Томас М. Диш

Ассасин и сын

I

Жгучее солнце Сефарада наполовину вышло из-за горизонта. На западе, как всегда, шпили колоколен Заморы, столицы, вспороли его золотой диск. На востоке в свою очередь появилась в небе темная продолговатая тень Парасоля и противопоставилась солнцу, словно остаток ночи, который дню не удалось прогнать.

Джозеф Голдфранк откинул парчовый плед, встал с постели и, пошатываясь спросонья, вышел на свой личный балкон, в мраморную балюстраду которого был вделан старинный бронзовый циферблат. Сверившись с «Астральными таблицами» Бэррона, передвинул стрелку на долю градуса, затем опустился на колени, воздел ладони в том направлении, какое она указывала, и начал туда же возносить слова:

— Прародина моих отцов, Мать-кормилица, Земля, кою я не могу надеяться когда-нибудь снова увидеть, не оставь меня, не забудь, что я и в отсутствии твой сын. Я всегда принадлежу тебе: подвергаясь действию иных Гравитаций, глядя на другие Солнца, живя среди Чужеродцев — я вечно твой. Не забудь, что я человек, и сохрани мою человечность. Допусти моих детей ступить на твою почву, вдохнуть твой воздух, увидеть твой свет и твой народ. Да будет на то твоя воля.

Пока он бормотал слова древней ритуальной молитвы, его сознание мало-помалу освобождалось от хаоса и мрака забытья. Он поцеловал «Таблицы» и положил обратно в нишу под циферблатом.

Солнце Сефарада уже стало недосягаемым для колоколен. Оно жгло палящими лучами голое тело Джозефа, коже которого восемнадцать лет жизни на открытом воздухе этой планеты придали медный цвет. Как всегда после утренней молитвы, молодой человек приступил к зарядке.

Левое его плечо носило на себе еще побаливающую отметину Сефрадима: сферы, расчерченной кругами долготы и широты, нанесенную на кожу в день восемнадцатилетия. Сефрадим указывал, что его предки прибыли прямо с Земли. По происхождению клеймо преступников, если точнее, ассасинов, на Сефараде он сделался знаком отличия, которому очень сильно завидовала остальная часть людского населения.

На правом плече татуировок не имелось: Джозеф в семье был самым младшим.

— Джозеф! — крикнул отец с террасы нижнего этажа. — Время завтрака.

Молниеносно Джозеф накинул на себя тунику, сотканную из хлопка, доставленного с Земли, и украшенную сефарадскими бриллиантами, затем, чтобы не терять времени, спрыгнул с балкона на террасу. Отец машинально протянул ему руку, и Джозеф машинально ее поцеловал. Но его брат, получивший право рукоцелования в свою честь совсем недавно, проявил больше церемониальности. Джозеф налил им кофе в пиалы и, поскольку это было обязанностью младшего, прочел предтрапезную молитву.

— Сегодня, Джозеф, я ограничусь одной пиалой. Так что ты можешь допить оставшееся, если Дэвид позволит.

Джозеф бросил взгляд, полный надежды, на брата, который склонил голову, чтобы обозначить свое согласие.

— Благодарю вас обоих.

Он вылил в свою пиалу то, что оставалось на дне кофеварки. Обычно, он имел право только на спитой кофе. Отец передал ему вазу с фруктами, выращенными в их саду, и Джозеф выбрал манго и плод хлебного дерева. Неимпортированные продукты редко допускались на стол Голдфранков, но поскольку фрукты с Сефарада относились на Земле к атрибутам роскоши, семья сделала для них исключение.

— Твой брат и я будем отсутствовать весь день, и я поручаю тебе проследить за работой Чилперика. Мозаика печи нуждается в некотором восстановлении, и я хочу, чтобы все было готово для жаркого к обеду. Я вернусь к ближайшему противостоянию.

Вечернее противостояние Парасоля на западе и солнца на востоке отмечало конец рабочего дня.

— Жаркое? Так вы?… — он замолчал, увидев, как лицо отца приняло суровое выражение. Если в обеденном меню предусмотрено жаркое из мяса, значит, его отец отправляется кого-то убивать.

Интересно, кто будет жертвой? Но, в конце концов, имя, скорее всего, ничего ему не скажет. Джозеф очень мало знал о политике.

Голдфранки, отец и сыновья, ели в молчании, в то время как солнце безжалостно догрызало тень двухметровой стены, окружавшей террасу. Когда тень исчезла полностью, старший Голдфранк поднялся из-за стола. Дэвид последовал за ним на посадочную площадку.

Джозеф смотрел на бесшумно поднимающийся над ангаром геликоптер, яркую брошь, пришпиленную к утреннему небу. Затем аппарат взял курс на Замору, сверкавшую на горизонте еще более ослепительной диадемой. Высоту геликоптер набирал медленно, движимый десятисильным антигравитационным генератором, но как только боковые дюзы выбросили языки пламени, стремительно ускорился и исчез из виду.

