Рэй Брэдбери

ВЕСЬ ГОРОД СПИТ

Стоял жаркий летний вечер. Маленький городок, расположенный в самом центре Иллинойса, отделялся от остального мира рекой, лесом и глубокой лощиной. Тротуары еще не остыли от жгучего дневного солнца. Лавочки закрывались, и улицы погружались в темноту. Было две луны: одну образовывал светящийся циферблат часов над черным и торжественным зданием суда, другая, настоящая, цвета ванили, медленно всходила на темно-синее небо.

В аптеке гудели вентиляторы, в тени старомодного навеса сидели не видимые с улицы люди. Дети играли на дороге, мощенной кирпичом, которому сумерки придавали багровый оттенок. С сухим хлопком закрывались двери, проскрипев напоследок несмазанными петлями. Трава и деревья стонали от жары.

На веранде дома сидела в одиночестве Лавиния Неббс. В свои тридцать семь она оставалась хрупкой и стройной. Время от времени она подносила к губам стакан лимонада, который держала длинными тонкими пальцами. Она ждала.

— А вот и я, Лавиния.

Лавиния обернулась. У дома, среди зарослей цинний и гибискусов, наполнявших ночь ароматами, стояла Франсина. Одетая во все белое, она, несмотря на тридцать пять лет, выглядела молодой девушкой.

Мисс Лавиния Неббс поднялась, поставила на перила пустой стакан и закрыла дверь дома на ключ.

— Прекрасный вечер, чтобы пойти в кино.

— Куда это вы собрались? — крикнула бабушка Хэнсом с веранды дома напротив.

Они ответили с другого берега темноты, разделявшей их:

— Идем в кинотеатр «Элита» смотреть Гарольда Ллойда в «Да здравствует опасность!»

— В такую-то ночь могли бы и не ходить, — проворчала бабушка Хэнсом. — Да еще этот Шатун, который душит женщин. Лично я закрываюсь вместе с моим ружьем…

Дверь в доме старухи хлопнула, и послышался скрежет ключа, поворачивающегося в замке.

Женщины вышли на дорогу. Лавиния вдыхала горячий воздух, поднимающийся с тротуара, как с раскаленной плиты.

Под их ногами, словно корка пережаренного хлеба, потрескивал асфальт. Жар обволакивал ноги, проникал под юбки.

— Лавиния, ты совсем не веришь тому, что рассказывают об этом Шатуне?

— Ты же знаешь, женщины обожают почесать языки.

— Однако месяц назад была убита Хэтти Макдоллис; Роберта Ферри за месяц до того. А сейчас вот пропала Элиза Рэмселл…

— Могу поспорить, Хэтти Макдоллис сбежала с коммивояжером.

— Да, но остальные… которые были задушены… Их уже четверо. Горят, их нашли с синими лицами и вывалившимися языками.

Они подошли к краю лощины, разделявшей город на две части. Позади оставались освещенные дома и далекая музыка, звучавшая по радио. Перед ними чернел глубокий провал, из которого тянуло сыростью.

— Может, лучше не ходить в кино? — спросила Франсина. — Шатун вполне способен выследить нас и убить. Не нравится мне эта лощина. Посмотри, какая она мрачная, принюхайся к ее запахам и послушай.

Со дна лощины, где застаивались таинственные и зловонные туманы, поднимался вверх слитный гул тысяч жужжащих мух и москитов.

— Во всяком случае, не я буду жертвой, — снова заговорила Франсина. — Потому что не я стану переходить эту лощину поздней ночью. Это будешь ты, Лавиния. Ты спустишься по ступенькам, ведущим на раскачивающийся мост, потом пойдешь по нему к другому краю. А Шатун, возможно, притаился за деревом и поджидает тебя. Я и в церковь ни за что не соглашусь идти, если мне придется проходить над лощиной одной, даже средь бела дня.

— Глупости, — сказала Лавиния Неббс.

— Это ты станешь прислушиваться на дорожке к звуку собственных шагов. Ты, а не я. И потом, там будут тени… Лавиния, как можешь ты жить совершенно одна в этом доме?

— Старые девы любят жить в одиночестве, — ответила Лавиния.

Она указала на маленькую тропинку, темную и знойную.

— Пойдем здесь, так ближе.

— Я боюсь.

