Томас М. Диш

Работа за двоих

8 ч. 30 м. Плохое начало. Я проснулся на полчаса позже, чем обычно. Кнопка будильника была утоплена, Карена уже встала. Она крутилась на кухне, и я собрался прокричать все, что думаю об этих дурацких шуточках, которые могут привести к моему опозданию на работу, но вдруг вспомнил, что нынче у меня «неделя доброго отношения к жене».

Я решил оставить свои размышления при себе.

— Добрый день, милая, — сказал я. — Что там у нас с погодой?

Она заглянула в спальню, улыбаясь.

— Чудесное утро. Чересчур тепло для октября, но не я стану на это жаловаться.

В конце концов, я уже поднялся, и у меня было полтора часа, чтобы успеть в участок. Ничего серьезного, я просто нервничаю. Утро для меня не самое лучшее время суток.

Я побрился и позаботился о своем внешнем виде, затем взял из шкафа голубой с отливом костюм и разорвал пластиковый чехол, в котором его вернули из химчистки. Серый комплект, служивший мне вчера, оставался висеть на стуле. Я изъял из него ремень, затем повесил, убедившись, что ключи и бумажник по-прежнему в карманах брюк.

Тут я едва не допустил свою первую ошибку. Разрабатывая план, я не подумал о деньгах, которые мне могут понадобиться на ланч. Проблема в том, что когда планируешь события при темпоральном дублировании, легко запутаться. Я мог оказаться без единого цента за пределами квартиры, на тот момент для меня недоступной, учитывая, что в ней в это время буду находиться я. Хорошенькое начало для идеального преступления. Но возможно, я рассуждаю не очень верно. Мне нужно больше времени.

Я взял несколько купюр из кармана брюк, повешенных в шкафу.

9 ч. 00 м. Завтрак с Кареной. У нас имелись билеты на мюзикл, премьера которого должна была состояться этим вечером. Три билета… поскольку не стоит забывать о нашем старом друге Эрике. Карена говорила о спектакле, потом об Эрике. Эрик намалевал то, Эрик сляпал се. Ей нравилось постоянно напоминать о своей измене.

Одно полотно Эрика провисело в гостиной весь прошлый год. С обнаженной натурой. Как нож, воткнутый мне под ребра и там оставленный, чтобы рана подольше не затягивалась. Это был его подарок на годовщину свадьбы. Он имел чрезвычайно развитое чувство юмора. Но я прошел ту стадию, когда рана еще заставляла страдать… уже давно.

Где-то в городе, пока я сидел, слушая болтовню Карены, Ирвин Веннер направлялся к нашему дому. Ирвин Веннер… это я. И я знал, что Карена вскоре будет убита. Я налил себе вторую чашку кофе и посмотрел на нее.

Она была очень красива. Длинные светлые волосы платинового оттенка свободно спадали на голые плечи. Голубые глаза, свежая кожа и гибкое тело завершали образ. И даже несколько скошенный назад подбородок и чуть удлиненные передние зубы оборачивались на пользу ее обаянию. Карена давно приучилась держать губы сомкнутыми, и это легкое напряжение создавало впечатление, что она все время слегка навеселе и постоянно готова вот-вот улыбнутся. Самые обычные вещи: завтрак, прогулка, еще одна возможность поговорить об Эрике, казалось, доставляют ей радость. В последнем случае она выглядела более оживленной, чем когда-либо. Ее глаза блестели, пальцы совершали множество мелких быстрых движений, отбрасывая волосы назад, поднимая и опуская стакан или на мгновение замирая на коленях. И все это с готовой вот-вот появиться улыбкой, словно она не в силах сдержать смех надо мной. Эта улыбка меня терзала. В конце концов, я и решил сделать все необходимое для того, чтобы она не могла больше насмехаться надо мной. Приняв решение убить Карену, я уже почти не мучился. Я даже испытывал удовольствие, любуясь ее красотой, и продолжал сидеть, в то время как она ожидала моего ухода на работу.

* * *

9 ч. 20 м. Я вышел из квартиры. Мы живем на втором этаже, и я всегда предпочитаю не ждать лифта, а спуститься пешком. Внизу в укромном уголке за лестницей просматривалась темная фигура. Человек кивнул мне головой. Я сумел сдержать возбуждение и прошел мимо. Это был не кто иной, как я. Все случилось по задуманному, и я мог считать, что Карена мертва. Именно то и означал кивок головой. Другой я абсолютно точно знал, что она уже убита.

Открывая дверь подъезда, я услышал шаги, поднимающиеся по лестнице. Даже привыкнув к темпоральным парадоксам, как может привыкнуть только полицейский дознаватель, я чувствовал себя словно во сне. Я стоял неподвижно и слушал, как Ирвин Веннер поднимается по ступеням.

У меня уже имелся подобный опыт. Мне было поручено дело о нападении. Углубившись в прошлое, я направился к месту, где произошло преступление. По пути я проходил улицу, на которой живу, и видел самого себя, спускающегося в метро, чтобы добраться до полицейского участка. Тогда мне и пришла в голову моя идея. Это был только ее зачаток, но вскоре она развилась. Я осознал, что являюсь одним из очень редких людей, имеющих возможность совершить убийство совершенно безнаказанно.

Согласно полицейскому Кодексу, происшествие у метро квалифицировалось как преступная халатность. И у меня могли возникнуть серьезные неприятности, если бы я о нем рассказал. Введение Кодекса было вызвано основательными причинами. Очень давно, когда полиция только начала использовать Машины в конце XX-го века, некоторые дознаватели, считавшие себя хитрее остальных, решили установить дружеские связи сами с собой. Это первая мысль, которая приходит в голову, когда начинаешь думать о темпоральных путешествиях. Я не могу припомнить все кинокомедии и телеспектакли, виденные мною на эту избитую тему. Мысль очевидная, но не очень здравая. Всем этим дознавателям вскоре пришлось оставить службу.

