Сергей Сезин

Нарвское шоссе

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие

К написанию этого романа автора вдохновила идея Николая Берга о попаданце в 1941 год, который попал туда нежданно-негаданно и без готового плана изменения истории (и даже без знания этой самой истории). Поэтому автор, воспользовавшись случаем, хотел бы высказать ему свою признательность за нее.

Книг о наших современниках, попавших в 1941 год и развивших там бешеную энергию по изменению истории в нужном автору направлении, сейчас лежит на прилавках множество. Качество их… ну, всякое. Есть, конечно, и книги о наших современниках, попавших в иные времена, где они побеждают при Чемульпо, вручную ускоряют технический прогресс и иные «многие поругания творяша». Коль есть модная тема для творчества, то ее можно и осмеять, потому и родились пародии на творчество о попаданцах.

Автор тоже отдал должное обеим тенденциям. Тем не менее он хотел бы еще кое-что сказать, зная о том, что книги читает множество молодых людей, чьи познания в истории оставляют желать лучшего как в отношении знания фактов, так и в понимании движущих сил истории, а также психологии тогдашних жителей.

1. Вмешательство потомка в прошлое – это непрогнозируемый процесс, поскольку изменения прошлого могут дать совершенно непредсказуемый результат. И не факт, что получившаяся комбинация сделает что-то лучше в том временном периоде и не приведет к катастрофе еще через некоторое время.

Например, попав в 1812 год, он может жениться на своей прапрапрабабке и загубить свое потомство внезапно проявившейся наследственной болезнью. Или, женившись чуть удачнее, родить сына, который окажется буйным малым и вызовет на дуэль молодого Льва Толстого. И не промажет.

2. Человек из иного времени виден невооруженным глазом. А чужеродное отторгается. Оттого наш современник-студент, одетый, причесанный и разговаривающий именно как наш современник, попав в прошлое, очутится в… сами понимаете, где именно.

3. Никакое тесное знакомство с обсуждением на форумах и компьютерными играми не является поводом для продвижения попаданца к руководству. У него есть шанс, попав в некое дикое племя, быть признанным за вернувшегося бога Иттитьзаногу и стать объектом поклонения. Но не в более продвинутых обществах.

4. Поэтому, чтобы с успехом просто выжить, попаданец должен сойти за своего. То есть либо его «я» попадает в тело уже живущего предка (тогда шансы максимальные), либо попаданец объявляется в ситуации, когда окружающим не до выяснения вопроса, кто он такой и откуда реально взялся. Когда же у кого-то местного появится охота это узнать, герой уже несколько укоренится.

Но даже попав в чужую голову, желательно оставить там хоть часть сознания прежнего хозяина. Потому что если прежний владелец тела был сторонником рабства в КША, а после «подселения» стал выступать за мультикультуральное общество и равенство чернокожих и белых, то это чревато.

5. Даже скромный попаданец, тихо замаскировавшийся в уголке, может предложить нечто очень полезное, пользуясь своим послезнанием. Но большинство людей, хорошо осведомленных о состоянии промышленности и армии в прошлом, романы не пишут. Они пишут другие труды. Есть и этическая сторона дела.

Потому шибко разумный попаданец Вася, предлагая в 1933 году подрезы-локализаторы Гарца, должен как-то доказать руководству, что это изобретение не преждевременно, и как-то компенсировать урон, причиненный истинному автору идеи.

Можно продолжить и дальше, но, надеюсь, читатели уже поняли, что деятельность попаданца – это не увлекательное «переизобретение» полезных вещей годом или десятью раньше и достижение им высот карьеры, пользуясь знаниями прошлого, а сложная партия, напоминающая деятельность Штирлица в тогдашней Германии. Ибо Штирлиц, чтоб иметь допуск к секретам рейха, должен был иметь какие-то достижения на пользу рейха. То есть сначала укрепить ненавистный режим Гитлера своим вредом для противников рейха и своих же союзников, чтоб возвыситься и получить возможность использовать свое возвышение во вред уже Гитлеру. Попаданцу, желающему стать великим полководцем или великим конструктором в довоенном СССР, придется оттеснить с этого поста кого-то из реальных командармов или конструкторов и оказаться не хуже них. Попаданец, вы готовы к тому, что сначала навредите, а потом (может быть) будете полезны? А к тому, что после причинения вреда канете в небытие и так и останетесь со знаком «минус»?

Оттого попаданцы скорее вредны, чем полезны, и инициативы ряда авторов, предусмотревших для них либо скорую божью кару, либо противодействие некой специальной организации, предназначенной для борьбы с ними, заслуживают всемерного поощрения. Остановившись только в шаге от лозунга: «Хороший попаданец – мертвый попаданец», автор хотел бы сказать, что выведенный им герой и его история гораздо более реальны, нежели попавший в прошлое специалист в (нужное вписать), несущий в правой руке ноутбук со всей нужной информацией и готовый свободной левой надрать задницу всем имеющимся в наличии врагам страны. И провались завтра читатели в июль сорок первого – они будут выглядеть не лучше Саши, пусть даже если они и думают, что знают и умеют больше.

Надеюсь, что осознание этого пригодится им, если завтра, пойдя в кладовку за солеными огурцами, они внезапно окажутся в разгаре «Войны короля Филиппа» или на июльской дороге под городом Кингисеппом…

Тогда пусть смилуется над ними неизвестный мне святой, на которого возложено покровительство попаданцам…

При описании боевых действий под Кингисеппом автору пришлось столкнуться с большими сложностями, поскольку имеющаяся информация по ним далеко не полна и зачастую противоречива, и он был вынужден задействовать авторский произвол в описании темных мест тех далеких событий.

Часть, в которую попал и воюет герой, максимально приближена в описании к реально существовавшему 263-му пулеметно-артиллерийскому батальону. Автором допущены некоторые изменения в указании района действий этой части. Фамилии и биографии воинов батальона тоже не совпадают с реальными.

Во всем том, что касается службы в укрепленных районах, подробностей их устройства и истории, автор старался максимально соблюсти достоверность.

Автор приносит свою благодарность людям, оказавшим неоценимую помощь в работе над романом: В. В. Каминскому, О. В. Романовскому, Алексею Старкову, А. Седельникову, без материалов и помощи которых написание романа было бы невозможным.

Эта июльская неделя выдалась совсем непереносимой. Не, конечно, в десятом году в июле было вообще пекло, так что я даже с охотой шел на работу и с неохотою – с нее. Бывало, и задерживался на работе, чего обычно не делаю. Ну, вы поняли почему – потому что на работе в складе было прохладно, особенно в кондейке под кондером, а уйдешь – на улице парилка, а дома – вообще вешалка.

Была б возможность, тогда б кожу с себя снял. Нынешнее лето, конечно, тоже жаркое, но жара – в пределах. На открытом месте, может, мозги из ушей и потекут, но в тени дерева – очень даже ничего. А на пляже – так вообще зашибись.

Только вот с понедельника меня ни лето, ни жизнь не радовали. Я даже на подколки ребят и ругань Михалыча не реагировал, так пофигу все это было. Зря я Ире тогда про это сказал, и зря она мне сказала, что я обыкновенный козел, как все мужики, и прочее, и зря я на это повелся и ее тоже обложил… Вот теперь мы разбежались, и на душе так гадко, что даже сказать не могу как. Не получается это словами описать. Даже матерными. Нет таких слов. Ва-аще нет и быть не может.

Нажраться, что ли, хоть и жара… Надо, потому что ушибло меня капитально, и я даже на девчонок не реагировал, хоть вокруг их было море, и по случаю жары товар… лицом… и не только.

Хозяин на меня орал, а я стою – и прямо его не слышу. Как будто мне кто сразу в оба уха дал по плюхе, да так, чтоб я оглох. Рот у него открывается, а что говорит – не слышу. Он на меня и недолго орал – понял, наверное, что до меня не доходит. А за что орал? А хрен его разберет! Он может и просто так – выкричится и уйдет. Думаешь – сейчас тебя к какой-то матери вышибет, а не угадываешь. После обеда придет снова – и ничего…

В общем, кое-как я дотянул до пятницы и даже сбежал с работы чуть раньше, потому что и завскладом, и Михалыч то же самое сделали. И я за ними. Нефиг стройматериалы покупать после обеда в пятницу. После обеда в пятницу праздновать надо, что рабочая неделя кончилась. Одному или с Иркою… Нет, не надо. Я с тоски попробовал водяры хлебнуть. Не идет. Сто, двести граммов… а мне все тоскливее и тоскливее. Плюнул и больше пить не стал. Наверное, водка паленая. Ну, хоть не вырвало – и то ладно.

Сестра моя, Катька, на меня смотрела-смотрела и, видимо, что-то задумала. Весь вечер на телефоне сидела, а потом мне сказала, что завтра мы на шашлыки поедем. И не под городом, а подальше, километров за сто. Ей ее девки рассказали про очень неплохое озеро, там и песчаный пляж, и вода хорошо прогревается. И лесочек хороший. А самое главное – про него мало кто знает. И поедем мы и отдыхать будем, не думая, что приедет какое-то быдло, станет рядом и включит «Черный «бумер» на всю округу. Сеструха моя эту песню ненавидит. И этого са́мого Серегу тоже, что поет про «бумер». Хотите, чтоб она вас за дерьмо считала, – спойте при ней про «бумер».

Поедет с нами Надька (это ее лучшая подруга), Витька (ее подруги хахаль) и еще одна ее знакомая. Тут она явно намекает, но у меня какое-то состояние отмороженное. Я все как бы вижу, но сил реагировать нет. У меня такое раз было, когда мне из зуба нерв удаляли без укола. Я до того от боли дошел, что вот так же себя и чувствовал. Что я как бы и есть и как бы и нет меня, а все это не со мной происходит.

Я попробовал отказаться, но от Катьки не отвяжешься. В общем, не было у меня сил с ней полчаса ругаться, махнул я рукой и сказал, что поеду, но сами потом расхлебывайте. И пошел с балкона доставать мангал и шампуры.

В семь утра подъехал Витька на своем «Авео», мы с Катькой туда влезли и покатили в Катькин «Перекресток», где всего набрали, что надо. Сейчас шашлык самому даже вымачивать не надо, его уже вымоченным продают. И заготовку для окрошки – залил кефиром и жуй. Не, эту заготовку мы на озеро не взяли, это я так, для примера. А потом и Надьку забрали, а вот этот «сюрприз» с нею тоже был.

Девицу эту звали Элина, и она сильно косила под Дашу из этого сериала про дебильных пять дочек папы. Ну, под ту, что как готка одевалась. И волосы в жуткий черный цвет покрасила, и ногти тоже черные, на груди какой-то крест болтается, только как бы кверху ногами. У моего крестика, что бабушка подарила, все наоборот сделано. Фиг их знает, этих го́тов, я с ними никогда не тусовался и не в курсе, что это значит. Может, знак «Ищу парня» или что еще…

Наверное, Катька рассчитывала, что я на Элину клюну и от тяжелого состояния отвлекусь, но мне все было по барабану. Так что Элина меня только насильно могла заставить к ней внимание проявить, настолько мне все фиолетово было. Она это, видать, поняла и стала больше с девчонками общаться. Язык у нее хорошо подвешен, и чесала она им прям без остановки про разные колдовские дела. Я все это слушал вполуха, уголь в мангал сыпал, потом разжигал, палатку ставил, девкам волейбольный мяч накачивал…

Народ пошел купаться, а я зашел в воду по колено, постоял и… вернулся на берег. Зря я сюда приехал, кислой рожею людям праздник порчу. Но Катьке фиг что докажешь, когда ей вожжа под мантию попадет. Это только мать с отцом могли, и то подзатыльник требовался.

Искупались, шашлык пожарили, и пошел он под пиво. Я с Витькой переговорил, кто завтра обратно машину поведет, и он сказал, что литром пива ограничится, чтоб завтра выхлопа не было. Ну, тогда я сегодня по пиву выступлю.

И выступил. Лилось оно в меня как в канализационную трубу и не брало совершенно. Закусывал я не сильно, только помидорчики черри подъедал да шашлык, а пиво шло и шло. И не брало никак.

Катька с Надькой на меня искоса поглядывали, потом увидели, что я лежу, хлебаю, никому голову не откручиваю, на вопросы отвечаю, соль передаю, и перестали коситься. А меня малость отпускать начало. Как будто корка на душе стала трескаться и слазить, оттого давить меньше. Я еще добавил.

Ничего так.

А потом пошел отлить, тут меня и пробрало. До кустов дошел, хотя кидало меня не по-детски, а вот обратно не дотянул. Ноги подкосились, сел я, а потом лечь захотел. В глазах все вертелось: звезды, луна, силуэты девок на фоне костра. И начали потом глаза слипаться. Я их еле разодрал, разглядел, что у костра остались только Катька с Элей, а Надька, видать, пошла в кусты со своим хахалем. А потом глаза надежно слиплись. Но слух еще работал. Эля что-то рассказывала про черную свечу из сала мертвеца, что ей можно разную хрень делать, особенно если мертвец – висельник. Потом что-то: «бу-бу-бу», потом опять – «рука мертвеца», и снова бубнят… Ладно, сдалась мне эта «рука мертвеца» и нога его – еще больше… Так я и заснул. Сквозь сон чувствовал, что кто-то меня накрыл покрывалом. Сеструха, наверное, чтоб ночью не замерз. А то будет тогда из кого свечку сделать… На этой оптимистической ноте я и совсем заснул.

А проснулся – мама дорогая, это… финиш какой-то. И на кой демон я так набухался? Во рту будто все кошки округи нагадили и собаки вместе с ними. Глаза оплыли, аж смотреть больно. Голова болит, как будто на нее шапку боли насадили, и везде под той шапкой болит. Тело – как будто меня всей кодлой пинали, а я после очнулся. Захотел встать – и на задницу обратно сел. Отлить так хочется, что болит там не хуже головы.

Развернул морду в другую сторону от кустов… и обмер. Пусто на берегу. Ни «жестянки» Витькиной, ни палатки, ни девок, ни костра, ни шмоток. Один я, и банка пива возле ног валяется. Даже покрывала нет, которым меня ночью сеструха укутала.

Мама дорогая, это ж пипец – и не просто пипец, а прямо «дайте два»! Неужто они так взяли и уехали, меня бросив на берегу? Не, не может так быть. Сеструха у меня нормальная, и Надька тоже. Не могут они так, по приколу, кого-то бросить и укатить в Питер. А он в одних штанах и вьетнамках пусть пехом чешет. Про эту готку ничего не скажу. Вроде тоже ничего. Витька у себя на автосервисе – жук жуком. Но разводит только клиентов, вне СТО он – парень честный.

Но так сделать – это верх свинства. А рубашка моя им на кой потребовалась? Я ж ее на этот куст вешал! Мож, хлебнуть малость для опохмеления? Михалыч рассказывал, что утром после хорошей пьянки вообще голимый пипец бывает, и тут самое главное – вовремя похмелиться. Не похмелишься – ва-аще труба.

Бывший сосед дед Федор говорил, что важно – и чем похмеляешься. Будешь после «Солнцедара» «сухарем» поправляться – еще хуже будет. Надо тем же, что бухал. Ну, дед Федор – алкаш зачетный, он даже в ЛТП сидел; знает, что говорит.

Оторвал я кольцо и отхлебнул. Как было паскудно – так и осталось. Не пошло. Даже курить захотелось, хоть бросил я год назад, и до того курить даже по пьяни не тянуло. Пойду к воде. Еле доковылял до нее, нагнулся, воды на лицо бросил. Полегчало чуток. Еще полил, потом воды попил, потом еще. Понемногу отпустило. Разогнулся я, глянул – и удивился. А озеро что – не то? Островок на нем появился, и вот: впереди, шагах в десяти – из воды валун торчит. А не было еще этого вчера. А…

Мама дорогая, это лютый какой-то пипец! Как такое быть может? Лег набухавшийся чел у одного озера, а проснулся у другого… Во сне ушел, что ли, как лунатик из американского фильма? Или я ночью встал, добавил и пошел еще куда-то? А сейчас не помню, что добавил и что пошел?

Повернулся к месту стоянки и снова обмер – никого снова нету: ни вещей, ни людей, ни машины, только из песка торчит черная почти сгоревшая свеча.

Тут я не выдержал троекратного кошмара и прямо в штаны отлил. Чтоб мало не показалось.

Ну, в общем, просидел я у озера все утро, штаны простирал, они на кустах и высохли. Пить хотелось страшно, но голова все-таки отошла. И стал я кое-как соображать.

И все же сообразил: что бы со мной ни случилось – идиотская шутка, гребаное готское колдовство, НЛО прилетел или лунатизм пробил, – а отсюда надо линять. Нехрен ждать на бережку, что из вод выйдет дядька Черномор и рубашку вернет, а с дуба кот ученый спустится и отправит меня в родную хрущевку. Идти надо к людям и как-то из этого лютого писеца выбираться.

Натянул я высохшие штаны, обул вьетнамки, карманы проверил – а там одна жвачка лежит и салфетка бумажная. Часов нет, но вроде как ближе к полудню подходит. «Нокия» в кармане рубашки осталась. И пошел я туда, где деревья были пореже и вроде как дальний гул доносился. Видно, там дорога проходит. Может, Бог надо мной сжалится за такой утренний фейл, и окажусь я совсем недалеко от Питера, а не под Псковом или Новгородом…

Вышел я вскоре к хорошо накатанной грунтовке. И справа до меня стал докатываться недальний басовитый гул. Ага, сейчас подъедут – и проголосую. А что ж такое басовито гудящее едет? Неужто какой-то тяжелый бульдозер или карьерный самосвал?

Нет, то не самосвал был, и он даже не ехал. А летел. Прошел низко над дорогой и даже в трех лицах. Три самолета с черно-белыми крестами на крыльях. Видал я такие в игрушках про войну – немецкие бомбардировщики, только не помню, как точно называются.

Неужто это и есть та самая «белочка», которую все «синяки» боятся до смерти? Вот и меня накрыло, это в двадцать два-то года!.. Берите меня, санитары, ведите и везите. Можно и без смирительной рубашки, я и сам пойду без сопротивления. Куда хотите пойду, лишь бы мне дали чего-то такого, чтоб этого не видеть. Чтоб крыша дальше не ехала.

Вот долбаная готка. Довыдергивалась со своими колдовством, а я теперь хрен знает где, хрен знает когда и вообще на шаг от психушки. Доразвлекалась!

Вот выйдет сейчас из-за поворота немец, скажет мне: «Хенде хох!» А что я ему отвечу? «Тейк дзе даста, клин дзе блэкборд!» Это все, что я из английского помню, что в школе учил. Поговорим, называется! Одна надежда – немец тоже с ума сойдет, увидев меня в тапочках и шортах да с опухшей мордой. И пойдем мы вместе сдаваться в больницу.

Так я брел вдоль дороги, сам с собой разговаривая и ожидая, что рыжая белочка во плоти явится, на плечо сядет и с собой уведет. А куда? В нирвану, к Кобейну, однако.

А еще куда она может увести? В городе я б знал куда, а есть ли больница, где психов лечат, здесь, поблизости от дороги? Хрена с два. Говорили мне некоторые откосившие от армии ребята, которые психическую статью юзали, что это только в больших городах бывают большие психбольницы, а в Питере и Москве – даже не одна. Народа больше, и психов оттого тоже больше. А в области – одна больница, и она обычно в губернском городе, на окраине. Поэтому, если у кого-то в Ломоносове или Шлиссельбурге крыша поедет, повезут его в область. А если у псковского деревенского крыша тронется, то в Псков должны везти. А кстати, какие в Псковской области города есть, кроме областного? Я и не знаю. Октябрьск какой-нибудь должен быть или Советск. Не, уже переименовать должны были. Медведев же со сталинизмом бороться стал, так что вспомнят, что Советск раньше Мышегребовом звался – и восстановят исконное название. Как в Питере восстановили, а в области – нет.

А мне пофигу вообще-то, только Ленинград короче писать, чем Санкт-Петербург.

Ноги уже малость уставать начали, но еще ничего. Пить только хочется. А в воздухе какой-то гадкий запах появился. Немного похоже на горелую пластмассу, только не всякую, а ту, что мы с химзавода таскали и жгли, она еще так интересно постреливала искрами. Потом завод закрыли, а еще позже – снесли. Теперь там технопарк какой-то, а что это означает? Не знаю, но на парк, где гуляет народ, не похоже. Нет ни клумб, ни лавочек, и каруселей – тоже. И пивных не найдешь.

Запах стал сильнее, даже глаза слезиться от него начали. И дымом стало тянуть, от горелых бензина и резины. А что там гореть может? Дорога-то сейчас идет по насыпи, а столбиков по бокам нет. Наверное, кто-то слетел на машине с нее, вот сейчас его машина и воняет горелым. Вообще в американских фильмах машины горят – аж будь здоров, да еще и взрываются. У нас такое совсем редко происходит, но увидеть можно. Вот как с такой насыпи сковырнешься и раза три на крышу станешь – так вполне. Наверное, американские машины бензин более дорогой юзают, он и легче горит, чем наш А-92.

Мля, ну тут и дорога! То, что она без асфальта, понятно: не Невский проспект тут, но чтоб такая круглая яма посреди дороги была, а потом еще и другая?.. Да что, здесь весь бюджет попилили на фиг, что такие ямищи на дороге никто хоть гранпылью не засыплет? Тут ведь хрен проедешь даже на «газели»! А «бычок» ва-аще в яму завалится!

Оп-па, а это не попил! А из ямы-то вот этой гадостью горелой и воняет. То есть яма свежая, ну разве что вчерашняя. Здесь воздуха много, долго вонять не будет. Все ветром разнесет. Мама дорогая, кажись, «белочка» возвращается! Это ж не яма, а, наверное, воронка от бомбы или чего-то такого! Мля, где тут ближайшая дурка и санитар со шприцом? Если не все лекарства попилили, пусть мне чуток уколют, чтоб этого я не видел.

Ни воронки, ни вот той машины кверху колесами, ни двух убитых. Потому что если это мне не белочка всю картину нагоняет пушистым хвостиком, то это правда, что я попал в «куда-то» и в «когда-то». А куда и когда – хрен я знаю. Держите меня семеро, вяжите и ложите, можно даже клизму поставить, лишь бы эта хрень из глаз исчезла. Но я ближе и ближе подхожу, а хрень «белочкина» из глаз не уходит, даже если их зажмурить и вновь открыть. Это тоже дед Федор говорил, что так можно разобрать после большой буханины, кто перед тобой – друган с опухшей с перепою мордою или уже она самая.

Машинка какая-то маленькая, с «Жука», наверное, только бронированная, фары – прям как уши у плюшевого медведя. И башенка есть. Только лежит она на боку, на откосе насыпи, и из-под капота пламя выбивается и колесо лижет. Говорили мне умные люди, что когда машина горит, то лучше к ней не подходить, а если ты в ней – быстрее сваливать. Потому что никто не знает, когда рвануть может. И не пойду туда. Я лучше к покойникам подойду да погляжу и потрогаю, что они на самом деле есть, а не пройдет через них рука, как сквозь дым. Не, уже мертвые, жилка на шее у обоих не бьется. Да и неудивительно: у обоих столько рваных дырок в теле с уже засохшей вокруг кровью. А еще есть две винтовки, одна, правда, чем-то перебита, остался только маленький деревянный мостик между двумя половинками, и тот хлябает.

Не, не «белочка», лютый писец – однозначно и без вариантов. Занесло меня куда-то, надо брать небитую винтовку и валить подальше.

Стоп! Не хрен лошадей гнать, подумать надо. Вот иду я по дороге в одних бермудах, или как их там точно называют, и тапочках. В карманах одна бумажка. На штанах какая-то хренова надпись по-китайски, но английскими буквами. Говорю по-русски. Натыкаюсь я на немцев – сразу по мне стрелять не будут, я щас даже для девок не опасен, а для них – тем более. Попытаются говорить – и плюнут, потому что друг друга не поймем.

Ежели я к ним с винтовкой выйду – проще застрелить меня, чем разбираться, кто это и зачем он.

Выхожу, к примеру, на своих. Вылезает к ним такой тип с опухшей мордой, но с винтовкой, а на штанах что-то иностранное. То ли немец какой-то особенный, то ли шпион. Хоть то, хоть это – хреновое меня ожидает.

А выйду без винтовки к ним – могут и поговорить, и разобраться. Вот как-то мы с пацанами за пивасиком обсуждали: хорошо ли будет, если пистолеты разрешат всем. Пацанам в основном показалось, что хорошо, а Сашка Лысый, что в Чечне в десанте воевал, сказал так: покойников будет оттого больше. Вот, говорит, сейчас у нас ничего в карманах нет, потому ежели кто-то борзо со мной поговорит, что я ему сделаю? В морду дам, и все. Походит он с фингалом и тише вести себя будет. А вот если разрешить, то он, в морду получив, пистоль из кармана потянет. Вот тогда мне его валить по-серьезному надо, потому что жить я хочу. Может, меня за это и не посадят, но труп будет. А хватило бы и в морду.

Сашка вообще редко говорит, и всегда по делу, так что народ чуть призадумался. А вот сейчас самое то, что он сказал. В человека с винтовкой на войне сразу стрелять будут. А в безоружного, да еще почти голого, могут и не стрельнуть. Потому пусть винтовка и лежит на травке. Пусть ее подбирает, кто в них разбирается. Я в кино видел, что там нужно рукояткой дергать и стрелять, ну и все. А как в нее патроны вставляются – точно не знаю. В «калашников» – знаю, в «сайгу» – знаю, в «ижевку» – тоже. Тут нет. Ну на кой мне берданка, от которой только проблемы, а больше ничего?

Потому ее не трогаю, патроны в сумках на поясе – тоже. И вот эти бутылкообразные гранаты в сумке тоже пусть полежат. Еще подорвешься сам на них… Мешков у обоих мертвых не было, а у одного была на поясе сумка, где котелок лежал и полбуханки хлеба. Вот хлебушек-то и возьму. И вот эту стеклянную флягу в чехле, а то пить уже вусмерть охота. Вторую флягу осколком побило.

Еще в карманах нашел я перочинный ножичек и в пилотке две иголки с нитками торчали. Вот все это я тоже взял. Ножик у меня и свой такой может быть и иголка. Хлеб тоже. А фляжку я мог и подобрать, если кто ее потерял. Неплохо бы переобуться, но ботинки у покойников на меня бы не налезли – я прикинул. Ну разве что ногу в них насильно вбить. И как потом идти куда?

Собрал я все, что собрал – и дернул с дороги подальше. Сяду, хлеба пожую, водички попью, подумаю, что дальше делать буду. А подумать надо. Это уже не «белочка», это уже война. Прямо-таки кара господня на меня свалилась. Говорила мне бабуля – не ленись, не забывай Бога, хоть разок в год в церковь сходи да свечку поставь. Кто Бога забывает, того Бог тоже забудет, на радость черту. Вот я и доленился, а теперь куда меня из-за чертовой готки закинуло…

Дорога вправо дугой уходила, а я от нее ушел на поле. Прошел сквозь рожь и устроился на небольшом холмике среди нее. На холмике росли два деревца и несколько кустов, так что мне там хорошо было – и в тени, и не видно меня с дороги. Правда, и мне дорогу плохо видно, но если кто-то с нее в мою сторону пойдет, то замечу. Так что я прилег, вытянул натруженные ноги и полежал немного. Ко всему прочему у меня спина и шея обгорели. Смазать нечем, потому придется терпеть. Достал хлеб из левого кармана штанов (я его разломил, чтоб в карманы поместился), поел, запивая водичкой из фляги. Хлеб был каким-то непривычным. Сейчас такой не пекут, кисловатый. Но я жевал. Есть хотелось, значит, бодун преодолевается. Дожевал. Вроде как-то слева в животе поднывать стало. Ноги болели, болела спина, обгоревшая за день, голова, правда, уже почти отошла.

Хотелось спать, но я крепился, ибо надо было думать. Куда мне деться? И где я сам?

По вопросу «Где я сам?» мозги мои с изрядным скрипом выдали, что я где-то на дороге летом 1941 года. Почему? А потому что на гимнастерках убитых погон не было, а были петлицы. Погоны появились вроде как через год. Ну, тут я точно не помню, но первое время воевали без погон. Оп-па, вспомнил! Видел я у Вовки Рыжего на компе отрывок из фильма Бондарчука про Сталинград, так там еще в петлицах, а не в погонах. Точно! В кино врать не будут!

Время – ну где-то июль или август. Обычное такое жаркое лето. А где я сам? Природа вроде на околопитерскую похожа, хотя места мне не знакомы. Теперь крепко подумаем еще раз. Докуда немцы дошли? До Питера, еще и блокада была. Она уже осенью и зимою случилась, это я точно помню. Много людей про это говорило.

Еще немцы почти до Москвы дошли. Но к зиме. Я в паре фильмов по телику видел, как под Москвой войну зимой показывают. Под Москвой я не бывал, не знаю, похожи ли там места или нет. Еще немцы на юге наступали и до Сталинграда дошли, но тоже к зиме. Но вроде у Бондарчука под Сталинградом в кино сплошная степь без леса. Значит, не там.

Получается, что я либо на Питер иду по дороге, либо на Москву. Ну, не вообще, а вообще… Тьфу, я как-то запутался. Ну ясно, по дороге я могу идти и конкретно в деревню Гузномоевку, но при этом общее направление у меня еще и на Москву или на Питер. Или из них? Ладно, проехали.

Если к Москве и Питеру немцы пришли осенью и даже зимой, то можно посчитать, что сейчас они посередке между границею и Москвой или Питером.

Блин, а где тогда граница проходила? Вроде тогда Белоруссия не отдельно от нас была?

А, вспомнил, мне кто-то говорил, что раньше Эстония тоже была самостоятельная и Латвия с ней. Но перед войной их присоединили к нам. Точно! Когда мне лет десять было, как раз стукнуло 60 лет с того события, и по телику шла передача, как их присоединили, а потом латышей с эстонцами сажать стали в лагеря. Я еще запомнил, что на передаче был старый человек, он сказал, что это было никакое не насильственное присоединение, он помнит, как все люди в Риге веселились и наших солдат цветами одарили. Ну, на него зашикали, дескать, он сталинист и оправдывает преступления кровавого режима.

Я еще батяню спросил, правду ли дед этот в телевизоре говорил, а батяня был смурной после ночной смены и сказал, что в Прибалтике вообще не народ, а дерьмо, с них станется сегодня цветами встречать, а завтра вслед дерьмом же кидаться.

А теперешняя граница с Эстонией – за Псковом, а чуть дальше – и с Латвией. Ребята говорили, что хоть Латвия, хоть Эстония – всего ничего в ширину, так что я и считать их не буду. Значит, я где-то посередке между Псковом и Питером. То есть получается – у Луги. А если я не под Питером, тогда и не скажу где.

Ладно, фиг с ним, будем считать для простоты, что у Луги.

А дальше что? Вот прохожу я еще пару километров, выходит навстречу мне энкавэдэшник с пистолетом и говорит: «Стой, предъяви документы!» Прям как наш сторож, только тот без пистолета. Те, кто только устроились, с испугом начинают пропуск искать, а те, кто здесь уже давно, посылают сторожа и дальше идут. НКВД не пошлешь, как деда Семена, надо что-то придумывать.

Ну, документов у меня нет. Далеко лежат, отсюда не видать. Ладно, кто такой? Ну, я назовусь. Где живешь? В Санкт-Петербурге, который в Ленинградской области. Оп-па!

Дальше можно не говорить. Шпион, однозначно. Выучил новое название области, а город зовет по старому названию. И штаны с китайской надписью. Именем Берии – расстрелять! Или кого еще там именем? Конторовича? Нет, Кагановича! Конторович – это какой-то писатель, что книги пишет, про моряков, наверное, «Черные бушлаты» называется. Надькин хахаль его в прошлую поездку начал читать, но потом Надька его отвлекла… Значит, чьим-то именем и пристрелят меня. Прилетел, блин, из-за этой тупой готической пелотки, чтоб меня расстреляли тут же!

Не, не отвлекайся, думай давай! Ну ладно, отвечу я правильно, что из Ленинграда, и улицу назову. Отца с матерью назову. Улицу тоже… А вот была ли она до войны? Не знаю наверняка. Нашего дома точно не было, потому что хрущевка. А мне рассказывал кто-то из стариков, что когда народ в них вселялся, то аж остолбеневал от комфорта. Сейчас-то… Но все равно, улица не то была до войны, не то нет, а дом – тоже не знаю, как лучше сказать. Этого, наверное, все же не было, а был ли на его месте другой? Худо. Не прокатит.

Отчего я не в армии? Ну, есть у меня и правда такая болезнь, как астигматизм. Это такое заболевание, что вижу я не очень хорошо. Мне очки бы надо носить, чтоб далеко видеть, но я ни за что «вторые глаза» не надену! Чтоб парень в очках ходил – да лучше утопиться! Чтоб считали тебя задохликом и маменькиным сыночком?..

Ладно, очки у меня были, оттого я не служу, а их я потерял. А зачем я здесь, под Лугой? Что я здесь делаю, если не шпионю?

Ну, скажу я, что работаю на складе стройматериалов. А что мне надо тогда у Луги? Не берут воевать, так надо сидеть в Питере, то есть в Ленинграде, и кирпичи разгружать или гвозди там. Изогипса и сатенгипса тогда, наверное, не было, но кирпич был, и склады на него быть должны.

И обои. Наверное. Ну, дерево – то точно было. Не решает тут дело это. Никак не объяснишь, что я здесь делаю. А про шашлыки и готку говорить не надо. Задницей чую, лишнее это.

Ну дальше спросят меня – сколько стоит в магазине буханка хлеба? Или картошка? А что я скажу? Спрошу: они «Ашан» имели в виду или «Перекресток»? Расстрелять!

Блин, придумал!

Я ж вспомнил, что наши в сороковом году Латвию заняли! А вдруг я оттуда? Ну, русские ж там жили, пока ее снова не заняли? Жили, вон тот дед, на которого в телике ругались, жил же там. Во, это решение! Отчего я тут? От немцев из Риги драпаю! А почему сюда попал! А вот сел я с директором на грузовик, погрузили мы туда деньги и разные документы и поехали подальше от немцев. Кирпичи-то не увезешь… Почему я поехал? А потому что русский! Мне с немцами общаться не хочется, это местные латыши такие, как отец сказал. Они вчера цветы кидали, а сегодня могут навозом кинуть, а могут и гранату. Класс!

И про свой склад и прежнюю работу я могу все без запинок рассказать. Ибо капитализм сейчас дикий и тогда дикий был. Так что я расскажу, как хозяин девок на работу брал через постель, как нас он сначала устроил без трудовой, чтоб налоги не платить, а зарплату из кармана доставал. А мог и не из того кармана достать. В котором меньше лежит, чем договаривались.

Если я чего такого сболтну незнакомого, как супермаркет (мать говорила, что при Союзе такого слова не было), то скажу, что это такое рижское понятие. А что, мне нравится. Спросят, как винтовку заряжать? А откуда мне знать, нам, русским, латышская власть не доверяла, вдруг мы на сторону советских перейдем!

Зашибись, классно придумал! А чего я такой неодетый? Немцы бомбили! И меня с грузовика взрывом сшибло. Во, до сих пор морда опухшая и голова болит. А одежа? Ну, что осталось, то и надел. Остальное вообще ни на что не годится. А отчего надпись? А я знаю? Может, это шведское, а может, английское? Что дешевле было, то и купил. Когда денег мало, хоть турецкое, хоть китайское купишь и рад тому будешь.

Ну ладно, полежал и полежал, надо тело подымать и дальше идти. Только идти где-то сбоку от дороги или по ее обочине, чтоб в случае чего с нее быстро спрыгнуть. А куда я иду? То есть вот я сейчас иду вперед, а может, мне нужно идти туда, откуда я иду? Вдруг я сейчас на Псков иду, а мне нужно на Питер, и для того назад идти надо? Хрен его поймешь.

Стоп, а куда та наша бронемашина носом развернута была? В поле. Ведь ее с дороги сбросило, а тут фиг поймешь, куда она ехала перед тем. Немецкие самолеты куда летели? Ну, туда, куда я сейчас тащусь. Но опять, как просечь – это они бомбить полетели – или к себе домой?

Ни хрена не поймешь. Совершенно и однозначно.

В общем, иду я куда шел, ведь встретиться мне что-то должно: или деревня, или указатель поворота, или люди. Кто-то скажет, где я и куда я. Без этого никак. Навигатора у меня нету, чтоб сказать, что я уже проехал мимо нужного поворота…

Но прошел я недалеко. В животе забурлило, и вчерашний шашлык стал проситься наружу. Хлебушек-то хорошо сработал, в верном направлении. Блин, а сколько я это вчера сожрал? Откуда это во мне столько поместилось и все не кончается и не кончается? Как говорила Надька, глядя на обделавшегося котенка: «Сколько же дерьма помещается в этом маленьком тельце? Ни за что бы не подумала, что столько может!»

Так и со мной. В будущем году здесь все расти как на дрожжах будет. А я – аж ослаб от большой разгрузки. Отошел и посидел уже не орлом, а по-обычному.

Отдохнул и пошел. Вышел на обочину и двинул дальше. Тут дорога липами обсаженная, поэтому иду, маневрируя со стороны на сторону, чтоб в теньке оказаться. А сколько мне идти? Это фиг его знает. Но думаю, что вряд ли такое может быть, чтоб километров двадцать пройти и ничего не было. Ни деревни, ни села, ни прохожего, ни проезжего. А сколько я уже прошел? Не знаю, ногам-то больно, значит, уже не одну автобусную остановку прошел. Ну, эти двадцать километров таки кончатся. Или сегодня вечером, или завтра утром. Ведь не буду ж я по кольцевой развязке ходить и ждать, когда это кольцо кончится? Что-то да и будет. А пока этого нет, надо дальше подумать. Вот пойду и головой тем временем работать буду. Откуда я здесь взялся и как – это я уже придумал, только с энкавэдэшниками, как с ментами, разговаривать надо – без подробностей. Двумя словами. Чтоб не проболтаться про ненужное.

Про год рождения не говорить, чтоб не ляпнуть, а говорить, что двадцать два года и три (или четыре) месяца. Дальше как быть? Вот, я про себя рассказал, они сделали вид, что поверили, а куда потом? В Питер идти? В блокаду? Как-то не очень хочется. И есть другая засада – в деревне Зуево мои выдумки могут за правду сойти, ибо кто там найдет человека из Риги, который поймет, что я вру? А вот в самом Ленинграде – запросто. А дальше – чего ты врешь, скотина? Ты шпион или кто? Или кто, конечно; только ведь не поверят, что я упился и проснулся уже тут.

Значит, надо как-то на войне остаться. Засада тут только с моим астигматизмом. Ну тут, наверное, скажу, что у меня чего-то с глазами, потому меня и пока не призвали, должны были направить на обследование, но тут война началась, и все ушли. А белого билета не дали. И вообще-то я не зоркий сокол, но вижу терпимо. Танк, наверное, замечу. Да и если проситься не в снайперы, а в саперы, то там, наверное, по фигу мое зрение. А в строительном деле я немного волоку: и на складе работал, и с батей шабашками занимался: гараж построить, сарай отремонтировать на даче, забор поставить. Я не такой дока в этом деле, как покойный батя, но не полный нуль.

Вот по военному делу – нуль однозначный, так что продолжаю рассказывать, что меня латыши в армию не брали, ибо кровь у меня не такая, и не блондин, да и там, наверное, не то оружие, что у Советской армии было. Или тогда она Красной армией называлась? Не помню, ну ладно. Или в обоз. Да и склады в армии какие-то быть должны, не все же солдаты на себе таскают. Говорили служившие ребята, что они бывали на складах и в части, и в округе, а там вообще чего только нет. Ну я и представляю, что если даже солдат только «Дошираком» кормить, и то, чтоб им запас на пару дней сложить на дивизию, нехилое здание нужно.

Вот так и надо, в саперы проситься. Ты как бы и при деле, и не в тыл рвешься. А, я даже знаю мужика, какой в саперах служил! Это ж батянин кореш, дядя Петя, что в третьем подъезде жил!

Они с батяней, когда сидели за пузырем, про многое рассказывали друг другу. Батя-то в ракетчиках служил, про это сейчас нечего рассказывать. А вот что там дядь Петя рассказывал?

Они котлованы рыли на учениях, у них какая-то машина для этого была. Дороги исправляли бульдозером и еще чем-то. Мины ставили-снимали, но это не сам дядя Петя, а их другой взвод. Еще и ремонты в казарме делали, мостики ремонтировали и переправы строили. Когда для себя, а когда колхозу. А им от щедрот колхозных – мяса в котел, да и девки колхозные вокруг были…

А, они еще мишени для стрельб делали, чтоб потом их на стрельбах раздолбали снарядами.

Дядь Петя говорил, что он после службы по стройкам Сибири помотался и все умел, потому что на службе и то узнал, и это. Хошь на пилораме, хошь на бульдозере, хошь топором что сделать.

Дедовщины у них не было. Потому что серьезным делом занимались, а не дурью маялись, и времени на дурь не было. Так он говорил. Ну, вроде как и тутошние саперы должны серьезным делом заниматься. Так что и я не против серьезного дела. Вот только насчет мин я не знаю ничего. Тогда надо тоже в другой взвод проситься, который мины не ставит.

Так я и шел до сумерек, когда ноги совсем не устали и понял, что пора уже лечь и отдохнуть. Ноги-то совсем не того. Интересно, сколько я протопал-то?

Нашел пару невысоких, но разлапистых елочек, под нижними ветками одной из которых и решил прилечь. Вдруг ночью мне на радость дождик пойдет. С другой елки в темпе ободрал мягких веток, чтоб не на голую землю лечь, и залег. Перед сном кусочек хлеба отломил и сжевал, да из фляги отхлебнул. «Ложусь на новом месте, приснись жених невесте», как мать раньше говорила, когда мы где-то не дома ночевали.

Но невеста не приснилась. Сон был какой-то прерывистый и страшный, что-то я такое жуткое и опасное видел, отчего просыпался и спешно отбегал отлить лишнее. Потом снова ложился, и снова меня что-то будило. То сон, то какие-то букашки, гуляющие по моей обгорелой спине, то гад-филин орать что-то начал. Огрызок летающий, чтоб у тебя запор случился, и ты от перегрузки взлететь не смог! В общем, уснул я спокойно только под утро, а до этого не столько спал, сколько маялся.

Авторский комментарий

Но не спал не только он в перелеске юго-восточнее Кингисеппа, не спали еще многие другие.

И не спал также товарищ Сталин.

У него еще до войны сон стал сдвигаться на утро и позже. Оттого он все чаще засиживался за полночь, не спал большую часть темного времени, а засыпал под утро и спал почти до обеда. А с началом войны все чаще приходилось засиживаться до пяти или даже шести утра. Но дел сваливалось все больше и больше, приходилось вести прием в кабинете и утром, и вечером, и даже на даче приходилось быть оторванным от сна – больно тяжелые вести приходили. Видно было, что будили его со страхом, что будят, но не разбудить было еще страшнее. Война требовала немедленных решений. Да еще и ТАКАЯ война.

А здоровье было уже не то, что прежде. Поэтому периодически приходилось не вести прием в Кремле, а оставаться на Ближней даче, общаться по телефону в случае неожиданностей. Надо было отдохнуть, потому что если не отдохнешь тринадцатого, то есть вчера, – будешь дальше работать, ощущая постоянную утомляемость. Такое бывало и раньше, но тогда здоровье было получше, да и цена ошибки сейчас становилась слишком велика.

А сон был все хуже и хуже. Последние несколько дней он совершенно не приносил отдыха и успокоения. Только сомкнешь глаза, как в голову лезет всякая гадость. Добро бы виделись во сне гибнущие дивизии и корпуса, это еще понятно, но лезет именно гадость какая-то: странные люди, которые ему советы дают! И советы-то какие-то непонятные. Одни говорят, что Павлов предатель, а Жуков вместе с ним. Другие – не арестовывай его, он не виноват! Как же! Но интересен разброс мнений. И другое советуют – диверсантов вводи, истребитель И-185 запускай в серию, не доверяй Т-34, ибо его харьковские оборзевшие инженеры сделали на тяп-ляп, бывает и совсем непонятное: «кума»[1] нужна. И фигуры разные – когда интендант третьего ранга, из-под формы которого торчит какой-то явно не советский костюм, когда три типа, один из которых – еврей, где-то на лесной дороге. Бывают и другие, даже женщины. И советуют, советуют… Страна советов, даже ночью!

Про Павлова – и без каких-то там советчиков разберемся, что делать с человеком, который целый округ в неделю профукал, а остальное – бред несусветный. Как может помочь река Кума в нашей войне? Там и река-то такая – когда есть, когда нет ее…

И-185 – это вроде бы тот истребитель, на котором у Поликарпова продолжают биться летчики? Оказалось, что нет, это на предыдущем. А этот еще только испытания проходит и пока, как Яковлев сказал, себя особо не показал. И, что самое неудобное, пока для него нет мотора. М-90 еще стендовые испытания проходит, а М-71 – в серии еще тоже нет. Гнать в серию такую машину – явно преждевременно, даже в нынешний момент.

Про Т-34 отзывы как раз с фронта благоприятные. Федоренко, правда, говорит, что мотор у него еще не доведенный, оттого срок работы небольшой, но харьковские товарищи упорно над мотором работают. И правда, машина очень красивая и мощная. Как сильная женщина.

Ерунда какая-то во сне идет. Словно кто-то задался целью ему специально насоветовать ненужных и опасных прожектов. Не иначе как немецкая разведка что-то задумала. Лаврентий говорил, что есть у них такая организация «Анаенервы» (или наподобие), которая колдовством и оккультизмом занимается. Может, это они так пытаются его достать, чтоб ошибку сделал? Лаврентию дадим задание – уточнить про эту контору по нервам.

Раздраженный, Иосиф Виссарионович закончил текущие дела и лег спать. Но во сне его ждал сюрприз: привиделся ему некто черный, с кроваво-красными глазами, да еще и с луком, и клялся ему именем какой-то паучьей богини, что вступит с ним в союз и будет воевать до последнего врага их обоих, хоть бы и триста лет это делать придется!

Вот напасть! Прямо-таки дэв из маминых сказок детства!

Сталин проснулся в полдесятого и долго ругался, вспоминая уже подзабытые грузинские ругательства молодости.

Позвонил в Генштаб. На фронте ничего угрожающего за ночь не произошло. Он решил сегодня прием в Кремле тоже не вести. После таких снов совсем плохо может стать. И надо будет еще попробовать по рюмочке коньяка на сон грядущий принимать. Глядишь, эти советчики провалятся туда, куда им и положено, – в адские бездны.

И снова прилег, дав распоряжение Власику насчет коньяка.

Иосиф Виссарионович не догадывался, что спать ему мешали, и тем подрывали его трудоспособность, не эсэсовцы из «Аненербе», а писатели из будущего и фанаты их творчества. Причем они искренне хотели, чтобы война была выиграна раньше и с меньшими жертвами, чем это получилось. «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется»…

В десяти верстах от Кингисеппа, зевающий, я выбрался из-под елки и пошел делать утренние дела.

Где я и что сегодня за день, я еще ничего не знал. А было сегодня четырнадцатое июля. Вчера впервые применили «Катюшу», а сегодня немцы вышли на восточный берег Луги южнее меня, у Сабска и Ивановского. Это было километрах в двадцати от меня, только я этого не знал, а оттого не спешил и, пожевав остаток хлебушка, отпорол китайскую лейбу и малость подправил цвет штанов при помощи грязи. Так они не столь бросались в глаза.

Закончив дела, взял почти пустую флягу и пошел к дороге. Сделал несколько шагов, вспомнил и покрыл себя матом. А потом еще раз покрыл. Барахло с покойников я снял, а не почесался посмотреть, кто они такие! То есть я трупоед и мародер какой-то получаюсь, а не свой! Шакал и гиена прямо!