Без какого-либо специального приказания из дома выкатился Чилперик и принялся убирать посуду после завтрака. Чилперик был скорлупником, так колонисты с Земли, сохранившие за собой титул сефрадим, называли коренных обитателей Сефарада. Требовалось все богатство Голдфранков, чтобы использовать скорлупника в качестве домашней прислуги: не только жалование Чилперика было баснословным, но еще следовало снабжать его алюминием для гибкого панциря, в который он переодевался, чтобы заняться домашним хозяйством.

— Добрый день, Мэтр Джозеф, — произнес мелодичный голос, исходящий из ящичка. — Как Земля?

— Она счастлива и далека, — ответил Джозеф.

— Каково ее положение на небе?

— Я тебя прошу, Чилперик, давай сократим церемониал. Есть работа, которую нужно выполнить.

— Ваш отец самым решительным образом наказывал, что единственно церемониал не может быть…

— Отец не вернется раньше вечера, и распоряжения ты будешь получать только от меня. И первым делом я приказываю не говорить Отцу, что я освободил тебя от обязанности обращаться ко мне по установленным правилам.

Чилперик принялся смеяться: «Ха-ха-ха!» Как и весь фонетический набор голосового ящика, смех был записанным; он всегда звучал одинаково. Скорлупники общались между собой телепатически и не имели нужды в голосе. Чилперик «говорил» с помощью своих пальцев, печатая на фонетической клавиатуре, спрятанной внутри округлого панциря, который облегал его бесформенное тело, как скорлупа заключает в себе яйцо. Остов из гладкого металла имел множество отверстий, к которым можно было прикрепить различные протезы. Таким образом, Чилперик совершеннейшим образом походил на робота. Его поведение начинало вызывать беспокойство, когда он действовал иначе, чем машина.

— Предполагаю, я должен, как и в прошлом году, отреставрировать мозаику на печи.

— Точно.

— Печь, если я могу себе позволить подобное замечание, очень странное место для мозаики. По правде сказать, и мозаика эта очень странная.

Мнение Чилперика о репродукции Миро совпадало с мнением самого Джозефа. Со времени возведения виллы Голдфранков вкусы изменились, и молодое поколение начало относиться очень пренебрежительно к абстрактному искусству, вызывавшему восхищение у двух предыдущих. Но будучи домашней прислугой Чилперик не имел права высказывать свою точку зрения. Джозеф призвал его к порядку.

— Это прекрасное произведение искусства, — произнес Чилперик в виде извинения, — и потрясающий пример невозможности двух культур понять друг друга.

После чего бесшумно укатился на своих алюминиевых колесиках, толкая перед собой столик для завтраков.

Джозеф сел и приступил к сегодняшнему заданию: заучиванию наизусть части V главы XXVII четвертого тома «Истории Цивилизации» Вилли Дюранта. Он готовил себя к посвящению в сан.

II

Когда солнце и Парасоль оба оказались на высоте в двадцать пять градусов над горизонтом, Джозеф отложил исторический труд и отправился проверить работу Чилперика.

От этой задачи он вполне мог себя освободить: подобно роботу, на которого он столь сильно походил, Чилперик был не способен бездельничать. Скорлупники по своей натуре были очень старательными, но отец Джозефа видел лишь притворство в этой черте характера и привил свои подозрения сыновьям.

Как и большинство Сефрадимов, глава семейства Голдфранков был убежден в том, что скорлупники, не смирившись с поражением, плетут тайный заговор: наваждение вполне объяснимое у человека, который за двадцать лет профессиональной карьеры ассасина убил столько туземцев, что точное число жертв уже не имеет большого значения. Голдфранк терпел присутствие у себя Чилперика по четырем причинам: скорлупник был внешним признаком богатства; он находился в услужении у Голдфранков с незапамятных времен, так что уволить его было уже дурным тоном; он выполнял работу трех слуг (но и оплачивался соответственно); наконец, он был нейтрального пола, что успокаивало самого Голдфранка.

— Мэтр Джозеф?

— Да, Чилперик?

— Если я закончу до Затмения реставрацию этой замечательной фрески, можно мне будет сходить в деревню, где меня ожидают на совокупление? Я всего на несколько минут.

— Конечно. Только зайди там в Земной квартал и купи мяса для жаркого на обед. Нужно приготовить его к возвращению Отца, ближе к противостоянию.

— Будет сделано.

Чилперик вернулся к работе. Но Джозеф подозревал, что он уже телепатически сообщает своим шести компаньонам о скором прибытии на совокупление.

