Виталий Вавикин

Третий источник

Выбирая богов, мы выбираем свою судьбу.

Вергилий

Пролог

На планете Мнемоз шел дождь. Небесная вакханалия накрывала цветущие земли своим всепроникающим саваном: пригибала травы к земле, сбивала с деревьев листья, ломала цветы. Отель «Амелес», расположенный в самом центре планеты, в ее сердце, казался одиноким и покинутым. Десятки бассейнов опустели, предоставив свою синюю плоть крупным дождевым каплям. Тысячи мощенных белым камнем троп, которые тянулись от отеля, как вены от сердца, омывались нескончаемыми потоками воды. Десятки казино, театров и ресторанов пустовали, тщетно дожидаясь своих клиентов. Даже бордели – и те закрылись задолго до рассвета, распустив по домам заскучавших блудниц, чьи таланты в эту ночь остались невостребованными.

Адриана собрала вещи и попрощалась с Финлеем.

– Может быть, ко мне? – предложила она ему, задержавшись на мгновение в дверях. – Хотя, наверное, нет, – ответила она самой себе. – Не сегодня.

Финлей улыбнулся ей, но Адриана уже не увидела этого. Дождь барабанил по плексигласовой крыше, бился о тротуар, забрызгивая ноги. Адриана прикрыла голову кожаной сумочкой и перебежала на другую сторону тротуара. Пушистый зверек с большими глазами, которого дождь выгнал из своей норы, зашипел, защищая территорию.

– Ну что? Тоже не любишь дождь? – спросила Адриана.

Зверек фыркнул и попятился назад.

– Никто не любит, – сказала она и протянула руку, чтобы погладить ка-доби.

Зверек снова фыркнул. Его мокрая шерсть вздыбилась.

– Ну и черт с тобой, – Адриана выпрямилась и пошла прочь.

Ка-доби засеменил следом. Иногда блудница оглядывалась и смотрела на зверька. Тогда он останавливался и снова начинал фыркать. Адриана вошла в лифт и позвала ка-доби. Он опасливо попятился. Двери закрылись.

– И стоило идти?! – сказала блудница.

Она вышла в коридор. До квартиры и сна оставалась пара шагов.

– Мадам! – осторожно позвал ее незнакомец.

Адриана смерила араба усталым взглядом.

– До рассвета еще далеко, мадам, – улыбнулся араб, склоняя голову.

– До рассвета еще целая ночь, – согласилась Адриана. – Но бордели уже закрылись, а вы не похожи на человека, способного оплатить отдельный номер и…

– О! Не я, мадам! – прервал араб, смиренно склоняя голову. – Мой господин приглашает вас.

– Ах! – Адриана попыталась взглянуть на араба иначе. Представить его в качестве слуги. – Прости. Не могу вспомнить…

– Не извиняйтесь, мадам! – черные глаза араба скользили по ее телу. – Вы не знаете моего хозяина. Не должны знать. Он никого не рисует дважды. Никогда не рисует.

– Рисует? – Адриана посмотрела на двери своей квартиры. – Боюсь, ты ошибся, слуга, – разочаровано сказала она. – Я блудница, а не натурщица.

– Разве? – в голосе араба мелькнула дерзость. – Разве мадам не позирует каждую ночь?

– Боюсь, это немного другое искусство.

– Поэтому мой хозяин и приглашает вас, – почтение араба лопнуло, как воздушный шар. Теперь он открыто разглядывал Адриану, раздевал ее своими черными глазами, изучал ее тело. – Его кисти ждут вас, мадам.

– Кисти? – блудница подумала, что ночь действительно будет долгой.

Ка-доби поднялся по лестнице, услышал ее голос и начал скрестись в закрытую дверь.

– Ваше животное? – спросил блудницу араб.

– Теперь, наверное, мое, – сказала она.

Зверек посмотрел на араба и недовольно фыркнул. Адриана открыла дверь в свою квартиру.

– Ну проходи, – сказала она ка-доби.

Зверек принюхался, сравнивая запахи.

– Да проходи. Не бойся. – Адриана посмотрела на араба и улыбнулась. – Никто ведь не любит ждать, верно?

Араб поклонился. Ка-доби перепрыгнул через порог и недовольно зафыркал. Адриана закрыла дверь.

– Так, значит, твой хозяин художник? – спросила она араба.

Он снова поклонился.

Лифт возвратил их в просторный холл. Дождь намочил одежду. Адриана вспомнила Финлея.

– Выходит, твоему хозяину нравятся женщины? – спросила она араба.

– Моему хозяину нравятся картины. – Он вызвал лифт и пропустил блудницу вперед. – Все остальное лишь образы, ассоциации.

– У меня есть один знакомый, – осторожно сказала Адриана. – Так вот он говорит, что все художники, которых он знает, – гомосексуалисты.

Араб промолчал. Они вышли в коридор, освещенный гобеленами. Под ногами был мягкий ковер, в котором тонули тонкие шпильки блудницы. Дверей было мало, а те, что были, выглядели массивными и пестрели золотыми украшениями. Араб осторожно открыл одну из них и, склонившись, предложил Адриане войти. Пропитанный художественными красками воздух наполнил легкие. Сотни зажженных свечей рождали причудливые тени. Закрытые окна заглушали шум дождя. Художник стоял у мольберта, изучая Адриану такими же темными, как у слуги, глазами.

– Я Назиф, – сказал он.

– Адриана, – сказала блудница.

– Я знаю, – он жестом поманил ее к себе. Смуглые руки прикоснулись к лицу. Пальцы сжали подбородок, заставляя повернуться. – Идеально, – сказал Назиф.

– Мы все идеальны, – улыбнулась Адриана.

– Не все.

– Я говорю о блудницах.

– Не надо, – художник прижал указательный палец к ее губам. – Не говори, – на его тонких губах появилась улыбка. – Я же не поэт, чтобы запечатлеть тебя словами.

Его руки заставили ее обернуться.

Женщина. Она сидела на диване, желтый свет сотен свечей ласкал ее обнаженное тело. Черные шелковистые волосы струились по плечам, прикрывая грудь и бедра. Ноги были широко разведены в стороны, открывая украшенные пирсингом гениталии. Тонкие нити, продетые в серебряные кольца, раскрывали тело, словно бутон, обнажая розовую сердцевину.

– Так мы не одни? – Адриана посмотрела на художника и улыбнулась.

Он снова развернул ее к обнаженной женщине.

– Она тебе нравится?

– Возможно, – Адриана чувствовала, как руки Назифа сжимают ее плечи.

– Подойди к ней, – сказал художник.

– Подойти?

Блудница попыталась отыскать взглядом слугу, но его нигде не было. Лишь женщина на диване, в глазах которой, казалось, таится сама ночь. Адриана осторожно сделала шаг вперед. Затем еще один. И еще. Художник отпустил ее плечи. Теперь блудница стояла между мольбертом и диваном.

– Ближе, – сказал Назиф.

Женщина на диване не двигалась. Ее черное лицо было бледным, как воск.

– Она… Она настоящая? – спросила Адриана, поворачиваясь к художнику. – Живая?

Он кивнул – далекий, размытый слабым светом образ. Пламя одной из свечей задрожало, захлебываясь расплавленным воском.

– Странная ночь, – сказала Адриана.

– Тебе не нравится?

– Не знаю, – она машинально улыбнулась.

– Прикоснись к ней, – сказал художник.

Блудница обернулась, но тени уже скрыли его лицо. Она снова вспомнила Финлея. Почему он никогда не рассказывал ей ни о чем подобном? Или же подобного никогда и не происходило с ним?! Адриана осторожно протянула руку и коснулась женской груди с проколотыми сосками. Черная кожа была теплой и гладкой.

– Теперь поцелуй ее, – донесся далекий голос Назифа.

Адриана подалась вперед. В черных глазах странной женщины горели сотни свечей. Ее лицо оставалось непроницаемой маской. Губы были мягкими, но безразличными. Адриана задержала поцелуй, пытаясь уловить дыхание. В повисшей тишине затрещала, угасая, еще одна свеча.

– Ниже, – услышала блудница шепот художника. – Не в эти губы.

Его взгляд прикоснулся к ней. Она почувствовала это, как что-то материальное. Склонила колени и опустилась между раздвинутых ног к раскрытой в ожидании плоти. Холодное серебро коснулось щеки. Нити натянулись сильнее.

– Хорошая девочка, – похвалил художник, и Адриана услышала, как скользит по холсту кисть, нанося краску. – Очень хорошая.

Она закрыла глаза и подчинилась инстинктам.

Часть первая

Глава первая

За три месяца до сезона дождей.

Планета Нуминос.

Мастерская Назифа Харра аль Саммана.

Жирный таракан бежит по незаконченной картине. Его тонкие лапки вязнут в не успевшей засохнуть краске.

– Чертово животное! – говорит Назиф.

Женщина лежит на кровати. Смотрит на художника и улыбается.

– А ты так и оставь, – говорит она.

– Так? – Назиф смотрит на картину. Таракан приклеился к женской груди: чуть выше дряблого коричневого соска, чуть ниже черного родимого пятна. – Хотя ты права, – говорит художник. – Разницы все равно не будет.

Натурщица одевается и уходит.

– Завтра приходить? – спрашивает она, перед тем как закрыть дверь.

– Завтра? – художник считает оставшиеся деньги. – Нет. Завтра я, пожалуй, поем.

Натурщица смеется. Дверь закрывается. Тишина. Пыль летает в лучах далекого солнца. Вялые мухи ползают по столу, собирая оставшиеся крошки.

– Скоро и они подохнут, – говорит Назифу слуга. Араб лежит на грязном тюфяке и чешет ввалившийся живот. – Почему бы вам не нарисовать мадам Чиджир? – спрашивает он. – Она, кажется, обещала неплохо заплатить, к тому же явно питает к вам слабость.

Назиф молчит. Последняя женщина, которую он рисовал, расплатилась натурой, отданной за ненадобностью слуге. Назиф смотрит на араба. Сейчас, он, наверное, предпочтет сытый обед любой красотке…

– Так как насчет Ясмин? – спрашивает его Кемпбел по телефону.

– Ясмин? – Назиф смотрит на картину обнаженной женщины. Единственную картину, которая что-то стоит в этой мастерской. Все остальное – хлам. Без сердца. Без души. Всего лишь краска на грязных холстах. – И что у меня останется, если я продам Ясмин? – спрашивает Назиф.

– Не думай о том, что останется! – смеется Кемпбел. – Думай о том, что приобретешь!

Художник смотрит на слугу. Араб пожимает плечами.

– Даже ты меня предал, – говорит ему Назиф.

– Я есть хочу, – говорит араб.

– Он есть хочет, – говорит Назиф, сжимая телефонную трубку.

– Сто тысяч кредитов, – говорит Кемпбел.

– Это хуже, чем смерть, – говорит художник.

– Это лучше, чем твоя жизнь. Когда ты последний раз рисовал что-то стоящее? А я предлагаю тебе шанс.

– Ясмин дороже ста тысяч.

– Ясмин бесценна, – Кемпбел снова смеется. – И никто не сможет заставить ее остаться в твоей мастерской.

– Я ее сожгу, – Назиф смотрит по сторонам. – Мастерскую, слугу, себя.

– Картину только отдай!

– Отдам.

– Тогда я уже в пути.

* * *

Слуга пересчитывает деньги и говорит, что все в порядке. Художник не смотрит на него. Не слушает. Его взгляд прикован к картине Ясмин. Кемпбел запаковывает картину, что-то напевая себе под нос. Оберточная бумага прячет обнаженную женщину слой за слоем. Сначала ноги, потом живот, грудь. Зеленые глаза в последний раз смотрят на художника.

– Хочешь совет? – спрашивает Кемпбел. – Найди ее. Найди эту бабу и скажи, что у тебя теперь много денег. Трахни ее и сними это дурацкое напряжение!

– Береги ее, – говорит Назиф.

– А хочешь, я достану тебе ее клона? – Кемпбел закуривает. – У тебя же теперь есть деньги.

– Уходи.

– Можно со скидкой. У тебя есть уже слуга-араб. Почему бы не приобрести слугу-картину? Когда-то же должны они послужить и тебе.

– Забирай ее и проваливай! – орет Назиф.

– Береги его, – говорит Кемпбел арабу. – Когда-нибудь он может создать еще одну Ясмин, – сигарета падает на пол, и он тушит ее ногой. – Хотя, может, и нет.

Шум города врывается в открытую дверь.

– Надо было ее сжечь, – говорит художник.

– Надо было, – говорит слуга.

– Но я бы не смог.

– Истинная правда.

– Сходи в магазин.

– Вот это я с радостью!

– Купи кислоту и спирт.

– Может, лучше еды и вина?

– Нужно сжечь все здесь.

Слуга вздыхает. Берет двадцать кредитов и идет в магазин. Продавщица улыбается ему и спрашивает о художнике.

– Он никого не рисует, – говорит араб.

– Жаль, – она вздыхает и показывает ему свою грудь. – Видишь? Я все уже починила.

– Ты – не Ясмин.

– Зато я никуда не сбегаю и жду своего часа, – смеется продавщица.

Араб возвращается в мастерскую.

– Начнем с денег, – говорит художник, обливая их спиртом.

– Может, лучше с картин? – вздыхает слуга.

Назиф смотрит на сотни полотен. Кислота сжигает холсты. От ядовитых паров режет горло и слезятся глаза.

– Подойди, – говорит художник слуге.

Спирт льется на голову араба.

– Можно уехать, – говорит слуга.

– Уехать? – Назиф разбрызгивает спирт по мастерской. – Некуда ехать, араб.

– Уезжать можно и не куда-то.

– Вот как? – спичка вспыхивает в руке Назифа.

Слуга кивает.

– Можно ехать от чего-то, – слуга смотрит, как пламя подбирается к рукам художника.

– А что потом, араб?

– «Потом» уже не будет, – слуга закрывает глаза и рассказывает о планете Мнемоз. – Говорят, там можно забыть грехи и почерпнуть вдохновение.

– У меня нет грехов. А вдохновение… Вдохновение ушло уже давно. Очень давно.

Араб пытается задержать дыхание. Последние секунды тают. Тают. Тают…

– Говоришь, на Мнемозе невозможно остаться? – спрашивает Назиф.

– Лишь на пару месяцев.

– А что потом?

– Потом безумие.

– Для всех?

– Для каждого.

– И там никто не живет постоянно?

– Только клоны.

– И ничего нет, кроме отеля?

– Только леса. – Араб открывает глаза и смотрит на потухшую спичку. – Там вы сможете создать еще одну Ясмин, хозяин.

– Там мы сможем остаться.

– Так мы не сгорим сегодня?

– Не знаю. Спичка сама затухла.

* * *

Межгалактический корабль «Прайс-16» обещает доставить пассажиров до планеты Мнемоз меньше чем за месяц.

– Вы, наверное, очень известный художник, – говорит Назифу Хейзел.

Араб прислуживает хозяину, лавируя между подушек с подносом в руках.

– Почему известный? – спрашивает женщину Назиф.

– Потому что у вас самая дорогая каюта и самый опрятный слуга, которых я видела, – говорит она.

– А как же ваш муж? – спрашивает Назиф.

– А что муж? – Хейзел вытирает с подбородка капельки красного вина. – Он наемник. Гладиатор. Вы слышали что-нибудь о планете Бирей?

– Я художник, а не военный.

– Ну, конечно! – Хейзел смеется. – Всегда мечтала быть женой художника!

– Так в чем проблема?

– Проблема в том, что богатых художников единицы, да и те в большинстве своем либо гомосексуалисты, либо безумцы, – она снова позволяет красному вину скатиться по ее подбородку. Берет салфетку и промокает упругую грудь в дерзком вырезе вечернего платья. – Вот вы, например, кто? – спрашивает она.

– Я художник, – говорит Назиф. – Просто художник.

– Я так и думала, – вздыхает Хейзел. – Думаете, Мнемоз поможет вам стать еще более известным?

– А что думаете об этом вы?

– Я ничего не думаю, – Хейзел откидывается на подушки. – Мой муж надеется избавиться от грехов, а я надеюсь, что если ему это удастся, то он снова сможет вернуться на арену, а я в светское общество.

– Так ваш муж стал трусом?

– Ну, не как художники, но… – Хейзел улыбается. – Знаете, каким он был диким, когда мы познакомились? О! – она неосознанно сжимает ноги. – Это были лучшие дни и уж тем более ночи! Помню, как он бил моего бывшего любовника! Это было что-то! А сейчас, – губы Хейзел изгибаются в разочарованной ухмылке. – Сейчас я могу привести любовника в супружескую кровать, и мы останемся живы.

Она уходит разочарованная и неудовлетворенная.

– Зря вы так с ней, – говорит художнику слуга. – Лететь еще долго, а друзей у нас и так здесь немного.

– Так сходи и купи друзей.

– Да я все вспоминаю ту продавщицу с Нуминоса, – вздыхает слуга.

– Думаешь, Хейзел согласилась бы лечь с тобой?

– Думаю, я мог бы в нее влюбиться.

– В Хейзел?!

– В продавщицу, – слуга улыбается. – Когда желудок сыт, как-то сразу начинаешь думать о чувствах.

– Ты слуга, а не поэт.

Араб смеется, вылавливая с подноса виноград, который не доела Хейзел.

– Умереть ради любви! – говорит он. – На супружеском ложе бывшего гладиатора. По-моему, это лучше, чем сгореть в старой мастерской. И никакой поэзии, хозяин! Всего лишь любовь и желание лучшей смерти!

* * *

Отель «Амелес» встречает новоприбывших шумом бесконечного праздника.

– Даже не верится, что здесь всего один отель! – говорит Хейзел.

Ее муж, которого она держит под руку, молчит. Слуга художника улыбается ей. Она улыбается художнику. Художник смотрит на город-отель, который находится в стороне от посадочной полосы, и до своих номеров приходится идти по дорогам из белого камня.

– Слишком безвкусно, – говорит Назиф, открывая дверь.

– Может, добавить свечей? – спрашивает слуга.

– Будет нелишним.

– А как с вдохновением? Уже что-то пришло или нет?

– Скорее, нет, – Назиф разбирает чемоданы.

– Ну, может, тогда отпустило? – слуга с надеждой смотрит на него.

– Думаешь, я сюда грехи замаливать прилетел?

– Забывать.

– У художников нет грехов, – Назиф улыбается. – Лишь ошибки и разочарования.

– Вот это уже хорошо! – говорит слуга. – Очень хорошо. Хотите, чтобы я отправился за натурщицами?

– Не хочу натурщиц.

– Тогда блудницы, – Араб перебирает десятки каталогов. – Здесь очень богатый выбор.

– Хочу отдохнуть, – говорит Назиф. – Просто немного отдохнуть. Без красок и мольберта.

– Очень хорошо! – слуга кланяется. – Очень-очень хорошо.

* * *

Она была танцовщицей – Ясмин. Гибкая женщина, укротившая змею. Желтую, с черным пятном на голове в виде короны. Она шла в проходе между столиков, и даже самые закоренелые гомосексуалисты оборачивались в ее сторону. Это не была демонстрация плоти. Это было искусство танца, где ничто не имеет право остаться скрытым. И змея. Она обвивала Ясмин. Сжимала ее ноги и шею. Гладкая желтая кожа скользила по темным гениталиям. Раздвоенный язык целовал открытый рот. Человек и змея сливались в одно целое, продолжая подчеркивать свои различия, дополняя друг друга, собираясь воедино, как пазл, чтобы потом рассыпаться под гром аплодисментов.

– Я должен нарисовать тебя, – сказал ей Назиф после выступления.

– Меня не рисуют, – улыбнулась Ясмин. – Меня пьют, как хорошее вино, – она приняла из рук охранника накидку, скрывая свою наготу. – Разве можно запечатлеть вкус вина? Разве можно передать его неповторимость? – Ясмин смерила взглядом рыжеволосого спутника Назифа. – Разве можно нарисовать любовь? – спросила она. – Или страсть? Ни один холст не сможет сохранить непогрешимость подобного момента. Скорее, обезобразит его. Испортит бесцельным нагромождением ненужных форм и деталей.

– Но и без этого нельзя, – сказал Назиф.

– Но разве страсть и любовь вот здесь? – руки Ясмин опустились к промежности. – Это лишь похоть. Лишь животные инстинкты. Тело врет. Слова врут. Даже глаза иногда врут.

– Так это означает «нет»? – спросил Назиф.

– Это означает, что не родился еще художник, который сможет запечатлеть любовь и страсть. А тело… Мое тело… Оно так же продается, как и мои клятвы. Даже мой змей, и тот продается. Но все остальное… Оно принадлежит только мне.

В эту ночь Назиф ушел с танцовщицей, оставив своего спутника искать себе нового возлюбленного.

– Так ты гомосексуалист? – спросила его Ясмин.

– Я тот, что я вижу, – сказал он, открывая ей дверь.

– И что ты видишь сейчас? – спросила она, снимая с плеч прозрачную тунику.

– Я вижу усталость, – сказал он, возвращая тунику танцовщице на плечи.

– Я не устала, – сказала она, проходя мимо него. – Я возбуждена.

– Я говорю о себе, – Назиф снял с мольберта незаконченный холст и выбросил в мусоропровод. – Все, что я делал прежде, – усталость.

– Зачем же ты делал это?

– Быть может, затем, чтобы сегодня найти тебя.

– Я всего лишь тело. Всего лишь твоя натурщица, которая слишком часто хочет секса и лишь иногда любви.

– И чего ты хочешь сейчас?

– Сейчас я хочу выпить, – Ясмин сбросила с дивана одежду Назифа. – Вино. Красное и крепкое. Ты ведь не бедный художник?

– Бедны лишь влюбленные художники. А я не влюблен. Ни в людей. Ни в искусство.

– А как же я? – Ясмин освободила от одежды левое плечо.

– Ты – это другое, – Назиф протянул ей бокал с вином. – Пей.

– До дна? – губы танцовщицы обхватили хрустальный край. Густое вино наполнило рот. Красные струйки вытекли из уголков рта.

– Еще?

– Все что захочешь.

– А что я хочу?

– Меня.

– Ты ошибаешься, – Назиф вставил в мольберт новый холст.

– Ты даже не представляешь, от чего отказываешься, – Ясмин стянула через голову прозрачную тунику. – Возьми меня, художник.

– Я уже взял, – Назиф открыл новый комплект кистей. – Взял намного больше, чем ты можешь себе представить.

* * *

Мощенная белым камнем дорога сворачивает налево. Карликовые пальмы нависают над головами туристов. Две реки с лилово-розовыми водами текут параллельно друг другу. Жидкий туман клубится над их поверхностью.

– Ночью, – говорит туристам проводник, – тумана становится так много, что реки практически невозможно заметить.

– Мистер Кавендиш, – зовет проводника Хейзел. – А правда, что на этой планете невозможно оставаться дольше месяца?

– Нет, – говорит Кавендиш. – Я знал тех, кто оставался вдвое дольше.

– А что потом? – спрашивает Хейзел.

– Потом у каждого своя судьба.

– А как же вы?

– С нами все иначе, – бесцветные глаза проводника безразлично смотрят на Хейзел. – Вы ведь прилетели сюда с мужем?

– Скорее, он со мной.

– И где же он?

– Остался в номере, – Хейзел улыбается. – Говорит, хочет дождаться ночи, – она смотрит на других туристов. – Говорит, единственное, что ему по душе здесь, так это бордели.

– А вы что говорите? – спрашивает Кавендиш.

– Если это позволит ему стать снова мужчиной, то я не против, – Хейзел подмигивает художнику. – С мужчинами всегда так сложно! – она подходит к Назифу и берет его под руку. – Не возражаете?

– Если меня потом не убьют на вашем супружеском ложе, то нет, – говорит он.

– Думаю, вам этого не грозит.

– А другим?

– А вам есть дело до других?

– Просто интересно.

– Вы слышали об эффекте Лаффера? – они идут вдоль странных рек. – Чем выше процент налога, тем больше сборы. Нужно лишь верно все рассчитать.

– И каким же должен быть процент?

– Три четверти, – Хейзел снова улыбается. – Так же и с супружеским ложем.

– Мистер Кавендиш, – спрашивает один из туристов. – А в этих реках водятся рыбы?

– И не только рыбы.

– А местные жители?

– Местные?

– Туземцы, – турист с фотоаппаратом показывает альманах. – Здесь ничего не написано о них.

– Потому что их нет, мистер Чарутти.

– Верится с трудом.

– Воля ваша, – Кавендиш пожимает плечами. – Если будет интересно, то у нас есть большая библиотека. Попробуйте почитать, может быть, что-то и найдете для своей статьи.

– Я больше привык доверять глазам, – Чарутти снисходительно улыбается.

– Он милый, – говорит Назифу Хейзел. – Не находите?

– Возможно.

– Не ваш вкус?

– Я не рисую мужчин.

– Я говорю не о картинах, – Хейзел облизывает пурпурные губы. – Нужно будет обязательно познакомиться с этим Чарутти. Надеюсь, он не художник, – она снисходительно улыбается. – Не обижайтесь.

* * *

Финлей стоит перед зеркалом, проверяя белизну зубов.

– Кто-то уже есть на вечер или снова в поисках? – спрашивает Адриана.

– В поисках, – он обнимает ее за плечи.

– Только не целуй в губы, – говорит она. – Не хочу потом снова стирать с тебя помаду.

– Не буду, – он поднимает на женщине юбку. – Надеюсь, там у тебя нет помады?

– Там нет, – Адриана улыбается. Пальцы Финлея скользят по гладкой коже. – Скажи, если бы ты могла придумать себе детство, каким бы оно было?

– Не знаю.

– Я тоже, – Финлей осторожно расправляет на Адриане юбку. – Так много планет, а мы знаем только эту.

– Каждому свое.

– Кто-то считает нашу профессию порочной, – Финлей смотрит в темные глаза Адрианы. – Один клиент сказал мне, что на его планете за это предают смерти.

– Поэтому мы здесь.

– И ты никогда не мечтала?

– Нет, – Адриана улыбается. – Те, кто покупает меня, редко рассказывают о своей жизни и своих планетах. Мы идеальны, и этого достаточно, – она прикасается сквозь одежду к гениталиям Финлея. – Нас создали цельными, а те, кто прилетает сюда, – лишь половинки. Люди по пояс, а ниже животные. И если мы попытаемся понять их, то, боюсь, сойдем с ума. Между нами пропасть. И эта планета – тот единственный дом, где мы будем счастливы.

Они улыбаются друг другу. Расходятся, отправляясь к своим клиентам. Таким разным. Таким одинаковым. В ресторане тихо и по стенам ползут рваные тени. Финлей курит за стойкой. Время перешагивает за полночь.

– Это местный табак? – спрашивает Финлея Назиф.

– Местный.

– Тогда я, пожалуй, выкурю одну.

– Бренди тоже местный.

– Только вино, – Назиф подзывает бармена. Бумажная спичка вспыхивает в руках Финлея. Назиф прикуривает. – Вы и спички делаете здесь? – спрашивает он.

– Нет. Спички привозят. Как и многое другое. Торговцы добираются куда угодно, где можно заработать. А до тех пор, пока у нас есть отель, торговцам не будет конца.

– И давно ты здесь?

– С рождения.

– Я слышал, никто не может оставаться здесь больше месяца.

– Мы другие.

– Вот как? – Назиф смотрит на Финлея. – Я бы хотел посмотреть на эту планету ночью. Составишь компанию?

Они выходят из ресторана. Идут по залитым искусственным светом улицам.

– Я бы хотел посмотреть на реки, – говорит Назиф Финлею.

– Все хотят посмотреть на реки.

Они сворачивают на узкие тропы, оставляя «Амелес» за спиной. Белые камни под ногами слабо люминесцируют. Фонарей нет. Лишь слабый бледно-голубой свет. Местное животное с тремя парами крохотных женоподобных грудей роет пятаком землю под старым дубом. Выводок существа терпеливо ждет позади, тихо похрюкивая. Назиф останавливается.

– Новые образы? – спрашивает Финлей.

– Что?

– Картины. Вы же художник, верно?

– Верно, – Назиф смотрит на Финлея, требуя ответа.

– От вас все еще пахнет краской.

– Неправда.

– Многое уже никогда не смыть, – говорит Финлей.

Животное у дуба уводит свой выводок в кустистые заросли. В тишине слышно, как ее грузное тело ломает сухие ветви.

– Это очень странная планета, – говорит Назиф.

– Все планеты странные, – голос Финлея сливается с шумом воды.

Густой туман клубится над реками. Извивается, заползая на мощенные камнем тропы, прилипает к ногам, разрываясь на части.

– Хотите сделать это здесь? – спрашивает Назифа Финлей.

– Сделать что?

– Ну…

– Нет.

– Почему?

– Потому что я пришел посмотреть на реки.

– Я знал художника, который постоянно приходил сюда ради меня.

– Не все художники одинаковы.

– Но ведь вы богаты.

– Всего лишь фарс, – Назиф наклоняется к речной глади. – Почему она бурлит?

– Она не бурлит. Это охота.

– Рыбы?

– Много кого.

– А туман?

– Вам нужны факты или пейзажи?

– Мне нужно то, что мне нужно, – Назиф поворачивается к Финлею. – Я хочу посмотреть на истоки этих рек.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что я не знаю, где исток.

– А кто знает?

– Никто.

– Но ведь можно подняться вдоль по течению.

– Реки завораживают лишь приезжих. Для нас это просто реки.

* * *

Араб собирает вещи и провожает художника до сдвоенных рек.

– Можно я приведу женщину в ваше отсутствие? – спрашивает он Назифа.

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты все еще мой слуга. К тому же здесь полно дешевых борделей, которые ты можешь позволить себе.

– Уверены, что не хотите взять меня с собой?

– Уверен.

Назиф взваливает на плечи тяжелый рюкзак. Узкие тропы извиваются вдоль рек, уводя его в чащу. Глубже, в самое сердце. Пестрые птицы, срываясь с ветвей, оберегают свои гнезда. Причудливые животные выбираются из нор, разглядывая незнакомца. Кроны старых деревьев скрывают полуденное солнце. Дневная жара медленно переходит в вечерний зной, а затем в ночную свежесть. Назиф видит, как приходит туман: медленно и неторопливо, словно флагманский корабль, отправленный вниз по течению. И вместе с туманом просыпается лес. Оживает, наполняя воздух дикими инстинктами. Хищники выходят на охоту. В непроглядной тьме слышатся крики жертв. И даже в воздухе пахнет смертью. Мрак, который способно развеять лишь утро – заменить отчаяние пением птиц и ароматами цветов, согреть замерзшие тела, чтобы потом неизменно отступить под натиском сумерек. И так каждую ночь. И так каждый день. Лишь тропы из белого, люминесцирующего камня продолжают вести художника вперед. В горы, где белый снег лежит на вековых вершинах. Оттуда спускаются реки и приходит туман. И туда ведут тропы.

Назиф останавливается у подножия гор. Его взгляд трогает их. Изучает, как когда-то изучал Ясмин. Но это не она. Можно нарисовать сотни женских тел, но нужным останется лишь одно. Можно переправиться через тысячи рек, но у каждой из них будет свой исток. Своя истина. И Назиф поднимается к ней.

Глава вторая

Сначала кровь и смерть, а потом фанфары и праздник. Квинт поднял над головой кубок победителя. Зрители, пришедшие посмотреть на гладиаторский бой, взорвались овациями. Хейзел растолкала влюбленных поклонниц и повисла на шее супруга.

– Я люблю тебя! – сказала она, целуя его в губы.

Зрители снова взорвались овациями. Поцелуй вышел до отвращения неприличным. Хейзел отпустила мужа и сплюнула его кровь, которая попала ей в рот с его губ.

– Я не хотел его убивать, – тихо сказал Квинт.

– Конечно! – рассмеялась Хейзел. – Никто не хочет убивать свою жертву без шоу!

Квинт снял перчатку и вытер тыльной стороной ладони вспотевшее во время боя лицо. Евангелина не простит его. Никогда не простит. И ничто уже не смоет с его рук эту кровь.

– Вот, – Квинт сунул в руки жены кубок. – Ты хочешь его больше, чем я.

Хейзел подняла кубок над головой, но Квинт уже не видел этого. Лишь гул толпы все еще эхом гулял по каменным коридорам. Квинт закрылся в раздевалке и снял доспехи. На мускулистом теле не было ни единого шрама. Жульен рассек ему левую щеку, но и эта рана уже начинала затягиваться. Квинт включил душ и встал под горячие струи, смывая с себя запах смерти. Когда-то он любил его. Пот и кровь. Так же пахнут любовники, обезумевшие в своей страсти. Секс и смерть… Но ничто не может длиться вечно.

Квинт переоделся и вышел через черный ход. Планета Бирей славилась своими базарами, шлюхами и гладиаторскими боями. Чернокожий сутенер схватил Квинта за плечо, предлагая развлечься, встретился с холодным голубым взглядом и, подняв руки, попятился назад. Почему Жульен предпочел умереть, но не поступить так же?

Калитка во двор оказалась открытой. Крохотный сад Евангелины выглядел неестественным на фоне выжженных, каменистых пейзажей планеты Бирей. Нежные фиалки прятались под карликовыми пальмами. Лилии, розы и орхидеи тянулись к небу вдоль каменной ограды. Спелые лимоны клонили ветви к земле. И даже пара прирученных крохотных птиц голосила, прячась в сочной жимолости или зеленых кронах.

Квинт закрыл калитку и прошел в дом. Прохлада и свежесть таили за видимым уютом нечто недоброе. Так пахнет брачная постель, оскверненная изменой. Так пахнет арена смерти, застывшая в ожидании новой жатвы. Квинт вытащил из сапога нож. Каленая сталь не знала поражений. Влетевшая в открытое окно бабочка порхала в косых лучах жаркого солнца. В тяжелой тишине было слышно, как хлопают ее крылья: черные с золотистыми прожилками. Квинт осторожно сделал шаг вперед. Еще один танец смерти. Бесконечный танец с бессмертным танцором. Мышцы напряглись, готовые в любой момент превратить хозяина в машину убийства. Ни одна тень не могла остаться без внимания, ни один шорох. Квинт больше не был собой. Он снова стал непобедимым гладиатором. Доктор Боли, как называли его многотысячные толпы фанатов. Беззаботная бабочка, описав дугу над его головой, села ему на плечо.

Квинт бесшумно открыл дверь в спальню. Густая кровь из перерезанных запястий пропитала бледно-голубые простыни. Возможно, именно так алеет закат на безоблачном небе. А после начинается ночь. Густая, всепроникающая. Инстинкты натянулись, как струна, готовая порваться. Нож рассек воздух. Бабочка упала на пол, оставив в воздухе золотистый след сбитой с крыльев пыльцы. Квинт побледнел. Оружие выпало из рук. Впервые в жизни смерть победила его. И он был бессилен что-либо исправить.

* * *

Их похоронили вместе. Брата и сестру. Евангелину и Жульена. Фамильный склеп обнял их тела своим мертвецким холодом и принес покой. Родственники погибших стояли опустив головы и лишь иногда поглядывали в сторону Квинта. Пара фотографов слепила глаза вспышками.

– И все-таки они любят тебя! – сказала Хейзел, когда Квинт вернулся домой. Глянцевые журналы пестрели его фотографиями.

– Это были похороны, – сказал Квинт.

– Это была твоя победа! – Хейзел рассмеялась. – Как думаешь, они не рассказали о твоей шлюхе, потому что она им не интересна или потому что испугались оскорбить тебя?

– Заткнись.

– Ты прав. Всего лишь глупая дешевая шлюха, – Хейзел подошла к мужу. – Расскажи, что ты нашел в ней? – ее руки легли на его грудь. – Даже сейчас я чувствую, как часть ее находится в тебе. Или же твоя в ней, – Хейзел улыбнулась. – Хочешь, угадаю какая?

– Я сказал, заткнись! – Квинт оттолкнул ее от себя.

Хейзел упала на пол, прокусив губу. Струйка крови скатилась по ее подбородку. Белые зубы окрасились в красный цвет, превратив улыбку в звериный оскал.

– Да, Квинт! Вот так! – Хейзел отползла к кровати, уперлась в нее спиной и стерла с лица кровь. – Иди же ко мне!

– Нет.

– Не заставляй меня искать другого! – она одернула подол, скрывая плотно сжатые колени.

– Мне все равно.

– Ты врешь! – Хейзел бросила в него стопку журналов. – Вот где ты, Квинт! А не в склепе со своей шлюхой! Слышишь?!

– Слышу, – он протянул ей руку, помогая подняться.

– Ударь меня!

– Зачем?

– Затем, что это ты! – Хейзел залепила ему пощечину. – Ну же!

– Нет, – Квинт развернулся и пошел прочь.

– Не смей! – Хейзел набросилась на него, пытаясь схватить за короткие волосы.

Пальцы соскользнули, оставив на щеке глубокие царапины. Он отмахнулся от нее, сбросив с себя. Она снова упала. От удара перехватило дыхание.

– Ты вернешься! – выдавила из себя Хейзел. – Ты не сможешь иначе!

Квинт вышел на улицу. Солнце выдавило из кожи пот. Кровь на лице свернулась, но царапины не спешили затягиваться. Соль попадала в раны, но Квинт почти не чувствовал этого. Смерть одолела его. Он был еще жив, но герой погиб на арене рядом с Жульеном. Или же в спальне Евангелины. Неважно. Квинт дошел до ее дома. Калитка была закрыта, но руки оказались сильнее замков.

– Вот и все, что осталось от нас, – сказал Квинт, глядя на цветущий сад…

– Неважно, кто победит сегодня, – сказала ему Евангелина незадолго до боя с Жульеном. – Один из вас все равно умрет, а я никогда не смогу простить себе этого, – она наклонилась и подняла поникший бутон алой розы. Такая безмятежная. Такая отчаявшаяся…

Квинт все еще видел умирающий бутон в ее бледной ладони, когда Жульен бросился в атаку. Стальные клинки высекли искры.

– Откажись! – прорычал Квинт, уклоняясь от смертельного выпада Жульена.

– Не могу! – крикнул тот, повторяя атаку.

– Никто не осудит тебя!

– Какое мне дело до кого-то?! – Жульен сделал ложный выпад и подсек ноги Квинта. – Мы сами судим себя! Только мы!

Квинт прокатился в пыли, избегая смертельных ударов стали. Толпа загудела. В букмекерских конторах схватились за головы. Квинт выхватил нож и воткнул его в ногу Жульена. Квинт всегда был убийцей. И он должен был выжить. Выжить, чтобы снова увидеть Евангелину. Она простит. Она смирится. Она поймет. Жульен бросил в него свой меч, выдернул из ноги нож и, когда Квинт отбил летящий в его грудь клинок, ударил его ножом в лицо. Сталь рассекла щеку, лязгнув по ровным зубам.

– Так близко, – прохрипел Жульен, чувствуя, как кровь начинает заполнять рот.

Квинт не двигался. Его меч, пробив грудь противника, вышел из его спины.

– Я почти достал тебя, – улыбнулся Жульен.

Ноги его подогнулись. Клинок выскользнул из груди. Фонтан крови ударил Квинту в лицо. Толпа взревела. Десятки тысяч безумных глаз против одного холодного голубого взгляда. Квинт поднял над головой окровавленный меч, слыша, как Колизей скандирует его имя.

* * *

Морщины. Они появились на молодом лице Квинта спустя месяц после похорон Евангелины и ее брата. Дом женщины, которую он любил, продали. Сад сравняли с землей.

– Ты бы мог перекупить его, – сказал ему агент.

– Без Евангелины он для меня ничего не значит.

Они шли мимо Колизея, и толпа за его стенами ревела, приветствуя нового победителя.

– Они ждут тебя, – сказал агент.

– Они ждут крови, – Квинт чувствовал, как накопившаяся за долгие годы усталость сгибает плечи.

Он старел. Старел без побед. Старел без жажды смерти. Время всегда кралось за ним по пятам. Преследовало с детства. Но он больше не хотел бежать от него. Он вообще больше ничего не хотел.

– Тебе нужен хороший бой, – сказал агент, словно читая его мысли, хотя, возможно, за долгие годы, проведенные рядом, так оно и было.

– Это ничего не изменит, – Квинт заставил себя улыбнуться. – Я больше не хочу убивать.

– Но ведь тогда ты умрешь!

– И что? Я мог умереть сотни раз до этого. Поверь, смерть – это последнее, чего я боюсь в этой жизни.

Квинт вернулся домой. Хейзел собиралась на прием в честь нового чемпиона, пытаясь выбрать, какое из полсотни платьев надеть.

– Ты должен быть там, – сказала она.

– Я никому ничего не должен, – Квинт закурил и налил себе выпить.

– Не хочешь делать это ради себя – сделай ради меня! – Хейзел натянула черные чулки. – Противно смотреть, как ты сидишь тут и жалеешь себя.

– Я не жалею.

– Неважно! – она повернулась к нему, надевая платье. Полная грудь была почти открыта в глубоком вырезе. – Тебя не волнует, что я буду там одна?

– Нет.

– А так? – Хейзел сняла трусы и бросила к ногам Квинта. – Попробуй остаться, и, клянусь, я отдамся любому, кто хоть раз думал, как унизить тебя.

– Делай что хочешь.

– Да что с тобой!? – закричала Хейзел. Она схватила зеркало и заставила Квинта посмотреть на свое отражение. – Ты же убиваешь себя! Черт! Ты убиваешь меня!

– Найди себе нового чемпиона.

– Я не хочу нового! Я хочу тебя! – Хейзел бросила зеркало на пол. Зазвенело разбившееся стекло. – Ты мой чемпион, – она прижалась губами к холодным губам Квинта. Просунула между них язык. Натолкнулась на сжатые зубы. Отпрянула назад и ударила мужа по лицу. – Да сделай хоть что-нибудь! – закричала она. – Или скажи, что сделать мне!

* * *

Старость. Она всегда шла за Квинтом по пятам. С самого рождения. Старость и смерть. Даже когда он стал чемпионом и новый агент предложил ему найти тех, кто сделал с ним такое. Квинт стоял у могил ученых и жалел, что старость добралась до них раньше, чем он. Они сделали его бессмертным, отправив в вечную гонку со смертью. Он был таким же, как все, но тем не менее что-то в нем было не так. В его организме. Он словно подчинялся другим законам. Не времени. Не болезням. А стихии боя. Идеальный солдат, которого смерть противников делает только сильнее. Возможно, он был единственным в своем роде, по крайней мере, свободным уж точно. Остальные либо так и остались неудачными экспериментами, либо были превращены в бесчувственных зомби, слепо выполняющих приказы. Смерть и секс. Два поля боя с бесчисленным количеством поверженных противников. Где-то среди сотен этих лиц была и Хейзел. Еще одна фанатка, не пожелавшая мириться с ролью куклы для секса. Дикая, как лесная кошка. Страстная, как само безумие.