— Еще не опасно. Шатун выходит позже.

Лавиния, холодная, как ледышка, взяла свою спутницу за руку и повела по извилистой тропке, полной шума стрекоз, москитов и лягушек.

— Бежим, — Франсина задыхалась.

— Нет.

Если бы Лавиния не повернула голову именно в этот момент, она бы ничего не заметила. Но она как раз повернула ее и увидела. Тогда и Франсина, в свою очередь, посмотрела и тоже увидела. Они замерли на тропинке, не веря своим глазам.

В темноте, наполовину скрытая в зарослях кустарника, но так, будто хотела еще поглядеть на звезды, лежала Элиза Рэмселл.

Франсина завизжала.

Женщина покоилась на земле, словно покачиваясь на поверхности воды: серебристые пятна лунного света подрагивали на ее лице, глаза — как у белых мраморных статуй, язык зажат между губами.

Лавиния почувствовала, что лощина поворачивается вокруг нее, как бывает на карусели. Франсина хватала воздух ртом, и прошло немало времени, прежде чем Лавиния смогла разобрать:

— Надо сообщить в полицию.

— Держи меня, Лавиния, я тебя прошу, поддерживай меня. Мне холодно. О! мне никогда не было так холодно, с зимы.

Лавиния поддерживала Франсину, полицейские рассыпались по лощине. Там загорались пятна света, перекликались голоса. Было восемь с половиной часов вечера.

— Мне нужен свитер, как в декабре, — бормотала Франсина, закрыв глаза и уткнувшись лицом в плечо Лавинии.

Полицейский сказал:

— Вы можете идти, миссис. Завтра я вас прошу зайти к шерифу для подробных показаний.

Лавиния и Франсина отошли от полицейского и от тела, лежащего в траве и стыдливо прикрытого одеялом.

Лавиния чувствовала, как колотится сердце. Ей тоже было холодно, холодно, будто в феврале. Казалось, маленькие снежинки липнут к телу и ее пальцы в свете луны имеют восковую бледность. Она вспомнила, что одна отвечала на вопросы, в то время как Франсина рыдала.

Голос полицейского поинтересовался:

— Хотите, миссис, вас проводят?

— Нет, не стоит, — ответила Лавиния.

И они продолжали идти. «Я не могу ничего вспомнить о том моменте, — думала Лавиния, — я не могу даже вспомнить, на что она была похожа, лежа на земле. Я даже не верю, что это произошло. Я стараюсь забыть. Я уже забываю».

— Я никогда не видела мертвых, — сказала Франсина.

Лавиния бросила взгляд на часы, которые показались ей очень далекими.

— Еще нет девяти. Захватим Элен и пойдем в кино.

— В кино?!

— Конечно. Именно это необходимо нам сейчас.

— Лавиния, ты не думаешь об этом!

— Мы должны забыть. Не надо ничего вспоминать.

— Но Элиза еще там, и…

— Нам нужно смеяться. Мы идем в кино, как будто ничего не произошло.

— Но Элиза была твоей подругой, моей…

— Мы ничего не можем для нее сделать. Нам надо сделать что-нибудь для нас самих. Я настаиваю. Я не собираюсь возвратиться домой и причитать. Я не хочу думать об этом. Я хочу занять себя чем угодно, только не этим.

Они начали взбираться в темноте по каменистой тропинке. Услышав голоса, остановились.

Внизу, возле струящегося по дну лощины потока, кто-то тянул утробно:

— Я Шатун. Я Шатун. Я убиваю людей.

— А я Элиза Рэмселл. Посмотрите на меня, я мертвая. Видите мой язык, вывалившийся изо рта?..

Франсина закричала:

— Мерзкие, подлые детишки! Немедленно по домам, вылазьте из лощины, вы меня слышите? А ну по домам, по домам, по домам!

Дети бросили свою игру и разбежались. Их смех затихал в ночи, в то время как женщины поднимались к верхнему краю и летней жаре.

Франсина принялась всхлипывать, но продолжала идти.

— Я уж думала, вы никогда не доберетесь, мисс, — воскликнула Элен Гриз, постукивая ногой по ступени крыльца. — Вы опоздали всего лишь на час. Вы хоть понимаете это?

— Мы… — начала Франсина.

Лавиния ущипнула ее за руку.