Скорлупники были гептополыми; столь высокая степень сексуальной дифференциации встречалась только у аморфных телепатов. Джозеф не имел ясного представления о процессе сефарадского размножения; он знал только, что два скорлупника исполняют функции самцов, двое других могут быть названы самками, матка была гермафродитом, а два индивидуума нейтрального пола служили своего рода катализаторами. «Нейтральные» побуждались не сексуальным влечением в чистом виде: один участвовал в общем процессе вегетативно, другой (таким был Чилперик) улучшал пищеварительную функцию.

Чилперик как-то пытался представить Джозефу более детальное описание, но эта тема у молодого человека, как и у большинства людей, вызывала научного интереса меньше, чем отвращения. Чилперик мысленно пожал плечами и оставил дискуссию.

Воздействие этой гептополости на туземную культуру (и, опосредовано, на земных колонистов) было огромным. Правление планеты, начиная с Совета Императрицы в Заморе и кончая самыми маленькими деревенскими администрациями, основывалось на династическом принципе. Политическая напряженность осложнялась любовными интригами на пятерых, в которых не участвовали только два нейтральных пола. Преступления на почве страсти совершались столь же часто, как и в результате борьбы за власть. Кроме того, когда один скорлупник-телепат убивал другого, то вследствие некоего вампиризма получал в момент последнего выдоха жертвы ее духовную силу. Таким образом, скорлупник, совершивший достаточное количество убийств, становился практически неуязвимым. Поскольку все на Сефараде побуждало к убийству, оно должно было быть запрещено самым строгим табу. Но это табу, разумеется, не распространялось на представителей других рас.

Появление землян на Сефараде вызвало глубокие социальные перемены. Прибывшие не были ни телепатами, ни объектами телепатического воздействия, могли убить сефарадца, не унаследовав ментальных способностей жертвы и не имея, таким образом, возможности ими воспользоваться. Выходило, что интерес землян состоит исключительно в оплате, которую они получат за свою работу: так родилась профессия ассасина. Как только стало известно, что происходит на Сефараде, правительство Земли решило использовать планету, связанную с ней экономически, в качестве колонии для преступников: убийцы могли выбирать между пожизненным заключением на Венере и ссылкой на Сефарад.

Все они выбирали Сефарад.

Джозеф был праправнуком Леонарда Голдфранка, наемного убийцы, снискавшего себе в 2330-ых годах определенную известность в Чикаго. Такой предок в генеалогическом древе приравнивался к пилигриму с «Мэйфлауэр».

Снаружи кто-то постучал. Хотя звук приглушался толстыми стенами дома, Джозеф узнал удары дверного молота: так стучала Леора. Пройдя террасу, он подошел к дубовым воротам (дуб вырос не на Земле, но стоил так же дорого, как импортированная древесина) во внешней ограде виллы и впустил невесту старшего брата.

Без всякого стыда Леора Хьюз размотала свой хиджаб. Несмотря на то, что он уже видел ее лицо (в присутствии брата), Джозеф не смог удержаться, чтобы не отвести взгляд.

— Что за глупость, — сказала она с упреком. — Вы можете смотреть на меня. В конце концов, через несколько недель я стану здесь жить.

Это было такой же правдой, как и то, что через несколько недель Джозеф покинет дом своего отца, но Леору не смущали подобные тонкости.

Покраснев, Джозеф повернулся к ней. Избегая насмешливого взора черных глаз, он украдкой любовался белизной тщательно оберегаемой кожи и припухлостью нижней губы, алый цвет которой делал ее еще более полной.

— Мой брат будет в отсутствии весь день.

— Он… работает? — спросила она. Насмешливость бесследно исчезла из ее взгляда, и лицо казалось побледневшим.

— Да, с Отцом. Они вернутся вечером, и я скажу, что вы заходили.

— Я еще не ушла. Вы не пригласите гостью в дом? Жара совсем меня изведет, если я выйду прямо сейчас.

Хотя солнце было еще в часе от Затмения, температура уже поднялась до тридцати шести градусов по шкале Цельсия.

— Впрочем, — продолжила она, когда он вел ее в атриум, где мраморный дельфин (доставленный из Италии) испускал изо рта струйку ледяной воды, — впрочем, я ведь могу прийти к вам, так же как к Дэвиду. Дэвиду всегда нечего мне сказать.

— А о чем вы хотите, чтобы он вам говорил? О своей работе?

— Зачем так мрачно, Джозеф? Позвольте заметить, что, и став жрецом, вы продолжите вести себя как прославленный ассасин.

Он рассмеялся.

— Каюсь, когда-то я завидовал Дэвиду…

— Так вы признаете это? Я помню время, когда мы ходили играть на улицу перед Кварталом. Нам было по семь лет. Вы мне сказали…

— Но теперь это в прошлом. Если бы было достаточно одного желания, чтобы сделаться ассассином, никто бы не становился больше фермером, механиком, продавцом газет. К тому же, жрец стоит как раз за ассасином.

