Томас М. Диш

Касабланка

По утрам человек в красной феске приносил им кофе и тосты на подносе. Он спрашивал, как дела, и миссис Ричмонд, немного знавшая французский, отвечала, что все идет хорошо. Джем в Бельмонте всегда был сливовым. В конце концов он так приелся, что миссис Ричмонд купила в соседней лавке клубничный, который, впрочем, надоел столь же быстро, как и сливовый. Миссис Ричмонд с мужем решили чередовать их: один день джем из слив, на следующий — из клубники. Они бы охотно отказались от завтраков в отеле, но так было экономичней.

Утром второй среды корреспонденции на их имя у администратора не обнаружилось.

— Ты же не рассчитывал, что они станут думать о нас сейчас? — произнесла она досадливым тоном, поскольку она на это рассчитывала.

— Конечно, нет, — согласился Фред.

— Мне кажется, что я еще больна. Должно быть, это из-за того странного рагу, которое мы ели вчера вечером. Я тебе не говорила? Не мог бы ты сегодня сам сходить за газетой?

Фред отправился к торговцу газетами один. Он не нашел ни «Таймс», ни «Трибьюн». Ни даже обычных лондонских изданий. Он двинулся к другой газетной лавке, возле «Мархабы», отеля класса люкс. Какой-то человек по дороге пытался продать ему золотые часы. У Фреда сложилось впечатление, что все ищут возможности продать золотые часы.

У торговца еще оставался «Таймс» за прошлую неделю. Фред уже читал этот номер.

— Где «Таймс» за сегодня? — спросил он громко по-английски.

Мужчина средних лет грустно склонил голову за своим прилавком, то ли не понимая вопроса, то ли не зная на него ответа. Он спросил на французском, как дела.

— Byen[1], — не очень убедительно ответил Фред, — byen.

Местная французская газета, «Ля Вижи марокен», пугала крупными зловещими заголовками, которые Фред не сумел разобрать. Он знал «четыре языка: английский, ирландский, шотландский и американский», и утверждал, что этих четырех языков вполне достаточно для объяснения с обитателями любой части свободного мира.

В десять часов Фред, как бы случайно, оказался перед своим любимым кафе-мороженым. Обычно, прогуливаясь с женой, он был лишен возможности полакомиться, поскольку миссис Ричмонд, имевшая капризный желудок, не доверяла марокканским молочным продуктам, по крайней мере, не вскипятив их предварительно.

Официант ему улыбнулся и сказал:

— Добрый день, мистер Ричман.

Иностранцы никогда не могли произнести правильно его фамилию. Он не знал почему.

— Добрый день, — ответил Фред.

— Как дела?

— Очень хорошо, спасибо.

— Хорошо, хорошо, — повторил официант. Выглядел он между тем опечаленным и, похоже, хотел что-то сказать Фреду, но его английский был крайне ограниченным.

Фреда сильно удивило, что только отправившись на другой конец света, он открыл для себя самые лучшие сорта мороженого. Вместо того чтобы засесть в барах, молодежь Касабланки ела мороженое в различных кафе, как это делалось в юности Фреда, в Айове, во времена сухого закона. Здесь это было связано с мусульманской религией.

Вошедший юный оборвыш предложил почистить ботинки, но поскольку они в том не нуждались, Фред перевел взгляд на застекленный проем транспортного агентства на другой стороне улицы. Мальчик продолжал сипеть: «monsieur, monsieur!» — с такой настойчивостью, что Фреда уже подмывало прогнать его пинком. Разумнее всего было не обращать на нищих внимания. Они отставали быстрее, если их не замечали. В витрине агентства виднелась афиша с очень хорошенькой блондинкой в стиле Дорис Дэй в ковбойском костюме. Это был рекламный плакат авиакомпании Пан-Америкэн.

Чистильщик обуви, наконец, убрался. Лицо Фреда покраснело от сдерживаемого гнева. В обрамлении редких седых волос оно пламенело, как закатное солнце снежной зимой.

Вошел человек с кипой газет, французских газет. Несмотря на незнание языка, Фреду удалось разобрать заголовок на первой полосе. Он купил газету за двадцать сантимов и быстро направился в отель, оставив свою порцию мороженого наполовину недоеденной.

В тот самый момент, когда он открывал входную дверь, миссис Ричмонд закричала изнутри:

— Это ужасно! — У нее, как оказалось, уже имелся экземпляр этой газеты. — Тут ни слова о Кливленде!

В Кливленде жила Нэн, замужняя дочь Ричмондов. Не имело смысла спрашивать об их собственном доме. Он находился во Флориде, в тридцати километрах от мыса Кеннеди, и они всегда знали, что в случае войны этот район окажется под прицелом в первую очередь.

— Красные сволочи! — воскликнул Фред, багровея лицом. — Мерзкие негодяи! Что пишут в газете? Как это началось?

Миссис Ричмонд плакала.

— Как думаешь, Билли и Мидж могли быть на ферме у бабушки Хольт? — спросила она сквозь плач.

Не способный ответить, Фред начал перелистывать «Ля Вижи марокен» в поисках фотографий. Если не считать изображения гигантского облака грибовидной формы на первой полосе и клише Президента в ковбойской шляпе на второй, фотографии отсутствовали. Он попробовал читать редакционную статью. Безуспешно.