По объяснениям психологов, человеку из прошлого, встретившему другого себя, старшего на несколько часов (предел составляет восемнадцать), просто кажется, что он видит какого-то старого знакомого, давно потерянного из виду. Психотравматичной ситуация оборачивается для того, кто, войдя в прошлое, в точности повторяет те поступки, которые уже совершал. Дознаватель все помнит, но ничего не может изменить. В больших дозах предопределенность непереносима. В данном случае используется выражение дежа вю, но это дежа вю не идет ни в какое сравнение с тем, что обычно означается указанным термином. Большинство тех, кто его испытали на себе, впали через несколько дней в каталепсию, вывести из которой их так и не удалось.

Я не собирался совершать подобной ошибки. Что касается момента, когда я чуть позже днем услышу самого себя, то опыт показывал, что краткий непрямой контакт мне не повредит. Самый большой риск представлял этот утренний кивок головой, но я знал о себе, что способен выдержать испытание.

9 ч. 45 м. Я прибыл в участок и выглядел, вероятно, не более взволнованным, чем любой профессиональный убийца, приготовившийся перейти к действиям. Я был мастером владения собой. Я научился этому, живя с Кареной.

Как она и говорила, утро было чудесным. Один из тех свежих и ясных октябрьских дней, великолепие которых ощущается даже в городе. На западе легкая пелена тумана тянулась вдоль реки. Когда я поднимался на крыльцо старого здания, в котором находится полицейский участок, воробьи вспорхнули из водосточного желоба и переместились на фронтон. Нервничающий преступник мог принять то за дурное предзнаменование, но я не нервничал. К тому же, откуда мне знать, плохая или хорошая эта примета?

9 ч. 50 м. В кабинете я оставался один. Обычно его делил со мной Лоуэлл Клеменсон, другой городской дознаватель. Но неделю назад он ушел в отпуск. Лоуэлл, человек физически развитый (равно как и я), отправился куда-то в Канаду, сплавляться на байдарке, и был совершенно недосягаем.

В этом городе только мы двое, Лоуэлл и я, имели допуск к пользованию Машинами. Чтобы стать дознавателем, было необходимо пройти многочисленные тесты на интеллектуальность и эмоциональную устойчивость, а также сдать целую серию физических нормативов. Наша жизнь была тщательно изучена, начиная с двухлетнего возраста (мое второе имя Джаст[1], затем последовали пять лет подготовки. После того, как мы приступили к своим обязанностям, приходилось регулярно подвергаться обследованию у психоаналитика. Лишних дознавателей не готовили.

Да и не было необходимости в их большом числе. К 2042-ому году преступления стали столь же редки, как и бизоны. Машины положили им конец. Любого бандита, совершившего ограбление, арестовывали через несколько часов. Абсолютная уверенность в том, что все равно поймают, привела к исчезновению преступников. Кто станет замысливать ограбление банка, зная, что с этого самого момента будет находиться под наблюдением дознавателя, которому уже до мельчайшей подробности известны все твои дальнейшие поступки? Последствия чересчур очевидны. В 2042-ом году преступления совершали лишь те, кого мало заботили последствия. Изредка имевшие место убийства из ревности всегда сопровождались самоубийством.

Но не в моем случае, увольте. Я жил счастливой жизнью, если не считать эту занозы в боку. И поглядывая на часы, стоявшие на шкафу с картотекой, я знал, что скоро она будет удалена.

11 ч. 00 м. Раздался телефонный звонок.

— Алло, шеф? — (Это был мой собственный голос).

— Он самый, — ответил я.

Затем прикрыл рукой слуховую мембрану. Конечно, было бы интересно послушать, но позже это могло породить ощущение дежа вю, как раз в тот момент, когда мне, возможно, понадобятся все мои силы. К тому же, я уже знал, что именно сейчас говорю себе по телефону. Я репетировал монолог множество раз. Какая необходимость в таком случае слушать?

Я подождал ровно две минуты, прежде чем убрать руку. Я отсоединился на том конце провода. Я сделал то же самое на этом и, положив трубку, отпустил аппарату дружеский шлепок.

11 ч. 30 м. Я отправился в кабинет шефа. Он читал один из этих полицейских романов XX-го века, которые отыскивал у букинистов. Он, похоже, испытывал ностальгию по старым добрым временам, эпохе, предшествующей Машинам, когда задача полицейского не состояла исключительно в регулировании уличного движения и заполнении протоколов аварий. Редко совершаемые настоящие преступления даже не входили в его компетенцию. Он не был допущен к использованию Машин.

— Как продвигается работа? — спросил я его.

— Полегонечку, — ответил он, откладывая книгу в сторону. — Двое пьяных, которых пришлось удалять из общественного места, и одно дорожно-транспортное происшествие.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет. Мак-Намара уже побывал там. Такси задело пешехода. Обычные ушибы, но на всякий случай скорая помощь отвезла его в больницу на обследование. Единственный сюжет, достойный внимания, — «Убийство Роджера Экройда».

Мне понадобилось время, чтобы переварить эти слова.

— Убийство!

Он захохотал и указал на обложку своей книги.

— Я еще не могу сказать, кто его убил. И не узнаю, пока не дочитаю эту паршивую книжонку. А у вас как дела?

— Очень хорошо. Правда, слегка скучновато, с тех пор как уехал Лоуэлл. Нет ли известий о нем?

— После открытки на прошлой неделе — никаких. Вероятно, он пропал в мрачных диких землях.

Он не мог пропасть до такой степени, до какой я ему желал.

— Только не Лоуэлл.

— Как Карена?

Он задал этот вопрос не из одной лишь вежливости. Карена была в прекрасных отношениях с шефом, как, впрочем, и с остальным составом полицейского корпуса. Мы считались образцовой четой.

Мы с Кареной были такими завзятыми актерами, что ломали комедию даже между собой. Предполагалось, например, что я не знаю об ее связи с Эриком. Я не заставал их на месте преступления, Карена чересчур предусмотрительна для этого. Мои подозрения основывались на перешептываниях, переглядываниях, прочих с виду невинных вещах, которые, собранные в кучу, позволили мне воссоздать всю ужасную правду. Но это не имело бы веса в суде. Поделись я своими подозрениями с Грирсоном, психоаналитиком, с которым должен был беседовать еженедельно, боюсь, тот бы решил, что у меня навязчивые идеи. И Ирвин Джаст Веннер потерял бы работу или (что еще хуже) отправился на перекресток со свистком в зубах регулировать уличное движение. Благодарю покорно, мне это не подходит.