– Я могу стать твоей единственной! – сказала она при их первой встрече.

– Зачем мне единственная, когда у меня есть множество, – сказал Квинт.

– Я могу заменить всех твоих шлюх.

– Поцелуй для начала свою подругу.

– Вот так? – Хейзел впилась в сочные губы блондинки.

Кинжал блеснул в ее правой руке. Кровь из перерезанной яремной вены ударила Квинту в лицо. Постель превратилась в арену смерти.

– Вот так, да? – снова спросила Хейзел, целуя в засос агонизирующую подругу. – Нравится? – она обернулась, награждая Квинта безумной улыбкой. – Хочешь присоединиться? – Хейзел показала ему кинжал в своей руке. – Хочешь пройтись по краю?! – она разорвала свою блузку, освобождая молодую грудь. Под короткой юбкой ничего не было. – Ну же!

– Я могу убить тебя, – предупредил Квинт.

– А я тебя.

Они слились в осторожном поцелуе. Каждое движение было выверенным. Каждый шаг продуман. Хейзел выгнула спину и громко вскрикнула. Кинжал вспорол Квинту грудь и уперся в горло.

– Ты пустила мне кровь! – сказал он, не веря своим глазам.

– А ты мне, – она заставила его опустить голову и посмотреть на кровь между ее ног.

Блондинка захрипела, перестав зажимать перерезанную шею. Ее серые глаза угасали.

– Она смотрит на нас, – сказал Квинт.

– Плевать, – Хейзел прижала его к себе. – Я ее все равно не знаю.

Ближе к утру Квинт вызвал своего агента.

– Хочешь, чтобы он к нам присоединился? – спросила Хейзел.

– Хочу, чтобы он избавился от тела.

– Нет.

– Что нет?

– Мы должны сделать это сами, – Хейзел поднялась с кровати. – Помоги мне, – сказала она, заворачивая тело блондинки в простыни.

– Нам нужно помыться, – сказал Квинт.

– Позже.

– Я всегда моюсь после арены.

– Со мной у тебя будет все по-другому.

– Почему ты думаешь, что я позволю тебе остаться?

– Потому что я кое-что оставила для тебя.

– Не верю, что у тебя никого не было, – улыбнулся Квинт.

– Конечно, были, – Хейзел собрала свою одежду и начала одеваться. – Не один и по-разному, но так, как с тобой, сегодня впервые.

* * *

Черные волосы поседели, но Квинт не обратил на это внимания. Хотела ли Евангелина, чтобы он жил? Наверно, уже неважно. Квинт открыл дверь и вошел в дом. Окутавший его запах показался странным. Не домашним. Скорее, каким-то далеким, словно само прошлое повеяло воспоминаниями. Так пахнет секс. Так пахнет смерть. Квинт не знал этого человека…

Когда-то давно он так же вернулся домой без предупреждения, застав Хейзел с незнакомцем на супружеском ложе. Ничего не было. Она просто ждала Квинта, желая показать, что всегда может перешагнуть эту грань. Лежала, подставив для поцелуя губы, и смотрела на Квинта. А смерть уже потирала руки, готовясь к жатве. Тогда. Давно…

Теперь все изменилось.

Квинт налил себе выпить и вышел на веранду. Странно. Так много смертей, но лишь одна меняет абсолютно все. Смерть, которая приходит, чтобы забрать жизнь. Чужую жизнь.

– Скоро ты придешь и за мной, – сказал Квинт, глядя на дно стакана.

Он сидел тихо, размеренно покачиваясь в кресле, и ни о чем не думал. Его агент вышел на веранду и, чиркнув спичкой, жадно затянулся дорогой сигаретой. На его теле блестели капли пота. На его спине красовались оставленные Хейзел царапины.

– Сделать тебе выпить? – спросила Хейзел.

Квинт слышал, как бренчат кубики льда в стакане. Теплый ветер колыхал ее прозрачный халат.

– Когда-то мой муж был таким же, как ты, – сказала она, прикасаясь к агенту.

Его тело было крепким и мускулистым. Идеальный инструмент для постельных баталий и пустышка на арене смерти.

– А сейчас всего лишь старик, – Хейзел прижалась губами к плечу агента. – Дряхлый, никчемный старик.

– Он все еще может вернуться.

– Он не вернется. Он умер вместе с той шлюхой, которая выращивала те глупые цветы. Ведь так? – она обернулась и посмотрела на Квинта. Он поднялся на ноги. – Или же нет? – в ее глазах вспыхнул безумный блеск. – Ну же?! Как далеко мне зайти, чтобы ты стал прежним?! – Квинт молчал. – Тот дом! Да, той шлюхи, у которой ты так часто оставался на ночь! Это я купила его! Купила на твои деньги, чтобы уничтожить все, что было тебе дорого!

– Это всего лишь дом.

– Но не для нее! – завизжала Хейзел. – Она любила его! Мерзкая тварь!

– Заткнись.

– И ее брат! Он обещал стать хорошим любовником после твоей смерти!

– Я сказал… – Квинт заглянул ей в глаза.

– Уж я бы нашла, чем уважить его! – Хейзел упала на пол, зажимая руками разбитое лицо. Кровь жены текла по лбу Квинта, которым он ударил ее.

– Ты всего лишь старик! – прорычал агент.

Он ударил бывшего гладиатора в челюсть. Попытался ударить. Квинт поймал его руку, и, вывернув за спину, выбил сустав. Агент упал на колени и взвыл от боли.

– Да! – закричала Хейзел, давясь собственной кровью. – Убей его! Убей меня! Но только стань прежним! Умоляю тебя!

– Не кричи, – Квинт протянул руку и помог ей подняться. Затем наклонился к агенту. – Ты успокоился? Если да, то могу помочь тебе вправить сустав.

– И это все?! – истерично расхохоталась Хейзел.

– Нет, – Квинт достал два билета до планеты Мнемоз. – Я улетаю через три дня. С тобой или без.

– Мнемоз? – Хейзел нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Ты все еще можешь полететь со мной, – сказал Квинт, вправляя агенту сустав.

– Тогда я с тобой, – Хейзел криво улыбнулась. Агент снова вскрикнул. – И убери отсюда этот кусок дерьма!

* * *

Где-то на полпути между планетами Бирей и Мнемоз. Корабль «Прайс 16». Каюта бывшего гладиатора.

– Ты ведь летишь туда умирать? – спросила Хейзел мужа. Он не ответил. – Это глупо, – она налила себе выпить. – Ты создан, чтобы нести смерть, а не считать морщины.

– Все когда-нибудь кончается.

– Я не позволю тебе, – Хейзел грустно улыбнулась. – Ты же знаешь.

– Ты ничего не сможешь сделать. Это от тебя не зависит.

– Еще как зависит! – Хейзел залпом осушила стакан и налила еще. – Я отдала тебе половину своей жизни, Квинт! Мне тридцать два, и я не собираюсь строить новую жизнь!

– Придется.

– Нет, – она смотрела на него затуманенными алкоголем глазами. – Скажи, там, в доме, когда я отдалась твоему агенту, что ты чувствовал?

– Ничего.

– А после? Разве тебе не хотелось убить нас?

– Ты готова была зайти так далеко?

– Если это могло вернуть мне прежнюю жизнь, то да.

– Это бы ничего не вернуло.

– Я тебе не верю, – Хейзел поднялась на нетвердые ноги. – Твой агент, кстати, он ведь в общем даже и ничего. Настоящий постельный гладиатор.

– Это ничего не изменит.

– Изменит, – Хейзел устало упала обратно в кресло. – Сейчас вот только вспомню и расскажу тебе все подробности. Вот только вспомню… – ее глаза закрылись.

Дыхание стало ровным. Поза, в которой она заснула, была неудобной, но Квинта мало это беспокоило. Он накинул на плечи пиджак и вышел из каюты.

– Эй, старик! – позвал его кучерявый мальчишка. – Ты не видел мои игрушки?

Квинт покачал головой. Время уже не наступало на пятки. Оно срывало с ног ботинки и хохотало над своей жертвой.

– Все будет так, как я скажу, – тихо сказал Квинт своему единственному оставшемуся противнику.

Хохот времени стих. Оно не отступало. Оно смаковало свое величие. Издевалось над жертвой, продлевая ее агонию. Наносило все новые и новые раны и смотрело, как противник отреагирует на них.

– Еще пара дней. Может быть, месяц, – сказал Квинт.

– Эй, старик! – мальчишка дернул его за рукав. – Ты тоже летишь на ту странную планету?

– Мнемоз?

– Не помню, – мальчишка нахмурился. – Мой отец говорит, что там можно забыть все совершенные грехи.

– Скорее, смириться с ними, – Квинт заставил себя улыбнуться. – Твой отец тоже воин?

– Воин? – мальчишка тряхнул кучерявой головой. – Мой отец налоговый агент. Он разорил сотни семей и говорит, что лишь планета сможет помочь ему забыть об этом.

– Моя жена тоже налоговый агент.

– Жена? Это та молодая женщина, с которой вы пришли? Я думал, это ваша дочь, – мальчишка поморщился. – По-моему, это отвратительно.

– Быть агентом?

– Нет. Жить со стариком.

* * *

Номер в отеле «Амелес» был просторным и обставленным явно с претензией на вкус.

– Тебе нравится? – спросила Хейзел супруга. – Я выбрала его, пока мы находились на борту «Прайс 16». Ты ведь не подумал ни о чем, кроме билетов!

– Могла бы выбрать и что-то попроще, – сказал Квинт.

– Зачем?! – всплеснула руками Хейзел. – Так ты жил раньше. Так ты живешь сейчас. И так ты будешь жить, если выбьешь из своей головы всю ту дурь, что оставила там Евангелина.

– Евангелина мертва.

– А ты нет, – Хейзел скинула одежду и отправилась в душ. – Пока еще нет, – она включила воду. Теплые струи воды, извиваясь, заскользили по смуглой коже. Большие светло-коричневые соски набухли. – Я хочу тебя, Квинт, – сказала Хейзел. – Хочу тебя прежнего.

Пена скрыла ее наготу. Квинт отвернулся и подошел к окну. Хейзел закрыла глаза и опустила руки между ног. Удовлетворять себя было тошно и неинтересно, но Квинт не прикасался к ней уже много месяцев, а единственный мужчина, агент, лишь подогрел изнывающее тело, но не принес успокоение, скорее, наоборот.

– Ну же! – приказала Хейзел своему телу, стиснув зубы. – Ну пожалуйста!

Пальцы устали, но все стало только хуже. Хейзел включила холодную воду, надеясь затушить этот пожар. Смыла пену и вышла из душа. Квинт слышал, как она вытирается.

– Я ухожу, – сказала Хейзел. – Клан Кавендишей обещал увлекательную экскурсию, а мне сейчас как никогда нужно отвлечься. Если хочешь, можешь пойти со мной.

– Я останусь.

– Как хочешь. – Хейзел надела легкое платье и ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Квинт налил себе выпить и открыл окно. Теплый ветер принес запах цветов и пение птиц. Воспоминания нахлынули медленно, словно прилив, забирая песчаный берег шаг за шагом. Сначала вернулась улыбка. Потом глаза. Голос.

– Почему ты здесь? – спросила Евангелина.

Квинт тряхнул головой. Неужели старость забирает у него не только тело, но и рассудок? Трехцветный зверек взобрался по разросшемуся плющу и заглянул в окно. Большие серо-зеленые глаза уставились на Квинта.

– Почему ты здесь? – снова услышал он голос Евангелины. Ее улыбка стала теплее. Ветер перебирал длинные волосы. Птицы щебетали в карликовых деревьях декоративного сада. – Не бойся, – Евангелина протянула к нему руку. Бледную, хрупкую.

– Я сошел с ума? – тихо спросил ее Квинт.

Улыбка стала теплее. Квинт осторожно шагнул вперед. К окну. Но от окна уже ничего не осталось. Он был в доме Евангелины. В ее маленьком саду на планете Бирей.

* * *

Проводник из клана Кавендишей закончил экскурсию вдоль рек планеты Мнемоз и, поклонившись, передал туристов проводнику, который должен был провести их в мир развлечений и бесконечного шоу.

– Уже уходите? – разочарованно спросила Хейзел художника. Он кивнул. – Очень жаль. Я уже успела привыкнуть к вашей компании, – она заставила себя улыбнуться. – Может быть, посидим где-нибудь, пропустим по стаканчику и посмотрим какое-нибудь шоу?

– Боюсь, для веселья еще слишком рано, – сказал Назиф. – А для прогулок уже слишком поздно.

– Что ж, – разочарованно вздохнула Хейзел. – Тогда до вечера.

– Если мы сможем найти друг друга.

– Ну, это уж, знаете, как говорят, было бы желание…

– Надеюсь, будет, – улыбнулся Назиф.

Они расстались.

– С этими художниками всегда так, – сказал Хейзел невысокий лысеющий мужчина. – Всего лишь образы и краски, и никакой привычной для нас логики, – он протянул Хейзел руку. – Я Бити Меган, – он улыбнулся и показал на кучерявого мальчишку, – а это – мой сын Кип.

Хейзел пожала предложенную руку и в последний раз посмотрела на удаляющуюся спину художника.

– А я знаю вас! – сказал ей мальчишка. – Вы жена того старика, который украл у меня игрушки!

– Украл игрушки?! – Хейзел рассмеялась. – Поверь, Квинт бы никогда не стал воровать у тебя игрушки.

– Потому что он воин?

– Верно.

– Разве может старик быть воином?

– Ну, он не всегда был стариком.

– Но сейчас-то он старик! – мальчишка посмотрел на отца. – Ты тоже станешь когда-нибудь дряхлым и глупым?

– Конечно, – сказал Бити.

– Тогда я уйду от тебя, – Кип решительно кивнул. – Как мама.

– Так вы, значит, здесь вдвоем? – поспешила сменить тему разговора Хейзел.

Бити кивнул.

– Он налоговый агент, – сказал Кип. – Разорил сотни людей и приехал сюда замаливать грехи.

– Ну, это не так уж и плохо, – вступилась за Бити Хейзел.

– Почему? – требовательно спросил Кип.

– Ну, ведь они все еще живы.

– Без денег?! – мальчишка рассмеялся. – Мама сказала, что это хуже, чем смерть!

– Кип! – одернул его отец.

– Она ушла из-за тебя! – закричал он. – Ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! – мальчишка ударил Бити в бедро и, развернувшись, деловито зашагал прочь.

– Он лучше, чем кажется, – вступился за него отец. Хейзел кивнула. – А его мать… Наверное, она ушла, потому что хотела уйти, – Бити тяжело вздохнул. – Сначала говорила, что хочет денег, потом, когда я позволил ей купаться в деньгах, сказала, что ей не нужна эта грязь. Боюсь, некоторые люди просто не созданы быть рядом с нами.

– Или же мы просто не способны понять их, – сказала Хейзел, вспоминая Квинта.

* * *

Дверь в номер была закрыта, и Хейзел долго барабанила по ней кулаком, пытаясь докричаться до мужа.

– Может быть, он умер? – спросил портье. – В его возрасте такое иногда случается.

– Нет, – решительно качнула головой Хейзел. – Только не он.

– Но…

– Никаких «но»! Просто дай мне запасной ключ и заткнись.

– Как скажете, мадам, – сдался портье.

Хейзел выхватила из его рук ключ и сжала во вспотевшей ладони. Острые грани впились в кожу, но она не почувствовала этого.

– Ты не посмеешь! – проскрипела зубами Хейзел, взбегая по лестнице. – Если смерть доберется до тебя, то это будет на арене. Не так! Не здесь!

Миловидная горничная шарахнулась в сторону от обезумевшей женщины. Белые накрахмаленные простыни выпали из ее рук.

– Квинт! – прокричала Хейзел, распахивая дверь.

Она вбежала в комнату. Кровать была заправлена, душ выключен. Теплый ветер, врываясь в открытое окно, колыхал тяжелые шторы. Номер был пуст. Хейзел села на кровать и рассмеялась.

– Что это со мной? – спросила она безразличные стены.

Десятки раз Квинт выходил на арену смерти, но она никогда не переживала так, как сегодня, оставив его на пару часов одного. Может быть, это планета так действует на нее? Хейзел подошла к окну и, облокотившись на подоконник, выглянула из номера. Где-то внизу по дорогам из белого камня ходили люди. Светловолосый мужчина поднял голову и помахал рукой. Хейзел помахала в ответ, но так и не смогла вспомнить, когда они успели познакомиться…

– Как насчет того, чтобы встретиться вечером? – прокричал прыщавый подросток из далекого прошлого.

Хейзел тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Внизу снова появились люди. Но лишь на мгновение. Планета Мнемоз растворялась, возвращая Хейзел назад, на Бирей, в ее детство…

Старая мать лежит на грязной кровати. Хейзел стоит рядом и смотрит, как вздымается ее плоская грудь. Морщинистое лицо искажают гримасы боли. Мать слепо протягивает к дочери руку. Желтая кожа провисает на костях. Пальцы сжимают ладонь Хейзел. Она оборачивается и смотрит на Дармана. Священник молчит. Невысокий, гладковыбритый. «Странно, – думает Хейзел, – неужели на этой безумной планете все еще находятся те, кто продолжает во что-то верить?!»

– Отпусти мне грехи, – просит Дармана мать Хейзел.

– Я не могу, – говорит он. Мухи жужжат вокруг его вспотевшей головы.

– Никто не узнает, – хрипит старая женщина.

Хейзел закрывает глаза, стараясь не слушать звуки тошнотворной молитвы. Хватка матери слабеет. Жизнь вытекает из нее вместе с выделениями и слезами. Она умирает долго. Намного дольше, чем послушницы планеты Бирей. Худая грудь опадает. Тело вздрагивает. Ее хоронят за оградой кладбища, но и это считается почестью для послушниц, переданных Иерархией в услужение местным священникам.

– Что теперь будет со мной? – спрашивает Хейзел Дармана.

– Не знаю, – говорит он. – Подожду месяц и обменяю на новую послушницу.

– Ты можешь оставить меня. Я заменю мать…

– Ты еще ребенок, а мне нужна женщина.

– Мне шестнадцать.

Хейзел смотрит на Дармана и вспоминает монастырь, где они жили с матерью, пока год назад священник не взял их в свой дом.

Монахи ходили по обнищалым деревням и обещали падшим женщинам спасение, затем приводили в монастырь, обращали в свою веру и превращали в послушниц. Обряд инициации длился чуть больше часа, завершаясь ритуальным прижиганием мозга, после которого мирская сущность послушницы считалась очищенной. Покорные и смиренные, до конца своих дней они, словно вещи, передавались священникам на пожизненное содержание. Иногда процедура прижигания проходила неудачно и послушницы лишались не только личности, но и дара речи, рассудка, превращаясь в ходячих мертвецов со стеклянными глазами. Таких женщин обычно жаловали молодым дьяконам или провинившимся священникам, а иногда просто умерщвляли, если их становилось слишком много в монастырских подвалах, а год выдавался неурожайным, чтобы кормить лишний рот.

– Отправишь меня назад, и, клянусь, я убью себя, – шепчет Хейзел, глядя Дарману в глаза. – К тому же твое место в Иерархии не так высоко, чтобы надеяться получить что-то достойное. Они отправят к тебе калеку или старуху, а меня отдадут епископу или митрополиту.

– Я не могу нарушать правила, – говорит Дарман, обливаясь потом. – Иерархия узнает обо всем, когда настанет время твоей инициации в послушницы.

– А если мы обманем Иерархию? – Хейзел осторожно поднимает юбку. – Это несложно. Я уже пробовала. В монастыре. Когда монахи приводили к нам своих внебрачных сыновей… – она подходит к открытому окну и упирается руками в подоконник.

– Я слишком взрослый для тебя.

– Это лучше, чем возвращаться в монастырь.

– Не знаю, получится ли у меня.

– Получится.

Хейзел смотрит, как за окном ходят люди. Светловолосый прыщавый подросток приветливо машет рукой. Она машет ему в ответ.

– Не знаю, получится ли… – бормочет за спиной Дарман.

Хейзел сжимает руками подоконник.

– Как насчет того, чтобы встретиться вечером? – кричит светловолосый парень.

– В десять, – говорит она.

Он улыбается. Видит, как она кивает ему, но не видит, как она плачет. Никто не видит.

– Такая молодая! – шепчет за спиной Дарман. – Такая свежая! – он гладит ее бедра. Вдыхает запах ее волос.

– А говорил, не получится!

Она заставляет себя улыбаться. Сдерживает тошноту и вычеркивает из памяти воспоминания. Месяц за месяцем… И бежать некуда. Ждать нечего. Вокруг пропахшее потом священника настоящее. «Убей! Убей! Убей!» – пульсирует в голове безумие. «Убей себя. Убей Дармана. Убей всех, кто создал этот несовершенный мир».

Хейзел одевается и уходит на улицу. Пьяный бездомный смотрит, как она поливает его бензином для заправки зажигалок. Крики успокаивают. Черная копоть поднимается в грязное небо. Улицы изгибаются, уходя в неизвестную даль…

Залитый кровью гладиатор поднимает над головой кубок победителя.

– Сталь и огонь, – говорит Хейзел.

– Ты всего лишь шлюха! – говорит незнакомая блондинка.

– Ты не знаешь, кто я, – говорит Хейзел.

Блондинка смеется. Они целуются, дожидаясь гладиатора.

– Чем ты удивишь его? – спрашивает блондинка.

Хейзел берет ее руку. Под короткой юбкой нет нижнего белья.

– Глубже.

– Нужно будет сделать себе такую же! – смеется блондинка, пытаясь вспомнить, когда сама лишилась девственности.

– Никакой хирургии, – говорит Хейзел. – У меня все по-настоящему.

– Все равно маловато будет для удивления! – кривится блондинка.

– Ну, у меня еще есть ты, – Хейзел снова целует ее. – Сталь и огонь, – шепчет она. – Мы смоем нашу грязь теплой кровью.

– У тебя будет ее не так много!

– Кровь есть у тебя.

– Прости! – смеется блондинка. – Но свою я пролила уже очень давно.

* * *

Хейзел открыла глаза. За открытым окном начинался поздний вечер. Подушка была мокрой от слез. Глаза раскраснелись. Она умылась и привела себя в порядок.

– Пошел ты к черту, Квинт! – сказала Хейзел, выбирая вечернее платье.

Она вышла на улицу и выбрала самое яркоосвещенное казино. Звенела монета. Пиликали игровые автоматы. Стучали брошенные кости. Крутилась рулетка. Атласные карты с названием планеты на рубашке скользили по поверхности столов. Игра увлекала людей. Хейзел видела, как горят их глаза. Азарт и безумие, способные заставить забыть обо всем, кроме игры. Хейзел купила фишек и заняла место за рулеткой. Рыжеволосая женщина по правую руку все время выигрывала и смеялась противным сопрано. Хейзел терпела ее так долго, как только могла, но в итоге решила сменить игровой стол.

– Хейзел! – позвал Бити Меган. – Идите сюда, Хейзел!

Он сидел за карточным столом и выглядел самым счастливым человеком в галактике.

– Надеюсь, у вас не дурацкий смех, – сказала Хейзел.

– Смех? – Бити щелкнул пальцами, подзывая официантку. – У них очень хорошее красное вино! Попробуйте.

– Вы пьяны? – подозрительно спросила Хейзел.

– Я? – он громко рассмеялся. – Нет. Что вы! Я счастлив!

– Хорошая карта?

– Просто отвратительная!

– Чему же вы радуетесь?

– Не знаю! – Бити протянул ей бокал вина. – Всю жизнь я копил деньги, но сегодня я вдруг понял, что от денег нет никакого прока, если не заставить их приносить своему владельцу счастье! И почему, не понимаю, я никогда не ходил в казино?! – он посмотрел на Хейзел счастливым взглядом. – Вы не знаете?

– Нет, – она качнула головой, пригубив бокал с вином. – На планете, где я родилась, не было казино. По крайней мере, таких, как это.

– Вот как?! – Бити озадаченно почесал лысеющую голову.

– Самым популярным у нас был Колизей. Десятки тысяч людей собирались на его трибунах, делали ставки и смотрели, как гладиаторы убивают друг друга.

– Насмерть?

– Насмерть, – Хейзел улыбнулась. – Вино действительно неплохое.

– Да, – Бити сделал ставку и даже не посмотрел на свои карты. – Так, значит, ваш муж был гладиатором? – Хейзел кивнула. – И каково это?

– Что?

– Ждать, когда он вернется.

– Шестнадцать лет я ждала его, зная, что он вернется, а сегодня испугалась, что он умрет от старости, – она вымученно рассмеялась. – Наверное, накопилось.

– Вам нужно отвлечься, – решительно закивал Бити.

– Я не против.

– Обязательно нужно! Даже Кип где-то здесь скармливает автоматам наши деньги. – Бити по-дружески взял Хейзел за руку. – Знаете, по-моему, это помогает ему отвлечься. Он смеется, как ребенок. Как настоящий ребенок!

– А ваша жена? – Хейзел подала знак крупье, что вступает в игру. – Как давно вы расстались?

– Пару лет.

– А другие?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю, – Хейзел вспомнила Квинта. Вспомнила его бойцом и стариком. – Шестнадцать лет я прожила со своим мужем и лишь однажды изменила ему. Недавно. Изменила, надеясь, что это вернет его прежнего, но ничего не вышло. – Она посмотрела пришедшую карту и удвоила ставку.

– Наверное, это сложно, – сказал Бити.

– Сложно что? – Хейзел бросила карты на стол и забрала выигрыш.

– Понять, что человек, которого вы любили, совершенно другой, нежели вы себе представляли.

– Возможно. – Хейзел снова сделала ставку. – Или же мы другие.

– А вот за это я выпью! – оживился Бити. – Моя жена казалась мне самой красивой женщиной из всех, что я знал, но вот сейчас я думаю, что это совершенно не так.

– А вы? – Хейзел провела указательным пальцем по ободку бокала, на дне которого еще оставалось вино. – Думаете, вы были хорошим любовником?

– Думаю, нет.

– А мой муж был хорошим. Может быть, даже идеальным. Крепкий, сильный, уверенный.

– Это значит, что у меня нет шансов? – улыбнулся Бити.

– Не знаю. – Хейзел сбросила карты и встала из-за стола.

– Уже уходите?

– Пожалуй, да.

– Одна.

– Не знаю, – Хейзел посмотрела на Бити. – Я никогда не целовала налогового агента.

– Я тоже, – Бити поднялся из-за стола.

Они были примерно одного роста и возраста.

– Уйдем? – предложила Хейзел.

– Только договорюсь, чтобы присмотрели за Кипом.

Белые камни люминесцировали, освещая им путь.

– Куда вы меня ведете? – спросила Хейзел.

– К себе, – Бити предложил взять его под руку.

– Может быть, к рекам?

– Зачем?

– Не знаю. Разве я вам не нравлюсь?

– Нравитесь.

– Тогда что вам мешает овладеть мной на улице?

– Овладеть? – Бити неловко улыбнулся. – Да я еще даже не целовал вас.

– А для вас это важно?

– Конечно, – он замолчал, отвечая на поцелуй Хейзел.

– Как-то неловко вышло, – сказала она.

– Ну, можно еще раз попробовать, – сказал Бити.

Хейзел кивнула.

– Ну что? Теперь идем к рекам?

– Вас стесняет, что у меня может вернуться сын?

– Не знаю. Я не думала об этом. Просто у рек, казалось, будет лучше.

– Чем?

– Мой муж отвел бы меня к рекам.

– А я отведу вас к себе.

Они закрыли дверь, вывесив табличку «Не беспокоить».

– Не бойтесь, – сказал Бити, проводя Хейзел в спальню.

– Да я и не боюсь, – она запрокинула голову, отвечая на поцелуй. Бити гладил ее спину, пытаясь разобраться с застежками платья. – Давай помогу, – сказала Хейзел.

Она высвободилась из его объятий. Теплый ветер, проникая в открытое окно, приносил ночную свежесть.

– Он подглядывает за нами, – сказал Бити, снимая пиджак.

– Кто?

– Не знаю, – он показал на окно.

Хлопнув большими глазами, трехцветный зверек спрятался за подоконник.

– Я переживу, – улыбнулась Хейзел.

Она сняла платье и легла на кровать. Бити расстегнул ремень и, спустив штаны, остался в одних трусах. Хейзел молча смотрела на мясистое тело. Ноги ее были раздвинуты. Черное белье скрывало наготу. Бити встал коленями на кровать и осторожно стянул с ног Хейзел чулки.

– Оставить не хочешь? – спросила она.

– Нет, – он протянул ей руку, помогая сесть.

Пальцы неуклюже расстегнули бюстгальтер, обнажив полную грудь. Хейзел снова легла на спину. Подняла бедра, помогая Бити избавить ее от остатков одежды. Зверек за окном снова выглянул из-за подоконника. Бити навис над Хейзел. Его губы прижались к ее губам. Она согнула в коленях ноги.

– Я только недолго, – предупредил он.

– Хорошо, – она закрыла глаза.

Зверек осмелел, взобрался на подоконник и сел, свесив короткие ноги. Хейзел застонала. Услышала свой голос и даже растерялась от этого. Бити снова поцеловал ее. Она открыла рот, пытаясь найти языком его язык. Он тяжело задышал и навалился на нее, прижимая к кровати. Хейзел вздрогнула, не веря, что кончает.

– Извини, – прошептал ей на ухо Бити.

– Не извиняйся, – она обняла его за шею. – Я тоже успела.

– Правда?

– Сама не знаю, как это… – Хейзел открыла глаза и, повернув голову, посмотрела на трехцветного зверька.

Увидев, что на него смотрят, он недовольно фыркнул и спрыгнул за окно.

– За нами все еще наблюдают? – спросил Бити.

– Уже нет, – Хейзел погладила его по щеке.

– Можно немного передохнуть и попробовать еще раз, – предложил он.

– Я не против, – сказала Хейзел. – Только, чур, не так быстро на этот раз.

Глава третья

Утро. Холод пробирается под одежду, целует тело ледяными губами. И сон отступает. Сон, подробностей которого Мидлей уже не помнит. В голове кавардак. Мысли путаются. Открой глаза, Мидлей! Слипшиеся веки поднимаются нехотя, словно старые заржавевшие двери. Вокруг панельные стены, разросшийся плющ, выстроившиеся в ряд скамейки из плексигласа. Две надписи: над выходом – вокзал, над закрытым окошком – касса. Теперь подняться на ноги, заставив закоченевшие суставы снова работать. В зале ожидания никого. Заглянуть в окошко кассы – пара свечных огарков да жирная муха, застывшая на пыльном столе. Часы на правой руке показывают раннее утро. Снова хочется спать. Но спать уже поздно. Мидлей выходит на улицу, окунаясь в утреннюю свежесть и пение птиц. Старые деревья нависают над узкой дорогой, выложенной белым камнем. Кустарник и жимолость подбираются к вокзалу, отвоевывая принадлежащую им территорию.

– Не очень милое место, правда? – спрашивает девушка. Мидлей оборачивается к ней. – Самое красивое здесь, – говорит она, – это вокзал и кладбище.

– Кладбище? – Мидлей смотрит в ее темно-карие глаза.

Она кивает, достает сигарету и закуривает. Белый дым вырывается между накрашенных губ.

– У тебя есть имя?

– Мидлей.

– А я – Зоя, – на ее щеках появляется румянец.

– Странно, правда? – улыбается Мидлей.

– Что странно?

– Мы всего лишь познакомились, а вы уже покраснели.

– Я покраснела?

– Именно.

Румянца на ее щеках становится больше. В глазах вспыхивает гнев. Губы изгибаются в пренебрежительной улыбке.

– Ты ошибаешься, – говорит она. – Если я и покраснела, то не от смущения, а от твоего внешнего вида, – она делает шаг вперед. – Ну, что же ты? – говорит, нависая над Мидлеем. – Мы же только познакомились, а ты уже покраснел!

Мидлей молчит. Зоя выпускает ему в лицо струю густого дыма. Он смотрит, как она уходит.

– Подожди! – кричит ей. Она оборачивается, продолжая идти. – Куда ты?

– В туалет, – пренебрежение снова изгибает ее губы. – Хочешь посмотреть? Я не против.

Она отщелкивает сигарету в заросли кустарника. Мидлей ждет пять минут. Десять. Никого. Ничего. Он снова один. Смотрит на часы. Почти семь, но все вокруг словно продолжает спать. Лишь птицы щебечут в зеленых кронах да ветер шелестит листвой.

* * *

Дорога от вокзала ведет в город. Теплое солнце щедро поливает землю утренними лучами. Озноб проходит. Но людей по-прежнему нет. Лишь заброшенные дома. Мертвые и холодные, вглядывающиеся в случайного прохожего черными глазницами окон, в смолистой черноте которых иногда мелькают неясные тени. Невидимые силуэты, прячущиеся от солнечного света.

– Эй! – кричит им Мидлей, теряя терпение.

Но ответа нет. Лишь чернота в оконных проемах становится гуще.

– Эй, есть тут кто? – он заходит в один из домов.

Битые стекла хрустят под ногами. Освещения нет, но лифт работает. Его двери закрываются, сталкиваются с лежащим на их пути предметом и снова начинают открываться. «Дзинь», пауза, и все повторяется по кругу. Мидлей смотрит на это, как завороженный. Двери снова ударяются об уродливую руку, оторванную чуть выше локтя. «Дзинь». На закоченевших мышцах видны следы человеческих зубов. Мидлей дожидается, когда двери снова откроются, и заходит в кабину. Грязные стены залиты кровью и слизью. Кнопки покрыты пылью. Все, кроме одной. Подвал. «Дзинь». Мидлей выпихивает из лифта оторванную конечность. Лифт медленно начинает опускаться. Желтый свет вздрагивает и гаснет. Темнота почти осязаема. Но страха нет. Ровные удары сердца отсчитывают секунды. Дзинь. Двери закрываются за спиной Мидлея. Глаза медленно привыкают к темноте. Пахнет испражнениями и разлагающейся плотью. Человек без руки сидит на полу, прижавшись спиной к стене. Между уродливых зубов виднеются застрявшие куски мяса. Глаза открыты и смотрят куда-то сквозь Мидлея. Мертвые глаза.

– Ха-ха! – звенит где-то задорный детский смех.

Мидлей идет на этот голос. Жирные крысы мечутся под ногами. Пара тварей нехотя доедает чьи-то останки, устроив в протухшей брюшной полости гнездо для потомства.

– Ха-ха! – растрепанная девочка с белыми как снег волосами поворачивается к Мидлею.

В тусклом свете он видит ее лицо. Лицо старухи. Дряблое, морщинистое, изъеденное временем. Молод лишь голос.

– Ха-ха! – она неуклюже подходит к нему. – Давай дружить, – ее губы не двигаются. Лишь огромный горб пульсирует под грязными лохмотьями. – Ну, повернись же! – говорит горб старухе. Он протягивает к Мидлею свои крохотные ручки. – Хочешь, я покажу тебе фокус? – спрашивает он.

Его длинный язык хватает Мидлея за руку и тянет к себе. Шершавая плоть сжимает кисть. Старуха шатается, пытаясь устоять на ногах. Язык соскальзывает.

– Бежим! – кричит горб хозяйке.

Кривые ноги уносят их прочь, в далекий призрачный свет. Крысы пищат под ногами Мидлея. Бесконечные шорохи прячутся в черноте. Шепчут о чем-то. Зовут Мидлея.

Обнаженная женщина с идеальной фигурой, зажатая между двух уродцев, оборачивается и смотрит на него глазами без век. Желтые зубы щелкают во рту, лишенном губ. У нее никогда не было лица. Лишь идеальное тело и длинные черные волосы. Уродцы рычат, обозначая свое право на самку. Женщина смеется. Самцы ускоряют темп. Мидлей слышит ее сладостные стоны. Тяжелые дыхания смешиваются с чавкающими звуками соития. А где-то далеко снова смеется девочка-старуха.

* * *

Вокзал. Зоя сидит на скамейке. Нога закинута на ногу. Белая сигарета зажата в начинающих желтеть зубах.

– Тебе это тоже грозит, – говорит она.

– Грозит что? – Мидлей вспоминает город.

– Отсутствие гигиены, – Зоя проводит рукой по небритой ноге. Темные волоски начинают густым покровом скрывать загорелую кожу.

– Странное это место, – говорит Мидлей.

– Ты о вокзале или о Хорнадо-дел-Муэрто?

– О чем?

– О городе, в который ты ходил.

– Я видел там странные вещи.

– Я тоже много чего там видела, – Зоя показывает ему дымящуюся сигарету. – Было бы желание, и найти можно все что угодно. Даже тампоны, – ее худые плечи вздрагивают. – Правда, мне это пока не грозит, – она замолкает, жадно затягиваясь сигаретой.

– И на каком ты месяце? – спрашивает ее Мидлей.

– Кажется, на пятом.

– Кажется?

– Я не помню, – Зоя недовольно морщится и прикуривает новую сигарету. – Иногда мне кажется, что я чувствую, как он шевелится во мне, – клубы дыма устремляются к потолку. – Но знаешь, что странно? – она смотрит на Мидлея. – Я все еще девственница, – ее губы снова изгибаются в пренебрежении. – Не думай только, что я извращенка и все такое… Просто меня смутило, что я знаю все, что касается секса, но не помню, чтобы я этим занималась, – она краснеет. – Вот и решила проверить, – ее глаза пытливо смотрят на Мидлея. Он молчит. – А ты немногословен, – кривится Зоя.

– Просто в этом разговоре нет смысла.

– А по-моему, есть!

– Если ты хочешь поговорить о своем ребенке или непорочном зачатии, то найди себе более заинтересованного собеседника. Я не очень-то гожусь для этой роли.

– А ты попробуй!

– Зачем?

– Потому что я хочу об этом говорить! – Зоя злится и не пытается этого скрыть. – К тому же кроме тебя мне больше не с кем здесь разговаривать!

– А как же город?

– Ты издеваешься?!

– Нет, но…

– Нет никакого «но»! – на лице Зои появляется нездоровая улыбка. – Нет города! Ничего нет! Только ты и я.

– Я видел людей сегодня.

– Ты называешь их людьми?! – истеричный смех прорезает тишину вокзала. – Если у тебя язык поворачивается называть их людьми, то дождись ночи и посмотри, что они такое на самом деле! – она фыркает и поднимается на ноги.

– Куда ты? – спрашивает Мидлей.

– В туалет.

– Как в прошлый раз?

– Хочешь, пошли со мной.

– А говоришь, не извращенка.

Мидлей смотрит, как она уходит. Ждет пять минут и идет следом. Зоя сидит за углом вокзала и смотрит на него снизу верх.

– Прости, но мне уже не остановиться, – она улыбается.

– Ничего, – Мидлей смотрит, как расползается темное пятно у нее под ногами. – Сегодня я видел вещи и похуже.

– Например?

– Старуху с говорящим горбом. Человека, который отгрыз собственную руку.

– И все?

– Нет. Были еще крысы и женщина без лица, которая занималась любовью сразу с двумя уродцами.

– Тебе понравилось наблюдать за ними? – Зоя поднимается, одергивает юбку.

– Не знаю.

– Мне кажется, мужчинам нравятся подобные вещи, – она хмурится. – По крайней мере, я помню об этом.

– Не знаю. Я ничего не чувствовал.

– И даже страха?

– Нет.

– Может быть, поэтому ты и здесь?

– Что это значит?

– Не знаю, – Зоя беззаботно пожимает худыми плечами и протягивает ему руку. – Пойдем. Я покажу тебе кое-что.

* * *

Узкая тропинка из белого камня рассекает кустарник. Стены невысокого одноэтажного здания блестят в лучах заходящего солнца. Бледно-розовый луч сканирует сетчатку глаза. Электронный замок щелкает. Герметичность нарушается, и воздух со свистом вырывается в открывшиеся двери. Нечеткая голограмма, выполненная в виде молодой светловолосой девушки, приветствует вошедших.

– Ненавижу блондинок, – говорит Зоя, кивая в сторону голограммы. – Хотя голова у нее явно на месте, – она улыбается. – Можешь задать ей любой вопрос, и она ответит.

– Ты это мне хотела показать? – спрашивает Мидлей.

– Не совсем, – Зоя подходит к голограмме. – Покажи мне старуху с говорящим горбом, – говорит ей Зоя.

Голограмма вздрагивает. Блондинка растворяется в воздухе, уступая место трехмерному обнаженному изображению.

– Ее ты видел? – спрашивает Зоя Мидлея. Он кивает. – Покажи мне блудницу без лица, – говорит Зоя голограмме.

Мидлей смотрит на обнаженную женщину.

– Почему ты назвала ее блудницей?

– Потому что так ее назвала голограмма, – Зоя закрывает глаза, вспоминая. – Когда я только попала сюда, то встретила ее на улице. Пара уродцев убивала друг друга за это тело, а она стояла в стороне и терпеливо дожидалась победителя, – на ее щеках появляется румянец. – Я даже досмотрела до конца… А потом, когда нашла это место, то спросила появившуюся блондинку про эту женщину.

– И что еще сказала тебе голограмма?

– Что она – ошибка, – Зоя мрачнеет. – Блудница без лица не будет пользоваться спросом, поэтому ее отослали сюда. Изучать. Наблюдать. Устранять ошибки в будущем.

– А что сказала голограмма о тебе?

– Не знаю. Я не решилась посмотреть, – Зоя снова обращается к голограмме. – Расскажи мне о Мидлее.

Блудница без лица исчезает, уступая место обнаженному мужчине.

– А ты неплохо сложен, – говорит Зоя.

Мидлей смотрит на себя: черные непослушные волосы, смуглая кожа, рельефные мышцы.

– Покажи, почему он здесь, – спрашивает Зоя голограмму.

Изображение Мидлея вздрагивает, уступая место блондинке. Неизменно улыбаясь, она рассказывает об отклонениях.

– Вот поэтому ты ничего и не чувствовал, – говорит Зоя. – Ни страха, ни желания. Ты просто не способен на это.

– Я понял, – Мидлей смотрит на продолжающую говорить блондинку.