И так сколько людей так и навсегда остались помершими бог весть где и когда, а теперь и я к этому руку приложил. Среди моих знакомых были ребята, что копом занимались, кто нормально, а кто и по-черному. Они и рассказывали, что незахороненных убитых вокруг города еще полным-полно, а вот понять, как покойника звали, уже нельзя по большей части. Медальонов у всех нет; у тех, кто имел – заполнен не всякий, а из заполненных – часть уже испортилась. Хорошо, если на фляжке или ложке имя-фамилия выцарапаны. Некоторых так находят, и даже кто-то из родных у них живы могут быть. Не думал я, что таким шакалом окажусь. Одно меня извиняет, что вчера после многих радостей голова не своя была, не смикитил… Хорошо начинается жизнь в этом году, сначала мне свинью подсунули, а потом я сам постарался…

Через пару километров, когда я малость успокоился и уже крыть себя за долбоклюйство перестал, встретился мне наконец живой человек. И даже живая лошадь.

Навстречу мне выехала телега, запряженная худой конячкой. А на телеге сидел старый хрен, вроде деда Федора, только почище выглядящий. Дед Федор, когда от него жена ушла, сначала дырки в трениках проволокой закручивал, а потом ему пофиг стало все, и он не только дырок не замечать стал, но и то, что в штаны делал. Ну, вот этот дедок и выглядел, как дед Федор до ухода бабы Мани. Штаны зашиты, но морда протокольная. Так батяня выражался, а когда я спросил, что это значит, то он сказал, что раньше народ не так пофигистически жил и вел себя как люди. Потому и менты забирали только «синяков», когда те напьются и что-то сделают. А потом когда те вытрезвятся, то на них протокол составляли и штраф выписывали за пьянку и свинство по пьяному делу. Оттого и название пошло. Про нарков батяня говорил, что в его молодые годы про них не слышали даже. Как-то и не верится, что такое быть может.

К деду я вежливо обратился:

– День добрый, дедушка!

Потом добавил, как бабушка когда-то говорила незнакомым людям: «Спаси Христос!»

Дед вожжи бросил, скотина его стала, а сам он рот раскрыл и глядит на меня, как я бы глядел на НЛО посреди Литейного проспекта. Аж «бычок» изо рта вывалился. Потом собрался и выдавил:

– И тебе добрый день!

Наверное, ему тоже «белочка» померещилась, как мне вчера утром, только вместо «белочки» мужик с опухшей мордою и почти что без штанов. Не, наверное, черт, не «белочка».

– А где я сейчас, дедуля? Что рядом есть, деревня или город какой?

– Ямбург есть, совсем недалече.

Я вытаращил глаза. А где этот Ямбург? Дед понял, что я не врубаюсь, и забормотал, что так город при царе звали, это он сболтнул по привычке, а сейчас его Кингисеппом называют. Вот туда идти, и верст пять будет.

Я на автомате поблагодарил и дальше пошел мимо деда на телеге. Пошел и размышлял, хорошо ли это будет, в Кингисепп идти, не лучше ли его обойти стороной. Может, и лучше, но как? Если я правильно понял, то подхожу я к Кингисеппу со стороны Эстонии, то есть либо с запада, либо около того[2]. И если мне его обходить, то передо мною будет река Луга. А ее переплывать – не простая задача. Мосты – они, конечно, есть, но и сейчас на Луге не так много мостов, а в другом времени, тоже сейчас, их еще меньше, и бить ноги от моста к мосту тяжело, особенно без жратвы. Про НКВД я подумал, но чего-то вчера он меня больше пугал, чем сегодня. Вот что значит сидеть на измене. В Кингисеппе я был, когда в автомагазине работал, мы там что-то закупали. Диски, кажись. Ничего интересного в городе нету.

Прошел я еще с километр и услышал: «Стой!» Стал и головою верчу, откуда это. Из кювета слева поднялись два солдатика в зеленом и касках. Стволы на меня наставили.

– Кто такой?

– Свой!

– Предъяви документы!

– Нету их у меня!

– Тогда руки вверх – и не дергайся!

Ну что ж, поднял и стою. Фляжка вверху в руке болтается. Один солдатик зашел сзади и штык к спине приставил. Второй спереди подошел, карманы обхлопал и ножик выудил. А больше нечего там ловить, хлеб и жвачку я уже употребил. А по иголкам он не попал. А, их не двое, их больше – из другого кювета еще двое встали и на меня глядят, а чуть подальше – еще двое с пулеметом, те дорогой интересуются, я им пофиг.

Тот, кто мне по карманам хлопал, отбежал к тем двоим в другом кювете и с ними что-то обсуждает. А второй так и упирается мне в спину. Что-то там они перетерли, вернулся гонец и сказал: «Рыжов, веди его на пост на въезде, там сдашь и живыми ногами обратно!»

Вынул у меня из руки флягу, отдал солдатику, что за спиной стоит. Вот это правильно. Будь я потупее, но притом порезче, мог этой флягой по кумполу навернуть кого. Но мне это не надо.

– Руки опусти и иди по дороге! Побежишь – пристрелят!

Ага, это мне.

– Понял, иду и не бегаю!

Руки я опустил и пошел дальше по дороге. Солдатик перестал мне в спину упираться штыком, но шаги его сзади слышу.

– Эй, земеля, скажи, какое число сегодня!

– Не разговаривать с часовым!

– Да какой ты часовой? Ты что, склад охраняешь? Человек тебя просит сказать, какой день сегодня, потому что со счета в днях сбился. Тебя что, военную тайну спрашивают?

А сзади щелчок железа. Это, да тут серьезно, ну молчу теперь и дальше топаю.

Шагов двадцать прошли, совесть у солдатика включилась, и сказал он, что сегодня понедельник, четырнадцатое.

А что я помню про это число в 1941 году? А ничего. Пролетаем, как фанера над Парижем, и летим дальше. Так мы в молчании топали еще с часок. Железную дорогу пересекли и к городу подошли.

Через дорогу стоит заграждение из кольев и колючки, по бокам еще тоже проволока. И солдатиков побольше. А чуть в стороне такой интересный холмик виден с черной полоской в склоне. А это, наверное, амбразура.

К группе военного народа мы подошли, солдатик отрапортовал, что, дескать, товарищ лейтенант, с третьего поста задержанного доставили, он без документов и вообще какой-то странный. Лейтенант его обратно отослал, а меня спросил, кто я такой и откуда я. Я бодро ответил, кто я, добавил, что из Риги, от немцев сматываюсь. А документов у меня нет. А где – а кто их знает. Нас по дороге бомбили, я под взрыв попал, очнулся, а вокруг никого нет. Ни людей, ни вещей, ни документов.

Ну и пошел своими ногами. Шел и шел, пока не вышел к тому посту, с которого сюда привели. Лейтенант глянул на меня ехидновато и, наверное, что-то хотел сказать ядовитое про мой рассказ, но отчего-то не стал. А скомандовал:

– Сержант Михайлов! Задержанного – в комендатуру!

И теперь меня повели снова, только у солдатика винтовка не такая была, а немножко на «калашников» похожая, только сама подлиннее, а магазин покороче. Обошли мы эту загородку и пошли в сторону города. Кингисепп и в прошедшем времени выглядел не роскошно, сплошные халупы и сарайчики, только собор выделяется, да и тот облупленный.

Пока мы шли, я упорно думал, потому что мне сейчас более серьезный разговор предстоит, надо разное придумать, вроде улицы и прочего. Насчет улицы я много думал и не придумал ничего, кроме как названия Кривая. Про школу я решил сказать, что учиться я начал, но школу не закончил, так как денег дальше не было учиться. Думаю, что прокатит.

Про работу решил сказать, что сначала мы с батей строительными работами пробавлялись, потом меня на железнодорожную станцию грузчиком взяли (это и правда было, только меня быстро уволили, всего пару месяцев проработал). Во! Скажу, что меня уволили, а латыша-земляка на мое место взяли. Это со мной тоже было, только не на товарной, а в магазине автозапчастей, только земляк был не латыш, а дагестанец. А потом, для простоты объяснения, я на складе работал. В нем стройматериалами торговали, а при нужде и ремонт можно было сделать.

И вот там я работал до Советской власти. А когда она стала – ну это я помню, с августа. В той телепередаче все про черный август толковали, вот я и запомнил. А после? Там же и работал, только хозяина уже не стало, а склад стал народным. А куда хозяин делся? Сбежал, однако.

Ну, про астигматизм я так и заверну, что в военкомат меня вызывали, но под призыв я не попал, из-за него самого, а нужно было пройти обследование у врачей. А его не произошло, война произошла вместо этого.

Но что дальше было? Ну, так как и придумал. Немцы близко к Риге подошли, местные тоже стали головы подымать и немцев ждать, а мой начальник склада решил, что нечего ему немцам доставаться трофеем. Он взял шофера, машину и двух русских, что на складе работали, меня и… ну пусть Ивана. Погрузили мы в нее свои вещички, кассу, документы и поехали.

Где мы ехали – а черт его знает, не знаток я географии, помню, что и через латвийские села ездили, и через эстонские, и через русские. Так и ехали, пока под бомбежку не попали. В дороге машина ломалась, мы ее чинили, нас милиция задерживала, выясняла, потом отпустили.

Как машина называется? Хороший вопрос, прямо на засыпку. А как ее назвать? А пусть будет «форд»! Были ж они тогда, наверняка были. Какая модель – а фиг ее знает.

Но есть опасный момент – разговор по-латышски. А в нем я ни бум-бум. А, скажу что-то по-фински. Я по нему болтать могу (ну немножко совсем, если честно). А если мы со знатоком друг друга не поймем, то скажу, что там, где я жил, диалект такой. И немцев в Риге много живет, а они всегда по-своему треплются. И русские тоже есть. И плевали мы на язык латышский.

Гнилая отмазка, но не рассказывать же, что я из будущего. И другие варианты совсем не катят. Ведь я, коль скажу, что жил где-то под Питером, что могу про жизнь рассказать? А ничего – ни цен, ни подробностей, ни за кого голосовали, ни что где находится. Пусть даже про Питер спросят: где какие старые дома стоят, это я скажу, а где что продают – уже не скажу. Потому что за семьдесят лет магазин мог десять раз поменяться – сейчас там охотничий, потом булочная, потом вообще книжный. Ну, что сейчас в Смольном – скажу. А что сейчас в Зимнем – музей или что – не знаю.

Вот где НКВД – это я знаю, по телику про это часто говорили. А вот почем хлеб – не знаю.

Но что это за житель, который не знает, сколько стоит хлеб, который он каждый день покупает, зато знает, что НКВД – на Литейном? Однозначный шпион, которому рассказали, куда его заберут при поимке, но про хлеб не рассказали. А вот с Латвией может прокатить. Может, да, а может, и нет. Вот с ценами надо подумать. Кстати, какие деньги в Латвии до СССР были? Не знаю. Худо. Нет, щас вспомню! После того как эти прибалты поотделялись, они все кричали, что у них все будет как в сороковом году, то есть до СССР! А логично, что они свои деньги так назовут, как они до того назывались? Логично. В Эстонии сейчас крона, в Литве – лит, а в Латвии – лат! Йесс!

А как с ценами быть – наверное, два нуля срежу от нынешних и так скажу. А насколько это много? Ну, скажу так, что, когда работа есть, на пожрать-попить хватит. На что-то больше – уже с трудом. Как и у меня было. Когда без семьи – ничего, а дети пойдут, так уже не про свои нужды думать надо, а про то, что детям купить. А себе – если останется. Без работы – голый вассер.

Тут мне резко поплохело, голова закружилась, и меня аж в сторону бросило. Но всего на минутку.

– Эй, чего это с тобой?

– Да что-то с головою стало, уже пару раз после бомбежки такое было – голова кружится и идти тяжело.

– Контузило тебя, ишь с лица бледный стал, даже губы белые. Иди вот к колонке, лицо сполосни, полегче станет.

Шагнул к колонке, нажал на ручку, лицо обмыл, потом с руки отхлебнул. Еще. Шею тоже обтер водою. Отпустило. Попил еще.

– Ну вот, хоть не такой белый, как луна в тумане. Ладно, пошли, еще два квартала осталось.

Вот чертова колдунья! Вернусь, я тебе голову отверну и свечку вместо нее вставлю! Это ж до чего человека довела! А вообще я за эти два дня как-то много головой работать стал. Обычно я так много думал, когда замышлял, что с работы спереть можно…

И правда, уже недалеко осталось. Прошли два квартала и вышли к двухэтажному каменному дому. Таких в старых частях Питера полным-полно, есть такие и в мелких городах.

Обычно на первом этаже какой-то магазинчик или контора находится, а на втором люди живут. Бывает, что учреждение и его занимает. Домики такие иногда украшены разными фигурными кладками, лепниной, иногда нет на них ничего. Как на этом домике. У входа – часовой. Вывески снаружи нет, флага тоже.

Зайдем. Пришла пора отвечать за готское скотство. Придется в тяжелых случаях прикидываться в обморок падающим. Вообще – все правильно, видал я и на чеченской войне контуженных, и кирпичами во дворе битых – там может быть всякое, особенно если поддать или перенервничать. Ну, тут водяры не дадут, а вот нервы попортить – это запросто. Так и сделаю: как бы понервничал, поорал – вполне реально в отрубе оказаться.

Зашли мы в дверь, прошли в большую прихожую. Стоит там загородочка, за нею сидит паренек. У него стол с телефонами.

Конвойный мой его спросил:

– Товарищ сержант, я задержанного привел. Лейтенант Малыгин его прислал. Без документов потому что.

– А куда я его дену? И заняться им некому. А из особого отдела кого-то вообще поймать нет возможности. Забегут на минуту, и опять по делам. Ладно, сейчас займемся. Подходи ближе сюда!

Это уже явно мне. Подошел.

– Говори, как тебя зовут и откуда.

Ну, объяснил, потом сказал, где я вроде как живу и работаю.

– Садись теперь сюда, пиши объяснение, отчего ты здесь и где твои документы.

И тут я малость побузил. Намеренно. И именно малость. Я уже услышал, что он сержант, то есть кто-то с бугра, и реальной власти у него нет. Так, пока настоящее начальство в разгоне. Да и писать – это мне муторновато, к тому же боюсь, что тогдашними ручками писать не смогу. Гелевых тогда явно не было, а черпать ручкой чернила не умею.

– А чего я должен заявы писать? Заяву пишут, когда чего просят или поясняют, коль натворили чего. А я ничего не прошу, и оправдываться мне нечего. Я что – обязан паспорт с собой везде носить? Нет! И здесь не граница и не секретный завод, чтоб режим соблюдать: с бумажкой пускать, без бумажки – нет. Предъявите мне статью, что под за… заделанным городом Кингисеппом всем положено только с паспортами быть! Есть она – сажайте, раз нарушил. Нет – тогда прокурор на вас самих поглядит, сами знаете как на что. Предъявляйте!

– Э, да ты, видать, из блатных!

Это конвоир сбоку. Я не ответил, но скроил морду как бы довольного собою. Вообще сейчас я действительно под блатного закосил. Так, самую малость. Сержант же как-то стушевался и негромко сказал:

– Немцы уже за Псковом.

Я промолчал. Чего тут скажешь! И отвели меня в какую-то кладовку без окон, но с тусклой лампочкой, и там посадили. Мебели там не было, но лежали какие-то бумаги. Так, пара стопок на полу. Глянул на одну – какой-то незаполненный бланк учета квартирохозяев по постою войск. И в дате двадцатые годы поставлены. А в двери явно замок заскрежетал. Заперли. Пить не поят, кормить не кормят, в сортир не водят, но хоть не обыскивают. Интересно, флягу мою замотают или мне вернут? Ну, коль жрать, пить и испражняться никак нельзя, то полежу я и, может, даже усну. Сгреб этих бланков себе под голову и улегся. «Ложусь на новом месте…» Тьфу!

И задремал, но сколько я спал – не знаю. Лампочка погасла, а окошек не было. А чего погасла лампочка – бес ее знает. Наверное, кто-то казенное электричество бережет. Ну, а в темноте спать сподручнее.

Разбудили меня – кто его знает когда. Постукиванием в подошву вьетнамки. Эт правильно. А то нагнешься ко мне за плечо потрясти, я возьму да и укушу.

– Эй, вставай! На допрос пора!

– Встаю, встаю! А нельзя перед допросом воду отлить, а то сама пойдет!

– Можно. Выходи в коридор!

Вышел я, а вьетнамки оставил. Намеренно. Бес его знает, бывают ли они в эти времена. Со штанами по-другому не выйдет, а вьетнамки можно не показывать. И не покажу. По слову конвойного повернул я налево и вышел по коридорчику во двор дома. А на улице уже явно к закату дело идет. И впереди будочка на две дырки. Но чисто внутри, не как в парках в таких вот «Эм и Жо». И я приятно посидел и обе нужды удовлетворил. А для очистки организма на гвоздике висел журнал «Военный зарубежник», только уже хорошо использованный. Портило впечатление только то, что дверцу по требованию конвоира я не закрывал, чтоб он за мной следить мог, не пытаюсь ли я от него уплыть через дырку в Балтийское море. Не привык я как-то гадить под пристальным наблюдением.

А второй повод для горестного размышления – что теперь мне нормального сортира долго не видать. Разве что в Питер попаду. А так буду орлом сидеть в подобных будочках.

Дела я закончил, и пошли мы на допрос. А там доброй души конвойному влетело от сержанта госбезопасности, у которого времени и так не было, а тут еще сиди жди, пока арестант опорожняется. Но тут он в корне не прав, потому что если б меня не сводили в будочку, то мог бы навалить ему перед глазами. И носом. Так что ему б лучше не было, но я про это помалкивал, а отвечал на вопросы оперуполномоченного 21-го укрепленного района сержанта госбезопасности Яблокова. А тут какая интересность – он сержантом числится, а на петлицах у него то же самое, что у лейтенанта[3]. Наверное, тут звания у них с пехотою не совпадают. Должно быть, за сидение в дотах звание выше, и сержант в доте равен лейтенанту.

В общем, конвоировавший меня солдатик сзади стоял и мне спину горящим взглядом прожигал. А я что – разве виноват, что на него собаку спустили? Начальник это всегда может сделать, разница только в том, по делу спустили ее или от раздражения своего геморроя. А я сидел на табуретке и отвечал про то, что надумал до этого момента. Опер был явно заклопотанным по самые уши, нервничал, то и дело на часы глядел, но на меня не вызверялся и по морде не трогал. Наверное, это потом будет, когда он протокол заполнит. Всю мою лабуду записал, но пару раз хмыкнул. Сейчас возьмет папиросу, закурит и скажет: «Ну что, шпион, признавайся: кто тебя завербовал?» Сержант, равный лейтенанту, достал из кармана пачку «Беломорканала», папиросу из нее вытряс, но закурить не успел. В дверь залетел какой-то военный в плащ-палатке и с порога заорал: «Яблоков! Ты чего ждешь?! Машина в пятую роту идет сейчас! Или иди пешком!»

Яблоков засуетился, ответил, что он сейчас, и стал что-то выгребать из ящиков стола. Протокол мой сгреб и кинул в другой ящик, бумаги, что вынул, сложил в картонную папочку с завязками и восстал.

По дороге сказал конвоиру, чтоб меня обратно поместил, но тут я его тормознул.

– Товарищ сержант! А как мне быть? С утра сижу, и хоть бы кто хлеба кусок дал! Нельзя ж людей под замком держать, не кормя и не поя!

Яблоков затормозил, пару секунд обдумал, потом сказал конвоиру:

– Отведи его обратно, потом с котелком сходи на кухню, пусть чего-то дадут. Скажешь, я приказал!

– Есть!

И вышел. И мы вышли. По дороге я сказал солдатику, что, мол, извини, не знал, что тебя за мои дела обругают. Знал бы, лучше с допроса отпросился. Парень буркнул, что ладно уж.

Вернули меня в знакомую кладовку к знакомым бланкам, а спустя некоторое время солдатик мне полкотелка каши принес и кружку кипятку. Кипяток уже остыл, но это и лучше.

Все, что мне дали, я стрескал за милую душу, поблагодарил, кружку, ложку и котелок отдал. Дверь закрылась, свет погас. Прям стих какой-то вышел. А я опять сгреб бланки и на них улегся. Хоть и спал, а спать все равно хочется. А что мне – спать хочется, и спать буду…

Пока я задавал храповицкого так, что дверь вибрировала в унисон моим носовым заверткам, вокруг меня происходили такие события, о которых я по большей части не подозревал…

Авторский комментарий

В 20—30-е годы подступы к Ленинграду активно укреплялись. От старого мира Союзу досталась морская крепость Кронштадт, и все. Старые крепости, вроде Петропавловки и Копорья, считать не будем.

Еще рядом с «колыбелью революции» прошли сразу две границы, за которыми находились беспокойные соседи, с коими уже воевали, и не исключались новые войны.

А от финской границы посуху до города было чуть более тридцати километров, а орудия с финского берега могли обстреливать морские форты Кронштадта. И финская пехота по льду тоже могла атаковать их. До эстонской границы было все же подальше, но через нее уже приходила неприятельская армия, остановленная совсем недалеко от города.

Потому, как только на укрепление границ нашлись деньги, эти границы стали укрепляться. Дело началось с Карельского перешейка, где стал строиться УР, самый первый в стране. После его постройки, уже в 30-х, началось строительство укрепленных позиций Псковской и Кингисеппской, несколько позже переименованных в УРы. Развивалась и береговая оборона, ныне подчиненная флоту, строились новые батареи и Усть-Лужская укрепленная позиция, прикрывавшая от десантов. Строительство сухопутных укреплений в округе закончилось, и в нем наступил перерыв до 1938 года. С этого времени наступил новый этап строительства укреплений.

Это уже были новые укрепления, построенные на совершенно других принципах организации обороны, со значительно лучшими характеристиками и с новым вооружением. Согласно этой программе, строились Видлицкий укрепленный район по финской границе на перешейке между Ладожским и Онежским озерами и Островский УР по эстонской границе. Последний УР должен быть пристыкован к южному фасу Псковского. При приблизительно той же протяженности, что и Псковский, новый УР имел по плану в три раза больше огневых сооружений, и были они значительно прочнее и совершеннее. Одних подземных потерн в нем планировалось двадцать один километр.

В уже существовавших УРах были запланированы строительством доты усиления.

Но эта программа перед войной была свернута. Причин этому оказалось много, среди них самой главной была та, что вследствие событий 39—40-го годов граница отодвинулась на запад. И иногда довольно далеко. Потому, скажем, если раньше Островский УР находился очень близко у государственной границы, то теперь между ним и границей лежали аж две республики. Началось строительство укреплений на новых границах, а оказавшиеся в тылу укрепрайоны первого периода строительства начали переходить в «спящее состояние». Люди и вооружение из них частично перебрасывались на новую границу, штат их сворачивался до минимума, а сооружения консервировались. Но полностью они упразднены не были и пребывали в кадрированном состоянии. Скажем, Псковский и Островский укрепрайоны были объединены в один, с гарнизоном (чтоб не соврать) в один пулеметный батальон. Если восемьдесят огневых сооружений Псковского УРа можно было за некий недолгий срок привести в боевую готовность, взяв пулеметы со складов, а личный состав – из запаса, то семьдесят уже построенных сооружений Островской части представляли собой пустые бетонные коробки, весьма ограниченно пригодные к использованию. Сооружения по программе усиления тоже являлись бетонными коробками, ибо введение их в строй ныне не планировалось. Ситуация в Кингисеппском УРа была аналогичной Псковскому. Там тоже остался сокращенный штат, в том числе один пулеметный батальон под номером 152.

Так вот они и жили до июня 41-го года. Да, пару слов про штаты. Вот мы читаем, что в УР было столько-то пулеметных батальонов, а теперь стал только один. Что это означает?

Приведем пример Минского УРа. В блаженные времена до Польского похода УР имел личный состав приблизительно на тридцать процентов гарнизона. Остальные должны прибывать по мобилизации. На большее не было денег.

То есть если взять типовой советский дот, то его полный гарнизон – двенадцать человек. УР обеспечивал его пятью-шестью (отдельные, особо важные сооружения могли получить и полный комплект). Вот эти ребята по тревоге брали с собой два «максима» из трех, один станок к ним, некоторый запас патронов и прочего и шли пешком к доту. За несколько километров. Придя туда, начинали приводить дот в обороноспособное состояние. На это отводилось до двух часов. Противник мог их по дороге перехватить, а мог и не суметь. По мере поступления мобилизованных людей и повозок с лошадьми недостающие люди и боекомплект поступали в дот. На это требовалось от полутора суток до двух.

Полный комплект боеприпасов прибывал в дот только четвертым рейсом подводы. Вода для охлаждения «максимов» сначала была только в кожухах, а для заполнения всей системы сооружения требовалось поднести еще 220–240 литров. Фактически случалось и хуже, и даже по мобилизации часть сооружений второстепенных направлений могла быть занята некомплектным гарнизоном. При наличии одного пульбата на УРа вряд ли можно было собрать более трех человек на сооружение.

Таким образом, УРы требовали значительных усилий для приведениях их в боеготовность. Добавим, что еще нужно было собрать местное население с орудиями труда и подводами, и они должны были выкопать рвы, траншеи, ходы сообщения, установить препятствия и пр. На это требовалось ориентировочно две недели. Но УР при этом был очень условно боеготов, и требовалось еще занятие его стрелковыми соединениями. Вот тогда УР становился трудно преодолимым для врага.

Занятый только гарнизонами (без полевых войск), УР мог держаться считаные дни. Один из первых таких примеров – это польский Сарненский УР. Осенью 39-го года он держался очень недолго именно по этой причине. Советская пехота просачивалась между сооружениями, брала их в кольцо и… все. Хотя гарнизоны дотов из пограничников держались стойко. Чуть ранее польский УР под Млавой, занятый польской пехотой, удержался и остановил немецкое наступление. Не оборонявшийся поляками Барановичский УР вообще не затормозил прохождение РККА. Хотя сарненские сооружения были куда более совершенными, чем млавские.

Ну, а в декабре этого же года линия Маннергейма все это подтвердила.

Да, разумеется, сказки про уничтожение УРа старой границы перед войной – это сказки.

Для чего автор все это рассказывает? А чтоб читателю было ясно, отчего немцы так легко прорывали УРы старой границы, там, где на организацию обороны не было времени. Когда на это было время и силы – победный марш на восток проходил гораздо сложнее.

И еще для того, чтоб показать, как это повлияло на судьбу героя.

Надо еще добавить, что были УРы, построенные до войны, и УРы, которые строили по мобилизации. Означает это, что до войны эти УРы существовали в виде комплекта бумаг. А в нужный момент приходили люди с техникой и строились укрепления. Вот, был такой в Белоруссии – Лепельский, был такой и неподалеку – Опочкинский. Лепельский, сами понимаете, достроить не успели. А в Опочкинском повоевала 27-я армия.

Ход боев в Прибалтике сложился для РККА неудачно, и приблизительно через неделю боев фронт остановился на линии реки Даугава. При этом противнику удалось захватить плацдармы за рекой у Даугавпилса и Якобпилса. Шли бои за Ригу, оставленную 1 июля. Наиболее опасным для РККА считался Даугавпилсский плацдарм, для ликвидации которого она постоянно контратаковала. Ликвидировать плацдарм не удалось, но и противник больше думал об его удержании, чем о дальнейшем прорыве с него.

Пока войска Северо-Западного фронта сражались на рубеже Даугавы, приходило время задействовать и войска Северного фронта, неделю назад называвшегося Ленинградским военным округом. Сначала у него было относительно тихо, потом начались приграничные бои с финнами, а 29 июня начались бои и с немцами на Мурманском направлении. А теперь у него появлялось новое направление.

«Стояние на реке Двине» закончилось быстро. Командующий фронтом Кузнецов решил, что этот рубеж он удержать не может, и начал отход на линию старой границы. А вот на отходе подвижные войска немцев нарушили наши планы и начали продвигаться, обходя наши заслоны и успевая в ключевые точки раньше нас. К тому же так получилось, что Северо-Западный фронт стал отходить в расходящихся направлениях: 8-я армия – в Эстонию, а 27-я – на восток. А между ними образовался слабо занятый войсками участок. Это и было направление на Псков и Остров. В тот район подходили войска из центральных округов и с Северного фронта, но они не успевали прикрыть все опасные направления. Псковско-Островский УР начал отмобилизование, но в его Островской части не было боеготовых сооружений. Только бетонные коробки. Такие рекомендовалось использовать как убежища от артогня, а также, заложив амбразуры мешками с песком и сделав деревянные столы для пулемета, применять как импровизированные огневые сооружения.

Вечером 3 июля авангард немцев был уже в сорока пяти километрах от Острова.

На рубеж обороны должны были выдвинуться три корпуса, но они запаздывали. 4 июля от 22-го стрелкового корпуса (из Эстонии) прибыло только четыре эшелона.

24-й корпус отходил пешим порядком от Гаури, и немцы его опережали. С частями 41-го корпуса дело обстояло чуть лучше, ибо уже прибыли пятьдесят девять эшелонов, а остальные должны были прибыть к 6 июля. Но 235-я дивизия корпуса, предназначенная для обороны Островского УРа, к утру 4 июля прибыла только тремя эшелонами (еще тридцать находились в пути). Поэтому Островский УР был занят взятым из 118-й дивизии полком. Как вы все понимаете, это можно назвать завесой, но никак не полноценной обороной.

Итого, утром, когда немцы вышли к переднему краю обороны УРа, им противостояли 154-й отдельный пульбат, который должен был как-то пользоваться построенными семьюдесятью сооружениями либо занимать оборону вблизи от них, и 398-й полк 118-й стрелковой дивизии. Прибывающая 235-я стрелковая дивизия появилась только на следующее утро, и то лишь частью сил. К вечеру немецкие танки ворвались в Остров и захватили мосты через Великую.

Вечером 4 июля командующий фронтом приказал ликвидировать прорыв, отбросить немцев и вновь выйти на линию укрепрайона. Утром началось выполнение этого приказа. Подошедшая 3-я танковая дивизия при поддержке одного из полков 111-й дивизии пыталась вернуть Остров. Советские танки дважды врывались в город и даже доходили до мостов, но закрепиться не могли из-за отставания пехоты и отходили. А вечером немцы нанесли контрудар подошедшими резервами и отбросили советских танкистов от города. 6 числа началось наступление немцев с этого плацдарма. От Острова на север к Пскову вело шоссе, двигаясь по которому, немцы выходили в тыл советским войскам, еще удерживающим Псковский укрепрайон. Поэтому каждый шаг на север к Пскову означал угрозу окружения защитников Пскова и Псковского УРа.

7—8 июля бои шли уже у реки Черехи. В это время советские танкисты отметили, что противник использовал какое-то химическое оружие. Были ли это ОВ или это была некая дымообразующая смесь – установить не удалось. В группе армий «Север» имелся по крайней мере один химический минометный батальон, и при последующем контрударе под Сольцами удалось захватить инструкции по использованию ОВ, брошенные немцами. В одном из последних военных журналов, изданных в 41-м году, напечатаны штаты немецких химических минометных частей и упоминается ОВ, поражающее легкие и кожу, но не сказано, что это старый знакомый – иприт[4]…

9 июля был оставлен Псков. Немцы продвигались вперед, а на их пути вставали спешно строящиеся сооружения Лужской линии обороны, на которые выходили соединения Северного фронта, ленинградские ополченцы, курсанты ленинградских училищ…

21-й Кингисеппский УР становился правым флангом этой позиции. К имевшемуся в нем довоенному пулеметному батальону добавлялись два недавно сформированных артиллерийско-пулеметных батальона. Началась постройка полевых укреплений и заграждений силами мобилизованных на оборонительное строительство граждан.

Немцы были совсем недалеко, но воевать УРу с ними пришлось позднее, когда немцы заняли северную часть Эстонской ССР и перешли Нарову. Вот в какие обстоятельства попал герой. Правда, он имел о них крайне смутное представление, и, может, это было к лучшему.

Следующий день я провел взаперти. По большей части. Утром постучал в дверь, и долго стучал, а когда открыли, пояснил, что люди так сделаны, что утром в туалет хотят. Меня через пару минут вывели. А в сортире я совершил тяжкое преступление – упер недавно повешенный довольно толстый журнал для своих нужд.

На обратном пути попросил разрешения умыться. Это дали. Подвели к крану, где я морду и шею помыл и воды до отвала напился. Ладно, это уже лучше. Завтрака мне не дали. Посидев около пары часиков, я опять постучал. На сей раз открыли быстрее. Я очень извинился и сказал, что сидеть без света очень тяжело, чувствуешь себя, как в могилу зарытым. Нельзя ли лампочку включить? И ее включили. После чего я до обеда читал этот журнал. Невозможно же круглые сутки спать.

Журнал явно писал про иностранные армии и был издан в начале тридцатых, потому что рассказ там шел про события 30—31-го годов. Большая его часть была посвящена японской армии. Как она организована, чем вооружена, как она в атаки ходит и прочее. А в конце был ряд коротких заметок о новостях из разных армий.

Среди этих заметок две меня заинтересовали – одна про эстонскую армию, другая про латвийскую. Статейка про эстонскую армию рассказывала, какое стрелковое оружие есть у эстонцев, и были даже рисунки некоторых систем. А про латышскую – была совсем короткая и сообщала, что латыши хотят у «Шкоды» купить партию пехотных орудий[5]. У этих орудий – два ствола на одном лафете, как я понял. 30-мм противотанковый ствол и 70-мм ствол для обстрела полевых укреплений. Интересная штука, только я не понял, как они располагаются: один над другим или рядом?

Латышская заметочка мне не очень поможет, а вот системы эстонцев надо бы выучить. Наверное, они их вместе закупали у тех же заводов, потому и вооружены эстонцы и латыши должны быть почти одинаково. Тем более коль у эстонцев на вооружении пять разных винтовок, то это все может в эстонской армии знать только большой начальник. А всякий, который – не он, знает, что в Нарве есть трехлинейки, а что в Таллине за оружие – этого может и не знать.

А значит, что если такое же у латышей делается, то если я знаю, какие в Риге винтовки, то могу и не знать, какие есть в Юрмале! То есть можно малость сбрехать.

Кстати, а что я могу знать про советские системы? Ну, наган. У меня он даже был, только переделанный под стартовые патроны. Хотя если в упор в морду ткнуть и нажать, то перепуг будет знатный. А может, и глаз выбьет. Трехлинейку видел, но пользоваться ей не могу. Вот еще есть пулемет Дегтярева с круглым диском, я даже с ним немного повозился. Это мне знакомые парни-реконструкторы разрешили в обмен на кое-что полезное. Еще я в руках держал ММГ ППШ, но стоит ли про него рассказывать? Вдруг он еще секретный?

А про немцев? Винтовку Маузера я немного знаю, мне Толька Рыба показывал, когда его отец ее купил. Пистолеты немецкие видел только копаные и не сильно хорошего сохрана. Не, лучше сказать, что есть у них какие-то винтовки и пулеметы, но только я в них не того, точнее – ничего.

В общем, я перечисляю эти эстонские системы и говорю, что они у латышей были. Про советские скажу, что вот видел такое-то, а сам в руках только наган держал. Он еще царский, так что прокатит. Про латышскую армию я тоже кое-что должен знать, хоть меня и не брали, потому почитаю про японскую и своими словами перескажу. Вообще, наверное, все армии одного времени друг на друга похожими быть должны хоть немножечко? Ну, вот и в латвийской армии самураев и катан не будет, а остальное будет.

Свет мне не выключали аж до обеда, когда миску горохового супа с хлебом принесли. И водички, когда попросил. Вообще ничего, сытно. Впрочем, жаловаться нечего, приходилось мне и хуже питаться, когда без денег был. Свет вскоре после обеда выключили, зажадничал кто-то, но я протестовать не стал и снова покемарил. А то голова от непривычных цифр и фактов гудит уже.

Поспал, потом поплакался, что опять хочу в будочку. Конвоир выматерился, но сходил, получил у кого-то разрешение и вывел. Я опять цапнул журнал. «Военно-инженерное дело» называется.

Возвращаясь, опять заныл, что сидеть в темноте погано, и свет мне включили. И опять почитал.

Пока не настали пшенка с кипятком на ужин и отбой. Тут и гороховая музыка подоспела. Эх, откроют утром мою каморку и отравятся…

И вот, пока он спал и терзал слух и обоняние комендатуры, состоялся один разговор, сильно повлиявший на его судьбу в этой реальности.

Оперуполномоченный особого отдела УР Яблоков с начала войны не знал покоя – столько свалилось на него дел. Их и до войны хватало, а сейчас Яблоков просто-напросто ощущал, что если бы у него появился двойник, то и этот двойник падал бы с ног и все равно всего не успевал. С началом войны в УР стало приходить пополнение, зачастую с очень многозначащими биографиями. До войны бы такого послали куда-то в рабочий батальон, а не в пулеметный. А теперь пожалуйста – уже второй приходит, служивший в белой армии! И не какой-нибудь, а Юденича! И еще один из бывших украинских бандитов, сдавшийся по амнистии!

Они что там, в Ленинграде, с ума посходили, направляя сюда такие кадры?!

Но это еще не все. Со своими секретными сотрудниками никак невозможно повидаться. Все перешли из казарменного городка в землянки и шалаши близ дотов, и оттого, чтоб ему тихо и незаметно поговорить с сотрудниками, нужно черт знает какую конспирацию ломать. Скорость получения сигналов – теперь считай, что никакой! Одно счастье – еще ничего серьезного в сигналах не было. Так, одни установочные данные да слегка пораженческие разговоры, когда в сводке появляется очередное «направление».

Еще приходится бороться с местными властями. Приходят мобилизованные на оборонительные работы, а некоторые исполкомы вообще обнаглели с присылкой! Из Волосова прислали двух баб почти что на сносях, да и среди остальных – слабосильных чуть ли не половина. Из Усть-Луги – деда семидесяти лет, да еще и глухого как пень. Он даже не понял, что его на земляные работы послали!

И на каждое такое разгильдяйство, граничащее с саботажем, надо писать отношения по своей линии плюс по советской линии, чтоб они этого предрика на место поставили!

А дел столько, что не знаешь, за что первым взяться: то ли за отчет по агентурной работе, то ли за спецсообщение про развал работы в Волосове! А их в отделе осталось всего двое из троих. Федор Иванович застрял в госпитале всерьез и надолго. А Михайлович половину времени проводит на разных совещаниях, где ему по штату быть положено.

Значит, Яблоков должен за троих! А можно и за четверых! Вот, на подходе еще один батальон. Радоваться надо бы, а не радуется! Своего оперуполномоченного точно там не будет, но личный состав будет засоренный всем, кем можно! И опять все упадет на него!

Было б еще хуже, если б не нашли сведущего человека из пограничников запаса. Грамотный, и даже на машинке умеет. Сидит теперь и строчит бумаги. Хоть начальство перестало постоянно рычать за невовремя отправленные формы и спецсообщения!

Слегка излив душу и от этого успокоившись, Яблоков закончил писать отношения разгильдяям из Волосова и смог подумать еще об одном деле. Тут у них в комендатуре сидит один не очень понятный тип без документов, якобы эвакуировавшийся из Риги. Где-то по дороге попал под бомбежку и лишился и документов, и одежды. Вообще странные эвакуирующиеся уже тут были. Война совсем недавно началась, а пара ответработников из Эстонии отправилась в Ленинград с домочадцами и с весьма туманной целью командировки. С ним-то вопрос решился просто: вернули их в Таллин, пусть товарищ Сергей Кингисепп (между прочим, сын того самого Кингисеппа, в честь которого город переименовали) с ними разбирается, на что похоже их поведение: на дезертирство или нет.

А тут гражданин немного непонятный, особенно потому, что времени не было с ним поработать. Вообще по нему сложилось четкое впечатление, что он чего-то недоговаривает. Чекистское чутье – оно не подводит. Не исключено, что парень – из приблатненных. Когда его в комендатуру помещали, он немножко в эту дудку поиграл. А может, это тоже не все. Ладно, потом им займемся.

Прибывший из Ленинграда ОПАБ не подтвердил горестных предчувствий Яблокова. Ибо уполномоченный особого отдела там имелся, и он же успокоил насчет личного состава: не брали туда людей с темными моментами в биографии.

Вот люди недостаточно здоровые – это да, таких много. Часть уже отсеяли, но еще есть. Народ шел охотно, были случаи сокрытия болячек. У человека много лет очки как телескоп, но перед кабинетом глазного врача он их в карман засунул и заявил, что зрение у него нормальное. А один доброволец шестидесяти двух лет тоже записался, а когда ему сказали: мол, Данилыч, у тебя уже года не те, обиделся и заявил, что он не просится к тяжелым орудиям снаряды подносить. А оружейным мастером он до сих пор может. Еле убедили.[6]

Оперуполномоченный батальона был тоже немолод и долгое время в органах не служил. В Гражданскую он воевал в батальоне ВЧК, потом в ревтрибунале 14-й армии. Затем его перебросили в Среднюю Азию, и там он два года за басмачами гонялся. Пока малярия так не прихватила, что пришлось оттуда уехать. Демобилизовался и работал по партийной линии.

Вроде как мужчина серьезный, понимающий. Партстаж опять же с апреля 17-го.

Будет в отделе теперь четверо, если Федора Ивановича подлечат.

Яблоков и рассказал новому уполномоченному (его фамилия была Осинин) про этого подозрительного задержанного и предложил им заняться. Осинин согласился.

– Присылай его. Поставим на работу, пусть покажет, на что способен в рытье окопов и прочего, а дальше люди на него посмотрят, свое мнение скажут, и я погляжу и побеседую. Труд, он не только из обезьяны человека сделал, но и из многих разгильдяев – полезных людей.

Вот когда наш трибунал в Кременчуге был, там имелся специальный лагерь для трудового перевоспитания. Посидит там воришка, руками поработает и поймет, что жить честно надо. И больше не ворует. А окажется человеком полезным, так их из лагеря освобождали и в ЧК брали, и в советские органы на службу – тоже. Так что не боись, разберемся, что с ним делать.

– Ну и ладно. Сейчас я записку напишу в комендатуру о передаче его тебе. Забирай его и используй.

Следующее утро было начато аналогично. Утречком достучался, изъявил желание посетить и посетил. «Свежего» журнала на сей раз не было, были жалкие остатки какого-то уже использованного.

Сделал свое дело, ушел, обмылся, попил и вежливо намекнул, что неплохо бы и позавтракать. На намек мне не ответили, вернули обратно, свет включили, а ориентировочно часа через два вызвали «с вещами». Я оставил журнал с армиями на месте, а инженерный журнал захватил с собой, свернув его в трубку и засунув в карман. Карманы в моих штанах вполне ничего и даже литровую бутылку вмещают, так что влез и журнал. Еще я хватанул бланков для туалетных надобностей. Журнал-то и читать можно, а вот бланки – только так.

Отвели к дежурному (на сей раз там был лейтенант), который сверился с бумажками, отдал перочинный ножик, но не мне, а сопровождающему, и передал меня в придачу к ножику тоже.

Я вставился насчет фляжки, но мне вежливо, однако с легким раздражением пояснили, что не передано со мной никакой фляжки и она не учтена, а оттого ее не отдадут. Кто-то ее зажал из прежних конвоиров. Незадача. Имущества и так с гулькин орган, а стало еще меньше.

Поинтересовался насчет того, дадут ли поесть, – ответили, что там покормят, куда забирают.

Что ж, спасибо этому дому, пойдем к другому, если это не на расстрел. Вообще солдатик, которому меня отдали, выглядит как-то опасно. Я таких людей встречал: у них даже взгляд такой, как будто они выбирают, в какую печенку тебе пулю всадить: в правую или в левую.

Гм, а точно печенок две? Или это почек две? Не помню. Наверное, все-таки почек. Ладно, пусть будет в почку. Ну, вы поняли, что такие люди – они… ну, опасные, и лучше их не нервировать, а тем более попусту.

Вышли мы из здания, и конвоир сказал, чтоб я постоял. Сейчас подъедет подвода, и мы на ней поедем. Голос вроде нормальный, не злой. Я и решил воспользоваться моментом, спросив, куда меня повезут. Солдатик в ответ спросил: а что я, службы не знаю, что с конвоиром разговариваю? Ответил, что я не служил, потому и не знаю. А спрашиваю потому, что ежели мы, скажем, на работу поедем, то я, узнав про это, и заткнусь, больше не мешая, а если меня на расстрел везут, то хоть помолюсь в последний раз, пока еще живой.

Конвоир хмыкнул, что я, оказывается, еще не только неслуживший, но еще и несознательный, ибо в басни про Бога верю. Но повезут меня не на расстрел, а в часть. Но если я бежать вздумаю, то получится, что на расстрел тоже. Я понял и заткнулся, как обещал.

Постояли мы с полчаса, потом из-за угла вывернулась подвода. Такая же, как у деда, что мне по дороге встретился, только крашенная в темно-зеленый цвет. Спереди сидел еще один солдатик, управлявший коняшкой. На подводе лежала груда мешков, от которых пахло чем-то резким и неприятным. Я даже не смог понять, чем это пахло. По команде конвоира я сел сбоку, а он чуть сзади меня. Коняшке сказали: «Но!», и она тронула с места.

Мы неспешно попетляли по улочкам, выехали к мосту (там нас тормознули патрульные и проверили документы).

Про меня патрулю сказали, что это задержанный для особого отдела.

Я подумал, что это явно НКВД, и заныли моя душа и кое-что другое. Проверка закончилась, мы тронулись и влились в довольно плотный поток подвод и пешеходов, выехали на мост через Лугу, потом куда-то свернули. В другое время я бы повертел головою, рассматривая все вокруг, но слова про особый отдел меня выбили из колеи и я погрузился в мрачные переживания. Мозги мои как взбесились и стали выдавать мне все новые и новые сцены из фильмов, что я видел, и все про допросы. Блин, а сколько ж я этих фильмов, оказывается, помню. И то, что я помнил, снова погружало меня в мрачные бездны отчаяния.

Сколько мы ехали, куда сворачивали – в памяти не отложилось. Оторвался я от своих дум только в сосновом лесу. К тому моменту я был готов в чем угодно сознаться, лишь бы сразу прибили и не мучили. Блин, такого ужаса я не испытывал никогда при встрече с ментами, и даже когда меня пепсы задерживали! И в камере тоже такого не было! Мы и там продолжали веселиться и прикалываться.

Не было тогда у меня такого давящего ужаса! Или потому ужаса не было, что пивом мы оба раза налились, как крокодилы? А вообще да. Будь мы трезвые, мы б могли вспомнить, что нас и на пятнадцать суток запереть могут, и травку в карман подкинуть, и за борзое поведение вломить. Или, как в Казани, бутылку вставить. Но мы про то не думали, а все прикалывались.

Не, ну бутылка в заднице – это ва-аще нечто, но, если подумать, за наши шуточки не по делу, наверное, могли бы и по морде дать. И нельзя сказать, что не за дело. Если вспомнить, что Славка Кот сказал пепсу, что тот только вчера с пальмы слез, я б на его месте, блин, Славке вделал. Если б Славка был не мой дружбан, а просто прохожий, и мне такое сказал, то сразу же мог от меня схлопотать. А так – ничего, все обошлось в первый раз, только штраф в итоге влепили, а второй раз – тоже. Ну не совсем, не для всех. Славка тогда в кармане носил кастет, его выцепили и потом геморроя было на две задницы. Ну, тут он сам виноват. Вместо кастета можно взять отвес и пользоваться им как кистенем. И никто не придерется – инструмент, однако.

Я еще успел подумать, что ведь мы еще ничего так жили и менты нас особо не доставали. Ну, гайцы часто дерут, но, если честно, на дорогах столько неадекватов развелось, что если драть штраф с каждого второго – не ошибешься. Он если не сейчас что нарушил, то вчера точно нарушал.

А так – ну, задержат тебя пепсы, и ничего особо страшного-то не было. Вообще, если честно, ко мне трезвому они никогда не подходили с попытками задержать. Вот когда мы поддатые – и загребали два раза, а бывало, просто говорили, чтоб мы меньше ржали, а то нас уже за Невой слышно. Раза три удавалось отмазаться – когда в компании был кто-то, кто почти трезвый и не как гопник выглядел. Уважительно поговорит, расскажет, что мы вот ведем чуть перегрузившихся друзей, – и получится разойтись. При задержании могут и вломить и даже газом побрызгать, это да. Но, честно сказать, не попадал я в расклад, чтоб вломили просто так – ни мне, ни кому из приятелей. Вот насчет подставы с травкой…

Но тут меня оторвали от мыслей:

– Эй, проснись! Иди в этот блиндаж…

Я стряхнул думы и спустился в небольшой участок окопа перед раскрытой дверью в блиндаж.