Зарыдав в голос, миссис Ричмонд выбежала из комнаты.

Фреду хотелось изорвать газету в клочья. Чтобы успокоиться, он хлебнул бурбона из бутылки, спрятанной в комоде. Затем вышел в прихожую и крикнул в закрытую дверь туалетной комнаты:

— Держу пари, они получили хороший удар возмездия!

Больше утешить ее было нечем.

Двумя днями ранее миссис Ричмонд написала два письма, одно своей внучке Мидж, другое матери Мидж, Нэн. Письмо Мидж гласило:

2 декабря

Дорогая мадемуазель Хольт,

Вот мы и здесь, в романтичной Касабланке, где древность переплетается с современностью. Из окна нашего номера в отеле видны пальмы, растущие на бульваре. Временами мне кажется, что мы и не покидали Флориду. В Марракеше мы купили подарки Билли и тебе. Вы получите их как раз к Рождеству, если почта будет работать нормально. Ты, конечно же, хочешь узнать, что в этих посылках, но тебе придется набраться терпения и подождать до праздника. Каждый день, моя милая, благодари Бога за то, что живешь в Америке. Если бы ты видела бедных марокканских детишек, попрошайничающих на улицах! Они не имеют возможности ходить в школу, а у многих из них даже нет обуви и теплой одежды. Не стоит думать, что здесь не бывает холодно, хотя это и Африка! Билли и ты, вы не знаете, как вам повезло.

Во время нашей поездки на поезде в Марракеш мы видели фермеров, возделывающих свои поля в декабре. Плуг здесь таскает осел или верблюжонок. Ты можешь рассказать об этом своему учителю географии, ему, наверное, будет интересно узнать.

Касабланка просто завораживает, и я часто думаю, что было бы чудесно, если вы с Билли могли бы в этом убедиться. Надеюсь, однажды это случится!

Будь послушной, помни о том, что скоро Рождество.

Твоя любящая бабушка,

«Грэмс»

Второе письмо, адресованное матери Мидж, выглядело следующим образом:

2 декабря. Понедельник, пополудни.

Дорогая Нэн,

Не имеет смысла притворяться перед тобой. Ты догадалась обо всем еще по первому моему письму, раньше, чем я сама осознала свои истинные чувства. Да, Марокко это ужасное разочарование. Ты не поверишь некоторым вещам, которые тут происходят. Так, например, совершенно невозможно в этой стране отправить по почте посылку! Мне придется ждать, когда мы окажемся в Испании, чтобы послать рождественские подарки Билли и Мидж. Только ты не говори им!

В Марракеше было ужасно. Мы с Фредом заблудились в мусульманских кварталах и уже думали, что не сумеем оттуда выбраться. Грязь там невообразимая, но я не хочу о ней говорить, я от этого заболеваю. После такого плачевного приключения я отказалась покидать отель до отъезда. Фред вышел из себя, и мы уехали в Касабланку ночным поездом. В Касабланке, по крайней мере, есть подходящие рестораны. Можно получить приличный обед во французском стиле за один доллар.

После всего написанного ты не поверишь, что мы остаемся здесь еще на две недели. Именно через такое время отплывает наш корабль в Испанию. Еще две недели! Фред хотел взять билеты на самолет, но ты же знаешь меня. Я скорее соглашусь добираться со всем нашим багажом по местной железной дороге, это единственное оставшееся средство.

Я закончила ту книгу, что брала с собой. И читать больше нечего, кроме газет. Они выходят в Париже и пишут только об Индии и Анголе, что меня угнетает, или о европейской политике, которая, на мой взгляд, чересчур суетлива. Кто такой канцлер Цукер, и какое отношение он имеет к войне индийцев? Я думаю, если люди сядут и просто постараются понять друг друга, большая часть так называемых международных проблем сама по себе исчезнет. Это мое мнение, но лучше мне его, конечно, держать при себе. Поделись я с Фредом, с ним бы случился апоплексический удар. Ты знаешь Фреда! Он говорит, что достаточно сбросить на Красный Китай одну бомбу, чтобы мы о них больше не услышали. Милый старый Фред!

Надеюсь, что у вас с Дэном все в порядке, и Дэн по-прежнему дэн-ди. Надеюсь также, что Б&М стараются в школе. Мы оба чуть не сошли с ума от радости, узнав, что Билли получил 20 по географии. Фред говорит, что это благодаря тем историям, которые он рассказывает ему о наших путешествиях. На этот раз не исключено, что он прав.

Обнимаю, целую,

«Грэмс»

Накануне Фред забыл отправить письма. Но после того, что сообщили газеты, это, наверное, уже не имело значения. Все Хольты: Нэн и Дэн, Билли и Мидж, скорее всего, были мертвы.

— Так странно, — сказала миссис Ричмонд за завтраком в ресторане, — не могу поверить, что это на самом деле произошло. Ничего здесь не изменилось. Мне кажется, все должно было измениться.

— Красные мерзавцы.

— Хочешь допить мое вино? Я чересчур расстроена.

— Что делать? Попробовать позвонить Нэн?

— Трансатлантический звонок? Может лучше телеграмму?