— Там все в шоке. В лощине нашли Элизу Рэмселл, мертвую.

Элен икнула.

— Кто ее обнаружил?

— Этого мы не знаем.

Женщины замерли, глядя друг на друга.

— Я, пожалуй, запрусь в доме, — произнесла, наконец, Элен.

Однако, поддавшись на уговоры, все же решилась пойти поискать свитер, и во время ее отсутствия Франсина прошептала раздраженно:

— Почему ты не сказала?

— К чему ей сейчас такое потрясение? И завтра будет достаточно времени, — ответила Лавиния.

Все трое отправились по улице, обсаженной темными деревьями, по этому городу, где каждый запирался на два оборота, закрывая окна, задвигая ставни, гася свет. Они ощущали на себе взгляды, направленные из-за задернутых занавесок.

«Как все это странно, — думала Лавиния Неббс. — В такой вечер дети должны бегать на свободе и объедаться мороженым. А их, напротив, запирают в домах с закрытыми дверями и окнами. Мячи и бейсбольные биты валяются на пустынных лужайках. Классики, нарисованные мелом на еще горячем тротуаре, никому не нужны».

— Мы с ума сошли, выходя в такой вечер, — сказала Элен.

— Шатун не убьет трех женщин сразу, — ответила Лавиния. — То, что нас трое, делает прогулку безопасной. К тому же, еще рано. Убийства происходят не чаще, чем раз в месяц.

Впереди мелькнула тень. Появился неясный силуэт. Женщины заорали так, будто их кто-то ударил.

— Вот я вас! — в лунном свете внезапно возник человек, вышедший из-за дерева; он смеялся. — Это я, Шатун!

— Том Диллон!

— Том!

— Том, — сказала Лавиния, — если вы еще когда-нибудь возьметесь за такую скверную шутку, желаю вам получить по ошибке несколько пуль.

Франсина заплакала.

Том резко перестал улыбаться:

— Я искренне огорчен…

— Вы знаете, что случилось с Элизой Рэмселл? — перебила его Лавиния. — Она убита. А вы развлекаетесь, пугая женщин. Вам должно быть стыдно, Никогда больше не заговаривайте с нами.

— Ох!..

Он хотел было пойти за ними.

— Оставайтесь там, где вы есть, мистер Шатун, и забавляетесь, пугая себя самого, — сказала Лавиния. — Сходите же, посмотрите на лицо умершей, и если найдете это смешным, сообщите мне!

Она потащила подруг вдоль улицы, освещенной звездами. Франсина вытирала глаза платком.

— Франсина, — взмолилась Элен, — это была всего лишь шутка. С чего так сильно плакать?

— Я думаю, Элен, будет лучше сказать тебе. Это мы обнаружили Элизу. А увидеть такое… Мы делаем все возможное, чтобы забыть. Поэтому и пошли в кино. Мы не хотим больше об этом говорить. Хватит. Приготовь деньги на билет, мы уже почти прибыли.

В аптеке большие вентиляторы деревянными лопастями перемешивали тяжелый воздух, переполненный запахами арники, лимонада и содовой, распространяющиеся и на улицу.

— Дайте мятных леденцов на десять центов, — попросила Лавиния приказчика.

Его лицо было бледным и осунувшимся, как и лица всех, кто встретился им на полупустых улицах.

— Мы съедим их в кино, — объяснила она продавцу, наполнявшему бумажный пакет.

— Вы прекрасно выглядите, — заметил он. — Вы были так свежи в полдень, когда заходили за шоколадом, и так хороши, что кое-кто вами заинтересовался.

— А! правда?

— Вы становитесь знаменитой. Человек, сидевший у прилавка, посмотрел, как вы выходите, и спросил: «Скажите, кто это?» — Продолжая говорить, он добавил в пакет несколько леденцов. — Человек был одет в темный костюм, лицо худощавое и бледное. «О, это Лавиния Неббс, самая симпатичная незамужняя женщина в нашем городе», — ответил я. «Она красивая, — сказал он. — Где она живет?»

В этот момент приказчик замолчал и отвел взгляд.

— Но вы ведь не дали ему адреса? — застонала Франсина. — А? вы его не дали, я надеюсь, а?