— Рада от вас это слышать. Как раз за…

— Я имею в виду уровень доходов.

Леора шутливо поджала губы и покачала головой.

— Что я ценю в своем будущем девере, так это откровенность. В то время как другие жрецы твердят о «священном наследии рода человеческого, которое необходимо сохранить», или о «духовных радостях жизни, посвященной науке и созерцанию», вы говорите о деньгах.

— Я люблю деньги. Это не единственная вещь, имеющая значение, но когда тебе восемнадцать лет, священная история…

— …кажется скукой смертной.

— Что я ценю в своей будущей невестке, так это отсутствие манер.

Леора в свою очередь покраснела.

— Что вы хотите сказать?

Джозеф посмотрел с упреком на серебристый хиджаб, небрежно свисавший одним концом на плиты пола.

— Вас рассердило это? Но когда мы были детьми… Это смешно.

— Мы уже не дети. И Дэвид не нашел бы это смешным.

Она снова повязала хиджаб, оставив открытыми только глаза, сверкающие гневом.

— Мне лучше вернуться домой. Скажите Дэвиду, что он не застал моего прихода.

— До свидания, Леора.

Но она уже ушла, не ответив и не оглянувшись.

Он никогда не думал о Леоре как о невесте брата без какой-то тягостной неловкости на душе. Ведь во времена, когда они беззаботно ходили вместе в школу перед тем, как ей надеть хиджаб и перестать посещать послеобеденные курсы в Квартале, она была его постоянной подругой. Она оставалась ею и потом, хотя он и старался не думать, кем она для него является.

Кем является для нее он, Джозеф тоже никогда не думал. Чувства женщины имели мало значения: брак был обговорен главами семейств годом ранее, когда Дэвид достиг требуемого возраста.

То, что тяжесть на душе не исчезла и через год, ему казалось ненормальным.

Последняя четверть солнца скользнула за огромный искусственный Парасоль, и искусственная ночь сефарадского полудня упала на окрестности. Джозеф опустился на колени, лицом на запад. Там, менее заметное на небе, чем близкая Вега, солнце Земли мерцало и внимало (по крайней мере, так учили в школе) его молитве. Джозеф совершенно точно знал, что ни Земля, ни ее солнце к нему не прислушиваются. Временами ему даже казалось, что вообще ничто и никто его не слушает, разве только отец иногда. Но он так часто бывал бит за небрежение церемониалами, что их исполнение уже почти стало для него второй натурой.

Затмение продолжалось двадцать минут — время, необходимое солнцу в его движении на восток для прохождения за Парасолем, перемещающимся в обратном направлении с той же скоростью. Грандиозный Парасоль, имеющий угловые размеры в десять градусов, предохранял Замору и ее предместья от наиболее жарких лучей, давая краткую передышку пересохшей почве, для увлажнения которой в это время включалось поливальное оборудование новой ирригационной системы, и позволял обитателям раз в день прогуляться под защитой от безжалостно палящего солнца. Орбита Парасоля пролегала всего в ста пятидесяти километрах от поверхности планеты, и его антигравитационный комплекс подпитывался самим солнцем, лучи которого направлялись на него гигантскими зеркалами Лунной Обсерватории, видимой издалека. Парасоль и два его подобия были сконструированы землянами и любезно предоставлены Сефараду. На самом деле подарок не был бескорыстным. Благодаря понижению температуры и модификации оросительных установок, окружающих некогда аридные поля, урожаи сельскохозяйственных культур Сефарада за последние пятьдесят лет возросли вдвое.

Этот подъем вполне естественно вызвал прирост рождаемости, однако, не в столь заметной степени: гептополость, по крайней мере, имела то преимущество, что не способствовала перенаселенности. Сефарад отныне посвятил себя экспорту. Он поставлял свою продукцию в основном на Землю и в ее колонии.

Завершив полуденную молитву, Джозеф отправился во Дворец, где проходил обучение на своих курсах. Если он поспешит, то успеет в Земной Квартал деревни до окончания Затмения.

Затмение солнца не вызывало полной темноты: на севере и юге затененного диска светились слабые сполохи рефракции.

В этом полумраке еще различались позолоченные буквы таблички над дубовыми воротами: «ГОЛДФРАНК И СЫН, АССАСИНАЦИЯ». Рядом с виллой тянулось семейное кладбище, где богатые бронзовые кресты отмечали могилы мужчин, а серебряные сферы — знак Сефрадимов — участки земли, отведенные женщинам. Первые давно покрылись патиной, вторые стали тусклыми и серыми. Исключением смотрелась лишь сфера матери Джозефа, нашедшей свою смерть два года назад в деревне во время одного из бунтов, периодически вспыхивающих против колонистов.