После завтрака они зашли в почтовое отделение и заполнили бланк. В конце концов остановились на следующем тексте: КАК ВЫ ВСЕ ВОПРОС КЛИВЛЕНД ЗАТРОНУТ ВОПРОС ПРОСИМ СРОЧНО ОТВЕТИТЬ. Пятнадцать долларов, чтобы отослать эту телеграмму. Полтора доллара за слово. Дорожные чеки почта не принимала. Фред отправился в Банк Марокко на другой стороне площади.

Кассир осмотрел чек Фреда с сомнением на лице и попросил паспорт. Взяв чек и паспорт, он скрылся за дверью кабинета в глубине банковского зала. Время шло, и Фред чувствовал, как нарастает его раздражение. Обращались с ним в этой стране с самым минимальным уважением. Наконец, кассир вернулся в сопровождении тучного господина, ничуть не моложе Фреда, в полосатом костюме и с цветком в бутоньерке.

— Вы мистер Ричман? — спросил он.

— Да, конечно. Гляньте на фотографию в паспорте.

— Очень сожалею, мистер Ричман, но мы не можем выдать наличные по этому чеку.

— Что это значит? Я уже обменивал чеки именно здесь. Послушайте, я записал даты: 28-го ноября — 40 долларов, 1-го декабря — 20 долларов.

Человек покачал головой.

— Сожалею, мистер Ричман, но мы не в состоянии оплатить эти чеки.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Позовите директора!

Все люди в банке, работники и посетители, уставили взгляды на Фреда, лицо которого уже пылало.

— Я директор, — ответил человек в полосатом костюме. — До свидания, мистер Ричман.

— Это дорожные чеки Америкэн Экспресс, они действительны по всему миру!

Директор вернулся в свой кабинет, кассир ждал, когда подойдет следующий клиент из очереди.

— Дорогая, мы зайдем на почту позже, — сказал он жене.

Она не стала спрашивать почему, а сам он не захотел ничего объяснять.

Они купили продуктов, чтобы поесть в гостиничном номере, поскольку миссис Ричмонд не чувствовала в себе достаточно сил переодеваться к обеду в ресторане.

Директор отеля, худой и нервный человек в круглых металлических очках, ожидал их перед стойкой администратора. Ни слова не говоря, он протянул счет за комнату.

Фред в гневе запротестовал:

— Мы уже заплатили. До 12-го числа этого месяца. Чего вам еще надо?

Директор улыбнулся, показав золотые зубы. Он объяснил на приблизительном английском, что это счет.

— Nous sommes payée[2], — сказала миссис Ричмонд приветливым голосом. Затем, уже шепотом, добавила мужу: — Покажи ему квитанцию.

Директор изучил квитанцию. Потом затряс головой:

— Non, non, non![3]

Он снова протянул Фреду счет, не возвращая квитанции.

— Я сохраню ее, большое спасибо, — улыбнулся он, отступая на несколько шагов.

Фред без раздумий схватил его за запястье и выкручивал ладонь до тех пор, пока тот не выпустил квитанцию. Директор что-то завыл на арабском. Фред сорвал с доски ключ от 216-го номера, взял жену за локоть и потащил вверх по лестнице. Навстречу им попался человек в красной феске, спешащий на зов директора.

Когда они добрались до комнаты, Фред запер за собой дверь. Его трясло. Он задыхался. Миссис Ричмонд усадила его и смочила лоб холодной водой. Через пять минут под дверь подсунули бумагу. Это был счет.

— Нет, вы только посмотрите! — воскликнул Фред. — Сорок дирхемов в день. Восемь долларов! Подлое отродье!

Обычная плата составляла двадцать дирхемов в день, а Ричмонды, снимавшие номер на полмесяца, оплачивали по пятнадцать.

— Погоди, Фредди, успокойся!

— Прощелыга!

— Это, вероятно, недоразумение.

— Он ведь видел квитанцию, разве нет? Он сам ее выписывал. Знаешь, почему он так себя ведет? Из-за того, что случилось. И еще, я теперь не могу здесь получить деньги по дорожным чекам. Мерзавцы!

— Ну, ну, Фредди, — мягкими движениями она отерла ему влажной губкой виски и шею.

— Никакой Фредди этого не потерпит! Я знаю, что сейчас сделаю. Я иду подавать жалобу в американское консульство.

— Это очень хорошая идея, но не сегодня, Фредди. Давай отдохнем немного. Мы слишком устали и переволновались. А завтра мы пойдем вместе. Возможно, в консульстве что-нибудь известно по поводу Кливленда.

Миссис Ричмонд была прервана срочным позывом своей болезни. Она вышла, но тотчас же вернулась.

— На двери туалета висит замок, — сказала она с округлившимися от ужаса глазами.

С трудом она начинала осознавать, что происходит.

Вечером, после скромного обеда из оливок, сэндвичей с сыром и инжира, миссис Ричмонд попыталась встретить козни судьбы с мужеством смирения.

— В конце концов, нам сильно повезло, что мы здесь. По крайней мере, мы живы. Мы можем благодарить Бога.

— Если бы на них сбросили бомбу двадцать лет назад, мы бы не оказались в этом положении. Разве я не говорил, что их нужно разбомбить?

— Да, дорогой. Но теперь уже ничего не изменишь. Старайся видеть во всем хорошую сторону, как я.

