж на юг, роняя кровь, тяну.

В последний раз меня подняли крылья

Над незабытым домом на Дону,

Над детскими станицами моими,

Над маками багровыми в глуши.

…И шелестят донские камыши,

Как Михаила Шолохова имя.

1972

Может, кровь усталая застыла…

Может, кровь усталая застыла,

И копьем бубнового туза

Врежется, попутная, в затылок

Скушная осенняя гроза.

Но в минуту горькую и злую

Я печаль, как пот, утру на лбу.

Из последней силы поцелую

В голубые глазыньки судьбу.

Пусть мираж — и ничему не сбыться,

Все равно — у твоего огня —

Умираю, как слепая птица

О каменья крылья кровеня.

1972

Вместо эпитафии

Сырой песок в моей горсти.

Мой век обуглился и сгинул.

Зря не суди меня. Прости,

Что я тебя одну покинул,

Что я тебя не уберег

От одиночества лихого,

И не мое, а чье-то слово

За душу юношей берет.

Иные плачут, кто-то рад,

А этот скучен, хоть зарежьте.

Но век не ведает утрат,

Он благоденствует, как прежде.

И туча в озере — ладьей,

И о зиме бормочут клены,

И у могил кулик кладет

Свои поспешные поклоны.

1971

И соврал бы, да не могу я

И соврал бы, да не могу я:

Я люблю не тебя — другую —

Не красивую, не стеклянную,

Не прозрачную, как вода,

А туманную, окаянную

И неправую иногда.

Да и ту я люблю, как не́людь:

То вконец перестану верить.

То и жить без нее невмочь,

То, озлясь, прогоню на сутки,

Только чертовы самокрутки

Мне и могут тогда помочь.

А сама-то сама какая?

То один у ней на века я,

Держит день и ночь под рукой,

То морозом дохнет: немилый,

И неумный-то, и постылый,

И бог знает, еще какой.

Через день прибежит — другая,

И на шею тотчас, ругая.

Вся рябиной горит в снегу.

И соврал бы, да не могу я:

. . . . . . . . . . . . . .

Я люблю не тебя — другую.

Вот такую. И как могу.

1960

Века нового новые мерки

Века нового новые мерки,

Гул ракет на крутом вираже,

Но загадка рожденья и смерти,

Как и прежде, теснится в душе.

…Где-то в ды́мке веков и событий,

В тихом шелесте суток и лет

Отыщите меня, позовите,

Я не бросовый все же поэт.

У меня среди книг и книжонок,

В мешанине бумажной стола

Попадался и стих обнаженный,

И сердечная строчка была.

Я точил их частенько ночами,

Мой читатель, утраты терпя.

Чтоб в успехе они и в печали

Недокучно хранили тебя,

Чтоб в живой толкотне общежитий

Ты в ответ поклонился словам.

…Позовите меня, отыщите.

Может, я и понадоблюсь вам.

1972

Поученьям ходячим не верю

Поученьям ходячим не верю

Поученьям ходячим не верю,

Врут они временами без мер.

Источили писатели перья —

Где любви образец и пример?

Почему и целуешь — а пусто?

Как сердца поджигают сердца?

Может быть, настоящее чувство

Первородно всегда, как искусство,

У которого нет образца.

1949

Может быть, угомониться лучше

Памяти Елены Денисьевой

Может быть, угомониться лучше…

Но старик, дряхлеющий уже,

Жизнь сначала начинает Тютчев

На своем закатном рубеже.

Девочка,

наивная по слухам,

Вы к нему пришли, не побоясь.

Что немедля взбесятся старухи,

Слово «связь» читавшие,

как «грязь».

Усмехались циники и трусы, —

То-то фарисеям торжество!

Но метались яростные музы,

Охраняя брата своего!

На ханжей салонных непохожий,

Не в чести давненько у весны,

Он светлее делался,

моложе

От сиянья вашей белизны.

Юная мадонна полусвета,

Близ него вы делались мудрей.

И дрожала седина поэта

Рядом с ясным трепетом кудрей.

Пусть не раз вас слезы оросили.

Их

стирая с вашего лица.

Просветленно плакала Россия

Над последней радостью певца.