Вилла Хьюзов располагалась на пригорке справа от Джозефа. Немного далее виднелся четырехэтажный дом, выстроенный Оскаром Милном в стиле пламенеющей готики. Голдфранк, Хьюз и Милн — все трое были профессиональными ассасинами. Соседняя деревня вполне могла обойтись без их услуг — применение своим талантам они находили в Заморе, — но предосторожность заставила их обосноваться в пригороде, на разумном расстоянии от места работы.

Несколько бараков из пластика на подступах к Земному Кварталу давали приют сефарадцам низшего класса. Ни один скорлупник не выходил на улицу в пору Затмения, которое туземцы называли Временем Ассассинов. Хотя Совет Императрицы ратифицировал создание Парасоля, большинство местного населения продолжало испытывать к ежедневному затемнению чувство суеверного страха. Здешнее предание гласило, что сначала Затмение длилось всего несколько секунд; сейчас темнота продолжалась уже двадцать минут. Что уготовано будущим? Ходили слухи, что Время Ассасинов будет становиться все более долгим. То тут, то там нападали на колонистов, считая их виновными. Имперская Армия разгоняла бунтовщиков и успокаивала умы, которые очередное Затмение снова повергало в панический ужас. Шансов выйти из порочного круга было немного, поскольку скорлупники боготворили солнце.

Земной Квартал выглядел еще более жалким, чем окружавшие его лачуги туземцев. Если профессиональный ассассин наслаждался комфортом роскошной виллы, рядовые колонисты расплачивались за свои преступления.

Расовая сегрегация заставляла их держаться в стороне от скорлупников. Получение разрешения на строительство в Квартале сопрягалось с большими трудностями. Работа была редка, временна и плохо оплачивалась. Колонисты не имели даже надежды когда-нибудь выйти из этой тюрьмы, поскольку правительство Земли поставило их вне закона, вместе со всем последующим потомством. Но, возможно, на Сефараде они более счастливы, чем были бы на Венере: счастье — понятие относительное.

Джозеф не любил Квартал. Он ускорил шаг, не сумев избегнуть мысли о том, что через несколько недель должен будет переселиться в школу.

Неожиданно он остановился и замер на площади. Из дверей Дворца показался скорлупник в кружевном панцире Имперской Администрации и покатился по улице, сопровождаемый по бокам охраной, одетой менее красочно. Джозеф узнал скорлупника (вернее, панцирь), и сделал реверанс: то был Сисебат, самый влиятельный сефарадец деревни и ее староста.

Джозеф подумал, что эта важная особа совсем не походит на убийцу. Но и глава семейства Голдфранков тоже не выглядел тем, кем был.

III

— Твой отец — скорлупник!

— Отстань от меня, Джеми, — произнес Джозеф спокойным тоном, но в глазах его читался страх.

Вокруг них собирались другие ученики, подходившие к Дворцу.

Джеми, единственный сын Хьюзов и сам будущий ассассин, не позволил так легко себя утихомирить.

— Точно! В совокуплениях он участвует восьмым, — Джеми сопроводил слова непристойным жестом.

Джозеф выбросил вперед кулак, но Джеми, это предвидевший, его опередил, и Джозеф во весь свой рост рухнул на мостовую. Из носа потекла кровь.

— Давай, признавайся, — требовал Джеми насмешливо. — Подтверди, что твой отец занимается любовью со скорлупниками.

Он подзуживал Джозефа с профессиональным умением.

Вне себя от ярости, Джозеф вскочил на ноги. Но вместо того, чтобы махать кулаками, как от него ожидали, с разгону боднул своего противника головою в грудь. Оба они покатились по земле. Джеми сжимал ему шею руками, Джозеф бил его коленом в живот. Джеми отпустил захват, и, раздирая одежду, оторвался от противника; затем принялся пинать его в бок.

Бой не являлся равным. Джеми был на два года младше и на полголовы ниже Джозефа, но он проходил специальную подготовку убийц. Джозеф уже год ни с кем не дрался и никогда еще (если не считать дружеских потасовок с братом) не схватывался с будущим ассасином.

Два мальчика из тех, что постарше, попытались остановить их, отвлекая внимание Джеми. Джозеф воспользовавшись этим, схватил того за ногу и повалил на землю. Оглушенный Джеми — его голова ударилась о камни — не оказал никакого сопротивления, когда он вцепился ему в горло и начал душить, сдавливая пальцами сонную артерию, ослепленный яростью и торжеством победы…

— Джозеф! Джозеф!

Прозвучавший голос принадлежал Мэтру Зонтагу, Профессору Земной Истории и Церемониалмейстеру Дворца. Джозеф ослабил хватку и поднял глаза на Мэтра, хмурившего брови в окне второго этажа.