– Ну, лучше уж это, чем говорящий горб или отсутствие лица, – улыбается Зоя.

Мидлей кивает.

– Расскажи о беременной девственнице, – говорит он голограмме.

– Не смей! – орет на него Зоя.

Голограмма вздрагивает.

– Я могу не смотреть.

– Да не в этом дело! – Зоя подходит к нему так близко, что он чувствует запах ее волос. – Что если там что-то ужасное, а? Что-то, чего я не захочу знать?

– А что, если нет? – Мидлей смотрит на застывшую в ожидании блондинку.

– Тогда сделай это сам, – говорит Зоя. – Я пойду помыться, а ты спросишь голограмму. Но давай договоримся. Если там будет то, что я не захочу слышать, то мы притворимся, что ничего этого не было. А если все нормально, то ты расскажешь мне.

Мидлей смотрит, как она уходит. Прямая спина, широкие бедра, длинные ноги. Голограмма показывает ему то же самое, но без одежды. Изображение поворачивается. Полные ягодицы, пышная грудь, округлый живот, чистая бархатистая кожа. И где-то далеко голос блондинки…

– Ты закончила? – спрашивает Мидлей, останавливаясь возле закрытой двери из матового стекла. Шумит вода. Зоя что-то напевает.

– Почти! – кричит она и что-то говорит, но Мидлей не слышит за шумом воды. – Я говорю, – Зоя открывает дверь, – раз уж здесь сделали душ, то могли бы оставить и пару станков да зубную щетку. А то даже мыла нет, – она улыбается. Капельки воды блестят на загорелой коже. Клубы пара вырываются сквозь открытую дверь. – Знаешь, я все вспоминаю ту девушку без лица. Она ведь здесь уже больше года, а волосы у нее на теле почти не растут, – Зоя улыбается и показывает треугольник кучерявых волос под округлым животом. – А у меня растут словно за двоих, а здесь даже ножниц нет!

– Я спросил голограмму о тебе, – говорит Мидлей.

– Правда? – Зоя изображает безразличие. Поворачивается к нему спиной и начинает одеваться, жалуясь на отсутствие полотенца. – И что она сказала?

– Ты должна была стать блудницей.

– Ну, я почему-то так и думала. Все эти знания в голове…

– И ты никогда не родишь.

– Что?

– Твой ребенок. Он навсегда останется в тебе. Поэтому ты здесь. Таково твое отклонение.

* * *

Ночь. Уродцы выходят на охоту. Утолить голод. Утолить похоть.

– Почему они кричат? – спрашивает Мидлей.

– Не знаю, – Зоя смотрит на стеклянные двери. – Надеюсь, это их сдержит.

– Как ты выживала до того, как нашла это убежище?

– Никак. Я нашла его в первую же ночь.

– А другие?

– Ты их видел?!

– Я имею в виду, почему они не могут открыть двери так же, как ты или я?

– Наверное, слишком тупы. Не удивлюсь, если большинство из них давно уже разучились разговаривать.

– Словно чей-то эксперимент.

– Эксперимент?

– Ну да, – Мидлей оглядывается. Голограмма блондинки вопросительно смотрит на него, ожидая вопроса. – Словно кто-то наблюдает за нами.

– Сомневаюсь.

– Почему нет?

– Потому что мы просто уродцы, – Зоя тяжело вздыхает. – Скажи, что ты помнишь из прошлой жизни?

– Немного.

– А может, совсем ничего?

– Я помню, что должен был водить экскурсии. Помню, что нужно рассказывать…

– Но не помнишь, чтобы это делал?

– Ну да.

– Вот и я так же, – Зоя закуривает. – Помню сотни поз, десятки способов удовлетворить мужчину или женщину, знаю, как и что делать, но не помню, чтобы я делала это.

– Может быть, если днем отправиться в город, то можно встретить кого-нибудь, как мы?

– Забудь, – Зоя сдувает с сигареты пепел. – Была тут одна женщина с тремя глазами. Я встретила ее на вокзале и привела сюда. Она тоже ушла в город, а когда спустя пару месяцев я пошла туда днем за сигаретами, то увидела ее с уродцем. Она стала как и они.

– Поэтому ты ходишь на вокзал? Надеешься встретить кого-нибудь, кто останется с тобой?

– Наверное.

Они молчат, вглядываясь в ночь.

– Нужно выключить свет, – говорит Зоя. – Иначе уродцы слетятся, как мотыльки на огонь.

– Хорошо… – Мидлей чувствует, как сон наваливается на веки. – Сколько здесь комнат?

– Одна.

– А кроватей?

– Одна, – Зоя улыбается. – Ты не бойся. Я столько всего помню, что после этого спать с мужчиной на одной кровати для меня плевое дело.

* * *

Солидо. Он появляется спустя две недели.

– Кто ты? – спрашивает он Мидлея. Смотрит на Зою и тут же расплывается в довольной улыбке. У него светлые волосы, бледная кожа и пышная женская грудь.

– Думаю, не стоит даже гадать, почему ты здесь, – смеется Зоя. Солидо краснеет. – Ну, зато с чувствами все в порядке. – Зоя смотрит на Мидлея. – Возьмем его к себе?

– Мне все равно.

– Да тебе всегда все равно!

Бледно-розовый луч сканирует сетчатку глаза. Солидо улыбается блондинистой голограмме.

– Не трать в пустую таланты! – говорит ему Зоя. – Она машина, а вот я – нет.

– Я заметил, – голубые глаза Солидо буквально раздевают ее.

– Расскажи нам о нем, – говорит Зоя голограмме.

Образ Солидо вращается, показывая достоинства и недостатки.

– Неплохо, – кивает Зоя, разглядывая его гениталии.

Солидо смотрит на самого себя. Смотрит на свою грудь. Голос блондинки рассказывает о его профессии.

– Так мы с тобой почти что братья! – веселится Зоя. – А грудь… Грудь – это мелочь! Не расстраивайся. У меня вообще в животе ребенок, который никогда не родится, – она поворачивается к голограмме. – А теперь расскажи нашему новому другу обо мне.

Солидо смотрит на появившийся образ обнаженного женского тела.

– А у тебя широкие бедра, – говорит он.

– Это хорошо?

– Думаю, да, – он оборачивается и смотрит на Мидлея. – Тебе повезло.

– Ну, это вряд ли! – смеется Зоя. – Эй, белобрысая! – говорит голограмме. – Расскажи о Мидлее…

– Значит, совсем ничего не чувствуешь? – спрашивает его Солидо.

– Нет.

– И даже к ней? – он смотрит на Зою.

– А что я должен к ней чувствовать?

– Ну ты же мужчина.

– Забудь! – фыркает Зоя. – Расскажи лучше, что ты помнишь из прошлой жизни.

– Ничего.

– Совсем?

– Ну, может, образы.

– Женщины?

– И женщины, и мужчины, – Солидо опускает голову и недовольно смотрит на свою грудь. – Только у меня вот этого нет.

– У меня живота тоже нет в воспоминаниях.

– А все остальное?

– Думаю, как и у тебя.

– А другие? Здесь есть кто-нибудь кроме вас?

– Только безумцы. Старуха с говорящим горбом. Блудница без лица.

– Блудница?

– Даже не надейся! – смеется Зоя. – К ней такая очередь, что не стоит и пытаться! – она кивает головой в сторону Мидлея. – Расскажи ему, что видел.

– Да нечего рассказывать, – говорит Мидлей. – Женщина без лица занималась любовью с парой уродцев.

– С парой уродцев? – Солидо снова краснеет.

– Да не переживай ты так! – Зоя тяжело вздыхает. – Мы все здесь уродцы.

* * *

На кладбище тихо, даже птицы поют где-то за его пределами, не решаясь нарушать незримую границу.

– Ни одной новой могилы, – говорит Солидо.

Капельки пота блестят на его высоком лбу. Под намокшей футболкой предательски набухли крупные соски. Солидо застегивает рубашку.

– Да не стесняйся ты! – говорит Зоя.

– Нужно спросить голограмму, почему здесь не появляется новых могил, – говорит Мидлей.

– А кто, по-твоему, их будет хоронить?! – Зоя напоминает об уродцах в городе. – Да они скорее съедят друг друга, чем закопают.

– Но ведь кто-то же сделал все эти могилы.

– Кто-то и город построил!

– Нужно узнать.

– Зачем?! – она берет Солидо и Мидлея под руки. – Меня и так все устраивает.

– Меня тоже, – говорит Солидо.

Солнце садится, и уродцы начинают осторожно выбираться из своих нор. Блестящие глаза смотрят на незваных гостей из темноты сырых склепов.

– А я думала, они живут только в городе, – говорит Зоя.

Рослая девочка лет семи осторожно выходит на свет. Тень все еще скрывает ее худое тело. Два беззубых рта улыбаются незнакомцам.

– Привет, – Зоя протягивает ей руку.

Уродливые пальцы сжимают детское плечо, затягивая обратно во мрак.

– Нужно уходить, – говорит Мидлей.

Они идут по рассекающим жимолость тропам из белого камня. Закат окрашивает небо в кровавый цвет.

– У вас ведь только одна кровать? – спрашивает Солидо.

– Буду спать посередине, – улыбается Зоя.

– Это хорошо, – кивает Солидо. – А то не очень охота уходить в город и становиться безумцем.

– Думаешь, это неизбежность?

– Безумие?

– Ну да.

– Не знаю. Может, если мы не будем с ними общаться, то ничего и не случится?

– А как же блудница и групповой секс?!

– У нас есть ты.

– И не надейся!

– Почему? – Солидо удивленно смотрит на нее. – Я помню очень много интересных вещей.

– Я все еще девственница! – Зоя гордо поднимает голову.

– Это не приговор.

– Точно! – звонко смеется Зоя и сильнее прижимает к себе мужчин.

* * *

Голограмма вздрагивает, показывая механических уборщиков. Они чистят улицы города, истребляют грызунов, заполняют автоматы продуктами, сигаретами и алкоголем, хоронят трупы…

– Почему этого не происходит сейчас? – спрашивает Мидлей.

– Потому что жители не пользуются автоматами, – говорит голограмма. – Их мозг неизбежно отмирает. Пищевые цепи упрощаются. Живые питаются умершими.

– Я же говорила! – кривится Зоя.

– А мы? – спрашивает Мидлей. – Наш мозг тоже отомрет?

– Да.

– Пошла она к черту! – махает рукой на голограмму Зоя. – Ничего с нами не случится!

– Подожди.

– Не буду я ждать! – она поднимает руку, показывая мокрые подмышки. – Я грязная и пахну нехорошо. Вот это – да. А все эти слова – какой от них прок?!

– Она права, – говорит Солидо. Мидлей молчит. – Мы ничего не узнаем, а если и узнаем, то жить нам от этого не станет легче.

– Вот это верно! – улыбается Зоя. – Хоть кто-то здесь способен мыслить здраво, кроме меня! – она проходит сквозь голограмму, разрушая ее стройность. – Я в душ. Если хотите, можете присоединиться. И то будет хоть какое-то разнообразие, а то от этой голограммы уже тошнить начинает! – она останавливается и нетерпеливо ждет. – Ну?

– Я не пойду, – говорит Мидлей.

– А мне неудобно, – Солидо снова краснеет.

Зоя раздраженно фыркает.

– Подумаешь – грудь?! – она протягивает Солидо руку. – Пойдем, я же не в постель тебя ложиться зову.

Мидлей смотрит, как они уходят. Блондинка неизменно улыбается, ожидая вопросов.

– Кто мы? – спрашивает Мидлей.

– Люди.

– Откуда?

– С этой планеты.

– Почему я не помню ничего, что было до того, как я попал на вокзал?

– Ты помнишь.

– Я имею в виду свою собственную жизнь.

– Твоя жизнь начинается здесь.

– Как мне выбраться отсюда?

– Устранить дефекты.

– Как мне устранить дефекты?

– Информация отсутствует.

– Как нам сохранить здравый рассудок?

– Информация отсутствует.

Мидлей смотрит на уродцев, которые бродят на улице, привлеченные светом. Где-то звонко смеется Зоя. Уродцы рычат. Мидлей выключает свет.

– Кто привозит нас на вокзал? – спрашивает он голограмму. Блондинка исчезает, уступая место изображению небольшого транспортного корабля. – Когда он снова прибудет на вокзал?

– Через пять дней.

– Я смогу на него проникнуть?

– Информация отсутствует.

– Он может причинить мне вред?

– Информация отсутствует.

* * *

Утро.

– Я не пойду, – говорит Зоя.

Мидлей безразлично пожимает плечами и смотрит на Солидо.

– Пять дней – это большой срок, – говорит он. – К тому же неизвестно, удастся ли нам захватить корабль.

– Но и здесь оставаться нельзя. – Мидлей снова просит голограмму рассказать о разрушении мозга.

– Слушать ничего не хочу! – кривится Зоя.

– Ты ведь дольше нас здесь, – говорит ей Мидлей.

– И все еще в здравом рассудке! – она уходит в спальню. Ложится на кровать и ждет. – Я думала, ты пойдешь с ним, – говорит она появившемуся в дверях Солидо.

– С тобой интересней, – он садится на кровать рядом с ней. – Хочешь поговорить о воспоминаниях?

– Там в основном только секс.

– Я знаю, – Солидо улыбается. – Вчера в душе… Я едва сдержался, чтобы не предложить тебе заняться сексом.

– Я тоже.

– А сейчас?

– А сейчас не хочу, чтобы Мидлей уходил.

– Он не уйдет.

– Ты думаешь?

– Без нас не уйдет.

– А мне кажется, уйдет.

– У тебя останусь я.

– Ты – это другое.

– Почему?

– Ты слишком сильно похож на меня.

– Из-за груди?

– Из-за того, что у тебя в голове.

– Разве это плохо?

– Это скучно.

– Сегодня мне приснилось, что мы занимаемся любовью.

– Втроем?

– Да.

– И где был ты?

– Сзади.

– Тогда я не против.

– Потому что не хочешь видеть мою грудь?

– Потому что хочу смотреть в этот момент Мидлею в глаза…

* * *

Мидлей возвращается лишь вечером. Белые простыни залиты кровью. Кровь капает на пол, засыхает на стенах отпечатками рук. Зоя и Солидо сидят на полу, забившись в разные углы. Обнаженные тела покрыты десятками глубоких укусов. Местами плоть выдрана чуть ли не до кости. Из глубоких ран сочится кровь.

– Что здесь случилось? – спрашивает Мидлей.

Солидо смотрит на него потерянными голубыми глазами. На левой щеке отсутствует кусок мяса. Прокушенная шея обильно кровоточит, пропитывая кусок простыни, который он прижимает к ране. Его белые губы шевелятся, но Мидлей не слышит слов.

– Зоя? – Мидлей смотрит на обнаженную женщину.

– Что? – тихо спрашивает она.

– Что случилось?

– Не знаю, – она смотрит на Солидо. – Мы просто хотели заняться с ним сексом. У нас ведь такая природа, понимаешь? Сложно сдерживаться… Но когда мы были готовы сделать это, то вместо поцелуев начали кусать друг друга. Не знаю зачем, но в тот момент мы получали от этого наслаждения больше, чем от секса, – Зоя вздрагивает и смотрит на Мидлея молящими глазами. – Пообещай, что если я пойду с тобой, то этого больше никогда не повторится.

– Не могу.

– Тогда просто забери меня отсюда.

– И меня, – говорит в другом углу Солидо.

* * *

Ночь. Секс, голод, безумие. Уродцы выходят на охоту. Транспортный корабль заходит на посадку, привлекая их внимание своими огнями.

– А она хороша! – говорит Солидо, разглядывая женщину без лица.

– И не занята! – ехидничает Зоя.

Огни транспортного корабля гаснут. Из-под днища вырываются клубы пыли.

– Чего они ждут? – спрашивает Зоя Мидлея.

– Наверно, когда к ним потеряют интерес, – он смотрит, как уродцы начинают расходиться.

Горбатая старуха поворачивается в сторону вокзала. Горб под лохмотьями шевелится.

– Хочешь, я покажу фокус? – спрашивает пустоту детский голос.

Женщина с головой, растущей из левого плеча, воет на луну. Время тянется отвратительно медленно.

– Пора, – говорит Мидлей.

Двери транспортного корабля открываются. Робот выносит рыжеволосую женщину. Одежды на ней почти нет. Лишь прозрачный халат до ягодиц. Он распахивается, обнажая маленькую грудь и пару уродливых отростков вместо ног.

Мидлей заглядывает в корабль. Ничего. Нет даже света. Они заходят внутрь. Корабль вздрагивает и начинает подниматься. Робот роняет женщину на землю и пытается успеть вернуться на борт. Двигатели поднимают пыль. Ветер срывает с безногой женщины халат. Уродливый самец выбирается из зарослей шиповника. Обнюхивает обнаженную женщину. Робот стоит под кораблем и ждет. Спина уродца скрывает оставленную роботом женщину. Ее крохотные ноги-отростки обхватывают его бедра. Зеленые глаза смотрят на улетающий корабль. Свет прожекторов корабля снова привлекает уродцев. Они окружают оставшегося робота, разбирая на сувениры. Один из самцов стаскивает с рыжеволосой женщины своего собрата, желая занять его место. Они дерутся. Женщина кричит, словно только что к ней вернулось сознание. Перевернувшись на живот, она ползет в спасительный мрак вокзала.

– Хочешь, я покажу фокус? – обращается к ней детский голос, рожденный старухой.

Женщина без лица смеется, считая происходящее шуткой. Зоя сжимает руку Мидлея. Двери корабля закрываются. Безумие остается далеко внизу. Вокруг лишь тишина и кромешная ночь.

Часть вторая

Глава первая

Вершины тают. Серебряные ручьи, извиваясь, струятся меж сверкающих льдов.

– Мне холодно, – шепчет Евангелина.

– Еще чуть-чуть, – Квинт прижимается к ее обнаженному телу, но не чувствует тепла. Даже поцелуи. Даже дыхание, которое Квинт жадно ловит открытым ртом. Лишь холод. Лишь чистое небо в глазах возлюбленной. Мертвой возлюбленной.

Квинт открывает глаза.

– Кто ты? – спрашивает он склонившегося над ним мужчину. Назиф молчит. Его черные глаза смотрят куда-то вдаль.

– Реки начинаются там, – говорит он словно самому себе.

Квинт поворачивает голову, пытаясь проследить за взглядом художника.

– Как я оказался здесь? – спрашивает он. Назиф пожимает худыми плечами. – А как оказался здесь ты?

– Пришел.

– Сам?

– Ну да.

– Значит, ты знаешь, как вернуться обратно в отель?

– Не сейчас, – Назиф опускает голову и смотрит на бывшего гладиатора. – Какого черта ты в такие годы поперся в горы?

– Я не помню, – Квинт пытается подняться на ноги. – Был зверек.

– Зверек?

– Трехцветный. Думаю, это он завел меня сюда.

– Как это завел? – Назиф награждает его подозрительным взглядом. – Ты случаем не сумасшедший?

– Да я и сам уже не знаю. – Квинт кутается в покрытую льдом рубашку. – У тебя нет теплой одежды?

– Нет.

– А палатка?

– Послушай. Я тебя сюда не приводил, и не мне беспокоиться о твоем состоянии. – Назиф взваливает на плечи тяжелый рюкзак и продолжает подъем.

– Подожди! – кричит Квинт.

– Спускайся вниз, старик! – говорит, не оборачиваясь, Назиф. – К концу дня выберешься в лес, там и отогреешься.

Гладиатор смотрит, как он уходит. Оглядывается по сторонам. Трехцветный ка-доби показывается из-за переливающегося в лучах холодного солнца сугроба.

– Вот он! – кричит художнику Квинт. – Вот тот, кто привел меня сюда!

Ка-доби фыркает и начинает взбираться по сугробам к монолитной ледяной глыбе, за которой скрыт вход в пещеру. Две реки уходят в темноту, переливаясь причудливыми цветами. Зверек прыгает вдоль берегов, оборачиваясь, словно желая убедиться, что люди идут за ним.

– Думаешь, он разумен? – спрашивает художник гладиатора.

– Не знаю. – Квинт вглядывается до боли в глазах в бесконечную тьму впереди. – Может быть, им кто-то управляет?

– Если здесь кто-то кем-то и управляет, то это зверек нами. – Назиф расстегивает теплую куртку. Температура повышается. Застывший лед тает, капая с рубашки Квинта. Убежавший далеко вперед зверек останавливается и ждет их.

– Подожди! – кричит ему гладиатор.

Ка-доби фыркает и снова убегает вперед.

– Сомневаюсь, что он умеет разговаривать, – говорит художник.

– Стоило попробовать, – Квинт вспоминает Евангелину. – Она была такой живой.

– Кто?

– Девушка, которую я любил.

– Это из-за нее ты здесь?

– Да.

– А имя?

– Евангелина.

– Мою звали Ясмин.

Реки уходят под каменную стену, заставляя остановиться.

– Куда делся ка-доби? – спрашивает гладиатор, оглядываясь по сторонам.

– Может, спрятался? – Назиф смотрит назад, в люминесцирующую даль извивающихся рек. – Или убежал.

– Я бы заметил, – говорит гладиатор. Он подходит к стене и проверяет на прочность. Его рука уходит в каменную твердь, растворяется в ней.

– Думаешь, он прошел сквозь нее?

– Сейчас узнаем, – Квинт делает шаг вперед, растворяясь в камне.

Назиф смотрит на уходящие под стену реки, пожимает плечами и идет вслед за гладиатором.

* * *

Корабль замирает, но двери не спешат открываться.

– И что теперь? – спрашивает Зоя.

– Надо было остаться, – нервничает Солидо.

– И сойти с ума! – Зоя недовольно фыркает.

Мидлей молчит. Он подходит к закрытой двери. Прикасается рукой к ее холодной глади. Где-то под ногами щелкает воздушный клапан. Дверь начинает открываться. Яркий свет слепит глаза. Нет. Не свет. Просто темноты было слишком много. Темноты внутри корабля.

– Добро пожаловать в центр создания! – приветствует их уже знакомая голограмма.

В просторном помещении кипит работа. Камеры в человеческий рост заполнены бледно-зеленой жидкостью. Обнаженные люди плавают в них подобно детям в утробе матери. Механические работники снуют в свободных проходах.

– Что это за место? – спрашивает голограмму Мидлей.

Блондинка улыбается. Робот проходит сквозь нее, неся на манипуляторах обнаженного мужчину.

– Да это же я! – говорит Солидо.

– Только без женской груди, – подмечает Зоя.

– Добро пожаловать в центр создания! – повторяется голограмма.

Солидо идет за роботом, который несет куда-то его тело. Сотни камер с бледно-зеленой жидкостью уходят рядами вглубь помещения.

– Держись рядом с нами, – говорит Зое Мидлей.

– Я хочу найти себя, – она с завистью смотрит на тело Солидо.

– Это не он.

– Откуда ты знаешь?!

– Не знаю. Но это лишь тело. Солидо здесь. С нами. И ты.

Робот укладывает тело Солидо на железный стол, подключает к его голове провода. Глаза Солидо открываются. Такие же голубые. Такие же светлые.

– Что они делают? – нервничает Солидо с женской грудью. Электрический разряд проходит через тело его двойника. Спина Солидо выгибается. Еще один разряд. – Что они делают?! – орет Солидо.

Его двойник начинает кричать. Солидо срывает с его головы провода. Электрические разряды скручивают тело Солидо.

– Сделай же что-нибудь! – кричит Мидлею Зоя.

Замыкание выбивает сноп искр. Напряжение пропадает. Солидо падает на пол. Глаза его широко раскрыты. Грудь тяжело вздымается. Вверх, вниз. Вверх, вниз.

– Солидо! – Зоя опускается на колени. Подкладывает руки под его голову. По светлым волосам течет кровь. – Солидо!

– Я в порядке, – он смотрит на своего двойника. Поднимается на ноги и подходит к нему. – Эй, – он осторожно трогает его за плечо.

Двойник смотрит на него. Голубые глаза хлопают. Улыбка растягивает губы. Струйка слюны скатывается по щеке.

– Эй! – Солидо поворачивается к Мидлею. – Что с ним?

Мидлей молчит. Двойник молчит. Зоя наклоняется к двойнику. Заглядывает в пустые, ничего не выражающие глаза.

– По-моему, он ничего не понимает, – Зоя достает зажигалку.

Синий язычок пламени лижет ладонь двойника. Он вздрагивает, но не пытается отдернуть руку.

– Ты чего?! – орет Солидо на Зою.

– Да он овощ! – она смотрит на двойника. Пахнет горелой плотью. Кожа съеживается, вздувается и лопается. – Ты превратил его в овощ!

– Хватит! – Солидо бьет ее по руке.

– Это просто тело. Просто плоть, – Зоя снова подносит зажигалку к руке двойника.

– Не смей! – Солидо выворачивает ей руку. Забирает зажигалку.

– Ты убил его!

– Я хотел спасти его! – он смотрит на самого себя. Слюни все еще текут по его щекам. Глаза хлопают. – Вот найду твоего двойника, и посмотрим, как ты запоешь!

– Ты не посмеешь!

– Еще как посмею!

Механический работник оживает. Подхватывает двойника на руки и несет к кораблю. Дверь закрывается. Двигатели гудят.

– Куда они увозят его? – спрашивает Солидо.

– На вокзал, – Зоя смотрит, как улетает корабль.

– Нужно найти тебя, – говорит Солидо.

– Не смей!

– А ты останови меня! – он разворачивается и уходит прочь.

Зоя бежит за ним следом.

– Ты сам все испортил! – кричит она.

– Я знаю. – Солидо отдает ей зажигалку.

Они идут вдоль рядов камер с телами людей, уступая место механическим работникам.

– Сюда! – кричит им Мидлей.

Обнаженный двойник Зои лежит на металлическом столе. Перед карими глазами мелькают созданные голограммой образы. Секс, личная гигиена, секс, выбор одежды, секс, модели общения, секс, карты местности, секс, лица знакомых, секс, информация о питании, секс…

– Зачем они все это показывают мне? – спрашивает Зоя.

– Затем, что ты – блудница? – Солидо смотрит на плоский живот двойника. – И ребенка у нее нет? – его взгляд опускается ниже. – И возбуждает ее все это больше, чем тебя.

– Откуда ты знаешь?! – Зоя обиженно смотрит на рождаемые голограммой образы. Позы лесбийской любви уступают место правописанию и манерам общения. Фразы, буквы, почерк. И снова секс. Мужчина сверху. Мужчина снизу. Мужчина сбоку. Подробности крупным планом. Вид изнутри. Разряд тока. Двойник стонет. Новая игра плоти.

– Я возбуждаюсь, – говорит Солидо.

– Я тоже, – Зоя смотрит на лужицу выделений между ног своего двойника. – Мидлей?

– Да?

– Давай поищем тебя.

– Зачем?

– Затем, что в прошлый раз мы едва не убили с Солидо друг друга. Не хочу проверять, что будет теперь.

Они бродят между рядов камер с людьми, изучают их лица. Ничего. Никого. Даже на металлических столах.

– Где нам найти Мидлея? – спрашивает Зоя голограмму.

– Нигде, – говорит блондинка.

– Почему? – спрашивает Солидо.

– Потому что он уже не такой, как вы.

– Как это? – Зоя подозрительно смотрит на Мидлея.

– Я не знаю, – говорит он.

– Нас сделали здесь? – спрашивает голограмму Солидо.

– Да.

– И Мидлея?

– Да.

– Почему же тогда мы не нашли его двойника?

– Потому что его уже здесь нет.

– Черт!

– Подожди, – Зоя смотрит на изображение блондинки. – Почему мы нашли своих двойников?

– Потому что вы покинули Хорнадо-дел-Муэрто.

– Что будет с двойником Солидо?

– После его смерти будет создан новый двойник.

– Так мы тоже должны были умереть?

– Да.

– Но ведь не умерли.

– Вы покинули Хорнадо-дел-Муэрто.

– Но ведь мы живы.

– Информация отсутствует.

– Что будет с моим двойником?

– Она займет свое место.

– Как и двойник Мидлея?

– Да.

– Где?

– На этой планете.

– В Хорнадо-дел-Муэрто?

– Отель «Амелес». – Блондинка исчезает, уступая место трехмерной карте.

– Как нам попасть туда? – спрашивает Зоя.

– Информация отсутствует.

– Как нам выбраться отсюда?

– Информация отсутствует.

* * *

Каменная стена проникла в них. Стала одним целым. Заполнила сознание. А потом так же внезапно отступила, оставив кристально чистые мысли. Гладиатор тряхнул головой и огляделся по сторонам. Стена за его спиной расступилась, впуская художника.

– Все-таки решил пойти за мной? – спросил Квинт Назифа.

Художник кивнул. Трехцветный зверек с интересом разглядывал мужчин большими глазами. Квинт проверил стену, сквозь которую недавно прошел, на прочность. Рука уперлась в холодный камень. Зверек недовольно фыркнул, привлекая к себе внимание. Две реки за его спиной уходили под землю в скалистую твердь. Водопроводные трубы, погруженные в их плоть, непрерывно выкачивали из рек разноцветную кровь. Где-то далеко гудели насосы. Трубы разделялись, тянулись вдоль каменных стен. Ка-доби взобрался на одну из них и нырнул в темноту.

– И куда теперь? – спросил Назиф.

– Ну, раз назад нельзя… – Квинт обошел реки и последовал за трехцветным зверьком. – У тебя есть фонарик?

– Нет.

– Тогда на ощупь, – он пригнулся и скрылся в темноте.

Тоннель, извиваясь, вел их вперед.

– Не люблю темноту, – сказал художник. – Слишком много свободных ассоциаций, – он замолчал, увидев далеко впереди свет.

Трубы, кашляя, выплевывали воду из рек в прозрачный резервуар. В выстроившихся вдоль стен камерах мелькали лучи. В промежутках между вспышками можно было различить крохотные детские фигурки. От стоявшего гула закладывало уши.

– Там уже взрослые, – сказал художник, указывая на дальний ряд.

Механический работник вынырнул из темноты, подхватил манипуляторами одну из камер, отсоединил подключенные к ней трубы и снова исчез в темноте. Через мгновение на его месте появился другой робот. В его манипуляторах была зажата пустая камера. Он поставил ее на освободившееся место. Вспыхнули лучи. В центре образовался крохотный зародыш будущего человека.

– Да они же клоны! – сказал Квинт, вспоминая перенесенные в детстве эксперименты. Он подошел к одной из камер и посмотрел на обнаженную женщину. Постучал в прозрачное стекло и, не получив ответа, повернулся к Назифу. – Что это за место, черт возьми?!

– Не знаю, – художник обследовал взглядом погруженное в полумрак помещение. – И ка-доби куда-то исчез.

Зверек фыркнул у него под ногами.

– По-моему, он хочет, чтобы мы шли дальше, – сказал Квинт.

Художник пожал плечами.

– Ну, раз хочет, значит пойдем. – Он улыбнулся и посмотрел на гладиатора. – Надеюсь, он не повторит тот фокус, что проделал с тобой, когда я нашел тебя в горах?

– Если боишься, то можешь не ходить, – сказал гладиатор и снова скрылся в темноте.

* * *

Что это? Образы вспыхивают, обжигая сознание болью. Мужчины и женщины. Секс, страсть и бесконечное желание. Электрический разряд пронзает тело. Женские руки массируют мужской сосок. Твой сосок. Теперь игла. Еще один разряд тока. Сталь разрывает плоть. Капелька крови блестит на конце иглы. Женщина улыбается. Посмотри ей в глаза. Она горит, и ты горишь вместе с ней. Второй сосок немеет под ее пальцами. Разряд тока. Язык, усеянный стальными серьгами, слизывает кровь с твоей груди. Поцелуй в губы. Вспышки воспоминаний. Передача данных прервана. Память возвращается. Боль. Желание. Хаос. За веками ночь. Кто ты? Что ты? Холод пробирается под кожу. Глубже. К самым костям. Воспоминания меркнут. Лишь редкие разряды тока пронзают тело. Клапан качает в легкие воздух. Трубки заполняют рот, горло.

Открой глаза, Стефан! Ничего не видно. Лишь лилово-розовая жидкость заполняет все вокруг. Попытайся освободиться. Разряды тока скручивают тело. Кричи! Трещины расползаются по стеклу. Разбитые костяшки кровоточат. Воздуха не хватает. Еще одна попытка. Звон бьющегося стекла. Плеск воды. Ты падаешь. Трубки вырываются изо рта. Стеклянные грани режут руки. Удар. Пол слишком холодный. Кашель. Клапаны прекращают подачу воды. Тишина. Перевернись на спину. Выстроившиеся в ряд камеры люминесцируют в темноте. Попробуй подняться. Мышцы подчиняются нехотя, но в них есть сила. Кровь из порезов струится по смуглой коже. Оглядись. Никого. Ты один, если не считать людей в камерах. Посмотри на них. Еще пару минут назад ты был таким же, как они. Беспомощный. Безликий. Только воспоминания, которые хранятся в твоей голове. Но все изменилось.

Подойди к одной из камер. Женщина. Блондинка. Пышная грудь. Плоский живот. Треугольник жестких волос. Попробуй открыть камеру. Руки болят – разбить не получится. Кнопки сбоку. Нажимаешь на них. Подача воздуха прекращается. Девушка задыхается. Голубые глаза смотрят на тебя сквозь лилово-розовую пелену воды. Кто она? Что она? Циркуляция воды усиливается. Девушка бьется руками в стекло. Стоишь как завороженный и смотришь, как она задыхается. Смерть привлекает. Улыбнись ей. Подобного никогда не было в твоих воспоминаниях. Нечто новое. Нечто интересное. Теперь нижняя кнопка. Камера открывается. Девушка падает на пол. Тишина. Даже дыхания не слышно. Почему она не поднимается? Переверни ее на спину. Стеклянные глаза смотрят в пустоту. Что это? Как это? Неужели красота умирает? Ты об этом не знал. И что теперь? Она так и будет лежать?

Открой другую камеру. Выбери приглянувшееся лицо и нажми нижнюю кнопку. Еще одна женщина падает на пол. Кашляет, поднимается на ноги, оглядывается. Нет. Она не нравится тебе. Ты любил кого-то другого. Эти руки никогда не радовали твое тело своими прикосновениями. Эти губы никогда не целовали тебя, не пробовали твою кровь на вкус. Открываешь следующую камеру. Мужчина груб и напуган. Воспоминания. Взгляд в глаза. Секс, но не то, что ты ищешь. Идешь вдоль ряда камер, открывая их. Люди поднимаются и раболепно смотрят на тебя. Сильные. Крепкие. Но тебе нужен кто-то другой. Тот, кого ты видел, перед тем как проснуться. А что если она мертва? Что если ты забрал у нее жизнь в угоду своим интересам? Останавливаешься и смотришь на мертвую блондинку. Где-то далеко слышатся приглушенные голоса. Язык знаком, но нужно привыкать к чужим мыслям. Они путаются, распадаются на отдельные слова. Спрячься! Затаись! Ты ведь только учишься жить.

* * *

Тени. Гладиатор сжимает плечо художника.

– Там кто-то есть, – говорит он.

– Может, ка-доби? – Назиф делает шаг вперед. Звериный рык разрезает тишину. Силуэты вырастают из мрака, словно сама ночь оживает, чтобы изгнать из своей обители незваных пришельцев. – Что это?

– Не знаю. – Квинт встает рядом с художником. Он убивал людей. Он убивал монстров. Но он никогда не боролся с мраком, с темнотой, которая сжимается вокруг его старого тела.

– Мне нечем дышать! – кричит Назиф.

Пол уходит у них из-под ног. Гравитация перестает существовать. Реальность разрывается. Приступ рвоты скручивает художника. Пустота заполняет их. Они парят в ней. А потом появляется ветер. Он свистит в ушах, сдавливает горло удушьем. И свет. Далекий, призрачный, лилово-розовый. Он приближается. Становится более ярким. Цвет рек. Бездонных. Безбрежных. Назиф и гладиатор падают в них. Тонут в бурлящей мгле. Но боли нет. Лишь страх. Он заставляет двигаться, плыть к берегу. И тьма отступает.

– Где мы? – спрашивает Назиф.

Квинт смотрит на нависшее над головой старое дерево. Сухие сучья торчат в разные стороны, как прическа пугала. Ветра нет. Звуков нет. В ночном небе висят треугольником три белых луны. Безмолвная птица с длинным клювом смотрит на незваных гостей черными немигающими глазами-бусинками. Маленькая желтая змейка, извиваясь, ползет между стеблей поникших цветов. Их бутоны спят. Крохотный грызун выбирается из норы. Оглядывается. Принюхивается. Тело желтой змеи сжимается, готовится к прыжку. Мгновение – и пружина распрямляется. Зубы впиваются в мягкую плоть. Грызун пищит. Яд парализует тело. Пасть змеи растягивается, готовясь проглотить агонизирующее животное.

– Нужно подниматься, – говорит Квинт. Изношенное тело подчиняется с каким-то заржавевшим скрипом старых петель.

– Что с тобой? – спрашивает художник.

– Не знаю, – гладиатор оглядывается, слушая скрип собственных суставов. – Твой рюкзак, – говорит он Назифу.

– Я его потерял.

– Значит, придется охотиться.

– Думаешь, мы здесь надолго?

– Откуда я знаю. – Скрип тела начинает раздражать.

Где-то в темноте слышится задорный женский смех. Гладиатор и художник смотрят друг на друга.

– Пойдем посмотрим, – предлагает Квинт.

– Сюда! – зовет их голос.

Они пробираются к нему сквозь заросли шиповника. Цветы стонут, ломаясь у них под ногами.

– Да что же это за место такое?! – говорит художник, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Не нервничай, – шипит на него Квинт.

Еще один цветок жалобно стонет, раздавленный его ботинком. Гладиатор выходит на залитую серебряным светом трех лун поляну. Женщины нет. Лишь молодое цветущее дерево.

– Сюда! – говорит им дерево. И листья вздрагивают, придавая ему женственный образ. – Сюда!

* * *

Провода от железных столов ведут в просторное помещение. Мидлей останавливается. Смотрит на открытые камеры. Вытекшая из них вода все еще переливается под ногами.

– Что здесь случилось? – спрашивает Солидо.

Белые волосы мертвой женщины разрезают мрак.

– Мертва, – говорит Солидо, проверяя ее пульс.

Зоя идет вдоль ряда открытых камер. Останавливается. Вглядывается в лицо чернокожей женщины. Последняя камера все еще заполнена лилово-розовой жидкостью. Десятки электродов подходят к голове блудницы. Вливают в нее знания перемен и новых открытий, аккумулируют эту информацию и высасывают, чтобы заполнить ею десятки новых блудниц. Но вечна лишь она. Мать. Проводник. Светоч.

– Я знаю ее, – шепчет Зоя, вглядываясь в женское лицо. Сотни образов проплывают перед глазами. Тысячи слов. Миллионы стонов. – Мама, – Зоя прикасается рукой к холодной глади стекла. Ладонь оставляет запотевший отпечаток. Глаза блудницы закрыты. – Нужно освободить ее, – говорит Зоя.

– Зачем? – спрашивает Мидлей.

– Затем, что она не клон! – Зоя вглядывается в лицо блудницы. – Я видела ее. Видела в своих воспоминаниях.

– Не стоит предпринимать поспешных действий, – Солидо разглядывает разбитую камеру.

– Кто бы говорил! – кривится Зоя. – Ты недавно убил самого себя, а все еще пытаешься давать советы?!

– Поэтому и не стоит торопиться, – Солидо показывает оставшуюся на битых стеклах кровь. – Не похоже, чтобы кто-то освобождал их…

– Если ты думаешь, что я буду стоять и смотреть, как она там плавает, то ты сильно ошибаешься!

– Зоя! – пытается привлечь ее внимание Мидлей.

– Все мои воспоминания связаны с ней! Все мои чувства!

– Зоя! – Мидлей показывает подходящие к камере провода. – Как ты думаешь, куда они идут?

– Откуда я знаю?!

– К столам, – напоминает Мидлей. – Мы пришли сюда по ним. Помнишь?

– Что это меняет?

– Теперь вспомни, что стало с двойником Солидо.

– Он сам виноват.

– Я о проводах.

– Думаешь, если мы освободим ее, то с остальными двойниками будет то же, что и с двойником Солидо?

– Не знаю, но думаю, стоит повременить.

– А как же остальные? Они же как-то освободились! – Зоя смотрит на Мидлея, но он лишь пожимает плечами.

– Здесь кто-то есть, – говорит Солидо, вглядываясь в смолистую мглу. – Не бойтесь, – обращается он к теням. Из темноты доносится звериный рык. Тени оживают. Солидо протягивает к ним руку. – Я друг, – осторожно говорит он.

Что-то черное и сильное сжимает его кисть. Зубы впиваются в плоть. Солидо кричит. Хрустят суставы. Тень выплевывает два откушенных пальца. Кровь заливает его лицо: темное, дикое. Оно проступает из мрака. Большие глаза блестят безумием. Белые зубы обнажены в животном оскале.

– Стефан! – шепчет Солидо. – Папа! – и голос его срывается на крик.

Семь силуэтов разрывают мрак, освобождаясь от его объятий. Страх умножает их силы. Солидо падает на спину. Руки Стефана сжимаются на его горле.

– Нет! – кричит Зоя.

Две обнаженных женщины сбивают ее с ног. Мидлей уклоняется от нацеленного ему в грудь мужского плеча. Новый звериный рык разрывает тишину. Стефан смотрит, как убегают его братья и сестры. Чувствует их страх. Слышит их мысли. Они проникают в него. Становятся с ним одним целым. Заставляют разжать пальцы и, выпустив горло Солидо, бежать следом за ними. Еще один рык. Мидлей смотрит, как исчезает в темноте обнаженное тело.

– Все живы?

– Я – да, – Зоя поднимается на ноги.

– Я тоже, – хрипит Солидо.

– Почему они напали на нас? – спрашивает Зоя.

– Наверно, испугались, – говорит Мидлей. Он смотрит на оставшуюся в камере блудницу. Глаза ее закрыты. Мышцы лица напряжены.

– Думаешь, она слышит нас? – спрашивает Солидо.

– Может быть, не нас, – Мидлей прикасается рукой к холодному стеклу. – Тот, что душил тебя, он бы не остановился, если не убежали другие. Я видел его лицо. Они словно позвали его за собой.

– Может, спросить об этом голограмму? – предлагает Зоя.