— Мерзкие красные.

Не осталось ни капли бурбона. Стояла ночь. На другом краю площади светящаяся реклама, расхваливающая сигареты Olympique Bleue (C'est mieux!)[4], мигала, как и каждую их ночь в Касабланке. Ничто, похоже, не было затронуто катастрофой, случившейся за океаном.

— У нас закончились конверты, — пожаловалась миссис Ричмонд. Она сидела над письмом к дочери.

Фред смотрел в окно, представляя, как это могло происходить: летящие самолеты, наверное, закрыли все небо. А в Индии и в Анголе продолжаются бои? Как выглядит сейчас Флорида? Он давно хотел выстроить атомное убежище во дворе их дома, но жена противилась. Не имеет смысла теперь выяснять, кто из них был прав.

— Который час? — спросила миссис Ричмонд, заводя будильник.

Он глянул на свои часы, которые всегда шли точно.

— Ровно одиннадцать.

Часы марки Accutron были подарены его родной компанией Iowa Mutual Life, когда он выходил на пенсию.

Со стороны набережных послышался нестройный гул, крики, стук метала о металл. Шум нарастал, и появилась голова процессии в лохмотьях, поднимавшейся по бульвару. Фред опустил жалюзи и продолжал наблюдать сквозь щели.

— Они что-то жгут, — сказал он жене. — Иди, глянь.

— Не хочу на это смотреть.

— Какая-то статуя, или чучело. Не пойму, кого оно представляет. Кого-то, кажется, в ковбойской шляпе. Бьюсь об заклад, это местные коммунары.

Достигнув площади, на которую выходил фасадом их Бельмонт, толпа повернула налево, туда, где располагались большие отели класса люкс Мархаба и Эль Мансур. Оборванцы били в барабаны, колотили жестяными мисками, дули в инструменты, напоминающие звучанием волынки. Вместо того чтобы идти стройными рядами, они выполняли какие-то танцевальные движения, подпрыгивали и кружились. Они свернули за угол, и Фред потерял их из виду.

— Держу пари, вся городская голытьба вышла дудеть в свои дудки, — произнес Фред язвительно. — Все уличные торговцы часами и все чистильщики обуви Касабланки.

— Кажется, они счастливы, — сказала миссис Ричмонд. Она снова начала плакать.

Этой ночью Ричмонды спали в одной постели, впервые за последние несколько месяцев. Шум манифестации продолжался — то громче, то тише, то ближе, то дальше — в течение нескольких часов. Это сильно отличало нынешнюю ночь от предыдущих. На удивление в Касабланке обычно было очень тихо и спокойно после десяти часов вечера.

Американское консульство выглядело, как после обстрела. Входная дверь болталась на одной петле. Слегка поколебавшись, Фред вошел. В комнатах нижнего этажа царил разгром, мебель исчезла, равно как оторванные напольные покрытия и содранная накладная лепнина. Шкафы с картотеками консульства были опустошены, их содержимое сожжено посреди самой большой комнаты. С оголенных стен с угрозой смотрели намалеванные сажей какие-то лозунги на арабском.

Выходя из консульства, он заметил лист бумаги, приколотый кнопками к двери. Напечатанный на машинке текст гласил:

«Всем американцам, туристам и резидентам, настоятельно рекомендуется покинуть Марокко до окончания нынешнего кризиса. Консул не может гарантировать безопасность тем, кто решит остаться».

Юный чистильщик обуви, шерстяной берет которого плохо скрывал болячки на коже головы, попытался подсунуть свой ящик под ногу Фреда.

— Пошел! Убирайся отсюда! Я знаю, что происходило вчера вечером. Это ты и типы, подобные тебе, все тут разграбили. Жулье коммунистическое!

Мальчик неуверенно улыбнулся и попытался поставить ногу Фреда на ящик.

— Monsieur, monsieur, — сипел он. Или, может быть, — merci, merci.[5]

К полудню центр города наполнился американцами. Фред очень удивился, увидев их столько в Касабланке. Что они здесь делали? Где прятались? Большинство направлялось в аэропорт на машинах, перегруженных багажом. Некоторые летели в Англию, другие в Германию. Испания, утверждал кто-то, не очень надежна, но, конечно же, не идет ни в какое сравнение с Марокко. Они разговаривали с Фредом резко, почти грубо.

Он вернулся в отель, где его ожидала миссис Ричмонд. Они решили, что кто-нибудь из них должен все время оставаться в номере. Он ступил на лестницу. Директор попробовал всунуть ему в руку другой счет.

— Я вызову полицию, — погрозил он.

Фред был чересчур взбешен, чтобы отвечать. Ему очень хотелось дать ему кулаком по морде, а затем растоптать его дурацкие очки. Будь он лет на пять моложе, непременно бы это сделал.

— Они отключили воду, — объявила миссис Ричмонд, впуская его. — И человек в красной феске пытался проникнуть в номер, но я, слава Богу, накинула цепочку. Теперь мы не можем ни умыться, ни воспользоваться биде. Я не знаю, что будет. Я боюсь.

Она не захотела слушать того, что Фред рассказывал о консульстве.