— Зайди в мой кабинет. Но сначала принеси свои извинения Мэтру Хьюзу.

— Приношу тебе мои извинения, — сказал Джозеф сквозь зубы.

— Скорлупник, — ответил вполголоса Джеми, пожимая протянутую руку соперника.

На лестнице, ведущей к кабинету Зонтага, Джозеф почувствовал, что его глаза наполняются слезами стыда.

— Присядь, Джозеф, и вытри кровь, — Мэтр протянул ему смоченную салфетку, — У тебя ничего не сломано?

— Нет. Я искренне огорчен. Это моя вина, я…

— Прошу тебя, не надо фальшивых раскаяний. Я достаточно знаю Джеми, чтобы догадаться, кто виноват. Что ему от тебя нужно?

— Он хотел, чтобы я поцеловал его перстень, словно я ему младший брат! Я не обязан, это не предписывается Церемониалом.

— С точки зрения чисто формальной ты прав. Но я замечал, что твои интерпретации Церемониала обычно очень свободные. Отказывая Джеми в его требовании, ты дал ему повод, который он искал, чтобы подраться с тобой.

— Он оскорблял моего отца…

— …самыми последними словами, не сомневаюсь. Именно для того, чтобы ты ударил первым. Джеми рассчитал все правильно.

Мэтр уселся за свой стол и принялся поглаживать длинную бороду, указывающую на его жреческое достоинство.

— Смирение — это тот урок, который молодым дается очень тяжело. У меня нет намерения корить тебя за то, что произошло. Ты не из тех, кто дважды допускает одну и ту же ошибку. Равным образом не хочу обвинять тебя в чрезмерной отважности; было бы печально обнаружить, что у кандидата на посвящение в сан не хватает духа, хотя это слово употреблено здесь в другом смысле. Но у тебя слишком буйный дух.

Джозеф с окровавленной салфеткой у носа смотрел на него с улыбкой. Мэтр тоже улыбался.

— Уверен, что в семинарии ты научишься себя контролировать. А сейчас, — добавил он, нажимая кнопку на краю стола, — я приглашаю тебя разделить со мною завтрак.

— Принимаю с превеликим удовольствием.

В кабинет вошла девушка и остановилась у двери, ожидая приказаний Мэтра. Хиджаб и свободное платье не могли полностью скрыть ее юности.

— Эстер, принеси вина и бисквитов на двоих.

Эстер Зонтаг склонила голову в знак повиновения. Затем, глянув мельком на салфетку, которую Джозеф продолжал прижимать к носу, устремила взгляд прямо ему в глаза, не выражавшие никакого чувства. Он всегда уклонялся от этого пронзительного тревожного взгляда. Хотя их отцы еще не согласовали финансовые детали будущего союза, помолвка была лишь вопросом времени, а ему не хотелось, чтобы Эстер прочла в его глазах полное безразличие, которое он по отношению к ней испытывал. Он мог избавить ее от этой боли, по крайней мере, до дня свадьбы.

— Итак, Джозеф, ты с нетерпением ждешь своего ухода в семинарию? А? Никого не заставляют становиться жрецом. Ответь же откровенно.

— Я жду, но без нетерпения.

— Тебе понравится в семинарии. Ты хороший ученик; там много книг по истории, которых ты не читал: Тойнби, Гиббон или, если ты, подобно мне, предпочитаешь классиков, Плутарх и Геродот. Ты любишь историю, не так ли?

— Не вижу, на что еще тратить свое время, как не на то, чтобы изучать ее. Разве только на то, чтобы ее делать.

— Мы вернемся к этому разговору после того, как ты прочтешь «Записки» Цезаря. Скажи мне, Джозеф, если бы ты мог выбирать образ жизни, вместо того, чтобы его наследовать, стал бы ты жрецом? Нет, не отвечай; вопрос не совсем честен. Мы всегда представляем себе, что будь свободны, жили бы в другом месте и лучше. Возможно, ты знаешь, что я тоже был младшим сыном ассасина: некогда имя Зонтаг славилось в Заморе. Я еще помню тот день, когда отец отправил меня в семинарию. Я ожидал этого момента, но без нетерпения.

— А вы желали стать ассасином?

И в этом заключался ответ на вопрос, заданный Мэтром. Оба они не считали нужным говорить более определенно.

— Да, я желал этого. Через три месяца мой отец был убит. Мой брат тоже исчез перед моим вступлением в сан, но он успел отомстить за смерть нашего отца.

— Ремесло опасно.

— Это не то, что я собирался тебе сказать. Ассасин сеет смерть — и только смерть пожинает.

— Lex talionis[1], — произнес Джозеф, словно отвечая на уроке.