Сплетнями терзаемый и хворый,

Он ласкал вас слабою рукой.

…Будь бессмертна женщина,

которой

Мир обязан тютчевской строкой!

1973

Каменеют воробьи…

Каменеют воробьи,

Серые воробушки.

Застываю от любви,

От любви-зазнобушки.

Запасенные слова

Замерзают в глотке,

Тяжелеет голова,

Пьяная без водки.

Ох, морозец нынче крут!

Борется с весною!

Забивает все вокруг

Злою белизною.

Я на улице торчу.

Выходи наружу!

Вот уж перышки пичуг

Пропускают стужу.

Шелестит метель, слепя,

Лепит в лоб занозы,

И на сердце у тебя

Снежные заносы.

Январь 1940

Эка вьюга, эка скука

Эка вьюга, эка скука,

Не видать вокруг ни зги,

Бродит рядышком разлука.

Только шаркают шаги.

Вот она

у изголовья,

Шепчет глухо по пути:

«Безответною любовью

На земле хоть пруд пруди…»

Вот она

уже хохочет,

Уязвляет, как осот:

«Не снега́, а писем клочья

Вьюга

сивая

несет…»

Пакость экая, ей-богу,

Не осот, а осыпь ос!

…Соберусь-ка я в дорогу,

Сяду я на паровоз.

Сяду я на паровоз,

Под которым шесть колес.

Для забвенья лучше нету,

Для сердечных тех хвороб,

Как пойдешь гулять по свету —

Сиверок студеный в лоб!

И тогда от сильной сини,

От морозца близ лица

Вдруг, бывает, поостынут,

Успокоятся сердца.

…От откоса до откоса

Полотно январь сковал.

Паровозные колеса

Бьют разлуку наповал.

1959

Нет, обиды не возьму на душу

Нет, обиды не возьму на душу,

Не к чему нам ссориться опять.

Время созидает, но и рушит,

Прописи не сто́ит повторять.

Лезет в зубы сам собой ответец:

Отгулялось в хмелевой ночи,

В том лесу, где на следах медведиц

Старые тоскуют мохначи.

Там, где тропы мы с тобой торили —

Костерок таежный наш зачах.

Обгорелой грудою опилок

Прошлое дымится в кедрачах.

Я далек от всякого навета,

Но прошу — ни лекарь, ни палач —

Кедрачи когда-нибудь наведай,

О былом содружестве поплачь.

Уж зима на белой тройке едет,

Умирают, охладев, ключи

В том лесу, где на следах медведиц

Старые тоскуют мохначи.

1968

Я сижу у синей речки

Я сижу у синей речки,

Возле выщербленных скал,

Я сижу на том местечке,

Где когда-то вас ласкал.

И дрожат с чего-то руки,

От былого ль, от потерь.

И осины, как старухи, —

Бог их знает, где теперь?

Те, что выжили, — в наросте,

И стоят почти без сил.

Здесь давненько на бересте

Я сердца́ изобразил.

Возле берега брожу я,

Был он раньше муравой,

И внезапно нахожу я

Ножевой рисунок свой.

Травка срезана на силос,

В лодке сломано весло,

Та березка сохранилась,

Только сердце заросло…

1971

Девчонка вырастет красавицей

Девчонка вырастет красавицей,

И побледнеют парни вдруг,

Когда она, смеясь, появится

В кругу знакомых и подруг.

Пока мала, пока попутчица

Ей эта песня для себя,

Я поврачую, как получится,

Ее тряпичное дитя.

И неумеючи, надев очки,

Сижу, орудую иглой.

Вот то-то будет радость девочке,

Певунье этой удалой.

Меня не видя, тихо ойкает

И трет задумчиво висок.

Пускай поплещется за койкою

Ее прозрачный голосок.

Потом уже, когда не в комнате

Она споет — и встанет зал —

Скажу при встрече:

— Вы не помните?

А я вам куклу починял…

1955

Разрыв

1

Ледовитой ночью черной

Вьюга хлещет в камень горный.

Ни рассвета, ни зари.

Черствый камень Тунтури.

…Ты сидел в палатке жесткой

И, почти сморенный сном,

Обжигался папироской,

Спиртом, чаем и огнем.