Действовать законно я не имел возможности. Значит, нужно выкручиваться самому.

— Карена? Спасибо, хорошо, — ответил я рассеянно. Затем, сменив тон, добавил: — Вообще-то, ей слегка нездоровилось сегодня утром. Ничего серьезного, небольшое расстройство желудка. Она надеется, что к вечеру пройдет.

— А у вас что-то намечено на вечер?

— Мы взяли билеты на Тунис, сорок два. Это премьера. Мы идем с другом. Скоро у нас очередная годовщина свадьбы, и мы ее празднуем немного заранее.

— Надеюсь, ей станет лучше. Вам следует позвонить домой.

— Она, наверно, легла. По ее словам, самым лучшим лекарством является хороший сон.

Все это не имело определяющего значения для исполнения моего плана, но вместе детали создавали нужное представление о ходе событий сегодняшнего утра. И я упомянул моего старого друга Эрика.

Вошел главный секретарь управления, и я двинулся к выходу из кабинета. Уже в дверях повернулся к нему:

— Я собираюсь на ланч пораньше. Буду в ресторане на углу. Сегодня утром я не завтракал.

— Можете там не спешить, — ответил он, прежде чем перейти к своей обычной шутке. — У преступности на текущей неделе застой.

Я покинул участок в одиннадцать тридцать три. На улице посвежело. Небо из ярко голубого перешло в меланхолически серое, ветер с реки усилился.

Я отправился не в ресторан на углу, а в кафетерий, расположенный в следующем квартале. Девушка меня знала и принесла мою чашку кофе и сэндвич с ветчиной. Я взялся за кроссворд в утренней газете. Как только я уселся за столик, пошел дождь.

* * *

12 ч. 00 м. В кафетерий входили люди в летних одеждах, чтобы переждать дождь. Я закончил кроссворд и принялся за новости. Ничего интересного. Все как обычно. Несколько статей о холодной войне. Оживление на бирже. Скандал с лицензированием (Машины были почти бесполезны в борьбе с взятками). За исключением даты: 17 октября 2042, и статьи на четвертой полосе о производстве заменителя пенициллина, препарата на основе марсианского лишайника, содержание газеты оставалось тем же самым, что и восемьдесят лет назад.

В какой-то степени, в этом были повинны Машины. Изрядная доля историй порождается большой преступностью. С того самого момента, как стало возможным благодаря Машинам неопровержимым образом подтверждать любое подозрение в совершении умышленного правонарушения, преступность исчезла. А вместе с ней и значительная часть Истории.

В какой-то степени, в этом была повинна эпоха. Первые признаки проявились еще в пятидесятые-шестидесятые годы прошлого столетия. Идея о прогрессе казалась неверной. Все эти годы новые модели автомобилей были почти копией предыдущих. Холодная война нарастала или утихала, никогда не заканчиваясь. Каждый год Конгресс обсуждал одни и те же темы, перенося их на следующее заседание. Продолжали случаться экономические кризисы, но они всегда успешно преодолевались. Имелись еще космические полеты, но никто не представлял себе, какой от них прок.

В наши дни существует теория, согласно которой История следует кривой роста населения. Сначала все стабильно, затем бум… и все взрывается. Прогресс. По крайней мере, пока не будет достигнут новый более высокий уровень, на котором все продолжит удерживаться.

Вот такие мысли бродили в моей голове, пока я сидел в кафетерии. Я не думал о Карене, которая, вероятно, была уже мертва. Ни об Эрике, который тоже, надо полагать, остывал или находился в состоянии агонии в нашей квартире. С явными признаками самоубийства. Я размышлял об Истории и ждал.

12 ч. 30 м. Дождь усилился, и кафетерий переполнился. Я подождал пять минут в надежде, что ливень немного притихнет. Однако напрасно, и пришлось бежать до участка под сплошными потоками воды. Я не мог отклоняться от расписания. Я вошел в здание совсем промокшим. Главный секретарь поджидал меня в вестибюле.

— Шеф желает вас видеть… в вашем кабинете.

— Что-то случилось?

Я задал этот вопрос тщательно отработанным тоном, долженствующим показать одновременно беспечность и удивление.

— Он объяснит вам лучше, чем я.

Что неожиданно, шеф курил сигарету. Такое бывало с ним, только в минуты сильного потрясения.

— Садитесь, Ирвин. Мне нужно сообщить вам то, во что я еще сам не могу поверить.

Я сел. Шеф склонился над раскрытой папкой, разгоняя рукою дым. По щеке его катилась слеза.

— До чего же мерзкие эти сигареты. Не могу понять, зачем я курю. Единственное, что…

Он не закончил фразу.

— Но что случилось?

Я допустил немного беспокойства в свои профессиональные манеры.

— Дело касается Карены, Ирвин. Она мертва.

— Не может быть… когда я уходил, она…

Душевное смятение легко изобразить.

— Карену убили.

— Это немыслимо! — вскричал я. — В наши дни вообще никого не убивают, а уж таких людей, как Карена…

— Посыльный из химчистки обнаружил ее задушенной около двенадцати тридцати.

— Задушенной?

Шеф понимающе помолчал. Я отвернулся, чтобы скрыть свои чувства, вернее, их отсутствие.

— Но кто?..

Я оставил вопрос незавершенным, в надежде, что он дополнит.

— Ни малейшего представления, Ирвин. Насколько нам известно, никто из посторонних в квартиру не проникал.

Что-то тут не клеилось. Эрика или его труп должны были обнаружить. Эрика, убийцу моей жены, принявшего затем крысиного яду. Но, возможно, он находился на кухне, где посыльный не мог его увидеть. Тело, вероятно, еще не нашли.

Я повернулся к шефу, чтобы спросить:

— Кого вы направили туда? Когда они вернутся?

— Стэнли прибыл на место почти незамедлительно.

— Кто мог такое сотворить?

— Невозможно сказать. Поэтому…

Натужный кашель прервал его слова.

— Поэтому, Ирвин, — продолжил он, раздавливая сигарету о стол, — мы вынуждены послать дознавателя для расследования.