— Нам надо отправляться на самолете, — настаивал он. — В Англию. Все американцы летят туда. На двери была бумага, где консул…

— Нет, Фред. Нет. Только не самолет. Ты не заставишь меня подняться в него. Двадцать лет я обходилась без них. И не собираюсь начинать заново.

— Но это форс-мажорные обстоятельства. Мы вынуждены. Дорогая, будь же благоразумной.

— Я отказываюсь об этом говорить. Не кричи, Фред Ричмонд. Мы сядем на наш корабль, когда он будет готов к отплытию, и точка. А сейчас нам нужна минеральная вода. Возьми четыре бутылки, и хлеб, и… Но нет, ты половину забудешь. Я составлю тебе список.

Вернувшийся четырьмя часами позже, уже вечером, Фред принес бутылку содовой, черствый батон хлеба и коробку плавленого сыра.

— Это были все деньги, которые у меня оставались. Они не хотят моих дорожных чеков. Ни в банке, ни в Мархабе. Нигде.

На его красном и грязном лице проступили фиолетовые пятна. Голос был сиплым. Он кричал несколько часов.

Половину воды из бутылки миссис Ричмонд потратила на то, чтобы умыть лицо себе и Фреду. Затем сделала сэндвичи с сыром и клубничным джемом, все время продолжая говорить на отвлеченные темы. Она боялась, что у мужа начнется приступ.

В четверг, двенадцатого, за день до ожидаемого отплытия, Фред отправился в транспортное агентство, чтобы узнать, у какого причала находится их корабль. Ему сообщили, что рейс отменен окончательно. Корабль, югославский сухогруз, отбыл в Норфолк еще 4-го декабря. Очень вежливо работник агентства вернул ему стоимость билетов… американскими долларами.

— Не могли бы вы выдать мне их в дирхемах?

— Вы оплачивали билеты в долларах, мистер Ричмонд. — Служащий говорил на английском чересчур изысканно и точно, и это раздражало Фреда больше, чем откровенный французский акцент. — Вы оплачивали дорожными чеками Америкэн Экспресс.

— Я бы предпочел иметь дирхемы.

— Боюсь, это невозможно.

— А если один к одному? Что скажете? Один дирхем за один доллар.

Он даже не злился, предлагая такой вопиюще несправедливый обмен. Он уже пытался его провести, много раз… в банках, магазинах, просто на улице.

— Правительство запретило нам обменивать американские доллары, мистер Ричмонд. Я искренне огорчен тем, что не сумел вам помочь. Однако в качестве оплаты билетов на самолет, я мог бы принять ваши деньги. Если у вас их достаточное количество.

— Вы не оставляете мне выбора. — (Он подумал: «Она закатит истерику».) — Во сколько обойдутся два билета до Лондона?

Работник агентства назвал цену.

Фред взорвался.

— Это неприкрытый грабеж! Дороже, чем первый класс до Нью-Йорка!

Служащий улыбнулся:

— Рейсов до Нью-Йорка больше не предвидится, мистер Ричмонд.

Волей-неволей, Фред подписал дорожные чеки. Ему пришлось отдать все чеки и почти все наличные, которые вернули за неиспользованные билеты на корабль. Оставалось лишь пятьдесят долларов. Но у миссис Ричмонд имелись свои дорожные чеки Америкэн Экспресс, к которым они еще не притрагивались. Он посмотрел на билеты, отпечатанные на французском.

— Что тут написано? Когда вылет?

— Четырнадцатого. В субботу. В двадцать часов.

— А на завтра ничего нет?

— Сожалею. Вы должны быть довольны тем, что мы продали вам эти билеты. Наш головной офис находится в Париже, и мы получили оттуда указание зарезервировать билеты для американцев на все рейсы Пан-Америкэн. Иначе мы ничего не смогли бы для вас сделать.

— Понимаю. Дело в том, что нигде, даже в банках, не хотят принимать американскую валюту. Сегодня наш последний оплаченный день в отеле, а если придется провести там еще и пятницу…

— Вы можете перебраться в зал ожидания аэропорта.

Фред снял с руки свой Accutron.

— В Америке эти часы стоят сто двадцать долларов, если без торговой наценки. Не интересуетесь?..

— Сожалею, мистер Ричмонд. У меня уже есть часы.

Вложив билеты в паспорт, Фред вышел. Он с удовольствием купил бы мороженого в кафе напротив, но было не на что. У него не имелось даже того, что можно продать, за исключением часов. Они прожили всю неделю на те деньги, что принесла продажа будильника и электробритвы. Но эти дирхемы закончились.

Уже на углу улицы он услышал, как кто-то зовет его по имени.

— Мистер Ричмонд! Мистер Ричмонд!

Это был служащий транспортного агентства. С застенчивым видом он вынул одну купюру в десять дирхемов и три по пять. Фред взял деньги и отдал часы. Человек надел Accutron вместо своих старых часов. Он улыбнулся и протянул руку. Фред повернулся к нему спиной.

«Пять долларов, — думал он, — пять долларов».

Ему было чересчур стыдно, чтобы сразу возвращаться в отель.

Миссис Ричмонд в номере не оказалось. Человек в красной феске укладывал их одежду и туалетные принадлежности в чемоданы.

— Эй, — крикнул Фред. — Чем это вы тут занимаетесь? А ну, прекратите!