Поминал ты тех, с кем прожит

Год ли, два, кого любил,

Тех, кому еще, быть может,

И поныне чем-то мил,

Тех, кому при неудаче

Невзначай плечом помог,

С кем в Атлантике рыбачил,

В океанском шторме мок.

И совсем открыл бы душу,

Да схватился, стон тая:

«Ах ты, Валенька-Валюша,

Волчья песенка моя!..»

2

— Слушай, парень, брось таиться,

Я и сам, поверь, земной,

Тоже стреляная птица —

Верил женщине одной.

Надо мной не раз, бывало,

Забирала баба власть,

И почти что с ног сбивала

Штормовая эта страсть.

Ничего, вставал на ноги,

Правил вывихи рывком,

И ночами да в дороге

Думал так себе тайком:

«Где-то слышал я присловье,

Будто каждый человек

С настоящею любовью

Раз встречается за век».

Хуже нет, как в одиночку

Воевать с бедой, сосед, —

Не таись, а вдруг за ночку

Добрый сыщется совет.

Мы в мешках моих заляжем, —

У тебя ведь нет мешка, —

В спальне этой можно даже

Поболтать исподтишка.

Нам, поверь, не будет тесно:

В два дыханья, в две души

И рассказ, и даже песня

Так бывают хороши!

Хоть расстанемся мы вскоре,

Да в молчанье малый прок.

Так скажи, какое горе?

«Хорошо, скажу, браток…»

3

«Поминаю, Валентина,

Как хранил в душе тебя,

Безобманно, беспровинно

На земле одну любя.

В долгих плаваньях, в разлуке,

Знаешь это ты сама.

Жил в рассеянье и скуке,

Выбивался из ума.

Тощий, хмурый — у штурвала

С курса вдруг сходил в ночи,

И белел, как мел, бывало.

Хоть белухою кричи.

И разгул воображенья,

И тоска во тьме ночей

Шли ко мне изображеньем

Въявь смеявшихся очей…»

4

«Мне в запас бы наглядеться,

Мне б листочек письмеца, —

Может, легче б стало сердцу

На часок, не до конца.

Писем нет, молчит морзянка,

И взяла меня, браток,

Та неладная болтанка.

Что порою валит с ног.

С вахты выйду — и за водку,

Совесть вовсе замарал,

И твердил я: — Дайте отпуск

Ненадолго на Урал…

Капитан сказал: — Поможем…

Поезжай… да все же, друг,

Разным женщинам прохожим

Сам не суйся под каблук…

Я и в толк тогда не принял —

Был счастливый и чудной, —

Что он бил по Валентине,

По Валюше Варгиной.

По Валюше Варгиной,

Что была в любви со мной…»

5

«Ну, побыл я на свиданье

День-другой, да и задрог,

Спел поминки на баяне

По своей любви, браток.

А потом сказал в запале:

— Брось ты гнуть дугою бровь.

Ты свои ужимки, Валя,

Для другого приготовь.

Не со мною ты немало

Провела ночей в саду,

Не меня ты целовала

У поселка на виду.

Красотою петли вила,

Не ступала за черту,

Покупателя ловила

Ты на эту красоту.

Тот пригож, да плохо служит,

Этот крив, хотя и хват.

Ты подыскивала мужа,

Будто бабушка — ухват.

Нет, не брал я эти слухи

У кухонного огня.

Только тыкали старухи

Сами пальцами в меня.

Моряка любила вроде…

Что осталось от любви?

Твой, другой, он рядом бродит,

Ты лови его, лови!

И наступит день фартовый,

Подойдет твоя пора:

Выйдешь замуж за целковый,

Нарожаешь серебра!

Жалко мне: околдовала

Ты меня пустым грехом,

Жаль еще: ночей немало

Сердце пело петухом.

Жаль еще — писала: «Вышью

Розу я тебе и мак».

Жаль еще: защельной мышью

Заворожен был, дурак… —

Так сказал я той, которой

Бредил я, мечтой томим;

Той, что мне была опорой,

Стала горюшком моим;

Той, какую сердцем нежил,

Грел, дыша в ладошки ей,

Обжигаясь ветром свежим

Долгих северных ночей.