— Да, я виноват, не подумал. Я сказал: «Она живет где-то на Парковой улице, вы знаете, это возле лощины». Тогда я не придал значения. Но сейчас там нашли труп. Я узнал минуту назад и сказал себе: «Что ты наделал?»

Он протянул набитый доверху пакет.

— Идиот, — взвыла Франсина, и ее глаза наполнились слезами.

— Я сожалею. Но может, в этом ничего серьезного.

— Что вы говорите! — ответила Франсина.

Лавиния замерла под взглядами всех троих. Она не способна была сказать, что чувствует. Действительно, она ничего не почувствовала, кроме, быть может, легкого покалывания в горле. Машинально она забрала свои деньги назад.

— Я дарю их вам, эти леденцы.

Продавец опустил голову и принялся рыться в бумагах.

— Ну, теперь я знаю, чем мы займемся и немедленно, — сказала Элен, выходя из магазина. — Мы возвращаемся прямо домой. Я не желаю присутствовать при охоте на человека, цель которой ты, Лавиния. Поскольку именно о тебе расспрашивал человек. Ты следующая жертва. Ты хочешь, чтобы тебя нашли мертвой в лощине?

— Полноте! Это такой же человек, как все другие, — медленно произнесла Лавиния.

— Том Диллон тоже такой же человек, как все другие. И может, Шатун — он.

— Я думаю, мы совсем изнервничались, — спокойно сказала Лавиния. — Я хочу в кино. Если я должна стать следующей жертвой, тем хуже! У женщины так мало поводов повеселиться в этой жизни, особенно у старой девы, как у меня, которой тридцать семь лет! Если вам все равно, не мешайте мне развлекаться. Во мне достаточно здравого смысла. Разумнее всего предположить, что он не выйдет сегодня, так скоро после убийства Элизы. Вот через месяц — да. Тогда и бдительность полиции притупится, и желание совершить преступление у него появится. Понимаете, нужно хотеть убивать людей. По крайней мере, это относится к такого рода убийствам. Сейчас он отдыхает. А я не собираюсь сидеть дома наедине со своими переживаниями.

— А разве тебе не вспоминается лицо Элизы, лежащей в лощине?

— Я на нее глянула только один раз. Я не бесчувственная, как вы думаете. Просто я могу, увидев что-нибудь, тут же решить, что я никогда этого не видела. Это позволит вам понять, до какой степени я сильная. И в любом случае, спор не имеет смысла, потому что я не красивая.

— Да нет, Лавиния, ты красивая. Ты самая красивая из незамужних теперь, когда Элиза… — Франсина остановилась и помолчала, прежде чем продолжить. — Если бы ты только смотрелась чуть полюбезнее, давно бы вышла замуж.

— Перестань хныкать, Франсина. Мы уже у кинотеатра. Вы с Элен можете отправляться домой. А я пойду в кино одна, и возвращаться буду одна.

— Лавиния, ты с ума сошла, мы не собираемся бросать тебя здесь…

Несколько минут они спорили. Элен было сделала вид, что уходит, но потом, заметив, как Лавиния достает деньги, чтобы купить билет, вернулась. Элен и Франсина прошли за ней в зал.

Первая часть представления закончилась. На слабоосвещенной сцене, перед потертым занавесом, возник директор и объявил:

— Полиция требует, чтобы сегодня мы закрылись пораньше. Таким образом все смогут вернуться домой в надлежащее время. Мы пропускаем короткометражки и начинаем сразу с фильма. Сеанс окончится в одиннадцать часов. Советуем всем направиться прямо домой и не разгуливать по улицам. Мы не располагаем значительными полицейскими силами, и несколько агентов, которых мы имеем, не способны обеспечить в городе полную безопасность.

— Эта речь обращена к нам, Лавиния. К нам.

Лавиния ощутила, как с обеих сторон ее локти прижимают к бокам.

Посреди темноты на экране зажглась надпись:

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ОПАСНОСТЬ!»

— Лавиния, — прошептала Элен.

— Ну что тебе?

— Когда мы входили в кинотеатр, какой-то человек в темном костюме шел через улицу. Теперь он здесь. Сел в задних рядах.

— Оставь, Элен!

— Сейчас он прямо позади нас.

Лавиния смотрела на экран.

Элен медленно повернулась, чтобы украдкой глянуть назад.

— Я позову директора, — закричала она, резко вскакивая. — Остановите показ. Свет!