— Оплатите свой счет, — завопил директор, прятавшийся в глубине коридора. — Оплатите счет или съезжайте.

Фред хотел помешать человеку упаковывать их чемоданы. Он злился на жену, которая, очевидно, отправилась в туалет, бросив номер без присмотра.

— Где моя жена? — спросил он у директора. — Это нарушение неприкосновенности жилища!

Он начал браниться. Человек в красной феске продолжил упаковку чемоданов.

Фред сделал над собой усилие, чтобы успокоиться. Он не может позволить себе приступ. В конце концов, одна или две ночи в зале ожидания аэропорта мало что изменят. Он выпроводил человека и сам уложил чемоданы. Потом позвонил портье. Человек в красной феске вернулся и помог ему спустить багаж вниз. Усевшись на самый большой чемодан в темном холле отеля, Фред принялся ожидать возвращения жены. Она, вероятно, пошла в «их» ресторан, где им все еще позволяли пользоваться туалетом. Владелец не понимал, почему они перестали у него обедать, но не хотел выглядеть негостеприимным, надеясь, что посетители вернутся.

Чтобы убить время, Фред пытался вспомнить фамилию того англичанина, которого они как-то приглашали в свой дом во Флориде три года назад. Какая-то очень забавная фамилия, произносившаяся совсем не так, как пишется. Время от времени он выходил на улицу посмотреть, не идет ли жена. Каждый раз, когда он пробовал спрашивать у директора, куда она пошла, тот возобновлял свои стенания визгливым голосом. Постепенно Фред приходил в отчаяние. Она давно бы уже успела вернуться. Он позвонил в ресторан. Владелец знал английский в достаточной степени, чтобы ответить, что сегодня она ни разу за день не наносила визитов в их туалеты.

Через час после захода солнца Фред отправился в полицейский комиссариат. Здание комиссариата, отделанное под мрамор, располагалось в бывшей мусульманской части города, куда американцам в консульстве советовали не заходить с наступлением темноты.

— Моя жена пропала, — заявил он одному из людей в серой форме. — Думаю, она могла стать жертвой похищения.

Полицейский что-то ответил по-французски резким тоном.

— Моя жена, — повторил Фред громко, сопровождая слова неопределенными жестами.

Полицейский взялся о чем-то болтать со своими коллегами. Хамство явно было демонстративным.

Фред достал паспорт и потряс им перед носом полицейского.

— Вот мой паспорт, — сорвался он на крик. — Моя жена пропала. Кто-нибудь понимает меня? Наверняка, кто-то знает английский. Анг-лий-ский!

Полицейский пожал плечами и вернул паспорт обратно.

— Моя жена! — кричал Фред в истерике. — Послушайте, моя жена, моя жена, моя жена!

Полицейский, худой и усатый, схватил Фреда за воротник костюма и, силой протащив по длинному темному коридору, воняющему мочой, втолкнул в какую-то комнату. Она оказалась камерой. Дверь, закрывшаяся за ним, была сделана не из металлических прутьев, а из дерева, обитого листами цинка. Освещение отсутствовало, воздух тоже. Он ревел медведем, пинал дверь, барабанил в нее кулаками, пока не почувствовал, что сильно поранил руку. Он остановился, чтобы высосать кровь из боязни заражения.

После того, как глаза привыкли к темноте, ему удалось немного осмотреться. Камера была не просторнее их номера 216 в Бельмонте, но содержала в себе народу намного больше, чем Фред мог предположить. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, вдоль стен: притихшая смутная масса в отрепье и грязи, молодые и старые. Ассамблея оборванцев.

Все собравшиеся с изумлением взирали на мистера американца.

Фреда выпустили из полиции на следующее утро. Не сказав ни слова, он направился в отель. Он был взбешен, но еще больше напуган.

Его жена в отель не возвращалась. Три чемодана каким-то чудом стояли там, где он их оставил. Директор требовал, чтобы он покинул холл. Фред не стал протестовать. Время его проживания закончилось, а денег, чтобы просить о продлении еще на день, не хватало даже по старому тарифу.

Выйдя наружу, он остановился на тротуаре, не зная, что делать. Его брюки были измятыми, и он боялся (хотя сам и не ощущал), что они пахнут тюрьмой.

Полицейский, регулировавший движение на площади, бросал на него косые взгляды. Фред испугался, что его опять заберут в тюрьму. Он подозвал такси и велел ехать в аэропорт.

— Oú?[6] — переспросил водитель.

— Аэропорт, аэропорт, — повторил он с раздражением. Таксисты могли бы, по крайней мере, понимать английский.

Где его жена? Где Бетти?

Когда они добрались до аэропорта, водитель потребовал пятнадцать дирхемов, совершенно баснословную сумму для Касабланки, где такси обходились в сущую мелочь. Поскольку он не подумал обговорить цену заранее, пришлось платить.

Зал ожидания кишел пассажирами, но американцев почти не наблюдалось. Воздух был таким же спертым, как в камере. Ни одного носильщика. Через толпу не протолкнешься. Он поставил чемоданы у входа и уселся на самый большой из них.

Человек в серо-зеленой форме и черном берете попросил по-французски показать ему паспорт.

— Votre passeport[7], — повторял он терпеливо, пока Фред не понял.