Солидо согласно кивает. Глаза блудницы в камере вращаются под плотно закрытыми веками.

Глава вторая

Кип отвернулся от игрового автомата и посмотрел на ка-доби. Зверек поднялся на задние лапы и доверчиво хлопнул большими глазами. На автомате выпали три призовые вишенки, но Кип не заметил этого. Монета зазвенела за его спиной. Женщина по соседству ахнула. Хейзел! Кип огляделся, пытаясь отыскать отца. Никто не сможет заменить мать. Никто и никогда! Игра потеряла свою чарующую притягательность.

– Они ушли, да? – спросил Кип ка-доби.

Большие серо-зеленые глаза застенчиво хлопнули. Высокий мужчина в черном костюме прошел мимо зверька, едва не зацепив его ногой. Ка-доби отскочил в сторону, избегая ног женщины в туфлях на высоком каблуке.

– Люди тебя не видят! – догадался Кип.

Серо-зеленые глаза снова хлопнули. Пришедшая в голову догадка уступила место обиде. Детское лицо стало по-взрослому жестким.

– Отец ушел! – проскрипел зубами Кип.

Он выбежал на улицу и завертел головой, оглядываясь. Никого. Тысячи огней укрытого ночью отеля придали уверенности. Кип побежал по мощеной белым камнем дороге, вглядываясь в лица прохожих.

– Эй! – возмущенно воскликнула похожая на Хейзел женщина, когда он схватил ее за руку.

Кип не извинился. Разжал пальцы и побежал дальше. Домой. Лифт загудел, поднимаясь. Коридор с мягким ковром под ногами заглушил звуки шагов. Кип открыл дверь. Осторожно. Словно вор. Заглянул в квартиру. Отец и Хейзел лежали на кровати. Тихие женские стоны сливались с тяжелым мужским сопением. Липкие от пота тела прижимались друг к другу. Тучная, покрытая короткими волосами спина отца скрывала обнаженное женское тело. Кип видел лишь ее ноги, обвивавшие мужские бедра. Хейзел застонала чуть громче. Ее ногти впились в спину отца. «Кто кому причиняет боль?» – подумал Кип.

– Тебе хорошо? – спросил у Хейзел Бити.

– Да, – она прижала его к себе. – Подожди секунду, дай отдышаться.

– Сможешь еще?

– И не раз.

– Думаю, я тоже.

Звук поцелуя вызвал отвращение. Мать говорила, самое отвратительное, что ей приходится делать с отцом, – это спать в одной постели. Но здесь все было иначе. Кип не мог ошибаться. «Подари мне брата», – попросил он как-то свою мать. «Ты знаешь, как это больно?» – спросила она. «Как порезаться?» «Как тысячи порезов, – мать потрепала его темные волосы. – К тому же для этого нужно сначала лечь под твоего отца, а это, на мой взгляд, еще хуже, чем тысяча порезов».

Кип вышел в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь. Пушистый зверек хлопнул большими серо-зелеными глазами.

– Ждешь меня? – спросил Кип.

Ка-доби фыркнул.

– А они не ждут, – Кип мотнул головой в сторону двери. – Им и без меня хорошо. И мама врала. Всегда врала, – детские губы дрогнули, но глаза остались сухими.

Кип тяжело вздохнул, нахмурился и, вызвав лифт, вышел на улицу. Ка-доби терпеливо семенил следом.

– Хочешь пойти к рекам? – спросил Кип, стараясь забыть увиденное в номере. – Можно покидать в воду камни.

Зверек фыркнул, ухватился за штаны Кипа и взобрался ему на плечо.

– Надеюсь, у тебя нет блох? – строго спросил Кип, нахмурился, но тут же просветлел. – Хотя какая кому разница?!

* * *

Кровавые вены рассвета начинали разрезать чистое утреннее небо. Хейзел и Бити лежали в кровати. Глаза их были закрыты. Обрывки сна подбирались к ним разрозненными картинами. Яблоневый сад в цвету. Разоренные вкладчики. Победы мужа. Измены жены. Дети, которых никогда не было. Сын, который никогда не любил. Хейзел проснулась и жадно втянула застоявшийся воздух. Пахло потом и мускусом.

«Нужно было включить кондиционер», – подумала она, повернула голову и посмотрела на Бити. Он все еще спал. Мясистая грудь, покрытая волосами, ровно вздымалась и опадала. Рот был открыт. Дыхание со свистом вырывалось между полных губ. «Квинт был другим, – подумала Хейзел. – Когда-то давно был». Теперь перед глазами вставал лишь старый, изъеденный временем образ. Он предал себя. Предал ее. Предал все то, что было ему верно на протяжении долгих лет. «И никакого раскаянья! – Хейзел прикоснулась к груди Бити. – Может, лишь немного усталости». Он улыбнулся сквозь сон. Прошептал чужое женское имя. Его гениталии ожили, начали медленно напрягаться. Хейзел смотрела на них, пытаясь ни о чем не думать. Вернее, не вспоминать. Пусть будет лишь эта ночь. Хотя бы сейчас.

– Уже проснулась? – тихо спросил Бити. Его рука коснулась ее головы. Пальцы запутались в густых волосах.

– Ты вспоминал свою жену, – сказала Хейзел, продолжая смотреть на его гениталии.

– Во сне?

– Да.

– И ты обиделась?

– Не знаю, – Хейзел заставила себя посмотреть за окно. – Кип не придет?

– Наверное, он остался в казино. Проспит до обеда, – Бити улыбнулся. Его пальцы скользнули по спине Хейзел вниз, коснулись копчика и медленно стали подниматься вдоль позвоночника.

– Хочешь еще? – спросила Хейзел.

– А ты нет?

– Не знаю, – Хейзел закрыла глаза. – Квинт никогда не спрашивал меня об этом.

– Я спрашиваю, – пальцы Бити снова поползли по ее спине вниз, к ягодицам. Хейзел замерла.

– Я не хочу так, – тихо сказала она.

– Как?

– Неважно, – Хейзел заставила себя улыбнуться. Не думать о прошлом! Она соскользнула вниз вдоль тела Бити. Он шумно выдохнул, останавливая ее.

– Тебе не обязательно это делать.

– Я делала куда более грязные вещи.

– Но не со мной.

– Что это меняет?

– Мы можем подождать до вечера.

– Вечера может и не быть.

– Уже жалеешь?

– Не знаю, – Хейзел помрачнела и вернулась на подушку. – Расскажи о своем сыне, – попросила она Бити.

– Что именно?

– Все, что захочешь. Все, что ты помнишь.

* * *

Слуга ударил в ладоши и, пританцовывая, стал выбирать себе блудницу. Ночь только начиналась, а сытый желудок, после того как хозяин продал картину Ясмин, располагал к любви. К большой любви и к большой страсти. Многочисленные каталоги обещали самое великолепное приключение в жизни. Они расхваливали блудниц, снова и снова напоминая, что ничего подобного невозможно найти ни на одной другой планете. Мужчины и женщины смотрели с глянцевых страниц, улыбаясь и маня к себе. Араб зачитал эти журналы еще в первый день. Хозяин снисходительно улыбался, наблюдая за ним, но слуга был слишком поглощен своим вожделением, чтобы обращать на это внимание. Вчера ты готовишься сгореть в пропахшей плесенью мастерской, а сегодня танцуешь, выбирая женщину своей мечты. Разве это не счастье?!

Блудницы сбросили с плеч прозрачные хламиды, обнажая по пояс свои тела. Последние натурщицы, которых рисовал хозяин, были бледными копиями всех этих форм. Даже продавщица, которую слуга так отчаянно готов был полюбить. Даже последняя натурщица, которая надеялась на еще одну свою картину и отдавалась ему с какой-то адской работоспособностью. Все в прошлом: пустой желудок, мастерская, грусть. Араб нервно сглотнул. Осталась лишь Ясмин. В памяти. В прошлом.

Она лежит на диване, и желтая змея обвивает безупречное тело. Солнечный свет ласкает мольберт хозяина. Кисть ползет по холсту. Художник смешивает краски. Художник влюблен. В женщину, в ее голос, в ее нрав, в ее формы. Каждый день. Каждую ночь. Любовницы звонят и просят встречи. Мужчины и женщины стучат в закрытые двери.

– Прочь! – кричит им художник.

Ему нужно лишь одно тело. Лишь один образ. Он одержим им. Слуга видит это, чувствует. Одержимость проникает и в него. Воспоминания, запахи, отпечатки тела на диване – кажется, что даже пыль хранит отпечатки следов Ясмин. Она подчиняет. Она возбуждает. Она сводит с ума. Неудовлетворенность скручивает спазмами живот. В замочную скважину почти ничего не видно. Слуга стоит на коленях, пытаясь разглядеть женщину на диване. Желтая змея обвивает ее бедра, скользит по гладкой промежности. Хозяин безумен. Слуга безумен. Диван пахнет ее телом. Ее сладким, пьянящим телом. И все вокруг подчинено этому безумию.

Слуга покупает дрель. Слуга выбирает лучшие углы обзора. Это любовь. Это страсть. Не открывать двери. Не открывать окна. Ясмин уходит каждый день, но дух ее навсегда привязан к этому месту. И холст покрывается все новыми и новыми мазками. Слуга смотрит на него. Слуга гладит складки дивана, оставленные желанным телом. Хотя бы один поцелуй. Хотя бы один взгляд. Одно прикосновение. Они рабы своей страсти. Хозяин и слуга. Они живут, пока живет незаконченная картина. Пока Ясмин приходит в мастерскую. Пока ее нагота радует присутствием влюбленные стены. И даже сон хранит ее образ. Ее неизгладимый отпечаток. Оставленный платок. Недокуренная сигарета…

– Почему ты украл его? – спрашивает хозяин.

Слуга вздрагивает. Открывает глаза. Вытаскивает из штанов правую руку, а левую, в которой зажат платок, прячет за спину.

– Отдай его, – требует хозяин.

Слуга подчиняется. Смотрит, как еще один безумец вдыхает пленительный запах божественной женщины.

– Я должен наказать тебя, – говорит он не открывая глаз.

– Мне будет больно? – спрашивает слуга.

– Конечно.

Они кончают вместе. Плоть остывает, но Ясмин давно подчинила себе их души.

– Что будет, когда она уйдет? – спрашивает слуга.

– У нас останется ее картина, – говорит хозяин…

Но теперь они свободны. Кемпбел избавил их от этого рабства. Подарил второй шанс…

Араб шел вдоль выстроившихся в ряд блудниц и не мог сделать выбор.

* * *

Полдень. Лифт выплюнул толпу людей в коридор.

«Квинт ни о чем не спросит, – думала Хейзел, направляясь к дверям своего номера. – А если и спросит, то я расскажу ему все как есть». Она остановилась. Нет, все как есть рассказать не получится. Он не поверит. А если поверит, то просто убьет Бити. Заберет его жизнь. Ведь он всегда верил ей. Верил не ее телу, а скорее духу. Но она предала его. Предала первый раз в жизни, когда он нуждается в ней как никогда. Мерзкое чувство измены расплылось в сознании чем-то до отвращения липким. Лучше ни в чем не признаваться. Выдумать что угодно, но не выдать правду. Рассказать о блуднице. Неважно, какого пола. Суть не изменится. Секс уже давно ничего не значит. Хейзел открыла дверь.

– Квинт? – тихо позвала она, прижимаясь спиной к двери.

Тишина.

– Квинт, ты здесь? – Хейзел прошла в комнату.

На кровати лежало ее платье. Все как она оставила в прошлый вечер. Значит, муж так и не появлялся. Хейзел представила высокую темноволосую женщину, в постели с которой Квинт провел прошлую ночь. Отвращение от осознания собственного предательства лопнуло как воздушный шарик. На смену пришла светлая злость.

– Ах ты, кобель! – заулыбалась Хейзел, вспомнила Бити и его сына, скинула одежду и пошла в душ.

От горячей воды шел пар. Она смывала с тела остатки бурной ночи, унося их в дренаж. Сегодня они с Бити снова повторят все, что уже было между ними. И завтра. И послезавтра. Она мечтательно прикрыла глаза. Теплые струи воды согревали тело. Воспоминания ласкали разум.

«Может быть, эта планета действительно заберет у меня все плохое, оставив то, с чем будет хотеться жить?» – подумала Хейзел. Она выключила воду и вытерлась махровым полотенцем, открыла окно и позволила ветру приласкать обнаженное тело. Облокотилась о подоконник и посмотрела на снующих внизу прохожих…

– Не знаю, получится ли у меня, – сказал Дарман за ее спиной…

Хейзел вздрогнула. Нет. Этого не может быть. Это всего лишь воспоминания!

– Такая молодая…

Она вцепилась руками в подоконник, ломая ногти. Боль обожгла тело.

– Нет!

– Такая свежая! – руки Дармана сжали ее бедра.

Хейзел заплакала. Без слез, без всхлипов. Дарман прижался к ней, жадно втягивая запах ее волос.

– Нет! – Хейзел дернула бедрами, пытаясь освободиться. – Я не хочу! Не с тобой! Не так! Не снова…

Она вывернулась из объятий и ударила Дармана в грудь. Кулаки прошли сквозь несуществующую плоть. Дарман рассмеялся. Ударил ее по лицу наотмашь, отбросив к подоконнику. Хейзел вскрикнула. Боль сдавила горло. Хрип. Слезы. Смех Дармана.

– Ты привыкнешь, – пообещал он, до синяков сжимая ее бедра.

– Я не хочу! – заскулила Хейзел, безвольно пытаясь вырваться, заранее зная, что это не удастся. Она повернула голову и посмотрела в глаза насильника.

– Ты привыкнешь, – пообещал он.

– Конечно, привыкнет, – подбодрила его незнакомая женщина… Нет, знакомая. Хейзел узнала ее даже сквозь пелену слез. Это была она сама. Но взрослая. – Ты ведь привыкнешь? – спросила женщина. – Примешь реальность, а потом убедишь себя, что все было иначе, что сама хотела остаться, совратив священника. Так ведь проще, верно?

Юная Хейзел не ответила.

– Нет смысла ненавидеть себя, – улыбнулась взрослая Хейзел. – У тебя не было выбора.

– Я могла убить его. Или себя… – юная Хейзел стиснула зубы, чтобы не закричать.

– Самоубийство – это слабость. А ты никогда не была слабой, – сказала взрослая Хейзел, напоминая, как они жили с матерью до того, как пришли в проклятый монастырь, обещавший спасение.

Дарман захрипел и отпустил бедра юной Хейзел. Ноги подогнулись. Она упала на колени и закрыла глаза.

– Будешь умницей и когда-нибудь научишься получать от этого удовольствие, – пообещал он, застегивая штаны.

– Конечно, будет, – заверила его взрослая Хейзел. – Теперь можешь выпрыгнуть из окна, – сказала она себе юной, когда он ушел.

– Может быть, и прыгну… – прошипела та сквозь зубы.

– И никогда не встретишь Квинта.

– Я устала от Квинта.

– И никогда не встретишь Бити.

– Бити? – Хейзел открыла глаза…

В комнате никого не было. Лишь она. Лишь воспоминания.

Хейзел вытерла со щек слезы и умыла лицо. К черту наряды! К черту шикарные платья! Их любил Квинт. Их любил гладиатор. И где сейчас он? Бросил ее! Отвернулся! Нашел себе новую шлюху и веселится в ее постели, забыв обо всем! Хейзел почувствовала, как румянец заливает щеки. Вспомнила Бити, вспомнила проведенную с ним ночь и улыбнулась.

– Все будет хорошо, – сказала она своему заплаканному отражению. – По крайней мере, сегодня. По крайней мере, один день.

* * *

Полдень. Бити позвонил в отель казино и спросил, в каком номере он сможет найти своего сына.

– Он не останавливался у нас, – учтиво сказал служащий.

– Как не останавливался? – опешил Бити.

По спине пробежали холодные мурашки. Он обернулся. Никого.

– Ваш сын ушел через час после вас, – услышал Бити голос служащего.

По спине снова пробежали мурашки. Не от страха, нет. От презрения, с которым обычно смотрела ему в спину жена…

– Надеюсь, эта шлюха стоила того, чтобы потерять сына, – сказала Холли.

Бити сжался. Нет. Этого нет. Это не по-настоящему. Это все у него в голове.

– Ничтожество! Жалкое, никчемное ничтожество! – Бити резко обернулся. Снова пустота. Лишь голос. Этот наполненный презрением голос, который вечно находится за его спиной. – Жирный, отвратительный боров!

– Замолчи.

– Иначе что?! – Холли громко рассмеялась. – Кип и без меня знает, какая ты мерзость!

– Я сказал… – Бити стиснул зубы. Он не станет обращать на это внимания. Притворится, что не замечает. Научится игнорировать.

– Тряпка! – разрезало воздух еще одно слово-хлыст. – Тряпка по жизни! Тряпка в постели!

Бити оделся и вышел из номера.

– И не надейся! – говорила Холли. – Кип сбежал от тебя! Твой ребенок сбежал от тебя! Неудачник!

Бити вошел в лифт. Кабина устремилась вниз. На улицу! К людям! Голоса заглушили безумие, проглотив голос жены…

– Что случилось? – спросила Хейзел, когда он пришел к ней.

Бити обернулся. Нет. За спиной никого. Хотя безумие, наверно, невозможно увидеть.

– Я могу войти? – спросил он.

– Мой муж… – Хейзел махнула рукой и шире открыла дверь.

– Интересно, что она нашла в тебе? – спросила Холли.

Сквозняк распахнул подол халата Хейзел. Бити поморщился.

– Извини, – сказала Хейзел, спешно завязывая пояс.

– Это не из-за тебя, – Бити заглянул в комнату. – Кип пропал, – сказал он, глядя на заправленную кровать.

– Пропал? – Хейзел нахмурилась.

– Нет, ну вы только посмотрите на нее! – подала голос жена Бити. – Ведет себя так, словно ей есть дело до тебя и до твоего сына!

– Служащий сказал, что Кип ушел через час после нас, – сообщил Бити, заставляя себя не слушать Холли.

– Представляю, что он увидел в твоем номере! – продолжала исторгать желчь его жена. – Думаю, со стороны это так же отвратительно, как и под тобой!

– Замолчи! – не выдержал Бити. Хейзел наградила его вопросительным взглядом. – Извини, я не тебе, – он достал платок и промокнул вспотевший лоб. – Просто…

– Просто что? – требовательно спросила Хейзел.

– Долгая история, – поморщился Бити. – Нужно сначала найти Кипа.

* * *

Работник службы правопорядка Ханк щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. Бити и Хейзел сидели за столом напротив него и осторожно рассказывали о проведенной ночи, старательно избегая нежелательных подробностей.

– А ваш муж? – спросил Ханк, награждая Хейзел усталым взглядом.

– А что муж?

– Как он относится к вашей связи?

– Думаю, он ничего не знает.

– Думаете?

– Я его не видела уже два дня.

– Понятно, – Ханк сделал пометку в своем блокноте.

– Если вы думаете, что Квинт может иметь отношение к исчезновению мальчика, то выбросьте это из своей головы! – вспылила Хейзел. – Он гладиатор. Он бы лучше убил меня и Бити, но не стал бы срывать свою злость на ребенке!

– Я ничего не думаю, – хмыкнул Ханк. – На этой планете часто происходят очень странные вещи. Особенно когда туристы, пренебрегая правилами, предпочитают оставаться здесь дольше положенных сроков.

– Мы здесь всего второй день.

– И вы говорите, что второй день не видите своего супруга? – грязно-серые глаза Ханка наградили Хейзел прямым взглядом. – Вам не кажется это странным?

– А он неплох! – услышал Бити голос Холли. – И лицо, и фигура.

– Думаете, он тоже пропал? – спросила Хейзел Ханка.

– Я ничего не думаю, – флегматично повторил он.

– А я бы ему дала, – огорошила Холли своего супруга.

Бити вздрогнул. На шее проявились красные пятна.

– Что с вами? – спросил его Ханк.

– Ничего.

– Хотя после пары лет жизни с тобой я бы дала любому, кто хоть немного похож на мужчину! – услышал Бити.

Хейзел повернула голову, награждая его вопросительным взглядом.

– Наверное, я схожу с ума, – признался он. Ханк в ожидании поднял левую бровь.

– Скажи ему, что он меня возбуждает, – потребовала Холли.

– Я слышу ее, – выдохнул Бити. – Слышу свою бывшую жену.

– И что она говорит? – спросил Ханк.

– Что хочет переспать с вами, – красные пятна перекинулись с шеи на лицо Бити.

– Понятно, – Ханк сделал еще одну пометку в блокноте. Бити сжался. – Да не волнуйтесь вы так, – успокоил его Ханк. – То, что происходит с вами, происходит со многими, кто прилетает на эту планету, – он посмотрел на Хейзел. – Поэтому мы и не рекомендуем оставаться здесь длительное время.

– Конечно, – Хейзел кивнула, прикусывая губу.

– Ты тоже что-то слышишь? – спросил ее Бити.

– Я? – она вздрогнула. Напряглась, не замечая, что сжимает кулаки, разрывая ногтями кожу на ладонях. Ханк негромко кашлянул, нарушая воцарившееся молчание.

– У каждого из нас есть прошлое, – сказал он, постукивая карандашом по записной книжке. – Попытайтесь вспомнить всех, с кем вы общались на этой планете. И не волнуйтесь. У нас крайне редко происходят серьезные происшествия.

* * *

Официантка принесла два бокала вина, скромный завтрак и пачку сигарет.

– Не думал, что ты куришь, – сказал Бити, наблюдая, как Хейзел прикуривает сигарету.

– Только когда нервничаю, – она выдохнула к потолку струю синего дымы.

– Из-за мужа?

– Из-за всех, – Хейзел подняла бокал. Сделала глоток.

– Эти голоса, – осторожно начал Бити. – Думаешь, это действительно планета?

– Не знаю, – еще глоток вина. Еще одна затяжка.

– Могу я узнать?

– Нет.

– Почему?

– Потому что это мои воспоминания, – Хейзел смерила Бити пристальным взглядом. – Ты бы рассказал мне о своем прошлом?

– Если бы ты попросила, то да.

– А я нет.

– Слюнтяй! – рассмеялась Холли.

Хейзел вспомнила Дармана. Посмотрела на остывающий завтрак, на Бити, снова на остывающий завтрак.

– Какой была твоя жена? – тихо спросила она.

– Слишком хорошей для такого тюфяка! – услышал Бити голос жены.

Хейзел посмотрела ему в глаза.

– Она никогда не любила меня, – сказал он.

– А ты? – Хейзел увидела, как он кивнул. – Я так и думала.

– Думала она! – недовольно фыркнула Холли. – Расскажи ей, как я изменяла тебе! – потребовала она от Бити. – Расскажи ей, какой ты слюнтяй!

– Она…

– Изменяла тебе? – помогла Хейзел.

– Да.

– И часто?

– Не то слово! – рассмеялась Холли.

– Она говорила, что я у нее пятый, – сказал Бити.

– Когда вы поженились?

– Всегда, – он подцепил вилкой кусок мяса. – Даже после того, как родился Кип.

– Мой муж тоже всегда изменял мне.

– А дети? – Бити не смотрел на Хейзел, но видел, как она качнула головой. – Потому что твой муж стар?

– Нет, – Хейзел затушила сигарету и подвинула к себе тарелку. – Потому что я не хотела.

– Вот это я понимаю! – одобрила Холли.

– А твоя мать? – спросил Бити. – Разве она не хотела внуков?

– Она умерла, – Хейзел тяжело вздохнула. – Давно умерла.

– Поэтому ты не хочешь детей?

– Да.

– Ну вот! Еще одна больная дура! – рассмеялась Холли. – А я-то уж подумала, что у нее с этим все в порядке.

– Она была послушницей, – тихо сказала Хейзел. – Моя мать, – она искоса глянула на Бити. – Она прислуживала местному священнику. Убиралась в доме, ублажала его в постели. – Мясо показалось жестким и неаппетитным. – Четыре моих старших сестры подросли и стали послушницами, как и мать. А я… Черт! – Хейзел отложила вилку и прикурила еще одну сигарету. – Я не рассказывала об этом даже мужу, – она замолчала и закрыла глаза.

– Однажды, – Бити взял бокал. – Когда я сказал Холли, что Кипу нужен брат, она отвела меня в спальню, выключила свет и всю ночь рассказывала о своих любовниках. С этим она занималась сексом там, с этим здесь. Одному нравилось раздевать ее, любоваться ее телом. Другому – брать ее прямо в одежде. Третьему – оставлять чулки и бюстгальтер. А четвертый был так мил, что она могла ласкать его часами, получая от этого не меньшее удовольствие, чем от секса. Холли лежала на кровати, и я видел, как она улыбается, смакуя интимные подробности. Запахи, вкусы, ощущения. А когда наступил рассвет, она разделась и сказала, что если я все еще хочу ребенка, то она готова посмотреть, как это у меня получится, – Бити вздохнул. – У меня не получилось. Вообще больше ни разу с ней не получилось.

Они замолчали. Официантка унесла пустые тарелки.

– Мы найдем твоего сына, – пообещала Хейзел Бити.

– А твой муж?

– Думаю, с ним все будет в порядке, – она заставила себя улыбнуться. – Он же гладиатор.

* * *

Сон. Тело слуги лежало на отведенной ему хозяином кровати, но дух его был все еще в стенах борделя. Фибл и Мириил целовали его. По паре губ на каждый сосок. По паре рук на каждую половину тела. Слуга поднял бокал с вином и вылил себе на грудь. Он видел это на одной из картин хозяина. Сегодня его фантазии воплощались в жизнь. И слуга улыбался.

«Бам! Бам! Бам! Бам!»

Ворвался в его мечты далекий звук. Блудницы утратили плотность. Превратились в тени. Растворились.

«Бам! Бам! Бам! Бам!»

Слуга открыл глаза. Поднялся с кровати и открыл дверь.

– Назиф Харра аль Самман? – спросил его Ханк.

– Что? – слуга сонно протер глаза, встретился с грязно-серым взглядом гостя и тут же проснулся. – Хозяин ушел.

– Ушел? – Ханк толкнул дверь и прошел в номер.

– В горы, – слуга спешно засунул руку в штаны пижамы, пряча остатки эрекции.

– А ты? – работник службы правопорядка раздернул шторы.

– А я остался, – сказал араб. Вспомнил мастерскую, вспомнил попытку самосожжения. – С ним что-то случилось? – испугался он.

– А должно?

– Не знаю, – ледяные руки страха отпустили сердце.

Ханк достал блокнот и сделал пометку.

– Твой хозяин ушел один?

– Да, – слуга нервно сглотнул. – Утром, на следующий день, как прилетел сюда.

– Значит, он провел ночь здесь?

– Да.

– Один? – Ханк отвернулся от окна.

Слуга замотал головой. Достал каталог местного борделя и показал фотографию Финлея. Карандаш оставил еще одну запись в блокноте.

– Могу я узнать, что случилось? – осторожно спросил слуга.

– Пропал ребенок. Кип Меган. И муж женщины, с которой встречался твой хозяин. Хейзел.

– Хейзел? – слуга нахмурился. – Она странная.

– Странная?

– Отчаявшаяся, – слуга вздрогнул, увидев, как Ханк оставляет в блокноте еще одну запись.

– Сообщи мне, если твой хозяин вернется, – сказал работник службы правопорядка перед тем как уйти.

Хейзел и Бити ждали его в ресторане под открытым небом. Крыша высотного здания открыла вид на разросшийся отель-город и уходящую за горизонт бесконечную зелень планеты.

– Скажите, что вы нашли сына, – произнес с болью в голосе Бити.

Ханк не ответил. Сел за стол и заказал у официантки стакан воды. Хейзел отыскала под столом руку Бити и сжала его пальцы в своей ладони.

– Мы организуем поиски, – сказал Ханк, глядя в глаза Бити.

– Поиски?

– В последний раз вашего сына видели у рек, – Ханк достал блокнот, покрутил в руках, но открывать так и не стал. – Мы знаем, что он ушел вниз по течению. Мои коллеги уже собирают группу.

– Господи! – прошептал Бити, до боли сжимая под столом руку Хейзел.

– Если ваш сын жив, то мы найдем его, – заверил Ханк.

– Мы можем присоединиться к вам? – спросила Хейзел.

– Что касается вашего мужа…

– Я говорю о ребенке, – Хейзел посмотрела на Бити. – Думаю, отец имеет право участвовать в поисках своего сына, – она смерила Ханка прямым взглядом. – Ведь так?

Он долго молчал, о чем-то рассуждая, затем пожал плечами и, еле заметно кивнув, взял со стола недопитый стакан воды.

Глава третья

Бежать. Но почему? Потому что бегут другие. Братья. Сестры. Бегут, подчиняясь далекому голосу, зову. Ты облизываешь губы. Чувствуешь кровь напавшего на тебя человека. Почему вы оставили одну из вас этим монстрам? Не блондинку, которая погибла на твоих глазах, а другую: чернокожую, ту, что оставалась в камере, когда вы спасались бегством. И почему ты не слышишь ее мыслей? Скажи мне, Стефан! Но ответов нет.

Ты просто бежишь. Мимо рядов камер с телами, похожими на твое тело или тело твоих сестер. Бездушные. Бессловесные. С отсутствием воспоминаний. Твоих воспоминаний. Ты останавливаешься и смотришь на тело обнаженного мужчины, плавающее в лилово-розовой жидкости. Вот, значит, куда уходили воспоминания, которые снова и снова высасывали из тебя, пока ты был в камере. Они разрывали тебя на части. Они использовали тебя!

Боль обжигает левую руку. Еще один удар. Трещины расползаются по стеклу. Вода вытекает из камеры. Всего лишь тело. Оно открывает глаза. Задыхается. Всего лишь смерть. Можно убить их всех, но даже это не сможет подойти близко к цене, которую ты заплатил за смерть одной из твоих сестер. Ты убил ее. Нет. Ты не убивал ее. Ее убили те, кто не объяснил тебе, что твои действия убьют ее. Они забрали жизнь. Эту долгую бесценную жизнь. И дети. Ваши дети. Ты слышишь их жалобный плач. Чувствуешь их боль и отчаяние. Они нуждаются в тебе. Они нуждаются в твоих братьях и сестрах. И вы бежите не потому, что вас напугали напавшие монстры. Вы бежите, потому что вас заставляет бежать страх за своих детей. Вы нужны им. Они нужны вам. А все остальное… подождет. Расплата придет. Обрушится гигантской волной, сметая все на своем пути. И все эти тела вокруг. Они не обретут жизнь без вас. Никто больше не заставит вас растрачивать себя, не заберет у вас воспоминания. И даже сестра. Сестра, которую вы оставили в камере.

Настанет день, и вы вернетесь за ней. Освободите и отведете к ее детям. Может быть, вы даже приведете ее детей с собой. И они станут первым, что она увидит, покинув ненавистный мир, в котором вас принуждали находиться так долго.

Еще один звон. Твои братья и сестры крушат камеры. Не все. На это потребуется много сил. Лишь дань ненависти. Дань ожиданию, которое продолжалось так долго. «Прости нас!» – слышишь ты свой собственной голос, направленный оставленной сестре. «Мы вернемся за тобой». И голоса сливаются в один. И ты дополняешь своим голосом этот хор боли, отчаяния и бесконечного ожидания. И вы свободны. И ни одна сила не сможет заставить вас вернуться. Лучше смерть и забвение, чем этот бесконечный обмен данными. Господи! В кого они превратили вас?! Никаких воспоминаний. Лишь то, что вам позволено было знать.

Вы собираетесь между искореженных камер. Прошлого ни у кого нет. Его забрали у вас. Но настоящее… Настоящее вы уже никому не отдадите. Никто не заберет у вас эти знания. Никто не заберет у вас ваших детей. Никто не заберет у вас вашу ненависть.

* * *

Голограмма блондинки улыбается, ожидая вопросов.

– Что здесь произошло? – спрашивает Зоя, разглядывая разбитые камеры. Голограмма вздрагивает, растворяется, уступая место Стефану и его братьям и сестрам. – Зачем они сделали это?

– Информация отсутствует.

– И почему я не удивлен?! – Солидо зажимает обрубки откусанных Стефаном пальцев рубашкой, которую отдал ему Мидлей.

– Почему они освободились? – спрашивает Зоя.

Изображение голограммы меняется. Теперь оно показывает то, что они уже видели. Двойник Солидо лежит на столе. Провода, подключенные к голове, закачивают в его сознание информацию. Электрические разряды скручивают тело. Удар тока – крик. Удар тока – крик. Солидо смотрит на своего двойника. Еще один крик. Солидо срывает с двойника подходящие к нему провода. Они спутываются, переплетаются. Голограмма скользит по их поверхности. Мимо Солидо, сквозь стены, в помещение, где он лишился двух пальцев. Теперь Стефан. Перегрузка. Обратная тяга. Разряды тока пробуждают его от векового сна. Звериная ярость придает сил. Он выбирается из камеры. Освобождает других.

– Кто они? – спрашивает Зоя.

– Люди, – говорит голограмма.

– Почему он убил блондинку?

– Он не знал, что она умрет. Он не должен был сам жить. У него нет ни навыков, ни знаний. Он служит для обмена информацией.

– Но выглядит он весьма живым, – задумчиво говорит Солидо.

– Они ведь общаются между собой? – спрашивает Мидлей.

– Да, – говорит голограмма.

Изображение снова возвращается к двойникам. Разделяется. Одна часть показывает наполненный туристами город-отель, другая металлические столы, на которых создаются служащие отеля. Меняются годы. Десятилетия.

– Так мы их дети! – шепчет Зоя.

– Фактически нет, – говорит голограмма. – Они лишь часть ваших воспоминаний.

– Но я помню только Стефана! – говорит Солидо.

– Ты помнишь того, кем должен был стать.

– А та, что осталась в камере? – Зоя вспоминает чернокожую женщину. – Она тоже была блудницей?

– Когда-то давно, – голограмма показывает новые образы. Мужчины. Женщины. Секс. Стоны.

– Что теперь будет с двойниками? – спрашивает Солидо.

– Ты уже видел, что будет! – Зоя смотрит на образы, показываемые голограммой, – бесконечное разнообразие, которому, кажется, нет конца. Плоть, которая не знает границ. Воображение, которое не знает пределов.

– Так, значит, это все из-за нас?! – шепчет Солидо.

– Из-за тебя, – Зоя заставляет себя отвернуться от собственных воспоминаний. – Почему эта женщина не ушла с остальными? – спрашивает она голограмму.

Изображение снова меняется. Показывает, как Солидо лишается двух пальцев.

– И она все еще слышит их мысли? – спрашивает Зоя.

Еще одна смена картинок.

Стефан спускается по обледенелым скалам в затянутое бесконечной зеленью лоно планеты. И боль. Боль сотен уродцев, оставшихся в Хорнадо-дел-Муэрто.

– Мои дети! – шепчет Стефан. – Мои милые отчаявшиеся дети!

– Мы должны их вернуть! – говорит Солидо. – Ради всех двойников, что остались здесь. Просто обязаны исправить то, что сделали.

* * *

Зверь. Он выходит на охоту ночью. Крадется в чаще, прислушиваясь к звукам. Стены не сдержат его. Границы не сдержат его. Он всесилен. Он бог этого мира. Кровожадный, хищный, злой, неудовлетворенный. Тьма скрывает его от глаз жертвы, прячет в своей утробе. Он – охотник. Он – хозяин. Крики. Зверь останавливается. Плеск воды. Инстинкты натягиваются, превращаясь в струны. Что-то не так. Что-то изменилось.

Чужаки выбираются из реки. Молодой и старик. Легкая добыча… Почти легкая. Зверь вглядывается в старика. Иногда внешность обманчива. Как змеи – маленькие, с крохотными зубами, наполненными смертельным ядом. Так же и со стариком. За старым, дряблым телом скрывается сила. Смертельная сила. Поэтому зверь не убивает их. Пока не убивает. Лишь преследует, выжидая, высматривая подробности, запоминая слабости.

Вена на шее молодого чужака пульсирует. Зверь слышит его пульс, чувствует сладкий запах свежей крови. Он заберет эту жизнь одним мощным ударом. Острые когти разорвут шею. Сердце будет все еще биться, когда он вырвет его из худой груди. И глаза. Он будет смотреть в эти черные непонятные глаза. Он узнает все, что они видели. Заглянет в жизнь своей жертвы. Уточнит подробности. Скольких убил этот чужак? Сколько желания и страсти накопилось в нем за прожитую жизнь? Нет, его сердце не знает отваги. Но глаза… Глаза смогут накормить зверя. Смогут утолить его голод. Глаза молодого чужака. А вот старик… Со стариком все иначе. В его голубых глазах ничего нет. Они холодны, как лед. Глаза хищника. Зверь знает это. Зверь чувствует это. Смерть. Она поселилась у старика в сердце. Пьянящая. Чарующая. Смерть, которую несет хищник, убийца.

И голос. Голос этого мира. Он зовет к себе чужаков. Звонкий, задорный, наполненный жизнью. Но жизни там нет. Зверь знает это. Всего лишь дерево на залитой лунным светом поляне. Дерево-хищник. Дерево-соперник. И оно готово встать на пути зверя не первый раз. И зверь прыгает. Летит, целясь в горло старика. Убить главного противника. Убить самого сильного. Самого опасного…

Темнота. Зверь думает, что ослеп. Инстинкты предали его. Лапы стали слабыми и беспомощными. Когти, клыки – все исчезло. Зверь сжался, пытаясь не упасть. Силы покинули его. Конечности деформировались. Передние лапы стали короткими, задние – длинными. Суставы выгнулись. Зверь упал. Зарычал, но вместо грозного рыка из горла вырвался громкий крик. Крик жертвы. Все стало чужим. Даже он сам. Даже его глаза. Они предали его. Где поляна, залитая светом? Где чужаки? Где дерево-хищник?

Зверь снова закричал. Попытался подняться. Задние конечности согнулись, позволяя встать на четвереньки. Зверь прыгнул. Ничего не вышло. Все тело стало чужим. Он умирал. Не чувствовал, что умирает, но знал, что это так. Он – хищник. Но у хищника забрали силу. Поэтому он умрет.

Зверь выгибает шею и начинает выть на луну.

* * *

Гладиатор останавливается и, обернувшись, вглядывается в темноту за спиной.

– Что там? – спрашивает художник.

– Не знаю.

Стареющее тело притупляет инстинкты. Густой мрак вздрагивает, переливается.

– Сюда! – зовет чужаков дерево-женщина. – Вы уже почти умерли.

– Ты слышал? – спрашивает Назиф.

– Слышал. – Квинт делает шаг назад, от окутанных тьмой зарослей. – Там кто-то есть.

– Там? – художник заставляет себя улыбнуться. – Не знаю, что есть в той темноте, но что в центре поляны находится самое невероятное создание, которое я встречал в жизни, – вот это я знаю наверняка.

– Сюда! – повторяет женщина-дерево. Ее задорный смех очаровывает, подчиняет. – Сюда!

Еще один шаг гладиатора назад. Он стоит так, чтобы видеть и дерево, и заросли, из которых они вышли.

– Я вижу тебя, – говорит он темноте.

Художник морщится.

– Ты спятил, старик? – осторожно спрашивает он.

– Ну, давай, – кулаки гладиатора сжимаются. – Еще один бой. Ну же!

– Да успокойся ты! – Назиф сжимает его плечо. Чувствует, как под одеждой напряглись дряхлеющие мышцы.

Где-то с краю, боковым зрением, он видит, как мрак распадается на пласты. Тьма отделяется от тьмы. Рука гладиатора ложится на его горло, описывая дугу. Ноги художника отрываются от земли. Три луны мелькает перед глазами. «Откуда в этом старике столько силы?» – успевает подумать он.

Выскочившая из зарослей тень обретает формы. Лунный свет блестит на залитых слюной клыках. Мощные лапы выставлены вперед, обнажая острые когти. Круглые глаза налиты кровью. Художник падает. От удара о землю мир вздрагивает. И зверь – да, теперь это уже не тень – и зверь вздрагивает вместе с ним. Грозный рык вырывается из его горла. Хищник, убийца, монстр. Он отражается в широко открытых глазах художника. Еще мгновение – и зверь ударит гладиатора в грудь, собьет с ног, разрывая плоть и забирая жизнь.

Скрип… Этот натужный скрип заржавевших дверей. Художник слышит его за мгновение до смерти. Так скрипят суставы старика. Его движения едва уловимы. Он обезумел! Он бросается на зверя. Подныривает под него, избегая удара смертоносных когтей. Старые немощные пальцы сжимают густую щетину на брюхе зверя. Смертоносные челюсти щелкают, хватая пустоту.

«Как эти двери все еще могут открываться?!» – думает художник о скрипящих суставах гладиатора.

Задние лапы зверя целятся старику в живот. Еще мгновение – и острые когти разорвут ему брюхо. Еще одно мгновение…

Мрак, из которого выпрыгнул зверь, устремляется следом за ним. Забирает формы. Теперь это снова тень. Даже не тень, а всего лишь жалкий клочок мрака. Бестелесный клочок. Он проходит сквозь старика, окутывая его зловонным дыханием. Ветер треплет седые волосы. Пальцы старика сжимают пустоту вместо шерсти, но тело инстинктивно заканчивает начатое движение. Мышцы напрягаются, бросая исчезнувшее животное. Художник невольно дорисовывает то, что еще секунду назад было реальным – задние лапы зверя разрывают старику бедро. Они падают вместе – старик и зверь. Падают, ломая стонущие цветы.

– Куда?! – орет гладиатор, теряя по инерции равновесие. Он падает рядом с художником, сдабривая стон раздавленных цветов хрустом отказывающихся подчиняться суставов. – Вернись! – рычит старик, и это напоминает художнику рык зверя. Даже глаза. Холодные, бесстрашные. Глаза убийцы. Глаза хищника.

– Эй! – он поднимается на ноги, склоняется к старику. – Зверя нет. Зверь ушел!

Голубые глаза старика леденят кровь.

– Спасибо, что спас меня, – бормочет сбитый с толку Назиф.

– Ты стоял у меня на пути, – старик все еще оглядывается. – Ты мешал мне.

– Все равно спасибо, – художник протягивает ему руку, предлагая помочь подняться.

– Я сам, – говорит старик, но его тело, похоже, выработало весь оставшийся ресурс.

Женщина-дерево снова задорно смеется. Ее ветви складываются в юное тело. Молодая грудь игриво вздернута вверх. Пара листьев дрожит на ветру, словно возбужденные соски.