Конвоир чуть отодвинул меня в сторону и постучал по дверному косяку. Оттуда выглянул солдатик с малиновыми петлицами.

– К товарищу Осинину из комендатуры задержанного доставили.

– Щас спрошу! – И солдатик скрылся за плащ-палаткой, которая закрывала вход наподобие занавески.

Затем нас запустили внутрь, конвойный отрапортовал, что он доставил… А я стоял и осматривался.

Сразу за дверью было пустое пространство, только у левой стенки стояла пара ящиков зеленого цвета. Дальше, в самом конце блиндажа, сделаны нары буквою «П». А вот к концам этой «буквы» пристроены два столика, чтоб, сев на конец нар как на стул, за столом можно было писать. Справа за таким столиком сидел тот парень, что нас встречал, и писал какую-то бумагу, макая ручку в чернильницу. На левом столике тоже лежали какие-то бумаги. Под потолком висела керосиновая лампа. Я такие лампы только в кино видел. Хотя ребята говорили, что такими еще до сих пор пользуются в деревне. Есть такие деревни, где никто почти не живет, ну в двух или трех домах пяток человек, потому туда электричество не провели и не будут. Так там – хочешь свечку зажигай, хочешь – такую лампу.

И еще на нарах сидел человек. Уже немолодой, лет так за сорок, в очках. А очки у него были такие вот: сами стекла круглые, и оправа тоже. Кажись, в таких эта актриса играла, из того фильма… Ну, тот, где песня такая: «Не смотри, не смотри по сторонам, оставайся сама собой!» Только ее специально так наряжали, чтоб выглядела как последняя дура, а в этом времени, наверное, лучше очков не бывает.

Волосы у него уже редеть стали, хотя до лысины еще не дошло. На плечи шинель накинута, и выглядит он, как будто ему не по себе или холодно стало. Хотя на улице жарко, да и тут не прохладно. Взгляд усталый.

– Игорь, ты иди сейчас к сержанту Макарову и будь там. После обеда мы с тобой, как собирались, на станцию поедем. А ты, задержанный, садись вот на тот ящик и отвечай на вопросы. Филипп, оторвись от бумаг, будешь протокол вести.

Мы все и выполнили. Солдатик со взглядом, что твою печенку выцеливает, вышел, второй солдатик писанину отложил, лист бумаги взял и стал мои данные выспрашивать. А я сел на те два ящика и стал сообщать, кто я и откуда. Солдатик-писарь данные записал и сказал, что готов дальше.

– Хорошо, Филипп, пока остановись, а я с задержанным побеседую. Звать тебя Сашей? Ну вот, Саша, пока расскажи мне, как ты в эти края попал и отчего одет ты в одни штаны, да и те какие-то интересные. Ах да, забыл представиться: я оперативный уполномоченный особого отдела батальона Осинин Андрей Денисович. Привык, понимаешь, что в райкоме у меня табличка на двери висит и представляться не надо. Да и полрайона меня в лицо знают за пятнадцать лет работы. Рассказывай.

– Я, Андрей Денисович, сюда попал из Риги. Когда немцы близко подошли, а местные латыши зашевелились и стали говорить, что будет, когда немцы придут, мой заведующий складом взял меня, шофера, кассу, бумаги разные и поехал подальше от немцев и латышей. Я тоже оставаться с немцами не желал и отказываться от поездки не стал. Ехали мы, ехали, пока где-то неподалеку от Кингисеппа не попали под бомбежку. Меня взрывом оглушило, и потерял я сознание. Очнулся – никого вокруг нет. Как голова чуть меньше трещать стала, пошел сам.

А штаны… Мои штаны и рубашку так испоганило, что лучше голым ходить, чем в таком виде. С машины, кроме меня, скинуло еще чемодан заведующего, а он совсем маленький ростом. Его вещи на меня не натянешь. Нашел только вот эти штаны, он в них на рыбалку ходит. Зайдет по колено в воду и удочку закидывает. Слава богу, хоть они налезли, а то б шел и лопухом прикрывался.

Неплохо рассказал, складно. Теперь продолжу.

– Шел я, шел, а сколько не знаю, так как голова сама не своя была. Потом увидел наших убитых. Два человека, их осколками побило. И машина еще под откосом лежит и горит. Я к ней близко не подходил, заопасался, что взорвется. Потом снова шел, встретил деда на лошадке, он мне и сказал, что город рядом. Уже перед самим городом меня патруль остановил и в комендатуру доставил. Там я и сидел дня два в кладовке какой-то.

– Ладно, а теперь скажи, Саша, чего ты не в армии, а здесь? Возраст-то у тебя призывной. Кстати, ты не против того, что я тебя Сашей называю, а не Александром Алексеевичем?

– Ничего, Андрей Денисович, можно и Сашей. Про армию – в Латвии я не служил. А когда наши пришли, меня в военкомат вызывали, и комиссия меня смотрела. И нашли, что у меня болезнь глаз есть, астигматизм называется. Что это за болезнь, я толком не знаю, но вблизи я хорошо вижу, а вот вдаль – не очень. Должны меня были направить на обследование, гожусь ли я в армию с нею, но пока решалось все, война началась и не до того стало.

– Не знаю я такой болезни, но это не беда, найдем, кого спросить. А вот скажи мне вот что, Саша… Вот, к примеру, тебя врачи осмотрят и признают годным к службе. Или без ничего, или нужно будет таблетки пить, или что там при этой болезни нужно делать. Как ты себя мыслишь в таком случае?

– Мне б в саперы попасть. Я со строительным делом знаком, да и на складе строительном работал. Вот только насчет мин я не знаю, чего-то я их побаиваюсь. Но ведь есть же саперы, которые с минами дело не имеют? Да и, может, привыкну. Вот многие за руль сесть боятся, а потом ничего, привыкают.

– А в пехоту?

– Я почему про саперов сказал? В строительстве я хоть что-то смыслю, а в пехоте – полный нуль. Ни винтовки, ни пулемета не знаю. Наган только разве. Но кто мне его даст, его ведь только офицерам дают.

– В Красной армии – не офицеры, а командиры. Это в латвийской армии офицеры. Были. Но тут ты не совсем прав, есть рядовые красноармейцы и сержанты, которым наганы положены. К примеру, части пулеметчиков и минометчиков. Вот знаешь пулемет Дегтярева?

Ага, я его знать не должен! И не знаю!

– Нет, Андрей Денисович. У латышей были пулеметы Виккерса, кажется. А такого пулемета я не знаю. Он не при царе был?

– Нет, Саша, это советский пулемет. А изобрел его бывший солдат, Вася Дегтярев. Я даже с ним встречался, когда мы на Сестрорецкий завод ездили, за винтовками для Красной гвардии. Лицо мне его запомнилось, а потом в газетах писать стали: Герой Социалистического Труда, орденоносец, депутат, конструктор. Вырос он при советской власти до уважаемого человека. А с наганом откуда ты знаком?

– А нам его выдали, чтоб деньги возить или документы какие-то важные. Либо заведующий с ним ездил, либо кассир, либо я, либо шофер Иван. Он тоже русский и тоже в Риге не остался. А чтоб мы себе ногу не отстрелили, а знали, как пользоваться, заведующий нас и обучил.

Так мы беседовали часа два, а может, и больше.

Я успел несколько раз взмокнуть и обсохнуть от переживаний. И минимум пару раз проболтался. Один раз ляпнул про гипсокартон, а потом изворачивался, рассказывая, что это новый такой строительный материал, который немерено денег стоит, и особо выпендривающиеся латышские буржуи из него разные извращения в комнатах делают – фальшивые камины, арочки, выступы. И еще раз, точно, назвал Красную армию – Советской. Возможно, я еще и больше раз ляпался, но просто об этом точно не знаю. А оперуполномоченный – он не такой простой: вроде бы простые вопросики задает, мирным тоном, будто пенсионер о даче рассказывает, а взгляд-то у него стальной. Время от времени как взглянет – и чувствуешь, капец тебе пришел. Увидели тебя насквозь, и все вранье твое – тоже, сейчас резолюцию наложат: «Шпион. Расстрелять на месте».

От таких мыслей у меня не только сердце билось чаще и пот выступал, но и моча накапливалась неотступно, потому я решил этим воспользоваться и, извинившись, попросился в уборную.

И Филипп меня отвел, и орлиным взором смотрел на действия мои, и руку на кобуре держал. А что мне делать оставалось? Либо бежать, либо мочиться. Бежать я не стал.

И еще с час допрос продолжался. Затем Андрей Денисович встал, размялся малость и сказал:

– Посиди-ка тут с Филиппом, а я в штаб схожу. А вернусь, тогда пообедаем и дальше работать будем.

Вот мы и дальше сидели. И молчали все время. Я только воды попросил, а Филипп мне молча стакан дал и налил воды из графина. Даже на «спасибо» не ответил. Интересно, он такой от природы или от сознания исполняемого долга?

А Осинин пошел в штаб батальона. Медленно пошел, потому что чувствовал себя не очень здорово. Дело пахло обострением малярии, а как только Андрей Денисович вспоминал о необходимости лечиться, так ему становилось еще хуже. Больно «хорошие» были воспоминания о лечении: водочную рюмку хины враз проглотить, а завтра повторить. Потом питерские врачи удивлялись, как он не оглох от таких лошадиных доз. Будь он неладен, этот «старый кавказский метод»! Потом и по-другому лечиться пришлось. И акрихином. И клопами. Только помогало оно лишь на время. И стоит понервничать или простудиться, как старая зараза выползает на свет.

Комбат и военком стояли возле штабного блиндажа и о чем-то спорили. Но, когда он подошел ближе, спор прекратили. А военком даже с ехидцей спросил:

– Слышь, Андрей, не хочешь познакомиться с батальонным контрреволюционером?

Вот паразит обуховский – пользуется старой дружбой, чтоб ехидство свое излить? Мало его за длинный язык прорабатывали?

– Говори, потомственный молотобоец, про свои контрразведывательные достижения!

Тут командир не выдержал и испортил явно подготовляемый розыгрыш, рассказав, что этот контрреволюционер – обыкновенное бревно для наката блиндажа. Когда его первый раз подымали, боец Елисеев заработал ущемление грыжи. Когда Елисеева потащили в санчасть, при второй попытке боец Крамаренко прострел заработал. Вернее, это он так говорит, что заработал, а комиссар думает, что прострел был давно, а сейчас обострился.

Но это еще не все. Еще один боец его себе на ногу уронил, когда Крамаренко скрючился и за поясницу схватился, убрав руки от бревна. Три человека одним бревном, да еще и кривым!

А что тут скажешь? Добровольцы! Бодро наврали, что здоровы как быки, а на самом деле им на фронте делать нечего. И Андрей Денисович поинтересовался, когда жертвы бревна в строй встанут. Ему ответили, что лекпом прогнозировал жертве прострела две недели постельного режима, хозяину ушибленной ноги хватит и пяти-шести дней в постели. А вот Елисеева повезли в городскую больницу, и дело пахнет операцией.

– Ну что ж, батальонный треугольник, тогда надо решить две задачи.

Первая и самая важная: надо найти комиссию врачей, которая серьезно поглядит на наших бойцов и командиров и всех, кто бодро врет, что здоров, – выявит. А то мы так каждый день будем их терять. И вторая, из нее вытекающая. Есть возможность одного из потерянных бойцов заменить. Комендатурой задержан один беженец из Латвии, без документов. Проверить его по латвийской линии быстро не получится. Латвийские органы эвакуировались, скоро ответ не дадут. В беседе с ним видно, что парень что-то скрывает, но служить в армии хочет. Есть возможность заменить им хотя бы Елисеева. Пока бумаги туда-сюда ходят, пусть под присмотром бойцов поработает. И делу поможет, и сам при деле будет. А труд в коллективе нутро человеческое быстро выявляет.

Вот тогда и выясним, что он там про себя скрывает: от алиментов он бегает или есть что-то похуже?

Комбат согласился. А чего б ему не соглашаться? С ним тоже так было двадцать с гаком лет назад. Собрали перешедших на красную сторону бывших колчаковцев и послали брать Чонгар. Там товарищ комбат Усольцев (тогда еще помкомвзвода) со товарищи взял атакой врангелевский бронепоезд «Офицер» и тем полностью реабилитировал себя[7].

Комиссар по привычке съязвил:

– Ну, если ты, как наш районный душевед и недреманное око на кадровом фронте, в парне врага не усматриваешь, то и мне соглашаться надо. И соглашусь.

– Ладно, соглашатели, принимайте бойца!

– А я думал, ты его себе возьмешь, в свой нештатный трибунал! Каких хороших парней себе выцарапал, когда комбат был в меланхолии, хоть тебе они и не положены!

Вот язва сибирско-обуховская! Хоть посылай такого в немецкий тыл с заданием плюнуть в немецкий водопровод, которым Берлин питается! Вся компания на «Г» – Гитлер, Геринг, Гиммлер, Геббельс – от его яда передохнет!

И Андрей Денисович Осинин, подумав так, перешел к практическим делам.

Возвращаясь в свой блиндаж, он ощутил, что как-то быстро устал, и сильно стали дрожать руки. Опять трясти будет… Прямо запоздалая месть басмачей победителям. Они, басмачи, уже все в расход вышли, а вот осталась такая памятка от погони за ними… И нервы не в порядке. А чего им быть в порядке? В сводках все новые направления появляются. Три республики потеряны полностью. Скоро и ему вступать в бой, а за спиной – Ленинград, до которого совсем не так далеко. Юденич в 19-м прошел это расстояние быстро: кажется, за полтора месяца. А от старшего сына писем пока нет. Написал раньше, что прибыл во Владимир-Волынский из училища. Скоро будет в части, тогда напишет поподробнее. А скоро была война.

Но Андрей Денисович был человеком старой закалки, таких уже осталось немного. Дал волю нервам – и все, хватит. Не самая тяжелая ситуация, что он видел. Осенью 19-го, когда Деникин безостановочно пер вперед, на Москву, тоже несладко было. Казалось, что вот-вот – и офицерские полки ворвутся в красную столицу. На базарах об этом уже говорить начинали как о том, что свершится обязательно, вот только еще неясно – через две недели или через три.

А потом разбили деникинскую конницу и добровольцев под Орлом и Кромами, и все повернулось вспять. «Растет в Ростове алыча не для Антон Иваныча!» Подергалось белое войско под Ростовом, а дальше вообще покатилось на юг, к новороссийскому финалу…

Так что и снова так будет. Хрен с ним, что немец уже под Смоленском. Дойдет он до Вязьмы или какой-нибудь Вереи – и покатится назад. Как Антон Иванович, барон Врангель и Юденич… Нечистый знает их имена с отчествами.

Надо жить и выполнять свой долг, как это в романе про партизан написал товарищ Фадеев.

А меня после возвращения Андрея Денисовича отвели в роту, сдали помкомвзвода сержанту Волынцеву, а тот меня уже дальше водил. Выдали мне форму, хоть и не новую, но лучше выглядевшую, чем моя облезшая от ожога спина и эти штаны – бермуды, или как их там. И разное другое тоже выдали. А дальше меня бойцам представили, и оставшееся время до обеда я учился наматывать обмотки под руководством пожилого младшего сержанта. Он мои огрехи исправлял и говорил, что обмотки только кажутся такими несуразными и трудно осваиваемыми. Вот в летнюю жару в них ноге удобнее, а зимой теплее тоже, если взять шерстяную обмотку вроде такой, как у англичан была в Гражданскую. Он это на себе прочувствовал, когда захватили они вагоны с деникинским обмундированием. Вот в мокрую погоду или когда через речку переходишь – сапог однозначно лучше. А зато в ботинке с обмоткой нога меньше устает. Я мотал это на ус, а обмотку – на ногу.

После обеда нам примерно полчаса отдохнуть дали, и пошли мы проволочный забор ставить. От рощи до края болотца, а это с двести метров будет. Вы проволочный забор видели? Ну, таким забором обычно разные военные объекты огорожены, там, где не собирались поставить нормальный забор. Но на наших военных объектах колючая проволока – чаще на бетонных столбах. А тут – на деревянных кольях, и линия кольев не одна, а три. И линии кольев между собой проволокой соединены. Возились мы до темноты всем скопом, но все не доделали, третья линия проволоки еще не вся готова была. Плохо, что часть народу все время была занята рубкой этих кольев; если б они уже готовы были, то дело быстрее пошло. Но ничего, завтра с утра и добьем эту колючку.

Меня даже похвалили, потому что быстрее работал и другим солдатикам показывал, как надо делать. А чего там сложного, да и раньше мне приходилось заборы из нее ставить или поверх деревянного забора ее пускать. Сейчас, правда, есть такая хрень вместо нее, «Егоза» называется. Похожа на стружку из-под резца, и тело дерет не хуже. Вообще мы изрядно измазались и ободрались, ставя забор. Проволока была вся в какой-то масляной отработке, а мы сразу не сообразили, как с ней надо управляться поаккуратнее. Сержант сказал, что сейчас уже темно чиниться, а завтра он нас пораньше подымет, чтоб до подъема успели себя привести в вид, полагающийся красноармейцу.

Народ за кашей это пообсуждал: хватит ли у сержанта такой жестокости по отношению к нам, или он просто так, для порядка ворчит. Я лично думал, что вполне хватит. Правда, это у меня не свой опыт, а то, что отслужившие знакомые рассказывали. А говорили они, что сержант для того и создан, чтоб подчиненным жизнь медом не казалась. А если он не знает, чем подчиненных утруднить, то это не сержант, а прокисший сержант.

Правда, те из них, кто где-то повоевал, говорили, что если сержант дрючить рядовых не будет, то получатся не солдаты, а мишени для «чехов» или «духов». Потому солдат, которого сержант не дрючил, – это такой же солдат, как отбивная, которую не отбивали. Она для чего-то годится, но она – не отбивная, и недодрюченный солдат – это не солдат. А что-то другое. Это Сашка Лысый говорил.

Потому я пытался отмыть отработку с рук, устраивался поудобнее, чтоб спать, котелок с ложкой полоскал, но в спор про сержанта не вступал. Еще ляпнешь что-то не из этого времени…

Утром прогноз насчет сержанта сбылся: нас раньше разбудили, и стали мы, морды сполоснув, зашивать, кто что порвал. У меня на моем рубище разрыв только один нашелся, оттого я с ним быстро справился. Сидел и ждал, когда подъем наступит.

Подъем объявили, колотя в стреляную орудийную гильзу, и можно было еще разок умыться, уже не спеша. Чего-то глаза у меня за ночь закисли… Вроде и мыл их уже, а такое впечатление, что не мыл.

С утра нам чаю с хлебом дали, а после завтрака пошли мы доделывать вчерашнее. Справились довольно быстро, оставалось-то немного, да и руку уже каждый малость набил.

После того основную массу народа погнали куда-то, а человек восемь, включая и меня, под руководством сержанта из другого взвода оставили и стали нас учить разному.

Сначала немного уставам – кто такой красноармеец, какие задачи Красной армии и прочее. Потом это занятие прервали, и стали мы отрабатывать разные строевые премудрости. Как приветствовать командира, как выходить из строя. А потом попытались ходить строем. Сержант страдальчески морщился, когда мы одиночную строевую подготовку демонстрировали; а когда строем ходить начали, то он прямо-таки ругаться стал. И было отчего, поскольку мы друг другу все ноги оттоптали. Ибо подобралось такое воинство вроде меня, которое про все военное иногда только что-то слышало, а чаще – и того не удостоилось.

Так мы весело проводили время до обеда и добились лишь того, что чуть реже наступать друг другу на ноги стали. Потом сержант вывел меня из колонны по два и велел идти позади всех, хотя я по росту-то был не самый малый. Тут все пошло куда лучше, и сержант даже ругаться перестал.

На обед мы явились даже пристойно, ибо я специально чуть отстал и, когда с ноги сбивался, оттого никому не наступал на задники.

Народ основной уже вернулся и отдыхал. Я спросил у ребят, чем они занимались. Они ответили, что тем же, что и вчера, только подальше отсюда. Я в ответ сказал, что нас строевому шагу учили, оттого мы друг другу все ноги оттоптали. Народ пару раз вяло пошутил, но, видно, все устали и особенно не веселились. Подошел наш помкомвзвода и позвал меня. Я встал и попытался изобразить то, чему меня сегодня учили. Получилось, видно, средне, ибо Волынцев только кисло улыбнулся. Отрапортовал ему, что мы делали, а тут сержант из второго взвода подошел и тоже кисло посоветовал ставить меня, как он выразился, «на шкентеле». И пояснил, что это значит, добавив, что так я меньше мешаю другим. Волынцев буркнул, что разберется.

Тут нас приехали кормить. В послеобеденные минуты «на завязку жирка» Волынцев опять подошел ко мне и, велев не вскакивать, а лежать дальше, сел рядом и стал расспрашивать, что я умею, а чего не умею. Выходило, что военного я вовсе ничего не знаю и не умею, а вот строительное кое-что могу или представляю, как сделать.

И вскоре мне представилась возможность поработать. Отвели нас на километр куда-то к северу и стали мы строить блиндаж и полевое отхожее место. Как оказалось, это все мы строили для гарнизона дота. Сам дот (построенный еще до войны), то, что нам предстояло построить, и еще не готовые ходы сообщения – это был такой полный комплекс обороны. Ах да: проволочный забор уже стоял. Кто-то, видно, вчера его ставил. Но не мы.

Как нам объяснил инструктировавший нас лейтенант-сапер, дот – это чисто оборонительная постройка, в нем нет жилого помещения. В блиндаже живет гарнизон дота, в отхожее место он ходит за надобностью, а по ходам сообщения передвигается, чтоб его противник не видел.

Инструмент мы с собой принесли, лес круглый и лес пиленый тут уже был. Так что скинули мы гимнастерки и взялись за лопаты. Сержант распределил, кто что рыть будет, сам взял лопату, потом остановился и позвал одного парня, которого бойцы меж себя Кочетком звали, и велел ему сходить вон туда к оврагу и посмотреть, есть ли там глина, чтоб ее накопать можно было.

До вечера мы закончили только земляные работы, а вот перекрытие из бревен осталось на завтра.

В короткие перекуры любопытные успели сбегать к доту. Рассказали, что сзади у него дверь, запертая на амбарный замок. Дверь деревянная, обитая железом. Вход чуть заглублен в само сооружение. Амбразур – три, и они закрыты железными створками. Дот обсыпан землей, и бетон только кое-где вылезает из-под нее. Еще виден из-под дерна кое-где гудрон. На крышу дота они залезть не успели.

Я к доту не бегал (по понятной причине), но безразличие демонстрировать не стал и спросил, не торчит ли откуда-нибудь ствол пулемета. Мне ответили, что нет.

Зато я спросил сержанта, для чего нужна глина. Тот ответил, что для гидроизоляции. Увидев, что я не понял, пояснил, что это для того, чтоб вода в блиндаж не протекала. Глину мы положим слоем на бревна наката и сверху засыплем землей. Когда дождь пойдет, то дождевая вода глубже этой глины, то есть нам на головы, в блиндаж не протечет.

А, вот оно что. А я-то не допер. Правда, мы с батей гидроизоляцию не так делали…

Дни летели за днями, в трудах да заботах. Проволоку ставим, ходы сообщения копаем, блиндажи строим. Приходилось и дзот строить. В уже отрытом котловане сруб делали. Про дзоты я в кино видел. И про три наката слышал. Но интересно, что накаты, как оказалось, между собой не скрепляют. Вот бревна этого наката между собой – да. А накат с накатом – нет. Ну и разное делали по мелочи – перекрытые щели, перекрытые ходы сообщения, полевые уборные. В основном сами работали, только на дзот нам прислали сапера – младшего сержанта, который и руководил нами.

Ну, а мне как совсем не обученному дополнительная нагрузка полагалась. Только у всех перекур, так меня командир отделения начинает спрашивать про уставы. Ну и винтовку тоже надо осваивать было. Мне лично ее пока не выдали, так как еще не принял присягу, но разборку-сборку пришлось осваивать. Как оказалось, ничего сложного нет.

Волынцев совету сержанта из второго взвода последовал, смирившись с тем, что я так меньше мешаю другим, но индивидуальной подготовкой заниматься со мной продолжал. Выход из строя, приветствие, «круго́м» и прочее. Пока без оружия. Получалось явно не здорово, он только морщился, но не ругался, а показывал, как надо, и заставлял повторять.

Кормили терпимо. Правда, я заметил, что мне сильнее, чем обычно, хочется пить. Решил, что, наверное, из-за соленой трески. Ее мы ели почти каждый день, так что соли хватало. Я как-то вспомнил радиопередачу про соль, где рассказывали, что давным-давно на Руси соль была очень дорога, да и в Европе тоже. С тех пор и пошла примета, что если рассыпал соль, то это к ссоре. Это понятно, если дорогую вещь на пол просыплешь, то без ссоры не обойдется. Сейчас-то можно соль просыпать – и не жалко будет.

Уставал я сильнее, чем прежде на работе. У нас на складе нагрузка была неравномерная. Товар получили – бегаем, таскаем, раскладываем, пакуем. Потом сидим, лясы точим. Пошел большой заказ (богатому какому кренделю сразу все стройматериалы на коттедж) – собираем, пакуем, грузим, уродуясь, как бобики, полдня – день. Потом за полдня пару раз обоев или краски подтащишь – и все. А тут постоянно – то роешь, то рубишь, то натягиваешь. Ну и дополнительные занятия… Придешь вечером, и так хочется взять и свалиться спать, не вымыв котелок, не осматривая обмундирование и обувь… так просто бы бросив все, как дома, и свалившись до утра.

А нельзя так. Сидеть-то на «губе» не хочется! Мне ребята про нее рассказывали всякое. Туда, как они говорили, попадать надо только по принципиальному делу. Ну, вот, скажем, тебя всякие нацмены начали прессовать, а ты не стал поддаваться. Вот за мордобитие их – это правильно и по делу. А так, за лень и бестолковость – туда не стоит.

С народом я перезнакомился, но разговаривал мало. Народ отчего-то смеется – и я посмеюсь. Народ пошел работать – и я пошел. У соседа не получается – помог.

А вот в чужую душу не залезал и свою тоже не раскрывал. Так, иногда спрошу: а много ли в твоем Тихвине народу живет и есть ли там каменные дома? Или – есть ли там речка, в которой купаться можно? Про «свою» Ригу рассказывал односложно, с явной неохотой. И народ это как чувствовал и не домогался узнать больше. Зададут вопрос: «А хорошо ли платили при буржуях?», им и ответишь, как уже решил, что на попить-поесть хватает, на выпить – тоже, а вот квартиру снять – уже минимум треть зарплаты вылетит. А если тебя с работы турнули – туши свет. Особенно если знакомых нет или хорошей квалификации. Другую работу можешь и найти, только платить там будут так, что квартира уже обойдется в половину зарплаты, а то и больше.

Спросили меня как-то про цену на водку, я ответил, что не пью я ее совсем. Вот пиво – это да. Цену назвал левую какую-то, получилось у меня в результате лихорадочных расчетов двадцать копеек кружка. Но народ этой ценой не впечатлился. А насчет новой цены, уже после прихода советской власти, сказал, что до торговцев пивом советская власть еще не добралась, потому цена осталась прежняя, только уже в советских деньгах.

Спал как убитый – нагрузка сказывалась. Дома я б на час другой поспал бы подольше, но тут и встаешь и ложишься по команде. Ребята рассказывали, что у них на службе, бывало, и такой недосып случался, что человек за рулем засыпал. И вообще где придется. Особенно те, кто воевал в Чечне. За день, говорили, накувыркаешься до темноты в глазах, а ночью стрельба начинается. И вроде как не по тебе, но спать от этого не будешь. Так полночи просидишь, ожидая нападения, а утром с ног падаешь.

О девушках тоже не думал – наверное, потому же. Некоторые шустрые ребята уже смогли побегать по округе и обнаружить людей, что на постройку укреплений собраны. Оказалось, не только мы и другие военные роем-ставим, но и гражданские есть. И даже ленинградские. С местными шустрые ребята даже успели познакомиться, а вот до ленинградских они не добрались – далеко. Это про ленинградских им местные рассказали. Местные – это из Луги, Волосова, Кингисеппа…

Значит, многие тут строят… Успеем ли до прихода немцев? Я точно не знаю, где они. В сводках говорилось о боях на направлениях Дно и Порхов – это не так чтобы далеко.

Еще бои идут в Эстонии, но мне что Вильянди, что Тарту – ни о чем не говорит. Так что не знаю, близко или далеко они. Но грохота артиллерии не слышу. Значит, не поблизости.

Про бои на остальных направлениях я не запоминал. Я уже знаю, что в итоге немцам не поможет, что они Киев взяли. Кстати, а уже взяли или еще возьмут? А, ладно. А вот про окрестности стараюсь слушать поподробнее – надо ж знать, когда самому воевать придется.

Вроде как по телику говорили, что блокада Ленинграда в сентябре началась. Тогда получается, что воевать придется в следующем месяце. Недолго осталось. А я еще из винтовки не стрелял даже. Разбирать ее кое-как научился, а вот стрелять еще не давали. Да и винтовки есть не у всех. У нас во взводе их нет у троих, не считая меня. А взводный ходит с пустой кобурой. Вчера он близко от меня стоял, и я присмотрелся. Полевая сумка набита, а вот кобура – нет.

Так что можем и не успеть все построить. Хотя здесь места очень болотистые. Я это и так слышал, да и здесь тоже увидел. Много очень мокрых мест. И река Луга – немаленькая.

Броды на ней, может, и есть, но они не на каждом шагу. А плавать через реку даже на лодке, зная, что в тебя целятся, – это все же не так просто. Вот как-то Михалыч наш со склада рассказывал, как он на резиновой лодке рыбачил на озере и налетел на топляк. Сучок ему резину и пробил. Еле дотянул тогда он до берега. А на реке – течение, и стреляют…

…Сегодня после обеда был сложный день. Отвели нас на будущую точку. А точка оказалась не такая, как я уже видел, то есть либо бетонная, либо деревянная, которую еще землей обсыпают, а как бы и та, и другая. Во, вспомнил, гибридная! Передняя стенка – бетонная, а боковые – из бревен. Накатов еще нет, их, наверное, потом поставят. В дот (или он полудот?) нужно было поставить пушку в специальной установке. Я такой еще никогда не видел. Потом допер, что она явно какая-то специальная.

Ствол в какой-то толстой трубе и выглядит, как обрубок. Дальше какой-то большой металлический шар. А за ним уже что-то похожее на другие пушки, но уйма всяких дополнительных устройств.

В общем, эту бандуру мы к яме подволокли на волокуше. Далее сделали над ямой будущего дота две П-образные рамы из бревен. Бревно каждой рамы послужило как блок. При помощи задней рамы мы бандуру в яму опустили.

Потом по земле вперед продвинули. В бетон уже вмурована амбразурная часть. Спереди она как бы гофрированная. Нам объяснили потом, что это противорикошетные уступы. Чтоб попавшие в край амбразуры пули и осколки не отбрасывало внутрь дота. А далее мы, перебросив канаты через переднюю раму, приподняли пушку с пола до нужного уровня, а далее ее еще вперед подали и закрепили изнутри какими-то монтажными деталями. Я этого точно не видел, потому что тянул за трос, удерживая пушку на нужной высоте. Но слышал, как монтажники говорили друг другу: «Подай ключ», «Затягивай». Потом, когда пушку в амбразуре наживили и стали уже закреплять, мы понемногу ее отпустили. Мы хотели посмотреть поподробнее, но нас отозвали и повели грузить ящики со снарядами в уже готовый полудот, или как его там правильно называть надо.

Вообще тяжелая бандура вышла – с полтонны, наверное. Волочь и поднимать ее вручную – нешуточное дело. А монтировали ее явно рабочие. Не в военном, а в спецовках, сильно замасленных. И люди уже в возрасте. По-моему, таких в армию уже не берут.

После разгрузки мы к первому доту вернулись и стали ждать нашего помкомвзвода, который куда-то пошел за распоряжениями. Народ в стороне курил, любопытные бегали поглядеть, пока не пришел какой-то лейтенант и не турнул их. Ну, меня младший сержант, как всегда, уставами мучил. Но я уже кое-что запомнил и рассказывал почти без запинок. Потом мы до вечера опять грузили разное добро. После ужина ребята, кто к пушке бегал, рассказали, что это специальная казематная установка для дотов. У нее есть не только пушка, но и пулемет. Она бронированная и от пуль, и от снарядов. А стреляные гильзы у нее по специальному желобу будут сбрасываться в камеру под полом. Ее еще, правда, не вырыли. Митя Скворцов хотел спросить рабочих, можно ли ею бить танки, но тут пришел лейтенант и разогнал их. Так этот вопрос и не прояснился. Про себя я думал, что можно, но отчего я так думал – неясно.

Стоп! А меня ж мелкого батя в Артиллерийский музей водил! Наверное, я там точно такую и видел. Я стал вспоминать, видел ли такую пушку там, и не заметил, как заснул. Сон был отменный: как заснул, так и спал беспробудно до команды «Подъем!».

Авторский комментарий

Истинно сказано: меньше знаешь, лучше спишь. Герой бы спал беспокойнее, если б знал, что немцы совсем недалеко. Они уже подошли к верховьям реки Наровы с эстонской стороны. Да и на Луге уже стоят, ибо до их плацдарма у Ивановского рукой подать. Просто им пока еще не до Кингисеппского УР и героя. Так что у района и героя есть еще некоторое время на апгрейд.

А еще герой не знал о другом. Пока они отдыхали и рассматривали незнакомую пушку, помощник командира взвода встретился с оперуполномоченным Осининым. Как думал Волынцев, абсолютно случайно. И пусть думает так дальше.

А оперуполномоченный ответил на приветствие, спросил, куда сержант Волынцев путь держит, и сказал, что пройдется туда же, а по дороге кое-что спросит. Угостил сержанта папиросой «Беломор» и, дождавшись, когда Волынцев закурит, задал вопрос про его подчиненного.

Волынцев ответил, что, как ему и поручено, присматривает за парнем (бойцом он его специально не называл, ни в глаза, ни за глаза). И впечатление у него такое:

– Не служил он в армии. И вообще никакой военной подготовки не имеет. Военное дело знает хуже всех во взводе. Я больше скажу: даже хуже приписников в тридцать девятом году. Я тогда сам только призвался, у нас в отделении половина таких была, лет под тридцать, которые что-то там когда-то вечерами изучали по военному делу. Трое, как я, после школы и работы и двое кадровых бойцов. И еще один был из запаса, что раньше служил действительную.

Так вот: любой из нас, тогдашних, по сравнению с ним профессором в военном деле выглядит. Строевика из него не выйдет совсем, ибо не может ногу выдерживать, путает.

– А что ты еще скажешь? Как он дело усваивает?

– Неплохо. Старательный парень. Причем не из-за того, чтоб подлизаться, товарищ уполномоченный, а из добросовестности. Замечание сделаешь – он без пререканий исправляется. Молодые бойцы обычно поначалу гонорятся и про субординацию забывают. Он – нет. Неплохо строительное дело знает. И другим помогает, подсказывает, как лучше и удобнее сделать.

– А как с другими бойцами отношения у него?

– Замкнутый очень. Разговаривает неохотно, парой фраз. Про себя почти ничего не рассказывает. Такое впечатление, что он что-то скрывает. Как-то Митя, то есть боец Скворцов, сказал ему что-то вроде того, что неизвестно, с кем, мол, его девушка сейчас гуляет, так он аж задергался. Я думал, что он сейчас Скворцову плюху даст, и уже рот раскрыл, чтоб команду дать: «Отставить!», но он как-то потух. И ничего не сказал и не сделал. Это единственный раз, когда он из себя почти что вышел. И то на полшага. Хотя я потом Скворцову взбучку дал. За такие слова я сам бы, когда еще красноармейцем был, мог отвесить. Образование у него – классов семь-восемь. Думаю я так. Но зуб не дам.

– Интересно, интересно. А ничего уголовного в нем не проявляется?

– Никак нет, товарищ оперуполномоченный! Совсем не похож на приблатненного. У нас в районе я на таких насмотрелся. Ни разговора у него такого нет, ни словечек блатных, ни походки.

– А вот расскажи, сержант, про такое. Как он себя ведет, когда вы все отдыхаете?

– Неактивно как-то. Либо лежит, либо читает. Читает он уставы, которые я или Островерхов ему даем, чтоб выучил, или журнал старый про военно-инженерное дело. Откуда он его взял – не знаю.

– Это я тебе, сержант, могу и рассказать. В городе, в комендатуре. Они такие журналы в уборной на гвоздик вешают. Когда интендантский журнал, когда «Морской сборник», когда еще что. Чтоб комендатура никогда время зря не тратила.

– Ясно, товарищ оперуполномоченный!

– И последний вопрос, сержант. Ты ведь уже повоевать успел и служишь давно. Какое твое мнение по нему: готов ли ты с ним в бой идти? Готов ли доверить ему жизнь свою и своих товарищей?

– Не знаю, товарищ оперуполномоченный. Какой-то он непонятный. Но, честно говоря, врага я в нем не вижу. А чей он друг – сказать не могу.

– Спасибо за службу, товарищ сержант!

– Служу трудовому народу!

Андрей Денисович направился к дороге, где его ожидал водитель полуторки, привезшей в роту материалы, и сейчас ожидающий его, чтобы отвезти к штабу батальона. Транспорта своего оперуполномоченному не полагалось. Потому приходилось активно пользоваться попутным. А кое-когда и вспоминать детство, когда он вместе с бабушкой ходил пешком в Чернигов поклониться святому Феодосию Углицкому. Бабушка все надеялась, что святой поможет ее старшему сыну выздороветь, и каждый сентябрь туда ходила…

Полуторка медленно покатила по проселку в сторону шоссе Нарва – Кингисепп. Водитель, дымя осининской папиросой, увлеченно рассказывал, как работал перед войной на строительстве Куйбышевской ГЭС. Но оперуполномоченный его не слушал. Он ушел в свои размышления. Подумать было о чем – откатывающийся на восток фронт, отсутствие писем от сына и жены, нездоровые разговорчики в четвертой роте и вот этот Саша из Риги.

Думая про отступление, он привычно напомнил себе, как обстояли дела с белочехами, потом с Колчаком, затем с Деникиным и Юденичем. Тем более что вспомнить было о чем. Ибо он не воевал только с Юденичем, но был про это наслышан от ленинградских товарищей. Как осенью белые очень быстро дошли практически до Красного Питера, а потом в том же быстром темпе вылетели за границу, где перемерли от тифа в эстонских лагерях. Поэтому побеждает тот, кто не ноет, а борется до конца.

С письмами он тоже себя успокоил, ибо на войне почта за войсками не поспевает. А сын сейчас может быть в таких боях, что не до писем ему. За жену и дочь он сильного беспокойства не испытывал. Ленинград вроде как не бомбят, и немцы с финнами от города далеко. Тифа, как в Гражданскую, в городе нет и не будет. О нем они, конечно, беспокоятся, но он уже письмо отослал, да и ему пока тоже ничто не угрожает. Малярия вроде бы притихла, испугавшись акрихина.

– …я начальнику базы и говорю: зачем гонять пятитонку за таким грузом? Такая моща́ в моторе – чтоб несчастные полтонны волокла?!

А, это водитель вклинился в размышления.

– Сколько сил в моторе пятитонки?

– Девяносто три! В этой моей «Маруське» почти в два раза меньше.

– Тут ты прав – это бесхозяйственность называется.

– А то ж! Но начальник на меня зуб заимел и после ремонта на пятитонку не вернул, на «зисок» поставил…

Андрей Денисович вновь оторвался от рассказа шофера. Теперь о Саше. Ситуация с ним прояснилась недостаточно. Претензий к нему нет никаких, но вызывает он какое-то подспудное ощущение, что он «не от мира сего». Не в том смысле, что жил-был человек в другой стране и вдруг – бац! Его могучим ураганом или чем перенесло в другой мир, где все живут не так. А как если бы человек в той же стране жил, а потом попал в совершенно незнакомую среду. Вроде как в Гражданскую было: попадет человек волею обстоятельств в не ту компанию. Скажем, совестливый городской парнишка – в отряд анархистов, которые анархизм понимают лишь как свободу грабить и убивать. Или крестьянин, под белую мобилизацию попавший и вынужденный воевать за то, чтоб помещик к нему в село вернулся и ему же всыпал за то, что он помещичью землю делил. Вот какое-то такое невнятное ощущение у уполномоченного было, и он от него ни избавиться не мог, ни прояснить до понятного уровня.

Ладно, не принесло Сашка́ сюда могучим ветром, и не спал он сотни лет, как Илья Муромец с богатырями в пещере, ожидая, когда в нем нужда придет. Это уж совсем сказки будут.

Но что будет не сказкой? Какая реальная инородность в нем может быть?

1. Профессорский сынок или сынок начальника, что от папы сбежал и на фронт двинул.

Не похоже. Руки у него вполне работящие, и полевые условия его не пугают. Да и ни спеси, как некоторые дети начальничков, ни шибко великой образованности не демонстрирует.

2. Уголовник, из тюрьмы сбежавший.

Совсем не похож. Ни самому Осинину, ни другим. И воровских татуировок нет.

3. Следующий вариант – враг народа, как-то сбежавший при уходе из Прибалтики.

Тут бы молчаливость его была понятной и нужной. Но тогда зачем он, встретив деда по дороге и узнав, что рядом город, в город и пошел, и не кустами-огородами, а открыто? Ведь он должен знать, что в городе отдел НКВД будет и военные тоже. Врагу как раз лучше уж скрываться и отсиживаться. А совсем для него хорошо – немцев дождаться и на службу попроситься. И возьмут же! Что-то с этой версией не очень правильно все выходит. Особенно то, что враг идет в город в лапы к НКВД, да и еще в виде, на который каждый внимание обратит.

4. Немецкий шпион.

Вот в это совсем не верится. Шпион в одних грязных штанах и совсем без ничего в карманах идет шпионить? Да его полуголая фигура в этих странных штанах сразу же бросается в глаза!

И далее – что это за шпион, который ничего в военном деле не понимает? Для которого даже обычная допризывная подготовка выше его знаний? Что он узнает-то?

Ну, правда, в молодости Андрея Денисовича были у бандитов Холодного Яра в шпионах и девки, и старики. Но и требовалось от них немного – сходить узнать, стоит ли еще в селе красный отряд и конный он или пеший. На это и девки годились. Даже они могли найти, в какой хате красный командир квартирует.

Когда же Саша тут появился, немцы были еще в Эстонии, а с русской стороны – еще за Гдовом. Забросить его с парашютом, конечно, можно. Но как это получится, что его сбросили в почти голом виде?

Ладно, Андрей Денисович сам с парашютом не прыгал, но слыхал от энтузиастов, что парашют может ветром снести. Ну, пускай снесло шпиона на болото, где он всякие шпионские вещи в болоте утопил. Но как он тогда остался сброшенным в странных и необычных брюках?

Не будешь же думать о немцах как о последних разгильдяях – шпиона направили без ничего, зато в крайне необычном виде. Шпион может быть пойман на какой-то мелочи, которую должен знать тот, за которого шпион себя выдает, но которую не знает сам шпион. Но не при первом же взгляде на него шпион должен проваливаться!

И ведь сколько возможностей у немцев! Возьми паспорт у рижанина и забрось шпиона с ним его к нам в тыл. Делов-то: в паспорте фото поменять… Или возьми красноармейскую книжку у убитого или пленного. В них вообще фотографий нет. Не путайся только в своих данных, и все.

Версия про шпиона получается самая абсурдная.

Проверку по латвийской линии он произвести пока не может. Запросы про Александра он направил, но когда ответ придет – неизвестно. И может, его и вообще не будет. Кто знает, в каких условиях рижские товарищи из города уходили. Может, все картотеки спалить пришлось.

Во всем батальоне нашелся только один латыш, Арвид Лиепа, но толку от него в этом деле совершенно не было. Ибо его родные уходили в 1919 году из Латвии вместе с красными войсками и умерли от тифа. А его подобрала русская семья и вырастила. Парень хороший, но ни про Ригу не расскажет, ни по-латышски не спросит. Зато как пулеметчик сгодится.

Насчет астигматизма узнать кое-что удалось. Врачиха из больницы сказала, что есть такое заболевание, и с большим трудом разъяснила оперуполномоченному, что это за болезнь. Как оказалось, что у этих людей глаз не такой, какой нужно, формы, потому человек видит все как-то искаженно. Докторша добавила, что у обычного человека в глазу все части его собраны в определенную сборку и одно в этой сборке совпадает с другим, ну как в том же бинокле его отдельные части. При этой же болезни глаз видит хорошо не как ему положено, а например, если смотреть чуть искоса. Тогда все детали глаза работают согласованно. Если же смотреть прямо, то они рассогласовываются. Вот если сам Андрей Денисович носит очки от близорукости, то ему к глазу можно приставить стекло, исправляющее недостатки его глаза, и будет видеть он хорошо. А человеку с астигматизмом нужно приставлять какую-то сложную линзу.

Андрей Денисович не сильно понял рассказанное ему, но решил, что с таким зрением можно и действительно на службу не быть взятым. И задал вопрос: а где можно обследовать человека с астигматизмом?

Докторша ответила, что только в Ленинграде. У них в больнице можно только определить снижение остроты зрения[8]. А вот подбирать нужные линзы – это там.

Тогда уполномоченный задал беспокоящий его вопрос: а может ли служить такой человек в армии или на флоте? Докторша ответила, что, наверное, нет, но она точно не знает.

Значит, тут тоже не понятно до конца.

Итого, перед оперуполномоченным был парень, о котором почти ничего точно не известно. Все на догадках. Из которых выходило, что, скорее всего, он из Латвии, советским гражданином стал недавно и есть за ним что-то такое, что он упорно скрывает. Врагом он не выглядит.

Что с ним делать? Если подойти чисто формально, то можно послать дальше по инстанции. Дескать, не разобрался я, разбирайтесь вы там. Это было бы безупречно и совсем в духе перестраховщиков, которые в последнее время так расплодились, что дальше некуда. На все ждут распоряжения начальства, сами же боятся хоть какую-то инициативу проявить и человеку поверить. Их бы в Гражданскую войну – свалилась бы Советская власть вместе с ними!

Потому что тогда выбор был только такой – или мы с неправильными людьми сделаем правильное дело и им исправиться поможем, или будем ждать правильных людей для правильного дела. А белые ждать не будут и снесут ожидающую правильных людей голову.

Откуда таким, которых жареный петух в основу не клевал, понять, как можно воевать с басмачами, привлекая для борьбы с ними других басмачей. Можно. Перетянули знаменитого басмача Мадамин-бека на свою сторону, и стал Мадамин-бек красным. И другие курбаши увидели, что можно так сделать и не потерять лицо. Потом Мадамина бывшие свои и убили, но это потом. Да и тем самым нашли себе на голову людей, которые поклялись им за Мадамина отомстить[9].

Ну и на Украине тоже так было – сейчас Махно за нас и комбригом числится. Завтра он с нами расплевался и сам по себе с белыми воюет и сам по себе другого бандита Григорьева прибивает. Далее он опять с нами и с Врангелем воюет. Потом опять против нас. То есть половину времени он воевал за нас и бил наших врагов. Но Махно – это такая особенная личность, с большими амбициями, который хотел на Украине только одним батьком остаться. Потому он и Григорьева пристрелил, и на Петлюру покушение готовил. А что сказать об украинском крестьянине, который то у батьки служил, то у Петлюры, то вместе с батькой у красных, то опять против красных? Шибко он понимает в том, что вокруг него делается? И вот такому надо дать шанс – стать на нужную сторону. На СВОЮ сторону, которую он не знает. И, если он даже раньше врагом был, дать ему шанс врагом быть перестать.

Расстрелять – это проще простого. Соберешь пяток человек, спиной к груди впритык их поставишь, и одна винтовочная пуля пробьет всех. Даже может и семерых пробить. Этим любил заниматься батько Чорновус. Так он патроны экономил. Но убитый нами сегодня не станет нашим союзником завтра. И послезавтра своих может не хватить, а союзника не будет.