Что-то сильно не ладилось. Куда, к черту, подевался Эрик? Единственный способ узнать — это отправиться в начало утра и посмотреть, что произошло. Или что собирается произойти. Но, учитывая обстоятельства, я не должен выглядеть рвущимся на место событий.

— Нам не удалось связаться с Лоуэллом, — добавил шеф. — А для вызова дознавателя из другого города, нужно предпринять шаги, которые займут более восемнадцати часов. Мы в тупике.

— Но вы же не хотите, чтобы я… туда отправился? Вы не можете требовать от меня такого. Оказаться рядом с ней, зная, что она будет задушена, вероятно, даже присутствовать при убийстве, не имея возможности что-либо сделать.

— Именно это меня угнетает больше всего. Я начинаю сходить с ума от одной только мысли… Не уверен, что сам бы смог подчиниться нашему Кодексу, однако не вижу никакого другого способа раскрыть настоящее дело.

— Но следы, улики… вы могли бы воспользоваться данным методом.

— Вы знаете, что никого нельзя обвинить в убийстве без рапорта дознавателя или показания очевидца. Но тут никаких свидетелей.

Я ответил уставшим голосом:

— Оставьте меня на минуту одного. Мне нужно подумать. Карена… о, Господи!

Он вышел и прикрыл за собою дверь.

Наша беседа развивалась, как и задумывалось, за исключением того, что мне действительно понадобилось время, чтобы поразмыслить. Я бы не стал убивать Карену, не будучи уверен, что Эрик придет. Но я убил Карену. Когда? Это могло дать подсказку. По крайней мере, было бы понятно, соблюдал ли я свой график. Я связался с шефом по переговорному устройству.

— Известно, в какое время произошло преступление?

— У меня тут как раз с докладом судебный медик. Приблизительно в одиннадцать тридцать.

Я отключился.

Пока все вязалось. Естественно, я должен был совершить убийство раньше, чем предусматривал. Но что же меня толкнуло убить ее, еще не имея под рукой Эрика, который снимет с меня подозрения?

В это время Эрик всегда был дома, работал. Пунктуальность у него в крови. Если произошла какая-то осечка и Эрик не устранен, он ответит по телефону. Но, может, я отправился к нему в студию, которая располагалась неподалеку от нашей квартиры, и убил его там? В таком случае он не ответит. Я набрал его номер.

Я подождал, пока звонок не прозвучит в двадцатый раз, затем положил трубку. Вот где объяснение. Значит, я отправился в его студию. Возможно, он был нездоров и не смог принять наше приглашение на ланч. Решение находилось в прошлом. Вхождения во время не избежать.

Имелась и другая причина. Утром я встретился с собой у лестницы, и то, что я осуществил темпоральное перемещение, было уже реальным фактом.

Я снова связался с шефом.

— Не могли бы вы прислать медика? Если я должен выполнить такое, мне понадобится что-нибудь от нервов.

Он не сдержал вздоха облегчения.

— Конечно, Ирвин. Вы знаете, я сам схожу с ума, поручая вам это дело, но я не вижу иного выхода.

— У нас его просто нет, — подтвердил я.

* * *

13 ч. 00 м. Грирсон, мой психоаналитик, принес транквилизатор и попытался прозондировать мое сознание по поводу Карены. Я ответил, что предпочел бы поговорить об этом вечером, когда дело будет закончено. Он понял и не стал настаивать.

Похоже, у него не было подозрений в том, что я собираюсь нарушить предписания.

— Вследствие специальной подготовки, полученной перед вступлением в должность, вы не можете не подчиниться Кодексу. Вам будет невозможно вмешаться. Не стоит и беспокоиться об этом.

Изменение прошлого являлось самым серьезным преступлением, в котором может быть обвинен дознаватель. Прошлое нельзя изменять. На практике запрет выглядел излишним. Ни один дознаватель не смог бы изменить прошлое, даже желая это сделать. Невмешательство было законом природы.

И тем не менее, подобное происходило. Например, что-нибудь купить и съесть Кодексом не запрещалось, однако само нахождение в прошлом и вдыхание его воздуха в бесконечно малой степени, но искажало мир. Впрочем, таким же образом всякий человек изменяет вселенную уже своим рождением.

Если бы Карену в самом деле убил Эрик, я ничего не смог бы сделать, чтобы ему помешать. Но так как Эрик невиновен… поскольку Карену задушил я… меня тоже ничто не остановит.

— Я полностью в вашем распоряжении, Веннер, — сказал Грирсон на прощание. — Вам известно, как со мной связаться. Если я смогу помочь не только в качестве психоаналитика, но и в качестве вашего друга, дайте знать.

Грирсон будет мне полезен, после моего возвращения. Сейчас он не испытывает ни малейших подозрений, и я постараюсь сделать так, чтобы это продолжалось всегда. Равным образом я привык ломать комедию и перед этим человеком.

Моя жизнь во вдовстве уже намечена. Для начала месячный отпуск, который поделится следующим образом: неделя тяжелого беспробудного запоя, неделя мизантропического затворничества, и затем, после проповеди Грирсона о путешествии как панацеи от всех неурядиц, двухнедельное пребывание у сестры в Калифорнии. Потом я вернусь к работе, продолжая несколько месяцев стоически нести бремя и постепенно приучаясь наслаждаться вторым холостячеством. В целом все выглядело совершенно правдоподобно.

13 ч. 20 м. В зале, где располагалась Машина, я был один и мог немного расслабиться. Только Лоуэлл и я, а также члены ремонтно-эксплуатационной службы федерального правительства имели право туда входить.

Перемещение во времени вещь очень простая. В прошлое можно было проникнуть на глубину максимум в восемнадцать часов. Похоже, это закон природы. Не имелось возможности перемещаться в будущее, и Машины ничем не повредили бизнесу предсказателей. Естественно, существовал способ донести информацию до более отдаленного прошлого, используя последовательную серию Машин. Мне даже доводилось слышать, что в некоторых случаях правительство прибегает к данному методу. Но Кодекс категорически запрещал дознавателю передавать какую-либо информацию в будущее, пока оно не станет для него полностью настоящим. Всякий был приучен держать рот на замке.