— Элен, сядь, — прошептала Лавиния, закрывая глаза.

Когда они поставили на стол пустые стаканы, у каждой на верхней губе оставались усы от шоколада. Смеясь, они слизывали следы языком.

— Вы отдаете себе отчет, до какой степени идиотской выглядела эта сцена? — спросила Лавиния. — Весь скандал из ничего. Было жутко неловко.

Часы в аптеке показывали 11.25. Выйдя из кинотеатра, они веселились и забавлялись. Даже Элен посмеивалась над своим поведением.

Лавиния сказала:

— Когда ты побежала по проходу, крича: «Свет!», я думала, умру.

— Бедняга!

— Оказалось, это брат директора.

— Я извинилась, — оправдывалась Элен.

— Теперь видишь, к чему может привести паника?

Большие вентиляторы крутились, перемешивая горячий воздух ночи, разгоняя запахи ванили, малины, мяты и дезинфекции, скапливающиеся в аптеке.

— Мы не должны задерживаться. Полиция предупредила…

— К дьяволу полицию, — ответила Лавиния, смеясь. — Шатун находится за миллионы километров отсюда. Вернется не раньше, чем через несколько недель. Полиция его арестует, вот увидишь. А фильм на редкость забавный, верно?

Улицы были чисты и пустынны. Ни одной машины, ни одного грузовика, ни одного человеческого существа в поле зрения. Яркие лампы еще освещали витрины магазинов с восковыми манекенами. Их пустые глаза следили за тремя женщинами, идущими по дороге.

— Сделают ли они что-нибудь, если мы закричим?

— Кто они?

— Манекены… те, что в витринах.

— О! Франсина.

— Ну ладно!..

В витринах стояли сотни людей, неподвижных, безмолвных, и только три человека шли по городу, три человека, шаги которых гремели, как ружейные выстрелы, когда каблуки ударяли по камням мостовой. Красная неоновая вывеска мигала и жужжала, словно насекомое, которое вот-вот умрет.

Три женщины прошли мимо.

Знойная и раскаленная, протянулась перед ними длинная улица. Высокие деревья, чуть тронутые ветром, стояли на страже с обеих сторон идущих женщин.

— Сначала мы проводим тебя, Франсина.

— Нет, это я вас провожу.

— Не будь смешной. Ты живешь ближе всех. Если вы проводите меня, вам придется переходить лощину одним. И если какой-нибудь падающий лист заденет вас, вы тут же умрете со страху.

Франсина предложила:

— Я могу переночевать у тебя. Ведь это ты у нас самая красивая!

— Нет.

Издалека они виделись тремя изящными силуэтами, скользящими по призрачно-белесому морю лунного света. Лавинии, смотревшей на деревья, проплывающие слева и справа, и слушавшей своих подруг, казалось, что ночь торопится. Они продвигались медленно и, в то же время, выглядели бегущими. Все предметы принимали цвет блистающего снега.

— Споем, — предложила Лавиния.

Они запели, тихо, спокойно, держа друг друга под руки и не оборачиваясь назад. Под их ногами шевелился тротуар, шевелился, остывая.

— Послушайте, — сказала Лавиния.

Они слушали летнюю ночь, сверчков, далекий перезвон часов над зданием суда, отбивающих три четверти двенадцатого.

— Послушайте.

В темноте хлопнула дверь веранды. Мистер Терль стоял в одиночестве на крыльце дома, докуривая свою последнюю сигару. Проходя мимо, они заметили розовое свечение, возникающее то слева, то справа от него.

Один за другим гасли огни. Теперь все они были потушены: в больших домах и маленьких, на верандах, выключены электрические, прикручены керосиновые лампы, задуты свечи. И все казалось закрытым стенами бронзы, железа, стали. «Все упаковано, — думала Лавиния, — уложено в ящики, расставлено по местам». Она представляла себе этих людей, лежащих в кроватях, освещенных лунным светов; все дыхания смешивались в ночи жаркого лета; каждый чувствовал себя в безопасности. «А мы, — думала она, — мы здесь, слушаем шум наших одиноких шагов, звучащих на тротуаре, еще горячем от дневного солнца. И над нами уличные фонари раскачивают миллионы причудливых теней, отражающихся на дороге».