И еще сказал я гневно:

— До конца казнись, змея,

Валентина Алексевна,

Валя бывшая моя!

Толки шли ко мне порою,

Все ж я верил, как в свое, —

В сердце малое, пустое,

Воробьиное, твое.

Совесть брал я на поруки,

У тебя она, как пыль,

Легче обмануть в разлуке,

С расстоянья в тыщу миль.

Ты зачем мне объявляла,

Что огонь горит в крови?

Ты зачем душой виляла,

Целовала без любви?

Ты зачем в горах Урала,

У озер, во мгле лесной

Впереглядушки играла

На свиданиях со мной?

Я прощал немало людям,

Но такое — никому.

Так давай сердца остудим,

Край терпенью моему?

Мне и горько, и обидно,

И спрошу я оттого:

Неужель тебе не стыдно

Сердца злого своего?..

Час остался до рассвета.

Ты ответить мне должна…»

6

И сказала мне на это

Валентина Варгина:

«Я и злая, и плохая,

И не девка, а металл, —

Все ты, парень, перехаял,

Пустяков набормотал.

Некозырный мальчик милый,

Ты не жаль меня осой,

Тут не взять ни злом, ни силой,

Ни грозою, ни лозой.

Мало ль что — былое слово?

Целованье на ходу?

Не случалось с кем такого

На семнадцатом году?

И теперь храню твой снимок,

И теперь ты мил, так что ж?

Поцелуями одними

На земле не проживешь.

Я мечту имела: годик,

Два ль, — на краешке земли,

В море, в чертовой погоде —

Ты — добытчик для семьи.

Ради той добычи верной,

Что нужна не мне одной,

Я б ждала, была примерной,

Нестроптивою женой.

Ну а где достатки эти?

Поминал ты в письмах? Нет.

Как мы стали б жить? А дети?

Да и нам немало лет.

Не жадней других, не хуже,

Интересней прочих баб,

Я желаю жить при муже

Не беднее их хотя б.

В молодой пока поре я —

Не хочу таскать хомут.

Подурнеешь, постареешь —

Замуж, милый, не возьмут.

Потому, залетка умный,

Вот тебе и весь ответ:

По дешевке красоту мне

Отдавать расчета нет…»

7

«Мне тоска мутила душу,

И сказал я, как спьяна:

— Будьте прокляты, Валюша,

Валентина Варгина!

Вы, ласкаясь, кривью жили,

Вы мою срамили честь,

Вам не страшно оболживеть,

Лишь бы сладко пить и есть.

Уж простите, право, дурня,

Что явился без рублей.

Что не стал он в жизни шкурник,

Каин совести своей.

Ничего вокруг не видеть,

Только сало тискать в пасть —

Это — молодость обидеть,

Это — душу обокрасть.

Так себя навек завялишь,

Потеряешь в жизни нить.

Очень скучно для себя лишь

Жить и землю тяготить.

А кругом такие дали…

Не в одном оконце свет…

Ладно, нечего скандалить,

Тратить попусту совет.

Затянула, видно, тина

Вашу душу всю до дна.

Так прощайте, Валентина,

Валентина Варгина!..»

8

Воет вьюга повсеместно.

Гонит снег с вершины прочь.

За стеной палатки тесной

Залегла медведем ночь.

Разбивает ветер тучи,

Целиной бежит сквозной,

Ходит черною, могучей

Океанскою волной.

«Вот, я все сказал до края

Про мое житье-бытье.

Буду помнить, умирая,

Я свидание свое.

Шел я пеший, будто леший,

Думал, может, на ходу —

Не совсем еще сгоревший,

Я душою отойду.

Только нет, душе мятежно,

Что скажу я кораблю!

Я ж любил ее безбрежно,

Ныне — подлую — люблю.

Раньше грела сердце почта, —

Порвалась и эта нить.

Вот казню себя за то, что

Не могу ее забыть.

Или счастье только снилось?

Иль гроша не стоит честь?

Отчего, скажи на милость,

На земле такое есть?»

9

— Что же мне тебе ответить?

Не утешу я, моряк.

Все мы знаем, что на свете

Не прожить без передряг.

В простоте святой и жидкой

Было б легче, может быть,

Все свалить на пережитки.

Плюнуть, бросить и забыть.