Размышляя так, Андрей Денисович потихоньку склонялся к решению предложить привести Сашу к присяге и зачислить в батальон. А дальше бой покажет, что у него внутри и какого оно цвета.

Интересно, какой точно день недели сегодня? И какое число?

Я что-то опять в днях сбился. Дома-то о днях недели все время что-то напоминало: то объявление, мол, что-то состоится именно завтра, в четверг; то ожидание пятницы как конца рабочей недели; то расписание работы какой-то конторы, которая не работает каждый день, а открыта для посещения именно в третью среду и в четвертый вторник месяца. В школе-то еще проще было – о дне недели напоминал дневник, потому и ты четко знал, что завтра – вторник и надо учить или принести то-то. Потом, на работе, это несколько размылось, но осталось. А тут – как-то и не ориентируешься. Нельзя сказать, что дни совсем одинаковые, просто все как-то сливается. Начинаешь вспоминать, когда ты пушку в дот ставил, и не можешь точно сказать – три или четыре дня назад это было? А может, и все шесть?

Так я размышлял, когда мы, разгрузив машину с досками, отдыхали в тенечке. Волынцев ушел по приказанию начальства куда-то, младший сержант в тех вон кустиках «заседает» с ремнем на шее, некому меня спрашивать по уставам… Благодать!

Но недолго она длилась. Только стал размышлять о днях недели, как Митя Скворцов меня спросил:

– А где ты в Риге купался, в реке?

Это народ обсуждает, как хорошо бы сейчас на речку сбегать искупнуться. Фиг его знает, где здесь речка есть и далеко ли до нее…

– По-всякому, Мить. Можно и в речке, можно и в озере, можно и на море съездить. Верст тридцать по железной дороге. Где тебе больше нравится. Мне больше нравилось в озере.

– А почему в озере?

Вот ведь болтливый.

– Мить, мне нравится потому, что в озере есть и глубокое место, и мелкая заводь. На глубине – вода холодная, в заводи – теплая. Поплавал в холодной, поплыл в теплую. А в море и в реке вода одинаковая.

Митя что-то еще хотел спросить, но тут в разговор включился Коля Ручьев и стал рассказывать про какое-то страшное озеро у себя на родине, которое само по себе бурлит и по нему острова сами плавают. И что когда мужики у одного богатея тайком лес рубили, то он, чтоб их от порубок отвадить, насильно в это озеро окунал пойманных порубщиков. Одного купания хватало, чтоб они с перепугу больше не рубили. А спрошу-ка я, где это такое страшное:

– Коль, а где это озеро расположено?

– Да на север от нашего Уржума, верст эдак с сотню на север. Я там не бывал, это мне дед рассказывал. Он неподалеку на Буйском заводе работал.

Э, доживет Коля до моего времени – не то еще услышит и узнает. Все газеты будут про НЛО писать, про аномальные зоны, про разных чудищ у нас под боком. Наверное, все газетчики всех своих бабок опросили, какие страшные рассказы им в детстве рассказывали. А потом их страхи переводят в репортажи. Не, ну я понимаю, что где-то в заднице мира или глухой тайге может какая-то хрень жить – в тех местах, где люди раз в два года мимо пролетают! Но когда мне по радио гонят про реликтовых обезьян, которые живут в Ленинградской области, то я скажу, что на трезвую голову такое нести позорно! А мож, и про маму ведущего кое-что скажу.

– Взвод, встать! Стройся!

Отдохнули, называется. Это Волынцев вернулся. И куда-то нас повели. Да еще по дороге Волынцев погонял нас, заставив в цепь рассыпа́ться при угрозах врага то с тыла, то спереди.

Потом скомандовал: «Воздух!» и понаблюдал, как мы в кучу сбились, хоть и залегли. После чего рассказал, что в боевых условиях нам всем одной бомбы хватит, если так кучковаться будем. А если бомба будет хорошая, то и могилы рыть не придется. Он такую воронку на финской войне видел, так что места еще много останется. Тут Коля спросил Волынцева: а чья это бомба была, наша или финская?

– Конечно, наша! Я финские самолеты только раз за три месяца и видел. А наши летали и днем, и ночью.

А дальше нас ждала загрузка боеприпасов и имущества в доты. Вывели нас к такому доту, который мы уже видели, разбили на три группы. Одна группа осталась тут, а две другие повели дальше. У соседнего дота, а до него было с полкилометра, оставили следующую группу.

Последние четыре человека пошли дальше, а я остался тут, во второй группе. В доте уже были трое во главе с младшим лейтенантом. А далее мы носили с ротного пункта боепитания в дот сначала патроны, потом другое имущество. Сначала все это складировали у дота, а потом уже стали распихивать по углам. Интересно, что это было самым сложным. В итоге дот оказался так набит всем, что мне казалось, будто свободное место осталось только на сиденьях пулеметчиков. Обед был близок, но еще не наступил, поэтому мы продолжили другую работу.

Младший лейтенант поставил Колю в помощь пулеметчику, набивавшему на машинке ленты к пулемету патронами. Мне поручили заливать воду в систему охлаждения пулеметов. Оставшиеся двое взяли инструмент и пошли наверх маскировку поправлять.

Я про себя тихо охренел, узнав, что надо двести сорок литров ведрами наносить, но оказалось, что далеко ходить не надо, ручной насос стоит в самом доте. И пошло: «Бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит!» Покачал, ведро несешь – значит, отдыхаешь от качания. Заливаешь воду через воронку – значит, отдыхаешь от переноски. Пошел качать второе – отдохнул от заливания в воронку. «Позитивный настрой» называется. Это в одном из журналов у Катьки было написано. Там какая-то баба-психолог такие советы давала, как замужним бабам надо справляться со стрессом, который им мужики причиняют. Так выходило, что, когда баба полный обед приготовила, она не только семью покормила, но и дофига отдохнула тремя различными способами. А если и салат нарезала, то четырьмя.

И я так тремя разными способами отдыхал, пока систему не наполнил. А система оказалась состоящей из трех баков по восемьдесят литров, которые у пулеметчика под ногами стоят, ручного насоса и труб со шлангами. Насосом качаешь и прогоняешь воду через систему. Вода проходит через пулеметный кожух и охлаждает ствол. Поскольку воды в системе многократно больше, чем в кожухе, да и прокачивается она, то казематный пулемет так не перегревается, как пехотный. Еще можно штуцера от кожуха отсоединить и таскать пулемет снаружи, пользуясь только той водой, что в кожухе. Это мне пулеметчик рассказал, который моими трудами руководил.

Еще я с позволения пулеметчика на сиденье посидел и в амбразуру глянул. Пулеметный станок – металлический и немного похож на велосипед без колес. Сиденье неудобное, с моей пятой точки зрения. Когда станок не нужен, он отводится к стене, как створка двери. Сбоку станка висит резиновый мешок для сбора стреляных гильз, а еще рамка для коробки с лентами. Ствол глядит в амбразуру, которая сейчас открыта, и ее броневая створка поднята вверх.

Нас позвали обедать. Сегодня на обед то, что называется суп-пюре гороховый, он одновременно и первое, и второе. Сытно, но духовито, особенно потом. Хотя я его уже, наверное, десяток раз ел. Но про это служившие ребята тоже говорили, что армейская кухня разнообразием не блещет. В ней есть только два понятия – «досыта» или «не досыта». А раз дали досыта, как мне сейчас, то вообще возникать нечего.

Отдохнули маленько на травке у дота, покурили, кто курит, и снова работать пошли. Народ курит в основном самокрутки с крайне вонючей махоркой. Я про нее слышал, но не пробовал. В мое время она уже отошла. И хорошо, что отошла. Я такой ужас, даже когда курил, не выдержал бы. А как с девушкой целоваться, покурив этого ОВ?..

Послеобеденная работа состояла в расчистке сектора обстрела дота. Мы втроем, получив от коменданта два топора и пилу, срубали и спиливали невысокий ельник, явно высаженный здесь специально. Вот так, лесники старались, сажали, а мы пришли и порубили… Почему я подумал про искусственную посадку – больно правильными рядами росли эти молодые елочки. Интересно, сколько лет им надо расти, чтоб вырасти на эти метр – метр двадцать?

Когда мы закончили срубать, то стали очищать срубленные стволы от веток. Ветки сложили большой кучей. Как нам объяснили, за несколько дней они высохнут, и их сожгут. А еловые стволики мы должны порубить на пару кусочков и сложить в тылу дота. Они попозже пойдут на дрова. Будут на них пищу подогревать, если доставка ее из кухни задержится, а если холодно станет, то и для обогрева. Август в области бывает дождливым и холодным. Издалека дот казался безобидным зеленым холмиком, о котором и не подумаешь, что под ним скрывается крепость.

Оставшегося света как раз и хватило, чтоб домой дойти, ужин сжевать и ко сну приготовиться. Мы сегодня ничего такого особо грязного не делали, поэтому гимнастерки с шароварами не пострадали. Ну, а смола на ладонях – это ничего. Не креозот же. Народ еще покурил, поболтал, а мне не болталось. Устроился поудобнее и залег спать. Солдат спит, а служба идет…

Авторский комментарий

И война тоже идет. Подходит к концу седьмое августа. Война гремит от моря и до моря. Совсем недалеко отсюда немцы вышли на берег Финского залива под Кундой. Теперь 11-й стрелковый корпус будет отступать на восток, сначала на Нарву, потом на Кингисепп.

А следом за ним придет немецкая пехота. Приблизительно через неделю она будет тут.

Завтра, точнее, через полтора часа наступит восьмое августа. Советские летчики впервые будут бомбить Берлин, а немецкие танки ударят с плацдарма на Луге на Красногвардейск.

И еще завтра будет дождь. И не только над этой рощей. Аэродромы немцев затянет ненастьем, и пикировщики не взлетят…

Утречко было туманное и холодное. Периодически дождь капал, но так, понемногу. Заправились с утра чайком с хлебом. А в такую погоду горячий чай как раз в жилу. Вот в жару летом горячего чая я не люблю, хоть мне многие говорили про опыт среднеазиатских дедов – чайку зеленого похлебай, в халат закутайся и потей себе на здоровье. А как пропотеешь, то вся жара тебе будет пофигу. Не, у меня организм не тот. И хоть пропотеешь, а все равно жарко. Потому я в жару всегда предпочитал что-то холодное. Можно «пепси», можно холодные чаи из бутылок, а можно и просто водичку в холодильник запихнуть. Правда, говорили про еще один рецепт – сухое красное вино из холодильника с водой смешать пополам. Но я так и не собрался попробовать. А пока мы, поев, почесали через поля, периодически ежась от мелкого дождичка, к дотам. Продолжили доты в боевое состояние приводить. Но сегодня дот был другой. Интересно, вот, может, было б лучше один и тот же доводить до ума, а только потом на другой переходить?

Может быть, да, а может, и нет. Вот вчера я систему охлаждения заливал. Но ведь и без нее можно стрелять. Только чаще с ведром бегай, воду в кожух заливай. Тогда лучше иметь два-три дота, где ведрами воду таскают, но которые стрелять могут, чем один с полностью готовой системой охлаждения. Наверное. Хотя лучше все три совсем готовых. Но лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным – это однозначно.

Опять нас разбили на группы и в каждый дот на усиление поставили. Дот все же немного отличался от вчерашнего. У того слева был один пулемет, а справа – два в каземате, а у сегодняшнего – наоборот. Только в центральной амбразуре пулемета не было. Наверное, не хватило. И станок к пулемету от вчерашнего отличался. Не железный вроде велосипеда, а деревянный и другой формы.

Как оказалось, в доте еще дофига всякого оборудования. Не только охлаждение, но и вентиляция с фильтрами и ручным вентилятором. Можно закачивать воздух через фильтры, поглощая газы, а можно – когда отравляющих газов нет, но в казематы дыму и гари нанесло – провентилировать их без фильтрации. Еще есть система отсоса. Оказывается, к резиновым мешкам для стреляных гильз, что висят на станках, подведена система отсоса, которая гарь сгоревшего пороха из гильз удаляет. Еще есть рация (только не в нашем доте). Есть телефон и переговорные трубы. А в крышу вставлен перископ для наблюдения за полем боя.

Но для борьбы с газами имеются не только фильтры и вентилятор. Оказывается, в амбразуру вставляется специальная герметизирующая маска со стеклом. Она не дает газам просочиться внутрь. При этом можно смотреть через стеклышко в маске на то, что перед дотом делается, и даже убирать загрязнение со стекла чем-то вроде автомобильного дворника. При этом пулемет может продолжать стрелять. Вокруг его ствола тоже герметизация ставится.

Вот эти герметизирующие маски два пулеметчика ставили, а я им помогал. Точнее, оказалось, что не ставили, а испытывали и подгоняли. Потом мы их сняли и уложили. К сожалению, резина на них уже кое-где крошиться начала. Так что лучше, чтоб немцы с газами не активничали. Ведь мне еще и противогаз не выдали… Остальным из наших тоже работа нашлась. Какие-то соединительные коробки перенабивали…

Вообще, как я понял, дот почти к круговой обороне готов. Три амбразуры, а из них даже чуток назад видно, а в тылу еще две амбразуры для защиты двери. Из них можно стрелять и из пулемета, и из винтовки. Вход в дот не прямой, а из заглубленного коридора, который называется сквозником. В сквозник два входа, один из которых забран решеткой. Сейчас ее Коля обматывал колючей проволокой, чтоб еще сложнее через нее пролезть было. В другом входе решетки не было, хотя петли для нее в стене замурованы. А вход в сам дот – посредине этого коридора-сквозника. И пройти к нему можно только мимо амбразуры защиты входа, которая смотрит на сам вход. Вторая такая же амбразура простреливает вход с решеткой.

Дальше тяжелая дубовая дверь, обитая железом, и тамбур. Другая дверь, большой каземат на два пулемета с выгородкой для командира, то есть коменданта, и дверь в малый каземат.

Во время перекура (я тоже присоединился, но не курил, а болтал) нам сказали, что есть и другие доты. Есть совсем маленькие, на один пулемет, который вертится на поворотном столе и стреляет по очереди в три амбразуры. А есть побольше, на четыре амбразуры. Еще бывают артиллерийские доты, но в них никто не был и не рассказал про них ничего. Пошел дождь, потому быстро докурили и разошлись по работам. Систем много, и работы тоже много.

В этот дот еще не все боеприпасы и имущество завезли, потому в нем пока просторно. Если завтра нас сюда опять поставят, то мы это и потаскаем, и поукладываем. Захотелось в туалет, и я отпросился у первого номера, оторвавшись от смазки вертлюга станка. Он меня отпустил, сказав, что надо по ходу сообщения свернуть влево. Я так и сделал и свершил свои дела в полевом сортире. А в самом доте как? Я вроде там комнаты для этого не видел. Вернулся и спросил. Первый номер усмехнулся и ответил, что нет такой комнаты. Когда позволит обстановка, то будем ходить в тот самый, что влево по ходу. А как не позволит – вон в малом каземате стоит специальное ведро с герметической крышкой. Оно для этого. Э-э, а надолго ли его хватит…

Я взялся продолжать смазывать, а параллельно попробовал подсчитать, надолго ли его хватит для двенадцати человек. Получилось, что ненадолго. Придется, наверное, в пустые патронные ящики гадить или в коробки для лент. Вот тут явно конструкторы не продумали все. Если бы мы обороняли старую крепость вроде Копорья или Ивангорода, то можно было бы ведро на голову атакующим вылить. И врагу ущерб, и себе место освободишь. А тут так не получится. Но эти размышления я оставил при себе, как и многие другие. Я и так под подозрением, нечего мне еще за болтовню себе срок готовить.

К нам подошел комендант, поглядел на мои старания и сказал:

– Миша, как закончите, поучи его пулемет заряжать и ленту подавать. Только помни, что пулемет не учебный, потому аккуратно.

– Есть!

Миша сходил за пустой лентой и еще принес пригоршню учебных патронов. Я бы их не отличил, это он сказал, что они учебные. Быстро-быстро вставил патроны в ленту, закрепил коробку на станке.

– А теперь смотри и следи за руками. Работаем на счет до шести. Медленно показываю. Второй номер, то есть ты или кто-то вместо тебя, берется за наконечник ленты. Видишь его? И просовывает его в окно приемника. – Видишь, куда? Теперь возьмись и повтори просовывание за мною. Это самое простое.

А вот теперь перейди сюда и гляди внимательнее. Работаем двумя руками. Левой… Знаешь, где у тебя левая рука? Молодец, что знаешь, а то бывают такие кадры, что и не найдут ее у себя. Вставляешь наконечник ленты.

Правой рукой берем за рукоятку заряжания (вот она), подаем вперед до упора и держим ее там.

Это будет «раз»! Теперь тянешь ленту влево и вперед! «Два»! Но не тяни на себя – патрон перекосишь.

Рукоятку бросил! «Три»!

Опять рукоятку вперед – и держишь там! «Четыре»!

Опять продернул ленту влево и вперед! «Пять»!

Рукоятку бросил! «Шесть»! Все!

Вроде ничего сложного, но ты все это должен проделать не глядя. То есть чтоб об этом не думать, что надо дальше, а просто делать. А сам смотришь в прицел, цель отслеживаешь. Сейчас я разряжу и еще пару раз покажу, пока медленно. А потом сам медленно сделаешь. Или нет, давай-ка сюда руку, мы все это с тобой вместе сделаем. Берешь наконечник, в окно вставляешь…

Вперед тянешь… Не тяни назад, перекосишь! За рукоятку берешься и подаешь…

Мы еще раз попробовали так, а потом я сам проделал.

– Ну, ничего. Представляешь уже, что делать, а там авось не попутаешь при пожарном случае. Вот поставят тебя вторым номером, так руку набьешь. Теперь смотри, как стрелять. Лента вставлена, пулемет заряжен. Стреляешь двумя руками. Берешься ими за рукоятки. Видишь – вот это предохранитель? Хорошо. Видишь – вот это спуск? Теперь большим пальцем поднимаешь предохранитель, а другим большим пальцем давишь на спуск. Пулемет стреляет. Только не наваливайся на ручки, а то пулемет раскидывать пули будет. Впрочем, пойдешь в первые номера, это тебе разъяснят.

Теперь ты уже понял, как заряжать и как стрелять. Сейчас тебе наскоро расскажу, как целиться.

На прицеле выставляются дистанция и целик. Что такое дистанция, понимаешь? И лады. Вот выставил ты дистанцию – километр. Навел на цель, и пули твои лягут на километр или около того. Если же цель будет на километр и еще двести метров, ты ее не достанешь. Пули не долетят. Понял, отчего? Значит, надо прицел увеличивать.

Теперь смотри сюда. Вот, видишь, шкала на стойке прицела. В ней есть длинные черточки, а есть короткие. И даже подписано. Длинные черточки обозначают четные сотни метров, короткие – нечетные. Вот мы хотим установить прицел на две тыщи метров. Сбоку вот тут освобождаем хомутик и поднимаем его. Вот наши цифры «двадцать». Хомутик подняли и закрепили. Только держи глаза точно на уровне хомутика. Будешь держать выше или ниже – поставишь прицел не на «двадцать», а на «двадцать один» или «девятнадцать». На радость немцам. Понятно, почему? И хорошо, что понятно.

А еще, чтоб ты знал, бывают пулеметы с царским прицелом. Царский почти такой же, но есть два серьезных отличия. Самое главное – он размечен не в метрах, а в шагах. Шаг равен аршину, то есть семидесяти сантиметрам. Когда ставишь царский прицел на тысячу шагов, то наш прицел – на семьсот метров. Уяснил? Это важно, чтоб по своим не вделать, перепутав метры и шаги.

Как их отличить? На это есть второе отличие. Здесь, видишь: мы прицел устанавливаем по верхнему обрезу хомутика. А в царском прицеле хомутик толще, и в нем есть окно. Потому прицел устанавливается не по верхнему обрезу хомутика, а по белой черточке в окне. Я их только на картинке видел, и нам говорили, что их стараются в новые переделать, но вдруг со склада еще не переделанные пришлют. Бывают еще царские станки, так у них на станке не только колеса, но и стойки есть, оттого они и тяжелее.

Ну, про целик я тебе много рассказывать не буду, скажу лишь, что он регулирует боковое отклонение пуль. Одно деление вправо – значит, пуля на одну тысячную дистанции вправо уходит. То есть стреляешь на километр с прицелом «десять» и це́ликом «пять вправо» – пули ложатся по дистанции ровно, но на пять метров вправо от середины цели.

Еще запомни, что долго на спуск не жми – секунду или две. За одну секунду вылетает десять пуль. Очередь в десять – двадцать пуль – и больше не надо. Непрерывный огонь – это редко нужно.

Так постепенно и до обеда поработали. Вообще я вот что заметил. Ребята, что срочку служили, рассказывали, что кормили их не так. Утром давали кашу с тушенкой (ну, правда, тушенку только рассмотреть можно было, а на вкус уловить – никак) плюс чай и бутерброд с маслом.

На обед что-то жидкое, суп или борщ, такое же второе блюдо, как утром давали, салат из овощей либо соленый помидор-огурец, на третье – чай либо компот. На ужин каша с рыбой. К ней чай с хлебом. Вместо каши могли макароны или картошку дать. Так и ели каждый день, только в праздники что-то дополнительное давали вроде булочек. В поле на учениях или в бою ели какие-нибудь сухпаи.

А здесь как-то стараются ужать еду до двух раз в день – в обед дают побольше, но одно блюдо, которое как бы и первое, и второе сразу. А на ужин дают второе, но тоже много – наверное, соединяют завтрак с ужином. Утром же – чай с хлебом. Наверное, тут с кухней напряг какой-то, потому и стараются давать пореже, ибо готовить три раза не получается. Меня это в принципе устраивает, я утром много есть не люблю, хотя от кусочка колбасы или сыра на хлеб не отказался бы. Ну и на обед – от соленого огурца или свежего помидора. Но не дают. А вот тот же вятский Коля ворчит, что он утром перед работой привык поесть поплотнее, зато в обед уже можно и поменьше. Ворчи, Коля, ворчи. Ежели здешний пищеблок три раза готовить не может, то никак они тебе хорошо не сделают.

Сегодня на обед был опять суп-пюре гороховый. Культурной жизни не хватает, зато музыки будет много. Чайком горох запили, маленько подремали, пора и за работу. А в доте пополнение: привезли пулемет на третью амбразуру из ремонта. Тот самый Миша меня взял, и стали мы пулемет разбирать и осматривать, что там с ним сделали и как все после ремонта работает. Его первый номер сейчас в санчасти простуду лечит, а второй номер маскировочные сети перетягивает снаружи дота. А нас соседским пулеметом нагрузили. И мне для просвещения показали, как пулемет внутри устроен и работает. Правда, у меня все еще больше затемнилось, так как пулемет оказался внутри так сложно устроен, что в голове все не улеглось. Только так, кусками. Но Миша сказал, видя мое офигевшее выражение, чтоб я не смущался, так фигеют все молодые. Потом всему научаются и с закрытыми глазами могут работать. Еще Миша добавил, что все пулеметы у нас в доте – это специальная модификация. У нашей модификации в кожух вставлены штуцеры для постоянного охлаждения. А в пехоте таких штуцеров на пулеметах нет. Водичка перегрелась – ты ее слил, новую залил и продолжил стрельбу. Потому если наше тело пулемета поставить на пехотный станок, то стрелять можно без проблем. Если же тело пехотного пулемета к нам в дот поставить, то стрелять можно, но охлаждение будет не из системы, а как в пехоте: слил-залил. Штуцеров-то нет, чтоб шланг подключить и из бака воду подавать. И еще щита у нас на станке нет. Вместо него бронезаслонка. Она куда толще, чем пехотный шит, и даже снаряд выдержать сможет. Ну, и стенки дота – тоже.

– Ты вот заметил, что стенки и крыша сделаны так, что голый бетон не виден на них, как на перегородке между казематами? Проложены продольные железяки, а между ними куски железа заведены?

– Заметил.

– А знаешь для чего это? Это называется противооткольная защита. Когда снаряд или бомба в дот попадает, то внутри от бетона могут откалываться куски. Вот это и сделано, чтоб бетон стен сам не кололся, а нам, что внутри сидят, этими осколками организмы не портило. Вот эти железки их и удержат.

Как мы закончили с пулеметом, так его на станок поставили, и Миша стал меня тренировать ленту вставлять в пулемет. Но тут это недолго длилось, потому что подъехала телега и пришлось ее разгружать. Недостающее имущество привезли. Опять загрузили и стали рассовывать по углам. Когда в доте пулемета не хватало и неполный комплект всего добра был, так хоть повернуться можно было. А пока все еще по местам не стало – мрак. А то одних лент – по восемнадцать на пулемет. Патроны, инструменты, химическое имущество, санитарная сумка, сумка с политимуществом, средства для дегазации, запчасти, станки пехотные, чтоб можно было с пулеметом вне дота воевать… Рации в доте тоже не было, поэтому на ее кронштейны что-то другое пристроили. Для освещения в доте были керосиновые лампы. Вообще полагались и аккумуляторные лампы, но их еще не привезли.

Между делом я еще и попросил наблюдателя разрешить мне в перископ поглядеть. Он поворчал, но пустил. Мне очень понравилось, плюс перископ увеличивал, и было видно вдаль лучше, чем глазами. Тут я подумал, что неплохо бы разжиться биноклем, так как глаза у меня вдаль плохо видят. Только кто мне его даст? Ну, может, как-то получится… Еще оказалось, что перископ при необходимости можно убрать совсем и закрыть трубу для него. Есть такая тяга, которая из дота идет и закрывает трубу специальной крышкой.

Так прошел день до вечера. Потом был ужин (тот же горох), вечерняя сводка Совинформбюро.

Правда, нам зачитали вчерашнюю, от 7 августа. Бои на Кексгольмском, Холмском и Смоленском направлениях. Еще там была критика немецкой сводки известий, что советские войска несут фантастические потери, а немецкие совсем не несут. Потери по нашей сводке выходили так на так. Но все ж война идет уже шесть недель, а немцы далеко уже прошли… Народ как-то выслушал подавленно.

Кексгольм – это сейчас так Приозерск называется. До границы там не сильно далеко, но и Ленинград тоже близок. Где Холм расположен – я не знаю. Смоленск – а это уже не так далеко от Москвы. Спросил, знает ли кто, где этот Холм расположен. Сказали, что вроде как на север от Смоленска. Еще спросил, большой ли это город. Тот же парень ответил, что нет. Начался дождик, и мы разошлись по палаткам и землянкам. Народ и в палатке был подавленным и разговаривал про то, сколько километров от Смоленска до Москвы и от Кексгольма до Питера. Я по обыкновению отмалчивался, а когда меня спросили, что я об этом думаю, ответил, что ничего не думаю. Сколько бы километров ни осталось, немцам это победить не поможет. Вон, поляки в 1612 году в само́й Москве были, и что это им – помогло? Выкинули их оттуда Минин и Пожарский, и остался в память об этом только памятник. Хотел сказать про Казанский собор, но не стал – мне уже намекали, что про церковные дела говорить и про Бога как-то не к месту.

Да, то, что я знаю, что дальше будет, – это хорошо, только знаю я как-то кусками и путаю много. А ведь мог бы и знать получше, что тогда вокруг города делалось, – глядишь, и помогло бы завтра в чем-то. А что я? Я как все – про группы трепался, про артистов тоже, про то, где что продать или обменять, как пойти гастеров бить, у кого порно лучше дома есть… А толку мне теперь с таких знаний? Ну не знал я, что сюда попаду, но можно было меньше Extrovert слушать, а больше книг читать. Даже если бы не попал сюда, то ума бы прибавилось…

Спалось мне плохо, часто просыпался. А проснешься – боже ж мой! Весь день горохом кормили – и получили полевую тренировку по выживанию в условиях применения отравляющих веществ.

Вы вот смеетесь, а мой знакомый Леня Лаврик после школы лаборантом в мединституте подрабатывал, так он говорил, что сероводород, который от гороха и бобов бывает, – это яд, отравляющий нервную систему, почти что нерв-но-па-ра-ли-ти-ческий. И кто с ним работает, тот должен молоко за вредность получать. Это у них на кафедре какой-то химии они все прикалывались над другой кафедрой, которая тоже химическая, только какой-то другой химии. Вот на той кафедре сероводород-то и изучали. А кафедра, откуда Леня, прикалывалась над ними, что они его сами выделяют и на себе его действие изучают.

Шутки шутками, а дух был очень тяжелый, не для слабых здоровьем и рассудком. Но я его преодолевал и засыпал. Ибо когда спать хочешь, засыпаешь и под храп, и в закупоренном вагоне, который весь день летнее солнце раскаляло, и в таком кумаре. А вот когда хочешь заснуть, но не можешь – кофе там или энергетиков перепил, к примеру, так тебе все мешает, и тиканье часов колоколом ощущается.

Потому я и заснул, что спать хотел. И остальные тоже.

Утречко выдалось опять мрачным, но дождя не было. Приступили к водным процедурам. В том числе и к бритью. Я у себя дома чаще электробритвой пользовался, иногда только станком сбривая не захваченные «Харьковом» волоски, которые разрослись в гордом одиночестве. А здесь брились опасной бритвой. Их было на взвод пять штук, поэтому брились по очереди. Зеркалец тоже почти не было, потому мы брились по двое. То есть я и Коля садимся друг к другу с намыленными фэйсами и бреем друг друга. Так и зеркала не надо, и довольно быстро получается. Правда, царапины от бритв – каждый день… Волынцев на это рассказал, что они на финской войне тоже так брились на морозе. И ухитрялись побрить друг друга, пока вода не успеет совсем остыть. А Федор Ильич – или младший сержант Островерхов, если официально, – вообще рассказывал, что на Гражданской они, бывало, и «по-свинячьи» брились. Это так называется способ, когда сильно отросшие волосы поджигаются, а потом горящая щетина мокрой тряпкой гасится. Брр! У него тогда такое же ощущение возникло, и он радовался, что по молодости ему вообще бриться еще не надо было.

А Павлик Черный (это фамилия, а не прозвище) вообще вспомнил такую поговорку: «Лучше один раз в год родить, чем день-деньской бороду брить». Зачетно получилось у него, когда он ее сказал, ощупывая порезанный подбородок. Я первое время боялся эту бритву в руки брать, но ничего, стало получаться.

Вот так мы трехсот шестидесяти пятую часть родов совершили, остальное помыли и пошли чаек утренний вкушать. Я вспомнил, что в какой-то детской книжке или фильме жрецы называли себя не жрец, а «вкушец». Вообще-то им полагалось себя жрецами называть, но они считали, что «вкушец» означает то же самое, но красивее звучит.

Всех повели куда-то, а меня оставили. Точнее, меня Островерхов к штабу повел, а остальных – Волынцев, куда-то в поля и леса. А перед штабным блиндажом меня встретил оперуполномоченный Андрей Денисович с папиросой в руке. Глянул я на него, и у меня внутри все опустилось. Я уже как-то себя ставшим в строй считать начал, хотя присягу не давал и начальство меня по имени звало, а не официально. Думал, что все уже позади. Вот теперь глянет на меня Андрей Денисович усталым взглядом, которым видно, сколько ребер у меня внутри, и скажет… А как правильно в НКВД говорят, когда признаваться надо: «кайся» или «колись»? Кайся – это вроде по-церковному. Вот и пролетел я, как фанера над Парижем, и к ногам лег – делай что хочешь… Но в чем я виноват? А вообще ни в чем. Я только жил не тогда, и сюда случайно попал, и даже не хотел того. Откройте мне калитку к себе обратно, тут же уйду и ничего портить не буду! Но кто б в те времена спрашивал – в чем ты виноват? Это я много раз по телику и инету видел. И про Павлова, и про Тухачевского, и про депортированных прибалтов. Или все не так было, а я тут зря кипятком… проливаюсь и кирпичами… ну, в общем, хожу по-большому?

Ладно, как бы там ни было, а хвостом вилять позорно. Даже когда ты один против трех из чужого района, то надо встречать все лицом. В этом раскладе в лицо будут только кулаки или более тяжелое, но как хвостом ни виляй, от этого трусостью не избавишься. Так что нечего дрожать.

– Здравствуйте, Андрей Денисович!

Хотел честь отдать, но вовремя вспомнил, что «к пустой голове руку не прикладывают». А пилотку мне не выдали. Потому принял просто стойку «смирно».

– Здравствуй, Саша! Есть к тебе разговор. А вы, товарищ младший сержант, свободны.

Островерхов откозырял и удалился. А я приплыл или пролетел, что хоть так, хоть этак – все едино. Пришло времечко, кончилась Масленица, и настал Великий пост, как бабушка говорила. В ее молодости весь Великий пост верующие реально постились, а не как сейчас, так что испытание было еще то. Два месяца хлеба да капусты с грибами. Ах да, рыбу можно было есть. Но некоторые особо крутые старушки и рыбу не ели, такие они были продвинутые постницы. Но ну их, этих старушек, не про них сейчас, а про меня будет. Я молчу, но на Андрея Денисовича вопросительно гляжу.

– Задал ты нам загадку, Саша. И разгадкою в ней будет то, что с тобой делать. Человек ты без документов, обнаружен при непонятных обстоятельствах, и кто там тебя знает – это ты или под твоим видом скрывается кое-кто поопаснее… Откровенно скажу тебе, Ригу твою запросить не так просто, а ответ получить еще сложнее – война ведь. А значит, остаешься ты непонятным до конца и даже подозрительным. И тут очень легко сделать все формально – отправить тебя под конвоем в особый отдел фронта, пусть там с тобой разбираются. И даже соблазнительно просто. Куда проще, чем тебе поверить. Понимаешь это?

– Понимаю.

– А означает это, что даже если ты белее снега, то будешь в камере сидеть до выяснения. Вот сколько выяснение продлится – не могу тебе сказать. Может, месяц, может, больше. Понимаешь?

– Да, Андрей Денисович.

И к чему это он клонит? Что сейчас будет?

– Понимаешь, Саша, у людей бывают свои тайны. И даже не просто тайны, а вина. Или несколько вин. Но человек должен иметь возможность свою вину искупить, если она есть, либо доказать, что вина за ним надуманна и ошибочна. Когда я таким, как ты, был или даже моложе – чего я только не насмотрелся! Вот, например, был молодой, совестливый паренек, пошел с немцами воевать в восемнадцатом году, но попал в отряд анархистов. А там ребята были прожженные – о безвластии и свободе говорили, но не забывали грабить и убивать. И паренька научили. И вот стоит он перед нами, трибунальцами: на вид совсем как ангелочек, и рассказывает, как они на такой-то станции пограбили и поубивали, на другой то же самое сделали, а на третьей что делали – не помнит. Потому что пьян был вусмерть. Когда протрезвел, то увидел, что руки в крови, только что он ими делал – в башке не осталось. Спрашиваем его, сколько ж на твоих глазах убили? Он точно не помнит. Может, полсотни, может – и больше. «А скольких ты сам убил?» – его спрашиваем. Он затылок почесал и сказал, что не менее десяти, но если считать с тем, как он гранаты в дом кидал, то может и больше получиться. Вот скажи, Саша, что бы ты сам с ним решил делать, будь ты в Ревтрибунале?

– Не знаю. Расстрелял бы, наверное. Хотя я не кровожадный.

– Вот видишь… А у нас тогда уголовного кодекса не было. Вместо него было революционное правосознание и чувство ответственности за революцию и за свою страну. И, знаешь, расстрелять его никакое революционное правосознание бы не помешало.

Заседали мы долго, и мнения наши разделились. Пришлось даже двух взяточников, которых в тот день рассматривать хотели, обратно в домзак отправить. А потом сошлись на мнении. Присудили ему расстрел. Но дали возможность искупить свою вину. Чтоб мог он на фронт пойти и сделать все, как хотел, пока к этим анархистам-безмотивникам не попал. Он пошел и погиб там. Но погиб не убийцей и грабителем, а честным красным бойцом, и не за бутылку самогона и золотишко для себя, а за счастье всех трудящихся. И что ему помогло это сделать, Саша?

– Не знаю. Наверное, то, что вы все ему поверили?

– И это тоже. Но самое главное – то, что в нем совесть осталась и желание все злое, что сделал, искупить. Вот для того он и по дороге на фронт не сбежал, и на пулемет пошел в полный рост.

Бывало и по-другому. Вот рассматривали мы дело одного когда-то достойного товарища. Звали его Иван Баянов, но правильнее было б назвать его Иван Буянов. Родом он был с Волги, до революции и мировой войны механиком был. На германской войне в армии служил, а потом за Советскую власть пошел воевать. В партию вступил. Тогда, в восемнадцатом году, это нелегкое решение было. Портфель начальника тебе могут и не дать, зато вот после неудачного боя попадешь ты в плен к белым, так это тебе выжить не позволит. Тогда белые так себя вели: комиссары, евреи и большевики – к стенке обязательно. А мобилизованных – иди нам служи. Срывай звезду, пришивай погоны – и вперед, за царя и отечество, на вчерашних друзей. Ну, могут в зубы дать. Так солдату царскому это привычно. Если же вместо расстрела в зубы – так совсем милое дело.

Так вот, дослужился Ваня до поста начальника уездного комитета по борьбе с дезертирством. Отряд у него свой был, с которым он дезертиров ловил и банды гонял. А сгубили Ваню самогон и, пожалуй, еще очень непрочная совесть. Совесть у него от первача быстро вылиняла, вместе с нею он сам полинял и стал не красный, а сизый, как нос его. И стал он без контроля совести вести себя как бандит, разрешая своим подчиненным народ грабить, прикрываясь нуждами борьбы с бандами. Ну и в пьяном виде чуть комбата не застрелил. Идет комбат по улице, а навстречу ему тип с наганом и застрелить его хочет. Еле скрутили того, и оказалось, что это не бандит из банды Петренко или какого другого холодноярского атамана, а свой товарищ, пьяный до потери человеческого вида. И что про нас селяне думать стали? Что мы не лучше, чем те же деникинцы и бандиты? Что мы так же грабим, как и они, только отчего-то погоны сняли, а звезды нацепили?

Как нам после Ива́новых фокусов за Советскую власть агитировать, коль к ней у селянина доверия нет? Так это в приговор и записали, слово в слово. И приговорили Ивана к расстрелу. Кому многое дано, с того много и спросится.

– А ему не дали возможность вину искупить?

– Дали. Только сгнило в Ване человеческое вместе с совестью. Заменили ему расстрел двадцатью годами лагеря. Пусть рядом с селянином поработает, который от продразверстки уклоняется, и увидит селянин, что за Ванины фокусы полагается. Срок у Вани как раз этой весною бы кончился. Хотя не сидел бы он двадцать лет. Отсидел бы года три, вышел на свободу и жил дальше, как человек. А Ваня сбежал. И как в воду канул. Может, встречу его когда-то еще… Больше уже не побегает[10].

Но мы ведь не только мою молодость обсуждаем, а и твое будущее тоже. Я на тебя, Саша, поглядел, и товарищи поглядели. И увидели мы неплохого парня. Только этот неплохой парень чего-то недоговаривает. Но врага в тебе не увидели. И есть к тебе такое предложение. Записаться добровольцем. А дальше война покажет, и жизнь тоже покажет, с кем ты. Если мы в тебе ошиблись и ничего в тебе вражеского нет, то останешься ты, как и был, – нашим. Если же есть на тебе что-то – у тебя будет возможность искупить это. Кровью, жизнью, службой – как придется.

Делай шаг, Саша. К нам или от нас.

– В какую сторону к вам шагать, Андрей Денисович?

– А вот сюда. В штаб батальона. Там заявление напишешь о добровольном вступлении в ряды РККА, а дальше начнется всякая бумажная канитель. Тебя зачислят в списки, поставят на довольствие, присягу примешь, красноармейскую книжку выдадут, что податель сего не какой-то там бродяга беспаспортный, а красноармеец, будет в нашей части новый боец и наш товарищ. Но гражданский человек без паспорта и рубашки может бежать, куда хочет. А красноармеец себе такого позволить не может. Как бы ему страшно ни было, он без приказа отходить не имеет права. А уровские части вообще отходить не должны, а обороняться до последней возможности. Вот знаешь про царя Петра Первого? Так вот он про Кронштадт сказал: «Оборону флота и сего места держать до последнего живота, яко наиглавнейшее дело». А для нас везде – Кронштадт. Хоть в Кингисеппе, хоть в Калмотке.

– Понятно, Андрей Денисович. Про то, что дот должен держаться до конца, мне говорили уже. А что такое Калмотка?

– Это такая деревенька неподалеку отсюда. Местные говорят, что там усадьба барона Врангеля была, того самого. Поставят нас туда – будем там оборону держать. Иди пока в штаб, пиши, что надо…

Так вот и первая половина дня прошла. Писал, получал, снова писал и расписывался… И принял присягу. Поскольку один я был такой, то торжественной церемонии, как мне ребята про армию рассказывали, не было. Ни автомата не дали, ни знамя не развернули, ни оркестра. Сперва меня это как-то раздражало, потом я подумал: вот некоторые свадьбу устраивают с автомобилями, фотками, двухдневным гудежом и прочими вещами, а некоторые просто съезжаются и живут без фанфар. И, кстати, сейчас это как-то стало распространено. Вот я и проанализировал, кто из моих знакомых как это делал, и получилось так на так. Так что торжество – это ничего, но и без него можно. С другой стороны – Димка Зубов из нашего дома, что на флот попал, что мне рассказывал? И присяга у них была при оркестре, и автомат в руках держал… Но вот в учебке их так кормили, что аж ветром шатало. Ну и годковщина (это так по-флотски дедовщина называется). А вот я? Кормят вполне так, и никто меня из старослужащих не гоняет за себя что-то делать, когда он под деревом в тени отдыхает. А чтоб в зубы от «дедов» или сержанта заработать – так этого совсем нет. Я как вспомнил, что «деды», по рассказам, перед дембелем ни хрена не делали, только альбом дембельский готовили, и представил себе их же, если б они, как наш Островерхов, пять лет прослужили, а сейчас добровольцем пошли. Пожалуй, «деды» б в таком случае с койки не вставали, и в сортир их салабоны на руках несли. Так что я по этому поводу беспокоиться перестал, но беспокойство никуда не ушло, а повод сменило: оружия у меня нет, и вроде как не предвидится. Хорошо, если воевать не придется, пока оружие подвозят, а если завтра немцы сюда явятся?

Вот я и накаркал: подумал, а потом услышал далекие взрывы, с десяток, наверное. Прикинул, откуда они, получилось, что со стороны Нарвы. Наверное, это бомбежка. Я, конечно, под обстрелом не бывал, но отчего-то думаю, что вряд ли бы при боях за Нарву обошлись десятью выстрелами из пушек или там пятнадцатью. А вот самолет – вполне. Пролетел, сфотографировал, что в городе делается, и сбросил десяток бомб. А куда – ну найдется, там вроде порт есть, железная дорога, что-нибудь военное тоже должно быть.

Таким вот я мыслям предавался, пока шагал обратно, к своим. Прибыл, доложил, что явился, что присягу принял, но оружия мне не дали. Волынцев выслушал, велел взять лопату и копать вместе со всеми ход сообщения. Глубина – как раз с лопату, вместе с черенком, ширина – один метр по верху, по низу – полметра, землю для бруствера выбрасывать в обе стороны. Взял я лопату, стал между Колей и Сашей Мухиным. Дерн уже сре́зали, так что видно, где копать. Теперь – «от забора и до обеда». Свадебный марш отзвучал, начнем мыть посуду за гостями.

До обеда я выкопал метра полтора хода. А на обед дали суп из пшенки, только не совсем суп, а как бы смесь супа и каши. Ну и то хорошо, что не горох – сероводород тяжелее воздуха, значит, в ходу сообщения накопиться может. А то соединим ход, и пойдет волна газа по нему.

Мы после обеда продолжили тот же ход, довели его за пригорок, а потом на двух дотах маскировку поправляли. Оказалось, что один дот вообще замаскирован капитально. То есть вокруг бетона установлена деревянная обрешетка (или, скорее, сруб), а уже поверх этого дерева насыпана земля, и оттого дот похож издали на холм. До этого я видел только не так капитально замаскированные доты. Вот на этом «холме» подгнило дерево с одного бока, и «холм» осыпался. Раскопали, гнилое удалили и новое поставили. Сейчас сделали не столь капитально, абы только землю малость удерживало. Ну, и засыпали сверху и дерном замаскировали следы трудов. Небо весь день было в облаках, а дождика не было.

Под вечер, когда мы уже от точки назад пошли, услышали в облаках гудение моторов. Два самолета шли куда-то на северо-восток. В строю Волынцев разговорчики пресек, а вот во время ужина обсуждение этого случая состоялось. Все спорили, кто это был – немцы или наши. Я слышал, что в Котлах аэродром есть, но на него и немцы могли слетать и тарарам устроить. А по звуку мотора, наверное, и можно определить, кто летит, только не в нашем отделении такие спецы водятся. Толку-то с обсуждения того, что просто невозможно выяснить?

Поэтому в нем я не участвовал. Вообще работа – работой, но чего-то культурного совсем не помешало бы. Кино, например. Или книжку. А то журнал этот я уже скоро наизусть выучу. Еще месяц – и смогу докладывать даже со сна: сколько листов в нем и когда он подписан к печати.

У себя я бы за прошедшее время прослушал бешеное количество музыки, хоть сам, хоть во время реклам и объявлений, множество фильмов, передач и сериалов просмотрел, за компом тоже бы не один час просидел, ползая по форумам и сайтам, сколько бы всего услышал про всякое… А теперь всего этого нет. Как будто у меня все это отобрали, и я перестал слышать и думать об этом. А теперь я не перевариваю все то, что валилось на меня, а должен думать сам. Как сказать о себе, как усвоить то, чему меня учат, а всего этого нет: про звездные свадьбы и разводы, про пришествие снежного человека в деревню Кукуево, про драку кавказцев и некавказцев…

И мысли разные приходят: а для чего я все это вот в себя впитывал, слушал, узнавал, делился, дальше пересказывал? Для чего мне весь этот спам? Не был ли я таким же рабом этого спама, как «синяки» – рабами бутылки? То есть я его жрал, жрал и хотел еще, как «синяк» – очередной порции?

Блин, а вроде так и получается! И хуже всего то, что этот спам ни для чего не нужен. Для чего нужен код взлома для игрушки? Только для игрушки. Для чего обычному человеку нужно знать, за кем сейчас замужем эта актриса, что играет в сериале официантку? А незачем. Для чего реклама прокладок и подгузников всей стране? Ни для чего. Нуждающиеся и так найдут, какая фирма лучше памперсы делает. А все это мозги забивает. Вот я сейчас думаю, попав сюда, – а сколько я всякой фигни узнал, а вместо нужного та же фигня пришла и мозги запудрила.

Неужели, чтоб это понять, нужно было телевизора лишиться? А вообще, наверное, да. Вот мне бабушка в детстве про жизнь святых рассказывала. Они ведь многие в городе жили и не все бедняками были, а даже и начальники среди них попадались. Но, поняв, что они живут не так, они уходили за город, строили себе скиты и там одни жили и прославлялись своими подвигами. Честно говоря, я так бабушку и ее книги не до конца понял, для чего было часами стоять на столбе или вовек волосы не стричь. Ну ладно, не допираю я до этого, но ведь были же святые, к которым люди ездили и спрашивали, как им быть, а святые им отвечали, а некоторые и от болезней излечивали. А ведь к ним в городе князья не ходили, чтоб спросить, как им быть в сложной ситуации. Значит, в лесу или на озере, в одиночестве, у них мозги лучше становились. Вроде так получается. Вот я тут, еще и месяца нет, как от телика оторвался, а вот думать начал. Может, и дальше поумнею.

Вот такие мысли меня одолевали под стук капель по брезенту палатки. Девятое августа уходило в никуда. Начиналось десятое августа. Пора уже заснуть, завтра отдыха не будет, а будет опять работа.