— Вот ты и дома, Франсина. Спокойной ночи.

— Лавиния, Элен, останьтесь сегодня у меня. Уже поздно. Почти полночь. У мисс Мэрдок есть комната для вас. Я приготовлю по чашке шоколада, и мы славно проведем время.

Франсина удерживала их обеих.

— Нет, спасибо, — ответила Лавиния.

Франсина опять принялась плакать.

— О нет, Франсина, не начинай заново, — сказала Лавиния.

— Я не хочу увидеть вас мертвыми, — рыдала Франсина с мокрым от слез лицом. — Вы такие милые и хорошие. Я хочу, чтобы вы жили, прошу вас, умоляю.

— Франсина, я и не знала, что ты потрясена до такой степени. Я обещаю позвонить, как только приду домой.

— Точно?

— Да, и я сообщу тебе, что жива и здорова. А завтра мы отправимся в парк на пикник, хорошо? Будем есть сэндвичи, которые я сделаю сама. Ты довольна? Вот увидишь, я буду жить вечно.

— Ты, правда, позвонишь мне?

— Обещала я или нет?

— Спокойной ночи, спокойной ночи.

В одно мгновение Франсина исчезла за дверью и заперла ее на два оборота.

— А сейчас, — сказала Лавиния Элен, — я отведу домой тебя.

Часы над зданием суда пробили двенадцать ударов полночи.

Звуки прокатились по пустынному городу, более пустынному, чем когда бы то ни было. Они пересекли пустые улицы, пустые площади, пустые лужайки.

— Десять, одиннадцать, двенадцать, — считала Лавиния, за руку которой уцепилась Элен.

— Ты не чувствуешь ничего странного?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что мы с тобой на улице, идем под деревьями, в то время как все остальные спят в надежных убежищах. Держу пари, мы с тобой единственные, кто разгуливает среди ночи.

Шум лощины, темной, глубокой и жаркой, приближался.

Но они уже дошли до дома Элен. Они долго смотрели друг на друга. Ветерок приносил запахи скошенной травы и влажных лилий. Луна стояла высоко в небе, где начинали собираться облака.

— Вероятно, тебя бесполезно просить остаться у меня, Лавиния?

— Я продолжу свою дорогу.

— Иногда…

— Что иногда?

— Иногда, мне кажется, люди хотят умереть. Ты очень странно вела себя весь вечер.

— Просто, я не боюсь, — ответила Лавиния. — Помимо того, я, наверное, любопытна. И я правильно рассуждаю. По логике, Шатун не может сейчас находиться в наших краях. Повсюду полиция.

— Наша полиция, наша малочисленная полиция, состоящая из стариков. Агенты уже дома, в своих постелях, укрытые с головой одеялами.

— Тогда, скажем, я забавляюсь, вроде неосторожно, но все же наверняка. Если бы был хоть малейший риск, можешь быть уверена, я бы осталась у тебя.

— Возможно, подсознательно ты и не хочешь прожить дольше.

— Ты и Франсина, вы меня смешите.

— Я чувствую себя виноватой. Я сейчас выпью горячего кофе, а ты в это время, добравшись до лощины, будешь идти в темноте по мосту.

— Что ж, одну чашечку выпей за мое здоровье.

Лавиния Неббс шла в ночи, сквозь ночную тишину лета. Она видела дома с темными окнами и слышала издалека лай собаки. «Через пять минут, — думала она, — буду дома, в безопасности. Через пять минут я позвоню этой глупышке Франсине».

Она услышала мужской голос, певший вдали под деревьями.

Она пошла чуть быстрее.

Человек, слабо освещаемый луной, двинулся к ней. Шагал он спокойно и непринужденно.

«Если понадобится, — решила Лавиния, — я всегда могу побежать и постучать в один из этих домов».

Человек пел: «Сияй, луна, во время жатвы!», в руке он держал толстую дубинку.

— Вот тебе на! Весьма неожиданно, — воскликнул он. — Мисс Неббс, что вы здесь делаете в столь поздний час?

— Инспектор Кеннеди!

Ибо это был он, конечно, он. Инспектор Кеннеди совершал свой обход.

— Будет лучше, если я провожу вас до дома.

— Не стоит. Доберусь сама.

— Но ведь вы живете на другой стороне лощины.