Закончив работу, дознаватель возвращался в участок, в расположении которого предусматривалась специальная комната, где он терпеливо ожидал наступления своего родного времени. Причина имелась простая: любому причастному человеку (особенно дознавателю) было очень трудно удерживать в себе сведения о преступлении, которое еще не стало известным. Как и все остальные предписания Кодекса, данное имело целью ограничить появление парадоксов. Поскольку, даже просто размышляя, что он должен, а что не должен делать, дознаватель рисковал сойти с ума.

Отправиться в темпоральное перемещение было так же легко, как завести будильник, когда знаешь, каким образом действовать. Панели зала изобиловали разнообразными устройствами: циферблатами, выключателями, кнопками и клавишами. Но все они, за исключением одной, выполняли отвлекающую роль. Всякий человек, не имеющий полномочий, просто не смог бы ничего сделать. Нажав любую кнопку, он включил бы во всем здании сигнал тревоги. Это была надежная система.

Я настроил машину на 8.15 и перевел свои часы на то же время. У меня имелось всего полчаса на то, чтобы добраться до квартиры, но я об этом не беспокоился. Я знал, что прибуду без опоздания. Я мог это подтвердить личным свидетельством.

Я запустил машину и перенесся в нынешнее утро. Когда я вышел из участка через скрытую потайную дверь, выводящую прямо на улицу, было пятнадцать минут девятого сего дня 17 октября 2042 года. Солнце еще стояло низко в осеннем ярко-голубом небе.

«Чудесное утро, — подумалось мне. — Чересчур тепло для октября, но не я стану на это жаловаться».

9 ч. 15 м. Войдя в подъезд, я принялся ожидать в углублении за лестницей. Ждать события неизбежного ничуть не легче, чем того, в наступлении которого не уверен.

Наконец, Ирвин Веннер спустился по лестнице. Я кивнул ему головой. Когда он прошел, я поднялся по ступеням и мгновение постоял на площадке второго этажа. Я услышал, как закрылась дверь внизу. Никакой тревоги, никакого следа мании предопределенности. Вышедший из дома человек мог быть посторонним… или простым сообщником.

Дверь в квартиру оставалась слегка приоткрытой. Я слышал, как Карена убирает со стола, и вошел без стука.

— Кто там? — спросила она, не выглядывая в гостиную.

— Не более чем я, милая. Я надел сегодня голубой костюм и забыл переложить в него бумажник и ключи. Я понял это уже в метро.

Я зашел в спальню, чтобы забрать то, что, как было сказано, забыл.

— Быстро ты обернулся. Ты, вроде, только что вышел.

— Тебе как жене дознавателя должно быть хорошо известно, что восприятие времени очень субъективно. Ты, наверное, просто замечталась.

— Обманщик! Ничего ты не забыл. Ты хочешь меня провести.

Это не совсем то, чего я добивался. Но даже если я плохо сыграл свою роль, то ничего страшного. Подозрений об истинной причине моего возвращения у Карены не возникло.

Я зашел в ванную и оставался там до тех пор, пока Карена не крикнула через дверь:

— Что-то не так?

— У меня рези в желудке.

И я испустил пару приглушенных стонов.

— Ты нездоров?

— Это настоящая пытка.

— Почему бы тебе не остаться дома? Хороший сон является самым лучшим лекарством.

— Пожалуй, стоит прилечь на минутку. Думаю, скоро пройдет.

— Конечно, иди ложись.

— Хорошо, но разбуди меня в десять. Нужно будет звякнуть шефу.

Я разделся и бросил одежду на стул справа от изголовья рядом с комодом. Я скользнул под одеяло так и не заправленной постели. И, что не было задумано, тут же уснул. Наверное, из-за транквилизатора Грирсона.

9 ч. 55 м. Я проснулся и вскочил с постели, испугавшись, что слишком поздно звонить в контору. Мысль совершенно абсурдная, учитывая то, что я уже отвечал на этот звонок.

Карена стояла в дверях спальни.

— Ты спал так сладко, что я не могла решиться тебя разбудить. Если бы ты не проснулся, я бы сама предупредила шефа. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Но мне совсем не хочется идти работать. Я все равно не успею ничего сделать до перерыва. А не поесть ли нам вместе дома? Может даже удастся убедить Эрика прервать свое малеванье и присоединиться к нашему столу.

— Я могу позвонить. Поскольку мы берем его с собой вечером, ему будет неудобно отказаться.

Карена устроилась на кровати рядом со мной и набрала номер Эрика. Она сидела достаточно близко, чтобы я слышал его ответные реплики. Мне пришло в голову, что она сильно рискует. Любовник может их выдать, поскольку не знает, что я слушаю этот разговор.

— Алло? — ответил он.

— Алло, Эрик? Это Карена. Ты не мог бы прийти к нам? Ирвин не пошел сегодня на работу и решил, что было бы неплохо позавтракать нам всем втроем. Я присоединилась к его предложению.

— В таком случае мы все трое настроены одинаково. И, значит, в каком часу?

У Карены имелся настоящий дар к интригам. Ей удалось предупредить его о моем присутствии самым естественным образом.

— В каком часу, милый? — спросила она, повернувшись ко мне.

— Скажем, в одиннадцать тридцать. Я все же хочу появиться в конторе во второй половине дня.

Итак, встреча была назначена. Эрик сказал, что прибудет чуть раньше назначенного времени. Что-то тут не сходилось, поскольку я знал, что он не придет. Он был отравлен (или должен быть) в своей студии, а не в нашей квартире.

Часы показывали десять, и у меня не оставалось времени думать об этой проблеме. Пора было звонить в участок. Карена могла заметить, что я набираю номер не начальственного кабинета, а своего собственного, и я избавился от нее, попросив приготовить кофе. Сам разговор не позволял догадаться о подмене.

— Алло, шеф? — произнес я.

— Он самый, — ответил я на другом конце провода.

Какое-то мгновение я испытывал странные ощущения. Я не подготовился к новому контакту с самим собой. В это же самое время я сидел в своем кабинете в полицейском управлении, прикрыв слуховую мембрану рукой. Парадокс начинал меня смущать. Я старался воспринимать происходящее в терминах последовательности: все, что может быть перемещено во времени, имеет свою собственную последовательность. Всякий человек следует своей темпоральной линии. Нам постоянно вдалбливали это во время подготовки. И тем не менее, периодически дознаватели сходили с ума.