Авторский комментарий

Вчера немцы взяли Старую Руссу. А сегодня они продолжают пытаться прорвать Лужскую линию обороны, и у них начинает получаться…

А героя сегодня ждет стрельбище, где он отстреляет три патрона, и все три – мимо. Потом – расчистка сектора обстрела, снова проволочный забор и снова погрузка и разгрузка. Чем его покормят – а пшенкой, вестимо. Культурной программы сегодня тоже не будет, кроме обмена мнениями о девках и бабах, который завели отдельные несознательные личности за обедом, воспользовавшись невниманием Островерхова.

Зато завтра будет чуть лучше – из Кингисеппа привезут кино «Чапаев»… Пшенка тоже будет. С рыбою. Островерхов расскажет про то, как едал в молодости суп из двуглавой воблы, а наивный Митя спросит, где ж такая дивная рыба водится. Его разочаруют, что нигде. Это просто суп из голов воблы. А народ шутил, что голов больно много – наверное, вобла двуглавая была. А Костя Званцев расскажет, что раньше народ боялся есть астраханскую селедку, отчего-то думая, что те, кто ее едят, заболеют бешенством. А потом из Питера приехал академик и при опыте на себе установил, что рыбу есть можно и безопасно. И даже вкусно. Народ тоже попробовал и убедился, что его не дурят. А название «бешенка» до сих пор встречается. Как память. Это было в обед, а вечером было уже не до трепа. Хотелось поскорее на боковую. Больно все умаялись за день.

Утро началось с грохота бомб. Не нам на головы, но слышно было здорово. Аж все повскакивали. Грохот доносился с востока. Наверное, бомбили Кингисепп или железную дорогу за ним. Мне уже рассказали, что, когда батальон ехал сюда из Питера, тоже попали под бомбежку, и кисло было под бомбами лежать. А я этого не испытывал еще. Ребята говорили, что, когда бомба летит, какой-то надрывающий душу свист издает. В кино это было, только я еще не знаю – это так, как в кино, или страшнее.

Вообще был раньше фильм «Порох», я его как-то по телику смотрел. Вот в нем авианалет и бомбежка страшная: воют самолеты, свистят бомбы, пули бьют по земле, и все это не кончается и не кончается… Наверное, оно похоже на правду, потому что в других фильмах бомбежка не так страшна. Скоро я это увижу. Хода назад мне нет, вспоминать, что не годен к службе, стыдно, а то, что гарнизоны дотов стоят до последнего, мне уже объяснили. Была в одном кино песенка: «Кто куда, а мы лишь прямо»[11]… Ладно, разбудил нас немец, а вот сейчас уже и подъем должен быть. Половина народу решила последние двадцать минут поспать, остальные курят, а я пойду умываться. Будет от бомбежки хоть одно полезное дело – толкаться не придется. А вообще, что еще от бомбежки полезного может быть? Наверное, только глушеная рыба, если бомба в реку попадет. Не надо ждать, когда клевать будет.

Пока умывался, вспомнил кое-что. У этой песенки дальше было: «Наши боги – две дороги, что ведут в последний бой». Попробовал пропеть это. Островерхов, что подошел умываться, одобрил. Спросил, что за песенка, а я ответил, что точно не помню, слышал ее в кино про комсомольцев в Гражданскую войну.

– Жаль, я не видел этого кино. Вспомнил бы молодость. Комсомол тогда только организовался. Но храбрых ребят было много. Вот, помню, под хутором Михайловым наш полк белые с позиций сбили. Бойцы в полку оказались нестойкие и побегли. И так семь верст до станции. А на ней курсантский отряд выгружался. Молодые ребята, чуть постарше меня. Увидели они, как мы бежим, но не растерялись, а в цепь развернулись и по белым ударили. Теперь самим белым драпать пришлось. Мне тогда, глядя на них, стыдно стало. Развернулся и побежал за ними. Еле догнал. Саш, тебе бритву дать?

– Спасибо.

– Да брейся, брейся. А после боя я свой батальон не нашел. Бежали «быстрей, чем заяц от орла», как в стихе поэта Лермонтова, что я уже много позже прочитал. А мне куда деваться? Пошел к ихнему командиру проситься, чтоб к ним взяли. А он меня не взял. Я ж ведь тогда неграмотный был, а курсанты – они на курсах учились, чтоб командирами стать. А в бой их кинули из-за обстановки.

– А что с вами потом было?

– Пошел на станцию. Ближе к вечеру стали уже потихоньку возвращаться. Собрали из вернувшихся сводную роту, сказали, что при повторении такой трусости в трибунал отправят, и присоединили нас к соседнему полку. Оказалось, весь наш полк так опозорился, а командир полка вообще к белым перебежал… Ладно, давай добривайся, а бритву потом вернешь.

– Товарищ младший сержант, а что еще дальше было?

– Еще с месяц воевал, пока не ранило. А после ранения попал я в дивизию товарища Щорса. Знаешь такого?

– Нет.

– А, ну к вам в Латвию могли не успеть кино про него завезти… Геройский был командир, и дивизия была крепкая – та́к вот, как мы под хутором, не бегала. Воевал я в ней до лета, когда Киев оставили. Мы тогда против петлюровцев больше воевали – под Коростенем, Житомиром…

Под Коростенем Щорс и погиб. В тот же месяц отравили комбрига Боженко. Зараза какая-то ему яд подсунула. Он уже в летах был. Несколько дней со смертью боролся, пока костлявая верх не взяла. А начдива нашего в цепи пуля в голову достала. Хорошие были командиры…

А потом петлюровцы в город ворвались, где Боженко похоронили, и из могилы его выкинули. Потому, когда Щорс погиб, его мы там хоронить не стали. Гроб запаяли и отвезли в Самару. Не хотелось, чтоб петлюровская сволочь над ним после смерти измывалась…

Островерхов ушел, а я добрился. Зеркальце же мне он оставил, так что можно было и одному бриться. Вымыл бритву, вытер ее и зеркальце полотенцем. И пошел к палатке. Как подошел, горнист сыграл сигнал к подъему.

Как раз вовремя. Так что я не спеша свое уложил, а островерховское добро на его вещмешке оставил. Пока народ моется-бреется, я неспешно на себя «предпродажный глянец» наведу.

Сейчас нас построят, перекличку сделают, потом чайку дадут и какую-то работу выполнять направят. Что будет сегодня? Проволока или сектора расчищать? Лучше бы в дот. Хотя сидеть в бетонной коробке немного на нервы давит, но работа там больше нравится. Но еще б лучше с пулеметом работать. Мне понравилось, хоть и сложно.

И мое желание сбылось, хотя и не совсем так. Попал я не в дот, а в БОТ, где мы втроем ящики с патронами вскрывали и диски набивали. Двое из его гарнизона у нас их принимали и в точку укладывали. Ну и, конечно, сначала показали, как это делается. Потому что в точке стояли танковые пулеметы, с диском на шестьдесят три патрона, а не таким, как у обычного «дегтяря». Они меньше по диаметру, но толще.

БОТ оказался старым танком, закопанным в землю. Потому он и называется бронированной огневой точкой. Мотор у него снят, и сзади через моторную часть сделан выход из точки. Над землей торчит только башня, в которой стоят два танковых пулемета. Башня граненая, с грибовидным колпаком сверху. Внутри помещается только один человек, второй сидит в корпусе и ему помогает. Рядом сделан небольшой блиндажик для их проживания, потому что в этой тесной коробке – прямо как в банке с рижскими шпротами. В доте тоже не разгуляешься, но там не настолько тесно.

В перекур мы все в башню заглянули, а с разрешения сержанта – командира точки – и внутрь залезали. Но я не полез – глянул в башню, удивился тесноте и не стал дальше исследовать. Видал я подобное: семь человек «под газом» в один «жигуль» – и прямо в воротный столб. Как мы тогда не убились в этой братской могиле – не знаю. Так что мне эта точка живо напомнила неприятное шестилетней давности, оттого и не полез.

Вообще точка мне показалось какой-то ненадежной. Броня совсем нетолстая. Наверное, и полутора сантиметров нет. То есть получается, что только от пуль прикроет, как у БТРа в мое время, да и то не крупного калибра. Но башня маленькая, ее плохо издали видно будет. Может, это и выручит.

Вот хотел я в дот, а мне на мое хотение суррогатный дот послали. Вот и хоти. В моем дворе, до переезда в теперешнюю квартиру, жил такой Вовка Рашпиль. А Рашпиль у него не погоняло было, а фамилия по паспорту. Он смолоду восточной философией увлекался и нам про разный там дзен-буддизм и дао втирал. Слова там были умопомрачительные: «авалокитешвара» или «сансара». Бывали и какие-то понятно звучащие слова, вроде «яма». Но означали они не это, а какую-то запредельную хрень. Мы-то к его словам привыкли, а вот не знакомые с ним ребята пару раз ему насовали за употребление таких слов, подумав, что он их так обматерил не по-детски.

Так вот, он говорил, что по восточным понятиям мы можем накапливать запас удачи. Но обычно народ его не понимает и тратит удачу по пустякам. Вот накопилось у него немного удачи, а он стоит и ждет маршрутку. И начинает думать: «Ну где же это она, скорее бы она подъехала, а то я опоздаю». Маршрутка подъезжает, только его запас удачи на это тратится. Но вот если к этому отнестись с пониманием, то надо такие желания не высказывать, а копить удачу впрок. Потом использовать на очень большое и нужное дело и спастись от совсем толстого полярного лиса. Это еще как-то понятно, но вообще от него я понял, что эти восточные мудрецы проповедуют, что много чего нужно копить и сохранять. Пунктик у них на сохранении. Он нам рассказывал, что надо сохранять даже сперму, и три-четыре раза девку попользовать, кончив только на последний раз. Чтоб свою энергию не истощать. По-моему, это такая хрень, что и сказать невозможно. И не получится так сделать. Тем более что плодятся всякие восточные народы, как тараканы. Наверное, у них только мудрецы так умеют, а прочие нет, оттого их миллиарды уже.

Еще Вовка медитацией увлекался. Он объяснял, что в ней сам себя в гипноз вводишь – и можно так успокоиться, когда тебя обидели, отдохнуть, если сильно устал, и даже сверхспособности развить. Потом я еще с одной девчонкой встречался, она тоже медитацией увлекалась. Но не из-за интереса к восточному, а потому что в каком-то бабском журнале вычитала, что этим многие кинозвезды увлекаются. Но она честно призналась, что, сколько ни пыталась, в транс войти не смогла. И просветление тоже не снизошло.

Вовка же в итоге с катушек съехал. Сначала была философия, потом трава, потом герыч. А после он из окна выбросился. Иногда я про него думал, что это он так медленно с катушек съезжал – сначала это, потом следующее, а потом вообразил себя не торчком, а богом, и захотел полетать.

Или, может, эта восточная философия – такая ядовитая штука, что русские мозги от нее отравляются? Но, может, только мы думаем про эту философию, что она такая заковыристая и отравная, а на самом деле она не такая? Ведь живут же там миллионы крестьян и рабочих, которые не могут так мыслями извращаться, как мудрецы в монастырях? И не учены либо совсем, либо частично, чтоб все эти умопомрачительные слова повторять и использовать?

Надо будет попробовать про эту философию что-то почитать самому. Вовка мог и перекрутить по-своему или не так понять… Ящик показал дно. И диски кончились. Сейчас нам что-то другое придумают. Вот ход сообщения к этому БОТу – мелковатый, в нем только на карачках безопасно двигаться. Тьфу, еще и на это удачу потрачу! Тьфу на эту философию!

От двукратного «тьфу» удача сохранилась. Пришел Волынцев и повел нас к другому БОТу, тоже диски заряжать. А после в недавно построенном дзоте делали стол для пулемета и дверь сколачивали да навешивали. Так прошло время до обеда, в трудах да заботах.

На обед дали щей с капустой, только в них еще и гречка была добавлена, чтоб два блюда совместить. А на третье что-то вроде морса. Я так думаю, что на клюкве, но точно б не сказал.

В послеобеденный отдых я все размышлял, как мне быть, коль вскоре немцы заявятся? Оружия как не было, так и нет. И не только у меня. Размышления привели меня к идее превратить малую лопатку в оружие. Это я не сам додумался, а вспомнил Сашку Лысого. Их в десанте много чему учили, чтоб воевать чем угодно. И пользоваться лопаткой как оружием – тоже. Сашка нам даже показывал, что эту лопатку можно метать как топорик, и она глубоко в дерево входит. Мы тоже Сашкину лопатку метать пробовали, но у нас так здорово не выходило. Еще Сашка рассказывал, что это немцы придумали – использовать лопатки как оружие в Первую мировую[12]. Все ими пользовались по делу, а они – еще и так. Сашкина лопатка несколько отличалась от моей, она была пятиугольной, а у меня четырехугольная. Потому Сашкина и была больше похожа на оружие, а моя – на инструмент. Ну ладно, сойдет и эта. Попросил Пашу Черного покрутить ручное точило, и заточил ее. Паша удивился, что я совсем не тупую лопату так точу, но покрутил. А я ему объяснил, что он не зря мучился, вертя точило, а оружие делал. Пашка удивился снова, но, когда я ему предложил его лопатку заточить, отказался. Может, он и прав: ведь если даже тупой лопаткой по руке сильно приложишь, то будет «ой-ой-ой». Но прав и я, потому что если острой лопаткой рубанешь, не обязательно будет бить со всей дури. Можно будет и вполсилы. Так что вскрытие покажет, как ответили мужику врачи, когда он спросил, от чего он умрет, если сегодня напился паленой водки и закусил гнилой колбасой.

Сегодняшний обед стал необычен не только этим. Прилетел немецкий самолет. Я-то его не разглядел, но Коля – тот, который рассказывал про это чертово озеро, по которому острова плавают, – разглядел кресты на крыльях и фюзеляже. Глаза у него острые, он ими видит, как будто в бинокль глядит. Спустя часок пожаловали еще три самолета и пошли на Кингисепп. А вскоре откуда-то с той стороны донеслись разрывы бомб. Я посчитал взрывы, и у меня получилось сорок восемь. Считали и другие, вышло у всех разное число – от сорока двух до шестидесяти. Кто знает, бомбили ли они город или где-то рядом себе цель нашли, но я подумал, что они могли разбомбить уходящих на восток беженцев. Представил себе это, и мне стало нехорошо. Вспомнил и виденные мною на дороге тела убитых, и рассказы двоюродного брата Миши, который добровольцем в Югославию уехал, а остальное фантазия дорисовала. Получилось что-то кровавое и страшное.

Поэтому я подумал еще немного и сказал себе, что те, кто сюда пришли и здесь людей убивать начали, жить не должны. И место им – в здешней земле, в качестве удобрения. А тех местных, кто им захочет помогать убивать наших (это я вспомнил рассказы Миши о зверствах хорватов), – в самое гнилое болото. На радость кикиморам.

Сегодня снова рыли ходы сообщения. Вообще-то хотелось бы поближе к оружию быть, но это желание сбылось только ближе к вечеру, когда для нас провели занятие по борьбе с танками. Но оно было не очень подробным. На плакате показали, какие у танка уязвимые места и что с ними нужно делать. Надо стрелять бронебойными пулями по смотровым щелям танков, а когда танк приблизится – ему надо под гусеницы кидать либо связки гранат, либо специальную противотанковую гранату. Когда танк переползет через траншею – ему на мотор надо бросать бутылку с горючим, предварительно запалив на ней фитиль. Бутылку с горючим и специальную гранату нам сегодня не показали, но показали, как из пяти гранат сделать связку. Связок было две – из настоящих гранат и из спортивных. Спортивную связку пустили по рядам, чтоб все ее могли потрогать, а настоящую дали только посмотреть, как она выглядит. Но лейтенант, проводивший занятие, сказал, что это еще не все, будут еще занятия и тогда практики будет побольше. Спортивную связку я в руках подержал – увесисто получилось, наверное, с пару килограмм. Если бы еще знать, как с такой гранатой обращаться. У нас в школе были плакаты с изображениями гранат, оставшиеся от советских времен, но именно таких на плакатах не было. Спросил Пашу, Колю, Митю – умеют ли они с такой гранатой обращаться. Они сказали, что нет. Ладно, проявим инициативу.

За ужином я подошел к Волынцеву и рассказал про это. И попросил нам хоть на пальцах объяснить, как с гранатой обращаться. Из винтовки-то мы все стреляли (хотя как – это отдельный разговор), а тут – полное незнание. Волынцев задумчиво глянул на меня, а потом сказал, что я молодец. Он этот вопрос упустил за бесконечными хождениями туда-сюда и постоянным раздроблением взвода. Завтра он попробует на складе боепитания раздобыть гранаты и показать нам. А если будет возможность – то и заняться метанием. Если он сам не добьется, то задействует взводного. Метать снаряженную – это как начальство разрешит, поскольку меры предосторожности соблюдать надо. А вот спортивную гранату – это вполне можно. Благо она по размерам и весу с боевой совпадает. Тут они с Островерховым стали обсуждать, кто из них с какими гранатами знаком. Островерхов сказал, что знаком с гранатой образца четырнадцатого года и с французской «лимонкой». Волынцев ответил, что французская не подойдет, потому что у нее запал сейчас другой. Граната образца четырнадцатого и сейчас состоит на вооружении, только на нее сейчас надели оборонительный чехол, чтоб больше осколков от нее было. Он с ней знаком, а также с гранатой РГД-33, связку из которых сегодня показывали. Так что завтра ждет нас не только работа, но и боевая учеба.

Авторский комментарий

Кино сегодня не было, так что вечер прошел за рассказами о доме. Утро тринадцатого августа выдалось прохладным и ветреным. Правда, прохлада и ветер малость уменьшились ближе к полудню, но все же день оказался нежарким. Волынцевский взвод и наш герой в его составе опять занимались земляными работами, потом усиливали уже имеющиеся проволочные заграждения. Волынцев раздобыл две гранаты РГД, потому в обед и перекуры бойцы учились. А Островерхов и красноармеец Моня Скобликов, раньше работавший на Балтийском заводе, совершили трудовой подвиг, сделав учебный аналог РГД. Граната, естественно, была деревянной, и часть операций по ее подготовке приходилось лишь изображать, но на ней можно было отработать все этапы приготовления гранаты к бою. Моня особенно гордился тем, что смог сделать имитацию предохранительной чеки, которая тоже сдвигалась. Бросать учебную гранату Волынцев не разрешил, ибо «запал» конструкции Островерхова при броске вылетал.

А вечером было еще одно занятие по борьбе с танками, где бойцам и младшим командирам продемонстрировали полученные бутылки с зажигательной смесью, присланные из Ленинграда. Противотанковых гранат пока не было, но их обещали. Вчера говорилось о бутылках с самодельным воспламенением, то есть фитилем из тряпки, а ленинградская «стеклянная артиллерия» имела специальную ампулу для воспламенения. Про горючую смесь сказали, что она на основе бензина, поэтому если она протечет на тело, то ничего особо страшного не будет, смесь сама испарится. Но вот если при этом сломать ампулу-воспламенитель, то человек может и сгореть. Поэтому с бутылкой надо быть осторожнее.

Еще вечером была культурная программа. Политрук читал сводку Совинформбюро, а после еще раз показали «Чапаева». Третьим номером культурной программы было обсуждение в кулуарах, кто сколько раз смотрел «Чапаева». Рекорд поставил Коля, который смотрел девять раз. Оказывается, муж его сестры был киномехаником, чем Коля пользовался. Островерхов и Саша, смотревшие по три раза, оказались самыми отстающими.

В обед опять прилетал немецкий разведчик, после визита которого была бомбежка. На сей раз немцы бомбили где-то севернее расположения роты. Вечером Митя спросил про эту бомбежку лейтенанта, проводящего занятия по борьбе с танками, и тот ответил, что бомбили деревни Калмотка и Жабино. Несколько домов сгорело. Были ли жертвы – лейтенант не знал. Волынцев потом сделал Мите втык за вопросы не по теме. Митя стал мучеником борьбы за свободный доступ к информации, поскольку начал пререкаться со старшим по званию и заработал наряд вне очереди за «злобесная претыкания», как выражался покойный царь Иван Грозный, за свою выдающуюся жестокость прозванный Васильевичем. Кто наградил его столь леденящим душу прозвищем – мнения расходятся. Говорят, что именно Дюма-старший. Автор приносит извинения, если ошибся и кто-то еще раньше Дюма-отца так назвал старшего сына Елены Глинской, великой княгини Московской…

Бойцы устроились спать и не ведали, что фронт Лужской группы прорван и немцы выходят в тыл укрепленному району. Немцы продолжали наступать и в районе Нарвы. Сегодня погибла Чудская военная флотилия. Завтра укрепленному району придется занимать оборону восточнее города, прикрывая Кингисепп и основную позицию от удара с тыла. Бойцов подымут перед рассветом, и… «дан приказ: ему – на запад, ей – в другую сторону». Четвертая рота уйдет прикрывать район с востока и погибнет в боях по большей части уже 15—16-го числа. Вслед за ней поляжет и третья рота. Вторая рота останется в резерве. А рота, где служит герой, станет на пути немцев, наступающих и с запада, и с востока. Ждать их осталось недолго, ведь Нарва падет 17-го числа. А от нее до старой границы, вдоль которой выстроились доты укрепрайона, совсем недалеко. Герой этого не знает, он сейчас спит и видит сон, что он очутился в Питере, в своем времени и идет по улице. Прохожие оглядываются на него, но не очень часто. Реконструкторское движение набирает обороты, и теперь на улицах вы сможете увидеть и рядового РККА, и белого офицера Северо-Западной армии. Встречаются и финские егеря, и солдаты вермахта, и солдаты кайзера. Ключа от дома у него нет, поэтому он поставлен перед выбором – либо пойти на работу к Катьке за ключом, либо к себе на склад и объяснять, что не запил, а пал жертвой готского колдовства, и, рассказывая об этом, он не бредит, а говорит чистую правду. Но выбор варианта поведения совершить ему было не суждено. Спящий рядом Моня во сне толкнул Сашу и разбудил. Саша заснул снова практически сразу, но в этот сон уже не вернулся. Теперь ему предстоит спать и видеть сон про постройку дачного домика – до момента, когда роту поднимут по тревоге.

Вчерашняя сводка Советского информбюро рассказывала, что бои идут на «Кексгольмском, Старорусском, Смоленском, Белоцерковском направлениях. Несколько дней назад наши войска оставили гор. Смоленск».

Через два часа наступит рассвет четырнадцатого числа. Через час подымут роту. С умыванием придется очень поспешить, зато завтрак подождет.

Следующим вечером передадут о боях, идущих на всем протяжении фронта, и о том, что нами оставлены Кировоград и Первомайск. Кировоград был оставлен больше недели назад, пятого числа, а Первомайск – еще третьего.

Сегодня день Атлантической хартии, девятый пункт которой говорит о военном разгроме стран-агрессоров. Впрочем, США еще вовсе не воюют, Британия еще не готова это сделать. СССР еще не присоединился к хартии. Все еще впереди.

21-й Кингисеппский УР готовится к боям с перевернутым фронтом. Ни при проектировании его, ни при мобилизационном усилении никто на это не рассчитывал, и все укрепления строились для отражения удара от Нарвы на восток и от десанта на побережье. А теперь надо было удержаться на позициях и в Кингисеппе, сдерживая удары и с фронта, и с тыла. В том числе и потому, что через позиции УРа отходили войска 11-го стрелкового корпуса и мирное население. И каждый день и час удержания переправ через Лугу давал им возможность отойти к Ленинграду и не погибнуть в кольце.

«Больше сея любве никто же имать, да кто душу свою положит за ближняго своего» (Ин. 15: 13).

В этот день нас подняли еще до утра в какое-то неудачное время. Да еще и подгоняли, чтоб побыстрее умывались и собирались. Зевота мучила так, что хоть сжимай челюсти руками. Завтрака не было, Волынцев сказал, что его получим уже на месте. А пока мы собрали палатку, потом чего-то ждали и двинулись к казарменному городку, где и сдали на хранение палатку и другое имущество. Оттуда двинулись, наверное, на запад. Шли в колонне по четверо, сначала по просеке в лесу. Пока шли – рассвело. Я подумал, что нас, наверное, ведут занимать оборонительные сооружения. Ну да, это логично. Вот я уже был несколько раз в разных сооружениях, и можно прикинуть, что они образуют какую-то линию или дугу на местности. А может, даже и две линии – одну за другой. Вот нас сейчас и ведут занимать доты. Тогда от колонны, когда мы будем подходить к дотам, должны будут поочередно сворачивать там, где им ближе к своему, взводы и отделения. Мне захотелось поделиться этой мыслью с другими, но я, как всегда, шел замыкающим, потому тихо об этом никому не скажешь. А громко говорить – Волынцев сегодня тоже не в духе и уже успел влепить наряд вне очереди. Известно кому – Мите. Ибо Митя постоянно одержим злым духом противоречия, оттого так и норовит ввязаться в спор с помкомвзвода. Хотя раз было, что и от самого комвзвода пострадал – за то же самое. Интересно, когда он от этого отучится – до демобилизации или уже после нее? Вообще Волынцев – мужик не вредный и зря власть не применяет. Не припомню я такого, чтоб он невиноватого наказывал. Ну а с другой стороны, вот он Мите влепил наряд вне очереди, и это по уставу – максимум его власти. А он же может доложить взводному – и вот уже два наряда вне очереди. Так что Митя должен благодарить, что он не каждый день будет исправляться ударным трудом на благо общества.

С Волынцева мои мысли перескочили на тему оружия. С ним лучше пока не стало. Я подумал, что, может, если нас в дот отведут, то там оружие будет? Хотелось бы, но что-то подсказывало, что не стоит широко губу раскатывать. За этими размышлениями я недослышал команду. Пришлось ускорить шаг, чтоб на меня не налетели идущие сзади. Наш взвод свернул с дороги вправо и двинулся через поле. Когда мы отошли от дороги подальше, я увидел, что впереди нас – какие-то постройки, к которым привела бы нас дорога, если бы мы не свернули. А первый и второй взвод все так же идут вперед, к этим постройкам по дороге. Поле простиралось узким клином между двумя участками леса – тем, из которого мы вышли (он оставался слева), и тем, который лежал правее. Здесь была картошка посажена. Вот уже несколько рядков вырыто, а здесь еще не копали. Наверное, вырыли немного на пробу. А кстати: это поле колхозное или под личными участками колхозников? Я это к чему – вдруг потом понадобится накопать картошки на пропитание, если кухня запоздает? Батин друг рассказывал про свою армейскую молодость, что если накопаешь колхозного, то сторожа солдатам ничего против не говорили. А вот если личную картошку или морковку затронешь, то может быть ругань до небес, и даже начальству твоему пожалуются.

Мы все сильнее стали забирать влево, вдоль опушки леса. Впереди тоже была деревня, и довольно большая. Сейчас рассвело, ветра не было и дымки из печей поднимались почти вертикально вверх. Интересно, что там готовят на завтрак? Неплохо было б поесть яичницы с салом или колбасой… Небось сейчас жена поставит мужу сковородку с яичницей на стол, а сама пойдет корову доить. Или для дойки уже поздно? От мысли о яичнице рот заполнился голодной слюной. Ну, может, скоро придем на место, и там чего-то дадут. А пока нечего о жратве размышлять и тем себя мучить. Да и мужики, наверное, в армии, так что некому им сейчас яичницу подать. Им каши в котелок положат из котла, как и мне. А по домам только уже негодные к службе сидят.

Мы отклонялись все левее и левее, идя по опушке леса. С поля мы уже ушли, а двигались по нетореной дороге вдоль этой опушки. Вообще ноги уже чувствуют, что они уже часа с полтора идут. Вообще пора бы дать малый привал. Но, может, его не дают, потому что уже совсем близко? Какой смысл отдыхать в двух шагах от цели?

– Взвод, на месте… стой!

Это нам. Командует наш взводный. Голос у него высокий и чуть с хрипотцой, легко узнаваемый. Стою и вижу через головы, что первый взвод не стоит, а движется вперед. А мы стоим. Наверное, сейчас они пойдут к своим дотам, а нас сейчас тоже поведут куда-то. Первый взвод тоже встал. Ага, ротный разглядывает карту, которую достал из полевой сумки. Потом к нему подходят взводные командиры. Их много – в нашей роте взводов значительно больше, чем в обыкновенной стрелковой. Пять артиллерийско-пулеметных, пять пулеметных, один артиллерийский и два противотанковых отделения. Ну и всякие там тыловые службы. Ротный что-то взводным говорит, показывает что-то на карте, потом рукой на местности. Значит, я прав – скоро нам к дотам идти.

О голоде я уже забыл, меня охватывает нетерпение – скорее бы к доту. Может, меня все же поставят к пулемету, а не к двери или вентилятору? Хотелось бы. А у кого бы попросить, чтоб туда поставили? Если нас в дот всем взводом поставят, и помощником будет тоже Волынцев – ну, знамо дело. А если там будет другой начальник? Он-то может и отказать…

Снова двигаемся по опушке леса. Впереди видна дорога, выходящая из той деревни на запад. А впереди нас – тоже дорога, которая идет на пересечение с первой дорогой. А там, где они пересекаются, какие-то строения, но издалека не разобрать какие.

Скашиваю глаза вправо и вижу торчащую из небольшого бугорка танковую башню. Такую, как я видел до этого на БОТах, в которых мы диски снаряжали. Точно! Мы явно близко! Колонна поворачивает еще круче влево. Интересно, мы уже пришли или нет? Мне весело, и я совсем не думаю о том, что, может быть, немцы уже близко. Может, даже в нескольких километрах.

Предчувствие меня обмануло. Нам действительно пришлось идти еще далеко. Оказалось, мы шли по дороге, которая соединялась с Нарвским шоссе. На нем была довольно большая деревня Дубровка. Вскоре мы ее тоже увидели, совсем скоро после этого БОТа. А за той дорогой, по которой мы шли сначала, были наши доты. Только занимать их нас не направили. А еще дальше была старая граница. Там, впереди, за дотами, в каком-то километре от нас.

Я несколько раз ездил по Нарвскому шоссе, но с тех пор сильно много изменилось. Оно стало совсем другим, вот этого поселка уже не было, и граница ушла в сторону Нарвы. Теперь, то есть в моем времени, Ивангород был не эстонский. Поэтому доты строили бы уже подальше, если б это надо было. Дальше мы шли по полям вдоль этой Дубровки, потом дошли до хутора Артемьево, а вот возле него и был конец нашему переходу. Там нас ждали чай и новости.

Новостей было много, в том числе и та, что мы разделились. Восемь человек оставались в этой точке, остальные уходили, в том числе и Волынцев. Мы остались, а они двинулись дальше на север. Наш новый комендант сказал, что там есть точки, вот, видимо, туда они и направлялись. А нас ждало много работы. И – с запада погромыхивала канонада.

Нынешним комендантом дота (он же командир взвода) был младший лейтенант Волох. Еще в нем были два кадровых начальника пулеметов и еще один боец. А остальные должности заняли мы. Островерхов стал помощником коменданта. Коля из Вятского края – наблюдателем. Паша Черный – на насосе охлаждения, Моня – дверным. А я – вторым номером на правом пулемете. Мити с нами не было – он ушел с группой Волынцева. Куда ж его, бедного, теперь денут? Останется он при Волынцеве для окончательной шлифовки или его передадут какому-то другому сержанту? Кто знает…

Думаю, что в распределении нас по должностям не обошлось без Островерхова. И не могу не признать его справедливости. Паша Черный – он немного тугодум, но очень сильный. А работа на насосе требует недюжинной силы и выносливости. Я бы на этой должности выдохся быстрее. Моня – должность дверного ведь только кажется такой простой, как мычание. А на самом деле это должность по прикрытию нашей спины. Вот сколько я смотрел американских фильмов про полицейских, так там копы прямо-таки делят своих коллег на надежное прикрытие своей спины и не очень. Вот Моня – надежное прикрытие спины. Правда, американские копы иногда говорят не про спину, а про другую часть тела. Но эта другая часть тоже нуждается в надежном прикрытии. Она ведь тоже не чужая, и новую со склада не выдадут. Что касается меня – а сам я? Что увидел во мне Островерхов, порекомендовав на ответственную должность? Должно быть, что-то хорошее есть. Так что придется оправдывать доверие. То, что у Коли глаза не хуже бинокля – это я уже рассказывал. Жалко, что взвод разделился. А вот отчего это так? Эта мысль одолевала не только меня, ее озвучили Моня и Коля Ручьев в вопросе коменданту. Волох нам разъяснил, что боец не должен подвергать обсуждению приказы командования, ибо тому видно лучше подчиненных. А в данном случае командование видит, что рота имеет структуру, созданную под новые сооружения. Но приходится занимать старые доты, штаты гарнизонов у которых другие. Поэтому приходится перекраивать подразделения.

Дот наш (а теперь уже точно наш) не отличается от тех, что были раньше. Он тоже трехамбразурный, и тоже с двумя боевыми казематами. Вообще я видел пулеметные доты двух типов – такой, как наш, и другой, с двумя амбразурами и одним казематом. Двухамбразурные похожи на такой вот бетонный кубик, но со стесанными углами. Вот в этих стесанных углах и находятся амбразуры. А вход у них тоже чуть другой. Он называется тупиком, потому что входов в него снаружи не два, как в сквознике, а один. Внутри рубочки для коменданта тоже нет: и он, и наблюдатель на перископе сидят в общем каземате. Вроде как это и хорошо – все тебя видят, и ты всех видишь, и помочь могут. Но, с другой стороны, влетит что-то в амбразуру – и сразу всем будет весело. Трехамбразурных и двухамбразурных дотов я встречал почти поровну. А вот других, про которые рассказывали – с одним пулеметом на три амбразуры или с четырьмя амбразурами, – про них только слышал.

Моего начальника пулемета звали Егором, и он служил в укрепрайоне уже скоро два года. Пока мы возились с пулеметом, набивали ленты и прочими делами занимались, он мне немного рассказал про прежнюю службу. Когда он только сюда пришел, в укрепрайоне частей было больше, но в прошлом году УР сильно сократили. И понятно почему. Егора даже хотели включить в команду, которую направляли на новую границу с Финляндией, но он тогда заболел и команда уехала без него. Его еще несколько раз с места на место перекидывали, а с началом войны вернули обратно к пулемету. А до тех пор и в саперах побывал, и в комендантской роте, но о том, что он пулеметчик, начальство не забыло.

Егор еще рассказал, что в мирное время гарнизоны в основном на точках не жили. Заняты были только несколько очень важных точек, а в остальные гарнизоны приходили только на короткое время для разных работ и боевой учебы. В остальное время доты были заперты на замок, а «скоропортящееся» оборудование хранилось на складах. Еще в сороковом году из-за передвижения границы не успели ввести в строй два артиллерийских сооружения. Бетон залили, а вот пушки и все прочее поставить не успели. Я ему сказал, что мы ставили в дзот с передней бетонной стенкой казематную пушку – может, даже ту, что тогда не успели поставить. Егор сказал, что это хорошо, а то доты в основном – пулеметные. Теперь будет чем танки встретить.

Еще он сказал, что раньше в укрепрайоне была своя пехота – аж целый полк. Но его куда-то перебросили, и теперь своей пехоты нет. И ни он, ни я пока своей пехоты вокруг не видели. Окопов-то полным-полно: и мы их рыли, и гражданские, но они никем пока не заняты. А нам Волынцев успел рассказать, что удерживать укрепления нужно тесным взаимодействием пулеметчиков в дотах, пехоты в окопах и огня артиллерии. Вот это взаимодействие и позволяет держаться – доты выстаивают даже под артиллерийским огнем, пехота не дает противнику их обойти и блокировать, а артиллерия помогает и дотам, и пехоте. Стоит выпасть одной части из трех – и справляться будет сложнее. Не будет дотов – артиллерия сметет пехоту в окопах. Не будет пехоты – блокировочные группы будут подрывать доты поодиночке. А артиллерия может огнем остановить врага, что нащупал слабое место, пока туда не подбросят резервы. И приводил пример – у финнов были очень мощные доты и хорошо обученная и стойкая пехота. Артиллерия их была слабой, и ее быстро давили. Зато доты приходилось долго бить сверхмощными калибрами, и то их толстый бетон поддавался не сразу. Из-за этого мощного бетона финские пулеметы прижимали огнем цепи нашей пехоты. А финская пехота не давала их обходить. Вот когда сверхмощные калибры разбили часть дотов, проделав бреши в системе обороны, а огневой вал нашей артиллерии прижал финскую пехоту, не давая ей головы поднять, тогда атака и увенчалась успехом. Но все же что бы там пехота ни делала, а мы должны обороняться в точке до последнего. Пусть даже всю пехоту дождиком смоет.

Небольшой дождик сегодня случился, но пехоты от него ни прибавилось, ни убавилось. Как ее не было, так и осталось на том же уровне. По дороге шло много народу. Мне с моими глазами, конечно, ничего особенно видно не было, кроме массы народа на ней, но Коля сказал, что в основном идут гражданские: кто пешком, кто на телегах, кто с тачками. Несколько раз он видел военных, но их совсем мало. Иногда над нами пролетали немецкие самолеты. Здесь они не бомбили, но с востока грохот бомб доносился. Что они там бомбили – опять деревни или тех же беженцев – не знаю. Мы про это парой слов перебросились, но что толку обсуждать то, про что ничего точно не знаешь?

Работы же хватало – подновление маскировки, набивка лент, опробование работы фильтров, тренировка по закрытию амбразурных заслонок… И как второму номеру – тоже: вставить ленту, устранить задержку, которых оказалась целая куча, больше десятка. Я их даже подряд запомнить не смог. Аж досадно стало. Егор сказал, видя, что я расстроился, что это ничего, будем помаленьку учить и устранение основных задержек освоим. А пока займемся установками прицела, затем опять вернемся к задержкам. Его так тоже учили, что если что-то плохо идет в обучении, то лучше переключиться на другое, а потом вернуться, тогда идет куда легче. Я продолжил обучаться и много нового узнал. Оказывается, из пулемета можно стрелять и навесом, как из миномета, для чего есть такой прибор: угломер-квадрант. А еще, чтоб из дота стрелять, когда противника не видно – ночью или из-за дыма, – есть такие приборы Королькова. Егор такой видел в том доте, где начинал служить. Но нашему доту такого не досталось, впрочем, и в том доте он был один на три амбразуры. Я спросил Егора, а как прибор работает, и Егор сбился. Потом смущенно сказал, что он особо тоже не понял, но смысл его работы такой. Вот мы своим пулеметом пристреляли нужные ориентиры, а этот прибор – вроде щита, который закреплен над пулеметом. И вот на каждый ориентир на щите устанавливается точка наводки. Когда нам нужно обстрелять ночью тот куст, который у нас числится ориентиром номер один, то мы по щиту производим горизонтальную наводку. А зная, что до куста один километр, мы и вертикальную наводку установим.

– А как же мы будем целиться, если нам хоть ночью, хоть в дыму ничего видно не будет?

– Это будет заградительный огонь. К примеру, по броду через реку или по нашему проволочному заграждению. Чтоб противник туда не совался, воспользовавшись тем, что мы его не видим.

– А откуда мы знаем, что до ориентира один километр?

– В доте на каждый пулемет есть стрелковая карточка. И на ней все отражено – ориентир и дистанция до него… Давай, Саша, говори про поперечный разрыв гильзы.

Так длился этот день: от занятия к занятию, от дела к делу, пока не погас дневной свет. В доте зажгли керосиновые фонари и продолжили разные работы, с которыми можно было справиться при таком свете. Свет «летучей мыши» после привычного электрического освещения казался мне совсем тусклым – я бы при таком свете и читать не рискнул. Ну, правда, тут мне читать не приходилось, а надо было укладывать поудобнее цинки и коробки с лентами, чтоб меньше об них спотыкаться. Мы так довольно долго этим занимались, но вышло совершенно не лучше, чем было до того. Еще бы – нам не помешал бы еще один такой каземат. Или еще один этаж. Пока же один профит от перекладывания – что я уже точно знаю, где что лежит. Где торцовый ключ, где лопата, где запасные станки, где ракетница. Не знаю только, где лежит радиостанция и аккумуляторы к ней, ибо ни того, ни другого в доте нет. Вечером меня поставили на пост возле дота. Винтовки своей у меня по-прежнему не было, поэтому мне выдали Колину. Коля становился на пост следом за мной, так что я должен был ее и подсумок с патронами ему возвратить при смене. Пароль на сегодня был «Пулемет», отзыв – «Патрон». В доте остался командир левого пулемета (его, кажется, звали Борисом), я стоял на посту снаружи дота, а остальной гарнизон двинул в блиндаж – «отрабатывать взаимодействие щеки с подушкой». Это дядя Петя говорил, что так у них в инженерной роте сон назывался. А кто ж мне говорил, что на флоте это называется «ночная акустическая вахта»? Смысл в том, что якобы матросы когда спят, то не просто спят, а слушают шум винтов подводных лодок противника. По-моему, это совершенно не смешно, но в каждой компании – свои шутки. Я поправил ремень на плече и решил делать круги вокруг дота, а то когда стоишь, как-то вспоминаешь, что встал рано, долго шел и много работал, оттого неплохо бы отдохнуть. А не хочется, чтоб тебя, как в фильме «Чапаев»…

Со стороны Нарвы громыхало даже сейчас, ночью. Ночью тихо, от этого громкие звуки слышны далеко, за километры. Поэтому я не знал, далеко ли еще немцы. До Нарвы прикидочно километров пятнадцать, это полдня нормального пешего перехода, если при этом не воевать. То есть немцы в любом случае раньше завтрашней середины дня не явятся сюда. Глядишь, что-то еще успеем сделать. Весь день я был все время чем-то занят, потому мысли мои вертелись вокруг практических вопросов: как устранять эту задержку, сколько метров до четвертого ориентира, и прочего. А вот сейчас я смог от этого оторваться и подумать – а что и как я буду делать завтра? И что я смогу сделать?

Я с этой мыслью повозился, словно с горячим пирожком на голодный желудок, когда его в рот затолкаешь, а сил ни проглотить, ни выплюнуть нет. Так же вот я ее перекидывал слева направо и оценил то, что думаю о завтра, как какую-то смесь вроде винегрета. Почему винегрета? Потому что там все порезано одинаковыми кусками и вкусом резко друг от друга не отличается. Так вот сейчас у меня никакая мысль резко не выделялась – я немного боялся, немного думал, что смогу не хуже других, немного хотелось совершить подвиг и чтоб все меня за это уважали. Все было как бы вровень – боялся я не так, чтоб все бросить и чесануть через поля и болота куда-то на восток, героем стать хотелось тоже умеренно, ибо я все же ощущал, что для того, чтобы быть героем, нужно не только не струсить, но и что-то уметь. Ну и все такое прочее. Что касается того, что я смогу, – с этим было не здо́рово. Винтовки у меня нет, и штыковому бою я также не научен. Так, показали нам несколько способов укола штыком, и мы на учебных винтовках чуток это отработали. Так что полагаться буду больше на уличные навыки. Стрелок из меня аховый. Боевую гранату я так ни разу и не бросил. Все приемы на Монином изделии мы как бы отработали, но что будет, когда дойдет до дела? Ну, работу второго номера я освоил, и пока Егор за пулеметом, беспокоиться не о чем. А если мне его заменять? Куда я попадать буду и как стану все эти задержки устранять, когда мне никто не подскажет? В этом времени я практически месяц, кое-что освоить успел, но этого совсем мало… Я слышал в свое время, что в начале войны людей в бой бросали и неподготовленными. Вот что ты умеешь на сегодня, с тем и воюй. А про ополченцев говорили, что они вообще необученные были. Вот тут я подумал, что если ополченец даже хуже, чем я, обучен и здоровье у него тоже будет не ахти, потому что туда, наверное, брали не совсем здоровых, которые для призыва не годились, и он не струсил и в бой пошел, то чем я его хуже? Меня-то целый месяц учили, и здоровье у меня лучше, чем у сорокалетнего дяди.

На душе стало немного легче. А потом я вспомнил, что нам в школе рассказывали, что где-то под Русско-Высоцким ополченец Павел Филимонов несколько суток один воевал в доте, пока не погиб. Это было уже позже, в сентябре, наверное, когда немцы уже вплотную подошли к городу[13].

Тут меня как током стукнуло – этот дот расположен вблизи Таллинского шоссе! И вот это же шоссе – слева от меня и моего дота? Только дот Филимонова – это уже ближние подступы к Питеру, а мой – дальние! И чем дольше я держаться тут буду (не один, конечно), тем больше времени у Павла (и его товарищей тоже) будет на то, чтоб он свой пулемет или пушку освоил! Уже не за месяц, как я, а за два! А еще за этот месяц из города увезут нужные станки куда-то в Сибирь, чтоб там оружие делать, а люди уедут от голодной смерти! Не все, понятно, но если мы все сейчас драпанем и поймает нас заградотряд только где-то за Тихвином, то немцы под Питером будут через неделю, тысячи людей эвакуироваться не успеют, а Павел хоть и не уйдет с позиции, но еще не сможет ленту в пулемет вставлять! Наше будущее зависит от нас. И я в своем будущем зависел от прошлого. А теперь мое будущее пришло на помощь этому прошлому. Жаль, конечно, что я хреново учился и мало что читал про это и не могу придумать какое-нибудь оружие, которое можно было бы сейчас сделать и использовать.

Ракету какую-нибудь, например. Ладно, справились без ракет. Я это знаю, и это меня поддерживает. И я не знаю, как шли бои здесь. Что отошли дальше, к Ленинграду – об этом можно догадаться. А сколько отошло и сколько полегло – это знание мне не дано. И мое знание из будущего мне не пригодится. И тут я аж сам себе удивился, потому что пришла мне такая вот необычная мысль, вернее, целая россыпь их. Вот я отчего-то попал в прошлое и как-то изменил его. А во что это выльется?

Без меня война шла бы так, как шла. Но что было бы, если б я оказался не складским рабочим, а талантом, и смог здешним рассказать про какое-нибудь оружие из будущего или даже сделать его? Ну, хоть ту же атомную бомбу какого-нибудь самого простого образца. По моему рассказу и показу бомбу сделали и даже сбросили на какой-нибудь Мюнхен, разнеся его к чертовой матери. Или еще пару городов. Могла ли от этого война окончиться чуть быстрее? Наверное. Завод по производству пушек или патронов в том городе накрылся, вместе с ним его рабочие плюс те немцы, которых должны призвать в армию следующей весной и следующей же осенью. Может, на месяц, а может, и на полгода война укоротится. Вроде бы все зашибись, но получается-то, что история изменилась! И кто знает, что выйдет из этой новой комбинации? Как в онлайн-игре: войдет в нее новый игрок и совершенно перетасует прежний расклад сил.

У меня не хватает слов, чтоб про это рассказать, но есть ощущение, что за нашей жизнью все же кто-то следит и иногда вмешивается, когда все идет не туда. И вот ему шибко шустрый умник из будущего, перекраивающий ход истории, может не понравиться. А то этот умник сработает как дрожжи, от которых пойдет брожение, на которое «хозяева» истории не рассчитывают.

Тут я отвлекся от необычных для меня мыслей и по-уставному отреагировал на приход Волоха, который пришел проверить, не дрыхну ли я на посту. Младший лейтенант отправился в дот, а я продолжил бдеть и так же философствовать. Раз уж я попал сюда, то мое поведение должно быть как можно ближе к поведению здешних людей. Тогда вред от меня минимальный, и это вот нарушение равновесия от моего перехода сюда тоже невелико. Хоть и прибавился один человек, но ведь мог просто за пять лет до этого какой-то школьник не простудиться и не умереть от воспаления легких? Мог. Даже запросто: мама-папа вовремя дали бы ему по шее, чтоб шарф завязывал как следует и сосульки не сосал. Со мной такое тоже было в детстве, и я заболел, только, когда есть антибиотики, от воспаления легких чаще выздоравливают, чем умирают. По крайней мере, среди своих ровесников я таких, что умерли от него, не знаю. А мамина сестра умерла от двустороннего воспаления легких. Зимой катались на льду, она провалилась и вымокла в ледяной воде. У них в селе ее вылечить не смогли… Или, например, решили в какой-то семье, что четырех детей еще не достаточно, и от аборта отказались. Оттого еще одним человеком больше стало.