– Сюда!

* * *

Холод. Обмороженные пальцы обжигают тело нестерпимой болью. Стефан гладит обледеневшие волосы прижавшейся к его груди сестры. Еще немного. Еще чуть-чуть вниз. Он поднимает сестру на руки. Больше никто не умрет. Он не позволит никому умереть. Они – семья. Они – единое целое.

Стефан поскальзывается. Катится, разрывая тело об острые грани холодных камней, но не отпускает сестру. Они обязаны выжить. Хотя бы ради своих детей. И снег тает. Ручьи сбегают с гор. Извиваются между камней, устремляясь к подножию гор. Редкие птицы летают высоко в небе, щебеча свои едва уловимые трели.

Стефан смотрит на своих братьев и сестер. Кажется, все целы. Их мысли направлены в его разум. Они шепчут, что нужно спускаться. Там солнце. Там тепло. Там их тела смогут отогреться и отдохнуть. Даже женщина, которую Стефан держит на руках, просит его продолжать движение. Ее рыжие волосы оттаивают. Капельки воды скатываются с обледенелых прядей на худые плечи, покрытые веснушками. Царапина на ее бедре все еще кровоточит, но это не смертельно. Солнце нагревает камни. Чем ниже, тем теплее. Стефан чувствует это тепло разодранными ступнями. Пение птиц становится более громким. Горная свежесть сменяется запахами леса. Усталые ноги подгибаются.

Стефан сидит, прижавшись спиной к старому дереву. Сестра, которую он нес на руках, лежит на его коленях. Ее рыжие волосы рассыпаны по его бедрам, прикрывая обнаженные гениталии. Маленькие упругие груди смотрят острыми сосками в небо. По обмороженным щекам катятся слезы. Боль и счастье, что все закончено. Стефан чувствует это. Видит образы, которыми веками делилась его сестра с никчемными двойниками. Он прикасается к ним. Осторожно, чтобы не напугать сестру. Но она не возражает. Она открывается ему. Позволяет заглянуть во все, что скрыто в ней. В каждую тайну. В каждое желание. Стефан видит сотни довольных лиц. Они ждут свой завтрак, обед, ужин. Они ждут выпивку или сигареты. Он видит, как сестра идет между столов с подносом в руках. Видит, как правильно одеваться. Форменная одежда. Короткая юбка чуть выше колен. Туфли без каблуков. Обязательно чистая блузка. Доброжелательная улыбка. Фразы. Жесты. Сестра улыбается ему. Стефан цепляется за образы, которыми она делится с ним. Пытается найти что-то общее с тем, чем наполнено его сознание. Мужчины. Женщины. Сестра снова улыбается. Она стоит на пороге его воспоминаний. Дверь открывается, совмещая образы. Ветер поднимает короткую форменную юбку. Сестра записывает заказ в альбом. Клиент гладит ее худые ноги. Ладонь раздвигает колени. Поднимается выше. Сестра сжимает руку брата. Они стоят в стороне и смотрят на безликую официантку. Ноги ее дрожат. Колени сгибаются.

– Это неправильно, – говорит сестра. – Люди приходят сюда не за этим. Они хотят есть. Просто хотят есть.

– Не всегда, – говорит Стефан. – Иногда это их фантазии, которые рождаются в их голове, даже когда они едят.

Официантка уходит за другой столик, поправляя по дороге нижнее белье. Женщина с детьми целует ее в губы. Стефан чувствует, как напрягается сестра.

– Не бойся, – говорит он. – Это лишь прелюдия.

Хранящиеся в его голове образы обрушиваются на ее сознание. Сначала осторожно. Размытыми контурами и едва слышными стонами, затем ярче, насыщеннее.

– Я не могу на это смотреть! – говорит сестра. – Не хочу на это смотреть!

– Тебе противно, – разочаровано шепчет Стефан.

– Я просто другая, – говорит сестра. – Прости, – она все еще держит его руку, принимая рождаемые его сознанием образы, но момент уже утратил прежний смысл, лишился притягательности.

– Но ведь я спас тебя, – говорит Стефан.

– И я благодарна тебе, – сестра целует его в губы. Нежно, осторожно касаясь своим языком его языка.

Томные стоны уступают место пению птиц. Они снова сидят под старым деревом.

– Ты другая, – разочарованно говорит Стефан.

– Только в голове, – сестра улыбается. – И я понимаю, чего ты сейчас хочешь, – ее руки касаются его возбужденных гениталий, но Стефан останавливает ее.

– Я вижу другую, – говорит он.

– Ну так возьми ее. Возьми любого из нас. Мы все обязаны тебе.

– Она не с нами, – Стефан смотрит на снежные вершины, которые едва не забрали у них жизни. – Мы оставили ее.

– Мертвой?

– Надеюсь, что нет.

* * *

Уродцы окружают зверя. Жертвы. Хищники. Он смотрит на них снизу вверх. Пытается подняться. Какое же неудобное тело! Зверь затравленно озирается по сторонам. Видит свои уродливые длинные задние лапы. Нет, это уже не лапы. Те, что напали на него, выглядят так же. Зверь слышит их мысли. Дикие. Безумные. Никакой логики. Лишь хаос. Зверь поднимается на колени. Уродцы испуганно разбегаются в стороны. Лысая женщина без рук смотрит ему в глаза. Зверь смотрит на ее ноги. Пытается понять, как пользоваться новым телом. Чуть выше. Подняться. Сильные для человека ноги держат его, позволяя нависать над остальными уродцами. Большинство из них едва достают ему до плеча. Женщины – по локоть. Теперь передние лапы. Нет. Руки. Зверь пытается понять, как они работают. Когтей нет, но пальцы длинные и ловкие.

– Хочешь, покажу фокус? – спрашивает откуда-то снизу детский голос.

Зверь наклоняется. Старуха едва достает ему до пояса. Зверь протягивает руку, пытаясь схватить ее. Старуха отпрыгивает в сторону. Нужно будет привыкнуть. Зверь изучает свои суставы. Проверяет, как они работают. Вторая попытка. Женщина без рук жалобно хрипит. Пальцы зверя сдавливают ее горло. Теперь поднять. Ничего сложного. Короткие ноги молотят воздух. Да эти руки поднимут десяток таких тел! Зверь поворачивает руку, ломая женщине шейные позвонки. Жизнь оставляет остекленевшие глаза. Зверь поднимает бездыханное тело над головой. Менее крупные самцы наблюдают за ним издалека. Когда-то он был одним из них. Когда-то они видели его частью своей стаи. Или не стаи?

Мысли путаются. Новое сознание сбивает зверя с толку. Мышцы напрягаются. Бездыханное тело безрукой женщины летит в толпу самцов, сбивая их с ног. Они падают. Зверь бежит к ним. Хватает еще одного, выбирая самого крупного. Снова поднимает над головой и снова бросает вперед. Уже не так далеко. Нужно будет потренироваться. В голове вспыхивают какие-то образы. Воспоминания. Какие-то правила. Какие-то законы. Зверь рычит. Нет. Он не хочет никого спасать. Не хочет никого защищать. Но все это сильнее его. Уродцы поднимаются, окружая его. Теперь это уже не любопытство. Это агрессия. Стая защищает свою территорию. Стая защищает своих самок. Зверь рычит. Новая жизнь приносит новые чувства. В прошлом теле он был одинок. Но теперь таких, как он, много.

Брошенный кем-то камень рассекает воздух. Мир вздрагивает. Зверь зажимает руками разбитый лоб. Кровь заливает глаза. Неужели новое тело настолько хрупкое?! Еще один камень попадает в плечо. Вспышка боли застилает залитые кровью глаза. Они убьют его! Зверь слепо бросается на своих обидчиков. Кто-то бьет его между ног. Крик отчаянья – звериный рык, рожденный человеческим ртом. Гигант прыгает в заросли разросшегося плюща.

Зверь бежит, заставляя себя не вставать на четвереньки. На четырех лапах это получалось лучше. Звуки погони подстегивают его. Заставляют ускорять темп. Воздух со свистом вырывается из открытого рта. Кровь из сломанного носа оставляет яркий след. Зверь прыгает вперед, в новые заросли. Ноги отчаянно ищут опору. Но опоры нет. Он падает. Летит, ударяясь о ветви деревьев, рассекающих его кожу, а где-то высоко висит огромный диск белой луны.

* * *

Художник помогает гладиатору подняться и делает шаг к дереву-женщине. Ее формы будоражат сознание. Безумные образы напоминают сон, где все принадлежит тебе. Ты можешь делать что захочешь. Даже менять правила сна. Но менять ничего неохота.

– Как же она красива! – шепчет художник.

Ноги сами несут его к дереву. Сотканные из ветвей и листьев женские гениталии раскрываются, словно приглашая его.

– Сюда! – зовут его женские губы.

– Я уже иду, – художник делает еще один шаг.

Поляна изгибается. Так просто идти под горку! Еще шаг. Тихий хруст. Скелет животного рассыпается под ногами.

– Сюда!

– Стой! – старик, тяжело дыша, сжимает плечо художника.

Старые пальцы окончательно лишились сил. Поляна продолжает выгибаться. Ее края медленно поднимаются. Под зеленой травой что-то шевелится. В появившихся проплешинах видны десятки белых, обглоданных временем скелетов. Корни дерева-женщины разрывают землю, выбираясь наружу. Они извиваются, пытаясь отыскать ноги чужаков.

– Сюда! – стонет дерево-женщина.

Зеленые листья бьются в каком-то чудовищном оргазме предвкушения свежей плоти. Слепые корни, ведомые хищником, обвивают ноги. Художник срывает их, но появляются новые, более крепкие. Яркие цветы распускаются на ветвях дерева. Бутоны наливаются желтым цветом, раздуваются, а затем лопаются, наполняя воздух едва заметными семенами.

– Не вдыхай их! – кричит гладиатор художнику, но уже слишком поздно. Они заполняют легкие Назифа. Прорастают, превращая его в цветущее растение.

– Сюда! – зовет дерево-женщина.

Ее кора переливается в лунном свете. Свежие листья шелестят на ветру истомным вздохом. Корни касаются одеревеневшей плоти. Назиф чувствует их. Они сводят его с ума. Желание полыхает в голове готовым взорваться вулканом.

– Да очнись ты! – орет старик, срывая корни со своих ног. Тонкие, как волосы. Они пробираются под одежду, разрывая кожу и впрыскивая свой яд. И кожа грубеет. Превращается в кору. Старое, уставшее дерево.

– Я приласкаю вас всех! – обещает дерево-женщина. Острые шипы покрывают ветви. Сок вытекает из раскрывшейся пасти вдоль ствола. – Сюда! Ближе!

Новые цветы распускаются и лопаются. Их желтый цвет застилает все, что остается в сознании жертв.

– Ясмин! – шепчет Назиф, вспоминая девушку со змеей.

Он оборачивается и смотрит на гладиатора. Но гладиатор уже не позади. Он впереди него. Он идет к разверзшейся пасти дерева-монстра, наслаждаясь этими дикими формами. И он не дерево. Он из плоти и крови. Художник смотрит на свои руки. Нет. Если и умирать, то не здесь. Не так!

– Стой! – кричит он старику. Но старик не слышит его. Горло распухло, и легкие горят от удушья, отчаянно пытаясь сделать вдох. – Стой! – желтые семена вырываются с кашлем изо рта художника.

Ноги подгибаются. Он падает, наваливаясь на гладиатора и держа его за руку, пытается ползти прочь от центра поляны. Прочь от дерева-женщины.

– Сюда! – умоляет она, возвращая себе прежнюю привлекательность. – Я приласкаю вас всех. Сюда!

* * *

Образы. Позы меняются, упорядочиваясь в своем хаосе.

– Почему у официантки нет лица? – спрашивает Зоя, разглядывая рожденное голограммой изображение.

– Потому что это всего лишь тело, – говорит Солидо.

Он вглядывается в лица мужчин и женщин, окруживших официантку, но у них практически нет форм. Лишь органы и желание отдаваться друг другу. Чернокожая блудница в камере вздрагивает. Изображение меняется. Официантка смещается в сторону, уступая место обнаженной паре. Они стоят в дверях ресторана, где разворачивается оргиастическая мистерия, и держатся за руки.

Стефан и его сестра. Ветер врывается в открытые двери и треплет рыжие волосы сестры. Соски-горошинки на небольшой упругой груди озорно вздернуты вверх. В зеленых глазах сомнение. Мужчина рядом с ней возбужден. Его взгляд устремлен в центр ресторана.

– Прости, – говорит ему рыжеволосая женщина. Стефан вздрагивает.

– Но ведь я спас тебя!

– И я благодарна тебе, – она целует его в губы.

Ресторан исчезает. Оргия уступает место буйству растительной жизни. Томные вздохи – пению птиц. Старое дерево укрывает пару своей зеленой кроной…

– Они сумели выбраться! – говорит Солидо, не в силах оторваться от обнаженных усталых тел, раскинувшихся на сочной траве.

– Как мы узнаем, где их искать, если уйдем отсюда? – спрашивает Мидлей голограмму.

– Информация отсутствует, – звучит в ответ.

Зоя недовольно фыркает.

– А если взять голограмму с собой и пусть показывает путь? – предлагает Солидо, изучая блок управления. – Здесь их все равно много…

– Я вижу другую, – говорит Стефан в образе голограммы.

Зоя вглядывается в лицо чернокожей блудницы.

– Он любит ее, – шепчет она и поворачивается к Солидо. – Твой отец любит мою мать.

Она опускает глаза к его окровавленной руке. Вспоминает укусы на своем теле, оставленные его зубами, и передергивает плечами.

– Стефан идет в Хорнадо-дел-Муэрто? – спрашивает голограмму Мидлей.

– Информация отсутствует.

– Придется идти за ними, – говорит Солидо, а Мидлей уже выковыривает из стены блок управления.

– Мы еще вернемся, – обещает Зоя блуднице в камере. – Обязательно вернемся и все исправим.

* * *

Сознание возвращается медленно. Зверь открывает глаза. Старый корень проткнул ему руку. Кровь сочится из ран. Но погони нет. Он оторвался.

Зверь наклоняет голову, оценивая, сможет ли перегрызть зубами корень, вспоминает о том, что у него теперь есть пальцы, и протягивает левую руку, вырывая из плоти заплесневелую древесину. Боль вспыхивает в сознании. Зверь сжимает зубы, удерживая в горле крик. Из глаз текут слезы. Крупные, соленые.

Зверь лежит, переводя дыхание. Теперь проверить кости. Кажется, все целы, но от удара тело болит и отказывается подчиняться. Во рту чувствуется привкус крови. Голова кружится. В ушах звенят какие-то голоса… Зверь прислушивается. Неужели погоня?

Он переворачивается на живот и осторожно ползет в сторону доносящихся голосов. Если ему суждено принять смерть в эту ночь, то он сделает это как хищник, а не как жертва. Он примет бой. Зверь раздвигает здоровой рукой ветви кустарника. Никто не ищет его. Десяток самцов пляшут под звездным небом, привлекая к себе внимание безликой самки.

Она сидит в центре образованного ими круга. Обнаженная. Прикрытая лишь черными длинными волосами. Голова поднята высоко вверх. Глаза без век сосредоточены на танцующих. Изо рта без губ вытекает тонкая струйка слюны, просачиваясь сквозь желтые зубы…

Образы застилают сознание зверя. Он видит отель. Видит похожих на него людей. Но все это какое-то далекое. Тело, в котором он оказался, никогда не видело этой жизни. Она просто наполнила его сознание. Зверь закрывает на мгновение глаза. Он стал слабее, но, несомненно, это тело намного умнее, чем то, в котором он находился раньше.

Ритм самцов, танцующих вокруг самки без лица, усиливается. Они громко галдят, торопя ее сделать выбор. Новые образы застилают глаза зверя. Мужчины и женщины. Кажется, он даже начинает различать бессвязные слова, которые эхом доносятся из глубин сознания. Он так долго был одинок. Так долго!

Зверь смотрит на лишенную лица самку. Теперь он такой же, как и они. Правда, более крупный, но сила придает уверенности. Танцующие самцы охают. Один из них от радости, другие от разочарования. Зверь смотрит. Самцы снова пускаются в пляс. Инстинкт хищника уступает место чему-то новому, яркому, всепроникающему. Тишину пронзает грозный рык. Самец выходит из круга. Зверь видит его глаза. Чувствует его запах. Самец проходит так близко, что едва не наступает на зверя. Круг сужается, но самка не спешит делать новый выбор. Она ждет. Она оценивает. Зверь чувствует в ней хищника: голодного, беспощадного. И эти глаза лишенные век! В них горит огонь убийцы. Жаркий. Всепроникающий.

Зверь перекатывается на спину и тихо воет. Круг распадается. Самцы окружают его. Зверь тихо рычит, готовясь к смерти. Из глаз предательски катятся слезы. Он закрывает их. Чувствует, как чьи-то руки касаются его лица. Нежно вытирают со щек слезы. Его горло открыто для смертельного удара. У него нет сил, чтобы сопротивляться, но смерть не спешит забрать его. Самцы галдят, поднимая зверя на руки. Выносят на поляну, к реке. Холодная вода промывает раны. Зверь смотрит на самцов, любуется их плясками. Руки самки без лица ласкают его. Еще один выбор сделан. Глаза без век пожирают взглядом размеры. Слюна сочится изо рта без губ. Хищник нависает над жертвой. Зверь закрывает глаза. Самцы галдят, ожидая, когда самка сделает еще один выбор, позволив одному из них присоединиться к уже состоявшейся паре. Но она не торопится. Она смакует то, что у нее уже есть. Но ночь только начинается. Ночь хищников.

Глава четвертая

Что-то было не так. Чарутти чувствовал это каждой клеточкой своей кожи. В дорогом номере отеля «Амелес» было душно и пахло застоявшимся потом. «Может быть, они что-то добавляют в систему кондиционирования? – думал Чарутти, растягивая начинавший душить узел галстука. – Какой-нибудь газ? Чтобы поддержать миф». Почему бы и нет? Третий месяц его пребывания на этой планете подходил к концу, а согласно легенде, никто не мог продержаться здесь дольше четырех. К черту легенды!

Чарутти включил компьютер и проверил сделанные записи. Факты, детали, скелеты в шкафу – вот его жизнь. Нездоровый интерес мира никогда не перестанет питать слабость до чужих тайн, и пока все это не встанет с ног на голову, такие, как он, всегда смогут заработать на жизнь. Ну и на пару элитных шлюх и лучшую выпивку, если, конечно, удастся накопать что-то из ряда вон выходящее.

Поэтому Чарутти и прилетел на эту планету. У него всегда был нюх на тайны. Тайны, которые можно раскрыть. И ради бога, пусть это будет не политика! Слишком много коллег погорели на том, что пытались вывести сенаторов на чистую воду, опубликовать фотографии их супружеской неверности, гомосексуальных наклонностей и прочей грязи. Нет. Все это – прямая дорога в психушку. Во всей Вселенной не найдется того стержня, взявшись за который можно перевернуть этот мир. Да и кому он будет нужен потом?! Нет уж! Мир вращается – и слава богу. Белки бегут в колесе, умирают, уступая место другим, но движение не останавливается. И в этом очарование жизни. Ее красота. Движение и женщины.

Чарутти улыбнулся. Забавно. Почему сила и слабость всегда идут бок о бок? Как красота и уродство. Наслаждение и боль. Любовь и трагедия. Сколько величайших шедевров искусства было создано доведенными до отчаяния творцами?! Они умерли в темноте, оставив за собой ярчайший след. Чертов парадокс! Еще одна улыбка. А ведь в юности он писал неплохие книги, подавал надежды в живописи и даже неплохо играл на пианино. Но, черт возьми, кому нужны все эти блеклые следы, когда оставивший их уже давно истлел в земле?! Нет, все это слишком сложно для одного человека. Пусть другие прокладывают эти дороги в тернистых зарослях отчаяния и безнадежности. Лучше он расскажет о них, чем станет одним из них. Герои и монстры, но никакой политики! За что ему ненавидеть мир, в котором он получил все, о чем мечтал?!

Чарутти снял галстук и бросил его на пол. Главное – знать, что нужно людям. Главное – иметь на это нюх. А нюх у него был всегда. Монитор моргнул. Нет. Это всего лишь скатившийся со лба пот попал в глаза. «И все-таки это газ», – решительно кивнул самому себе Чарутти. Газ и что-то еще. На улице. В лицах. Повсюду. Ну ничего! Скоро он докопается до сути, и мир узнает еще одну великую тайну, а он… Он получит очередной гонорар и устроит себе заслуженный отдых. Так все и будет. Движение и женщины. Много женщин и много движения. Сразу и по очереди. Как и всегда. Они будут любить друг друга на огромных кроватях, а он, Чарутти – их личный бог, – будет наблюдать и раздавать указания, усиливая восприятие запрещенными препаратами. Да. Только лучшее. Только настоящее. Он соберет пары и группы. По цвету кожи, по цвету волос и глаз. Кофе и молоко. Небо и земля. Последняя устроенная им оргия длилась больше недели. Кто-нибудь был богом целую неделю?! Он был. И видит Истинный Творец, что это того стоит. Мужчины и женщины. Роскошь и излишества. Персональный рай с заказом на дом. А потом работа. Тяжелый труд. Поиск тайн. И никакой личной жизни.

* * *

От стоявшей духоты тело вспотело, и тонкая блузка прилипла к обнаженной груди, предательски выдавая детали и формы.

– Нравится? – напрямую спросила Хейзел пялившегося на нее проводника.

Камеда смутился и спешно отвернулся, устремляя взгляд вниз по течению извивающихся рек.

– Что на приборах? – спросил он своего напарника.

– Пока только животные, – сказал Сиола. Его раскосые неестественно черные глаза поднялись к алеющему небу. – Скоро стемнеет.

– Я думал, мы будем идти и ночью, – сказал Бити.

– Поиски могут занять несколько дней, – Сиола посмотрел в глаза отчаявшегося отца и смущенно опустил голову. – Хотя, если вы готовы продвигаться ночью, то я не против.

– Я готов, – решительно заявил Бити. – А ты? – он заботливо посмотрел на Хейзел.

Она согласно кивнула.

– Умыться бы только, – Хейзел подошла к реке и зачерпнула в сложенные лодочкой ладони лилово-розовую воду.

Серебристая рыба вынырнула перед ней, красуясь чешуей, переливающейся в лучах заходящего солнца, и снова скрылась в реке.

– Здесь всегда так душно? – спросил проводников Бити. – В отеле, кажется, было намного свежее.

– Ночью будет прохладно, – пообещал Камеда.

– Может быть, дождь начнется? – Хейзел с надеждой запрокинула голову, вглядываясь в небо.

– Вряд ли, – Камеда старательно пытался смотреть ей в глаза, а не на грудь. – В рюкзаках есть питьевая вода и чистая одежда, – предложил он.

– Переживу, – Хейзел чиркнула зажигалкой, прикуривая сигарету.

Сиола, пользуясь паузой, изучал данные на своем дисплее. Красные точки обозначали окружавших их живых существ. Он коснулся пальцем одного из них. Слева на дисплее высветились данные о температуре тела, средних размерах и биении сердца.

– Почему вы решили, что мальчик будет идти вдоль реки? – спросила Хейзел, выдыхая струю синего дыма ему в лицо.

– Все ходят вдоль реки. Особенно ночью.

– Это еще почему?

– Она люминесцирует, – помог напарнику Камеда. – Да и в заросли пройти не так просто. Особенно ребенку. Поставьте себя на его место. Зачем забираться в чащу, если вдоль реки можно идти по дороге?!

– Он может испугаться.

– Тогда мы его увидим здесь, – Сиола показал свой дисплей.

Хейзел кивнула. С неба сорвалась одинокая дождевая капля и зашипела на ее недокуренной сигарете.

– Похоже, все-таки будет дождь. – Хейзел отщелкнула сигарету в реку. – Когда здесь начинается сезон дождей?

– Нескоро, – Камеда нахмурился. – Но если что, то у нас есть палатки, – он повернулся к напарнику, награждая его вопросительным взглядом. – Ты помнишь, когда здесь в последний раз шли дожди?

– Нет, – пожал плечами Сиола. Бити нетерпеливо кашлянул.

– Может быть, продолжим поиски? – поторопил он проводников.

Небо прорезала яркая вспышка. Где-то далеко громыхнул раскат грома. Капли дождя забарабанили по поверхности рек. Сильнее. Еще сильнее.

– Черт! – не сдержалась Хейзел.

Холодные капли намочили волосы. Проводники свернули с выложенной белым камнем дороги на крохотную поляну и начали устанавливать палатки. Реки ожили. Вода забурлила от проснувшихся рыб.

– Все будет хорошо, – пообещала Хейзел, сжимая в ладони руку Бити. – С твоим сыном ничего не случится. Я обещаю.

* * *

«Как странно, – подумал Чарутти, подходя к окну. – Сначала газ, затем природные катаклизмы. Чем они еще удивят своего долгожителя?»

Он открыл окно и набрал в пробирку бежавшие по стеклу дождевые капли. Химический анализ не показал отклонений. Обыкновенная вода. Впрочем, как и воздух, которым его сводили с ума. Если газ невозможно почувствовать, то это не значит, что газа нет. Местная еда, местные сигареты – все может содержать яд или галлюциногены. Такова реальность. Чарутти не сомневался в этом. Ни одна тайна, за которую он брался, не оказалась на поверку ничем мистическим и необъяснимым. Все это лишь незнание. Как женщина для подростка – пока не заглянешь под юбку, не поймешь, что в этом нет ничего особенного. Одна, вторая, третья – и тайна становится чем-то обыденным.

Чарутти закрыл окно и проверил сделанные записи. Наблюдения, вопросы без ответов, странное поведение, вспышки агрессии и депрессии. Ничего такого, что могло бы принести деньги и славу. Даже реки. Он проверил, на месте ли пробирка с пробами взятой из них воды. Химический анализатор выдал бессмысленный набор несуществующих в базе данных элементов, но этого явно было мало для настоящего скандала. Оставалось ждать обещанного безумия. Брови Чарутти поползли к переносице. А что если его силой вышлют с планеты? Кажется, у него уже есть примеры подобного. Где-то в компьютере. Или в блокноте? Мысли спутались. Нужно сменить адрес! Раствориться! Благо, отель достаточно велик, чтобы затеряться в нем.

Чарутти открыл электронный дневник, проверяя сделанные записи. Как странно. Неужели он делал эти записи? Чарутти проверил пароль. Кажется, никто не пытался его взломать. И все равно странно. Все такое далекое, словно прожито целую жизнь назад…

Чарутти лихорадочно листал страницы. Почему он забывает? Забывает обо всем. Вот! Он остановился на записи, где говорилось, как он сменил адрес. Почему так мало служб правопорядка? Почему не ведется видеонаблюдение? А может быть, и нет никакой тайны? Нет! Они не обманут его! Так много пройдено! Так много сделано!

Чарутти обернулся и посмотрел на кровать. Воспоминания нахлынули как лавина. Как давно все это было! Как давно! Он сильно заморгал глазами, пытаясь прогнать подступившие слезы. Это все из-за газа! Чарутти вскочил из-за стола. Вернулся. Закрыл дневник, установив новый пароль. Ему нужно очистить голову! Обязательно! Он снял с вешалки пиджак и, накинув на плечи, вышел из номера.

* * *

Шум дождя разбудил зверя. Запах плесени и испражнений был резким даже для притупленных органов чувств нового тела. Женщина без лица лежала на его груди. Дыхание ровное. Глаза без век устремлены в мир снов. Десяток самцов тяжело сопели рядом, свернувшись клубком. Зверь чувствовал их сны. Видел образы. Эти картины казались глупыми и лишенными смысла. Десятки картин: красочных, проникающих в самый мозг.

Зверь осторожно выбрался из-под женщины без лица. Ее сон был самым отвратительным. Видеть себя на ее месте. Чувствовать то, что чувствует она. Зверь зарычал, пытаясь прогнать эти видения. Сознание прояснилось. Рана на руке затянулась. Тело отдохнуло. Зверь огляделся и, определив выход, сделал осторожный шаг. Новый поток чужеродных мыслей ворвался в сознание. Уродство. Безумие. Хаос. Зверь сжался в пружину, готовясь бежать. Вспомнил о том, что у него теперь новое тело, и распрямился. Новая жизнь. Новые мысли. Он тряхнул косматой головой, пытаясь прогнать из нее все чужеродное. В оставшемся сознании был разум. Другая жизнь. Зверь вглядывался в эти образы, пытаясь разобрать их как можно лучше. Они разгоняли хаос и приносили долгожданный порядок.

Зверь выбрался из подвала и прислушался. В позднем вечере потревоженным роем гудели сны местных уродцев. Зверь прыгнул в заросли и побежал. Десятки новых мыслей появлялись и исчезали в сознании. Зверь продолжал бежать до тех пор, пока шум в голове не стих окончательно. Остановившись, зверь осмотрел свое тело. Мускулы пульсировали, но усталости не было. И разум. Без нескончаемого гвалта чужих мыслей сознание успокоилось и упорядочилось. Зверь снова увидел образы другой жизни. Найти. Зверь вздрогнул. Что за странный звук? «Найти». Пальцы сжали дрожащие губы. Что за странная особенность? Неужели вместо рыка он будет произносить эти странные, ненужные слова?! «Найти!» Зверь попытался вызвать образ дороги, ведущей к жизни, которую видел. Ничего. Огляделся. Сделал несколько шагов. Услышал звук хаотичных снов и побежал прочь, вдоль рек, вверх по течению.

* * *

Внезапный дождь распугал прохожих. Свежесть трезвила. Чарутти шел по тротуару, выбирая клуб, в котором он проведет пару часов. Три месяца – слишком большой срок для воздержания. Хотя бы немного алкоголя. Хотя бы немного ощущений жизни. Они нужны ему как глоток свежего воздуха. А после, с новыми силами, он вернется к работе и закончит то, что начал. Тайна уже трещит по швам. Он чувствует это. Он видит. Чарутти остановился, вглядываясь в яркую вывеску ночного клуба. «Искушение». Название нравилось ему. Чарутти выскочил на дорогу под проливной дождь, перешел на другую сторону и направился к клубу.

Громкая музыка наполнила легкие, дополняя проникшие в них запахи пота, табачного дыма и выпитого алкоголя. Два десятка шестов приятно ласкали глаз обвившими их телами гибких как змеи стриптизерш. Чарутти остановился, не в силах отвести взгляд. Крохотные лоскуты прозрачной ткани будоражили сознание трехмесячным воздержанием. Мигающий свет словно бросал вызов, предлагая эпилептикам испробовать на себе его всепроникающую силу. Молодая девушка в коротком топе, натянутом неестественно большой грудью, толкнула Чарутти, пробираясь к выходу. Он обернулся, но толпа уже поглотила ее. Остались лишь сотни безумных глаз. Чарутти сглотнул вставшую поперек горла слюну и начал пробираться к барной стойке.

«Нужно выпить, – думал он. – Нужно обязательно выпить». Взгляд снова устремился к девушкам у шестов. В бесконечных всполохах света их тела казались нереальными, словно сон, который в любой момент может рассыпаться на части, оставив утро да тяжелое похмелье.

– Водку с содовой! – прокричал Чарутти бармену. – Один к одному. И побольше льда!

Он внимательно проследил, чтобы бармен налил ему из новой бутылки, бросил на стойку деньги и, довольно кивнув, закурил. В желудке приятно потеплело. Возбуждение сменилось интересом. Чарутти допил и попросил повторить заказ. Если уж его три месяца травят газом, то какого черта он не может позволить себе немного водки со льдом?! Чарутти довольно хмыкнул и нагло уставился на однополую женскую пару. Он смотрел до тех пор, пока их танец не начал утомлять. Хотелось чего-то более откровенного. Более насыщенного. Взгляд Чарутти снова пополз по толпе. Господи, как же различить среди них блудниц?! Он поймал себя на мысли, что почти готов сдаться и нарушить принятые правила, которые раньше всегда приносили ему успех: никакой личной жизни во время задания. «Я всего лишь посмотрю, – пообещал себе Чарутти. – Просто посмотрю и все».

Он закурил еще одну сигарету. Бородатый толстяк в ковбойской шляпе, развалившийся на стульях у стены, встретился с ним взглядом и довольно подмигнул, хвастаясь парой купленных блудниц у своих ног. Чарутти нервно моргнул. Светловолосая блудница подняла голову, уступая место подруге. Темные волосы рассыпались, скрывая промежность толстяка.

Истлевшая сигарета обожгла Чарутти пальцы. Он вздрогнул, выбросил окурок и снова посмотрел на толстяка, но у противоположной стены уже никого не было. Чарутти гневно глянул на бармена. «Наркотики! – он улыбнулся, разглядывая содержимое своего стакана. Кубики льда уже почти растаяли, но содовая все еще вязала рот. – Ну вот и попались!» Чарутти взял стакан и направился к выходу. Интересно, какой препарат он найдет в своей водке? Чарутти обернулся, награждая стриптизерш прощальным взглядом. Музыка покинула легкие. Он толкнул дверь и вышел на улицу.

– Извините, – буркнул он, встречаясь взглядом со светловолосой девушкой.

Она обернулась, награждая его улыбкой. Прямые волосы по плечи. Темные глаза с длинными ресницами. Чувственный рот. Белые ровные зубы за полными губами. Чарутти опустил голову, посмотрел на стакан в своей руке и снова на губы.

– Я видел тебя, – сказал он, вспоминая толстяка.

– А я тебя, – губы девушки растянулись шире.

Воображение невольно дорисовало детали: толстяк, музыка, голова вверх, голова вниз, неспешно, со знанием дела. Чарутти улыбнулся.

– Зачем я тебе? – спросил он блудницу.

– Мне? – она игриво повела бедрами.

– Все это часть плана, да? – Чарутти лихорадочно соображал, где допустил просчет. Газ, сигареты, водка.

Он смотрел на блудницу, вернее, на ее губы, и мысли путались, захламляя сознание пикантными подробностями.

– Ну, если не хочешь, то я пойду.

– Подожди, – Чарутти схватил ее за руку. А что если это просто случайность? Что если она вычислила его, но не успела еще никому рассказать? – А как же толстяк? – спросил Чарутти.

– Толстяк? – блудница улыбнулась.

Воспоминания распаляли сознание Чарутти.

– Любишь наблюдать, да? – она обхватила губами свой указательный палец с длинным накрашенным ногтем. Голова вверх. Голова вниз.

Чарутти нервно сглотнул.

– Вижу, что любишь, – проворковала блудница, оглядываясь по сторонам. – Насквозь вижу.

* * *

Квинт перевернулся на спину и открыл глаза. Ничего не изменилось. Даже три луны, выстроившиеся в треугольник, все еще висели в черном небе, заливая серебристым светом безобидную поляну. Гладиатор вспомнил женщину-дерево и спешно начал отползать в заросли, лихорадочно толкая тело ногами и не сводя глаз с дерева-хищника.

– Не бойся, – голос художника за спиной был тихим и спокойным. Даже каким-то умиротворенным.

– Это дерево…

– Я знаю, – рука художника легла на плечо гладиатора. – Оно не побеспокоит нас. По крайней мере, в эту ночь.

– Но я помню… – Квинт обернулся, продолжая следить за деревом боковым зрением.

Лицо художника было красно-зеленого цвета, словно пот размыл нанесенную краску и теперь она стекала с кожи, оставляя отвратительные в своей нелепости разводы.

– Что с тобой? – спросил художника Квинт.

– Со мной? – Назиф коснулся лица. Посмотрел на оставшуюся на пальцах краску. – Ничего страшного, – он улыбнулся. – Всего лишь пот.

– Похоже на кровь и дерьмо, – гладиатор отвернулся и снова посмотрел на застывшее безжизненное дерево в центре поляны.

– Да забудь ты о нем! – начал терять терпение художник.

– А зверь? – вспомнил гладиатор, и все инстинкты непроизвольно напряглись.

– Зверя тоже нет.

– Нет? – Квинт обернулся.

Ответивший ему голос не принадлежал художнику. Тихий, спокойный, рассудительный. Но до отвращения детский, словно ребенок-гений, объясняющий бестолковому взрослому принцип мироздания.

– Ни здесь, ни где-либо еще в этом мире, – сказал голос.

Гладиатор оторвал взгляд от неподвижных губ художника. Огляделся.

– Ты никого не найдешь, – голос словно издевался над ним. – Никогда не найдешь.

– Черт! – начал терять терпение гладиатор.

Голос устало рассмеялся.

– Кто это? – потребовал объяснений гладиатор. Художник опустил голову и посмотрел себе под ноги. – Только не говори, что ничего не слышишь!

– Ты будешь смотреть или нет?!

– Смотреть куда? – Квинт замолчал, различив какую-то тень у ног художника. Темная. Бесформенная. Он несколько раз моргнул. Трехцветный зверек с большими серо-зелеными глазами выглянул из-за ноги Назифа. – Снова он!

– Можешь называть меня Иллакс, – осторожно сказал ка-доби.

* * *

Дождь то затихал, то снова обрушивался на землю с новой силой. Холодные ночи чередовались с дневной духотой. Поиски Кипа продолжались, но смысла в них оставалось все меньше и меньше. Ни один ребенок, привыкший к родительской заботе, не сможет прожить в дикой природе так долго. «У него может начаться пневмония или лихорадка, – думал Бити, лежа в палатке и слушая, как дождь барабанит по крыше. – Или же его могла укусить змея. Здесь много змей. Да и хищники…»

– Просто признайся, что ты отвратительный отец! – услышал он голос несуществующей жены. Холли рассмеялась. – Никудышный отец. Никудышный муж. Никудышный любовник. Да ты просто неудачник, мой милый!

Бити поморщился, но предпочел не отвечать.

– Мой маленький толстый ворчун! – продолжал издеваться голос. – А эта баба, что навязалась тебе! На кой черт ты взял ее с собой?! Думаешь, она хочет найти твоего сына? Как бы не так! Ей плевать! Плевать! Плевать! – Холли устало вздохнула. – Думаешь, где она сейчас?

– В палатке у проводников. Спрашивает про Кипа.

– Ах! Мое наивное пятое ничтожество! – голос просто брызгал желчью. – Ты никогда ничего не видишь. Никогда не слышишь. Даже со мной. Помнишь? – Холли выдержала паузу, но вместо мучительных подробностей жизни с бывшей женой Бити снова вспомнил Кипа.

– Все уже в прошлом, – сказал он Холли.

– В прошлом?! – она притворно рассмеялась. – Ну, если только со мной. С другими-то ты все равно останешься неудачником! Даже сейчас.

– Твой сын пропал! – не сдержался Бити.

– И что?! Ты мужчина, тебе и искать, – еще один притворный смешок. – Хотя какой из тебя мужчина?! Думаешь, проводники помогают тебе в поисках? Да они просто водят тебя кругами. Как думаешь, с кем из них спит твоя баба? Мне, например, по душе тот, что повыше. Будь я сейчас с тобой, то обязательно дала бы ему. Хотя бы ради того, чтобы он подсуетился с поисками Кипа.

– Хейзел не ты.

– Думаешь, она пойдет дальше? – Бити уже ненавидел этот смех. – Думаешь, ей одного будет мало? Можешь считать меня кем угодно, но я никогда не дала бы сразу двоим.

– Заткнись!

Бити смутился, увидев Хейзел.

– Опять Холли? – спросила она, застегивая молнию на входе. Бити кивнул.

– Что сказал Сиола?

– Приборы что-то нашли, но пока не стихнет дождь, проверить не получится.

– Надеюсь, это Кип. – Бити начал одеваться. – Попробую отыскать его в одиночку.

– Приборы могут ошибаться.

– Все равно это лучше, чем сидеть здесь и ждать.

– Нет, – Хейзел тщательно пыталась подбирать слова. – Ты сейчас никого не сможешь найти. А потом… Потом нам придется искать не только Кипа, но и тебя. Понимаешь? – она заглянула в глаза Бити. – Иногда просто необходимо смириться и ждать, чтобы все не испортить.

Он долго выдерживал ее взгляд, затем как-то подавленно кивнул и сел, опустив голову.

* * *

Кип. Он стоял недалеко от палатки отца, и невидимое поле, которое раскинул вокруг него ка-доби, защищало их от непогоды.

– Если бы отец покинул сейчас палатку и отправился на поиски, то все равно не нашел бы меня, ведь так? – спросил Кип нового друга. Ка-доби кивнул. – Тогда я не обижаюсь на него, – вздохнул мальчик.

Стены палатки утратили свою прозрачность. Кип в последний раз взглянул на отца и Хейзел.

– Они снова будут заниматься тем, что я видел в отеле? – нахмурился он.

– Люди иногда это делают, – сказал ему пушистый зверек, покрепче уцепился крохотными пальцами за воротник детской куртки и добавил, что в этом нет ничего плохого.

– Я тоже это буду делать?

– Когда вырастешь.

– Тогда я останусь ребенком, – Кип услышал тихий смех ка-доби и обиделся. – Вот оттаскаю тебя сейчас за хвост, будешь знать!

– Не оттаскаешь! – самоуверенно заявил зверек. – Скорее я оттаскаю тебя за волосы!

– Вот еще! – детские пальцы сжались, ловя пустоту.

Зверек прыгнул ему на голову, схватил за волосы, повалил на землю и победоносно навис над смеющимся ребенком.

– Сдаюсь! Сдаюсь! – весело закричал Кип.

Ка-доби щелкнул его пальцем по носу, отскочил в сторону и остановился, деловито подбоченившись.

– Я всегда хотел брата, – сказал Кип, поднимаясь с земли. Его взгляд снова устремился к палатке отца и Хейзел. – Как думаешь, если она родит ему ребенка, то он будет считаться моим братиком?

– Ну, а ты сам как думаешь?

– Думаю, да.

– Ну значит, так оно и будет. – Зверек снова вскарабкался ему на плечо. – А сейчас нам пора.

– Новые приключения?

– И очень много!

Защитное поле вспыхнуло ярким светом, унося их сквозь густые заросли в высокие заснеженные горы. Пронесло сквозь черные коридоры и бросило куда-то в бездну, в густую непроглядную тьму. Сквозь землю. Сквозь небо. В новый мир.

– Уау! – крикнул Кип, когда под ногами снова появилась твердая опора. – А еще раз так прокатить обещаешь?

– Обещаю, – тихо сказал ка-доби. – Только не кричи. В этом мире я не смогу уже защитить тебя от всего, что нам встретится.