Я прогнал неуютные мысли и прочитал наизусть свой монолог достаточно громко для того, чтобы Карена могла его слышать на кухне. В конце концов, во всех его тонкостях он предназначался именно для того, чтобы у нее не возникло никаких подозрений. Мой монолог был не длинен, но, закончив его, я не отсоединился сразу. Мне хотелось еще что-то добавить Ирвину Веннеру. Я не знал, что конкретно, возможно, небольшое предостережение. Но в чем бы оно ни заключалось, мое предшествующее я его не получило. Я положил трубку.

Оставалось уладить еще одну деталь. Я попросил Карену позвонить в химчистку. Я хотел быть уверенным в том, что мой черный костюм принесут не поздно, для того чтобы надеть его на вечерний спектакль. Ей ответили, что костюм доставят к двенадцати тридцати.

Карена отправилась в бакалею за покупками. После ее ухода я накинул банный халат, сунув в карман галстук Эрика, позаимствованный во время моего последнего визита в его квартиру.

* * *

11 ч. 00 м. Вернувшись, Карена протянула мне утреннюю газету. Она знала, что я всегда разгадываю кроссворды. Сейчас, наверное, уже не имело особого смысла продолжать комедию, но я исправно взялся за повторное заполнение клеток. На этот раз мне, правда, хватило десяти минут. Затем я нервно прошелся по комнате, усевшись в конце концов на диван у окна. Снаружи небо затягивалось тучами.

Карена прибиралась в спальной. Она вышла оттуда с пиджаком от моего голубого с отливом костюма.

— Как ухитрился ты намочить его до такой степени?

— Под дождь попал, — рассеянно ответил я.

Она глянула на меня с удивлением.

— Но, милый, дождя нет.

Я посмотрел на часы, было одиннадцать пятнадцать. Я снова допустил ошибку, но сейчас это не имело значения.

— Пока нет, но он не опоздает со своим началом, — произнес я весело.

Она склонила голову набок, с вопросительным видом человека, не улавливающего смысл шутки. Не оставляя времени на раздумья, я привлек ее к себе на диван, затем закрыл рот поцелуем. Странно говорить, но в этот момент я желал ее как никогда более страстно за последние годы. Сначала она ответила на поцелуй, потом вдруг резко отшатнулась от меня.

Теперь была уже моя очередь глядеть вопросительно.

— Ты сегодня не брился? — спросила она.

Я понимал ход ее мысли. Естественно, я брился, тремя часами ранее, по подсчетам Карены. Но в действительности с того момента прошло девять часов. Разница заметная, поскольку щетина у меня густая и жесткая. Я даже не пытался ответить.

Она сделал это за меня.

— Я знаю, что ты брился. Я слышала это, когда ты был в ванной.

Она поднялась с дивана и подошла к окну. Капли дождя принялись барабанить по стеклу в неровном ритме. Гроза надвигалась на город с запада, и в нашем квартале ее приход наступил на десять минут раньше, чем возле полицейского участка.

Гроза высвободила во мне все тревожные страхи, связанные с ощущением дежа вю. Похоже, было пора переходить к действиям… но столько вещей шло не так, как я рассчитывал. Не одно лишь загадочное отсутствие Эрика, но и множество других непредусмотренных деталей: непредвиденный сон, моя послеполуденная щетина утром, промокший костюм.

— Ты был прав, — заметила Карена. — Начинается дождь.

Она помолчала, и во время паузы стук капель о стекло ускорил свой ритм, достигнув ровного монотонного шума. Решимость меня покидала, и я чувствовал в желудке пустоту, которую постепенно затоплял заоконный дождь. Противоречивые мысли и порывы мелькали в сознании: убить ее немедленно и разом со всем покончить. Как я люблю ее, несмотря на… но не плод ли это моего воображения? У меня нет ни права, ни причины думать о Карене такое. Я не мог ее сейчас убить, ее невиновность мне казалась несомненной.

Между тем она тоже размышляла.

— Ты переместился во времени, Ирвин. Почему было не сказать мне?

Я воздержался от ответа и скользнул рукою в карман халата. Я нащупал там галстук Эрика.

— Что ты здесь делаешь, Ирвин? Ты прекрасно знаешь, что не должен был приходить, это запрещено Кодексом.

— Присядь рядом, я все сейчас объясню.

Она подошла к дивану, но села поодаль от меня. Я придвинулся ближе. Теперь нужно было, чтобы она умерла. Тогда ей не хватит времени собрать все детали воедино и сделать вывод. Вывод будет абсолютно правильным.

— Послушай, Карена, я здесь по официальному поводу. Я расследую убийство.

Я быстро обнял ее обеими руками. Чтобы она не видела галстука, который я держал в правой.

— Но…

Карена соображала быстро. Не было необходимости ожидать окончания фразы.

— Верно, Карена… твоего убийства. И если тебе интересно, я даже скажу, кто его совершил.

— Скажи лишь, почему? Ради всего святого, по какой причине ты на это решился?

— Я, Карена? Я здесь ни при чем.

Я с изумлением слушал себя. У меня было ощущение, что мои слова произносил кто-то совсем другой.

«Это Эрик тебя убил. Я слышал, как вы спорите, когда стоял под дверью. Уже давно он хотел, чтобы ты развелась, но ты всегда отказывалась. Ты знала, что он не сможет терпеть тебя, как делал я. Тебе больше нравилось иметь его в качестве любовника, но у него была своя гордость. В конце концов он предпочел умереть… взяв тебя с собой. Он тебя задушил…»

Я быстро накинул ей на шею галстук и затянул его, но не сильно, так чтобы она еще могла ответить.

— Ты ошибаешься, Ирвин. Это лишь плод твоего воображения. Эрик твой друг, твой самый старый друг. Между нами никогда ничего не было. Ты должен мне верить.

— Очень благородно с твоей стороны пытаться его спасти!

Ее глаза расширились от ужаса. Верхняя губа задрожала и приподнялась, обнажая передние зубы.