Нет, не то. А все же ясно:

Выбивают клином клин.

Ты не мучь себя напрасно,

Не живи с бедой один.

Право, лучше у истока

Разойтись, еще любя,

Чем потом весь век жестоко

Каждый день казнить себя.

Ну, не дергай мрачно бровью,

А пойми, не хмурь лица:

Лишь одна любовь

с любовью

Может сладить до конца…

10

Ты сказал: «Пора в дорогу,

Пожелай, браток, добра…»

Выли прямо у порога

Океанские ветра.

Покурив молчком под кручей,

Потоптавшись полчаса,

Разошлись мы, взяв на случай

Друг у дружки адреса.

Буря билась с диким плачем

В голый камень Тунтури.

И вставал из тьмы Рыбачий

В первых проблесках зари.

Кольское Заполярье — Урал,

1953

Я издали любил вас. Издали…

Я издали любил вас. Издали.

Ни запретить. Ни под арест.

Я целовал во сне вас истово,

Как старики целуют крест.

Я огородами и тропами

Бродил у вашего двора,

И терпеливо слушал проповедь

Пенсионеров от пера.

Они учили — что́ не велено,

Плюс проклинали грех и плоть.

И тарахтела речь Емелина,

Которому черед молоть.

И пальцы вздев, они, как исстари,

Свою из губ сучили нить.

…Я издали любил вас. Издали.

Ни под арест. Ни запретить.

1971

Нет, не гожусь я в судьи строгие

Нет, не гожусь я в судьи строгие,

Что мямлят, истины твердя.

Меня минувшее не трогает,

Ему я, право, не судья.

Былому времени отпетому,

Быть может, сгинуть не черед.

Но я люблю вас — и поэтому

Вам все прощаю наперед.

И я — надежда вам не ложная,

Не мимолетная беда,

И жизнь такая, как положено —

Живая, грешная вода.

И я, признаться, вам завидую,

Благословляя, как напасть,

И вашу боль, и вашу битую

И неповерженную страсть!

1972

Ночь провел я вместе с вами

Ночь провел я вместе с вами

Там, где Симон Кананит

Бредит мертвыми словами,

Зло железами звенит.

Наверху, еще не в силе,

Пел во тьме ручей зачин.

Мы смеялись и грустили

Без особенных причин.

Были радость и доверье,

Чьи-то добрые стихи,

И дарили нам деревья

Золотые пустяки.

Под косматой буркой бука,

В час душевного тепла

Были мы одни. И скука

Третьей лишней не была.

Хмель кружился на поляне,

И, небось, я оттого,

Наподобье старых пьяниц,

Не запомнил ничего.

Кавказ, 1968

Все слова, как наказанье

Все слова, как наказанье,

Все стихи, как глухота.

Я люблю вас несказанно,

Ваши тихие цвета.

Глаз глубинное горенье, —

Запылавший от него

Огонек стихотворенья,

Откровенья моего.

Оттого и ноша проще,

И видней иной изъян,

Что иду я не на ощупь,

Вашим светом осиян.

Сам себе кажусь моложе,

И горжусь, сжигая век,

Что для вас я, видно, тоже

Не прохожий человек.

1969

Воспоминание

На песке кипела пена,

Тьма творила волшебство,

И была благословенна

Ночь доверья твоего!

Огрызался гром над нами,

И стонали тополя,

И качалась, как цунами,

Черноморская земля.

Ливень рушился, стеная,

Забивая окоем.

И стояла ты, лепная,

В мокром платьице своем.

А потом гроза умолкла,

Посинела гор гряда,

И ворочалась у мола

Изнуренная вода.

На заре кричали чайки,

Чуть поскрипывал причал,

И на море, цвета чаги,

Парус спущенный скучал.

Будто угли под золою,

На закате облака —

Тлело в памяти былое,

Непогасшее пока:

Я искал тебя немало,

Но, закованная в льды.

Погребала даль немая

Мимолетные следы.

Я искал тебя вседневно,

Припоздавшая весна,

Синеглазая царевна

Из мальчишеского сна.

…Отпылали гор вершины,

Бриз раскачивал буи,

И, вздыхая, тишь сушила

Косы влажные твои.