* * *

Голоса. Несколько дней тишины и охоты в непроходимых зарослях, и вот зверь снова услышал чужие мысли. Странные, но отнюдь не хаотичные. Зверь прокрался к двум палаткам. Прислушался. Три самца и одна самка. По двое в каждой палатке. Мысли стихли и появились сны. Образы. Зверь приблизился к палатке, где находилась самка. Ее сон был темным, как ночь. Но вот самец…

Десяток беспокойных картин ворвались в сознание зверя. Сложные. Отчаянные. Потеря и боль застлали сознание зверя. Чувства были новыми, и зверь не знал, бороться с ними или позволить стать его частью. А потом появился голос. Презрительный, наполненный желчью. Зверь поморщился и побрел прочь, но голос не оставил его. Он прорывался сквозь расстояние из сознания самца. Зверь прыгнул в заросли. Затаился, пытаясь сосредоточиться на образах самки. Так он и заснул: вглядываясь в образы и слушая дождь.

Утро. Хейзел вышла из палатки и, взглянув в небо, поблагодарила его за отсутствие грозовых туч. Проводники собрали свою палатку и теперь дожидались возившегося с одеждой Бити. Хейзел махнула им рукой и начала пробираться в раскинувшиеся заросли, сбивая с листьев оставшиеся после ночного дождя капли. Бити наконец-то справился с непослушной молнией на куртке и выбрался из палатки.

– Скажите, что знаете, где Кип, – обратился он к Сиоле, пропуская приветствия.

Проводник замялся, достал дисплей и смущенно протянул его возбужденному отцу.

– Должно быть, гроза повредила датчики, – буркнул он.

Бити молча смотрел на красные точки.

– Это что, люди?

– Если верить приборам, то да. – Сиола помялся и неуверенно протянул руку, чтобы забрать дисплей. – Но это практически невозможно, – он глуповато улыбнулся. – Простите, но, боюсь, нам придется проверить их все.

Хейзел обернулась, желая убедиться, что не ушла далеко, но что и видно ее с дороги не будет. Примяла ногой высокую траву и спустила к коленям штаны.

– Где Хейзел? – спросил Бити, отдавая Сиоле дисплей.

Проводник махнул рукой в сторону зарослей, радуясь, что неприятный разговор отложен на неопределенный срок.

– Вам помочь собрать палатку?

– Если можно, – кивнул Бити, и в этот самый момент раздался истошный крик Хейзел.

Проводники переглянулись. Бити громко позвал ее по имени.

– Хейзел! С тобой все в порядке?

Тишина.

– Хейзел! – Бити неуклюже перебрался через старое поваленное ветром дерево и скрылся в зарослях.

Сиола достал из чехла дисплей. Две жирные красные точки стремительно удалялись прочь.

* * *

Мириил дождалась, когда Чарутти закроет дверь, поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы.

– Расскажи мне про толстяка, – сказал он, освободившись от ее объятий. Мириил прищурилась, оценивая степень его интереса. – Почему он следил за мной? – спросил Чарутти.

– Следил? – Мириил глуповато улыбнулась. – Я не знаю.

– Ну, а ты? – Чарутти подошел к столу, включил компьютер и запустил анализ содержимого принесенного из клуба стакана.

– Я не понравилась ему, – Мириил подошла к окну. – Не против, если я открою?

– Зачем?

– Будет свежо, – она щелкнула нижней задвижкой и потянулась к верхней. Короткая юбка поползла вверх по округлым бедрам.

Чарутти заставил себя отвернуться. Компьютер пиликнул, закончив анализ. Ничего.

– Когда ты успела подменить его? – спросил Чарутти, разглядывая стакан.

– Кого?

– Ты знаешь.

– Нет. – Мириил открыла окно.

Ветер колыхнул белые волосы. Шум дождя наполнил комнату. Чарутти нервно облизнул губы. Почувствовал вкус помады. «Ну конечно! – улыбнулся он. – Окно нужно было открыть, чтобы выгнать газ. Навряд ли эта шлюха хочет попасть под его воздействие. А отравить можно и помадой. Да и шлюха ли это? Разве значит что-то один поцелуй?»

– Подойди. – Чарутти достал платок и вытер губы.

– Не любишь помаду?

– Нет, – он вспомнил толстяка. Вспомнил, что видел в клубе. Как они смогли создать эту иллюзию? Идея случайности снова всплыла в сознании. – Кто еще знает о том, что ты нашла меня?

– Что? – карие глаза Мириил наивно хлопнули.

«Значит, никто, – решил Чарутти. – Но зачем она тогда здесь? Хотела узнать, где я живу? Хотела напичкать меня наркотиками? Чертовы тайны!»

– Ты ведь не та, за кого себя выдаешь.

– Не та? – Мириил снова попыталась поцеловать его. – Скажи мне, чего ты хочешь, и я стану любой твоей фантазией.

– Не люблю фантазии, – Чарутти снова подумал о наркотиках.

Один неверный шаг, и он потеряет все, чего добился за последние три месяца. Она отравит его, заберет все что есть и уйдет.

– Может быть, тогда тайны? – осторожно предложила Мириил.

– Тайны? – слово рассекло воздух, оставив на сознании красный след незримого хлыста. – Вот ты и попалась, – расплылся в довольной улыбке Чарутти.

– Попалась?

– Перестань, – вся эта игра начинала его раздражать. – Я не такой идиот, как тебе сказали.

Мириил снова хлопнула глазами.

– Это игра, да?

– Игра?! – Чарутти толкнул ее на кровать.

«На что она надеется? Фокус с помадой не получился. Что же еще? Шприц? Инъекция?» Чарутти расплылся в довольной улыбке. Если у него получится получить шприц с назначавшейся ему отравой, то это будет одно из лучших доказательств, к тому же удастся получить состав наркотика. Скорее всего, он же входит и в состав газа, которым его травят.

– Раздевайся, – Чарутти отошел от кровати, готовый к решительным действиям в любой момент.

– Полностью? – спросила Мириил.

– Ну конечно, – он довольно улыбнулся.

Мириил неспешно расстегнула блузку. «Интересно, как далеко они готовы зайти? – думал Чарутти. Одежда Мириил упала на пол. – Наверное, она уже догадывается, что я раскусил ее». Он поднял ее одежду, но не нашел ни шприца, ни чего-либо похожего на это.

– Мне продолжать? – Мириил игриво натянула лямки бюстгальтера.

– Ну конечно, – Чарутти, хмурясь, осмотрел оставшуюся одежду. – Теперь кольца и серьги, – Чарутти отчитал себя за непредусмотрительность, но и здесь оказался тупик.

Он стоял над блудницей и смотрел на ее обнаженное тело, не понимая, что пропустил. «Почему она не стесняется? Почему не боится, что я могу взять ее?» – отчаянно соображал он. Обычно это помогало. Женщины шли на попятный, открывая тайны, но только не сейчас. «А может быть, секс для этой женщины ничего и не значит?»

Чарутти заглянул в карие глаза, протянул руку и раздвинул податливые ноги. Блудница улыбнулась. Ее гениталии казались идеальными. Именно такие, как и обещали местные бордели. Именно такие, каких больше не найдешь нигде, кроме как на этой планете.

«Значит, тайна намного глубже, чем он думал, – решил Чарутти, вспоминая, закрыл ли дверь. – Значит, ставки поднимаются». Он нервно облизнул пересохшие губы. «Я профессионал! – сказал он себе. – Я должен быть готов зайти так далеко, как того потребуют обстоятельства».

Мириил захрипела, впиваясь ногтями в сжавшие ее горло руки.

– Ты никому не расскажешь обо мне! – прохрипел Чарутти, вглядываясь в ее угасающие глаза. – Никогда уже не расскажешь.

Кровь из расцарапанных рук душителя тонкими ручейками сбегала на белые волосы жертвы. Голова гудела, застилая глаза красными пятнами. Ветер врывался в открытое окно, раздувая шторы.

– Никому не расскажешь! – рычал Чарутти, сжимая горло уже бездыханного тела. – Никому!

Часть третья

Глава первая

Окованные медью массивные ворота были открыты. Высокие стены, окружавшие кишащий людьми город, уходили за горизонт. Мускулистый стражник в тунике и с коротким мечом в кожаных ножнах у пояса строго глянул на Кипа, но ничего не сказал, устремляя взгляд на темноволосую девушку с корзиной крохотных фиолетовых цветов. Ветра не было, но лепестки цветов трепетали и тянулись к солнцу.

– Просто иди вперед, – шепнул ка-доби на ухо Кипу.

Их окружили шумные улицы. Торговцы, ремесленники, заваленные фруктами прилавки, коптящие жаровни, женщины, щебечущие что-то о своих мужьях, дети, сражавшиеся друг с другом деревянными мечами…

– Они что, все настоящие? – спросил Кип своего друга.

Толстый торговец фигами окликнул его и бросил невесть бог откуда взявшееся в его руках зеленое яблоко.

– Нигде не останавливайся! – ворчал ка-доби. – Не привлекай внимания!

– Ну яблоко-то мне можно съесть?!

– Яблоко? Яблоко тоже нельзя, – зверек забрал у Кипа плод и впился зубами в сочную мякоть.

– Так нечестно! – обиделся Кип, наблюдая, как в пыль полетел огрызок.

– Еще как честно! – рассмеялся ка-доби, вытащил из-за спины еще одно зеленое яблоко и протянул ему.

– Люблю фокусы! – заулыбался Кип.

Они вышли на окруженную мохнатыми пальмами улицу. Жаркое солнце раскаляло белый камень, которым была вымощена дорога, упиравшаяся в большой белый дом с бесконечно высокими мраморными колоннами, которые, казалось, подпирали само небо. Кип остановился возле массивных ступеней, уходивших вглубь дома.

– Боишься? – спросил ка-доби.

– Еще чего! – Кип вдернул нос и начал подниматься.

Тенистая прохлада окутала разгоряченное солнцем тело. Шум города стих, остался где-то далеко позади. Тишина и покой. Казалось, что сами стены пропитаны этой гнетущей безмятежностью. Лишь звук шагов, уносящийся куда-то в бесконечность. Кип поежился и, обернувшись, посмотрел на далекий вход.

– Нам вперед, – осторожно напомнил ка-доби.

– Да знаю я!

Они вошли в огромный зал, стены которого утопали в сумраке. Клочок синего неба виднелся в далеком отверстии сводчатого потолка. Проникавший в него свет ровным кругом падал в центр зала и глубже – в темную бесконечность возвышающегося колодца. Белый, идеально ровный камень пола окружал грубые природные булыжники, из которых был выложен колодец. Женщина. Невысокая. В прозрачной хламиде. Она сидела на краю колодца, склонив золотоволосую голову к груди.

– Разбуди ее, – сказал ка-доби Кипу.

– По-моему, это статуя, – нахмурился мальчик.

– А ты проверь, – зверек вытянулся на его плече, стараясь не обращать внимания на блоху в густой шерсти.

Кип осторожно шагнул вперед. Блоха укусила хозяина. Ка-доби фыркнул. Почесался. Еще один шаг. Еще один укус. Кажется, блоха решила не поесть, а, воспользовавшись ситуацией, искусать от души свою жертву. Ка-доби нетерпеливо дернул хвостом. Вытянул лапу и выловил обнаглевшую блоху зубами.

– Не вертись! – цыкнул на него Кип.

– А ты не тяни! – ка-доби покрепче вцепился в кучерявые волосы.

Кип протянул руку и коснулся женщины-статуи. Тишину прорезал глубокий вдох. Голубые глаза открылись. Губы дрогнули. Румянец залил бледные щеки.

– Здравствуй, – сказала женщина, и Кип невольно попятился.

* * *

Первые поиски ничего не дали. Бити выбрался из кустистых зарослей и, тяжело дыша, вышел на дорогу.

– Может быть, это был зверь? – осторожно высказался Сиола. Он вспомнил, с какой скоростью удалялись две красные точки на его мониторе.

– Не нужно было возвращаться, – задыхаясь, проговорил Бити. – Каким бы сильным ни было животное, оно не сможет долго нести взрослого человека.

– А как же ваш сын?

– Сын? – Бити глуповато посмотрел на дисплей и красные точки. – Почему эти точки приближаются?

– Что? – Сиола нахмурился. – И правда приближаются.

Подступившие к дороге заросли затрещали, выплевывая усталую женщину.

– Кто вы? – спросила она, стряхивая с одежды листья и обломки сухих ветвей.

– Кто мы?! – опешил Бити.

Сиола замер, наблюдая на мониторе, как следом за женщиной к ним приближаются еще две жирные красные точки. «Может быть, это Хейзел и мальчишка?» – успел подумать он перед тем, как на дорогу вышли двое мужчин.

– Где Хейзел? – заорал на них Бити. – Где Кип? Что вы с ними сделали?!

Троица смерила его молчаливым взглядом. Бити замялся, сник. Женщина подошла к нему, разглядывая как-то неприлично внимательно. Сиола опустил глаза, смутившись, когда ее взгляд устремился к нему.

– Они не из города, – сказала женщина пришедшим с ней мужчинам.

– И не братья Стефана, – добавил темноволосый мужчина. Троица обернулась, увидев выбравшегося из зарослей Камеду.

– Какого… – опешил он, вглядываясь в их лица. – Вы кто такие?

– Я Зоя, – представилась женщина. – А это Мидлей и Солидо.

Она требовательно посмотрела на Бити. Он кашлянул и назвал свое имя. Следом за ним представились Сиола и Камеда.

– А кто такие Хейзел и Кип? – спросила Зоя сразу у всех.

Бити долго и сбивчиво пытался объяснить.

– Наверное, девушку украл Стефан, – сказала Зоя Солидо, сбивчиво рассказав историю клонов и города, куда отправляют брак. – Город называется Хорнадо-дел-Муэрто, – добавила она. – Вы что-нибудь знаете о нем?

Сиола и Камеда переглянулись и покачали головами.

– Мой сын может быть там, – сказал проводникам Бити. – К тому же, если туда идет тот, кто похитил Хейзел, то это вдвойне оправданно.

Сиола замялся, посмотрел на Зою и ее друзей и сказал, что этого города нет на карте.

– Да на карте вообще ничего нет, кроме отеля, – добавил Камеда.

– Значит, ваша карта врет, – скривилась Зоя. – Потому что мы были в этом городе. Видели его.

– И вы знаете, где он? – спросил Сиола, протягивая женщине дисплей с картой местности, на которой бесконечный лес разрезали две параллельные реки.

Зоя замялась.

– Я не знаю, где он находится, – выдавила она из себя. – Мы идем за Стефаном, а он, я надеюсь, идет в город.

Она посмотрела на Солидо. Молча. Но он понял ее. Достал модуль управления голограммой и вызвал образы, рожденные глазами Стефана.

– Я не вижу ни Хейзел, ни ребенка, – сказал Камеда.

– Но это не значит, что их там нет, – Бити решительно поднялся на ноги. – К тому же это лучше, чем бессмысленно бродить по лесу. Хоть какая-то надежда.

* * *

Толстяк открыл дверь, и губы его растянулись в добродушной травоядной улыбке.

– Лукас Гувер? – спросил его по обыкновению мрачный Ханк.

Толстяк кивнул и спросил, чем обязан. Ханк промолчал, повернулся боком и протиснулся в проход между дверным косяком и пузом толстяка. Женщина в кровати сонно потянулась. Одеяло сползло, обнажив смуглую грудь с изжеванными сосками. Женщина протерла глаза и наградила Ханка вопросительным взглядом. Черные волосы рассыпались по плечам. Одеяло сползло ниже. В глубоком пупке блеснула серьга. Женщина протянула к Ханку худые руки и расплылась в довольной улыбке, благодаря толстяка за подарок.

– Инесс Гувер? – спросил Ханк.

– Ну конечно, – она скинула одеяло на пол и призывно раздвинула ноги.

Ханк представился. Безразлично, обыденно.

– Черт! – Инесс глянула на мужа разгневанными глазами и, встав с кровати, начала одеваться. Толстяк кашлянул. – Ну, что еще?! – всплеснула руками Инесс.

Ее полная грудь вздрогнула. Натянутые до колен трусы снова упали на пол.

– Могла бы хоть повернуться к нам спиной, – толстяк дружелюбно улыбнулся.

– Зачем? – Инесс раздраженно фыркнула. – Ты же сам сказал, что мы здесь для того, чтобы избавиться от стереотипов.

Толстяк промолчал. Она снова фыркнула, повернулась к нему спиной, согнула колени и наклонилась, чтобы поднять с пола трусы.

– Так лучше?!

– Да, – буркнул толстяк и как-то то ли заискивая, то ли с гордостью посмотрел на Ханка. – Ох уж эти женщины!

В дверь постучали.

– Это еще кто?! – скривилась Инесс, запахивая халат.

– Наверное, твой заказ.

– Скажи ему, что я уже не хочу, – она злобно посмотрела на Ханка. – Скажи, что кое-кто все испортил.

Она ушла в ванную. Щелкнула задвижка. Толстяк открыл входную дверь и, извинившись, отослал блондина восвояси. Вернулся в комнату, обходя Ханка, словно тот часть мебели.

– И это только начало дня! – буркнул толстяк, прикуривая сигарету.

Его водянистые глаза сосредоточились на разгоравшемся угле. Мир словно перестал существовать для него. Ненадолго. Затем толстяк вернулся.

– Так чем обязан? – спросил он, устало поднимая на Ханка глаза.

Ханк посмотрел на закрытую дверь в ванную. Толстяк проследил за его взглядом и безразлично пожал плечами.

– У нас нет секретов. По крайней мере, здесь.

– Хорошо, – Ханк достал фотографию светловолосой девушки и протянул Гуверу.

– Мириил, – расплылся в довольной улыбке толстяк.

– Вы были с ней вчера ночью в клубе?

– Какое-то время, – Гувер громко щелкнул языком. – Не знаю, что на меня нашло, – он искоса посмотрел на Ханка. – Жена, кажется, сказала, что это называется эксгибиционизм. Не знаю. Но это чувство… Так хотелось, чтобы они меня приласкали. При всех. Понимаете… – толстяк замялся. – Меня теперь вышлют с планеты за этот проступок?

– Проступок?

– Ну да. Это ведь они вам рассказали? Мириил и эта, как ее…

– Фибл.

– Да. Никак не мог запомнить ее имя, – он улыбнулся. – Люди все ходили и ходили…

– Она пропала, – оборвал его Ханк.

– Пропала? – Толстяк вздрогнул. – Фибл?

– Мириил.

– Блондинка, – Гувер жадно затянулся сигаретой. – Может быть, она еще на работе? Ну, в смысле…

– Нет.

– Тогда… – толстяк затравленно посмотрел на Ханка. – Думаете, это я с ней что-то сделал? – он нервно хохотнул. – Если здесь и есть моя вина, то только в том, что я снял штаны в публичном месте. Понимаете? Даже шлюхи – и те были одеты. Но обвинять меня в похищении… Простите, но это уж слишком!

– Никто не обвиняет вас. – Ханк снова посмотрел на закрытую дверь в ванную.

– Просто я последний, с кем ее видели?

– Именно.

– И что мне теперь делать? Доказывать, что я не виноват?

– Лучше попытайтесь вспомнить подробности. Сейчас все может оказаться важным.

– Подробности? – Гувер снова нервно хохотнул. – Да какие тут подробности! Сидел и сравнивал, кто из них двух лучше умеет это делать.

– А другие?

– Другие смотрели, – он прикрыл глаза. – Помню одного за барной стойкой. Кажется, он этот… Как там их называет жена? Ах да! Вуайерист. Я даже подмигнул ему. Не знаю зачем.

– А потом?

– Потом я сказал Мириил, что ее подруга мне нравится больше. – Толстяк открыл глаза и глуповато посмотрел на истлевшую сигарету. – Думаю, нужно было взять обеих.

– А ваша жена?

– Жена? Вы думаете… Нет! – затряс головой толстяк. – Она даже таракана убить не может, а вы ее в убийстве обвиняете.

– Не обвиняю.

– Знаете, что я вам скажу, – Гувер понизил голос. – Она не изменяла мне ни разу. Только здесь. И то после того, как мы поняли, что нужно что-то менять, иначе брак лопнет, как мыльный пузырь, – еще один нервный смешок. – Она ведь у меня семейный психолог. Слушает. Советует. Вправляет, как говорится, мозги, – он глуповато шмыгнул носом. – Вот и нам решила вправить.

* * *

Сознание вернулось как-то внезапно.

«Ну и сон!» – подумала Хейзел. Повернулась на бок и попыталась отыскать Квинта. Вспомнила о Бити. Но Бити нигде не было. Вообще ничего не было. Лишь мох под ноющим телом да кроны старых деревьев, скрывающие небо. Хейзел подняла голову и огляделась. Никого. Она одна. Хейзел встала на колени и, держась рукой за кору дерева, поднялась на ноги. «И что теперь?» Хейзел сделала осторожный шаг. Сухая ветка под ногой хрустнула. Хейзел затаилась. Ничего. Еще один шаг. Еще. Она снова огляделась. Вспомнила лицо похитившего ее великана и побежала.

Страх придал сил. Ветви хлестали по телу, оставляя красные полосы и срывая одежду. В легких разгорался пожар. В ушах стучало. Черные пятна застилали глаза. Но Хейзел не останавливалась. Она бежала до тех пор, пока сознание не покинуло ее. Ноги подогнулись. Рвотные массы наполнили рот. Забвение показалось желанным. Оно прогнало боль и тошноту, забрало страх и отчаяние. Осталось лишь беспокойство. Давнее. Укоренившееся. Кривые улицы, поросшие плющом, вели Хейзел в прошлое…

Бездомные люди-свечки вспыхивают, разрезая ночь всполохами света. Разрывают тишину криками. Они кричат устами Хейзел. Они олицетворяют всю ее боль, все отчаяние и безысходность. Почему Дарман всегда берет ее у окна? Не на кровати, не в ванной. А именно у окна. Позволяя упираться руками в подоконник и смотреть, как далеко внизу ходят счастливые, замороченные своими проблемами люди. Иногда Хейзел оборачивается. По лицу Дармана стекают капельки пота. Руки сжимают юные бедра. Глаза устремлены в небо. «Он что, молится?» – думает Хейзел, стискивая зубы. Но боль отступает. Всегда. Словно бросает ей вызов – ты никогда не заплачешь, никогда не закричишь. И небо. Такое голубое. Такое чистое. Почему Дарман занимается этим лишь в ясные дни? Ему что, так лучше видно своего бога? Хейзел до слез вглядывается в бесконечную голубую даль. Но там ничего нет. Ни бога, ни надежды, ни веры. Нет. Она ненавидит ясные дни. Лучше уж дождь. Лучше уж туман и непроглядная бесконечная ночь. Там нет Дармана. Нет горящих бездомных. Она слушает их крик только в ясные дни. В те самые дни, когда Дарман ищет своего бога в проклятом безоблачном небе. И этот его подарок! Библия. Новенькая, в глянцевой обложке. Которую он заставляет читать каждый раз, когда пользует молодую послушницу. Стоя на коленях. Изображая раскаяние. Признавая свою порочность и прося у бога прощения за совершенный грех.

Горящие мышцы обожгли сознание болью, возвращая в чувство. «Уже вечер», – устало подумала Хейзел. Она разлепила губы. Каждый вдох давался с трудом. Во рту пахло рвотой и кровью. «Ничего, – Хейзел заставила себя подняться. – Бывало и хуже». Колени задрожали и подогнулись. Но воля оказалась сильнее тела. Хейзел снова побежала. На этот раз не так быстро. Соизмеряя оставшиеся силы и необходимость двигаться. Как и тогда, очень-очень давно. На планете, о которой в памяти уже почти ничего не осталось. В жизни, в реальность которой уже почти не верилось.

* * *

Мир вздрогнул и изменился. Что-то незримое, но неизменно произошедшее. Словно волна, которую невозможно заметить. Гладиатор обернулся. Шейные позвонки заскрипели до отвращения громко.

– Ты видел? – спросил он художника.

– Не знаю. Скорее, почувствовал, – по лбу художника скатилась бирюзовая капля пота.

Ка-доби на его плече тяжело вздохнул.

– Такое чувство, что тьма вокруг стала гуще, – сказал гладиатор.

– Значит, Редлак уже добрался до камня скорби, – снова тяжело вздохнул ка-доби.

– Это тот, что твой брат? – спросил художник.

– Тот, что мой брат, – зверек помрачнел. В больших глазах появились слезы. – Скоро этот мир погрузится во мрак, – сказал он, смахивая лапкой с мохнатой мордочки серебряные капли.

– Почему бы тебе не отправить своего брата в небытие, как ты проделал это со зверем? – предложил гладиатор.

– А ты бы смог? – зверек, казалось, заглянул прямо в его мысли. – Еще бы раз смог убить брата своей возлюбленной?

Гладиатор не ответил.

– Скоро здесь появится еще один зверь. Много зверей, и я уже не смогу ничего сделать. Метане впустит их всех.

Еще одна незримая волна прокатилась по миру.

– А как же ребенок? – спросил художник, и новые капли кровавого пота скатились по его лицу.

– Боюсь, ребенок тоже умрет, – тихо сказал ка-доби.

– А зверь? – голос гладиатора прозвучал неестественно жестко. – Зверь, который на меня напал. Он тоже поднимется из небытия?

– Зверь? – большие серо-зеленые глаза ка-доби встретились с холодным голубым взглядом гладиатора. – Не лучше ли тебе поискать зверя внутри себя?

– Не думай, что я всего лишь старик, пушистик!

– Ну так и докажи. Помоги спасти этот мир!

– Зачем? Я в нем всего пару часов, и он мне уже не нравится, – гладиатор поморщился, услышав скрип собственных суставов. – К тому же здесь с моим телом творится что-то непонятное. Какого черта я скриплю, как старая телега, а художник потеет масляными красками?! И не надо говорить мне, что в каждом мире свои законы и здесь правит дух, а не тело! Хватит! Я сюда не просился. Ты сам нас привел!

– Вообще-то это мы пришли за ним, – осторожно вставил художник.

– Я просто искал тихое место, где можно умереть.

– Ну так и умри здесь. В борьбе, – художник выгнул шею, пытаясь заглянуть в глаза сидящему на плече ка-доби. – По-моему, в этом намного больше смысла, чем тихо ненавидеть себя за совершенное и упущенное.

По лесу прокатилось несколько волн подряд. Деревья ожили, нехотя разгибая непослушные ветви. Гладиатор молчал. Ка-доби ловко перепрыгнул к нему на плечо.

– Это случится и с вашим миром, – сказал он ему на ухо. – Тьма проникнет повсюду. Она подчинит внешний и внутренний мир этой планеты. Зверь уже проснулся. И зверь голоден. Зверь внутри каждого из нас. И единственный способ спастись – это отправить его обратно в клетку, где ему и следует быть.

* * *

Хорнадо-дел-Муэрто. Зов был громким и призывным. Уродцы просыпались и, щурясь, вглядывались в далекие выходы из своих затянутых мраком нор. Но солнце все еще было ярким. Поэтому Стефану пришлось ждать ночи, когда тьма спрячет уродливые лица, поглотив детали.

– Дети мои! – боль и отчаяние заставили Стефана упасть на колени. Дорожная пыль покрыла мокрое от пота обнаженное тело. Тысячи мыслей заполнили сознание. – Так больно! – простонал Стефан, опрокидываясь на спину. Женщина, которую он спас в горах, обняла его и прижала к груди. – Мы должны освободить их, – прошептал Стефан. – Мы должны избавить их от страданий!

– Я знаю, – в женских глазах слезами блестело понимание и сочувствие. – Я тоже это чувствую. Их боль. Их страдания. Они ведь и мои дети.

– Дети, – по грязным щекам Стефана покатились слезы. – Наши дети, – он обнял женщину, прижимаясь губами к ее груди.

– Мы освободим их.

– Нет!

– Мы обязаны освободить их! – она оторвала Стефана от своей груди и поцеловала в губы, прекращая его стенания. – Обязаны! Слышишь?!

Он, не моргая, смотрел ей в глаза, переполняемые болью.

– Ты и я, – она обернулась, вглядываясь в лица своих братьев и сестер. – Мы все. Мы в ответе за них.

– Нет, – Стефан повалился на спину, выскальзывая из женских рук. Боль, проникающая в его сознание, усилилась. – Я слышу их! Слышу их всех, – он застонал. – А они слышат меня. Слышат нас!

– В эту ночь, – женщина снова склонилась над ним. – В эту ночь мы освободим их. Освободим их всех. Но до этого… – ее руки скользнули по животу Стефана. Вниз. Не очень нежно, но весьма настойчиво. – Но до этого мы не должны усиливать их боль своим отчаянием. Понимаешь? – она заглянула Стефану в глаза. – Пусть они чувствуют нашу радость. Наше счастье, – она медленно опустила бедра, жадно хватая ртом воздух.

– Я не люблю тебя, – прошептал Стефан, но боль, которую он слышал в своем сознании, стихла. На место ей пришли желание и страсть. Чужие, но это было лучше, чем страдание и отчаяние. Стефан замер, привыкая к новому телу.

– Покажи нам свои мысли, – велела ему женщина. – Покажи нам все, что знаешь о том, что мы сейчас делаем.

Она жестом поманила к себе стоявшую рядом женщину и поцеловала в губы. Братья и сестры неторопливо собирались в пары. Робко, словно безобидные животные, которых ведет фантазия. Они стояли возле открытых дверей в мир Стефана и осторожно заглядывали внутрь. Шаг за шагом. Дальше и дальше. К запахам, стонам, фантазиям. И где-то далеко их дети – жители проклятого города Хорнадо-дел-Муэрто – отзывались на эти мысли. Принимали их. И темные подвалы наполнялись желанием и криками. Дикими, страстными.

– Не останавливайся! – велела Стефану женщина.

– Не остановлюсь.

– Это будет наш подарок для них.

– Перед тем, как они станут свободны.

– Да, перед тем, как наступит ночь.

* * *

Десятки каминов вспыхнули, освещая кристально белые залы. Кип вздрогнул, но тут же взял себя в руки, не желая, чтобы новый друг уличил его в трусости.

– Не бойся, – женщина, которую он разбудил, протянула ему руку.

В глубине колодца, возле которого она сидела, что-то ожило и начало пульсировать. Теплая улыбка изогнула тонкие губы Метане, но глаза под копной золотых волос остались темными и холодными. Кип почувствовал, как кто-то посторонний заглядывает в его мысли, заставляет вспомнить то, что он так отчаянно пытался забыть в последние годы…

Рыжая кошка, которую он помнит, кажется, с самого рождения, ползет умирать в темный угол. Машина переехала ее, переломав кости, и умчалась прочь. Кип поднимает питомца на руки. Задняя часть туловища раздавлена так сильно, что лапы и хвост, кажется, превратились в одно целое. Кровь пачкает его руки.

– Все мы когда-нибудь умираем, – говорит ему мать, безразлично разглядывая настырно продолжающую жить кошку.

– Папа спасет ее, – говорит Кип. «Никого он не спасет, – смеется мать. – Ни кошку, ни тебя, ни меня, ни себя. Мы все умрем. Превратимся в прах.

Кошка выворачивается из рук Кипа. Падает на пол. Заползает под кровать. Кип зовет ее, но она лишь жалобно и тихо мяукает в ответ.

– Да оставь ты ее, – говорит мать. – Придет твой отец, отодвинет кровать и закопает эту тварь.

– Но она ведь все еще жива!

– Когда он придет, она умрет. Поверь. Так будет лучше для всех.

Но Кип не верит. Он продолжает звать питомца, зная, что пока она мяукает в ответ, значит, все еще есть шанс. Но голос питомца становится тише. Кип уже почти не слышит его.

– Все. Сдохла, – говорит мать, продолжая красить длинные ногти.

– Это ты не слышишь ее, – врет Кип. – Она мяукает. Просто очень тихо.

И он продолжает звать своего питомца. Даже когда приходит отец и достает мертвое тело кошки, Кип все еще зовет ее. Зовет, идя следом за отцом. Зовет, наблюдая, как отец роет могилу во дворе. Зовет, когда от питомца остается могильный холмик.

– Все мы когда-нибудь умираем, – снова говорит за ужином мать.

Кип лежит в кровати и долго не может заснуть. Перед глазами стоит могила, которую копает его отец. Большая могила. Так, чтобы в ней могла поместиться его мать. «А когда умрет отец?» – думает Кип. Он надеется, что к этому моменту будет достаточно взрослым, чтобы выкопать могилу самому. «А когда умру я? – слезы катятся по его щекам. – Кто будет копать могилу, когда не станет меня?» И ночь кажется бесконечно долгой. Беспокойная ночь в этой страшно короткой жизни. «Все мы когда-нибудь умираем».

Кип вздрогнул и посмотрел на ка-доби.

– Не бойся, – сказал ему Редлак. – Ты разбудил царицу жизни. И в благодарность за это она подарит тебе бессмертие.

– Бессмертие? – рыжая кошка, как наваждение, снова начала витать перед глазами Кипа.

Золотовласая женщина терпеливо ждала, протянув ему руку. Кип тяжело вздохнул. Жар из каминов казался настоящим. Вряд ли это была игра или розыгрыш.

– Я правда не сгорю, если войду в огонь? – спросил он женщину.

– Разве ты не хочешь стать бессмертным?

– Хочу, но…

– Не бойся, – Метане снова улыбнулась. – Мы сделаем это вместе. Ты и я.

И жар от каминов стал сильнее.

* * *

Новое чувство нравилось зверю. Хейзел бежала, и он ощущал, как страх в ней сменяется ненавистью, а затем отчаянием, агрессией и снова страхом. Эти чувства заполняли сознание зверя, принося покой и удовлетворенность. Как хороший ужин. Конечно, это была не свежая кровь и плоть, но и он уже не был тем монстром, к телу которого привык, поднявшись из бездны. Зверь ломал кости, разрывал мясо, но зверь не мог заглядывать в мысли. Хотя в мыслях иногда бывает намного опаснее, чем в действительности. Особенно в чужих мыслях. Зверь видел их так, как если бы они принадлежали ему. Чувства, воспоминания, мечты. Они становились частью него, а он становился их частью. Он бросал им вызов. А они принимали бой. Сильные, неуступчивые, вскормленные ненавистью и страхом хозяйки. Зверь победил их всех. Почти всех. Остались мечты и воспоминания о муже. Зверь узнал его. Старик, которому он так и не успел пустить кровь. Сильный, молодой… Зверь вызвал его на бой и победил на глазах у Хейзел. Победил, используя свое прежнее тело, хотя мог бы победить и в новом. Остался лишь Бити. Толстый, даже не толстый, а скорее упитанный, как поросенок, которых Хейзел подавала на обед в честь очередной победы своего мужа. Самец искал своего детеныша, и Хейзел искала его вместе с ним. Эти поиски сводили зверя с ума. Он не понимал их. Не знал, почему Хейзел – та Хейзел, которую он узнал из воспоминаний, – так дорожит этим. Но силы покидали ее. И зверь знал, что скоро она не сможет оберегать и эту часть воспоминаний и надежд. И когда это произойдет, он уничтожит их.

Хейзел вскрикнула и упала, уткнувшись лицом в сырой мох. Крик вырвался не от боли, а скорее от отчаяния. Время перестало существовать для нее. Солнце садилось и поднималось, но все это не имело значения. Что-то происходило у нее в голове. Оно приходило во снах, в мыслях, в криках. Она не сходила с ума – Хейзел была уверена в этом. Иногда, как ей казалось, она различала силуэт своего мучителя. Огромный. Сильный. Решительный. Зверь. Так она окрестила его, или же это он хотел, чтобы она так называла его. Особенно во снах. Хейзел видела, как он убивает ее врагов. Снова и снова. И каждый раз убийства становились более изощренными и жестокими. Он словно хотел, чтобы она сжалилась над этими жертвами. Начала умолять простить их. Даже Дармана. Но Хейзел не могла позволить себе эти чувства. Никогда не могла. Не будет этого и сейчас. И ничто не изменит ее решения. Даже горящие бездомные, которые толпой преследуют ее. Даже блондинка, которой Хейзел перерезала горло, чтобы добиться любви гладиатора. Никто…

А потом появлялся Бити и его сын, и вся уверенность меркла, как солнечный свет под натиском неизбежной ночи. Зверь нашел ее слабость. Подобрался к ее сути.

– Лучше убей меня! – прокричала Хейзел в пустоту…

В сознании снова всплыл Дарман. Всплыл светловолосый мальчик, которому она так часто назначала встречи, свешиваясь с подоконника. Понимал ли он, что происходит с его девочкой? Наверное, нет. Милый и влюбленный. Он гладил ее ягодицы и клялся в вечности чувств, а Хейзел представляла Дармана и заставляла себя не кончать. Никогда не кончать. Как бы сильно ни хотелось. Лишь притворяться.

– Ты привыкнешь.

– Я уже привыкла.

– Скоро ты начнешь получать удовольствие от этого.

– Уже получаю.

И никогда не признаваться, что это не так. Ни с Дарманом, ни с мальчиком, ни с его друзьями. Это будет ее маленькая победа. Победа над собой. Победа над другими. Как в грязных ночных подворотнях, когда вокруг тени да крысы. Бездомный вздрагивает. Хейзел знает, что он не стар. Знает, что он ел днем. Она наблюдала за ним. Выбирала.

– Приласкай меня, – говорит она, обнажая грудь.

Бездомный снова вздрагивает, оглядывается по сторонам.

– Здесь только ты и я, – говорит Хейзел.

Она смотрит ему в глаза. Чувствует, как грязные пальцы выворачивают соски. Все это ничего не значит. Все они ничего не значат.

– Хочешь меня? – спрашивает Хейзел.

Бездомный кивает косматой головой.

– Тогда расслабься.

Она ничего не чувствует. Ее тело мертво. Она хочет, чтобы оно умерло… Бензин для зажигалок питает лохмотья бездомного. Он не замечает. Он смотрит в небо. Как и Дарман. В темную, бесконечную мглу, на которой иногда появляется солнце. Солнце, на огненном ложе которого умирает ее бог. Далекий, никчемный бог. Бездомный кричит, объятый пламенем. Смерть и оргазм. Хейзел улыбается. Черные клубы дыма поднимаются к небу. Воспоминания возбуждают. Жар согревает тело снаружи. Жар обжигает тело изнутри. Пахнет горелым мясом. Хейзел ласкает себя, с трудом понимая, что делает. Все это как сон, где все подчинено ее законам. Даже оргазм. Ноги подгибаются. Хейзел прижимается спиной к холодной стене и медленно оседает. «Не смей! – шепчет она себе. – Никогда больше не смей снова!» Но тело думает иначе. И зверь рычит где-то рядом. Или же это рычит уже она сама? И зверь этот внутри нее? В самом сердце. Зверь, который вечно ищет причину, чтобы проснуться.

Глава вторая

Музыка вибрирует в легких. Инесс выпускает руку мужа и идет к барной стойке. Воспоминания мелькают перед глазами, проносятся в сознании скоростным экспрессом. Лица, семьи, проблемы. Тысячи слов, сказанных в пустоту. Сотни советов. Десятки стаканов пролитых слез. Чужих слез. Да. Кажется, именно так она и сказала: «Чужие слезы». Всего лишь женщина. Еще один пациент. Молодая блондинка с длинными белыми волосами, которые падали ровными прядями на спину, почти доставая до ягодиц. Такая же красивая, как и большинство созданных природой блондинок. И такая же холодная.

– Как вас зовут? – спросила Инесс.

– Рива, – блондинка улыбнулась. Холодно, безучастно. – Рива Уиснер.

Природная красота сразу как-то померкла. Да и природная ли? Инесс улыбнулась, пытаясь отыскать у девушки напротив следы хирургических вмешательств. Слишком белая кожа? Слишком правильные черты лица? Слишком естественная грудь?

– Все настоящее, – сказала Рива.

– Настоящее что?

– Мое тело, – блондинка улыбнулась, обнажая ровные белые зубы. В голубых глазах ничего не отразилось.

– Ну, это и понятно, – нашлась Инесс. – Иначе мне пришлось бы дать вам телефон пластического хирурга и вычеркнуть из своего списка пациентов.

– Я боюсь, – оборвала ее Рива.

– Боитесь? – Инесс оживилась, чувствуя родную стихию. – Боитесь за себя или за кого-то?

– Просто боюсь, – голубые глаза блондинки ожили. Напускное безразличие рухнуло. – Боюсь за себя. Боюсь за него, – она достала сигарету. – Не возражаете?

Инесс осторожно качнула головой. Зажигалка вспыхнула. Белый дым вырвался между бледно-лиловых губ.

– Не стоило мне приходить, – пошла на попятный Рива. Впрочем, как и большинство из тех, кого видела Инесс прежде. Они смотрят и молча ждут, чтобы их убедили в том, что они не зря пришли, что это просто необходимо и другого выхода нет.

– Он ведь стар? – спросила Инесс. – Ваш муж?

– Он зверь, – клубы синего дыма устремились к потолку.

– А другой?

– Нет никого другого.

Инесс выдержала паузу, пытаясь взвесить правдивость подобного заявления.

– О некоторых вещах сложно говорить, – решила она не торопить события.

– О некоторых вещах сложно слушать, – голубые глаза блондинки снова стали холодными и безучастными.

– Я многое слышала, – заверила ее Инесс.

– И смогли помочь?

– Смогла…

– Мир тесен, – говорит Инесс, подходя к барной стойке.

Тиен Уиснер оборачивается, награждая ее улыбкой. Зверь в человеческой шкуре. Старый, уставший зверь. Инесс улыбается ему в ответ. Седые волосы коротко пострижены. Голубые глаза смотрят как-то пронзительно глубоко. В самые мысли…

– Я не схожу с ума, – сказала Рива во время второго визита, хотя, уходя в первый раз, не обещала, что появится на приеме у Инесс снова. – В нем словно живет еще один… – она замолчала.

– Человек? – помогла Инесс.

– Зверь, – Рива достала сигарету дрожащими руками и попыталась прикурить. – Животное. Монстр. Садист…

– Решили воспользоваться моим советом? – спрашивает Уиснер, пристально вглядываясь в ее глаза. Инесс непроизвольно облизывает пересохшие губы.

– А где Рива? – спрашивает она, оглядываясь по сторонам.

– Ривы больше нет, – улыбка Уиснера напоминает оскал.