«Да, — подумала она. — Но ни за что на свете я не пойду через лощину в мужской компании. Откуда мне знать, кто из них Шатун?»

— Нет, спасибо, — ответила она.

— Я постою тут, — сказал он. — Если понадобится помощь, кричите что есть силы. Я прибегу со всех ног.

Она продолжила дорогу, оставив насвистывающего Кеннеди одного под уличным фонарем.

«Вот я и здесь», — подумала она.

Лощина.

Она стояла на первой из ста тринадцати ступеней, спускавшихся к откосу, заросшему ежевикой; оттуда можно было выйти на мост, длиной в сто метров, который выводил к дороге, поднимавшейся к холмам и переходящей затем в Парковую улицу. И только один фонарь на всем пути. «Через три минуты, — говорила она себе, — я всуну ключ в замок моей двери». Ничего не может произойти за сто восемьдесят секунд.

Она начала спускаться по темным сырым ступенькам, которые вели ее в непроглядную ночь лощины.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять ступенек, — шептала она.

У нее было ощущение, что она бежит, хотя она и не бежала.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, — считала она в полный голос.

«Я прошла пятую часть пути», — сказала она себе.

Лощина была глубокой, глубокой и темной, и мрачной. И мир исчез. Мир, где люди спали в безопасности. Закрытые двери, город, аптека, кинотеатр, огни — все исчезло. Существовала только лощина. Жила одна лощина, сдавливающая ее, черная и необъятная.

— Ничего не случилось, нет? Никого, а? Двадцать четыре, двадцать пять. Помнишь ту историю о призраке, которую рассказывали в детстве?

Она прислушалась к звуку своих шагов по ступеням.

— Эту историю о черном человеке, который входил в дом и направлялся к комнате, где спали. Вот он на первой ступеньке лестницы, ведущей к спальне. Вот он на второй. Вот на третьей, четвертой, пятой. Как же кричали и визжали, слушая эту историю. И вот страшный человек на двенадцатой ступени, открывает дверь, приближается к кровати. «Ага, попались!»

Она заорала. Ни разу в жизни она не слыхала подобного крика. Она никогда не кричала так сильно. Она остановилась, заледенев от ужаса, вцепившись в деревянные поручни. Сердце колотилось в груди. Звуки этих ударов наполняли весь мир.

«Там, там, — кричала она себе самой, — у подножия лестницы. Человек под фонарем. Нет, сейчас он спрятался. Он ждет там».

Она прислушалась.

Тишина. Мост был пуст.

«Никого нет, — думала она, успокаивая сердце. — Никого нет. Глупая. Это все история, которую я вспомнила. Дуреха. Что я делаю?»

Сердце стало биться ровнее.

«Позвать инспектора? Слышал ли он мой крик? Или же на самом деле я не кричала в голос?»

Она прислушалась. Ничего. Никого.

«Я сейчас вернусь к Элен и переночую у нее». Но, говоря себе это, она продолжала спускаться. «Нет, — подумала она, — к своему дому я теперь ближе. Тридцать восемь, тридцать девять. Осторожней. Не упади. О! я с ума сошла. Сорок ступенек. Сорок одна. Я прошла уже почти половину дороги». Снова она заледенела от ужаса.

«Подожди», — сказала она себе, останавливаясь.

Потом сделала шаг. Отозвалось эхо. Она сделала другой шаг. Другое эхо… долей минуты позже.

— Кто-то идет за мной, — прошептала она лощине, черным сверчкам, темно-зеленым лягушкам и мутным испарениям. — Кто-то спускается по лестнице вслед за мной. Я не осмеливаюсь повернуться.

Еще один шаг. Еще одно эхо.

«Каждый раз, как я двигаюсь, он двигается тоже».

Шаг и эхо.

Слабым голосом она обратилась к лощине:

— Инспектор Кеннеди, это вы?

Внезапно сверчки смолкли. Сверчки слушали. Ночь тоже слушала. На какое-то время все лужайки, благоухающие в летней ночи, все деревья, ласкаемые ночным бризом, стали безмолвными. Листья, кусты, звезды, травы перестали шевелиться, чтобы слушать сердце Лавинии Неббс. И, может быть, за тысячи километров отсюда, на пустом вокзале, забытом поездами, одинокий ночной пассажир, читавший газету в тусклом свете голой лампочки, поднял голову, чтобы прислушаться.