Улыбнулась ты устало,

Ты сказала: — Что ж, зови…

И на этом свете стало

Больше боли и любви.

1973

Ах, пустое дело в душу лезть!..

Ах, пустое дело в душу лезть!..

Я не поп, и ты — не в божьем храме.

Я люблю тебя, какая есть,

С бедами твоими и грехами.

Дни тропою дыбятся крутой,

И не всем — одна и та же ноша.

Я и сам, ты знаешь, не святой,

Впрочем, мне поверь, и не святоша.

С детства помним: не рабы вещей,

Души наши — для родного края.

Леший с ними, для которых щель

В дом чужой благословенней рая.

Я давно не молод. Мне видней:

Чаще — рядом с черным голубое.

Не родной бывает нам родней,

А сестра, что вынесла из боя.

Нет, ни рай, ни царские врата

Идеалом не были нелепым,

А на стройках юности — братан,

Что делился дружеством и хлебом,

Не пилил за мелкие грехи,

Мог за дело всяческое браться,

И читал до полночи стихи

О коммуне равенства и братства.

Оттого я, верно, и пришел,

Не чудивший на веку от скуки,

Под твои приветные, как шелк.

Отдыха не знающие руки.

1972

Пусть их шепчутся и судачат

Пусть их шепчутся и судачат,

В щель замка норовят залезть, —

Это выпала мне удача,

Что ты есть у меня. Ты есть!

Дни, как лошади под вожжами, —

Мимо рощиц, полей и лиц,

И березы, как прихожане,

Торопливо падают ниц.

Ослепляет жгутами ветер.

И целую я наяву

Белоснежные зубы эти,

Глаз июньскую синеву.

Плещут очи огнем без чада,

С холодком вперемежку зной.

Ты лети, коренной, как надо.

Рядом с лебедью-пристяжной.

Ты лети коренник, лети же,

К черту вожжи и удила!

Или кровь у нас стала жиже,

Чем когда-то в бою была?

Лебединым последним плачем

Юность нам посылает весть.

Это выпала мне удача.

Что ты есть у меня. Ты есть!

1970

Отгорел закат над синью

Отгорел закат над синью,

Вьется дымка у курьи.

Пахли мятой и полынью

Губы тонкие твои.

Ты сказала, щуря очи:

— Зябко, господи спаси…

Отчего такие ночи,

Будто брага, на Руси!

Отчего фатой венчальной

Под луной блестят пески?

Чайки плачут беспечально?

Сыч хохочет от тоски?

Отчего в ночах России,

На свету своей души,

Даже бабы пожилые

Бесподобно хороши?..

Я ответил: — Видно, это

Оттого, что в лунной мгле

Наша песенка не спета,

Слава богу, на земле,

Оттого, что наше лихо

Не дает пока нам весть.

Ты косой тряхнула тихо,

Ты сказала: — Так и есть.

Ты сказала: — Наши узы

Впрок ковали колдуны…

И звезда горела в бусах,

И мерцали в косах русых

Искры первой седины.

1969

Бабий век

Бабий век — сорок лет.

Одна из поговорок.

Забрели с тобою в мо́рок

Сонных стариц — мертвых рек.

Ты вздыхаешь: — Скоро — сорок…

Ты горюешь: — Бабий век…

Для чего же эта жалость,

Будто плач перед венцом?

Ты платочком повязалась,

Девка статью и лицом.

Не роняй, как слезы, слово,

Сердце вицей не секи.

Это просто нетолково,

Это, право, пустяки.

Люди — разная порода,

Не всегда молва права.

Я подслушал у народа

Сокровенные слова.

От избытка лет страдая,

Жизнь, как прежде, славословь:

Любишь — значит, молодая.

Бабий век — пока любовь.

…На Урале, на покосе,

Есть свой срок, когда с дорог

Морось мелкую уносит

Предрассветный ветерок.

Ты забыл о тьме и стужах.

В лужах синь отражена.

Тихо рядом. Тихо в душах.

В целом мире тишина.

1971

Чем чувство больше…

Чем чувство больше, тем слова короче.

Чем сердце чище, тем скромней язык.

Мне по душе твои скупые строчки,

К немногословным письмам я привык.