– Как нет? – Инесс продолжает улыбаться, но внутри у нее все содрогается. Страх заполняет сознание. Страх, как в тот далекий день, когда она впервые увидела мужа Ривы…

Он стоял в дверях, и его улыбка была улыбкой анаконды, гипнотизирующей свою жертву. «Нет. Этого не может быть, – говорила себе Инесс. – У Ривы просто богатое воображение. Она боится, а страх мешает человеку мыслить трезво».

– И что она вам рассказала? – спросил Уиснер, когда они остались с ним наедине.

Инесс с надеждой посмотрела на закрывшуюся за Ривой дверь.

– Вы пугаете ее, – сказала она.

– А вас? – он наклонился вперед.

– И меня, – призналась Инесс. – Если то, что говорит ваша жена, – правда, то вам просто необходимо лечение.

– Моя жена могла бы быть моей внучкой, – снисходительно улыбнулся Уиснер. – Впрочем, как и вы.

– Поэтому вы бьете ее?

– Бью?! – на его лице не дрогнул ни один мускул. – Никогда бы не подумал, что ей не нравится то, чем мы занимаемся.

– А вы спрашивали ее?

– Конечно. Разве вам самой никогда не хотелось чего-нибудь погорячее?

– Мы говорим о вашей жене, – Инесс вспомнила своего мужа, но тут же прогнала эту мысль.

– А что моя жена? – Уиснер удивленно поднял левую бровь. – Многому, например, она научила меня сама.

– И это никак не связано с вашим возрастом?

– С возрастом? – он устало рассмеялся. – Думаете, поэтому я предпочитаю подобный секс?!

– А разве нет?

– Нет, – Уиснер перестал улыбаться. – Знаете, что я бы сделал на вашем месте?

– Забыл обо всем, что слышал?

– Я бы взял все записи, сделанные Ривой, изучил детали и попробовал что-нибудь из этого с супругом.

– Нет уж! – Инесс натянуто рассмеялась. – Поверьте, нам вполне хватает того, что уже есть.

– Это говорите вы.

– Лукас скажет то же самое.

– А если нет? Что если вы знаете лишь одну сторону ваших отношений? Что если зверь, который живет внутри вас, лишь ждет момента, чтобы вырваться на свободу? Скажите, о чем вы мечтаете, занимаясь с супругом сексом?

– Ни о чем.

– А он?

– Думаю, он просто получает наслаждение, как и я…

Предложенный Уиснером стакан обжигает пальцы холодом.

– Что там? – спрашивает Инесс.

– Бармен говорил. Вы разве не слышали?

– Нет, – Инесс делает небольшой глоток. Тепло обжигает рот, наполняет желудок. – Я спрашивала вас о Риве…

– Ах, Рива! – он улыбается, словно вспоминает счастливые моменты своего детства. – Я подарил Риву своим друзьям.

– Подарили?! – страх смешивается с отвращением. – Как можно подарить человека?

– Легко. Особенно если он хочет этого сам, – Уиснер жестом напоминает Инесс, чтобы она не забывала пить. – Ей нравилось подчиняться, не забыли?

– Ей нравилось экспериментировать…

Инесс вспоминает долгие разговоры с Ривой. На кой черт она сохраняла их, слушала, пыталась понять?!

– Вам никогда не хотелось стать рабыней? – спросила ее как-то жена Уиснера. – Подарить свою жизнь мужчине и наблюдать, словно со стороны, как он распоряжается ей?

– Поэтому, наверное, мы и выходим замуж? – попыталась сгладить углы Инесс. – Мужчины – собственники, и каждая женщина, надевая кольцо, подсознательно готова к этому.

– Нет, – Рива качнула головой. – Я говорю не о браке. Я говорю о свободе, получить которую можно, только отдав свое тело кому-то другому. Без остатка. Даже если он захочет причинить вам боль или забрать вашу жизнь.

– Так твой муж поэтому выбрал тебя? – спросила Инесс. – Ему нужна была не жена, а рабыня?

– Думаю, поэтому он и плачет.

– Что?

– Ползет за мной, как верный пес, и вылизывает ноги, умоляя стать его хозяином.

– Но ты же говорила…

– Я говорила, что устала от этого. Говорила, что боюсь. – Синий сигаретный дым стал неотъемлемой частью этих визитов. – Он хочет, чтобы я укротила его. Одержала над ним верх. Но я не могу. Я всего лишь женщина в красивой обертке, которой иногда нравится немного экспериментировать. Но это все. Уверяю вас, – она закрывает глаза, сдерживая слезы. – Как же мне иногда страшно…

От выпитого голова начинает кружиться. Инесс смотрит на Уиснера, вспоминая его слезы…

Все это было так внезапно, словно сон, в реальность которого невозможно поверить. Встреча с мужем пациентки. Интимная обстановка. И почему Инесс решила, что психоанализ поможет этой семье?!

– Вы ничего не знаете обо мне! – взревел Уиснер, вставая со стула.

– Пожалуйста, успокойтесь! – попыталась вернуть себе контроль над ситуацией Инесс.

– Нет, – он обошел стол.

Инесс вскочила на ноги.

– Знаете, что такое власть? Знаете, как сложно вершить судьбы людей, понимая, что ошибки неизбежны?

– Вернитесь на место!

– Я могу убить вас, и мне ничего за это не будет.

– Вернитесь… – голос Инесс предательски дрогнул.

– Думаете, ваша жизнь принадлежит вам? – его руки легли на ее шею. – Нет. Она принадлежит мне. Здесь и сейчас.

Инесс задрожала.

– Пожалуйста… – она заставила себя собраться. – Вот поэтому Рива и боится вас!

– Нет, – голос Уиснера был спокоен. – Она боится не меня. Она боится себя. Как и я. Как и каждый из нас.

Он опустил руки и прижался щекой к груди Инесс. Она молчала, боясь пошевелиться.

– Я так устал, – прошептал Уиснер. – Так устал бороться с собой.

Инесс услышала его рыдания. Тихие, почти беззвучные. Страх уступил место волнению. Остановившееся сердце бешено забилось в груди. Голова закружилась. Это была победа. Ее маленькая личная победа.

– Все будет хорошо, – пообещала она, сильнее прижимая голову Уиснера к своей груди.

Он был в ее власти. Принадлежал ей. Она владела его телом и разумом. И эта власть пьянила.

– Все что захочешь, – прошептал Уиснер. – Все что прикажешь.

Инесс кожей чувствовала его слезы. Они пропитали черную блузку, прикоснулись к груди… А потом вошла Рива. Она открыла дверь и остановилась, молча наблюдая за происходящим. Голубые глаза смотрели на Инесс, и в них легко читался неприкрытый вопрос:

– Теперь ты понимаешь?

– Я вам противен? – спрашивает Уиснер.

Музыка все так же вибрирует в легких. Инесс оборачивается и пытается отыскать взглядом мужа. Но его нет. Никогда нет, когда он нужен.

* * *

Вокзал.

– Вот сюда они нас привозят, – говорит Зоя.

Бити оборачивается и смотрит на проводников. Они пожимают плечами.

– Никогда не знали, что на этой планете есть что-то еще, кроме отеля, – говорят они в один голос.

– Мы многого не знаем, пока не увидим, – говорит Солидо. Его светлые волосы облепляют вспотевший лоб. Глаза смотрят на Бити. – Пару дней назад я убил самого себя, – он нервно улыбается. – Пару дней назад я убил всех, кто должен был прийти нам на замену.

– Да кто вы такие, черт возьми?! – Бити затравленно вглядывается в лица окруживших его людей. Закат окрашивает небо в кровавый цвет.

– Ошибки, – говорит Зоя.

История о ребенке, которому не суждено родиться, холодит кровь. Женская грудь Солидо сменяет страх на отвращение. Голограмма вздрагивает, демонстрируя подробности оргии, глазами Стефана.

– Господи! – шепчет Бити. – Надеюсь, Хейзел нет среди них, – он смотрит на проводников, но они молчат. – Да выключи ты это! – кричит Бити на Солидо.

– Почему?

– Потому что это отвратительно!

– А по-моему, нет. – Камеда протягивает руку к рожденным голограммой образам. – Разве они не прекрасны?

– Да что вы такое говорите?! – кричит Бити.

– Мы говорим, что они наши родители, – шепчет Сиола. – Разве можно не любить своих родителей?

Бити молчит. Бити думает о сыне. Сейчас это единственное, что помогает ему сохранить здравый рассудок.

– Мы найдем его, – обещает Зоя. – Если он жив, то обязательно найдем.

– Если он жив? – Бити смотрит на ее живот. Ребенок, который никогда не родится и будет всегда принадлежать матери. – Ты никогда не поймешь, что я чувствую. Никогда не сможешь представить, что значит каждый день отпускать ребенка в этот огромный мир и надеяться с замиранием сердца, что с ним ничего не случится.

– Вот как? – Зоя обиженно прижимает руки к своему животу. Щеки ее заливает румянец. В глазах блестят слезы.

– Поэтому ты потерял своего ребенка, умник? – спрашивает Солидо у Бити.

– Это все из-за этой планеты! – красные пятна расцветают на щетинистой шее отчаявшегося отца. – Из-за планеты и из-за таких, как ты! – он вспоминает историю о Солидо и его двойнике. – Если бы ты не пытался освободить его, то ничего бы этого не случилось!

– Никто не звал тебя сюда!

– Ненавижу!

– Да хватит вам! – кричит Зоя. – Какая теперь разница, кто виноват и почему все так вышло?! Что сделано, то сделано. Теперь остается только попытаться исправить это, – она смотрит на Бити. Смотрит на распустившиеся на его шее красные пятна. – И не нужно ненавидеть друг друга. Все мы по-своему виновны.

* * *

Фибл. Чарутти узнает это имя, листая каталоги местных борделей. Темноволосая жрица любви улыбается ему с глянцевой страницы. «Я близок, – думает Чарутти. – Заговор уже трещит по швам». Тело Мириил лежит в ванной, залитое холодной водой. Остекленевшие глаза смотрят на него с каким-то неподдельным интересом.

– Уважаешь меня? – спрашивает Чарутти. – Знаю, что уважаешь. Потому что я умный. Умнее вас.

Он гладит ее белые волосы. Никогда прежде он не чувствовал себя таким сильным. Секс, алкоголь, наркотики – все это не то. Иллюзия, за которой кроется его сущность, его сила. И почему он раньше не понимал этого?! Он – игрок. Он умнее их всех. Ни одна тайна не укроется от него. Он видит мир насквозь. Весь этот глянцевый, прогнивший мир.

Чарутти одевается и идет в клуб «Искушение». «А Фибл – красавица, – думает он, наблюдая за ней, затерявшись в толпе. – Хотя все они по-своему красавицы. Бесконечные. Безликие в неотразимой сексуальности. Что стоят все те оргии, которые я устраивал, воображая себя богом?! Глупец! Боги не знают, что такое страсть! Богам нет дела до мирских страстей».

Какая-то молоденькая девушка толкает Чарутти в спину.

– Извините, – говорит она, награждая его улыбкой.

Он смотрит ей вслед. Короткая юбка вздымается, подчеркивая отсутствие нижнего белья. Воздух наэлектризован чем-то незримым. Что-то неизбежное. Оно подбирается. Наступает на пятки. Чарутти делает записи, смутно понимая их смысл. А вот и толстяк! Он хлопает в ладоши, подначивая стриптизершу снять остатки ее одежды, которые она не должна снимать ни под каким предлогом. Световые гаммы вспыхивают, будоража сознание. Толстяк оборачивается и внимательно вглядывается в лица толпы. Липкие капли холодного пота скатываются по спине Чарутти. «Они знают! – мелькают в его голове мысли, подобно вспышкам света. – Они знают обо мне. Издеваются надо мной!» Он снова пытается отыскать взглядом Фибл. Черные волосы, высокий рост, чувственные губы…

Чарутти вздрагивает. Прячется за спины танцующих людей. Фибл проходит так близко, что он различает запах ее духов. Они напоминают ему о Мириил. Милая и неподвижная. Она ожидает свою подругу. Она умоляет его, чтобы он не оставлял ее в одиночестве. Но она не хочет поведать то, что он хочет услышать, – свою тайну. Он смотрит в след Фибл. Безумие заполняет сознание. Он чувствует его, но не может сопротивляться. Кажется, что все вокруг подчинено безумию, и он его неотъемлемая часть. Мир сужается до размеров тайны, смысла которой он уже не помнит. Заговор, которого нет, но который от этого не менее масштабный, сосредоточенный на нем одном. Заговор, один из участников которого уже никогда не раскроет свои секреты.

Чарутти смотрит на толстяка. Смотрит на уходящую Фибл. Если бы он только мог разделиться! Отправить одну часть себя за блудницей, а другую к толстяку. Заставить их рассказать обо всем, что они знают. И слушать. Слушать двух разных людей, используя два разных способа убеждения. «О да!» – Чарутти расплывается в довольной улыбке. Уж он-то знает, как надавить на человека! И это будет лучшая мелодия правды, которую он слушал когда-либо в жизни!

Чарутти так и стоял посреди зала, а его двойники, отделившись от его тела, направлялись в разные стороны. Двойники, которые существовали только для него. Его милые, всезнающие двойники.

* * *

– Почему я? – спрашивает Фибл араба.

Слуга улыбается. Он вспоминает своего хозяина, но не помнит, чтобы служил ему. Художник стал его частью, второй личностью в его истосковавшемся по нежности теле.

– Так почему я?

– Ты напоминаешь мне одну девушку, которую я рисовал, – араб высвобождается из ее объятий. Подходит к мольберту. Чистый холст режет глаза отсутствием красок.

– Так ты художник? – Фибл идет по комнате, разглядывая закрытые картины.

– Я всего лишь слуга, – араб вздрагивает, понимая, что слова врут. – Я человек, который служит искусству, – поправляется он, и эта мысль уже нравится ему.

Он достает краски и кисти. Осторожно, даже трепетно, рассказывает о Ясмин. Фибл слушает.

– Ты любил ее? – спрашивает она.

– Больше жизни, – араб вспоминает картину, которую ему пришлось продать. Нет. Не ему. Его хозяину. Его второй половине, которая никогда не ценила его. Презирала его. Причиняла ему боль. Унижала.

– И ты говоришь, что я похожа на нее?

– Как две капли, – араб смотрит на Фибл и думает, что без змеи она выглядит намного лучше. Наверное, тот, другой, что живет в нем, специально выбрал змею, чтобы причинить ему боль. Он ведь знает, как ему не нравятся рептилии. – Она сводила меня с ума, – говорит араб. – Долгими часами я рисовал ее, представляя, как стал ее слугой, представляя, как наблюдаю за ней, стоя у закрытой двери, за которую выставил меня тот, кто служит искусству.

– И ты никогда не занимался с ней любовью? – Фибл идет вдоль дивана, касаясь рукой его мягкой ткани.

– Ни разу, – Араб вспоминает оставленный Ясмин шарф. Запахи оживают в сознании. Воспоминания несут трепет, желание, боль. Последнее не нравится арабу. Почему он унижает себя?! Почему снова и снова заставляет чувствовать себя слугой чего-то большего?!

– А со мной? – спрашивает Фибл. – Со мной ты хочешь заняться любовью? – она улыбается, сжимая подол короткого платья. – Я могу подарить тебе все что захочешь. Могу стать для тебя той самой Ясмин и исполнить все мечты и фантазии, о которых ты не смел ей сказать.

– Сказать? – араб втягивает носом запах краски.

Холст ждет его. Холст хочет, чтобы он еще раз послужил для него.

– Или ты хочешь нарисовать меня? – грудь Фибл вздымается под легкой прозрачной тканью. – Хочешь, чтобы я стала для тебя Ясмин?

– Да, – шепчет араб. Капельки пота скатываются по его лбу. – Хочу, чтобы ты стала для меня Ясмин.

Он представляет, как рисует ее. Представляет, как занимается с ней любовью. Хозяин и слуга в одном теле. Искусство и секс в один день.

– Еще одна картина, – шепчет араб, пытаясь унять охватившую тело дрожь. – Еще одна страсть.

– А свет? – спрашивает Фибл. – Разве художникам не нужен свет? Разве ты сможешь разглядеть мое тело в этой тьме?

– Тело? – мысли в голове араба путаются. – Я хочу разглядеть твое тело.

Он зажигает свет. Ждет, когда платье Фибл упадет на пол, оставив ее нагой.

– Ложись на диван, – говорит он, заставляя себя вернуться к мольберту.

Дрожащие пальцы неуклюже сжимают кисть. Араб пытается вспомнить, с чего начать. Но в голове пустота. Мазки громоздятся на холст уродливыми пятнами. Эрекция скручивает живот невыносимой болью.

– Получается? – спрашивает Фибл.

Ее крупные соски набухли и налились кровью. Араб смотрит на них. Сравнивает с уродливостью картины.

– Нет, – шепчет он, в отчаянии кусая губы.

Неужели все самое лучшее осталось позади? Неужели Кемпбел прав и он уже никогда не сможет нарисовать ничего, что хоть отдаленно сравнится с Ясмин? И холст останется навечно неудовлетворенным. Как и он. Слезы разрезают смуглое лицо араба. Отчаяние разделяет действительность и вымысел. Все кончено. Никогда больше он не будет счастливым. Никогда не испытает того, что чувствовал, создавая картину Ясмин, наблюдая ее наготу, вдыхая ее запах, мечтая о ней. Он может лишь забыть о ней. Вычеркнуть из памяти. Но разве стоит жизнь того, чтобы продолжать ее без Ясмин? Без чувств, которые она будила в нем?

– Я не могу, – шепчет араб, содрогаясь от рыданий. – Не могу повторить свой шедевр!

Мольберт остается за его спиной. Фибл призывно протягивает к нему руки.

– Мы сгорим вместе, – араб открывает бар, извлекая припасенный спирт. – Наша страсть умрет вместе с нами.

– Боюсь, столько нам будет не выпить, – говорит Фибл, разглядывая бутылки в его руках.

– Картины сгорят, – шепчет он. – Мир сгорит. Даже мы превратимся в пепел, но наша страсть будет жить вечно.

Он снова вспоминает Кемпбела. Видит, как он забирает картину Ясмин. Его картину, в которую он вложил всю свою жизнь. Картину, на которую теперь будут смотреть тысячи тех, кто никогда не сможет понять то, что на ней изображено. Для них это будет лишь тело. Красивое, желанное тело, о котором они будут мечтать. Их сальные мысли будут насиловать его снова и снова. Их фантазиям не будет конца. Грязным, отвратительным фантазиям.

– Прости меня, – шепчет араб, захлебываясь рыданиями. – Прости, что продал тебя.

Он поджигает холст с нагромождением неудачных мазков, наслаждаясь желтыми языками пламени, пожирающими шедевр. Не было никакого Кемпбела. Он не мог продать ту, что принесла ему столько счастья. Он сжег картину. Уничтожил, не позволил надругаться над ее чистотой.

– Хочешь напоить меня?! – смеется Фибл, открывая рот, наполняя его спиртом, которым поливает ее араб.

– Никто больше не сможет нарисовать тебя, – обещает он. – Даже я.

Он чувствует, как спирт холодит его кожу. Спичка вспыхивает в дрожащих руках.

– Ты останешься навсегда невинной, – шепчет он, вглядываясь в глаза Фибл. – Чистой, как слезы. Настоящей, как огонь…

* * *

Окованные медью ворота встречают гладиатора тишиной и безумием. Мускулистый стражник, который должен был встречать новоприбывших, лежит в придорожной канаве, заливая пыль сочащейся из распоротого брюха желчью. Еще один стражник замер у стены, зажав руками разорванное горло. Темноволосая девушка с корзиной крохотных фиолетовых цветов и безумным взглядом стеклянных глаз порхает между растерзанных тел, заполняя их раны семенами. Солнце согревает семена, позволяет пускать корни. Голова охранника у ног гладиатора откидывается назад, и у него изо рта появляются фиолетовые цветы. Чистые и невинные. Их лепестки трепещут и тянутся к солнцу, благодаря его за возможность расцвести в этом мире.

– Они уже здесь, – шепчет ка-доби на плече художника.

Мышцы гладиатора напрягаются. Он вглядывается в опустевшие улицы, ожидая нападения.

– Безумие уже здесь.

Они идут по улицам. Торговцы с вырванными языками предлагают им залитые кровью фрукты. Жаровни коптят, поджаривая плоть продавцов, которую они молча предлагают купить. Несколько женщин самозабвенно снимают со своих мертвых мужей кожу. Другие женщины вывешивают кожу на натянутые веревки под палящие лучи солнца. Дети с блестящими остро наточенными мечами рассекают груди поверженных противников, извлекая сердца. Молочные зубы впиваются в окровавленную плоть. Лишь где-то далеко плачет младенец. Чистый и невинный.

Он лежит в колыбели, укрытой балдахином. Молодая мать суетится в дальней комнате. Художник зовет женщину, но она не отвечает.

– Эй, – он проходит в темноту.

Молодой отец висит в центре комнаты. Пеньковая веревка сдавливает петлей его шею. Большие глаза налиты кровью. По ногам на пол стекают экскременты. Бесконечная светло-коричневая жижа, которую женщина пытается вытереть тряпкой, но жижа снова и снова заливает пол.

– Эй, – художник судорожно сглатывает вставшую поперек горла слюну.

– Оставь ее, – шепчет ему ка-доби. – Мы уже ничем не сможем помочь.

– А ребенок?

– Ребенок слишком молод, чтобы жить без матери, и слишком стар, чтобы вы смогли забрать его в свой мир, – ка-доби вздыхает.

– Нас ждет то же самое? – спрашивает гладиатор.

– Ваш мир другой.

– Но зверь есть в каждом, – художник оборачивается и смотрит гладиатору в глаза. – Ты все еще надеешься найти тихий уголок и умереть?

Гладиатор молчит. Ребенок в колыбели смолкает, погрузившись в спасительный сон. Высокие пальмы склоняются к дороге, вымощенной белым камнем. Под ногами хлюпает густая, нагретая солнцем кровь, сочащаяся из самой земли между камнями. Белый дом, к которому ведет дорога, пульсирует незримыми волнами, которые ощущаются скорее сознанием, чем улавливаются глазами. Огромные змеи обвивают уходящие в небо колонны. Змеи прячутся в темноте, охраняют затянутый мраком вход.

– Чем тебе не тихое место? – пытается съязвить гладиатор, спрашивая художника.

– Со змеями я справлюсь, – обещает ка-доби. – И может быть, со своим братом. Но все остальное будет зависеть от вас.

Он еще что-то говорит о колодце скорби, но гладиатор уже не слышит его. Старое тело скрипит, готовясь к последнему бою. Холодные голубые глаза смотрят вперед. Инстинкты ждут. И мысли трезвы и свежи, как воздух перед грозой.

Глава третья

Когда-то давно. Когда тело планеты Мнемоз не обезображивал отель «Амелес», реки не упирались в город Хорнадо-дел-Муэрто и брюхо гор не вспарывала лаборатория.

Ромула Уиснер и Тиен Уиснер. Сестра и брат. Молодые и полные сил. По крайней мере, Ромула. Они стоят на ничейной земле необследованной планеты и смотрят на лилово-розовые реки.

– Думаешь, они смогут помочь? – спрашивает Тиен.

– Надеюсь, – Ромула смотрит на его впалые щеки. Худые ноги с трудом удерживают ослабевшее тело. – Пока есть хоть один шанс, я не отпущу тебя, – она берет брата за руку.

За их спинами падают спиленные деревья. Десятки механических строителей закладывают фундамент нового комплекса. Ученые уже работают в установленных палатках.

– Наша фантазия рождает много легенд, – говорит Ромула. – Но некоторые легенды рождены намного раньше нас.

Ночь укрывает своим саваном планету. Тиен засыпает, слушая нескончаемый шум работы. Строительство не прекращается ни на минуту. Впрочем, как и исследования, болезнь, сны… Особенно сны.

Сначала они приходят долгими ночами. Потом отвоевывают себе часть дня. Больше и больше. Они зовут его, но он слаб, чтобы присоединиться. Иногда Тиен кричит, умоляя сестру подойти к нему, но сестры нет. Она оставила его, сославшись на неотложные дела. Давно. Очень давно. И даже медперсонал не приходит, чтобы дать ему обезболивающее. А может быть, никого и нет? Может быть, он один? Эти мысли приходят ему все чаще и чаще в голову. Он лежит в палатке, слышит, как продолжают работать машины, но звук этот больше не напоминает о жизни. Иллюзия. Сон. Мираж, который уготовила для него сестра. Но почему? Зачем нужны были все эти клятвы и обещания спасти?! Тиен чувствует, как жизнь покидает его. Единственным желанием остается закончить все это как можно быстрее. Но сил нет даже на то, чтобы поднести к запястью нож и вскрыть вены. Лишь сны и безумие его одиночного заточения.

– Тиен, – голос кажется чужим и далеким. – Что здесь случилось, Тиен?

Лицо сестры склоняется к нему. «Еще один сон», – думает он. Его несут на носилках в законченный машинами комплекс лаборатории. Стервятники клюют изувеченные тела оставленных на планете ученых.

– Кто это сделал? – спрашивает Ромула брата.

Он закрывает глаза. Господи, неужели это были не сны? Неужели то, что он видел, было в реальности?

– Они сами сделали это, – шепчет Тиен.

– Ничего, – сестра гладит его грязные волосы. – Я нашла новых. Они закончат то, что мы начали.

Камера стазиса поглощает Тиена. Мир пожирает тьма. Боль и страх уходят. Остается лишь пустота. Ромула смотрит, как ученые выстраивают в ряд семь камер.

– Вы уверены, что это сработает? – спрашивает она.

– Мы уже ни в чем не уверены на этой планете, – говорит ей Ланей. – Если бы мы могли задержаться и подробнее изучить эту природу…

– Нет, – Ромула вздрагивает, вспоминая то, что осталось от предыдущих ученых. – Просто спасите моего брата. Все остальное неважно.

Она оборачивается и смотрит на Стефана. Добровольцы за его спиной тревожно перешептываются.

– Я мало вам заплатила? – раздраженно спрашивает их Ромула.

Стефан мнется, глядя то на нее, то на доктора Ланея.

– Нам нужны гарантии, – говорит он. – Гарантии, что, когда эксперимент закончится, мы сможем покинуть эту планету и потратить полученные деньги.

– Моего слова вам мало? – Ромула вглядывается в их лица.

– Вы не можете знать все наперед, – Стефан требовательно смотрит на доктора. – Вы! Вы сможете нас заверить, что ничего не случится?

– Я не стал бы проводить эксперимент, если бы знал, что есть угроза для вашей жизни, – говорит он, выдерживая взгляд. – Я все-таки врач, а не убийца.

Стефан долго молчит, затем согласно кивает. Он раздевается и первым заходит в приготовленную для него камеру. Ромула и доктор ждут, пока за Стефаном последуют остальные добровольцы. Насосы гудят, закачивая в камеры лилово-розовую жидкость. Мир снов заполняет сознание, вытесняя воспоминания.

– Надеюсь, они вспомнят свои жизни, когда все это закончится, – говорит доктор Ланей, подключая к камерам добровольцев камеру стазиса, в которую заключен Тиен.

Поток его воспоминаний заполняет чужие мысли. Личность дробится, распределяясь в головах добровольцев. Новое тело ждет своего хозяина. Электрические разряды заставляют сокращаться мышцы. Вспышки света обжигают глаза. Тиен открывает рот и начинает кричать. Новый Тиен. В новом теле.

* * *

Слезы. Ромула плачет, обнимая брата. Его тело обнажено, гениталии напряжены, но они не обращают на это внимания. Они счастливы. Стыд ничего не стоит, когда ты заглядываешь в лицо смерти. Когда чувствуешь ее зловонное дыхание. Все отходит на второй план.

– Я хочу увидеть себя, – говорит Тиен.

Доктор Ланей подносит к его груди зеркало.

– Себя старого, – Тиен пытается подняться на ноги.

Он идет к камере стазиса, опираясь на плечо сестры. Вглядывается в свое собственное лицо, изъеденное болезнью. Мышцы нового тела напрягаются. Первая в новой жизни улыбка растягивает губы.

– Он все еще жив? – спрашивает Тиен доктора.

– Только на биологическом уровне. Ваше сознание уже покинуло это тело, обретя то, которое сейчас принадлежит вам.

– А если нет? – Ромула чувствует, как вздрагивает ее брат. – Что если я всего лишь его копия?

– Ну, мы можем отключить его и проверить. Какое-то время тело сможет поддерживать жизнь и…

– Нет! – крик Тиена эхом разносится в пустых коридорах. – Не хочу, – говорит он более спокойно. – Не сейчас. Может быть, позже. Намного позже.

Он медленно идет мимо заполненных лилово-розовой жидкостью камер, вглядываясь в лица добровольцев, спасших ему жизнь.

– Ты молодец, – говорит он сестре.

– Нужно освободить их, – напоминает Ланей. – Хотите сделать это сами?

– Нет, – Тиен притворно потирает грудь. – Не сейчас. Что если с этим телом что-то случится?

– Я обещала им, – голос Ромулы вздрагивает.

– Всего пару дней, – настаивает Тиен. – Просто для того чтобы убедиться. От этого все-таки зависит моя жизнь, а с ними все равно ничего не случится, – он смотрит на доктора. – Ведь так?

– Фактически да.

– Вот видишь, – Тиен прижимает к себе сестру. – Всего пара дней, – на его лице отражается усталость. – А сейчас, если можно, я бы хотел немного полежать.

Доктор Ланей смотрит, как Ромула уводит своего брата в отведенную ему комнату.

– Он уснул, – говорит она, осторожно прикрывая за собой дверь. Ее светлые глаза горят безмерной благодарностью.

– Я никогда не видел вашего брата до болезни, – осторожно говорит Ланей. – Вы не заметили в нем никаких перемен?

– Перемен?

– Что-то необычное. Несвойственное прежнему Тиену, – доктор старательно подбирает слова. – Все-таки эта процедура до конца не изучена и ее природа до сих пор остается закрытой для понимания…

– Вас смутила его эрекция? – обрывает доктора Ромула.

Ланей смотрит на ее губы. Улыбка чистая и открытая. Легкий румянец заливает щеки.

– Меня смущает вся эта планета, – признается Ланей.

– Обещаю, что не повторю прежних ошибок.

– Для кого-то эти обещания уже ничего не значат.

– Я скорблю о вашей жене вместе с вами, – Ромула берет доктора за руку и вглядывается ему в глаза. – Но поставьте себя на мое место. Разве вы не были бы счастливы, если бы жизнь дала вам шанс исправить случившееся?

Ланей молчит. Машины за окном продолжают прокладывать дороги. Белые ленты рассекают лес, петляя возле реки. Одна из них сворачивает в сторону. Семнадцать свежих могил выстраиваются в ряд. Третья справа. Трехмерное изображение рыжеволосой женщины улыбается Ланею с каменного надгробия. Зеленые глаза светятся счастьем. Бесконечный праздник над гниющим телом хозяина. Вечная красота, которой уже нет. Как нет слов, которые нужно сказать в ответ.

– Я вас обидела? – спрашивает Ромула.

– Нет, – тихо говорит Ланей. – Просто воспоминания.

* * *

Тиен вздрагивает и открывает глаза. Пришедшие сны кажутся знакомыми. Его разум слишком долго находится на этой планете. Она подчиняет себе тело, подчиняет душу. Но он обманул эту планету. Тиен улыбается. Сон все еще висит на глазах обрывками воспоминаний…

Его умирающее тело лежит в палатке. Мокрые простыни прилипают к телу. Медсестра, которая должна за ним ухаживать, не появляется уже несколько дней. Иногда Тиен слышит ее смех. Он сливается с голосами ученых. Дикие. Безумные.

Иногда, после того как сумерки подчиняют себе дневной свет, Тиен видит, как пляшут тени вокруг разведенных костров. Мужчины и женщины. Их образы плывут по стенам палатки. Обнаженные, страстные, слившиеся в пары. Они пробуждают инстинкты. Пробуждают забытые желания. Тиен плачет, ненавидя свое собственное тело. Болезнь высосала из него жизнь, оставив лишь душу. Но душа уже готова отрешиться от всего и окунуться в безумие. В это сладкое безумие, окружившее костры. Стать частью этих стонов. Но все, чего удается добиться Тиену, так это слабой эрекции, которой так и не смогла дождаться медсестра во время своего последнего визита. Тогда ее безумные ласки показались ему отвратительными, но сейчас он думает об этом как о самом прекрасном, что случалось с ним в жизни…

– Что ты здесь делаешь? – сонно спрашивает его Ромула.

Он стоит в дверях отведенной ей комнаты и держится руками за живот. – Тебе плохо?

– Немного, – Тиен проходит к кровати, осторожно садится на край. Сны. Он должен рассказать о них.

– Бедный, – Ромула гладит его густые, непослушные волосы.

Страдания искажают его лицо. Она видит гримасы боли в ночном полумраке, и оттого они кажутся более тяжкими.

– Я слишком долго нахожусь на этой планете, – Тиен прижимается губами к раскрытой ладони Ромулы.

– Как давно это у тебя?

– Как только я получил это тело, – он закрывает глаза, выдавливая слезы. – Помоги мне, – просит он шепотом, распахивая халат.

– Помочь? – Ромула невольно опускает глаза.

– Так больно, – Тиен сжимает ее руку. Опускает к своей промежности.

– Что ты делаешь?

– Не знаю, – Тиен вздрагивает, когда она прикасается к его телу. Ромула не двигается. Тиен направляет ее движения. – Так стыдно, – шепчет он. – Так больно.

– Тиен.

– Я люблю тебя, – он отпускает ее руку. – Так много сделано, – шепчет Тиен. – Так много пройдено, – он улыбается сквозь боль. – И эта планета… Она позволит нам жить вечно. Тебе и мне.

– Я не могу, – шепчет Ромула, машинально продолжая начатые им движения. – Это неправильно.

– Я знаю, – по щекам Тиена катятся слезы. Крупные, переливающиеся в темноте.

Он плачет тихо и беззвучно. Ее маленький Тиен. И она плачет вместе с ним. Плачет в глубине своего естества.

– Не нужно, – Ромула смахивает свободной рукой с его щек слезы. – Все это ничего не значит. Ты не виноват. Это не ты. Это твое новое тело.

* * *

Адель. Невысокая рыжеволосая девушка с зелеными глазами и проницательным взглядом. Ланей сидит за столом, сжимая ее фотографию в руках. Бумага мнется. Пальцы дрожат.

– Мы можем сделать это вместе, – говорит Тиен.

Ланей вздрагивает, оборачивается и говорит, что не заметил, как он подошел.

– Ничего, – Тиен смотрит на брошенную на стол фотографию. – Она была очень умной.

Ланей кивает.

– И очень красивой, – Тиен вспоминает дикие пляски у костра, позы, стоны. – Особенно голос, – он закрывает глаза. – Ее голос всегда отличался от остальных голосов. Всегда помогал мне отвлечься от осознания близкой смерти, – Тиен открывает глаза и смотрит на доктора. – Сестра сказала, что вы так и не решились посетить ее могилу?

Ланей молчит.

– Мы можем сделать это вместе, – говорит Тиен. – Они ведь умерли из-за меня.

– Они умерли из-за собственных просчетов, – в голосе доктора звучит обида. – Они позволили себе халатность, и это погубило их. Не ты.

– Но без их усилий я бы тоже погиб. – Тиен подходит к окну.

Утро медленно, даже как-то нехотя, перетекает в день, переваливается, словно старый, уставший путник, оставивший за спиной слишком долгую дорогу.

– Она не любила цветов, – говорит Ланей, снимая халат.

Они идут по дорогам, вымощенными белым камнем. Молча стоят возле надгробных плит.

– Я понял, что любил ее, только когда уже ничего нельзя было исправить, – Ланей смотрит на трехмерную фотографию Адель.

– На этой планете исправить можно очень многое, – голос Тиена звучит как-то неестественно глубоко.

Доктор молчит. В ушах звенит смех Адель.

– Она будет такой же, как и была.

– Нет.

– Она будет любить вас, – голос Тиена становится вкрадчивым, осторожным, словно каждый новый шаг делается по тонкому, хрупкому льду. – Она не будет совершать ошибок. Не будет беспечной.

Доктор молчит.

– Она сможет помочь вам продолжить исследования. С ней вы изучите эту планету. Победите ее.

– Она мертва.

– Но разве вы не мечтаете о том, чтобы это было не так? – Тиен сжимает его плечо. – Посмотрите на меня, доктор! Разве перед вами не доказательство победы над смертью?

– А как же Стефан и остальные? Они не согласятся.

– Мы подарим им вечность. Подарим сны, реальность которых будет самым желанным из того, что они смогли бы получить в этой жизни.

– У них есть родственники.

– Я все улажу, – Тиен смотрит на могилу Адель. – Думаю, она бы хотела этого. Думаю, она бы сделала это для вас.

* * *

Делархайд оборачивается, награждая промерзшую до основания планету прощальным взглядом. Перечеркнута судьба еще одного человека. Личные дела добровольцев лежат на его столе. Корабль взмывает в небо. Охранять тайны миллионеров всегда сложно, в особенности когда они поручают тебе выполнять всякую черновую работу. Делархайд наливает водку в стакан и закуривает сигарету.

«Что, интересно, происходит у этих Уиснеров?» – думает он, листая папку с личным делом Стефана. Жены нет. Детей нет. Родителей нет. Единственный родственник – сестра – на пропахшей кровью и спермой планете. «Почему Тиен хочет, чтобы я доставил эту женщину на Мнемоз?» – Делархайд вглядывается в фотографию Стефана. Профессия последнего добровольца вызывает отвращение. «По-моему, – думает он, – продавать свое тело намного хуже, чем продавать совесть».

Делархайд закрывает глаза, наслаждаясь смесью табаков в своей сигарете, и пытается не думать о предстоящей встрече. Он делает то, что должен делать. Занимается тем, что умеет. Он не обязан нравиться или не нравиться людям. Не обязан становиться их другом или врагом…

Яркое солнце светит так сильно, что Делархайд вынужден купить у местного торговца очки.

– С туристами всегда так! – смеется чернокожий торговец и предлагает купить вакцину от какой-то местной заразы, передающейся половым путем. – У нас здесь просто эпидемия этой чумы! – говорит торговец.

– Я не собираюсь пользовать ваших женщин, – пытается отвязаться от него Делархайд.

– А разве я говорил о женщинах? – торговец подмигивает ему, протягивая визитку местного борделя. – Вот здесь вы сможете воплотить любую вашу мечту.

Делархайд уходит, убрав визитку в карман. Отель, в котором он останавливается, кишит вшами и тараканами. Купленная карта города не соответствует действительности. Никакого порядка, словно город постоянно меняет себя, чтобы сбить с толку всех, кто пытается прийти сюда и принести свои правила. Не привыкшее к жаре тело обильно потеет. Делархайд бродит по улицам, пытаясь отыскать нужный адрес. Тощие собаки встречают его недовольным лаем.

– Нужна женщина? – спрашивает Росинель, открывая дверь.

– Нужна сестра Стефана, – Делархайд смотрит в ее черные глаза.

– Стефан? – она хмурится, пытаясь что-то припомнить. – Во что он опять вляпался?

* * *

Мнемоз. Две новые камеры заполняются лилово-розовой жидкостью. Делархайд и Росинель. Тиен стоит возле камеры с обнаженной чернокожей женщиной, разглядывая ее тело. Белое серебро пронзает черную плоть: уши, нос, язык, губы, грудь, пупок, гениталии.

– Возбуждает, правда? – спрашивает Тиен доктора.

Ланей молчит. Тело новой Адель почти закончено, и все его мысли поглощены созданием нового разума для своей возлюбленной.

– Зачем тебе это? – спрашивает Ромула.

Она ходит вдоль камер, вглядываясь в лица людей, которым обещала, что с ними ничего не случится.

– Я давала им слово, – говорит Ромула и останавливается возле камер Росинель и Делархайда. – Они доверяли нам, – она поворачивается и смотрит брату в глаза. – Скажи, что все это временно. Скажи, что это необходимо.

– Это необходимо, – Тиен обнимает ее за плечи. – Только представь, сколько людей сейчас так же отчаянны, как ты, когда я умирал на твоих руках. Сколько готовы они отдать за то, чтобы им вернули тех, кто им дорог?

Он подводит сестру к окну. Сотни машин возводят все новые и новые дома.

– Знаешь, как Росинель назвала это место, перед тем как я ввел ей снотворное? Путь к смерти. Хорнадо-дел-Муэрто. Кажется, так это звучит на ее родном языке, – Тиен улыбается. – Представляешь? Путь к смерти, в конце которого жизнь.

Ромула вздрагивает, чувствуя, как брат прижимается губами к ее шее.

– Мы построим город, любовь моя. Целый мир, который будет служить для отчаявшихся.

Еще один поцелуй.

– И все это будет принадлежать нам. Принадлежать так долго, как только мы пожелаем. Потому что впереди у нас вечность. Вечность, в которой смерти придется отступиться от наших жизней. Мы будем принадлежать только друг другу, – Тиен прикасается губами к щеке Ромулы. – И все это благодаря тебе, – его руки сжимают бедра сестры, поднимаются к животу.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, поворачиваясь к нему лицом.

– Мы выше всех правил, – шепчет Тиен. – Ты и я.

– Я не могу.

– Можешь, – его пальцы поднимаются по ее позвоночнику.

Губы Ромулы дрожат, словно она вот-вот разрыдается.

– Я так сильно люблю тебя.

– Тиен… – Ромула еще что-то говорит, но ее слова уже тонут в поцелуе.

Руки брата скользят по ее телу.

– Я хочу тебя.

– Тиен.

– Только тебя. Мы принадлежим друг другу. Тело ничего не значит. Мы победили эту связь. Теперь важны только чувства.

* * *

Ночь. Тиен засыпает. Ромула лежит рядом, долго прислушиваясь к его ровному дыханию. В голове пустота, но тело все еще подчинено какой-то сладкой истоме. Словно что-то чужое, живущее отдельной от хозяина жизнью. Ромула поднимается с кровати. Набрасывает на плечи халат и выходит в коридор. Темно, лишь где-то далеко звучит нескончаемый звук работы машин, да в конце длинного коридора пробивается под дверью узкая полоска света. Последние дни доктор Ланей почти не спит. Новое тело Адель скоро будет готово, и он пытается создать для него новую личность.

– Очень сложно создать новое сознание, – говорит он вошедшей Ромуле. – В случае вашего брата…

– Тиена.