Могло такое быть? Запросто. Вот знаю я, что немцев разобьют, и говорил про это, что будет обязательно. И что – не может человек в это верить, даже точно не зная? Может, и даже знаю таких. Тот же Островерхов это говорил, хотя он из будущего не провалился. И пояснил, что в Гражданскую войну смогли выиграть при худшем положении. А сейчас отчего бы не смочь – мы что, недоделанные или недоношенные, оттого и не сможем? А прочие умения мои не сильно отличаются от умений других, оттого равновесие не нарушают. Да, провались сюда компьютер – я б ушел в отрыв, но пока этим не пахнет. А топором работать здесь и без меня умеют.

Вскорости меня сменили, но заснул я не сразу, ибо философские мысли продолжали доставать и даже завели меня в тупик. Вот я служу, работаю, паек ем. То же самое делают вокруг меня люди из здешнего времени. Не будь меня – кто-то бы этот паек съел или бросил при отступлении и тот кол для проволоки тоже обтесал, проработав лишнюю минуту. В бою – тоже могли снять человека с другого участка на мое место. Или вообще немцы атаковали бы в стороне от нашего дота. Тут как бы все понятно. А вот как быть с девушками? Сейчас-то с ними никак не получается, ибо не до них, но позже-то может быть и время, и девушка? А вот тут вырастает сложная вещь: пока мы с ней друг с другом только гуляем, все как бы ничего, но вот перешли мы к постели – что из этого выйдет? Мой сын или дочка может родиться раньше меня или моего бати? А мой внук может на моей сестре Катьке жениться? Вот ситуация-то! Как ее разрешить?

Так и не придумав выхода из нее, я заснул.

Следующий день мало отличался от предыдущего – с утра до вечера чистишь, смазываешь, подгоняешь, что-то учишь, пока не придет время перекура. Пока думаешь про то, как что-нибудь не перекосить или как дотянуться до нужной детали, – голова занята только этим, и это утомляет. А пойдешь «перекурить», как в освободившуюся от забот голову лезут разные мысли про то, что будет, как подойдут немцы. Смогу ли я? Выдержу ли? А это еще хуже, потому я раньше всех от «перекура» отрывался. Отдых был новой фазой мучений, оттого и не радовал. Чем нас кормили – ей-богу, не запомнил. Что-то ел, в котелке не оставлял, а что именно – не до того было. Обед запомнился не едой (она от внимания ускользнула), а политработой. Сначала пришел политрук роты Измаил Моисеевич и прочел нам вчерашнюю сводку Совинформбюро. Бои на всем фронте, оставлены города Кировоград и Первомайск. Кировоград – это вроде на Украине, а где находится Первомайск – я и не знал. Но, хотя я не очень-то и знал, что это за города, велики ли они и насколько опасно их занятие немцами, настроение у меня ощутимо упало. И даже осознание того, что я знаю – все это преодолимо, не помогало. Настроение упало не только у меня. Народ тоже явно занервничал. Должно быть, и у меня, и у остальных настроение пошло вниз из-за того, что мы ожидали боя, а тут это известие по нервам прошло. И тут я, словно меня что-то толкнуло, спросил политрука:

– Товарищ политрук, а скажите, где находится этот самый город Первомайск, про который в сводке сообщалось?

Политрук недовольно глянул на меня и несколько саркастически сказал в ответ:

– Географию своей великой Родины, товарищ красноармеец, нужно знать. Я понимаю, что латвийская буржуазия вам в этом не помогала, но теперь надо активнее пополнять свои знания. Город Первомайск родился совсем недавно, но он же существовал очень давно…

Тут он приостановился и стал протирать стекло очков специальной тряпочкой. Странно, как город может быть давно и недавно родиться? Политрук продолжил:

– Я даже присутствовал при рождении этого города. Это было первого мая девятнадцатого года. Города Первомайск до этого времени не было, и не было другого города. А было три городка, что входили в состав разных уездов. Ольвиополь, Богополь и Голта. Располагались они рядом друг с другом, но не были единым целым. А вот перед Первомаем все три ревкома решили объединиться, но никак не могли решить, каким новое название будет. Каждый свое предлагал. А на первомайском митинге выступал один командир Красной армии и предложил назвать город в честь Дня международной солидарности трудящихся. Так и родился город Первомайск, ибо это предложение всех устроило.

А я потом в типографии набирал постановление ревкома, а отец мой проверял, как у меня получается, не опозорю ли я его и деда Соломона… А в следующем году я попал на польский фронт и домой больше не вернулся. То Ростов, то Саратов, то Архангельск… да… Архангельск. У кого из вас, товарищи красноармейцы и младшие командиры, вопросы еще будут?

Политрук как-то суетливо собрался, попрощался с нами и двинулся в сторону хутора Артемьево. Ближе к дороге размещались еще доты, а за шоссе и железной дорогой тоже было еще несколько. Я подумал, что политрук сейчас беспокоится о своих родных, что в Первомайске остались. На вид ему лет сорок, так что отец его, может, еще жив, а возможно, жив и дед, про которого он говорил. И тут я вспомнил про уничтожение евреев немцами. Занимали немцы город, потом издавали приказ, чтоб все евреи собрались в такой-то день и час с вещами. Их якобы куда-то должны вывезти. И вывозили – на расстрел. Может быть, отец, дед и другие родные политрука уже стоят возле стадиона какого-то завода в городе и не знают, что сейчас их поведут к оврагу расстреливать. А их сын и внук сейчас очень далеко и не ведает, что происходит с его родными. Он узнает об этом только через несколько лет. А пока же нервничает, но не знает, отчего именно.

Авторский комментарий

Еврейское население тех мест уничтожалось в период до апреля 1942 года в концентрационных лагерях Богдановка, Доманевка, Акмечетка и Березовка.

Про расстрелы в Богдановке вот документ: «Наиболее интенсивные расстрелы происходили 21–23, 27–29 декабря 1941 года. В период 24–26 декабря карательный отряд уехал в Голту на рождественские праздники. Заключенным лагеря было приказано за это время соорудить земляную плотину размером в длину 12 метров, в высоту 1,8 метра. Назначение этой плотины заключалось в необходимости задержать потоки крови, которая струилась по склонам оврага в реку Буг» (из акта, составленного специальной комиссией 2 мая 1944 года). Расстрелы в Богдановке закончились 31 декабря. Часть евреев была расстреляна прямо в овраге на окраине Первомайска.

Настроение у меня опустилось еще ниже. Правильно бабушка говорила: «Во многом знании – многие печали». А как этим знанием поделиться? Откуда я могу это знать? Да и нельзя это говорить – разрыв сердца с человеком случиться может, когда будет об этом думать, не имея возможности туда побежать и защитить.

Видимо, не только меня разные подобные мысли одолевали, потому что собрались мы в курилку, а ни у кого желания потрепаться не возникло. Сидели и стояли, и просто молча дымили.

А Островерхов, видимо, почуял наше невеселое настроение и решил провести вторую серию политработы.

– Слушайте сюда, ребята, как говорят на родине товарища политрука. Вижу я, что вы здорово скисли, и, наверное, не оттого, что услышали про город, о котором и не знали, что есть такой на белом свете. И дело тут не в городе, а в шляпе. Это вы скорый бой чувствуете, и перед первым в жизни боем места себе не находите, как молодуха перед первой брачной ночью. И положено, и самой хочется, и страшно. И я перед первым боем дергался, а мне мой земляк Тихонович, что тогда третью войну ломал, сказал так: «Не боись, Федька! Пуля виноватого завсегда найдет. Если ты сегодня виноватый, то от нее не скроешься, даже если в материно черево обратно залезешь. Потому – не боись, а дело свое делай и пулю прими, ежели виноват. А коль ты не виноват, то и бояться нечего!»

Теперь моя очередь, как старый солдат молодому, такое говорить, но я скажу чуток по-другому.

Когда ты в атаку идешь, то тебе страшно, что в тебя пуля попадет и убьет или искалечит. И от того переживания своей будущей смерти у тебя сердечко выскакивает, как у затравленного зайца, и руки потеют, а случается, и в штанах мокро. Но случается такое не только с тобой и соседом по цепи, а и с тем врагом, на которого ты в атаку идешь. И у него винтовка в руках дрожит, и пули идут куда-то в заоблачные выси, и в пулемете лента перекашивается. И может он так побежать, что его даже на коне не догонишь. Вот если вспомнить, с кем я воевал за пять лет – белополяки, петлюровцы, галичане, деникинцы самые разные… А разных атаманов вообще до черта – Кибец, Водяной, Хмара, Струк, Балахович, Оскилко, Чучупака. Нет, не все, еще были, но я их уже всех не упомню. И все они тоже жить хотели, не хуже меня самого, и тоже от меня бегали. И я от них бегал, пока то, что мне Тихонович сказал, нутром не понял. Что оба войска, которые навстречу идут, одно другого боятся. Но победит из них тот, кто боялся меньше и кому боязнь не помешала воевать. Поэтому, когда к нам немцы подойдут, они тоже вас бояться будут. Они ведь не железные и со склада новые головы вместо пробитых не получают. Если вы их носом землю рыть заставите, не давая вперед идти, то победили вы. А у кого при этом штаны более мокрые будут – никому это не интересно.

Ладно, поговорили, и хватит, работа за нас сама не сделается. Подъем, красные орлята!

Мы поднялись и пошли по своим постам.

Во второй половине дня немцы дважды бомбили отходящих по шоссе. Сделали по два захода. Бомб каждый раз было по полсотни, а то и больше. Нам от взрывов ничего не было, только «летучие мыши» на крючках танцевали. После второй бомбежки прервалась связь с «Перекопом». Это такой позывной у дота между шоссе и железной дорогой. У нас позывной «Чонгар». Потому Волох отправил по приказу комроты Моню и Пашу Черного туда, чтоб разведали и доложили, что с дотом и гарнизоном. Если будет нужна помощь, то Паша там останется, а Моня должен побыстрее вернуться и доложить. Пока Моня бегал за шоссе, на его пост переставили меня. Я закрыл за ними дверь на задвижки и стал примеряться, как мне стрелять из «дегтярева» через амбразуру защиты входа. Их не было, наверное, с час. Потом появились. Лица бледные, хоть и бежали. Гм, что там стряслось-то?

– Стой! Пароль?

Они остановились и как-то обалдело на меня уставились.

– Пароль?

Ну да, вижу их я, но порядок-то какой? Пароль-отзыв, тогда проходи. Ага, дошло!

– Шомпол!

Все правильно.

– Штык!

– Товарищ лейтенант, от «Перекопа» вернулись!

Это я в каземат засунулся, ибо мне Волох приказал, чтоб тут же его в известность поставил, когда придут. Сам же повернул рукоятки задвижек и впустил их внутрь дота. Паша пошел на насос, а Моня сходил доложить коменданту и, вернувшись, сменил меня. Передавая пост, я спросил его шепотом:

– Ну, что там? Все живы?

– Они – все, в дот бомбы не попали. Там что-то со связью. А вот на дороге по беженцам… Каша из людей и вещей. Меня чуть не стошнило.

Затем Моня совсем тихо добавил:

– И дети тоже…

Я не выдержал и громко выразился про немецкого летчика, пожелав ему вечного изнасилования ежом, ужом и колючей проволокой и полноценной ломки, как у их шефа-нарка, на сдачу. За то и заработал втык от Волоха, что выражаюсь, как дореволюционный сапожник, хотя жил не в столь старорежимное время. Но наряда вне очереди не получил. Впрочем, я и при наряде посчитал бы, что прав. Только, в отличие от Мити, пререкаться бы не стал. Начальство иногда втык дает не потому, что ты не прав, а потому, что так положено.

Устроился рядом с Егором. Стали вновь отрабатывать устранение разных задержек, а в процессе я Егору шепотом рассказал, что от Мони услышал. Егор тоже немцу пожелал разных приключений на его задницу, но тоже шепотом, чтоб Волох не слышал.

Ближе к закату Волоха вызвали к ротному, он оставил за себя Островерхова, а сам взял Пашу Черного с собой и Паше приказал взять винтовку. Мы с Егором переглянулись. А вот это неспроста. Вчера Волох ходил в «Сиваш» (это дот севернее нас) без сопровождающего вообще. А тем более – вооруженного.

Во время перекуров Моня добавил, что в Дубровке горело несколько домов. Я его спросил, был ли кто-то, кто раненых гражданских перевязывал. Моня ответил, что там стоит пост из «подголосков». Вот они этим и занимались, да еще две сандружинницы из штатских. «Подголосками» в шутку называли людей из артиллерийского взвода лейтенанта Басова. Орудий им до сих пор не поставили, потому их и использовали не по назначению, а где придется.

Остаток дня прошел в трудах и заботах. Опять отстоял караул у дота, только смена моя была ближе к полуночи. Я перед этим заснул, потому вставать было не в пример тяжелее, да и не заснуть – тоже. Пришлось несколько раз споласкивать лицо из фляжки. Чуть-чуть помогало, но потом вновь одолевала зевота. Пост сдал – и провалился в сон. Только долго поспать не удалось. Разбудила нас канонада. Мы повскакивали и стали озираться, и не сразу до нас дошло, что артиллерия гремит не с запада, от Нарвы, а с востока, со стороны нашего тыла. Впрочем, под утро канонада началась и на западе.

Авторский комментарий

Пулеметчики вскакивали не зря. Разразившаяся на востоке канонада означала наступление на их 3-ю роту с востока. Поскольку еще позавчера немцы взяли станцию Веймарн, перерезав путь снабжения и создав угрозу удара в тыл укрепленному району. Гремящие на востоке орудия – это и был тот самый удар в тыл. По Кингисеппу. По 191-й дивизии, которая этого удара не выдержала и откатилась, открыв тыл заслона на Нарвском шоссе. По 3-й роте, части 4-й роты и батарее батальона, в котором служил главный герой.

Поскольку начались бои за город, то отходить через городские мосты беженцы и войска 8-й армии уже не могли. Им требовалось поворачивать на север, к переправам через Лугу у Свейска, Сала и других деревень.

А вот тут возникали неудобства для обороняющихся, ибо дороги требовались и для собственного маневра по ним. Не так уж много их было. А двигаясь, скажем, от Дубровки на север к Пулково, обоз и беженцы перемещались вдоль линии обороны, привлекая бомбы противника к дотам номера 13, 14 и БОТу номер 4. Если же пустить беженцев дальше по Нарвскому шоссе, чтобы им свернуть с него к переправам дальше, у Артемьево, то им придется двигаться сначала по уже не раз бомбившемуся Нарвскому шоссе, а затем они опасно приблизятся к Ново-Пятницкому, на которое уже наступают немцы.

На следующий день будет еще жарче. 191-ю дивизию немцы отбросят от города, и немцы выйдут в тыл силам укрепрайона на левом берегу Луги. Комендант УРа будет бросать немногочисленные резервы на прикрытие своего тыла, ставшего фронтом.

Вечером 15-го из-под Нарвы прибыл 266-й пулеметно-артиллерийский батальон, ранее входивший в состав УРа. Его перебросили в Эстонию неделей раньше. После изнурительного марша он получил приказ занять оборону на окраине Кингисеппа по реке Касколовке. К сожалению, батальон потерял в Эстонии половину своей артиллерии, а пулеметов у него изначально почти что не было. Ныне он представлял собой нечто вроде стрелкового батальона, вооруженного винтовками и несколькими пулеметами (два станковых и шесть ручных). Вывезенные шесть орудий по приказанию командования 191-й стрелковой дивизии были оставлены в лесу. Батальон занял позицию. К обеду 16 августа стали подходить соседи – ленинградские ополченцы и эстонский истребительный батальон.

В 14.30 батальон был обстрелян немецкой артиллерией и минометами, затем последовала атака, которую отражали ружейно-пулеметным огнем. Ночью батальон отошел к северу от города, понеся тяжелые потери. Кингисепп оказался в руках у немцев, а 21-й УР и остальные соединения 8-й армии на левом берегу Луги – в полуокружении.

Следующий день был сплошным круговоротом дел. Разгрузка боекомплекта (у нас своего хватало, но нас посылали на помощь артиллеристам), натягивание дополнительного ряда проволоки в овражке поодаль, углубление хода сообщения (пришедший комбат его забраковал, сказав, что в таком мелком нам всем осколки с пулями головы поотшибают), подгонка и наладка оборудования в доте. И все это – под грохот канонады слева и справа, то есть от Нарвы и от Кингисеппа.

В полдень прилетал немецкий разведчик и кружил над нами. После – опять налеты немцев, только не на наши доты, а на деревни и шоссе. Опять пожары, видные даже издали, и запах гари в воздухе.

На обеде Коля негромко сказал, что на шоссе в потоке отходящих больше стало военных: и повозки, и машины, и пешие. Теперь они сворачивали и на дорогу, идущую за дотом к деревне Сала на Луге. Что интересно, была и станция Сала, но совершенно в другом месте. Деревня стояла на Луге, где-то к северу от нас. А станция – на юго-запад, перед Дубровкой. Это тоже Коля рассказал, ибо карта коменданта дота оказалась рядом с ним, и он не преминул туда заглянуть.

Я сам попробовал припомнить что-то из своего времени про здешнюю географию. Вспомнилось немногое – Дубровки уже не было, вместо лесов – карьеры по добыче фосфорита; шоссе, конечно, – пороскошнее нынешнего. Еще вспомнил, как где-то меняли колесо, но не смог вспомнить, где это точно было – под Ивангородом или уже за Кингисеппом. Увы.

А дальше был артналет. Уже по нам. Откуда-то из-за Нарвы. Мы быстро посыпались в дот и заняли места по боевому расписанию. В амбразуру я увидел два последних разрыва. Они легли где-то перед проволочными заграждениями. Всего было с десяток разрывов, как я услышал. Волох прошелся по постам и всем громко объявил, что немцы стреляли явно дальнобойными орудиями и наобум. Возможно, целились в шоссе, но все снаряды легли в поле.

Это хорошо, если все так. Я по приказанию Волоха проверял состояние набивки по косяку входной двери, которая, как мне объясняли, называлась «тяжелая герметическая дверь» и должна была сопротивляться удару взрывной волны и огню. Для этого в ее конструкции имелись металлические детали и обивка кровельным железом. А по косяку шел войлочный жгут для лучшего прилегания стыка двери и стены. Вот его целость я и проверял. Я спрашивал взводного, есть ли легкие герметические двери, и он мне сказал, что есть. Их ставят внутри казематов, туда, куда взрывная волна не достает. Вот я занимался своим делом и размышлял, можно ли стрелять вот так наобум. У меня был знакомый, служивший в артиллерии на второй чеченской, – Костя Зыков. Он рассказывал, что сами они не стреляли – только по приказу с наблюдательного пункта. Куда стреляли – сразу они не знали. Командуют им так: вот у них пристреляны цели, и идет команда – стрелять точно по цели, скажем, номер три или в сторону от нее, изменив прицел, или что там у них есть. А так они могли только догадываться, что если стреляют снарядом с дистанционным взрывателем, то где-то явно группа «чехов». А если взрыватель фугасный, то «чехи» окопались. Иногда им говорили, что цель поражена, и благодарили за службу. Несколько раз они видели результат стрельбы. Когда воронки в поле, когда разбитые дома. А как-то в передаче говорили, что когда американцы бомбили Вьетнам, то на одного убитого вьетнамца они расходовали несколько тонн бомб. Чтоб не соврать – тонн пятнадцать или семнадцать. И пояснялось, что это половина загрузки стратегического бомбардировщика или пять-шесть вылетов «фантома». Я тогда аж офигел – стратегический бомбардировщик одним вылетом убивает аж двух вьетнамцев! Тогда получается, чтоб перебить население какого-то небольшого городка, туда надо летать чуть ли не всем бомбардировщикам США! Ну, тут я точно не скажу, ибо цифр не знаю, но получается вроде того.

То есть большая часть бомб падает куда-то в другое место. Получается, вроде бы в белый свет как в копейку боеприпасы кидаться не должны, если опираться на сведения Кости, а с другой стороны – бомбы и так летят куда угодно, но только не в цель. Про стрельбу из автоматов мне говорили, что стреляют часто куда-то в нужную сторону, чтоб плотным огнем подавить врага. Он может даже и без потерь от этого огня отойти. Или это про пулеметы говорили? А, ладно. Время придет, и увижу. Если успею. Хотя в любом случае этот десяток снарядов мышей полевых в поле погонял или жаб зеленых в болотце, а нам ущерба от него нет.

Потом я проверил и смазал задрайки двери. Вроде как недавно я их открывал, и они работали, но коль начальство сказало – надо проверить и доложить. Доложил, а меня с Колей направили на покрытие дота – посмотреть маскировку и подправить, что нужно.

Потом, уже втроем, ходили на пункт боепитания, получали гранаты и винтовочный гранатомет.

Оказывается, нам в доте положен винтовочный гранатомет и десять гранат к нему. Еще нам были положены пять ручных гранат, и еще сверх комплекта – зажигательные бутылки. Пошли Островерхов, я и Борис с левого пулемета. Что такое винтовочный гранатомет, я и не знал. Повспоминал: в наше время вроде таких не было. Ребята, что служили, называли только подствольные гранатометы и автоматические. Мне было интересно, на какой из них будут похожи здешние гранатометы. Но нам его не выделили. Нет их сейчас, а вот остальное было. Мы с Борисом взялись за ящик с бутылками, а Островерхов понес гранаты. Я спросил Островерхова, что это за винтовочный гранатомет, но он не знал. В Гражданскую их не было. Старые солдаты, что на германской воевали, говорили, что у немцев есть гранаты, которые вставлялись в ствол винтовки и холостым патроном выбрасывались. А сейчас их Федор Ильич не успел увидеть. Борис сказал, что он мельком их раньше видел. На ствол винтовки надевается такая труба, в нее с дула вставляют специальную гранату и стреляют боевым патроном. Граната летит и рвется в воздухе. Насколько далеко, он не помнит, но вроде как дальше чем полверсты. По виду граната похожа на лимонку – такая же рифленая, только чуть другой формы.

По дороге перекуров мы не делали в прямом смысле, ибо несли бутылки с горючей смесью. Потому мы просто отдыхали. Пока гранаты получали, Пашу Черного опять посылали коменданта сопровождать к ротному. И он увидел интересное – оказывается, у нас в батальоне есть девушки. Точнее, одна, и она постарше нас, лет так под тридцать. Она зубной врач и выдергивала зуб повозочному из нашей роты. Мы за перекуром поговорили на эту тему, но так, чтоб только лясы поточить. Нам, естественно, ничего не светило, ибо у нее знаки различия, как у лейтенанта. Спросили Пашу, что он там интересного услышал, но он ничего сказать не мог, ибо все внимание сосредоточил понятно на ком. Он вообще зубодерного оборудования боится, но тут преодолел себя.

Я его понимаю – сам к стоматологу лишний раз не ходил, хотя и слышал, что сейчас зубы лечат менее болезненно, чем раньше.

Следующий день был днем падения Нарвы.

Мы об этом догадались не сразу, но потом это стало совершенно ясно. Ибо отступающие совершенно прекратили двигаться по шоссе. Было даже несколько групп, которые отходили не по шоссе, а полем. Они ушли подальше от дороги и бомбившейся Дубровки, но там наткнулись на проволочные заграждения. Пришлось посылать к ним проводника – показывать проходы.

Ходивший туда Моня говорил, что там были в основном пехотинцы, но, кроме них, еще и несколько вооруженных штатских. Наверное, это были какие-то нарвские ополченцы. Или, может, из какого-то другого эстонского города.

Моня спросил, как им пришлось воевать, ему односложно ответили, что тяжело. Потом добавили, что очень сильный у немцев огонь артиллерии и пулеметов. Про танки они ничего не сказали.

А потом наши подозрения насчет Нарвы укрепились. С той стороны уже начался огонь. Периодически – короткие налеты артиллерии, снарядов десять – двадцать на слух. То по одному нашему флангу, то по другому, то здесь, то там. Волох нам рассказал, что огонь такой называется беспокоящим. Его артиллерия ведет наряду с прицельным огнем по точно известным целям. А вот такой беспокоящий – для наведения паники и нарушения нашего маневра. Бояться его особо нечего, если в тот момент под него не попадешь. Наш дот рассчитан на противостояние 152-мм снарядам, так что надо еще поискать такую систему, что пробьет его. Они-то вообще существуют, но не на каждом шагу, а обычно бросаются на самые важные участки.

Канонада со стороны Кингисеппа притихла, но совсем не пропала. Это вселяло дополнительное беспокойство. Вообще беспокоиться было о чем, но мне отчего-то хотелось сладкого. Конфету, булочку, шоколадку. Вот странное ощущение: вроде бы как я к сладкому особого влечения не имел, разве что к мороженому. А вот поди ж ты: перед боем хочется – и все. Я понимаю, если б мне хотелось удрать побыстрее или там на мочу исходил…

Но хотелось сладкого.

Хотя если совсем честно, то уйти хотелось. И мочи́ тоже хватало. Но не до такого уровня, чтоб не выдержать и смыться побыстрее. Особенно когда отвлечешься на всякие мелочи вроде устранения задержек пулемета.

Вообще я по устранению задержек и наводке пулемета малость поднатаскался и некоторую уверенность в себе обрел, но вот стрельба… Из винтовки я стрелял только раз, и все три пули «пошли за молоком». А вот из пулемета – ни разу. Егор меня подбодрял, говоря, что «максим» очень точно стреляет, особенно с казематного станка, даже лучше, чем со станка Соколова. Так что если правильно навести, то пулемет сам все сделает. Даже «дегтярев» менее точно стреляет, и у него отдача резче чувствуется. Егор добавил, что при стрельбах из ДП оценки у него и его товарищей были ниже, чем при стрельбе из «максима». Я спросил, отчего так. Егор ответил, что, наверное, дело в весе. Тяжелый станкач устойчивее при стрельбе, чем легкий ручной.

Ожидание давило на нервы, и хотелось, чтобы что-нибудь произошло. Не важно что – приехала кухня, наступила ночь, начался обстрел… Лишь бы закончилось это давящее ожидание, которое с каждой минутой все труднее и труднее было терпеть. Я с разрешения Егора взял из коробки набитую ленту и стал «проверять» ее. Выдвину патрон, «протру» его, подровняю…

Ненадолго, но это помогало. А потом меня пронзила мысль, что это я не в компьютерной игре. Вокруг меня – не Deep Spaсe, не «Вольфенштайн», не «Сталкер». Что если меня убьют, то это – все, и без шанса на пересохранение. И заново я этот левел не пройду! И рана – это будет больно, а не внизу экрана будет снижаться уровень здоровья! Пронзило – это не просто так сказано, а реально такое ощущение в груди прошло! Бли-и-ин, меня аж заколотило, не хуже, чем тогда, на озере, когда я понял, что оказался не у того озера, возле которого ел-пил вчера! Я аж чуть не свалился со своего стульчика. Лента упала на пол, так что пришлось ее уже не для вида, а реально оттирать. Егор удивленно поглядел на меня, но ничего не сказал. А вообще он тоже бледный. Ну, насколько при нашем освещении это видно. Так меня плющило и колбасило, наверное, с полчаса. Потом постепенно отпустило. Но наводнение в отхожем ровике я устроил. Еще б чуть-чуть – и поплыла бы стенка. А может, и дот бы подмыло, будь он поближе.

Ближе к вечеру у меня была еще одна такая же «паническая атака». Такое название я видел в Катькином журнале, где психологи пишут про женскую психику. Я, правда, особо не вдавался, а просто так листал, но название запомнил. Наверное, у меня она и была. Прервалась «атака» по технической причине: начался артиллерийский обстрел. Снаряды ложились неподалеку перед амбразурами, потому комендант и скомандовал, чтоб закрыли заслонки амбразур. Сразу стало темнее. Обстрел быстро кончился, но один осколок звонко щелкнул по нашей заслонке. Она, конечно, выдержала. Комендант говорил, что заслонка рассчитана на 45-мм бронебойный снаряд, так что осколком ее не возьмешь. А вот что странно: я от этого попадания осколка не представил себя побитым этим осколком и не задергался еще больше; скорее – успокоился. А до этого я дергался без всяких поводов к этому.

Наверное, это оттого, что ощутил себя под надежной защитой. Раз вокруг меня бетон и броня, которые можно пробить только оружием определенной мощи, то, пока его тут не будет, другое оружие, что здесь есть, его не возьмет. Мысль вышла какая-то сумбурная, но смысл такой, что, пока немцы не найдут что-то сильнее, чем 152-мм калибр, бояться нечего. А если кое-что вспомнить, то даже после того, как немцы притащат тяжелые орудия, еще будет время повоевать. В «Военно-инженерном журнале», который я упер из комендатуры, говорилось, что при осаде Порт-Артура в 1904 году японцы использовали одиннадцатидюймовые орудия, попадания снарядов которых укрепления не выдерживали. Тем не менее крепость держалась еще месяца два. И, что самое интересное, я даже знаю человека, который туристом побывал в Китае и видел эту крепость через сто лет, то есть в наши дни!

Это отец Светки Феоктистовой, той девчонки, которая медитировать пыталась, но у нее не вышло. Она мне фотки показывала, что отец там делал. Я думал, что увижу груду обломков бетона, как на месте многих дотов на линии Маннергейма, а оказалось, что все выглядит далеко не до основания разрушенным. Правда, я не очень понимаю, что такое одиннадцатидюймовый снаряд, но догадываюсь, что это нечто особо убойное.

Так что я немного успокоился и продолжил выполнять то, что от меня требовалось. Но тревога не ушла совсем, она осталась где-то близко, готовая в любой момент прорваться наружу. Наверное, из-за нее я практически не помнил, чем нас в этот день кормили. Так вроде сытый. Вроде помню, что до обеда делал одно, а после другое. Но что я ел? Кто бы это подсказал…

И еще – за день я раза три вспомнил бабушку и то, что она мне говорила насчет того, чтоб Бога не забывал. Я б сейчас сходил и свечку поставил, только я не знаю, какой святой отвечает за выживание на поле брани. Но я думаю, что мне б в церкви сказали про это.

Только ближайшая церковь осталась в Кингисеппе. Может, в какой-то деревне она тоже была, но я не знал точно. Попробовал вспомнить «Отче наш», но дальше «хлеб насущный даждь нам днесь» не вспомнил.

Вечером этого дня в дот доставили важный груз – два ящика весом килограмм по двадцать пять. Мы по приказанию Волоха разгребли наши патронные запасы, поставили привезенные ящики поглубже и заставили их ящиками с патронами. Это были ящики с толом. Передали также детонаторы и бикфордов шнур. Взрывчатка нам была дана на случай необходимости подорвать дот. Когда наступит эта необходимость, то приказ нам передадут. Тогда в верхней крышке ящика надо удалить дощечку, и под ней откроется гнездо под взрыватель.

Авторский комментарий

К этому моменту Кингисеппский УР выполнил задачу по удержанию своих позиций до отхода нарвской группировки 8-й армии из Эстонии. Ее таллинская группировка продолжала оборонять столицу Эстонской ССР до конца месяца. А соединения армии, сражавшиеся у Нарвы, избежали окружения между Нарвой и Кингисеппом и смогли отойти на восточный берег реки Луги. Погибшие бойцы и командиры 3-й и 4-й рот 263-го ОПАБ, 266-го ОПАБ, части 191-й сд и Нарвского рабочего полка пали не зря. Они не дали немецкой пехоте отрезать нарвскую группу от переправ через Лугу.

Управление 11-го стрелкового корпуса, 11-й, 118-й, 48-й, 268-й, 125-й дивизий, часть сил 191-й дивизии, полк 4-й дивизии народного ополчения, Нарвский рабочий полк могли продолжить воевать на правом берегу реки.

Кингисеппский УР остался на другом берегу, обороняя получившийся плацдарм. 8-я армия даже решила упрочить его положение, нанеся удар на Кингисепп и восстановив статус-кво. С 18 августа начинаются попытки отбить город у противника. Город атакуют превратившийся в стрелковую часть 266-й ОПАБ, часть сил 191-й дивизии, Нарвский рабочий полк, ныне входящий в состав 11-й стрелковой дивизии, саперные подразделения. Упоминаются еще моряки и даже танки 1-й танковой дивизии. Результат атак описывается по-разному – от взятия всего города до захвата северо-восточной окраины Кингисеппа. Танки даже прошли через город и вернулись. Но контрударом противник вновь овладел Кингисеппом. Бои под городом шли до 22 августа. Взятие города обычно датируется 20-м числом.

Но бросив силы на взятие города, командование 8-й армии не обратило достаточного внимания на пехотное заполнение УРа. Противник воспользовался этим и нанес в ночь на 19 августа удар в направлении Дубровки, в тыл обоим линиям обороны УРа.

Комендант УРа майор Котик уже не раз просил командование усилить УР пехотой и прочим. Ему отвечали, что посланы делегаты связи с соответствующими распоряжениями. И действительно, 18 августа от 191-й дивизии в УР пришли два батальона и одна рота из третьего плюс две минометные роты. Прибывшие подразделения развернулись фронтом на запад и на восток, потому что ожидать атаки можно было с обеих сторон.

Атака на Дубровку застала батальон 191-й дивизии под командованием Петрова врасплох, батальон разбежался и оставил Дубровку к 5 часам утра. Противник вышел в тыл сооружениям, гарнизоны которых не ожидали этой атаки и оказались в крайне опасном положении. Их основное вооружение было смонтировано с расчетом на отражение атаки с запада, а не с востока. Личный состав гарнизонов был далеко не полностью вооружен стрелковым оружием, и даже не у всех командиров имелось личное оружие. Пехота же полевого заполнения разбежалась.

Дубровский узел УРа оказался на грани прорыва и уничтожения.

…Меня разбудила жуткая какофония. Я, наверное, только что заснул, сменившись с поста, а вот теперь голова никак не соображала, что со мной и где я. И почто меня будят так рано? Я сел на лежанке, голова еще спала, а глаза все еще были закрыты. И тут меня немилосердно встряхнули за плечо, так что голова едва не оторвалась. Глаза наконец разлепились и увидели Островерхова.

– Не спи! Тревога!

Спали мы не раздеваясь, только ботинки и обмотки снимали. Ах да, и ремни с пилотками. Я послушно, но страшно медленно потянулся к ботинкам. Островерхов расталкивал еще кого-то.

Теперь я уже стал понимать, что будят нас, колотя в гильзу, что висит у дота, а откуда-то до нас доносится стрельба. Шнурки завязал и разобрал, что это не просто стрельба, а такая, которую я никогда в жизни не слышал, даже сильнее, чем в кино. Когда намотал обмотки, то осознал, что стрельба с востока. Уже было ясно, что работают пулеметы и пушки. Надевая на ходу снаряжение, я вылетел в ход сообщения, обо что-то споткнулся, но не упал, проскользнул в дот и занял место по боевому расписанию. Егор уже был на месте и даже вставил ленту. С топотом влетали опоздавшие. Ага, я тут не самый великий разгильдяй. А шея аж заболела – хорошо меня Федор Ильич тряхнул. Теперь мне остеохондроз много лет не страшен. Интересно, а если меня за другое место так хватануть, произойдет ли профилактика остеохондроза поясничного отдела?

Тут я аж с подвыванием зевнул и заразил этим Егора. Но тот зевал потише и прикрывал рот ладонью – а вообще мама мне когда-то давно говорила так делать.

Стрельба длилась с полчаса, потом стала стихать, но при этом несколько приближаться. Я вопросительно поглядел на Егора, но он смотрел на меня, тоже ничего не понимая.

С запада не стреляли. Было еще темно. Мы сидели и думали, что ждет нас через какое-то время. Я-то точно об этом думал, и, скорее всего, остальные тоже. Ну, может, Островерхов как уже повоевавший или Волох как офицер (ой, то есть командир) о чем-то другом думали.

Волох попытался дозвониться ротному, но, видно, связи не было. Рации в доте не имелось. Один кронштейн для крепления[14]. Хотя радист у нас во взводе числился. Это Моня. Но, впрочем, у нас числился и электромеханик, хотя из электрического у нас был только телефон. И фонарик-динамка у взводного. В свое время объяснили про то, что организация взвода рассчитана на новые доты с электрогенераторами. А коль нас посадили в старый дот, в котором генератора нет, то зачем нам электромеханик к нему? Вот он и займется тем, что более нужно. А именно – насосом Альвейера[15]. Вручную. А посадили бы нас в полевые укрепления, где принудительного охлаждения нет, то был бы, к примеру, подносчиком.

Через полчаса Волох не выдержал и скомандовал нам с Егором снять пулемет, переставить его на полевой станок и выдвинуться на запасную площадку слева. Ну, мы и взялись. Штуцера отсоединили, ленту вынули, со станка сняли, дальше Егор взял тело пулемета и одну коробку с лентой, я же взял вторую коробку и пошел брать станок Соколова. Волох шел за нами и, пока мы тело на станок водружали и ленту вставляли, всматривался в темноту, в сторону Дубровки. Там все еще продолжалась стрельба, хотя уже разрозненная. То там пара выстрелов, то пулемет очередь выпустит, то опять отдельные выстрелы, то небольшие взрывы. Пулемет оттуда, видимо, завысил прицел, и красные трассеры пошли в нашу сторону. Но нас бы они задели, если бы мы летали метрах в десяти над землей. Интересно, это в нас стреляют специально или пулеметчик действительно прицел неверно установил? Затем из Дубровки взлетели две зеленые ракеты.

Волох негромко выругался и сказал нам, чтобы мы вынули лопатки и устроили позицию на заднем валике хода сообщения, чтоб можно было стрелять по Дубровке. Уже готовая площадка для этого не годилась. Мы принялись за дело. Комвзвода велел нам не хлопать ушами и сбегал в дот, откуда принес ракетницу и патроны к ней. Новая площадка была еще не готова, как взводный скомандовал: «К бою!» Мы крякнули и перетащили пулемет на противоположную часть хода сообщения. Тут я с запозданием подумал, что щита-то у нас на пулемете нет и от пуль прикрыться нечем. Странно, а я отчего-то не переживаю, как давеча, и меня не колотит. Готов подавать ленту.

Слева от меня прозвучал негромкий хлопок, и вскоре над нами взлетела осветительная ракета. В ее неярком свете впереди стали видны фигурки, двигающиеся в нашу сторону. Егор шевельнул стволом, ловя их на прицел. Значит, это атака. Я вздохнул поглубже и задержал воздух, напружинив живот. Это я когда-то читал, что так делают самураи перед боем. Вроде как это помогает сосредоточиться и отрешиться от ненужных размышлений.

– Отставить огонь! Это свои!

Ну и глаза у Волоха! В таком тусклом свете разглядел! Или это так бинокль помогает?

Через несколько минут действительно к нам подбежали несколько красноармейцев, но они не остановились и не спрыгнули к нам в окоп. Не сбавляя скорости, рванули дальше, в лес. Насколько я разобрал, оружие было не у всех. Взводный этого бегства не ожидал, и команду «Стой!» для них прокричал уже им вслед. Но она их не остановила, как не помогло и многоэтажное ругательство. Беглецы скрылись.

– Видали шкурников?!

А это уже нам.

– Так точно.

– Так вот, запомните: такое бегство в боевых условиях карается расстрелом. За трусость, без различия звания и заслуг. На финской, в соседней дивизии, расстреляли перед строем командира дивизии. И с ним комиссара дивизии и начальника штаба. Чтоб не бегали. А мы – уровцы, нам отходить не положено. Мы стоим до конца. Но пасаран!

Тут Волох не выдержал и снова покрыл сбежавших пехотинцев, Гитлера и всех его пособников долго и со всех возможных позиций.

Постепенно светало. Из Дубровки стрельба прекратилась, но ракеты еще взлетали.

Но чем светлее становилось, тем мне было все более не по себе. Опять накатило беспокойство и стали подрагивать руки. Во рту пересохло. Странно, во тьме не боялся, что кто-то втихаря подползет, а на свету начался мандраж. А что это за слово взводный говорил: «Нопасаран?!» Звучит как название лекарства. А, по телику рекламировали такое лекарство – «Новопассит» для успокоения нервов. Но это в моем времени, а здесь оно разве должно быть?

Я шепотом спросил Егора про это.

– А ты что, не знаешь эти слова? Это девиз испанских республиканцев! Он означает – они не пройдут! Враги, в смысле, не мы. Ах да, ваша Латвия испанцев не поддерживала, это Союз им помогал бороться со своими и приблудными фашистами.

Вот ведь хрень несусветная, чуть не лопухнулся! А уже расслабился и подумал, что все знаю!

Черта лысого! От злости на себя у меня даже мандраж прошел. А пока взводного не было (он вернулся в дот), я перемотал обмотку на левой ноге, ибо она сползла. Отчего-то у меня получается на правой ноге нормально, а вот на левой – похуже.

Появился Волох вместе с Моней. Вслед за ними пришел второй номер Бориса, Федя Калашников.

– Красноармеец Егорычев, берите у Калашникова коробку с дисками. Все за мной.

Волох двинулся по ходу сообщения (это его мы недавно углубляли по приказу комбата), за ним Моня с «дегтяревым», затем я с коробкой, а Федя пыхтел сзади нас. Куды ж это нас ведут?

Хоть я и недавно в армии, но уже понял, что любопытство в ней поощряется только иногда, так что пока лучше помолчать. Из хода сообщения мы вышли в лес и пошли куда-то на северо-запад. Но идти пришлось не очень далеко, мы вышли на поляну, битком набитую народом. Были там и знакомые лица из нашей роты, и другие, явно из пехоты. Пехотинцы выглядели более потрепанными, а части предметов снаряжения у них недоставало. Вместо двух положенных подсумков порой был лишь один, а гранаты они чаще открыто крепили на поясе, чем в гранатных сумках. Кое-кто носил малую лопатку открыто, без чехла, просто заткнув за пояс. Вообще я, кажется, видел, как так лопатку носили немцы на снимках из инета. А вот для чего они так делают? Взводный отправился на середину поляны, к кучке командиров, которые там явно совещались. Мы же устроились возле куста орешника и устроили перекур и обсуждение ситуации. Но о ситуации мы могли сказать только то, что нас куда-то привели и ждет нас что-то необычное. Федя высказал идею, что мы куда-то отходить будем, но его никто не поддержал. Моня возразил (вполне резонно), что отходить мы бы отходили все, и с вещмешками. Да и станковые пулеметы тоже бы взяли. Я, как обычно, от комментариев воздержался.

Уже было совсем светло. Вернулся Волох и скомандовал нам идти налево, за ним. Мы поднялись и переместились к большой группе людей из нашего батальона. Их было больше полусотни, а может, и больше. Но никого из офицеров – тьфу, опять я сбился! – командиров не было. Волох скомандовал подняться и построиться в две шеренги, что мы и выполнили. На других концах поляны народ тоже начали поднимать. К нашему строю подошла целая группа командиров. Такое впечатление, что я столько их одновременно не видел за месяц. И комбат, и комиссар, и ротный. Вот этих двух лейтенантов я не знаю, это Волох, вот это командир третьего взвода, а это – вот неожиданность! Наш оперуполномоченный. Его я не видел аж с присяги.

Комбат обратился к нам:

– Товарищи красноармейцы и младшие командиры! Нам предстоит выполнить ответственное задание командования! Надо выбить противника из деревни Дубровка и не дать немцам рассечь наши позиции надвое. От успеха нашей атаки зависит удержание позиций, которые мы возводили больше месяца. Надеюсь на вас, сынки!

А и правда, мы тут ему в сыновья годимся, комбату явно больше сорока. Следующим был комиссар батальона. У нас во взводе говорили, что он с завода «Большевик», начинал там работать молотобойцем. Среди рабочих еще при царе листовки распространял, за что его в тюрьму посадили, где он сидел до Февральской революции. Восставшие солдаты его освободили. А потом он при Керенском тоже в тюрьму попал, потому Октябрьскую революцию чуть не пропустил. В Гражданскую он воевал, только я не запомнил, против кого. Кажется, против Юденича.

– Товарищи солдаты! Да, не удивляйтесь, вы все – солдаты Революции. И за вашими спинами – колыбель этой самой Революции, город Ленинград. Там эта Революция родилась, свергла сначала царя, потом богатеев и дала нам возможность быть хозяевами своей страны. И примером для других людей, как нужно жить. Потому эту Революцию уже который раз пытаются потопить в крови. Сначала казаки Крымова, потом немцы Вильгельма, потом белоэстонцы, англичане, белый генерал Юденич, атаман Балахович, финны и прочая сволочь, которой наша Революция – кость в горле. И здесь вот – то самое место, где Юденич два раза был бит! Отсюда его армия окончательно убежала за границу, где перемерла от тифа в лагерях, куда их сунули благодарные за труды зарубежные хозяева! Вот так кончаются все те, кто посягнет на нашу Революцию! Смерть немецким захватчикам! Да здравствует наша победа! Да здравствует дело Ленина – Сталина!

Я чуть не заорал «Ура!». Соседи в строю – тоже.

– Товарищи командиры! Выводите взводы на рубеж атаки!

Это уже командует комбат.

Мы уходим еще левее и разворачиваемся в цепь по опушке леса. Впереди – эта самая Дубровка. До нее с полкилометра, и место открытое, только впереди, на лугу, стоит пара сарайчиков. Дома деревни мне плохо видно, могу разобрать, что часть из них разрушена. Кое-где над крышами – дымки.

Стрельба слышна, но не из деревни, а где-то в стороне, как мне кажется.

Вдоль нас, пригибаясь, двое бойцов тащат деревянный ящик и оделяют нас гранатами РГД. Получаю две гранаты и запалы, вкладываю их в сумку. У меня сумка для них не отдельная, а объединена с чехлом для лопаты[16]. Гранаты отдельно, запалы отдельно. А руки подрагивают, в груди немного спирает дыхание и какое-то ощущение на щеках, будто они похолодели.

– Примкнуть штыки, дозарядить оружие, вставить запалы!

Мы дружно начинаем щелкать металлом. Когда щелканье умолкает, напряженно ждем. В душе борются два чувства: остаться тут и побыстрее рвануть вперед. Нетерпение постепенно нарастает, и прямо-таки хочется сорваться с места. В голову лезет имя: Алькор. Напрягаю память и вспоминаю, что это имя певицы. Наверное, она так в честь какой-то эльфийки назвалась[17]. Я как-то был на ее концерте, да и кассета с ее песнями у меня есть. В основном там про разные легенды, вроде «Рагнарока» или «Демона дороги». А больше всего мне нравится песня про волшебную скрипку. Я прикрыл на секунду глаза и словно услышал ее голос:

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!

Я вспоминал дальше и словно набирался энергии. Вроде это песня не боевая, не марш, не гимн, а все равно я словно вырастал и подымался, как дерево. И я словно поднялся над кронами других деревьев, взглянул на окрестный мир, обвел вокруг себя взором, не знакомым с астигматизмом. Вот я и мои друзья. Вот время и место. Вот для чего я родился. Чтоб жить здесь и защищать все это.

Взводный командует атаку. Подхватываю коробку с дисками и вслед за Моней выхожу из леса, держась правее его. Слева и справа от меня развертывается цепь. Левее и чуть впереди идет Волох с пистолетом в руке.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким

струнам,

Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим

буруном,

И когда пылает запад, и когда горит восток.

Нас замечают не сразу. От деревни вначале слышится редкая стрельба. Потом начинает оттуда короткими очередями стучать пулемет. Пули посвистывают где-то выше головы. Вроде мне говорили, что свою пулю ты не слышишь… Справа из цепи вывалился кто-то и упал лицом в землю.

Очередь проходит над головой, аж вжимая голову в плечи.

Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза

чудовищ

И погибни славной смертью, страшной смертью

скрипача!

По команде переходим на бег. Лопатка уже за поясом, в правой руке – граната. Только бы добежать, только бы увидеть глаза чудовищ и дорваться до их глоток…

По цепи несется: «Ура-а-а!!! За Сталина! За Родину!»

Я подхватываю: «За Сталина! За Родину!»