Зачем любви признания и речи?

Достаточно обоим та́к прожить:

«Люблю» — сказать друг другу в первый вечер

И у могилы это повторить.

1950

Феникс

Милая, нам незачем сердиться,

Не тирань вопросами меня.

Снится мне все чаще Феникс-птица,

Грозная и грустная девица

С крыльями из пепла и огня.

По ночам, когда луна в зените,

И детишек пестует лиса, —

В эту пору сказок и наитий

Чья-то тень мелькает на граните,

Звонко загораются глаза.

И опять мерещится иль мнится

Легкое касание руки.

И живут желанных женщин лица,

И приходит время, чтоб родиться

Яростной диковине строки!

Век — не вечно радость и цветенье,

Но бессмертно жизни торжество.

…Вновь на скалах сказочные тени,

И, сгорая, возникает Феникс

На заре из пепла своего

Обновленья ласковое чудо,

Оживай, багряное, и впредь.

Отвяжись, постыдная остуда,

И сгорай, душа моя, покуда

Ты еще умеешь догореть!

Синим светом сновидений снова

Приходи. Ликуя, отрави

Домыслами времени иного,

Жаркою и тайною обновой

Оперенной пламенем любви!

1971

Не дал мне бог ни денег, ни удачи

Не дал мне бог ни денег, ни удачи,

И если что стяжал я на веку —

Одну тебя. Но кумушки судачат,

Как старые сороки на суку.

Я знаю: жизнь — неласковый учитель,

Но все ж прошу: умерьте этот гам.

Ах, замолчите! Право, замолчите!

Ну, дайте ж отдых вашим языкам!

Опять у вас я вроде на примете…

Любые семьи бог благослови.

Но жизнь — увы! — мудреней арифметик,

И нет глубин, загадочней любви.

Не новость это, впрочем. И весенний

Свой грустный груз я молча волоку.

…Не дал мне бог ни денег, ни везенья,

Одну тебя стяжал я на веку.

1972

Хорошо в глаза твои глядеть

Хорошо в глаза твои глядеть

(Их, такие, рок дарует вдовам), —

И себя, поникшего в беде,

Молодым увидеть и бедовым.

Хорошо ласкать твою ладонь

(Мы не часто любим и любимы), —

И почуять силу и огонь

Магмы, обжигающей глубины.

Хорошо души услышать тишь

(Слез слепых ты пролила немало!), —

Даже понимая: штиль, он — лишь

Отголосок грохота и шквала.

Хорошо, когда любовь жива

(Не забудь свидания и числа), —

И ронять обычные слова,

Полные диковинного смысла.

Хорошо угадывать и знать

(Пусть любовь старинна, как планета), —

Что ты вечно — синь и новизна

Голубого солнечного света.

1973

Когда-нибудь, в итоге долгих лет

Когда-нибудь, в итоге долгих лет,

Последний лист отзеленевшей ветки,

Покажешь ты в смущении куплет

Своей знакомой доброй и соседке.

И скажешь, робость пряча за смешком,

И кутаясь в платок от непогоды:

«Был стихотворец… баловал стишком

Меня в давно исчезнувшие годы.

Хоть грязь, хоть темь, а все равно торил

Ко мне тропу. Любил, не изменяя.

И всенародно в книжках говорил.

Что, может быть, из неба и огня я.

Коль есть любовь — и жизнь, как на пиру,

И называл он, модницам на зависть,

Меня и лапушкой, и умницей — не вру, —

И самой незлобивой из красавиц.

И то сказать, — я не была рябой,

А уж любила пылко, право слово…»

Пусть юность утешается собой,

Пусть старость оживает у былого…

1972

Уже за окнами светает…

Уже за окнами светает,

И свет тот зыбок, как от свеч.

Я письма женские сжигаю,

Чтоб разом прошлое отсечь.

Гори, бумага, ярься, печка,

Корежьтесь в дыме и огне

Пустое, гладкое словечко

И слово света обо мне.

Ах, женщин суд, крутой и скорый,

В ударах выцветших чернил!

Я был вам, женщины, опорой

И никогда вас не чернил.

И вы мне были, как даянье

Судьбы — не мачехи, о нет! —

Вы были бурей и боями

И обаяньем этих лет.