«Что такое? — спросил он себя. — Вероятно, сурок, набросившийся на ветку». Но в действительности это была Лавиния Неббс. Сердце Лавинии Неббс.

Быстрее. Еще быстрее. Она спускалась по лестнице.

Она бежала.

* * *

Она услышала музыку. Это была безумная музыка, которая охватывала и переполняла ее. И неожиданно она осознала, что воспроизвела в уме, драматизируя ее, мелодию из одного, когда-то виденного фильма. Музыка кружилась вихрем, пленяла и влекла за собой ко дну лощины.

«Еще несколько шагов, — просила она. — Сто десять, одиннадцать, двенадцать и тринадцать ступенек! Дно. Теперь беги. Через мост!»

Она обращалась к своим ногам, своим рукам, своему телу, своему страху. В этот ужасный момент она умоляла все, что было ее частью. Она бежала по мосту из плохо пригнанных досок, который нависал над стоячими водами. Позади звучали неизвестные шаги и музыка, преследовавшие ее.

«Он гонится за мной. Не оборачивайся. Не смотри. Если ты его увидишь, больше не сможешь двигаться. Ты будешь поражена страхом. Заледенеешь от ужаса. Беги… Беги… Беги!»

Она бежала через мост.

«О! Господи, Господи, сделай так, чтобы я взобралась на холм. Тропинка, дорога в холмах. О! Господи, как темно, и как все это далеко. Если я сейчас закричу, будет совершенно бесполезно. Да и в любом случае, я не способна кричать. Конец тропинки, вот улица. Слава Богу, я на низких каблуках. Могу бежать, бежать. О! Господи, сделай так, чтобы я была жива и здорова. Если я вернусь домой живой и здоровой, я никогда больше не буду ходить одна. Я сошла с ума. Да, я знаю это, я сошла с ума. Я не представляла, что такое ужас, я отказывалась думать об этом. Если доберусь до дома, то никогда больше не выйду без Элен или Франсины. Теперь улица».

Она перебежала улицу и вскочила на тротуар.

«О! Господи, крыльцо. Мой дом!»

Она заметила пустой стакан из-под лимонада, который оставила на перилах несколько часов назад, когда все было мирно, спокойно и чудесно. Всем сердцем ей захотелось вернуться в то время, снова сидеть на веранде, попивая лимонад в начинающемся вечере.

«О! сделай так, чтобы я смогла отпереть дверь, войти и оказаться наконец в безопасности!»

Она слышала свои неловкие шаги по крыльцу, чувствовала, как руки ищут замок. Она слышала свое сердце. Она слышала крики внутреннего голоса.

Ключ вошел в замок.

«Открывай дверь, скорей, скорей!»

Дверь открылась.

«Теперь входи. Захлопни дверь».

Она захлопнула дверь.

«Сейчас закрывай на два оборота, — кричала она себе жалобно. — На два, на три оборота».

Музыка остановилась.

Она прислушалась к своему сердцу. Удары больше не были слышны.

Наконец-то она была у себя. Она была у себя, и она была жива и здорова.

«Послушай». Ни малейшего шума. Жива и здорова. Слава Богу, жива и здорова, у себя. «Я никогда больше не выйду ночью». Жива и здорова, у себя. Надежно замкнувшись внутри, дверь на запоре. «Минутку, — подумала она, — нужно глянуть в окошко».

Она глянула. Она смотрела в окно более полуминуты.

«Однако никого! Абсолютно никого. Никто не бежал за мной. Никто за мной не гнался».

Она сдержала дыхание и засмеялась над собой.

«Это вполне очевидно. Если бы меня преследовал мужчина, он бы поймал меня. Не такая уж я хорошая бегунья. Нет никого ни на крыльце, ни во дворе. Как я глупа. Я бежала от самой себя! Лощина была совершенно безопасной. Но в любом случае, у себя дома замечательно. Нет ничего подобного дому. Это единственное место, где хорошо быть».

Она протянула руку к телефону и остановилась.

— Что? — спросила она. — Что? Что такое?

Позади нее, в темной гостиной, кто-то кашлянул…

Перевод с английского: Иван Логинов

Content

Рэй Брэдбери
ВЕСЬ ГОРОД СПИТ