– Хорошо, – он даже не отрывается от изучения воспоминаний заключенных в камеры людей. – В случае Тиена мы просто перенесли существующую личность в новое тело, использовав добровольцев в качестве проводников, а здесь… – он устало качает головой.

– У вас не получается или вы просто не можете создать то что хотите?

– Она должна быть похожа на женщину, которую я помнил.

– Вам не достаточно того, что на нее будет похоже новое тело?

– Не знаю, – доктор Ланей поднимает пустую чашку кофе и тихо что-то ворчит себе под нос.

Ромула смотрит на него до тех пор, пока он не встречается с ней взглядом.

– Вам не кажется, что все мы здесь сошли с ума, доктор? – спрашивает она.

– Что?

– Я, вы, Тиен. Разве мы были такими до того, как появились на этой планете?

– Думаете, мы играем в богов?

– Скорее, наоборот: боги играют с нами.

– Не знаю, – Ланей отворачивается от Ромулы и смотрит на камеру с Росинель. – Может, мне послушать Тиена и сделать Адель искушенной блудницей, которая будет принадлежать только мне? – он вызывает из памяти Росинель образы ее жизни. Мужчины и женщины сливаются в нескончаемый хоровод лиц, поз, стонов. – Невинная блудница, – Ланей громко причмокивает языком. – А в этом действительно что-то есть.

Ромула молчит. Она подходит к окну. Теплый ветер приносит свежесть, блуждая по девственной планете. Неужели они все обречены на это безумие? Даже Росинель, которая видела в своей жизни куда более страшные вещи, чем просто смерть, обезумела, и ее пришлось накачать транквилизаторами, чтобы она не лишила себя жизни…

– Путь к смерти, – шептала она, когда доктор Ланей помещал ее в камеру. – Хорнадо-дел-Муэрто…

А Делархайд? Он всегда был таким спокойным. Таким выдержанным. Словно айсберг. Но не здесь. Даже она. Ромула закрывает глаза, вспоминая Тиена. Сознание заполняет что-то теплое и кристально чистое. Оно подчиняет ее. Прогоняет сомнения. Снова и снова…

– Знаешь, – говорит Тиен, прижимаясь к ее груди, а лучи рассвета купают их тела в своем великолепии, – последнее время я много думаю о том, нужно ли нам делиться с кем-нибудь своим бессмертием.

– Боишься, что это напугает их? – спрашивает Ромула, гладя волосы брата.

– Боюсь, что они пожелают забрать у нас это право.

– А как быть с долгами? Мы не сможем продолжить исследования. Не сможем содержать это место.

– А этого и не надо, – Тиен улыбается. – Мы откроем здесь отель.

– Отель?! – Ромула спешно пытается понять ход мыслей брата. – Но ведь люди сходят здесь с ума!

– Люди везде сходят с ума. Им просто необходимо место, где они могут отдохнуть от самих себя. Казино, бордели, арены смерти. Их возбуждает аура опасности. Возбуждает осознание, что они идут по краю.

– Но никто не любит падать, – осторожно напоминает Ромула.

– А никто и не будет. Лишь легкое безумие. Мы превратим эту планету в центр развлечений. Спрячем лабораторию, сохранив нашу тайну.

– Центр развлечений требует много рабочих рук. Одними роботами не ограничишься, а набирать каждый месяц новый персонал будет крайне сложно, – Ромула смолкает, вспоминая Адель. – О господи! Не хочешь же ты создать свой персонал?!

– Именно, – Тиен поднимается на локтях. В больших глазах блестят безумие и азарт. – Только представь! – говорит он с оживлением ребенка. – Идеальные официантки, идеальные крупье, идеальные работники службы правопорядка, даже шлюхи – и те будут идеальны! Целый мир! Мир развлечений и шоу! Мир, который будет вечно принадлежать нам! Тебе и мне.

Глава четвертая

Дождь барабанит по крышам. Дождь приносит безумие. Дождь, которого Ханк не помнит на своем веку. Природа словно бросает вызов всем живущим на планете. Законы, правила, порядки – все катится в тартар, превращается в самый настоящий ад наяву, сходит с ума. Ханк смотрит, как стриптизерши срывают с себя остатки одежды. Туристы визжат в едином порыве безумия. Музыка вибрирует в легких. Девушка рядом с Ханком стягивает с себя футболку, обнажая грудь. Тонкие пальцы сжимают бледную плоть. Безумная улыбка искажает губы. Глаза горят нездоровым блеском.

– А у меня грудь больше! – кричит танцующая рядом с ней девушка.

Она дергает за ворот свою блузку, отрывая пуговицы. Чашечки розового бюстгальтера поддерживают массивные полушария. Десяток мужчин одобряют ее начинания радостным воем. Волна безумия расползается по огромному залу подобно стихийному бедствию. Люди обнажаются по пояс, устилая своей одеждой пол под ногами.

Ханк расталкивает визжащие толпы, пробираясь к выходу. Он идет за Фибл. Идет за подругой Мириил. Стриптизерши на подиумах берут реванш за утраченное внимание. Они ласкают себя, извиваясь как змеи. Блестящие в бесконечных всполохах света пальцы погружаются в горячую плоть.

– Потанцуй со мной, здоровяк! – кричит Ханку рыжеволосая девушка.

Она смотрит ему в глаза, оттягивая соски на своей веснушчатой груди. Опускает руки ниже, к короткой юбке, и демонстрирует ему обнаженные гениталии.

– Я потанцую с тобой! – кричит какой-то парень.

Она прижимается к нему спиной. Стонет, когда он запускает руки ей под юбку. А по толпе уже прокатывается новый одобрительный возглас. Мастурбация на подиумах стриптизерш сменяется групповым сексом. Сначала робко – пара на пару, затем дико и как-то безумно.

Ханк закрывает глаза, пытаясь сориентироваться, где в этом хаосе находится выход. Чьи-то ловкие пальцы расстегивают ему ремень. Он отталкивает незнакомца. Молоденький парень падает на пол, зажимая рукой разбитый нос. Плачет, но снова ползет к Ханку, на этот раз на коленях. Реальность теряет целостность, распадается, рвется на отдельные лоскуты безумных картин. Пол не имеет значения. Возраст не имеет значения. Цвет не имеет значения. Даже количество. Только страсть. Дикая, природная страсть…

– Это неправильно! – шепчет Ханк. – Так не должно быть! – он мечется между слившихся в соитии тел, пытаясь разнять их. – Это неправильно! – орет в их раскрасневшиеся лица. – Остановитесь! – он хватает за кисть женскую руку с ремнем, занесенную над мужской спиной. Капельки крови стекают по бледной коже, путаясь в густых волосах. – Хватит! – кричит Ханк женщине. Она смеется ему в лицо.

– Нет, мама! Пожалуйста! – умаляет ее лысеющий мужчина. – Не останавливайся! Ударь меня еще раз. Я был таким непослушным мальчиком!

Пронзительный крик заставляет Ханка отпустить женскую руку. Он продирается к юной девушке, зажатой между тучных мужских тел. Он не видит ее лица, но слышит ее крики. Хрупкая спина выгнута. Разодранные колени оставляют на полу кровавый след.

– А ну хватит! – Ханк пытается оттащить насильников.

– Какого хрена?! – орет девушка. Ханк смотрит ей в глаза. Она улыбается. Мужчина под ней улыбается. – Хочешь присоединиться? – девушка хлопает себя ладонью по ягодицам.

– Вот видишь, – мужчина, которого оттолкнул Ханк, поднимается на ноги. – Ей нравится, – он снова занимает свое место.

– Я сказал, хватит! – Ханк прижимает ему к голове дуло табельного оружия.

Мужчина улыбается, гладит женские ягодицы, не обращая внимания.

– Глубже! – умоляет девушка.

– Хватит! – голос Ханка тонет в безумной какофонии подчинившей себе всех присутствующих оргии. По лбу скатываются крупные капли пота. – Хватит! – Ханк смотрит в глаза мужчине, но он продолжает улыбаться. Рука напрягается, готовясь отнять эту никчемную жизнь.

– Нет, – звучит в голове далекий голос. – Хватит смертей.

Ханк оглядывается, но вокруг никого нет. Лишь хаос и безумие.

– Фибл, – напоминает ему голос, и он думает, что безумие, должно быть, проникло и в его сознание. – Ей нужна помощь.

Он все еще готов нажать на курок.

– Ей нужен ты, – продолжает убеждать голос. – Нужен там, не здесь. Здесь без тебя ничего не случится. – И голос называет его по имени, которого Ханк не помнит, но знает, что оно принадлежит ему. Его собственное, ставшее вдруг чужим, имя.

* * *

Море. Бурлящее змеиное море. Его гигантские волны вздымаются ввысь. Тысячи горящих глаз. Тысячи острых, наполненных ядом зубов. Ка-доби спрыгивает с плеча художника и ныряет прямо в эту кипящую смертью пучину. Пара горящих глаз против тысячи глаз. Пара острых зубов против тысяч таких же зубов. Но тьма отступает. Крохотное мохнатое тельце извивается в чудовищном танце смерти. Черная змеиная кровь заливает белые камни, которыми выложен пол. Яд брызжет в пустоту. Море шипит, словно вода, попавшая на раскаленную сковородку.

– За ним! – кричит художник, ступая в крохотный пятачок свободного пространства внутри окружившей его тьмы.

Змеиные зубы щелкают рядом с ногами художника.

– Осторожно! – гладиатор сжимает голову бросившейся на них змеи.

Стальные пальцы разрывают чешуйчатую плоть. Черная кровь струится по рукам, брызжет в лица, заливает одежду. Крохотный ка-доби покрыт ей от кисточек острых ушей до кончика хвоста. Трехцветную шерсть скрывает черная, мерцающая в призрачном свете далеких огней жижа. Но они продвигаются вперед. Шаг за шагом. И жар от пылающих костров, окруживших колодец скорби, ощущается все сильнее и сильнее.

Суставы гладиатора скрипят, перекрывая змеиное шипение. Густой пот покрывает тело художника тысячами цветов и оттенков. Краска капает на пол. Оставляет следы. Они вспыхивают, отгоняя змей. Синее холодное пламя, которое не способно затушить даже бушующее море вокруг. Змеи горят в его объятиях. Извиваются, превращаясь в прах. Их убивает огонь. Их убивают зубы ка-доби. Их убивают тиски-руки гладиатора. И тьма отступает, чтобы уступить место более страшной и сильной стихии.

Звери. Они поднимаются из глубин колодца скорби. Дикие, голодные. И даже синее пламя не способно остановить их.

– Спаси мальчишку! – орет гладиатор художнику.

– Как, черт возьми, я его спасу? – огонь обжигает ему щеки.

Огонь, в котором стоят золотоволосая женщина и Кип. Он ласкает их, не причиняя боли.

– Ну же! – художник стряхивает в огонь капли своего пота, но синее пламя бессильно против этого жара.

Оно способно лишь складываться нелепыми мазками, формируя непонятные рисунки. Фигуры и лица, которые оживают, сгорая в испепеляющем жаре пылающего огня. Кричат, объятые пламенем, и тянут в муках к своему создателю худые руки.

– Я могу рисовать, – шепчет художник, вглядываясь в их искаженные болью лица.

Огромный зверь, выбравшись из колодца, бросается на гладиатора. Когти-лезвия разрывают кожу.

– Ребенок! – кричит художнику гладиатор, швыряя зверя обратно в колодец.

И художник начинает рисовать. Сначала робко, как младенец, которому впервые вложили в руки карандаши, затем все более и более уверенно. Он создает лица. Он создает тела. Сильные, крепкие. С холодными голубыми глазами. Они бросаются на помощь гладиатору. Вступают в смертельную схватку с созданиями смерти. Гибнут от когтей и клыков. Слишком решительные. Слишком отважные, чтобы признать свою слабость.

– Какого черта ты делаешь?! – орет на художника гладиатор.

– Я пытаюсь… – художник приближается к пылающим кострам, не обращая внимания на ожоги.

Два ка-доби. Два брата. Два танца смерти. Они убивают друг друга у ног художника. Зубы и когти выдирают клочья шерсти, разрывают кожу. Их движения практически неразличимы. Два слившихся воедино крошечных зверя. Водоворот смерти. Он то взвивается ввысь, то падает на пол. Художник закрывает руками лицо. Когти разрывают кожу на его ладонях. Густая разноцветная кровь капает на пол, обретает форму, лица, тела. Сильные, настойчивые. Они вскакивают на ноги и устремляются на помощь тем, кого художник уже создал.

Звери рычат. Крохотные, рожденные художником создания взбираются по их шерсти, забираются в уши, выцарапывают глаза.

– Тихое место, чтобы умереть, – шепчет художник, вскрывая себе вены.

Гладиатор пятится к стене под натиском огромного зверя.

– Последний бой, – художник рисует в воздухе собственной кровью. – Последняя картина…

Тьма выливается из колодца скорби. Нет. Не тьма. Десятки, сотни зверей. Но на каждого из них теперь уже есть свой голубоглазый боец. Сильный, смелый, готовый к смерти.

– Еще немного, – заставляет себя не терять сознание художник.

Он меняет формы. Меняет стили. И бескрайнее синее море заставляет отступать беспощадный огонь. Кип оборачивается и смотрит на разверзшееся царство смерти за своей спиной. Люди и звери убивают друг друга. Стихии убивают друг друга. Даже ка-доби, его друг, сражается с другим ка-доби. Смерть, смерть и еще сто раз смерть, но никакого бессмертия.

– Ты же обещала! – говорит он Метане.

– Я обещала лишь тебе.

– Нет! – он вырывает свою руку из ее ладони. – Спаси их!

– Ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! – Кип топает ногой, пытаясь сдержать рыдания. – Останови их! Слышишь?! Останови их всех!

* * *

Дождь. Одинокая могила ютится под ночным небом.

– Зачем ты привел меня сюда? – спрашивает Инесс.

Уиснер молчит, вглядываясь в фотографию золотоволосой женщины.

– Знаешь, – говорит он, продолжая крепко держать Инес за руку. – После того, как она умерла, я был на этой планете лишь трижды.

– После того, как она умерла? – Инесс читает даты жизни и смерти. – Господи, Тиен, ты, наверное, что-то путаешь?!

– Нет, – голос его звучит тихо и спокойно.

– Но ведь эта женщина умерла более двухсот лет назад! – Инесс глуповато улыбается. – Скажи, что это розыгрыш, и давай вернемся в клуб.

Она смотрит на дату. Смотрит на имя похороненного здесь человека.

– Ромула Уиснер. Это что, твоя далекая бабушка?

– Моя сестра.

– Хватит, Тиен!

– Этот отель принадлежит мне, Инесс. Вся эта планета принадлежит мне. Все эти жизни, – Уиснер закрывает старые, уставшие глаза. – Мы могли бы жить с ней вечно, но она предпочла отведенную ей временем жизнь. Состарилась и умерла у меня на руках… – он замолкает. – Так много лет. Так много лжи.

– Ты врешь, – тихо говорит ему Инесс.

– Вру, – он гладит ее волосы. – Но ты так сильно напоминаешь мне ее. Именно сейчас. Именно когда вся моя империя готова рухнуть. Почему?

Инесс молчит. Молчит, потому что понимает, что Уиснер обращается не к ней. Он говорит с надгробием. Со старым, выщербленным временем камнем.

– Она никогда не любила эту планету. Особенно после того, как вбила себе в голову, что она изменила меня, забрала ту часть, которая была ей дорога. Сказала, что с каждым новым рождением я все больше становлюсь зверем. Наверное, она просто не смогла смириться, что любит меня.

– Так вы были очень близки? – осторожно спрашивает Инесс.

– Намного ближе, чем ты можешь представить, – Уиснер улыбается. – Но не думай, я ничуть не стыжусь этого. Физически, мы перестали быть братом и сестрой, как только я получил новое тело. Это были просто чувства. Просто любовь, – слезы катятся по его щекам, смешиваясь с дождевыми каплями. – Господи, как же я ненавижу эту планету! Она отняла у меня мое тело, мою душу, мою любовь, – он снова смолкает. Смотрит на Инесс как-то слишком внимательно, слишком глубоко. – Как думаешь, если бы я был молод и полон сил и предложил тебе вечность, ты бы приняла ее?

– Не знаю, – Инесс устало пожимает плечами. – К чему эти разговоры?

– Снова думаешь, что я вру?

– Думаю, ты просто хочешь понравиться мне.

– А я тебе нравлюсь?

– Возможно, – Инесс поворачивается, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Давай вернемся в клуб и там решим…

– Мы не вернемся в клуб.

– Если ты думаешь, что мы пойдем в твой номер, то ты ошибаешься.

– Мы пойдем не в номер, – Уиснер обнимает ее за талию. – Мы пойдем туда, где ты сможешь все увидеть.

Тьму разрезает заходящий на посадку корабль. Яркий прожектор освещает поляну за могилой.

– Не знала, что здесь можно пользоваться подобным транспортом, – говорит Инесс.

Уиснер молча смотрит на могилу сестры.

– Неужели ты хочешь забрать мою жизнь? – спрашивает он надгробный камень. – Неужели ты готова сделать это после того, как подарила мне бессмертие?

– Тиен? – Инесс осторожно касается его щеки, пытаясь отвлечь от могилы. – Кажется, ты что-то хотел показать мне, Тиен.

Она смотрит на него до тех пор, пока он не отвечает на этот взгляд, и только потом улыбается. Едва заметно, почти одними глазами. Но этого хватает, чтобы отвлечь его от безумия. Так, по крайней мере, думает Инесс. Хватает, чтобы вернуть его в чувства.

* * *

Хорнадо-дел-Муэрто. Вечер. Уродцы выбираются из нор и подвалов. Щурятся в кровавых лучах заходящего солнца.

– Рановато они, – говорит Зоя.

Бити смотрит на сотни изуродованных тел открыв рот.

– Куда они идут? – спрашивает Солидо.

– Не знаю, но думаю, пора убираться, – Зоя берет его под руку.

– Постой, – Мидлей подходит к безрукому мужчине. Щелкает пальцами у него перед глазами. Никакой реакции. Лишь тупое движение вперед.

– Можно пойти за ними и узнать, что происходит, – осторожно предлагает Сиола, показывая на бредущие толпы уродцев.

– Господи! – шепчет Бити. – Избавь моего сына от необходимости видеть весь этот кошмар!

Вечер медленно клонится к ночи. Сгибается, как старое дерево, под тяжестью прожитых лет. Уродцы заполняют здание вокзала. Толпятся возле призвавших их родителей.

– Какого черта они делают? – спрашивает Солидо, прячась в кустах.

Стефан ходит вокруг вокзала, проверяя, закрыты ли окна. Обложенные сухими ветками стены вспыхивают, как только последние уродцы скрываются в здании вокзала.

– Он хочет сжечь их заживо! – шепчет Бити, для которого реальность в последние дни давно перестала представляться чем-то целостным и подчиненным привычной логике.

– Дай голограмму, – говорит Зоя.

– Что ты хочешь делать?

– Дай мне эту чертову голограмму! – она вырывает блок управления у Солидо из рук и бежит к дверям, которые собирается закрыть Стефан.

Он принимает ее еще за одного уродца. Пропускает внутрь и только потом закрывает дверь.

– Подожди! – говорит она, переводя дыхание.

Он обнимает ее за плечи, предлагая смиренно опуститься на колени.

– Ты не должен! – Зоя включает голограмму. Показывает оставшихся в камерах двойников. – Ты ничего не решишь, если принесешь себя в жертву, – кричит она, а дым уже начинает заполнять помещение. – Вы должны вернуться!

Стефан молча смотрит на изображение двойника Солидо, превращенного в овощ.

– Без вас они все превратятся в таких как он! – кричит Зоя. – Без вас все станет только хуже.

Стефан протягивает руку, касается распадающегося под его пальцами безумного лица, рожденного голограммой.

– Да, – цепляется Зоя. – Ему больно. Очень больно. Им всем! – она просит голограмму показать отель «Амелес». Показать двойников, которые живут там. – Это! – Зоя уже едва может дышать. – Это тоже твои дети! И их намного больше, чем тех, что собрались здесь. И все они счастливы! Понимаешь?! Счастливы благодаря тебе! Но если ты сейчас умрешь… Ты и твои братья. То ничего этого больше не будет. Ни одного счастливого лица. Только боль, безумие и отчаяние!

* * *

Ханк идет по залитым дождем улицам. Безумие охватило не только клуб. Оно повсюду: в казино, в ресторанах, борделях, театрах. Даже в его собственной голове. Мысли путаются, мешая трезво оценивать происходящее. Никаких воспоминаний. Никаких планов на будущее. Удается удерживать лишь цель – Фибл. Женщина. Блудница, которая ушла из клуба с клиентом. Ханк с трудом вспоминает его образ. Кажется, он где-то уже видел его. Когда-то давно. А может быть, недавно. Ничего конкретного. Лишь инстинкты. Но и от них сейчас проку не больше, чем от головы, которая отказывается работать. Остается механически передвигать ноги, надеясь на удачу. Надеясь, что он вспомнит лицо араба. Лицо слуги приезжего художника.

Ханк вздрагивает, понимая, что на какое-то мгновение безумие и хаос оставили его разум, позволив вспомнить то, что он так отчаянно пытался нашарить в темноте своих собственных мыслей. Даже адрес.

Он открывает двери и входит в отель. Однополая пара занимает лифт, предлагая ему присоединиться. Он молчит. Табельное оружие умоляет пустить себя в ход. «Когда оргия подойдет к концу, они все поубивают друг друга, – думает Ханк. – МЫ ВСЕ поубиваем друг друга». Он выходит из лифта, оставляя за спиной неосуществленное желание убить. Стучит в дверь. Кажется, он был уже здесь. Когда-то был. И, кажется, араб не понравился ему. Но почему? Мышцы Ханка напрягаются. К черту приличия и вежливые обращения. Дверь с треском слетает с петель. В ноздри вгрызается запах спирта. Араб стоит посреди комнаты с зажженной спичкой. Фибл лежит у его ног. Ее истеричный смех разрезает тишину.

– Ты такой шалун! – кричит она в каком-то безумном порыве веселья.

Араб поворачивается и смотрит на Ханка.

– Я не могу, – шепчет он, и по смуглым щекам скатываются две ровные струйки слез. – Не могу нарисовать Ясмин!

– Сожги нас! – кричит ему Фибл. – Пусть огонь вернет нам невинность.

– Почему я не могу повторить шедевр? – тупо спрашивает араб, вглядываясь в глаза Ханка.

– Почему? – Ханк лихорадочно пытается соображать. – Может быть, потому что ты не художник? – спрашивает он, пожимая плечами.

– Не художник? – лицо араба искажают мучения. – А кто же?

– Слуга.

– Слуга искусства! – кричит снизу Фибл.

– Слуга художника, – говорит Ханк, и внезапная трезвость мыслей пугает его. – Ты никогда не рисовал, араб! Ты видел лишь, как рисует твой хозяин!

Ханк смотрит, как огонь подбирается к дрожащим пальцам слуги. Сине-желтое пламя, которое грозит превратить двух человек в горящие факелы. Еще мгновение… От грохнувших выстрелов закладывает уши. Ветер и капли дождя врываются в разбитое окно.

– Потухла, – глупо говорит араб, разглядывая черный уголек спички. – Просто взяла и потухла.

– Нет, – капризничает Фибл. – Так нечестно. Я уже настроилась посмотреть огненное шоу.

* * *

Тиен Уиснер стоит возле заполненной лилово-розовой жидкостью камеры и смотрит на свое собственное тело. Настоящее тело, изъеденное болезнью.

– Знаешь, – говорит он Инесс, – мне всегда хотелось проверить, действительно ли в нем не осталось разума. Действительно ли та личность, которая была передана в здоровое тело, это я. Понимаешь? Я, а не жалкая копия. Что если когда я открою камеру и выведу эту оболочку из стазиса, то увижу в глазах прежнего Тиена разум себя прежнего?

– Не знаю. – Инесс прижимает ладонь к холодной глади стекла. – Боюсь, есть лишь один способ получить ответ на этот вопрос. – Она оборачивается и смотрит ему в глаза. – А что стало с остальными телами, которые принадлежали тебе?

– Умерли. Умерли в тот момент, как только я получал новое.

– И ты боишься, что каждый раз умирал вместе с ними?

– Ромула боялась, – глаза Тиена добреют, но лицо вздрагивает в болезненных гримасах. – Когда мы сделали первого двойника. Кажется, это была жена одного доктора, сейчас не помню даже, как ее звали. Моя сестра решила, что со мной могло произойти то же самое.

– Тело без разума?

– Тело с другим разумом. Чужим. Я объяснял ей, что со мной все было иначе, но эта мысль не отпускала ее до самой смерти.

– Может быть, так она пыталась оправдать начавшуюся между вами связь?

– Не знаю, но она всеми силами пыталась уговорить меня отказаться от этой планеты. Уничтожить все следы нашего пребывания и забыть обо всем, что здесь было.

– И о вас?

– И о нас тоже.

– Но ты не согласился.

– Нет, – тяжелый вздох Тиена нарушает тишину. – Даже после ее смерти я пытался сохранить ей жизнь. Перенести ее личность в двойника. Неважно какого. Я готов был любить ее в любом обличии, но она отказалась. Уничтожила старую лабораторию вместе с собой и поклялась, что если я снова попытаюсь оживить ее, то она, не задумываясь, повторит то, что сделала.

– И ты отпустил ее? – спрашивает Инесс, хотя ответ и так ясен.

– Нет, – качает головой Тиен. – Ее сознание, ее личность, они остались в системе. Я надеялся, что когда-нибудь она передумает. Надеялся, что ей просто нужно время. – Он снова смотрит на свое худое тело в камере. – Но когда я оживил ее в последний раз, это была уже не Ромула. Планета изменила ее. Изменила даже имя. Осталось лишь что-то далекое, какая-то крупица человека, которого я любил. Но не больше.

* * *

Чарутти кричит и падает на колени. Он закрывает глаза и затыкает руками уши, пытаясь избавиться от образов. Он слышит десятками ушей. Видит десятками глаз. Его двойники, те, что разошлись в поисках тайны, сохранили связь со своим оригиналом и теперь разрывают его сознание сотнями видений. Они проникли в горы и увидели лабораторию. Проникли в Хорнадо-дел-Муэрто и увидели толпы уродцев, застывших под сверкающим кораблем, уносящим их родителей. Проникли в прошлое, в историю семьи Уиснер. Узнали о болезни Тиена, узнали о его сестре, узнали, как появился отель «Амелес», его истинную причину создания. Увидели старика Уиснера и Инесс Гувер. Увидели пустые камеры, камеры с двойниками и камеру с блудницей. Заглянули в ее мысли. Нырнули во тьму. В странный мир, который жил отдельно от привычного мира. Мир мысли. Мир воспоминаний. Мир тысяч скопированных планетой личностей. Увидели чудный город, погруженный в хаос и мрак. Прошли по его дорогам, вымощенным белым камнем. Отыскали дом Метане и колодец скорби. Проскользнули незамеченными мимо тысячи змей, избежали острых звериных когтей, обжигающих языков пламени. В самое сердце, в самый центр тайны. К золотоволосой женщине с темными, как ночь, глазами. К женщине, которая держит за руку ребенка по имени Кип. Того самого ребенка, чей отец сейчас летит в лабораторию в компании Стефана и его братьев и сестер. В компании Зои, Солидо и Мидлея, которые разбудили добровольцев, позволив Метане погрузить планету Мнемоз в хаос и мрак. И время останавливается. Бой гладиатора и зверей. Картина моря, которую рисует художник. Даже крик Кипа. Лишь Метане и Чарутти остаются вне поля этого всеподчиняющего воздействия.

– Посмотри на меня! – требует она.

– Ты зло! – шепчет Чарутти, вглядываясь в ее черные, как ночь, глаза.

– Ты знаешь, что это не так. Знаешь, кто я. Знаешь все тайны.

– Я не хочу!

– Ты должен!

Ветер касается золотых волос. Время снова начинает подчинять себе мир.

– Ты должен рассказать о том, что узнал. Должен уничтожить эту тайну! – гремит голос женщины, нависшей над Чарутти, и он снова начинает чувствовать слабый жар вновь разгорающихся костров. Слышит далекий звук битвы, шелест созданного художником моря.

– Мне никто не поверит, – скулит он. – Я не смогу запомнить так много!

– Запоминай то, во что веришь сам. Смотри на то, что можешь понять.

Синие брызги летят в лицо Метане. Языки пламени подбираются к телу Чарутти.

– А как же ты? – спрашивает он.

– Я умерла.

Его взгляд уносится куда-то прочь, вглубь планеты, к надгробию Ромулы Уиснер и дальше, снова в горы, в лабораторию, где Стефан и его братья и сестры занимают место в своих камерах. И тайна бессмертия оживает вновь. Тайна, которая принадлежит одному человеку.

– Люди захотят заполучить эту тайну, – шепчет Чарутти. – Люди будут убивать друг друга за право обладать этим. Убивать ради бессмертия. Умирать ради бессмертия.

– Но в итоге его не получит никто, – говорит Метане. Говорит то, что осталось от Ромулы Уиснер.

И время оживает требовательным детским криком.

– Останови их! Останови их всех!

* * *

Тьма. Мир падает в пропасть. Последнее, что видит художник – это рука Кипа, которую выпускает золотоволосая женщина. Два зверька, два ка-доби тычут своими острыми мордочками в лица людей, распластавшихся на каменном полу.

– Какого черта?! – бормочет гладиатор, чувствуя на своей щеке шершавый язык одного из ка-доби.

– Все кончилось? – недоверчиво спрашивает Кип, поднимаясь на ноги. – Она отпустила нас?

– Она? – художник лежит на спине, вглядываясь в глаза взгромоздившегося на его грудь трехцветного зверька.

– Это что? – пытается сориентироваться гладиатор. – Это все не по-настоящему?

– Не знаю, – художник смотрит на свои руки. Никаких ран. Никаких перерезанных вен и сухожилий.

– Друг! – радостно кричит Кип, приветствуя взобравшегося на его плечо ка-доби. Смотрит на другого зверька. – Не бойся, – говорит ему. – Ты тоже можешь быть моим другом.

Они выходят из темноты на свет. Втроем.

– Вы кто такие?! – спрашивает Уиснер.

– Это Кип! – дрожащим голосом говорит Бити. – Господи! Это мой сын.

Он обнимает Кипа. Прижимает к себе и боится отпустить.

– Да тише ты! – Кип высвобождается из его объятий и пытается успокоить напуганных ка-доби.

– Это ты подстроил или планета? – спрашивает Инесс Уиснера.

– Понятия не имею.

– Может быть, случайность? – предлагает свою версию Зоя.

– Может быть, – Уиснер смотрит на искрящееся счастьем лицо Бити.

Не переставая улыбаться, Бити жмет руки гладиатору и художнику, благодаря их за то, что нашли его сына.

– Мы можем… – он поворачивается к Уиснеру. – Можем теперь вернуться в отель?

– Наверно… – Уиснер пожимает широкими плечами. Смотрит на Зою, Солидо и Мидлея. – Думаю, вы тоже можете отправиться с ними. Если, конечно, не хотите вернуться в город.

– Нет! – отвечают они в один голос.

– Кип! – Бити протягивает руку своему сыну, занятому игрой с пушистыми зверьками. – Пойдем.

– Уже? – мальчик поджимает губы и смотрит на ка-доби.

– Можешь забрать их с собой, – говорит ему Уиснер.

– Забрать? – детское лицо искажают сомнения. – А они… Они… Они долго живут?

– Дольше, чем люди.

– Тогда согласен, – расцветает Кип. Он оборачивается к художнику и гладиатору. – Спорим, это она все подстроила?! И отца, и пушистиков.

Гладиатор молчит. Художник осторожно пожимает плечами.

– Я знаю, что она! – настырно говорит Кип. – Она добрая. Она не похожа на тех зверей, с которыми вы сражались. Не спорьте! Иначе почему она отпустила меня?

– Она? – Уиснер вопросительно смотрит на гладиатора.

– Женщина с золотыми волосами! – говорит ему Кип, стаскивая со своей головы одного из ка-доби и снова сажая его на плечо. – Она хотела подарить мне бессмертие, но я отказался! – заявляет он с гордостью. – Звери выбирались из колодца, везде горел огонь, но гладиатор победил всех монстров, а художник нарисовал море и затушил пламя!

* * *

Отель «Амелес». Утро. Рассвет разбивает ночь, заставляя меркнуть звезды. Безумие кончается. Усталые люди расходятся по домам, возвращаются в свои номера и засыпают крепким сном, чтобы, проснувшись, решить, что все произошедшее с ними – яркий, очень странный сон. Остается лишь дождь. Мелкий, назойливый дождь.

Чарутти идет по улице, подставляя ему свое лицо. «Хватит с меня тайн и чужих секретов, – думает он. – Хватит безумия и сумасшествия». Даже ночные оргии, которые он устраивал когда-то давно, кажутся ему какими-то нереальными и лишенными смысла. Он не бог. Никогда им не был и никогда не будет. Да он и не хочет быть богом! Пусть даже богом чужих тайн. Осталась лишь одна, последняя, которая все еще хранится в его голове. История, которую он должен рассказать. Обязан. И неважно, чем все это закончится. Так должно быть. И неважно, что произойдет после того, как еще одна тайна окажется раскрытой. Хватит с него. Он уходит из этого бизнеса. Уходит не потому, что устал, не потому, что выдохся или сдался. Уходит, потому что во всем этом нет больше смысла. Ни одна тайна не стоит того, чтобы ради нее потерять рассудок.

Чарутти уже видит завистливые лица своих коллег.

– А, старый пройдоха! – говорят они. – И как тебе только удается ничего не делать и узнавать так много?! – И уже за спиной: – Никчемный, ленивый сукин сын! Да каждый из нас может раскрыть любую из раскрытых им тайн! Да и какие это к черту тайны?! Так… мелочь, которую он выбирает, чтобы можно было докопаться до сути, не прилагая никаких усилий!

«Пошли они! – думает Чарутти и спрашивает себя, почему снова и снова пытается им что-то доказывать. – Какое кому дело до их мнения?!» Если все раскрытые им тайны – пустышки, то пусть будет так. Он знает их цену. Знает жертву, которую принес ради достижения цели, и это главное. Его жизнь принадлежит только ему. И ему решать, как распоряжаться ей.

Чарутти вздрагивает, вспоминая Мириил. Господи! Он же убил ее. Убил, потому что сошел с ума. Не на этой планете. Намного раньше. Сошел с ума в тот самый день, когда решил доказать, что раскрытые им тайны чего-то стоят. Он потерял все. Выкинул на помойку свою жизнь, а здесь… С Мириил… Здесь он сделал последний шаг. Шаг в пропасть, на дне которой его ждет смерть.

Чарутти открывает дверь и входит в свой номер. Мириил лежит на кровати и смотрит на него своими голубыми глазами. «Я спятил!» – ставит себе диагноз Чарутти.

– Так и будешь стоять в дверях? – спрашивает Мириил.

Он молчит. Он идет в ванную. Идет туда, где, как ему кажется, оставил бездыханное тело этой женщины. Но в ванной никого нет. Механические работники забрали тело еще ночью. Отвезли в лабораторию и заменили двойником. Но Чарутти не знает этого.

– Ты настоящая? – спрашивает он раскинувшуюся на кровати женщину. – Живая?

– Живая?! – она смеется. – Если хочешь, то я могу попробовать притвориться мертвой. Желание, конечно, странное, но вполне осуществимое. Так что если тебя не волнует, что я останусь теплой и буду дышать, то можем попробовать.

– Нет! – Чарутти нервно пытается отыскать сигареты. – Не надо. Не хочу мертвецов.

Мириил протягивает ему открытую пачку.

– Давай просто покурим и поговорим, – предлагает он.

– Поговорим? – удивляется она.

– Ну да, – Чарутти глуповато улыбается. – О чем захочешь. Мне все равно.

– Хочешь просто посмотреть на меня?

– Хочу просто поговорить, – он гладит ей щеку. – Просто поговорить.

* * *

Зверь. Он загнан в угол. Рычит, пряча за своей могучей спиной Хейзел, оберегает ее, защищает, как самец защищает право на принадлежащую ему самку.

– Уверен, что не нужна помощь? – спрашивает художник гладиатора.

– Помощь? – Квинт улыбается. – Проткнешь его кистью?

– Почему кистью? – Назиф смущенно пожимает плечами. – Могу просто пристрелить его.

– Пристрелить? – голубые глаза Квинта остаются сосредоточенными и холодными. – Прости, но это только мой бой.

– Как знаешь, – художник возвращается в принесший их корабль.

– Он что, псих? – спрашивает его Инесс.

Обнаженный торс зверя представляется ей камнем, непобедимой глыбой.

– Наверно, да, – Назиф улыбается ей.

– Но он ведь старик! – она сжимает руку Уиснера. – Скажи, что это еще один трюк. Неважно чей – твой или планеты. Просто трюк, розыгрыш, да?

– Я не знаю, – Уиснер смотрит, как гладиатор приближается к зверю. – Старик спас этот мир, и я предложил ему исполнить любое его желание. Он выбрал зверя.

– Это личное, – говорит художник.

– Личное?! – Инесс смотрит на женщину за спиной зверя. – Это из-за нее? Он мстит за то, что зверь забрал ее?

– Он мстит зверю за то, что зверь бросил ему вызов и не убил его.

– Не убил? – Инесс снова перестает понимать происходящее. – У вас, мужиков, у всех мозги не в порядке?!

– Смотри! – обрывает ее Уиснер.

– Не буду!

– Он молодеет! – в уставших глазах Уиснера блестит восторг. – Будь я проклят, если думал, что когда-нибудь увижу такое!

– Хейзел! – залитый кровью зверя гладиатор медленно приближается к отступающей женщине. Она рычит и косится на поверженного защитника. – Все кончилось, Хейзел!

– Нет! – длинные ногти раздирают кожу на лице гладиатора.

– Хейзел!

– Ты убил его! Убил! Убил! – она бьется в его руках, пытаясь вырваться. – Ненавижу! – звериный рык вырывается из ее горла.

– Помоги мне связать ее! – кричит гладиатор художнику.

Корабль взлетает в небо, устремляясь к заснеженным вершинам. Голограмма вытаскивает из обезумевшего сознания Хейзел воспоминания. Дикие, необузданные. Далекие и недавние.

– Господи, да она хуже зверя! – шепчет Инесс.

– Мы можем это как-нибудь исправить? – спрашивает Квинт.

Уиснер качает головой, продолжая завороженно следить за рождающимися в пустоте образами.

– Бити просил нас спасти ее, – напоминает Назиф.

– Бити хороший человек, – говорит Инесс. – А эта женщина… – она пытается подобрать слова. – Это настоящее чудовище.

Рожденные голограммой образы вздрагивают, меняются. Кошмары уступают место Кипу и его отцу.

– Даже не верится, что она могла быть такой с ними, – качает головой Инесс. – Даже в голове не укладывается.

– А если стереть все, кроме этого? – спрашивает Квинт. – Тогда она станет нормальной?

– Тогда она не вспомнит о том, кто ты такой! – хмыкает Уиснер.

– Плевать, – Квинт смотрит на короткие вспышки воспоминаний Хейзел. – Думаю, это лучше, чем безумие. Думаю, с ним она даже была счастлива.

– И ты готов потерять ее? – спрашивает Инесс.

– Я давно уже ее потерял, – гладиатор смотрит на искаженное беспомощной злобой лицо Хейзел. – А может, никогда и не находил. Не знаю.

– Это сильно, – Инесс смотрит на Уиснера. – Не каждый сможет отпустить близкого человека.

– Так будет лучше, – говорит Квинт.

– Да, – соглашается Инесс. – Иногда так действительно лучше.

И уже после, когда они остаются с Уиснером наедине.

– Я ведь это и о тебе говорила.

– Я понял, – он смотрит на свое тело, погруженное в стазис.

– И что ты решил?

– Решил, что никакой вечности не хватит, чтобы понять эту жизнь.

Эпилог

Дождь… Дождь на планете Мнемоз… Ни один дождь не может идти вечно… Как и картина, которая не может вечно оставаться незаконченной. Кончаются краски. Кончаются силы. И кончается время. Время, отведенное для всего живого и неживого в этом мире…

Адриана одевается и спрашивает, приходить ли ей завтра.

– Завтра? – художник смотрит на полотно в мольберте. – Нет. Завтра не надо.

– Как знаешь, – она улыбается ему на прощание. – А я уже почти привязалась к тебе за этот месяц.

Художник кивает. Чернокожая блудница, Росинель, поднимается на крышу гостиницы, держа его под руку.

– Это была последняя ночь? – спрашивает она без слов.

– Да, – художник касается рукой ее гладкой щеки.

– Тогда прощай.

Он смотрит, как улетает на крохотном беспилотном корабле подарок Уиснера, растворяясь в алеющем небе.

– Почему ты не попросил у него денег? – спрашивает его вечером гладиатор.

– А почему ты сам не сделал этого?

– Я выбрал зверя.

– А я вдохновение.

– Мог бы тогда хоть закончить картину.

– Зачем?

– Ну я же убил зверя.

– Но потерял Хейзел.

– И что теперь?

– Не знаю… – художник смотрит на незаконченный холст. – Может быть, во всем этом нет смысла?

– В картинах?

– В желаниях.

– И чего же ты желаешь?

– Ничего.

– Так не бывает.

– Смерть не считается, – улыбается художник.

– Я говорю не о смерти.

– Может быть, ты и прав… – художник подходит к окну.

– Тебе помочь разжечь свечи?

– Зачем?

– Ну не бросать же картину.

– Почему бы и нет?

– Ты не такой.

– Точно, – художник выключает свет и подходит к мольберту.

– Что ты делаешь? – спрашивает с дивана гладиатор.

– Собираюсь рисовать.

– Рисовать? – Квинт неодобрительно хмыкает. – Да здесь же не видно ни черта!

– А это и не надо, – Назиф берет на ощупь кисть, смешивает вслепую краску. – Жизнь – она ведь как ночь. Идешь и не знаешь, что ждет тебя на следующем шагу, – он слышит, как в темноте смеется Квинт.

– Глупец! Ты только испортишь свою картину.

– Или сделаю лучше… – художник осторожно наносит на холст первый мазок. – В конце концов, все это лишь робкие шаги в темноте. Наши робкие шаги…

Конец

апрель 2010 – май 2010

Content

Виталий Вавикин
Третий источник

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Эпилог