Он изучил каждую страницу, демонстрируя сильное недоверие, но, в конце концов, все-таки вернул паспорт.

— Вы говорите по-английски? — спросил Фред.

Поскольку человек носил другую форму, он подумал, что, может, охрана аэропорта не относится к городской полиции.

Человек ответил потоком хриплых арабских слов.

«Возможно, — сказал себе Фред, — ей придет в голову мысль поискать меня здесь. Но с чего ей это делать? Она скорее останется ждать перед отелем».

Он представлял, как в Англии, уже в безопасности, он рассказывает свою историю консулу. Сколько международных последствий это вызовет. Какая все-таки фамилия у того знакомого англичанина? Он живет в Лондоне. Начинается на «с» или на «ч».

Элегантная женщина средних лет присела на другой край его чемодана и начала бегло говорить по-французски, сопровождая речь быстрыми жестами холеной руки, похожими на каратистские пассы. Она пыталась ему что-то объяснить, но он не понимал ни слова. Она залилась слезами. Фред не мог предложить ей свой платок. Он весь изгрязнился прошлой ночью.

— Моя жена пропала, — пожаловался он ей. — Моя… жена… пропала. Моя жена.

— Billet, — умоляла женщина. — Votre billet.[8]

Она показала толстую пачку дирхемов в крупных купюрах.

— Я бы очень хотел понять, что вы желаете.

Неожиданно она вскочила, как в порыве гнева, и быстро ушла, словно он ей сказал что-то оскорбительное.

Он почувствовал, что кто-то тянет его за ботинок. Он вспомнил с мгновенно нахлынувшим ужасом, как накануне ночью проснулся в камере оттого, что какой-то старик пытался снять с него ботинки, но не смог разобраться в системе шнуровки.

Но это был всего лишь мальчик со щетками, уже принявшийся чистить ему откровенно грязные ботинки. Он оттолкнул его.

Следовало съездить в отель, посмотреть, не вернулась ли жена, но у него не оставалось денег на такси, и он не осмеливался никому в этом зале доверить присмотр за чемоданами.

Он не мог, между тем, покинуть Касабланку без жены. Разве мог он так поступить? Но если он останется, а полиция откажется его слушать, что тогда делать?

К десяти часам вечера зал ожидания немного успокоился. За целый день ни один самолет не прибыл и не улетел. Все ожидали послезавтрашний рейс до Лондона. Как эти люди со своим багажом могут вместиться в один единственный самолет, будь то самый крупный лайнер? У всех ли них есть билеты?

Они спали где попало: на скамейках, газетах, расстеленных прямо на бетонном полу, на узких подоконниках. Фред был одним из самых счастливых, потому что мог спать на своих трех чемоданах.

Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что у него украли паспорт вместе с билетами. Бумажник из заднего кармана брюк не вытащили, потому что он спал на спине. В нем оставалось девять дирхемов.

Утром в канун Рождества Фред вышел в город, чтобы угостить себя мороженым. Похоже, никто не отмечал этот праздник в Касабланке. Большинство магазинов бывшего мусульманского квартала, где Фред нашел комнату в отеле за три дирхема в день, работало, в то время как в европейской части города было невозможно догадаться, закрыты ли магазины постоянно или только сегодня.

У Бельмонта Фред остановился, как обычно, чтобы справиться, нет ли каких известий о миссис Ричмонд. Директор, который теперь был очень вежлив, сказал, что никаких новостей не поступало. В полиции имелось описание ее примет.

Чтобы оттянуть момент, когда он усядется перед своим мороженым, Фред зашел на почту и спросил, нет ли ответа на телеграмму, посланную в американское посольство в Лондоне. Ответа не было.

Когда он устроился за столиком, мороженое показалось ему менее вкусным, чем раньше. Он получил от него так мало удовольствия! Он просидел целый час перед пустой вазочкой, глядя в окно на дождь. Он был один. Витрины транспортного агентства напротив были закрыты тяжелым металлическим занавесом, желтая краска на котором облупилась.

Официант присел за его столик.

— Il pleut, monsieur Richman. Il pleut.[9]

— Да, — ответил Фред. — Накрапывает. Моросит. Выпадают осадки.

У официанта было мало английских слов.

— Счастливого Рождества! С Новым годом!

Фред покивал головой.

Когда дождик стих, он медленно двинулся к площади Объединенных Наций. Нашел сухую скамейку под пальмой. Несмотря на промозглую сырость, ему не хотелось возвращаться в свою комнату в гнусном отеле и проводить остаток дня, примостившись на краю кровати.

В сквере он был не один. Несколько человек в джеллабах с наброшенными на голову капюшонами сидели на скамейках и прогуливались по аллеям. Джеллабы идеально подходили для дождливой погоды… Три дня назад Фред продал свою накидку Лондонский Туман за двадцать дирхемов. После того, как он выучился считать по-французски, продавать удавалось дороже.

Самым трудным (и тут он еще не преуспел) было научиться не думать. Когда это все же получалось, он не выходил из себя и не испытывал страха.

В полдень завыла сирена на вершине красивой башни в глубине площади, башни, с которой можно было полюбоваться всей Касабланкой целиком. Фред достал из кармана пиджака сэндвич с сыром и медленно съел его, откусывая по чуть-чуть. Затем вытащил маленькую плитку шоколада с миндалем. Рот наполнился слюной.