…Мы брели с Моней обратно в дот, именно брели, потому что вымотались. Да и груза было предостаточно. Воевавшие ребята про такие ощущения мне рассказывали и называли это «отходняком». В слабой степени такое бывало и со мной после грандиозной драки. Ну, вы поняли, о чем речь: эйфория, что живой и так, особенно не словивший, слабость во всем теле, и все это как-то причудливо перемешано. Душа прямо летит вперед, а ноги волочатся. И настроение такое, как лоскутное – то радостно, то горько, то пробивает на «хи-хи», то хочется всего этого не видеть, в кусты забиться и долго оттуда не выходить. Моне чуть веселее, чем мне, он даже поет, а я подтягиваю, хоть половину песен не знаю. Но это ему и мне не мешает. А вот теперь потянуло меня петь и… «щас спою» – даю какую-то дикую мешанину из разных песен, что когда-то слышал; то из Летова про болванку, в танк ударившую, то «Цветок и нож» (только с последнего куплета). Моня тоже пытается подпевать. Затем он начинает: «Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней»… Я с этим согласен без всяких примечаний.

Бредем мы вдвоем, потому что Федя точно отвоевался. Им сейчас медики занимаются, и плохие у меня предчувствия. Взводный, может, и вернется – но чуть попозжа́. По крайней мере, он сам так хочет. А что скажут врачи насчет распоротого штыком плеча – я не в курсе. Сашке Лысому в Чечне плечо прострелили из «калашникова», но он из строя не вышел, потому что некуда было выходить, так и стрелял до конца боя. А вот никого из тех, кого на войне штыком ранили, я в своей жизни не встречал, потому и не готов сказать. Подрезанных-то на улице я видел, но там нет нужды дальше стоять, можно сразу в больничку отправляться, и это даже лучше – здоровее будешь. Настроение уходит в противоположный угол ринга. Вспоминаются наши, убитые на пустом месте перед деревней и убитые в самой деревне. И не только погибшие в самой атаке, но и явно застреленные при отходе.

Кстати, если я правильно понял, с нами в атаке были ребята из того батальона, который ночью из села немцы выбили. И сейчас они там остались. Надеюсь, нам в следующую ночь не придется выбивать немцев снова. Или днем. Моне весело. Может, ему, когда руку перевязывали, чего-то вкололи типа тех шприц-тюбиков, про которые ребята толковали? А есть ли они в это время? Вообще, можно и из простого шприца… Ладно, гляну, что у него со зрачками. Морфий, промедол и герыч должны зрачок сужать. А вот сужают ли трамал или налбуфин – фиг его знает.

Пить хочется. Тяну трофейную фляжку, откручиваю колпачок – блин, коньяком тянет из горлышка!

Может, не «блин», а надо хлебнуть, чтоб отпустило, – ребята толковали, что это самое оно, только у них не всегда возможность была отходняк так перебить. Нет, не хочу.

– Моня, ты трофейного крепкого хочешь хлебнуть? Чтоб не так болело?

Моня поворачивается, отрицательно мотает головой и продолжает: «Церкви и тюрьмы сровняем с землей!» Нет, зрачки у него нормальные, не точечные, как это бывает у тех, кто укололся.

Беру свою флягу – вот водичка в самый раз. Полфляги уходит в меня, как в сухую землю. Не страшно – до дота уже недалеко, а скважина в нем пересыхать пока не собирается. Видимо, эйфория с меня схлынула совсем, и на душе невесело уже, и ноша к земле тянет. Весу-то до фига и более – коробка с дисками, подобранная наша винтовка, немецкая винтовка, в подобранном же вещмешке два немецких котелка, какой-то пакет вроде плащ-палатки, что у убитого немца на груди висел, подсумки с двоих немцев и всякое другое вроде картошки, которую немцы где-то заимели, но приготовить не успели. А теперь мы приготовим. Подобранная винтовка – без штыка, но чего к халявному придираться? И в противогазной сумке – трофейная фляжка, где этот коньяк выявился. А рядом там же немецкие патроны, что я из ленты повынимал. Раз уж есть трофейная винтовка, то второй раз немецкие патроны могут не скоро попасться. Моня тащит пулемет и Федину винтовку, а еще в противогазной сумке у него немецкий пистолет в кобуре. Это мы для Островерхова зажали. Тем более если комендант в госпиталь загремит, то командовать нами будет Федор Ильич. Вот и будет ему командирский символ. А свою винтовку он отдаст еще кому-то. Нам-то пистолет таскать начальство не позволит.

Порадуюсь хоть трофеям.

Застрочит из пулемета

Пулеметчик молодой!

Петь немного больно – болит губа, по которой мне немец вделал, болят и шатаются зубы за ней, но пою. Еще бы гитару и к ней еще пару рук отрастить, чтоб можно было и добро тащить и играть одновременно…

Авторский комментарий

Пока красноармейцы Скобликов и Егорычев идут к своей точке, где их встретят как героев, мы немного в описаниях забежим вперед. Только что взятая утром Дубровка будет оставлена после обеда, причем без давления противника. Командир 191-й дивизии пришлет приказ батальону Петрова, обороняющему Дубровку, об отходе за реку. В два часа пополудни батальон покинул позицию, чем воспользовался противник и прорвал оборону УРа, ударив в брешь, открытую отходом батальона из Дубровки. Немцы ударили и с запада. Удар с тыла привел к гибели расчетов противотанковых пушек, стоящих в дзотах в глубине обороны. Повернуть орудия навстречу атаке не давала конструкция сооружений, а самооборона была затруднена недостатком стрелкового оружия у гарнизонов. Сбитый ударом во фланг и тыл, батальон 559-го стрелкового полка побежал. Оборона УРа начала рассыпаться на отдельные очаги сопротивления.

Комендант УРа майор Котик пытался остановить отходящий к переправе батальон Петрова, но ему предъявили приказ командира дивизии о снятии батальона с позиций и отходе. Пришлось контратаковать не батальоном Петрова, а теми, кого нашли. Комендант УРа, начальник штаба и уполномоченный особого отдела во главе собранных ими бойцов остановили бегство 559-го полка и контратаками удержали плацдарм у деревни Сала с переправой и близлежащими дотами. Бегство останавливали применением оружия, расстреляв младшего лейтенанта и рядового бойца. Доты первой линии подверглись атаке с двух сторон, противник применял артиллерию, танки и огнеметы. Три дота и два дзота первой линии были разбиты уже к вечеру. Что произошло с дотом номер 16, который находился за дорогой, осталось неизвестным. Фактически это означало гибель первой линии обороны. Вторая линия еще держалась, но немцы постепенно отжимали ее защитников к реке.

Нас встретили как героев. До обеда мы купались в потоках всеобщей любви, вот только отдыха нам предоставить не могли в качестве награды. Война… Взяли в руки лопаты и стали копать. Немцы могли снова атаковать, и опять же с тыла, а амбразуры у нас смотрят больше на запад и юго-запад. На восток смотрит только амбразура обороны входа. Но какой там у нее сектор обстрела – смех один! Потому мы по приказанию Островерхова вырыли в тылу дота полукольцевую траншею, соединив ею оба хода сообщения. К устроенной нами импровизированной площадке добавили еще одну для «максима» и одну для «дегтяря», да и эту утреннюю площадку окультурили. На послеобеденный период Федор Ильич запланировал устройство еще нескольких стрелковых ячеек и перекрытой щели для укрытия. Это для того, чтоб не всем при обстрелах бегать в дот и из дота. В ней укроется дежурный расчет. Для нее нужно было бы иметь бревна для наката. Паша Черный, когда сопровождал взводного, видел, что неподалеку есть хорошая сосна, поваленная взрывом бомбы. Высота у нее метров шесть или чуть больше, так что на щель точно хватит. Топор в доте был, а вот пилы нет. Ну ладно, что-нибудь придумаем.

Обед сегодня был понятием чисто символическим – как середина дня. Утром в дот принесли еду и предупредили, что теперь будут доставлять еду два раза в день, утром и вечером, а суточная порция будет делиться поровну. Днем будем только хлебушек жевать, а с темнотой отъедимся.

Поскольку мы утром в атаку ходили, нам наши порции оставили в котелках. К нашему приходу они уже остыли, но мы все уплели за милую душу.

К обеду прибыл весь забинтованный Волох, который не захотел эвакуироваться. Наши труды он одобрил и занялся переговорами с соседними дотами, чтоб добыть у кого-то пилу.

Переговоры прервал артналет. Он был немного не такой, как раньше, и длился дольше. Такое впечатление, что немцы уже знали, где наши доты, и последовательно обстреливали каждый из них, постепенно смещая огонь по линии их расположения. Может быть, это неправильное впечатление, но именно так я подумал. Тягостное ощущение, когда ожидаешь, что вот сейчас немцы изменят прицел и снаряды будут падать прямо на тебя… Нам взводный уже не один раз говорил, что дот рассчитан на прямое попадание 152-мм снаряда, но все равно на душе давило и давило… Я себя успокаивал тем, что доты построены уже давно, явно не менее двух лет назад, а может – и все пять. Или даже больше. А бетон со временем набирает крепость. Вот насколько он станет крепче за пять лет – этого я не знал. По крайней мере, я мог рассчитывать, что если в дот попадет такой снаряд, как взводный говорил, и дот не рухнет, то более слабые снаряды могут попадать не раз и ничего нам не сделать. Теперь надо вспомнить, часто ли встречаются такие калибры. В журнале, что я смотрел в комендатуре, была организация японской дивизии. А вот в ней орудия были послабее. Япония – страна богатая, не чета тогдашней Латвии, так что она много чего могла себе позволить. А как с этим у немцев? Да точно не помню. Что-то когда-то я про это слышал, но, естественно, не запомнил. Зачем оно мне было тогда? Мои попытки вспомнить прервало прямое попадание в дот.

Сразу стало темно и страшно. Отчего темно: бронезаслонки были закрыты, чтоб внутрь осколки не залетали, а «летучие мыши» погасли от удара. Каземат наполнился цементной (ну и, наверное, обычной тоже) пылью. С полминуты примерно мы сидели во тьме и тревоге, пока вновь не зажгли лампы. А потом стало ясно, что вред от снаряда был только тот, что мы пыли наглотались и теперь надсадно кашляли. Наверное, еще и маскировку разметало. Но это позже – затихнет огонь, тогда и полезем поглядеть. Огонь постепенно смещался к северу. Вообще есть еще одно неудобство – уши немного болят, вроде того, когда в наушниках со звуком переборщишь. Да, вроде как и действительно не пробили, но последствия есть. Я повертел головой – трещин и обвалов не вижу. Свет – только от ламп, значит, дневного света в дырку не будет. Все живы, на местах и кашляют.

По команде Волоха открыли заслонки, и… лучше мы бы еще покашляли от пыли. Потому что пришлось кашлять и от горелой взрывчатки. Воевавшие ребята рассказывали, что в воронках после взрыва еще долго стоит охренительная вонь – даже до рвоты довести может. Паша Черный заработал вентилятором, но вытянуло всю гадость не сразу, мы еще успели всласть покашлять.

Я подумал – а не применили ли немцы какую-то отраву в снарядах? Но вроде на этой мировой войне такого не было, это в Первую мировую все старались. Начал напрягать память, вспоминая, что нам недавно про противохимическую защиту рассказывали: вроде как тех самых специфических запахов, что у отравляющих газов – не чувствуется. Глаза терпят. Совершенно не так, как три года назад, когда мне прямо в морду из баллончика брызнули. Наверное, все-таки нет тут отравляющих газов.

Э-э, а я и не заметил, что Островерхов уходил, зато увидел, как он вернулся и что-то доложил взводному. Взводный поднялся, встал так, чтоб его слышали на всех постах, и громко, командным голосом объявил, что снаряд дот не пробил. Разметал землю и маскировку, а на бетоне сковырнуто сантиметров десять толщины. А покрытие у нас толщиной почти метр. Будем жить!

Авторский комментарий

Гарнизон точки пребывал в приподнятом настроении и не ведал, что в составе воюющего под Кингисеппом XXXVIII армейского корпуса вермахта имеется 3-я батарея 109-го артиллерийского батальона, вооруженная 210-мм гаубицами. Доты класса защиты М1 в 21-м УРе вообще-то были, но именно их дот на удар такого снаряда не рассчитывался.

А дальше стало хуже. Спустя часок обстрел возобновился, но он был уже не таким. Стреляли куда чаще и больше, но явно меньшим калибром. В дот еще раз попали, но на сей раз даже лампы не потухли. Только опасно закачались на крючках. Пыль была, но поменьше.

Но в промежутках между взрывами стала слышна стрельба. Волох поднял перископ, несмотря на опасность его повреждения, но сколько ни вертел его в разные стороны, атаку на нас не обнаружил. Откуда шла пулеметная стрельба – определить было сложно, так как мешали взрывы. Соседние доты тоже ответили, что они не атакованы. А откуда тогда стреляют? Может, нас обошли и отрезали от первой линии или от реки? Тогда будет полная задница. Наши пулеметы на открытых площадках – это не то, что в доте: кто знает, сколько с ними продержаться удастся, когда мы открыты всем ветрам и осколкам… Патронов пока полный комплект, но надолго ли его хватит? Запасов еды в доте нет, разве что наши утренние трофеи. Килограмма четыре картошки и пара банок немецких консервов, что оказались в небольших сумках у немцев на поясе. На десяток человек – разок поесть хватит. А на второй раз – два пакета сухарей, что были в тех же сумочках. На третий раз будет кофе из того же источника, но без сахара. Почему-то у немцев сахара с собой не было. Или они его хранили в чем-то другом? Сейчас уже не спросишь у хозяев, в каком кармане им сахар положено носить, – промолчат, гады, и шлангами прикинутся…

Обстрел стал совсем редким, раз в пару минут, а иногда и реже. Пулеметная стрельба и нечастые выстрелы из пушек доносились откуда-то с запада. Что там происходит, кто стреляет – непонятно. Но предчувствие было каким-то гадостным. Наверное, такое же было у моего дружбана Славки Кота, когда на него заводили дело за кастет. Он дней десять ходил и не знал, чем это все кончится. Он мне потом рассказывал, что чувствовал себя, как в американском кино. Там часто показывают бомбы с таймером, где идет отсчет времени до взрыва. И разноцветные проводки, которые нужно резать, но… можно перерезать и не тот. Вот так происходило с ним – он как бы резал, резал, а часы все считали и считали, и непонятно, когда остановятся. В его случае родные нужную сумму проплатили, знакомых – больших людей – попросили помочь, те даже обещали, что все кончится хорошо, а его все вызывают и вызывают… и разговор ведется как с последним засранцем, которого завтра за шкирку – и на зону. Так вот он и дергался, пока на одиннадцатый день его не вызвали и не сказали, что дело закрыто. А еще за пару минут до того под дверью кабинета он не мог быть уверен, что все обойдется. Славка, как только расписался в бумагах, немедленно пошел домой и нажрался, как последний «синяк». Даже, крендель эдакий, дружбанов не пригласил.

Но мы поняли его и не в обиде были. Тем более Славка за такую скорость отмечания и пострадал, свалившись с балкона в куст шиповника. Убиться он не убился, ибо жил на втором этаже, но шипы ему пятую точку опоры изрядно подпортили. Так что получилась, как в песне поется, «радость со слезами на глазах». Я вспомнил, как Славка лежал на кровати и морщился при движении, и даже чуть посмеялся этому. Егор удивился, что меня в такой непонятной ситуации на смех пробило. Я ему рассказал, только, естественно, подправил описание, убрав наши реалии, но добавил красок в страдания Славки. И Егору тоже настроение чуть поднял. Так что Славка нам малость помог, через годы и километры, не так скиснуть от неприятных перспектив.

А ближе к вечеру пришлось и пострелять. Нас атаковали с двух сторон, но, как выяснилось, не очень активно. Со стороны первой линии обороны и с тыла. Обстрел был тоже, но очень жидкий. Мы даже обнаглели и не закрывали бронезаслонки. Немцы особо вперед не рвались и, встреченные огнем пулеметов, откатились. У нас в доте стрелял в основном левый пулемет. Поскольку пулеметы на открытой позиции чередовались, то сейчас была очередь расчета среднего пулемета. Они тоже стреляли, но совсем немного, неполную ленту. А нам с Егором пострелять не пришлось вообще – мы противника даже и не увидели. Зато хлебнули полной чашей другого. Работавший пулемет расстрелял четыре ленты и изрядно подпортил воздух пороховыми газами. Дополнительно загазованности способствовало то, что гильзы постоянно застревали в гильзоулавливателе[18]. Первый номер не выдержал и без команды сорвал резиновый мешок-гильзоулавливатель с установки. Гильзы теперь свободно падали на пол, но оставшиеся в них пороховые газы при этом не отсасывались из мешка, а свободно поступали к нам в казематы и организмы. Хоть все заслонки, кроме средней, были открыты и Паша трудился на вентиляторе, но не успевала вся гадость уходить. Сначала было ничего, словно мы остограммились или пива попили, но потом головы трещали изрядно. Волох здорово ругался, особенно на инициатора срывания мешка, сказав даже, что ему помощники Гитлера в гарнизоне не нужны, ему достаточно немцев. Досталось и Островерхову, хоть он и говорил, что раньше в дотах не служил и не знал про такую особенность. А при стрельбе на открытом воздухе пороховые газы не страшны. Я еще подумал: а чего сам Волох поздно это обнаружил и не пресек в самом начале? А потом решил, что, наверное, ему от раны плохо стало и он оттого упустил момент для вмешательства. Лицо у него было бледное, но я не знал – это от раны или от отравления газами. Егор был скорее красным, у меня же зеркальца не было, чтоб на себя глянуть.

Головы у многих болели, потому Моня, который одновременно исполнял обязанности санинструктора, пострадавшим раздал какие-то пилюли. Я пилюлю тоже съел – помогло, хоть и не сразу. Егор отказался – он не любил разное аптечное добро и потому решил терпеть.

Вечером я занялся чисткой винтовки. Когда утром мы с Моней приволокли оружие в дот, я попросил Островерхова отдать мне немецкую винтовку. Он удивился просьбе. А я, честно, и сам не знаю, отчего попросил его об этом. Так вот, всплыло желание – и все. Но пояснил тем, что я с ней знаком, а другой безоружный может и не знать, как с ней обращаться. Когда Федор Ильич спросил, а где я с ней ухитрился познакомиться (ведь в латвийской армии я не служил, а коль служил бы, то в ней не «маузеры» были), я ответил, что раньше рядом с нами жил старый охотник-латыш, вот он и давал нам, мальчишкам, уроки, как с нею обращаться. Только у него она была подлиннее, чем эта. Вот сказал и понял, что опять что-то ляпнул. Но Федор Ильич мне отдал ее и патроны к ней. Один немецкий комплект подсумков оставили мне, а второй отдали Паше. Но Паша тут же обнаружил, что наши обоймы в него не пролезают. Островерхов с тяжким вздохом отобрал подсумки у Паши и спрятал, сказав, мол, на что-нибудь пригодятся.

А во время чистки сюрприз ждал уже меня, а не Пашу. У немцев, оказывается, шомпол был не цельным, а разборным. И каждая часть – в разных винтовках. Оттого я почистил ее по сокращенной программе – насколько моего куска хватало. Когда я пожаловался Федору Ильичу на немецкую пакость исподтишка, он только хмыкнул и сказал, что в каждой армии с ума сходят по-своему. У французской винтовки, с которой ему пришлось воевать одно время, вообще металлического шомпола не было, а была веревочная протирка. Вернее, так ему объяснили, что она к винтовке полагается, а в наличии нет. Сначала он пробовал воспользоваться веревкой, которую нашел, плюнул и раздобыл шомпол от русской винтовки. Таскать шомпол отдельно – это была та еще морока, но как-то справился. Поэтому он обещал помочь выдавить из снабженцев для меня шомпол. А там как-то справиться можно – мы ведь не пехота, часто не перемещаемся, и в доте место найдется. Потом Федор Ильич начал рассказывать про прицелы винтовок, но тут его позвал Волох, поэтому он обещал рассказать позже.

Я это взял на заметку и, когда был вечерний перекур, напомнил ему. Федор Ильич с некоторой неохотой начал:

– Ты знаешь, может, я и зря тебе про это рассказываю, но кто ведает, когда человеку какое знание пригодится? А хотел я тебе рассказать вот про что. В Гражданскую войну оружие было самое разносортное, отчего мороки с ним было, как вшей в кожухе. Про шомпол я тебе уже сказал, но думать нужно было и о прицелах. Наша родная трехлинейка прицел имела в шагах, австрийская – тоже, а вот немецкая и французская – в метрах. А в «энфилде» прицел был размечен в ярдах. Метр к шагу относится, как десять к семи, а ярд к шагу – как семь к девяти. Тьфу, наоборот! Но это я сейчас все это знаю, а что тогда знал?.. А таких, как я, неграмотных и неученых – наверное, половина из нас была. Вот скомандуй нам: «Прицел шесть!» Ребята с трехлинейкой установят правильно, а остальные, у кого винтовки другие? У «энфилда» разница уже будет на сотню метров от нужного! Поскольку много людей не знали, чем метр отличается от шага, а еще у каждого прицела своя изюминка, как его устанавливать – поднять или не поднять, откинуть или не откинуть, то я думаю, что стреляли мы, как я сначала, и попадали только иногда, когда цель была на дистанции прямого выстрела. Но, пока я рядовым бойцом был, меня это сильно не волновало. Когда же я помкомвзвода стал, то тогда у нас в дивизии уже у всех были трехлинейки, да и я подучился. Помнишь, я тебе рассказывал про нашего начдива, товарища Щорса? Тогда он, как мы считали, под петлюровский пулемет попал и пулю в голову получил. Он себя не жалел, в атаку ходить не боялся, а отважных, увы, убивают. Мы по нему очень горевали.

А вот в тридцать восьмом году поехали мы с делегацией завода в подшефную часть. Приехали, по части ходим, и гляжу я, а это мне навстречу идет мой старый товарищ Яков Маланюк, с которым мы в щорсовской, а потом и в восьмой дивизии служили. Только я демобилизовался, а он остался на сверхсрочную. Отрастил себе усы, как у Тараса Бульбы, и пузо, как у буржуя на плакатах. Мы потом у него в гостях долго посидели, молодость свою вспоминали. И уже после не первой чарки он мне по секрету сказал: ему добрые люди шепнули, что в тридцать седьмом году одного командира арестовали, и командир этот признался, что он товарища Щорса застрелил, чтоб его место занять. Фамилию он мне назвал, но у меня она сейчас в памяти не задержалась – не то Наумович, не то похоже[19]. Яков пожалел, что поздно о том узнал, а то бы этому завистнику башку самолично открутил. И я тоже это сказал, ибо дай мне этого Наумовича тогда, я бы долго не думал, что с ним сделать.

Мы расстались, а меня еще долго мысль про это грызла. И я даже вспомнил этого человека, про которого Яков толковал. Он после смерти Щорса дивизию возглавил. И что-то прошла моя злость на него, и даже подумалось, что вряд ли он мог это сделать. Он из крестьянских детей, только его батька от земли ушел и шахтером стал. За Советскую власть был с самого начала и чуть ли не с каждым врагом ее воевал. И пулям не кланялся. Что-то тут не то.

И самое главное, отчего его про смерть Щорса спрашивать стали? Тогда никто его не подозревал, комдивом назначили, и воевал он, как положено. И даже потом никого в подлом убийстве Щорса не подозревали. Вот когда отравили комбрига Боженко – тут пересудов было много, кто это сделал. Говорили всякое – и про молодую жену, и про врагов, и даже про своих. А потом понял, отчего старая история поднялась, хоть это не я такой умный, а другой человек меня на эту думку натолкнул. Дело в том, что раны от пули разные: там, где пуля входит, – рана отличается от той, где она выходит. Я-то это много раз видел, только по малограмотности своей не допер. То есть подняли историю со смертью Щорса потому, что убит он оказался пулей не в лоб, как должно быть в атаке, а в затылок! Видимо, могилу вскрывали и посмотрели, где какая рана.

Только не готов я сказать, что Наумович в этом деле виноват. Скорее всего, такой же паренек, как и я, неграмотный в военном деле, не так прицел установил – и все, нет хорошего человека…

– Федор Ильич, а как же убитого Щорса исследовали? Он же умер двадцать лет назад, а за это время одни кости останутся?

– Вот про это сказать могу точно. Мы не хотели Щорса хоронить ни в Коростене, ни в Киеве, чтоб всякая сволочь петлюровская его из могилы не вырыла и над мертвым не глумилась. Оттого мы его тело как следует обработали, чтоб довезти его до Самары и похоронить. Очень старались, чтоб тело сохранить. И думаю, что не зря.

Федор Ильич заметно разнервничался от рассказа, видимо, он до сих пор переживал те события.

Я отправился на пост. Поскольку мы уже воюем, то теперь выставлялись два поста. Спать приходилось уже не так хорошо, как в июле, – нет наряда, так спишь до подъема. А куды ж деваться-то: это война, здесь все не по-детски происходит. Зевнешь – и будет с тобой, как с Чапаевым. Днем тебя не взяли, так ночью подкрадутся. Здесь на пехоту надежды нет. Сидит перед нами немного пехотинцев, но их так мало, что только видимость прикрытия создают. Наверное, это разные отставшие от своих частей бойцы, которых командование батальона подобрало и задействовало. Потому что Волох по телефону и с ротой переговаривался, и с соседними дотами, раз в штаб батальона звонил, а вот какому-нибудь пехотному ротному или комбату – ни разу. А если у них командира нет, то как они очередность нарядов или постов соблюдать будут? СМС-голосованием? Так они, за отсутствием покрытия, все дружно спать завалятся. Так что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и мы так себя «вытаскивали».

Во время моего пребывания на посту ничего не произошло, но только я прилег, как начался артобстрел.

Все повскакивали и разбежались по постам. Но это была немецкая подлянка – так они нам спать не дали: бросили десяток снарядов и замолкли. А под утро еще раз так сделали. Попадись мне тот артиллерист! После второго подъема мне жутко хотелось спать, но заснуть никак не мог. Зевал до хруста в челюсти, глаза прямо сами склеивались, но не спал. Вот еще напасть. Поэтому мне еще больше захотелось немецкого артиллериста найти и закопать. В не совсем целом виде. Поскольку придумывать ему разные казни быстро надоело, я вспомнил рассказ Островерхова про гибель Щорса. Вроде я тоже слышал, что застрелили его свои, но не смог точно вспомнить, по телику или по радио это было. И деталей тоже не запомнил. Хотя вроде бы фамилия убийцы была другая, не Наумович, а вроде на букву «П».[20] Подумав про это, я ощутил, что мне стыдно. Вроде как про все я слышал, читал, смотрел, но почти ничего не помню, кроме того, что вроде как было где-то про это. Я что – старый дед, который во всем участвовал, но столько всего переделал, что уже не упомнит, где и что?! Сплошные «воспоминания непомнящего»! И при этом я не могу сказать, что дурнее всех своих знакомых. Все мы так же знаем, как и я: то есть все обо всем – и ничего конкретно. Мы про все слышали – и это все; только слышали. Ну, тут я, может, малость перегнул, и если кто-то чем-то интересуется, то знает побольше. Вот интересуют его самураи и катаны, и он знает, что такое танто, а что такое вакидзаси. Но вот меня японские дела не интересуют, и от аниме скулы сводит, потому как что такое вакидзаси – я еще знаю (это короткий меч у самурая), но вот что такое танто – нет. Только само это слово. Но японское – это одно, я вот припоминаю, что мы как-то весной с пацанами разговаривали. Дело было на проспекте Суворова, и вот зашел разговор, кто такой был этот Суворов. И что мы вспомнили? Только рекламу: «Звезду Суворову Александру Васильевичу!» А Славка этого фельдмаршала перепутал с разведчиком Суворовым, который «Ледокол» написал и на Запад сбежал. И то его еле убедили, что царица Екатерина жила давно, и не мог Суворов от нее на Запад бегать и писать про коммунистов. Потом подошел Кирилл и залез в интернет со смартфона – да, это два разных человека. Мы еще почитали про реального Суворова, и оказался он нереально крутым полководцем, который поражений ни разу не понес, и его короли даже приравнивали к своей родне! Во как! А мы оказались лопухами, ничего не знающими. Амеры своего генерала Гранта за боевые заслуги в президенты выдвинули, и теперь всякий, у кого полсотни баксов есть, его знает, а мы… Я еще тогда почувствовал: что-то с таким надо делать, но потом как-то забыл.

Но судьба – она такая: если что-то надо делать, а ты тянешь Тома Кокса, чтоб сейчас не браться, то отложенное дело к тебе вернется, как растянутая пружина. Вот сейчас меня пружина и догнала. Хватит дураком ходить, надо хоть немного чердак заполнить. Я бы даже сейчас книгами занялся в свободное время, только где их здесь возьмешь…

Следующий день прошел для нас тихо. Несколько раз обстреливали, и все. Артиллерия гремела где-то северо-западнее и в стороне Кингисеппа. Там громыхало особенно сильно. Мы не могли догадаться, что там было, потому строили разные догадки. Большая часть из нас склонялась к тому, что наши подбросили резерв и наносят контрудар. Хорошо бы, если это было так.

Перебоев в снабжении пока не было. Но мы, собственно, пока серьезно не воевали.

Может, завтра в сводке что-то прочитают нам. А пока непонятное вокруг творится, а что – не знаешь. Может, будь я раньше не таким, как был, сейчас стало бы чуть понятнее, но пока – сплошное томление и ожидание чего-то…

Мне опять вспомнилась песня Алькор, только уже другая…

Ровных граней отблеск алый.

Знаний – мало, мало, мало!

Входит прошлое кошмаром

Сквозь старинное стекло.

Блин, а прямо в точку! Не знаю, про что эта песня – вроде как про какого-то волшебника, раз там про начерченный мелом круг. А что там дальше? Кажись, про право выбора и монету, вставшую при этом на ребро. Вот мы, наверное, как та монета на ребре – стоим и не знаем, куда свалимся: в сторону смерти или в сторону жизни.

Может, и не стоим, а катимся, но разницы большой нет…

Но немцы про нас не забыли, они просто отвлеклись. Оттого утро началось с ураганного огня, которым с дота смело всю маскировку. В дот было еще несколько попаданий, кажется, два, но он выдержал. А так: кромешный ад, лампы то и дело гаснут, дот качается, по ушам бьет, как молотом, дышишь сплошной пылью и гарью, которую засасывает вентиляция… Я додумался открыть рот, оттого стало чуть легче. Так и сидел, рот раскрывши. Егор во время маленького антракта спросил, чего это я варежку раззявил. Я ему и ответил, что так ушам легче, такое у взрывников и пушкарей принято. Он при следующем припадке ярости у немцев так и сделал и сказал потом, что действительно легче стало.

Когда налет закончился, двух вторых номеров Волох отправил в траншею, чтоб осмотрелись и исправили повреждения. И я в их число попал и увидел, что взводный чрезмерный оптимизм проявил. То, что мы накопали, полузасыпано. Брустверы и задние валики покорежены, а одна из открытых площадок вообще в воронку превратилась. Дот с тыла оголился, как кормовая часть у павиана, – весь бетон наружу. Щепки от внутреннего каркаса маскировки засыпали все вокруг.

Но бетон, хоть и оголился, практически целый – глубоких выбоин нет. В общем, надо всем за лопаты браться и копать отсюда и до обеда. А копать, наверное, не придется, вон начинается стрельба – с левого фланга, от дороги и идет к нам. Я побежал обратно в дот и доложил Волоху, что там происходит и что начинается стрельба. Волох, безуспешно и с руганью крутивший ручку телефона, оторвался от него, выслушал и скомандовал мне помочь вытащить средний пулемет из амбразуры на открытую площадку и идти потом к своему пулемету. Я ответил: «Есть!» и подхватил две коробки с лентами. А пока они ставили пулемет на станок, быстро приволок еще две. Ну, на первое время им хватит, а дальше пусть сами бегают. Мне пора на свою амбразуру. Занял свое место, отдышался и тихо рассказал Егору, что я видел и что я делал. Но рассуждать о впечатлениях времени нам долго не дали. Дали команду на открытие огня. Вообще должен сказать, что все кинофильмы, что я смотрел, про команды на открытие огня неправильно рассказывают. Ну, может, в фильмах про артиллеристов они не врут, но по нашей части – совсем неправдоподобно. Потому что, командуя пулемету на открытие огня, командир должен сказать, по какой цели (пехота или пулемет), направление огня, прицел и целик, расход патронов, а потом уже скомандовать: «Огонь!» В кино обходятся только последней командой. Вообще можно разрешить расчету вести огонь самостоятельно. Тогда мы сами будем все решать с прицелом и прочим.

Стреляли мы много. Второму номеру ведь много не видно, и он бой может описать по расходу патронов и по другим признакам вроде устраненных задержек или смен воды в кожухе. От смены воды мы почти избавлены (если с открытой позиции не стреляем), так что могу сказать, что расстреляли мы шесть с небольшим лент и дважды устраняли поперечные разрывы гильз. Опять были пороховые газы, с которыми вентиляция не успевала справляться, гильзы в гильзоотводе почти что не застревали. Немцы, хоть огонь их и прижал, от атаки не отказались и старались подползти, пользуясь разными кустиками и холмиками. В принципе это была дуэль, потому что в поднятую заслонку и противорикошетные уступы амбразуры регулярно попадали пули. Когда в них попали первые две пули, я ожидал рикошета куда-то в себя или Егора. Потом было не до этого, пули рикошетили, но не в нас. Стреляли какие-то отдельные стрелки, но не снайперы и не пулеметчик. Иначе бы попали. А так мы продолжали стрелять. Пока не подошел не то танк, не то самоходка и стал бить по доту. Сначала по пулемету Бориса, потом по тыльной стене. Не знаю, отчего он потом сместился, искал ли более уязвимое место или наши пушки тоже в него стреляли. Попал он в нас раза три. Дот весь сотрясался, мы в дополнение к пороховым газам наглотались еще и пыли. Ушам было тоже больно, словно мы сидели внутри барабана, на котором били в набат, как в фильме «Огнем и мечом». Бориса побило влетевшими в амбразуру мелкими осколками, но он из строя не вышел.

Танк куда-то отодвинулся или просто перестал стрелять. Но мы попали в какую-то «черную дыру». Левая и средняя амбразуры были закрыты из-за того, что по ним стреляли, открыта была наша амбразура, и был поднят перископ, но не было видно почти ничего. Кругом – дым. Наверное, немец из танка стрелял не только фугасными снарядами, но еще и дымовых добавил. Стрелять было некуда – сплошная пелена. Волох тоже ругался, работая с перископом. Потом скомандовал приготовиться к контратаке.

Я отвлекся на проверку, сколько у меня патронов для контратаки, и не заметил того, что увидел Егор. А он, как пружиной подброшенный, вскочил и захлопнул бронезаслонку. Должен сказать, это не просто так – отпусти, и сама закрылась. Тут навык нужен. У меня так быстро бы не получилось. И вслед за этим в заслонку как ломом вдарило.

Егор заорал: «Ура!» и от избытка чувств врезал мне по плечу не хуже, чем эта хрень по заслонке. Я глядел на него и не допирал. То есть я уже понял, что он что-то важное сделал, что аж самому стало радостно, но что конкретно? А, вот теперь чувствую, теплее стало. И сильно. Ай да Егор! Горели бы мы сейчас в адском пламени неугасимом, если бы не он! Но я уже это думал на бегу, выскакивая из дота, потому что комендант подал команду на контратаку. Так что сейчас мы контратаковали вчетвером под командой Островерхова – он, два вторых номера и Паша Черный. Моня уже распахнул дверь и прикрывал нас, стоя наготове у амбразуры. Мы вылетели из дота, разворачиваясь влево, и попали почти в сплошную пелену дыма. Вокруг была перестрелка, только фиг поймешь, что, где и как. Можно было только понять, что справа работает наш «максим», а чуть левее – явно немец, потому что он стрелял на слух чаще. Куда ж атаковать? Я вскочил на кучу земли, явно выброшенную взрывом, чтоб оказаться выше дыма и увидеть, где немцы. От удара в голову сознание погасло.

Очнулся я от запаха нашатыря, который мне кто-то подсунул под самый нос. Я чихнул и… очнулся. Только возвращение обратно в сознание сопровождалось головной болью и тошнотой. На секунду я даже подумал, что сейчас вытошнит, но обошлось. Глаза разлепились, и я увидел Моню и ватку с этой отравой в его забинтованной руке. А, ну да, я здесь, на второй линии обороны, двадцать первого августа после не очень удачной для меня контратаки. Не мешало бы знать, сколько я валялся в отключке и что мне конкретно отбило. Потянул к лицу правую руку, она поддалась и коснулась лица. На лице – только следы контратаки на Дубровку, ничего нового в этой контратаке не прибыло и не убыло. Зато на лбу под пальцами чувствительно, хотя и терпеть можно. И каски нет. Левая рука тоже работает. Сейчас попробую встать…

– Э, Саш, ты не очень геройствуй и не вскакивай, а то в обморок свалишься!

– Моня, глянь, что там со мной…

– Пулю в каску заработал, сейчас покажу, какая там вмятина. На лбу ссадина. А ранений в других местах нет. Зато контузия налицо.

Ногами шевелить могу. Зато перед глазами немножко плывет. Но ничего, это уже не первый раз мозги сотрясает. Можно даже привыкнуть. Вспомнились такие стихи:

Если вас ударят в глаз, вы невольно вскрикнете.

Раз ударят, два ударят, а потом привыкнете[21].

Полежать после сотряса очень не мешает, правда, три недели, как обычно медики предлагают, – это перебор. На такой срок залегают только те, кто кого-то под статью подвести хочет, – вот, мол, я лежал двадцать один день в больнице, значит, мне здоровье капитально подорвали. Тут я представил себе, что иду в полицию, в департамент противодействия экстремизму, заяву на Гитлера писать про нанесение тяжких телесных, и заржал. Моня забеспокоился, чего это меня после контузии на «хи-хи» пробивает, но я ему пояснил, что все в порядке. Смешное вспомнилось, и все.

Я потихоньку отходил от контузии и узнавал, что произошло, пока я валялся в отключке. А дела были не здорово хорошие. Пулемет из средней амбразуры, что был на открытой площадке, разбило. Только на металлолом теперь. Пулемет из левой амбразуры побит осколками, кожух потек. Наш с Егором – вроде живой. Волоху стало плохо, и его фельдшер увез в санитарной двуколке. Взводом командует пока Островерхов, он не ранен. Двое убиты, четверо ранены. Это не считая меня. Троих уже увезли медики, остались только Паша, которому зацепило шею, и я. Моня себя тоже раненым не считает, хоть у него и ладонь порезана в прошлой контратаке. Дот сильно побит, но пока стоит. Патронов еще много, а вот связи давно нет. Федор Ильич ушел к ротному. Тут Моня перешел на шепот и сказал, что пехота, которая нас прикрывала со стороны Кингисеппа, отходит. Та, что была в траншее перед дотами, еще пока там, но ее очень мало – почти совсем никого не осталось.

Да, еще одна такая атака с контратакой – и нету взвода. А с одним пулеметом обороняться – замучаешься таскать его с позиции на позицию и из одной амбразуры в другую. Тем более что снятие со станка тоже не две секунды занимает. А пока снимаешь-ставишь, немцы увидят, что пулемет отмалчивается, и сами атакуют.

Я попробовал встать и чуть не грохнулся. Сел (фактически свалился) и вторую попытку предпринял, опершись на винтовку. Так, конечно, тоже шатало, но уже стоял. И организм потихоньку осваивался и с силами собирался. Немного набравшись тех самых сил, поковылял к Егору. Он пытался разобрать пострадавший пулемет в левой амбразуре. Я там побыл чуток, но в полутемном каземате и, наверное, из-за запаха горелого мне стало хуже, и я поковылял обратно на воздух. На ветерке уже не тошнило, как внутри. Надо уже и делами заняться. Вот посижу еще немного – и займусь набивкой лент. Надеюсь, доковыляю до лент и не упаду.

Одну ленту я успел набить до прихода Островерхова. А дальше стало не до нее.

Начался новый артобстрел, а после него – новая атака. В этот раз танков не было или атаковали они не наш дот. Атаку мы отбили только за счет того, что не жалели патронов. Егор поливал немцев длинными очередями и расстрелял восемь лент. Вода в кожухе регулярно перегревалась, и мы с Пашей заливали новую. Да и еще сверху кожух водой из ведра обливали. После второго обливания па́ру было так много, что Федор Ильич приказал больше так не делать, а то будет прямой ориентир для немецких минометчиков. Но они на сей раз были заняты и обстреляли нас уже после того, как их пехота стала пятиться, чтоб дать ей отойти. Все пока обошлось благополучно, кожух не распаялся, ствол не поплавился, два номера-«инвалида» (то есть я с Пашей) как-то справились.

Я немного восстановился и даже смог таскать станок. Слабость еще ощущалась, и явственно, но было уже куда лучше, чем сразу после того, как очнулся. Тому можно было только радоваться, потому что нас осталось только шестеро, из них трое либо раненых, либо ушибленных пыльным мешком вроде меня. А, нет, вру: семеро, еще одного не посчитал. К нам пристал один красноармеец из сводной роты, что сидела в окопах перед нами. Вокруг него всех в траншее побило, и он «организованно отошел» в нашу сторону. Тут его Островерхов поймал, провел разъяснительную работу и приспособил к нам на помощь. Звали его смешным именем Анемподист, и был он родом из Псковского района. Он нам рассказал, что призвали его перед войной на сборы, а потом было 22 июня. И мы – уже не первая часть, куда он попадает. Я в шутку назвал его попаданцем, а он согласился, сказав, что вечно он попадает в интересные истории, обычно в престольные праздники, когда чуток выпьет. Тогда Анемподисту обязательно повезет с попаданием в историю. Правда, на войне эта закономерность смазалась, ибо он не всегда может знать, что́ сегодня – праздник или нет. Островерхов хмыкнул и спросил, знает ли попаданец из пехоты в пулеметчики, что сегодня за праздник. Анемподист не знал, и взводный просветил его, что сегодня день чудотворцев Соловецких, Германа и Савватия. Так что сегодня точно был день попадания в историю, хоть и на трезвую голову. Новоприбывший в пулеметах не разбирался, потому был использован в качестве приданной доту пехоты. Так мы развлекались между налетами артиллерии, набивая опустевшие ленты и слушая рассказ Анемподиста про его приключения на свадьбе у председателевой дочки в тридцать девятом году. Дело было девятого февраля, когда праздновалась память аж четырех святых мучеников, потому и появления пятого ждать пришлось недолго…

Как и нам следующего артобстрела следующего попадания в дот. На сей раз снаряд был покрупнее и, видимо, попал в уже имевшуюся выбоину от предыдущего. Внутри не только лампы потушило, но и нас с сидений посбрасывало. Нет, все-таки к попаданиям тяжело привыкнуть, врут эти стихи… Две лампы с крючков слетели и разбились, одну из них пришлось тушить, ибо загорелся разлитый по полу керосин. И кашляли мы с двойным усердием – от последствий попадания и от пожара. Сразу после окончания артобстрела мы ждали атаки, но ее пока не было. Зато мы смогли рассмотреть последствия от этого снаряда. По тылу дота пошли трещины, и как бы от следующего попадания не заклинило дверь. А запасного выхода в доте нет. А что тогда делать – не знаю. Телефон молчит, на подмогу оттого может никто не прийти вовремя. И застрянем мы в ловушке. Правда, у нас есть взрывчатка, но, откровенно говоря, не уверен я, что от взрыва дот не рухнет. Так что выбор получается такой: не подорвать – значит, сидеть в ловушке. Подорвать – сидеть в другой ловушке. Впрочем, в этом случае выбора совсем не будет – немцы просто подойдут и закидают гранатами. И даже сдаваться – в том смысла никакого нет. Немцам проще сунуть пару гранат в амбразуру, чем, рискуя жизнью, разбирать завал, чтоб нас спасти и в плен взять. Вот будут ли они ради нас собой рисковать? Однозначно, что нет.

Блин, а я что – трусить собрался, раз о сдаче в плен начал думать? О ней думать даже не надо. Как ни хреново я знаю историю, но то, что немцы наших пленных истребляли, это-то я точно запомнил. Потому что, если даже винтовку бросишь и руки поднимешь, тебя вместо смерти от пули и гранаты ждет смерть от голода и тифа. Баба Наташа рассказывала, как через их деревню гнали пленных, которые от голода еле шли, а тех, кто ослаб, пристреливали. Бабы пытались пленным сунуть кусок хлеба или картофелину, а охрана их била прикладами. Лучше уж сразу, чем от голода подыхать, смалодушничав и подняв руки. Вообще я поторопился, подумав, что контузия меня отпустила и все кончилось. Сидел я на земляной приступке, набивал очередную ленту, как меня замутило, на глаза набежала какая-то сетка, и я очутился на дне траншеи, весь в холодном поту и слабый, как новорожденный котенок.

На секунду даже подумалось, что я сейчас умираю – именно так ощутил себя. Руки-ноги шевелятся, а вот силы никакой. Видимо, не зря требуется после сотряса лежать. А я свое несокрушимое здоровье переоценил.

Вот так я и лежал с мокрой тряпкой на голове, пока поближе к доту не подъехала санитарная двуколка. Носилки у нас в доте были, но в траншее с ними не развернуться. Я начал про то, чтоб с ними не мучились, сейчас сам встану, но меня оборвали. Паша с помощью Анемподиста подсадил меня на закорки и потащил. А Моня сбегал за вещмешком. Вообще это ж сколько в Паше силищи – я все же не маленький, килограмм семьдесят тяну. Плюс форма и снаряжение, и Паша уже сам раненый, но тянет меня, и даже дыхание у него не свистящее. Дотащили меня до этой санитарной двуколки, внутрь положили, попрощались наскоро и бегом обратно. Я даже забыл им немецкие патроны из подсумков отдать, так все моментом прошло, а мозги ворочались очень небыстро. Дядечка лет сорока пяти с зелеными петлицами меня пристроил поудобнее, спросил, не хочу ли я пить (не хотел), залез на передок двуколки, и конячка тронула с места. Дядечка какой-то другой, не тот, что уже приезжал за ранеными. Тот был куда моложе и лицом кавказца напоминал. Я занимал половину кузова, а справа от меня место еще на одного оставалось. Надо мной был брезентовый полог, так что буду ехать в теньке. А везут меня весьма не тряско, я-то думал, что все кочки будут у меня в больной голове отзываться, но вышло лучше. Наверное, здесь рессоры есть, да и колеса большие, больше тележных, прямо как в этих азиатских телегах, как их там называют, арбами, кажется… Пока ехали, меня укачало, и я задремал. Но это был не сон, а что-то такое, как от усталости. Наверное, когда по мозгам бьют, они от этого устают и чувствуют себя, как будто весь день руководили телом, таскавшим мешки с цементом. Я это и раньше замечал, когда в предыдущие разы по голове получал. Растолкали меня, а где – не знаю, наверное, где-то в медпункте. Или как это в армии называется…

Это, наверное, врач, точнее – врачиха. Возраста – такого же, как тот дядька, что двуколкой управлял. На зеленой петлице – зеленый же прямоугольник. И змея с рюмкой. Военврач, значит.

– Что с тобой, боец?

– Пуля в каску попала, но не пробила. Сначала было ничего, но потом плохо стало.

– Сознание терял? Тошнило или рвало?

– Тошнило, и сознание терял, но не рвало. А еще слабость была. Даже сидеть не смог и по стенке сполз.

– Теперь смотри сюда и не отворачивайся, не ослепнешь.

Мне в глаза посветили фонариком. Я кое-как это перенес, хотя голова заболела еще сильнее. Теперь мне сказали последить взглядом за пальцем, фонарик уже в глаза не светил, но был совсем рядом у лица. Вот для чего это делается – не пойму. Хотя… в травмпункте так тоже делали. Дальше мне давление померили совсем антикварным аппаратом. Сейчас такие аппараты либо электронные, либо с манометром. А этот был с ртутным столбиком!

– Кофеин под кожу – и к эвакуации.

И через минуту мне под кожу засандалили лекарство. Я аж взвыл. Мне за жизнь кололи много чего, и в вену, и в задницу, и под лопатку, но так больно было редко. Разве что когда от дифтерии прививали. Но прошло быстро. Вообще медики на наши стоны редко внимание обращают, разве что когда совсем зачетно заорешь, чтоб их тренированные уши не выдержали. Или это они так народ разделяют: кто после такой процедуры подхватился и домой побежал – тот, значит, симулянт голимый, а кто хоть ругается, но остался – того так здорово прихватило, что лечить придется?