Вы были… были… И до грани,

Что отделяет «был» и «есть» —

Вы жизнь моя и умиранье,

Мое бесчестие и честь.

И жалость жалит, как пилою,

И рушит душу напролом,

И невозможно сжечь былое.

Сжигая письма о былом…

1968

Я боюсь возвышенного слога

Я боюсь возвышенного слога,

Оттого, в смущении хрипя,

Говорю: — Земля бедней намного

И бледнее зори без тебя.

Ах, какое все-таки везенье,

Что однажды, будто краснотал,

На тропе проселочной осенней

Огонечек твой затрепетал!

Поначалу, крохотный и хилый,

Точно искра малая в мороз,

Он тихонько набирался силы

И до неба синего дорос.

Он теперь от края и до края,

Полыхает извне и во мне,

И горю светло я, не сгорая,

На твоем нечаянном огне.

1973

Content

Лирика разных лет

В бою. На линии атаки

Земли немая нищета

Ржавеет каска на могиле

Долбили мины битый лед

Сложил бы строчку и сберег

Река

Блестит на травке первый иней

Мальчик на дороге

Бои гремят еще в Европе

Баллада об уральском танке

В станице пушки… пыль… обозы…

Шинель бойца давно заиндевела

В солдатском зеркальце случайно

В окопе, в поле

Полярная звезда

Горизонт горел, как факел

На поле боя падают солдаты

Когда-нибудь, когда пройдет война

Могила танкистов

Еще в быту штабные карты

На закате провожала

Видно, так судьба связала нас

Я даже не знаю — жива ты

В праздный вечер

И мы живем, забыть не в силе

Мальчикам Великой войны

Мне порою мерещится чудо

Мне порою мерещится чудо

У Байкала легкими ночами

Осины синие, босые…

Убралась зима, раскаясь…

На ржавце, на воде стоячей

Иду по первой тропке

В крови у нас гнездятся быль и небыль

Слушайте космические знаки

Мир ночей — и таинство, и чудо

В студеный сон вороний

Рабочему классу Урала

Мы не воздухом — ветром дышим

В заливе Мотовском, зеленом

Солнца не было два месяца

Все из синего льда

Обвязались мы не зря

Он молча плакал, оттого что…

Ты ничего не пишешь снова

Льняные свои колечки…

Своей доволен я судьбою

Что жизнь, лишенная горенья?

В детстве просто все и красиво

В недели доброго подъема

Когда приходит неудача

В такую ночь не спать, а бредить

Немало слов ржавеет на веку

Время

Намедни муза изменила мне

Забрось перо, забей ворота…

Поэзия

Тишина… Тишина… Тишина…

Жизнь пережить — не поле перейти

В двери прошлого я стучусь

Мой дед Павел

Дай нам бог компании без фальши

Коктебель

Северяне

Чертишь, чертишь знаки на бумаге

Был бы ярый я, как когда-то

Ночь беззвездная такая

Горит звезда над миром старым

На жарком юге в горы бегаем

Память о родной стороне

Я лежу у форштевня, на баке

Я на судах заморских плавал

Мадонна

Будни

Подошли мы уже к порогу…

Стихи молчат при штилевой погоде

Врачам

Мы все проходим через смерчи

Хватило б сил мне Дону поклониться…

Может, кровь усталая застыла…

Вместо эпитафии

И соврал бы, да не могу я

Века нового новые мерки

Поученьям ходячим не верю

Поученьям ходячим не верю

Может быть, угомониться лучше

Каменеют воробьи…

Эка вьюга, эка скука

Нет, обиды не возьму на душу

Я сижу у синей речки

Девчонка вырастет красавицей

Разрыв

Я издали любил вас. Издали…

Нет, не гожусь я в судьи строгие

Ночь провел я вместе с вами

Все слова, как наказанье

Воспоминание

Ах, пустое дело в душу лезть!..

Пусть их шепчутся и судачат

Отгорел закат над синью

Бабий век

Чем чувство больше…

Феникс

Не дал мне бог ни денег, ни удачи

Хорошо в глаза твои глядеть

Когда-нибудь, в итоге долгих лет

Уже за окнами светает…

Я боюсь возвышенного слога