Юный чистильщик обуви быстро пересек аллею и с ходу бухнулся перед ним на колени. Он попытался поднять его ногу, чтобы поставить на свой ящик.

— Нет, — сказал Фред. — Пошел вон.

— Monsieur, monsieur, — настаивал мальчик. Или, может быть, — merci, merci.

Фред посмотрел на свои ботинки с виноватым видом. Они страшно загрязнились. Он не чистил их уже недели.

Мальчишка продолжал городить слова, лишенные смысла. Его глаза не отрывались от шоколадной плитки. Фред оттолкнул его ногой. Мальчик потянулся рукой к шоколадке. Фред ударил его наотмашь. Плитка шоколада упала на землю недалеко от чистильщика, который, жалобно хныча, остался лежать на боку.

— Ах ты, плут! — закричал Фред.

Это было откровенное воровство. Он пришел в ярость. Он имел на это право. Поднимаясь со скамейки, он случайно наступил на ящик чистильщика. Тот развалился.

Мальчишка начал ругаться на арабском. Ползая на четвереньках, он собирал обломки своего скарба.

— Ну, ты сам напросился, — зарычал Фред.

Он принялся пинать его по бокам. Мальчик ловко вертелся на земле, похоже, привыкший к такому обращению.

— Наглый попрошайка! Пройдоха! — хрипло ревел Фред.

Он наклонился, чтобы схватить мальчишку за волосы, но они были пострижены чересчур коротко из-за вшей. Он еще раз ударил его в лицо, но тот увернулся, вскочил на ноги и бросился наутек.

Преследовать не имело смысла. Бегал он быстрее. Гораздо быстрее.

Лицо Фреда побагровело, на нем отчетливо проступили фиолетовые пятна. Седые волосы, явно требующие стрижки, спадали на лоб. Пока он бил мальчика, вокруг него, оказывается, собралась толпа арабов или мусульман, или еще кого-то. Он не сумел ничего прочесть на их темных морщинистых лицах.

— Вы видели? — спросил он громко. — Видели, что этот маленький воришка хотел сделать? Он пытался украсть… мой шоколад.

Один из людей, в длинной джеллабе с коричневыми полосами, сказал что-то, прозвучавшее, как бульканье воды в кране. Другой, помоложе, одетый по-европейски, ударил Фреда по лицу. Пошатываясь, тот отступил на несколько шагов.

— Послушайте! — воскликнул он.

Фред не успел сказать, что он американский гражданин. Он получил второй удар и упал на землю. В этот момент подключились пожилые и принялись пинать его ногами. Одни пинали по голове, другие по ребрам, кому не хватило места, удовольствовались ногами. Странно, но никто не пытался пнуть его в низ живота.

Мальчик-чистильщик наблюдал со стороны. Когда Фред потерял сознание, он приблизился и стянул с него ботинки. Человек помоложе, который нанес первый удар, забрал его костюм и ремень. Фред поступил разумно, оставив бумажник в отеле.

Придя в себя, он обнаружил, что сидит на скамейке. Полицейский что-то говорил ему по-арабски. Фред непонимающе потряс головой. Голова отозвалась жуткой болью: падая, он разбил себе висок. Полицейский перешел на французский. Фреда знобило. Удары ногами нанесли меньше повреждений, чем он боялся. За исключением того, который моложе, все остальные были обуты в войлочные тапочки. Он чувствовал только тупую боль на лице. Однако вся рубашка спереди была заляпана кровью, и во рту ощущался металлический привкус. Он замерз, его колотило от холода.

Полицейский, покачав головой, удалился.

И в этот самый момент Фред вспомнил фамилию англичанина, который обедал у них в гостях во Флориде. Cholmondeley. Произносить следовало: Чам-ли. Но его адрес из забвения так и не всплыл.

Кое-как поднявшись со скамейки, он заметил, что ботинки исчезли. Гравий больно ранил непривычные ступни босых ног. Он мог дать голову на отсечение, что это мальчишка-чистильщик украл его обувь.

Застонав, он снова опустился на скамейку. Он надеялся, что ему было больно, этому сучьему сыну. Он надеялся всем своим сердцем. До зубовного скрежета надеялся, что он ему еще попадется. Подлый воришка! Он надает ему таких пинков, что тот запомнит на всю жизнь. Мерзкий маленький коммунистический голодранец! Он ему всю рожу испинает.

Перевод с английского: Иван Логинов

Примечания

1

Хорошо (искаж. франц.). — Прим. переводчика.

2

У нас оплачено (франц.). — Прим. перев.

3

Нет, нет, нет! (франц.) — Прим. перев.

4

Голубой олимпиец (Это лучше всего!) (франц.) — Прим. перев.

5

Господин… спасибо (франц.). — Эти слова в беглой речи неискушенному слуху могут показаться похожими. — Прим. перев.

6

Куда? (франц.). — Прим. перев.

7

Ваш паспорт (франц.). — Прим. перев.

8

Билет. Ваш билет (франц.). — Прим. перев.

9

Дождь, мистер Ричман. Дождь (франц.). — Прим. перев.

Content

Томас М. Диш
Касабланка

Примечания