— И тот мой звонок по телефону… ты, выходит, хотел, чтобы он пришел для этого?

— Убив тебя, Эрик отравился. Тебе известно, у него в студии были проблемы с крысами. Это старое здание. Зная, что никакой убийца не может ускользнуть от правосудия, он принял крысиного яду. Здесь, на нашей кухне.

Неожиданно она дернулась в безуспешной попытке освободиться, но галстук плотно охватывал шею, и я его не выпустил из рук. Продолжая барахтаться, она свалилась с дивана на пол лицом вниз. Я уселся ей на спину и начал медленно затягивать удавку. Она пробовала меня сбросить, но я был чересчур тяжел для нее. Ее руки еще старались найти, за что ухватиться, но она меня не видела, и толком этого сделать не удавалось. Наконец, ее тело обмякло. Для верности подождав лишнюю минуту, я отпустил галстук.

Затем перенес тело Карены в спальню, где Эрик не сможет его заметить, когда придет. Ее лицо с расширенными от ужаса глазами и беспорядочно спадающими прядями волос показалось мне лицом чужого человека. Разинутый рот зиял провалом, мелкий подбородок совсем втянулся и почти запал в горло. Приподнявшаяся верхняя губа обнажила передние зубы и десны. Такие лица бывают только у дегенератов, и я сильно опечалился. Я провел рукой, прикрывая ее глаза, но ничего не смог сделать для того, чтобы она спрятала зубы.

11 ч. 30 м. Бесполезно было дольше ожидать Эрика. Он не придет. По какой-то неизвестной мне причине он не смог покинуть свою студию. В комоде я нашел плоскую карманную фляжку, оставшуюся еще со студенческих лет, и наполнил ее виски, в котором развел крысиную отраву.

Я надел голубой костюм и взял зонтик.

Это не было вмешательством в прошлое и не покажется подозрительным шефу. Я скажу ему, что Эрик, покидая место убийства, не закрыл дверь, и я вошел, чтобы посмотреть, что в точности произошло. И что взял зонтик, чтобы, следуя за Эриком по улице под проливным дождем, поменьше бросаться в глаза.

Он жил в нескольких кварталах отсюда. Его студия располагалась рядом со старыми доками, ныне бездействующими. Тот квартал был почти пустым. Дождь уже лил как из ведра, и я видел перед собой не дальше нескольких метров. Редкие прохожие спешили в свои укрытия и не обращали на меня никакого внимания. Эта гроза облегчала мою задачу.

Как только я оказался на улице, свежий воздух и дождь смыли паутину, затянувшую мое сознание. Я снова обрел решимость и уже не мог понять, откуда взялись растерянность и путаница в мыслях в последние минуты, проведенные с Кареной.

На первом этаже того дома, где жил Эрик, находилась галерея искусств. Плакат в витрине требовал: НАСТРОЙТЕ СВОЮ КЛИЕНТУРУ НА ГАЛЕРЕЮ ИСКУССТВ ВАШЕГО КВАРТАЛА. Это было идеей Эрика. Рядом висело полотно, для которого позировали мы с Кареной. Моя супруга выглядела великолепно, а вот я получился более коренастым, чем на самом деле. Картина возродила в памяти образ тела, оставленного мною в спальне. Я поспешил пройти мимо.

Эрик жил на четвертом этаже. Удача, похоже, мне сопутствовала: ни в дурно пахнущем вестибюле, ни на лестнице я ни с кем не столкнулся. Дверь в студию была закрыта. Я осторожно постучал. Никакого ответа. Я постучал снова, потом еще раз.

На площадку третьего этажа вышла упитанная женщина в домашнем халате с цветами. Я узнал в ней жену здешнего консьержа. Эрик платил ей за уборку, и она часто встречала меня в студии.

— Вы ищете мистера Хабблера? — крикнула она.

— Да, — негромко ответил я, надеясь, что слабый свет не позволит ей меня узнать.

— Его нет дома, мистер Веннер. Он стал жертвой дорожного происшествия перед домом, буквально несколько минут назад. Не думаю, что он сильно пострадал, но полиция все-таки отвезла его в больницу.

Онемев, я стоял на площадке. Хуже всего (мысль пришла ко мне, правда, только на крыльце) то, что она меня узнала. Ей даже было известно мое имя. Впрочем, это мало что меняло, и вовсе не оно являлось самым важным.

— А все из-за дождя, — добавила она. — Мистер Хабблер вышел из подъезда и переходил дорогу, когда из боковой улицы выскочило такси. Шофер повернул и заметил мистера Хабблера чересчур поздно. Он пытался затормозить, но машину повело. Мой муж как раз смотрел в окно. Вы хотите что-нибудь передать вашему другу?

Я размышлял, продолжая касаться пальцами фляжки в кармане. Теперь уже было невозможно обвинить Эрика в убийстве Карены. Его видели выходящим из дома ровно в момент совершения преступления.

— Нет. Нет, спасибо. Я еще зайду.

Медленно спускаясь по ступеням, я прошел мимо нее. Мое состояние, очевидно, бросалось в глаза.

— Не расстраивайтесь вы так сильно, мистер Веннер. С вашим другом ничего серьезного.

— Это просто шок.

Совершенно отупевший, я вышел из здания и долгое время стоял, глядя, как потоки воды струятся по лицу Карены за стеклом галерейной витрины. Затем двинулся прочь под хлещущим дождем.

* * *

12 ч. 25 м. Последнее непредвиденное событие перекрывало мне все возможности. Крах представлялся полным.

Затем я нашел решение. Это был отчаянно рискованный ход и самое серьезное нарушение Кодекса. Я собирался вмешаться. Я еще успевал предотвратить утреннюю катастрофу, но совсем впритирку. Я подозвал такси и дал водителю двадцать долларов, попросив как можно быстрее довезти меня до кафетерия в районе полицейского участка. У меня оставалось десять минут на то, чтобы добраться туда и предупредить себя не использовать Машину.

Пока такси пролетало блестевшие от дождя улицы, я пытался представить, что произойдет, если мне это удастся. Весь сегодняшний день канет в небытие? Все люди, вовлеченные в события, перейдут в другой, параллельный мир? И более всего: что станет со мной?