Мэтр выглядел удовлетворенным и сменил тему.

— Ты хотел бы когда-нибудь вернуться на Землю, Джозеф?

— Таков обет каждого Сефрадима.

— Нам никогда не разрешат покинуть эту планету. Или, по крайней мере, до тех пор, пока мы не научимся не совершать и не допускать насилия. На Земле твой отец считался бы преступником.

— Потому что убивал скорлупников?

— Скорлупников и людей.

— Люди, которых он убил, были ассасинами, и у него не оставалось выбора. Любой суд признает, что это законная самооборона.

— Он был убийцей, который защищается от убийц. На Земле всякий суд, разрешающий убийство, каким бы оно ни было, сам преступен. Другими словами, мы тут живем в преступном обществе.

— Разве горсточка жрецов и дюжина книг по истории что-нибудь изменят? Извините, я не хотел сказать…

— Да нет, ты хотел это сказать. И ты прав. Но не жрецы должны что-то менять, и даже не общественное устройство должно измениться. Изменение должно произойти в сердце каждого человека. Ты прочел достаточно книг по Земной Истории, чтобы самому сделать этот вывод. У Дюрана где-то есть…

Не постучав, вошла Эстер.

— Отец! — сказала она глухим голосом. Ее лицо, которое Джозеф впервые видел без хиджаба, выражало страх. — Отец, на лестнице скорлупники. Они…

За спиною Эстер в дверном проеме показался Сисебат. Четверо охранников вкатились в комнату.

— Я пришел заключить под стражу Джозефа Голдфранка, — объявил Сисебат.

Игла одного из охранников впилась в шею молодого человека, мгновенно потерявшего сознание. Тьма… провал.

IV

Родина моих отцов, Мать-кормилица, Земля! Я могу допить оставшееся, если Дэвид позволит…

Под ним голые холодные камни. Руки основательно связаны за спиной.

Затем голос Леоры: …позвольте заметить… прославленный ассасин.

И эта реплика:

Принцип воздаяния… возмездие…

В постепенно пробуждающемся сознании возник образ приближающегося к нему Чилперика. Образ казался чересчур реальным.

Он очнулся. Перед ним стоял скорлупник, но это был не Чилперик. Джозеф не узнавал комнату, в которой находился. Она больше походила на камеру. Он вспомнил, что подвергся аресту, и приподнялся на колени, изо всех сил пытаясь порвать веревку, связывающую руки.

— Отец! — закричал он. — Мой отец…

— Ваш отец мертв, и брат тоже. Они пытались убить Императрицу. Деревня конфисковала их имущество, но наш староста Сисебат великодушно сохранил вам жизнь. Мне поручено сопроводить вас на виллу, где вы можете забрать свои личные вещи. Меня зовут Эжика.

— Мертвы, вы говорите? Мертвы оба?

— Могу я вас развязать, или сначала нужно позвать охрану?

— Я не чувствую в себе ярости и не намереваюсь применять силу. Это странно.

— Никоим образом: действие успокоительного будет ощущаться еще долго. В любом случае, я бы не советовал вам впадать в буйство. Я, как у вас говорится, вооружен.

Джозеф почувствовал, как псевдоподии Эжики ловко распутывают узлы веревки за его спиной. Влажная протоплазма притронулась к запястьям. Первый раз в своей жизни он коснулся тела скорлупника.

— Сюда.

— Ночь.

— Да, уже в течение двух часов.

— Я больше не арестованный?

— Нет. Мэтр выступил в вашу защиту, с большим красноречием, надо признать. Он убеждал Сисебата в том, что вы преданы идеалам ненасилия, что собираетесь стать жрецом, и Сисебат, похоже, поверил; во всяком случае, он принял его подношение. Возможно, это все, что его интересовало.

— Так вы считаете, что Мэтр обманул?

— Я посоветовал нашему старосте проявить снисхождение; ваша смерть нанесла бы лишний урон земным колонистам. А уж идеалист вы или нет, мне решительно все равно.

Джозеф почувствовал слезы на своем лице. Только теперь он начинал осознавать смерть отца и брата. Жаркое, наверное, уже обуглилось и остыло в печи.

— Как их убили?

— Из плазменных пистолетов. Я уверен, что они не успели почувствовать боль. Тела, или то, что от них осталось, перевезены на вашу виллу. Вы их увидите.

Они продолжили путь в молчании. Чилперик открыл им дверь. Тела лежали на пластиковом коврике посредине террасы. Идентифицировать их было невозможно.

Джозеф не слышал ничего, кроме голоса Чилперика.

«Джозеф, вы можете подняться? Вы можете стоять? Разрешите, я вам помогу».