Все же, главным образом меня заботила вещь самая банальная. Невозможно долго мучиться по поводу того, чего нельзя вообразить. Тем более что я сильно сомневался в том, что моя попытка к чему-либо приведет. Невмешательство — закон природы.

Такси остановилось как раз напротив кафетерия. Я выпрыгнул из него и побежал, оставив зонтик на сидении. Я был уже на середине улицы, когда водитель крикнул:

— Эй, мистер, вы забыли зонтик!

— Присмотрите за ним.

В это же мгновение я почувствовал приступ обморочной дурноты. Уши заложило, в глазах все поплыло. Изо всех сил я боролся с головокружением и поднял глаза вовремя, чтобы увидеть, как Ирвин Веннер выходит из кафетерия. Я смотрел на него, пока наши взгляды не встретились. Он отступил назад от удивления.

Я не ощутил ничего особенного кроме несокрушимой уверенности. Я решил идти до конца. Я вмешивался. Я уже изменил прошлое, поскольку в тот раз я себя не встретил.

Я приблизился к нему.

— Не делай этого, — сказал он. — Ты не имеешь права. Мы не можем говорить друг с другом.

— Отныне я уже не ты, — начал я. — Я кто-то другой. Я не знаю, что станется со мной… с нами… но мне абсолютно необходимо с тобой поговорить. Следуй за мной.

Я потащил его по улице. Он не сопротивлялся. Дождь лил не переставая. Мы остановились у входа в модную лавку. С трех сторон в витринах в беспорядке были выставлены на обозрение куски искусственных тканей пастельных тонов, намотанные на торсы, не имевшие голов и рук.

— Ты не должен сегодня пользоваться Машиной. Произошло дорожное происшествие. Я провел самое страшное…

Я не смог продолжить. Я затрясся в истерическом смехе.

— Что ты творишь? Зачем ты вернулся?

— Все сложилось не так, как задумывалось. Эрик не пришел к нам. Он стал жертвой наезда. Он находился в карете скорой помощи, которая везла его в больницу, в тот момент, когда я убивал Карену. Шеф говорил тебе об этом, как раз перед твоим выходом. И потом меня видели в его студии.

Казалось, к нему полностью вернулось спокойствие.

— Карена мертва?

— Да, но когда я ее убивал, я не знал, что Эрик попал под машину. Ты не должен отправляться в прошлое. Ты не должен ее убивать.

Внезапно его глаза сверкнули от ярости, и он набросился на меня с кулаками.

— Идиот несчастный, ты изменил прошлое! Ты сумасшедший!

Я не ожидал такой реакции. Пришлось увертываться. У меня была одна надежда, что он прислушается к голосу разума.

— У меня не оставалось других возможностей, — сказал я, когда удалось его обуздать. — Ты не понимаешь? Все пошло не так, как задумывалось. Выбор был простым: предупредить тебя или покончить с собой.

Он вырвался ценой неимоверного усилия.

— В таком случае надо было убить себя. Бог лишь знает, что теперь будет в настоящем.

Я почувствовал, как во мне опять нарастает истерический смех.

— Ирвин, — сказал я еще. — Постарайся…

Но, услышав, как я называю его по имени, он снова кинулся с кулаками и едва не сбил меня на асфальт. Я отказался от попыток найти выход. Изо всей силы я ударил его в ответ. Он опрокинулся назад в витрину магазина, которая брызнула стеклом. Один осколок пропорол ему горло. Он взвыл, потом замер. С ужасом я смотрел на него. Он был мертв.

За пределами крытого углубления перед лавкой дождь продолжал хлестать по пустынной улице.

Я умер чуть позже полудня, и, следовательно, было невозможно, чтобы я оставался живым. Я лежал у моих ног в луже крови, лишенный жизни. Я знал, что должен делать. Предопределение, похоже, замыслило комедию гротеска и абсурда. И мне предстояло лишь доиграть в ней последнюю сцену.

Я вытащил из кармана фляжку с отравленным виски. Несмотря ни на что, ей нашлось применение, подумал я. Вихри кошмара, кружившие во мне, улеглись одновременно с рассеивающейся завесой дождя на улице, словно я нашел путеводную нить, выводящую на свет. Смерть уже не казалась мне пугающей. Я выпил яд.

* * *

Позже. Но ничего не закончилось. В следующее мгновение я проснулся в спальной комнате своей квартиры. Я поглядел на будильник. Кнопка была утоплена, Карена уже встала. Она крутилась на кухне. Мне хотелось завыть, но я удовольствовался тем, что сказал ей:

— Добрый день, милая. Что там у нас с погодой?

Она заглянула в спальню, улыбаясь.

— Чудесное утро. Чересчур тепло для октября, но не я стану на это жаловаться.

Похоже, я был не властен над своими действиями. Я встал и отправился в ванную, где принялся бриться. Я пытался понять, что происходит. Мелькнула надежда, что мое вмешательство дало результаты. Но когда я вышел из квартиры, иллюзии рассеялись, поскольку в нише под лестницей стоял Ирвин Веннер. Он кивнул мне головой. Я прошел мимо.

И так я повторял все свои действия, не имея возможности внести в них хоть малейшее изменение. Снова я должен был отправиться к Машине, перенестись в начало утра, добраться до квартиры и задушить Карену во второй раз. Все, что раньше было ужасным, теперь стало неописуемым. Вплоть до того момента, когда Ирвин Веннер распростерся у моих ног, лишенный жизни.

Я понял, что произошло и почему я должен переживать этот день заново.

Невмешательство — закон природы. И мне было невозможно предостеречь самого себя. В тот самый момент, когда меня окликнул водитель такси и я ощутил обморочное головокружение, моя долгая подготовка дознавателя включилась вовремя, чтобы помешать совершить самое тяжкое преступление. Все, что я испытал после обморока, происходило в моем сознании. В том и заключается наказание.

Я должен теперь оставаться в больничной палате (поскольку умалишенным не даруют избавления смертной казнью). Каталептик, переживающий этот страшный день снова и снова.

Перевод с английского: Иван Логинов

Примечания

1

Справедливый, беспристрастный, заслуженный (англ.) — прим. перев.

Content

Томас М. Диш
Работа за двоих

Примечания