Он ощутил на своих голых плечах прикосновение студенистых псевдоподий Чилперика и его передернуло; он еще не кричал, хотя и был близок к тому (пошел вон!), испытав резкий прилив отвращения. Словно наблюдая со стороны, он видел, как хватает скорлупника, приподнимает и опрокидывает его на каменные плиты. Тяжелый панцирь, перевернувшись, подмял под себя тянувшуюся к нему псевдоподию, оставив от нее лишь желатиновый след. «Джо-зеф!» Вопль Чилперика, воспроизведенный голосовым ящиком, казался сдавленным от боли и отчаяния.

На этот раз Джозеф закричал, придя в ужас не от прикосновения, которое уже забыл, а от осознания непоправимости совершенного. Опустившись перед Чилпериком на колени, краем глаза он заметил, как из металлического панциря Эжики высунулось дуло лазера.

— Он сделал это не нарочно, — объявил голосовой ящик. Слова предназначались больше Джозефу; Эжика уже получил телепатическую просьбу не применять оружия. — То же самое происходило в день, когда был убит отец его отца. Они нас валят в одну кучу. В их глазах мы все виноваты. Просто я постарел с тех пор, и уже не такой быстрый… и крепкий.

— Чилперик…

— Помолчи. У меня нет времени на… Люди слегка безумны, но для них это нормально… Какая все-таки чудовищная мозаика!

— Знаю. Я уберу ее.

— Ха-ха-ха… Джозеф, будь как…

Чилперик умолк. Тело скорлупника с мягким шумом осело на каменный пол.

— Что он хотел сказать? — спросил Джозеф, поворачиваясь к Эжике.

— Будь как отец.

— Ассасином?

— Да, хотя это и не то слово, что он употребил. — Эжика помолчал, затем медленно продолжил: — И я, в свою очередь, не могу посоветовать ничего другого. Сейчас, когда ваш брат мертв, законы Сефрадимов и Церемониал разрешают вам самому, если я не ошибаюсь, становиться ассасином. Титул передается по наследству. Верно?

— Как вы можете говорить об этом в такой момент?

— Боюсь, что второй раз случай не представится. На вашей ответственности смерть Чилперика.

— Я знаю. Знаю.

— Мое свидетельство может оказаться решающим. Вас объявят виновным и приговорят к смерти. Но обвинение нельзя выдвинуть ассасину: он имеет лицензию и живет вне закона на законном основании. Однако Сисебат никогда не выдаст вам лицензию, вы представляете для него угрозу. Ее выдам я… когда стану старостой. И верну вам все имущество вашего отца, если вы до рассвета устраните Сисебата.

— А если я откажусь?

— Я не могу просто так вернуться в деревню. Сисебат сразу же все узнает. Меня обвинят в сговоре и приговорят к смерти. Следовательно, если вы отклоните мое предложение, мне придется вас убить.

— Вы не оставляете мне выбора.

— Вы сами его не имеете.

— Хорошо. Я согласен.

— Чилперик был прав: вы вылитая копия своего отца.

V

Направляясь этой ночью в деревню в одежде из шерсти (сотканной в Англии), под которой скрывался плазменный пистолет отца, Джозеф продолжал раздумья на отвлеченные темы — роскошь, которую он, скорее всего, уже никогда не сможет себе позволить.

Среди прочего, он размышлял о свободе воли. Он не чувствовал в себе больше никакой тяги к ремеслу, которое вынужден отныне исполнять, несмотря на то, что мечтал о нем еще сегодня днем. Необходимость была горька на вкус.

Он думал, что теперь, конечно же, женится на Леоре, хотя еще несколько часов назад и не признавал, что любит ее. Скорее всего, с ним девушка будет более счастлива, возможно, она даже желала этого замужества, и, тем не менее, выбора-то ей не оставлено.

Интересно, будет ли необходимость для Леоры иметь тот же вкус, что и для него?

Он вспомнил о Мэтре Зонтаге с признательностью и уже с некоторой ностальгией. Чуть позже сегодняшней ночью Мэтр нанесет ему на правое плечо отметину Ассассинов: скрещенные шпагу и кинжал. Та же эмблема, отлитая в бронзе, будет установлена на могиле его отца.

Эстер, вероятно, примет участие в процедуре. С удивлением он обнаружил, что впервые подумал о девушке с нежностью.

И наконец, оказавшись перед жилищем старосты, сосредоточился мыслью на Сисебате.

Дверь открыл прислужник из земных колонистов.

— Я бы хотел лично поблагодарить старосту за сохраненную мне жизнь.

Прислужник поклонился и провел Джозефа в большой вестибюль.

— Подождите, пожалуйста, здесь.

Перевод с английского: Иван Логинов

Примечания

1

Закон возмездия (лат.) — прим. перев.

Content

Томас М. Диш
Ассасин и сын

Примечания