Врачиха ушла, на ее место пришел тот самый дядечка, что меня вез. Поставил мне под мышку термометр и начал спрашивать всякие данные про меня, записывая их в какую-то бумажку.

Я отвечал бодро, вот только на вопрос про военкомат, который меня призвал, запнулся, потом решил ответить, что без военкомата, добровольцем. Вообще-то так и было, и врать не надо. Еще где мои родственники живут – тоже задержка вышла. Потому ответил, что нет у меня родственников. Вообще они-то есть, но я о них имею только приблизительное понятие. Да и даже б знал – вот придет им извещение, что я погиб или пропал без вести, а они думать-гадать будут: что это за родня у них внезапно образовалась? Так что так лучше будет – нет, и все.

Дальше мне помазали ссадину на лбу чем-то непонятным. Защипало, как от спирта, но цвет жидкости был малиновым. Я-то думал, что это будет зеленка или йод, а тут такое красивое. Ну ладно, будет у меня морда не зеленая, а малиновая. Это все мелочи жизни.

Мне пристроили соседа из артиллеристов. Звали его тоже Сашей, только он был не из Питера, а из Шлиссельбурга. Сегодня снаряд из вражеского танка угодил рядом с пушкой, и осколками ему ноги перебило. На ноги временные шины из дощечек наложили, а гипс обещали уже в госпитале. Саша забыл спросить врача, сколько ему в гипсе быть, и спросил меня, не знаю ли я этого. Я ответил, что я, конечно, не медик, но слышал, что месяц гипса на каждый перелом. В мое время, если кто лодыжку ломал, – именно так было. Тезка долго ругался в адрес танкистов. А мне и ругаться-то сложно, не зная, кто в меня так попал – стрелок с винтовкой, пулеметчик или автоматчик. А может, даже и свой. Пуля-то убойна на несколько километров, особенно тяжелая. Завалил тот оружие назад, и она мне прилетела за километр, а может, и дальше, потому что каска выдержала. Не буду ему желать родить ежика против шерсти, чтоб это не сбылось. Вообще мне получше стало, головная боль схлынула совсем и даже бодрость появилась, но я уже был научен горьким опытом и активность проявлять не стал. Пока прокачусь на конячке, а то третий раз может нехорошо пройти. И правильно я сделал, потому что минут через пятнадцать боль вернулась. Чуть послабее стала, но вернулась. А мы все ехали и ехали. Хоть рессоры и мягкие, но, видимо, дорога была не ахти, потому что периодически нам приходилось нехорошо, особенно моему тезке.

Дядька тоже вздыхал, но ничего не говорил. Видимо, ему самому дорога тоже не нравилась. Потом, после очередного сотрясения нас на неровности, он остановил двуколку и сказал нам:

– Переправа! Полежите пока без меня, я пойду к коменданту переправы, чтоб нас долго не мурыжили.

И ушел, пробурчав что-то насчет немецких самолетов, дескать, только их не хватало.

Ждать пришлось не так долго, минут пятнадцать, а может, двадцать. Дядечка вернулся, но на передок двуколки залезать не стал, а повел конячку под уздцы. Мы явно съехали под горку, а потом остановились. Дядька сказал:

– Сейчас найду подмогу, чтоб вас на паром перетащить.

Э, а меня зачем тащить, я и сам пойду! Потому, пока второго Сашу вытаскивали, я и исхитрился сползти с двуколки. В стоячем положении меня стало водить влево-вправо, но я был готов к этому и вцепился в борт двуколки. Огляделся. Я стоял на берегу довольно широкой реки, а в нескольких метрах от меня располагалась небольшая пристань, к которой причален паром. Я думал, что это будет что-то вроде катера, каких много видел в Питере. А это оказалось невиданное мной зрелище. Паром состоял из трех резиновых лодок, перекрытых деревянным настилом. По бортам сидели несколько солдат с веслами в руках[22]. Носилки с Сашей понесли двое незнакомых солдат, и ко мне тоже подошли двое солдат и этот дядечка.

– Не, я сам дойду, только плечо подставьте, а то ноги еще слабые!

Солдат с черными петлицами подставил плечо, а дядечка приволок мой мешок и еще засунул мне какой-то листок в карман гимнастерки. Мы побрели. Ноги у меня подкашивались, но голова сильнее болеть не стала. Занесли носилки с Сашей, провели меня и усадили рядом с ним. Затем на паром заволокли повозку, нагруженную какими-то ящиками, но без лошадей. Обе лошадки остались пока на берегу. По чьей-то команде группа бойцов встала с травки и быстро-быстро зашла на паром. С ними был пулемет, похожий на «максим», только станок к нему был не колесный, а с тремя ногами. Бойцы его пока пристроили на повозку, чтоб больше места было. Сами они в основном стояли, сесть места не было. Двуколка осталась на берегу. Значит, на том берегу нас кто-то другой из медиков встретит.

Старший переправочной команды густым басом возгласил:

– На воде не курить, к бортам не подходить, слушать мои команды! А-а-атчаливаем!

Ребята на веслах заработали ими. Мы медленно отвалили от пристани и двинулись через реку.

Я поглядел вверх – вроде как немецких самолетов не увидел. И век бы их не видать, а особенно до того берега. На реку глядеть было неохота, я взглянул на солдат вокруг меня. Лица усталые, форма выгоревшая, сильно затрепанная, снаряжение потертое. Что интересно – касок нет у половины из них, да и в снаряжении большая нехватка. Вещмешки есть в лучшем случае только у каждого третьего. Зато противогазные сумки явно набиты чем-то дополнительным. Видимо, они служат заменой оставленным вещмешкам. Кстати, а где моя противогазная сумка? В доте осталась, точнее, рядом с ним! Я ее рядом положил и складывал на нее патроны с помятыми гильзами и прочими дефектами. Потом не до нее стало… Ну ладно, надеюсь, в дым или газ нырять не придется, пока мне голову в норму приводят. А вот у этих двух винтовки какие-то мне не известные – толстые, но короткие. Вот спрошу-ка я у них, что это за оружие:

– Ребята, что у вас за винтовки такие интересные? Ни на нашу, ни на немецкую не похожи.

– Английские, системы Энфилд. Остались от эстонской армии.

– Ишь ты! А как они в бою?

– Нормально, но привыкнуть надо. И магазин у них не такой, и прицел. Да и патроны у них свои.

Я хотел спросить про пулемет, но некстати подумал: чего это я их расспрашиваю? Не решат ли они, что я шпион? Раз спросил – и хватит, а долгие расспросы действительно шпионажем пахнут. Потому я решил их больше не трогать. И тут, как на грех, у одного солдата заметил совсем мне незнакомый пулемет. Ствол у него несколько напоминал немецкий, но вот сверху торчал очень сильно изогнутый рожком магазин. Эх! Я несколько минут боролся с искушающим любопытством и с трудом, но задавил его. Отвлек меня Саша, потянувший за рукав и попросивший пить.

Я достал флягу и дал ему. Как обнаружилось, когда голову поворачиваешь влево, головная боль становится ощутимой. Что ж там такое? И почему вправо повернешь, а в голове не отдается?

Надо будет спросить у медиков. Плыли мы не очень долго и вскоре причалили к такой же пристани. Ребята без напоминаний Сашу подняли и отнесли к медицинскому посту неподалеку. И мне помогли доковылять и опустили рядом с Сашей. Этот самый медицинский пост состоял из одного мужчины среднего возраста с четырьмя треугольниками на петлицах, и… санитарной сумки у него. Он нас осмотрел, Саше повязки поправил, забрал у обоих те листы бумаги, что нам на том берегу дали.

Мимо нас протопали те самые бойцы, что были с нами на пароме. Я снова увидел на плече у первого номера этот самый неизвестный мне пулемет с магазином сверху. А солдатик рядом с ним (явно второй номер расчета) тащил большой портфель, сильно оттягивающий ему руку. Неужели они в портфеле магазины запасные таскают?[23] Чудны дела твои, Господи! Это они сами додумались, или пулемет – тоже эстонский, и тогда портфель для «рожков» по штату положен?

Вскоре подъехала такая же двуколка. Мы погрузились в нее и поехали в сторону недальней деревни. На оставленный берег я особенно и посмотреть не успел. То с санинструктором беседовал, то глядел на этот самый портфель, то грузился. А вообще уже довольно давно стоит тишина, и какая-то она подозрительная. Так и ждешь чего-то, что разобьет ее, как стекло булыжником.

Авторский комментарий

Герой уже не сможет поглядеть на оставшуюся позади полосу берега возле деревни Калмотка. И очень многих, оставшихся на том берегу, он уже не увидит тоже. Тишина над Лугой не зря кажется ему подозрительной.

Отрывок из отчета коменданта укрепленного района.

«ДОТы 2-й линии – всего 11 штук, жили и дрались до 19.00 21.8.41, последняя связь с ними нарушилась со сдачей Калмотки противнику в 19.00 21.8.41. Причем, по словам командира батальона 546 сп 191 сд т. Петрова, точка № 17, в которой находится командование 263 апб, блокирована в 12.00 21.8.41, но связь Петрова с № 17 была до 17.00, и комбат т. Голышев просил деблокировать его точку, но 546 сп этого не сделал, а ушел на правый берег р. Луга.

Таким образом в 17.00 21.8.41 связь с дотами Дубровского узла прекратилась».

На правый берег пробились немногие. Комбат и военком батальона отходили последними и были расстреляны противником во время преодоления реки Луги вплавь.

Проклятая пуля догнала в воде.

«Товарищ Чапаев!» Не видно нигде.

Лечился я еще дня четыре или пять. Сколько точно – не могу сказать, потому что началось отступление и мы несколько раз переезжали с места на место. Да еще и нас, раненых, передали медикам пулеметного батальона, поскольку большая часть наших медиков осталась на левом берегу.

Как и большинство из батальона, включая командира и комиссара. За Лугой остались только несколько дотов в Кошкинском узле обороны. Вообще он располагался на обоих берегах реки, а его заречная часть воевала еще несколько дней. Другие раненые мне рассказали, что стрелковая дивизия и наши отошедшие из-под Нарвы артпульбатовцы пытались вернуть Кингисепп, и это почти что получилось. Но немцы подбросили резервы и оттеснили атакующих от города. А дальше они начали наступать от города по правому берегу в сторону Кошкинского узла, заходя нашей второй линии в тыл, а потом нажали и на левом берегу. К вечеру того дня, когда я загремел к медикам, немцы вышли на берег. Я спрашивал, видел ли кто-то тех, кто переправился на наш берег, уходя от немцев, но мне никто точно сказать не смог, были ли они. Тех же из нашего дота, кого ранило раньше меня, уже не было – их отправили куда-то дальше. Двое бойцов были из соседних дотов – один ранен в той контратаке на Дубровку, а второй – чуть попозже при обстреле. Раны у них были не тяжелые, поэтому они пока долечивались тут. Но они тоже ничего сказать мне не могли про ребят из нашего дота. Мне как-то не верилось, что они погибли или попали в плен. Может, это неправильно, но… не верил, и все. Не мог тот же Федор Ильич, провоевавший столько лет, так вот взять и погибнуть! Да и про остальных в голове не укладывалось. Умом я, конечно, понимал, что это могло случиться с каждым: какой-то паршивый немецкий артиллерист за десять километров так установит прицел – и человека нет. А установит прицел не так – только ранен или вообще невредим.

Наша санчасть переехала в Манновку, потом в Костино. Санитарного транспорта не хватало, так что перевозились любой попуткой. Голова понемногу отходила. Мне давали какие-то порошки и микстуры, меня все реже шатало. Я даже пытался помочь медикам – в пределах возможного.

В основном я лежал и думал. Иногда читал книжку – ее мне дали хозяева избы, в которой мы были в Манновке. Она к ним попала из помещичьей усадьбы и то ли тогда, то ли позже лишилась обложки и первых страниц. Зато сзади нашлось название: «Жизнь двенадцати цезарей». Издание старое, аж 1904 года, еще со старым алфавитом. Читать я помногу не мог: голова еще была не очень, да и через старые буквы продираться оказалось сложно, часть текста я вообще не понимал. А в одном месте полстраницы напечатано латинским шрифтом – тоже мне, называется, перевод![24] Прямо как современные электронные переводчики – что-то вообще не переведут, а в чем-то слишком постараются с переводом. Вот, помню, как вышел новый роман Джорджа Мартина, еще на английском, Толька Рыжий, который от Мартина фанател, решил не ждать перевода на русский. Скачал из инета и перевел электронным переводчиком. Потом это у него было любимое развлечение: читать, что получилось, и ржать.

Он мне рассказывал, что там есть такой перс – лорд Джайлз Росби. Так вот, переводчик перевел его имя и титул как «Бог Гильза». Еще что-то было про другого лорда, который имел свой стул. Больше уже не помню, но такой перевод ржачный вышел, что специально не придумаешь. Журнал инженерный никуда не делся, но я его почти весь наизусть знал.

Вот так и читал по десятку страниц в день – больше не получалось. И думал. О себе и о своих товарищах. И о том, что будет дальше. О себе – что я, наверное, как пуля в ране в этом времени и меня прямо выталкивает из него. Я чуть раньше как-то подумал – правда, недолго, потому что таких мыслей немного испугался, – что я, как нездешний в этом времени, здесь недолго задержусь, и меня убьют, и тем самым все станет на свои места. Меня не будет, и все останется по-здешнему.

А теперь пришли похожие мысли, но чуть измененные. Про это же в основном, но именно – про то, что меня выталкивает отсюда. Если б хотело время меня прикончить – оставило бы в доте и там что-то произошло. Снаряд, граната, огнемет… А так – меня выдернуло и потащило дальше. Но для чего? Или, может, это я зря думаю про то, что время ко мне как-то относится по-особому? Куда-то гонит или убирает с доски? Что-то мысли мне эти сильно не нравятся. И даже не пойму отчего – что-то в глубине души этому противится. Может, это потому, что скорблю о погибших товарищах и не могу оторвать себя от них? Ох, не нравится мне все это. Ладно, возьму опять эту «Жизнь», попробую отвлечься. А что это за надпись на полях книги? Карандашом и старыми буквами, но все понятно:

Страшные ты спрашиваешь тайны.

Поневоле говорю я. Будет!

Это не про то, что здесь напечатано. Рядом идет текст про то, что этот цезарь плавать не умел. Значит, такая мысль – о страшных тайнах написавшего человека мучила, и такой ответ на мысль у него родился. Может, это даже стихи. И, может, я тоже страшные спрашиваю тайны. А это мне не положено. Наверное, это правильно. Надо выздоравливать и делать свое дело. А размышления о том, что мне уготовано, – они только душу терзают. Как и мысли о том, насколько я изменил это прошлое своим появлением. И что выйдет из этого изменения…

За Манновкой была следующая остановка – деревня Орлы. Кстати, здесь было два наших дота, стоявших на берегу реки. А УРа осталось уже совсем немного – эти доты, Крикковский узел на другой дороге… и, кажется, все. Дальше доты еще есть, но это уже Усть-Лужская позиция – против десанта, то есть по берегу моря. А что дальше? Нас припрут к берегу или мы успеем проскочить по нему в сторону Питера? Я устал от этих размышлений, пошел на кухню и предложил помощь в чистке картошки или чем-то подобном. Рубить дрова – у меня еще голова не совсем отошла. Повар этому был рад и картошки мне предоставил аж до изнеможения. Кормили нас сытно и обильно, но не разнообразно – картошка вареная, картошка тушеная, суп с картошкой. До этого ею особо не баловали, зато сейчас – хоть до посинения. Видимо, здешний колхоз постарался. Ну да, а что здесь еще будет расти? Разве что рыба. Ладно, картошка не надоедает, особенно когда жиром сдобрена и соль есть. Вот жареной бы… Но на такую прорву народу это несбыточно – не нажаришь. Вечером еще раз помог, умилив повара своим героизмом. Читать про императоров не захотелось, и я, приняв вечерние порошки, лег чуть пораньше. Мне никто не мешал – все ходячие ранбольные пошли знакомиться с местным населением женского пола. Меня позвали с собой, я было согласился, а потом отчего-то вернулся и отправился спать. Заснул быстро, но сну не обрадовался.

Передо мной были ребята из моего взвода. Они стояли у тыльной части дота. Словно собрались фотографироваться, полукругом, смотрели на меня и махали мне руками, как будто я запаздывал, – беги быстрее, сейчас снимут, а ты не попадешь!

Младший лейтенант Волох, комендант. Федор Ильич Островерхов, младший сержант, помкомвзвода. Егор Чистосердов – мой начальник пулемета. Растягаев – начальник среднего пулемета (кажется, Василий). Борис Засядко – начальник левого. Архипов Никита и Федор Калашников – вторые номера. Паша Черный – официально не то электромеханик, не то электромоторист, фактически он на вентиляторе. Коля Ручьев из Вятки – наблюдатель, а числится, кажется, радистом. Моня Скобликов – фактически дверной, по расписанию – санинструктор. Тишкин Петр – он на насосе Альвейера, который подает охлаждающую воду на пулеметы. А кем он числится – не помню. Может, еще одним электромехаником, может, вторым радистом. Паша с Петром иногда меняются местами, если есть нужда. Ну и наше пополнение – стоит себе Анемподист Фоканов чуть в сторонке, всем своим видом показывая, что я тоже тут, но на особом положении. Ну да, пехотное прикрытие, один стрелок, в три шеренги стройся и со всех четырех сторон прикрывай! И мое место там – вот, справа от Егора, хоть возле пулемета, хоть возле этой тыльной стены! И туда я бегу, на свое место, в доте номер двадцать один, позывной «Чонгар», первая рота…

А место мое ближе не становится, а все отодвигается и отодвигается…

Рассвет. Мутный какой-то и туманный. Народ в избе храпит на разные голоса; хорошо, видать, отдохнули. А щеки у меня мокрые, и это не оконное стекло дождь захлестал, а кое-что другое зрение ухудшает. Пойду в сени, водички хлебну из хозяйской бочки. Военврач настаивал, чтоб мы пили кипяченую воду, но все из-за переездов это никак не наладят…

Хлебнул водички, на крыльцо вышел, сел на доски. Прохладно, особенно мокрому лицу. Ладно, сейчас уйду, только вот с мыслями соберусь. Это я не просто так сон увидел, а со своим взводом попрощался. Однозначно.

Утром я на обходе военврача попросил о выписке в часть. Дескать, уже здоров.

Врач хмыкнул, подробно осмотрел меня. Особенно дались ему мои глаза, но не острота зрения, а всякое другое – посмотри в сторону, следи за кончиком молоточка; ну и – стань, вытяни руки, попади пальцем в кончик носа и все такое из этой оперы. Обычно так смотрят невропатологи. Может, военврач до армии тоже невропатологом был? Записал все, еще раз похмыкал и сказал, что лучше бы мне еще полежать денек-другой, но если героизм спать мешает, то он не против. Выписали мне какую-то бумагу, выдали обмундирование и документ. Обмундирование было не мое, но, в общем, приличного качества. Гимнастерка оказалась чуть великовата, но это меня не побеспокоило. В вещмешке все вещи целы.

Машина с ранеными, на которой я должен был вернуться в батальон, прибыла только в обед, потому я занимался, чем хотел. То отдыхал, то с разрешения хозяев поживился яблоками в саду, то сходил опять на кухню, к радости повара. Чем сидеть без пользы дела, можно посидеть с пользой – картошки почистить на супец… И не зря старался. Пообедал аж до перегрузки организма, а потом и рад был тому, что так пообедал.

Ибо что-то у меня пошла черная полоса. Меня направили не в свой батальон, а в 266-й. Он сначала был брошен под Нарву, потом пытался удержать Кингисепп, а затем его взять обратно. Сейчас же народ в нем пребывал в состоянии апатии. Еду уже пару дней не выдавали – куда-то задевались тыловики; артиллерия и пулеметы потеряны, народ обносился и за собой перестал следить. Начальства нет почти никакого – повыбивало в боях. Плюс они походили в совсем неудачные атаки, от которых толку нет, зато есть потери, и вовсе унынию предались. Как говорил ослик Иа: «Жалкое зрелище! Душераздирающее зрелище!» И зачем я сюда попал? По ошибке? Лучше бы действительно полежал еще пару дней в санчасти.

Походил я по расположению роты – это не часть, а кучки людей, кто где пристроившихся и костерки жгущих, чтоб погреться возле них. Поискал начальство, кому свою бумажку отдать, – никого не нашел. Кто-то из бойцов сказал, что ротный убит еще под городом, политрук контужен. Взводный один вроде есть, но где он сейчас – кто его знает… Комиссар-то батальона бывает несколько раз в день, потому про него и не забыли.

Иттить ихнюю мамашу! Это куда ж я попал – в анархистский отряд, про который оперуполномоченный рассказывал?! Как он их назвал: анархисты-пофигисты? Нет, как-то по-другому… Беспредельщики?.. Во, безмотивники![25]

А что это значит? Мотив – это вроде как повод для действий. Если захотел завоевать девушку и написал на асфальте под ее окнами: «Доброе утро, солнышко!» Вот тут мотивом любовь к ней будет. То есть эти анархисты вообще все делали фиг знает почему? Нет комментариев. Ладно, будем ждать комиссара или взводного – кто быстрее появится. Пристроился к одной кучке народу, поделился яблоками, они меня к костерку пустили. Вечера уже холодные, и утром не лучше, хотя днем довольно тепло. Скоро осень. А тогда еще холоднее будет. Не мешало бы раздобыть какой-то свитерок, чтоб под гимнастерку надевать на ночь, а днем можно и снять… Вот только где?

Разве что трофей попадется. Наступил вечер. Меня одолевали разные сомнения. Вроде как немцы недалеко, и артиллерия их слышна, а постов у нас нет. Вот явятся они невзначай – чем отбиваться-то? Оружие мое осталось на том берегу, здесь его не дают. И тут-то оно тоже не у каждого. Вот и засыпай, вверяя себя судьбе. Проснешься в плену или в аду, потому что на рай рассчитывать не стоит. Поэтому положился на то, что не планирует судьба визит немцев этой ночью, и спать завалился. На что еще мне надеяться? Проснулся от утреннего холода. Бритвы нет, так что сегодня буду небритым, но умытым. И с чистыми зубами. Нет, не суждено мне быть небритому: договорился с одним здешним обитателем о взаимной услуге – он меня побреет, а я его. И даже оба не порезались. Может, везение восстановится, а вчера это была такая отдельная черная полосочка?

Гм, вот тут меня одолел излишний оптимизм. И за него последовала расплата. Батальонный комиссар действительно прибыл к нам утром. Я как раз завтракал последним яблоком. Поскольку не я один до него имел дело, подождать пришлось довольно долго. Батальонный комиссар, когда пришла моя очередь, взял мои бумаги, пролистал их. При взгляде на него у меня появилось ощущение, что он думает о чем-то другом, а со мной общается на автомате. Затем он что-то, видно, решил, записал мои данные в блокнот и сказал, чтоб я ждал тут. Меня разыщут, и найдется мне назначение. Далее мне осталось только продемонстрировать строевые уроки Волынцева. Я сел на пенек и стал ждать. С голодом я боролся по почтенной дедовской методике – залить воды в брюхо до отвала. Впрочем, сейчас (то есть в мое время) она вновь всплыла, и уже в бабских журналах то же самое рекламируют как новейшее средство – выпил перед едой стакан воды и меньше съел. Девки ведутся и пьют. Может, на пять минут и помогает. Потом опять захочется – вода-то уйдет из желудка… Пока я до середины дня досидел, ожидая, то преисполнился йаду по отношению к своему новому месту службы – бардак и есть бардак, не армия. Лагерь анархистов, однозначно, верное впечатление у меня вчера было. Может, дезертировать мне отсюда? Пристроюсь к нормальной части, где не слоняются по лесу и поляне, а дело делают. Там и пожрать дадут, и оружие. Я себя останавливал, не пуская дальше такие мысли, но они вновь всплывали в окружении разных деталей типа: что сказать, если меня задержит заградотряд…

Я держался, потому что встреча с заградотрядом в мои планы не входила. Я в этом мире инородное тело, и лучше этого не показывать. Конечно, сейчас уже малость пообтесался и при невнимательном взгляде смогу сойти за своего. А если кто-то глянет повнимательнее? Вот то-то и оно. Если же меня еще и в штрафбат[26] отправят, то точно НКВД на меня глаз положит. И все, финиш… Но вот если я принят добровольцем в свой батальон, по бумагам там числюсь, к медикам попал и тоже по бумагам прошел, а ими в другую часть переправлен, то ко мне не придраться никак, если только не ляпну что-то лишнее. Бумаги в цепочку складываются и меня на плаву держат, как вот эти резиновые лодки – паром на переправе. И чем длиннее цепочка, тем меньше я похож на мишень для проверок.

Так я себя успокаивал, но внутри все кипело адреналином, так что не знаю, как смог бы выдержать, если б продлилось все это до вечера. Но явился посланец от батальонного комиссара и стал ходить по поляне, собирая народ. Собралось так с десяток человек, в том числе и я. Посланец – молодой, но шустрый боец, нас пересчитал, потом проверил пофамильно. Оказалось, что одного нет. Он поставил птичку в списке против пропажи и заявил, что по приказу командования мы откомандируемся из батальона в распоряжение другой части Красной армии. Поэтому строимся в колонну по два и идем за ним. Тут кто-то из-за моей спины ехидно засмеялся. И правда – он бы еще «Строевым шагом!» скомандовал! Поэтому мы двинули за ним организованной толпой, а не колонной. Тут я с запозданием подумал, что зараза анархизма начинает действовать и на меня. И долго ли я в этом батальоне был…

Мы прошли километра полтора через лес и вышли на проселочную дорогу, к приметному камню возле обочины. Он напоминал (при некоторой фантазии) бегемота. Возле этого «бегемота» мы и ожидали машины. Посрамленный посланец уже не давал распоряжения, а просто сам сел и сказал, что надо ждать. Что не преминули сделать все остальные. Мы так сидели довольно долго, пока не вышел казус – низко над дорогой (словно по верхушкам окрестных сосен) с ревом прошел немецкий двухмоторный самолет и скрылся. Он нас не обстреливал и не бомбил (может, даже и не заметил), но все попрятались в придорожные кусты и оттуда не вылезали до прибытия машины. Такие грузовички я встречал на картинках, да и на выставках ретро-автомобилей, где раза два бывал, их тоже видел. Только вроде его называли «ГАЗом», как «Волгу», а тут на капоте были буквы «НАЗ»[27]. Ну да ладно. Грузовичок притормозил. Наш посланец подошел к кабине, переговорил с шофером, отдал ему лист бумаги с фамилиями, нам же сказал, чтоб грузились в кузов.

Вылезший шофер зычно добавил, чтоб не курили в кузове – там в ящиках запалы, можем взорваться к едреной фене. Мы погрузились и поехали. Как всегда, нашелся истинно русский человек, которому все запреты пофигу. Только тронулись, так он и потянул махру из кармана. Ну, тут на него все дружно зарычали, что если ему жизнь своя – копейка, то остальным она дороже. Пофигист после этих слов, подкрепленных демонстрацией кулака соседом, спрятал все обратно в карман. Я поискал глазами – и правда, есть штуки четыре небольших ящичка на дне кузова. Запалы это или нет – кто знает, но лучше не испытывать судьбу. Я пристроился к кабине спиной и закрыл глаза. Народ мирно беседовал про то, дадут ли пожрать на новом месте, а если дадут, то когда – сразу или после. Потом они обсуждали – будут ли эвакуировать типографию, в которой они работали до призыва, или нет. Под разговор об этом я незаметно для себя задремал.

Проснулся от того, что кто-то стучит мне в подошву ботинка.

– А-а-а… что?

– Кончай ночевать, вставай пришел!

Ну, эта хохмочка и до моего времени дожила. Подобрался, схватил вещмешок и выскочил из кузова. Народ уже в шеренгу выстроился перед лейтенантом. И я к шеренге пристроился и принял стойку «смирно». Лейтенант зыркнул недовольно на меня зелеными глазами, но вслух ругать не стал. Повернулся и прошел на другой фланг строя. А нас больше, чем со мной приехало. Видимо, еще с кем-то соединили.

– Товарищи красноармейцы и младшие командиры! Вы будете служить в одной из старейших дивизий Красной армии! Одиннадцатая стрелковая дивизия сформирована в тысяча девятьсот восемнадцатом году. И била всех врагов Советской власти, начиная от белоказаков и кончая белофиннами. Служить в ее рядах – не только честь для вас, но и испытание: достойны ли вы славы своих отцов и дедов, прославивших дивизию в боях Гражданской войны.

Неплохо завернул речь. Лейтенант еще немного рассказал, что дивизия раньше называлась Петроградской и Ленинградской и дислоцировалась неподалеку, в Кингисеппе.

– Слушай мою команду: на первый-второй рассчитайсь!

Я оказался первым.

– После команды «Разойдись!» первые номера отходят на тот край поляны к старшине Белоножко. Вторые – на этот край, к младшему лейтенанту Неймарку! Вольно! Разойдись!

На нужном краю нас собралось десятка полтора человек. Старшина ожидал возле окрашенной в зеленый цвет повозки. На вид ему было лет за сорок, рост метр шестьдесят, но крепенький. Оглядел нас внимательным взглядом, поздоровался, достал из командирской сумки на боку листок бумаги и переписал. Потом перекличку сделал. Да, действительно шестнадцать получилось.

– Ну что, сынки, в колонну по два стройся! И по моей команде за повозкой маршируй! Галеев! Ты скоро там, горе мое лютое?

– Щас, щас!

Это уже донеслось из кустов. Через минуту оттуда выскочил красноармеец, поправляя обмундирование, и заскочил на передок повозки.

– Вот позоришь наш полк перед прибывшим пополнением! Это тебе не родной колхоз, где все ждать будут, пока ты нужду справляешь, а война! Трогай уже! Товарищи красноармейцы! За повозкой – шагом…арш!

Я предусмотрительно пристроился в хвост колонны, чтоб народу шаг не сбивать. Старшина на повозку не сел, а идет с нами: то впереди нашей колонны, то сбоку зайдет, то сзади. Интересно, для чего это он? Наверное, чтоб посмотреть, кто как идет и нет ли отстающих.

Шли мы довольно долго, с час, а то и больше. В этом времени у меня часов не было, потому промежутки я определял приблизительно. То по проселочной дороге, то по полю, то по лесной дороге. Разок пришлось повозку общими усилиями через ручей перетаскивать. В конце концов мы прибыли к какой-то микроскопической деревушке в три двора и зашли во двор крайнего дома. Галеев с повозкой с нами не остался, а поехал еще куда-то. Старшина построил нас во дворе в две шеренги, а сам пошел в дом.

Пока мы его ждали, я осматривался. Возле сарая стоят какие-то ящики, побольше, чем снарядные и патронные. Интересно, что в них там? И не взорвется ли? Из дома периодически выходили командиры и красноармейцы и шли либо бежали по своим делам. Возле крыльца стоял часовой, но он ни у кого ничего не проверял. Еще я заметил телефонные провода. А слева от меня кто-то в шеренге запаленно дышит, словно он не шел, а бежал. Скосил глаза – ну не дивно, мужику на глаз лет пятьдесят, в таком возрасте бывают еще о-го-го мужики, но есть и не сильно здоровые. Его, наверное, в здешний обоз определят.

Вскоре из дома вышел командир с тремя кубиками на петлицах, за которым следовал наш старшина. Подошел к шеренге, поздоровался с нами и спросил, у кого есть просьбы и претензии. Про поесть спросили сразу же. И добавили, что уже два дня не ели. Старший лейтенант ответил, что сейчас всех распределят по подразделениям. И будет специально приказано покормить.

Еще вставился я и спросил насчет оружия. Мне повторили насчет подразделений. Ладно. Дальше старший лейтенант спросил, есть ли радисты, связисты, артиллеристы, минометчики. Связист нашелся один, артиллеристов – два.

А дальше связисту сказали, куда идти в полковую роту связи, артиллеристы пошли за специально вызванным связным. Того бойца, что запаленно дышал, забрал с собой старшина. Остальных разбили на две группы, велели стоять вольно и ожидать. Ждать пришлось не так долго. Мою группу снова повели, и шли мы еще и шли – через болотце, леса и поля. Однажды попали под артиобстрел залегли, пережидая. От него раненых и убитых не было, но были перепачканные, ибо залегать пришлось на краю болотца. Не всем досталось сухое место.

Дальше был штаб батальона. Двоих распределили в минометную роту, а остальных по одному-два отправили в стрелковые роты. Пулеметной роты в батальоне, как оказалось, не было. Тут я сначала загрустил, а потом подумал, что можно и порадоваться. Пехотный пулемет и водички требует, и таскать его больно невесело. Одно дело, что мы его таскали от дота к открытой площадке и обратно, другое дело – этот же станок переть целый суточный переход.

Меня и еще одного парня направили во вторую роту, и мы зашагали за связным. Позиция роты растянулась почти на километр, частично по краю озера, частично по впадающей в озеро речке. При подходе к ней связной нас остановил и ввел в курс дела. Ходов сообщения по всей протяженности нет, оборона очаговая, потому двигаться надо аккуратно. Снайперов у немцев нет, но их пулеметчики очень стараются, да и минометчики тоже. Потому надо глядеть, видна ли позиция немцев, за разные складки местности прятаться, при обстреле особенно. Ночью немцы активно светят ракетами, поэтому, если взлетела ракета, а ты не в траншее, тотчас кидайся носом в землю, потому что их пулеметчики сразу режут очередью.

Наш Алибей их старается выцелить, но их много, а он один. И позиции, гады, меняют. Когда бьют минометы, то лучше от них прятаться в воронку, тогда защита со всех сторон, потому что осколки летят низко над землей. Но мина может и в саму воронку ухнуть, тогда уже – «со святыми упокой». Если нет воронки, тогда за холмик или камень – хоть с одной стороны защита есть.

Закончив «инструктаж по ТБ», связной повел нас в обход, чтоб мы пришли к ротному с тыла и под обстрел не попали.

Ротный командир жил в блиндаже, только блиндаж у него был ненадежный – всего один накат, да и тот накатом назвать сложно: там не бревна, а скорее – жерди, землей присыпанные. Не знаю, от чего такой блиндаж защитит – разве что от стаи перелетных птиц.

При нашем появлении ротный что-то писал в толстом блокноте. Увидев нас, поднялся, скинул шинель с плеч. На петлицах – по одному кубику, на груди – орден Красной Звезды. Роста он высокого, аж упирается головой в этот «накат».

– Здравствуйте, товарищи красноармейцы! Добро пожаловать к нам во вторую роту. Я ее командир, младший лейтенант Тимофеев. Пополнению мы всегда рады, особенно если бойцы обстрелянные. Представьтесь да скажите, кто где служил до нас и какая у него воинская специальность. Только голос сильно не напрягайте, чтоб нашего политрука не тревожить, пусть он отлежится после приступа малярии.

– Красноармеец Спиридонов, сорок восьмая стрелковая дивизия, отдельная рота химической защиты. Но воевал больше стрелком. Последние три дня меня к какой-то части присоединили, но что это за часть и что она делала, даже не знаю.

– Красноармеец Егорычев, Кингисеппский укрепрайон, второй номер станкового пулемета. После лечения направлен в ту же часть, что и Спиридонов. Это тоже артиллерийско-пулеметный батальон для УРов, но они меня почти сразу отправили к вам. Тоже не знаю, числился ли я там или нет.

– Хм. Просьбы и претензии у вас есть, товарищи красноармейцы?

– Да, товарищ лейтенант, нас в этой части не кормили. За три дня поел только один раз.

– У меня та же просьба, товарищ младший лейтенант, и оружия у меня нет.

Ротный сказал, что они что-нибудь придумают, и велел связному позвать Натана Иосифовича. Минут через пять прибыл мужчина в очках, с «пилою»[28] на петлицах и санитарной сумкой на боку. А мы, дожидаясь его, рассказывали про свой военный опыт.

– Товарищ Юдзон, осмотрите красноармейцев на предмет… ну, сами знаете чего. Василий, после осмотра отведешь красноармейцев к старшине за питанием и всем недостающим. Дальше: Егорычева – к Пухову, а Спиридонова – к Тарасову. Успехов в службе, товарищи!

Мы откозыряли и отбыли. Натан Иосифович шел впереди и постоянно что-то бубнил себе под нос недовольным тоном. Связной Василий шел где-то сзади и явно давился смехом. Именно такое было впечатление от звуков сзади. И что его так рассмешило?

Нас отвели в сторону на открытое место и подвергли осмотру. Особенно подробно Натан Иосифович проверял уже отросшие волосы и швы белья и формы. Я никак не мог понять, что он там ищет. Но, видимо, ничего не находил. Правда, все время бубнил про то, зачем покойный отец отдал его учиться учеником в аптеку к Иегуде Баршу, а не хотя бы к портному Шае Гурвицу. Тогда бы он сидел сейчас в цеху и шил форменную одежду, а не скакал по болотам и не искал вшей у солдат. Так вот что он ищет!

Потом настала очередь Спиридонова и вторая серия причитаний: зачем он в двадцать втором году сделал предложение Розе и стал отцом семейства, оттого не пошел на рабфак и не стал сейчас большим начальником. Тогда бы совсем не покидал кабинета, и если бы что искал, то не несчастную вошь, а пуговку на одежде у своей секретарши.

Ну он и нытик! Я оглянулся на Василия и увидел, что тот действительно еле сдерживает смех. Видимо, Василий регулярно получает удовольствие от этого зрелища. А кого же мне напоминает Натан Иосифович? Во! Скорбного Эдда из романа Мартина! Тот тоже вечно нудил, что потерял белую лошадь в снегопад и не мог найти, что в детстве семья его так голодала, что вынуждена была есть мышей и ему как самому младшему доставались только мышиные хвостики.

Закончив осмотр, Натан Иосифович сказал, что вшей у нас нет, но молодому человеку пора бы посетить баню (это он про Спиридонова). После чего, продолжая бурчать, удалился. Почему я назвал его Натаном Иосифовичем – потому что язык не поворачивался назвать его по-военному.

Василий наконец дал волю сдерживаемому смеху.

– А что, Вася, он часто так про себя бормочет?

– Часто. Но он мужик не вредный и не трусливый. Под огнем раны перевязывал, и руки не дрожали. Он к нам в Латвии пристал. Его семья от немцев бежала и попала под бомбежку. Вот с тех пор и такой. Грех над этим смеяться, так я что есть мочи терплю. Ладно, пошагали к старшине.

Старшина был из кадровых. Звали его Никифор Прокофьевич, а фамилия – Ковалевский. Помещался он в таком же вот «недоблиндаже», как и ротный, где у него и каптерка была. Писарь по его команде стал записывать в разные «амбарные книги», а он выяснил, чего у нас недостает из снаряжения и одежды. С едой вопрос решился так – он выделил нам по банке рыбных консервов и по шесть штук сухарей, добавив, что это прощальный подарок от здешних мест. Консервы эти делались на Усть-Лужском заводе. Вот табачной фабрики здесь нет, потому на прощальный подарок курильщикам рассчитывать незачем. У Спиридонова не хватало плащ-палатки и малой лопаты, но у старшины их в запасе тоже не нашлось. Поэтому ему выделили только еще патронов. Василий повел его на место, я же, пока шли эти действия, задумал одну прохиндейскую вещь. У меня был запас трофеев, а старшина напоминал мне еще одного представителя почтенного сообщества хозяев кладовых, каптерок, складов и прочих мест, хранящих сокровища. С ними надо разговаривать умеючи, и тогда они поделятся сокровищами, особенно если на обмен; бартерный или товар на деньги – тут как получится. А просто так не дадут вообще или дадут меньше. Вот мне бы сапоги пригодились. Мы здесь будем воевать в мокрых местах: где болотце, где озеро, где речка, а где все вперемешку. Только на мокрых местах сапог ценнее ботинка. Поэтому я вступил в переговоры, результатом которых стал обмен немецкой противохимической накидки, немецкого котелка и немецких подсумков на не новые, но крепкие яловые сапоги. Снаружи они, конечно, выглядели потрепанно, но мне не на дискотеку в них идти. Мои ботинки пошли в качестве бесплатного приложения. Вот они как раз новые, и следил я за ними. Немецкую флягу я пока зажал. Коньяк после Дубровки из нее перелили в стеклянную фляжку из санитарной сумки Мони, а сама она осталась у меня в мешке. У меня была еще выданная в батальоне стеклянная, но кто ее знает, не разобьется ли она.

Дальше все пошло куда веселее. Старшина только задумался над тем, как меня вооружить, но ненадолго. У него нашелся кавалерийский карабин, который он и отдал мне. Еще мне выдали девяносто патронов в обоймах, каску, парусиновый патронташ на шесть гнезд и недостающую у меня противогазную сумку. Самого противогаза не было. Предыдущий хозяин его… потерял, скажем так, и использовал сумку как второй вещмешок.

Дальше я переобулся, сложил выданное мне добро и попрощался со старшиной. Путь мой лежал в пулеметный взвод, на новое место службы. Что и кто меня там ждет?

Поскольку связной Василий все не возвращался, старшина мобилизовал писаря, чтоб тот мне показал дорогу. Еще на прощанье поделился толикой житейской мудрости:

– Ты на будущее запомни, что война идет уже долго и завтра заканчиваться не собирается. Оттого на снабжение надейся, но и сам не плошай. Видишь что-то бесхозное – подумай, а не пригодится ли оно тебе. По дорогам вечно валяются битые машины и повозки, и в них не всегда ненужное лежит. То же касается убитых. Личные их вещи, кольцо там или часы, – это личные вещи, и брать их нельзя. Это мародерство, и за такое трибунал положен. А вот их винтовка, патроны и прочее казенное добро им даны во временное пользование для военных нужд. И если они уже ими пользоваться не могут, то вместо них временно пользоваться можешь ты. Для тех же воинских нужд, а не для того, чтоб в деревне сменять на самогон.

Я впитал эту житейскую мудрость и намотал ее на еще не выросший ус.

Пулеметный взвод располагался на выступе берега речки. Позиция мне напомнила двухамбразурный дот, в который мы как-то грузили боезапас – только, естественно, без всякого бетона. Тоже овальная форма, тоже выступает вперед, только вместо амбразур в стесанных гранях – две открытые пулеметные площадки на флангах выступа. Левая площадка фланговым огнем стреляет вдоль впадающей в озеро речки, а правая, тоже фланговым огнем, – по озеру. Ну, если немцы в лоб через речку полезут, можно и кинжальным огнем их порадовать. Между площадками мелковатый ход сообщения, от которого отходят два «уса» назад. Один к месту отдыха, другой – к рытвине. Место отдыха – это недоделанный блиндаж, пока просто яма с земляными нарами, прикрытая ветками. А рытвину пулеметчики используют как полевой сортир, который уже не надо оборудовать. Вообще все это жидковато выглядит, по сравнению с тем, что было у нас в УРе, но там много людей трудилось, и не один день. Ладно, это все потом утрясется.

Взводом командовал сержант Пухов, который пополнению обрадовался. Кроме него во взводе были еще пять бойцов и один «максим», но какой-то не такой, как был у нас. Оказалось, это прямо-таки эстонское народное творчество. Станок от «виккерса», треножный, кожух немного не такой формы. И щита нет. Не просто отсутствует, а как бы уничтожен – нет для него направляющих, срезаны. Но самая главная фишка скрывается внутри – он переделан под английские патроны.

– Нет, устроен он так же, и работать с ним одинаково, только детали, видно, в нужных местах расточены или увеличены. Я вообще думаю, что эстонцы его просто из нескольких пулеметов собрали, и, может, даже для учебных целей. У них была какая-то организация вроде нашего Осоавиахима – наверное, это для нее. У нас в Ростове тоже в Осоавиахиме были разные трофейные винтовки, даже одна такая интересная, у которой магазин под стволом был, в виде трубки. Восемь патронов в нем – это здорово, только замучаешься его наполнять. Лады. Ты вторым номером был? Покажи-ка, как пулемет разряжать, а потом…

Потом я показал, как заряжать, как устранять перекос ленты и поперечный разрыв гильзы. Взводный остался доволен и спросил, знаю ли я, как устанавливать прицел и целик. Я сказал, что знаю, но лично из пулемета не стрелял и вдаль не очень хорошо вижу.

– Лады, у нас первый номер реально орел и реально горный, у него зрения на двоих хватит. Да и вообще мы ни разу больше чем на версту не стреляли. Нету здесь степей. Будешь тогда вторым номером, Про́шу разжалуем в подносчики. Сейчас познакомлю тебя с народом. Миш! Покинь пост, подойди сюда, с новым человеком познакомишься! Это Миша Купцевич, он из Бобруйска.

– Саша Егорычев, из-под Кингисеппа.

– Пошли теперь к остальным. Познакомишься, место себе оборудуешь, я тебя в график постов и нарядов определю, а потом пойдем оборудованием позиции займемся…

В том «усе», что вел к недостроенному блиндажу, нас обстреляли. Откуда-то слева, немецкий пулемет, длинной очередью. Пули прошли низко над головой и бруствером, заставляя пригнуться.

– Опять он, мать бы его по-за-хатою! Требует немец, чтоб мы не бока отлеживали, а ходы сообщения углубляли! Ну, коль так требует, мы ему навстречу пойдем! И, может, Алибей резолюцию наложит!

– А кто такой Алибей?

– Да это наш ротный снайпер. Он из строительного батальона пришел к нам в Эстонии. По-русски говорит плохо, но стреляет – дай бог! Вообще интересно, как он прицел устанавливает, ведь винтовка у него обычная, а не снайперская. Но ведь не мажет при этом! Вообще у нас в роте, как оказалось, полно всяких талантов, только ювелира еще нет…

Мы прошли к «блиндажу». Пухов громко возгласил:

– «Вставайте, люди русские, на славный бой, на смертный бой!»[29]

И под общий смех мы зашли внутрь.

– Нашего полку прибыло! Хоть не Невский, но Александр! Хоть не князь, но второй номер! Веселись, Прокофий, спала с тебя эта ноша!

Темновато было в «блиндаже», но все же свет через ветки проникал.

– Пех Иосиф, первый номер, из Новороссийска.

Гм, а чего это Пухов его горным орлом назвал? Фамилия не кавказская, и вид блондинистый[30].

– Воронин Прокофий, из Вологды.

Плечи у него – вдвое шире моих, рукопожатие – как у медведя. Захочет – руку сплющит.

– Арнольд Киви, из Нарвы.

Высокий парень, выше меня, акцента почти нет.

– Юрочкин Алексей, из Полоцка.

Какого-то артиста он мне напоминает. Вот вспомнить бы, из моего времени или из здешнего? Со всеми я поздоровался, представился, руки пожал. Я из осторожности опять сказал, что я из-под Кингисеппа, а не про Ригу. Вдруг хоть тот же Арнольд в Риге бывал или по-латышски что-то смыслит. А так вот – перепутал чуток: не родился там, а служил…

– Так, интернациональная команда, кончай отдыхать, нас ждут великие дела! Саш, ты складывай вещи и заступай на пост, смени Мишу. Леша, Осип, Арнольд – углубляем траншею. Проша, берешь Мишу, и идете к старшине за пилой, потом к тем деревьям.

– Товарищ сержант, разрешите карабин осмотреть, я его только от старшины получил. И, если можно, поесть, ведь сутки ничего не ел, кроме пары яблок.

– Лады, только быстро.

Я взялся за карабин, осмотрел его. Ничего, не ржавый. И как-то лучше по руке, чем винтовка. Зарядил, поставил на предохранительный взвод, отставил его к стене. Теперь обоймы в патронташ, его через плечо… А фиг-то – он короче, не на того сделан. Ладно, это потом разберемся, что можно придумать; пока же обоймы сложил в пустую противогазную сумку. Выложил банку и сухари, стал искать по карманам ножик, что подобрал на дороге в Кингисепп.

– Погоди зубы ломать, поменяйся лучше на хлеб. Как раз масло из консервов лучше впитается. А сухари лучше с горячим чаем.

Прокофий протянул мне хороший кусок хлеба. Я поблагодарил, открыл банку… и сам удивился, как быстро все кончилось. Зато сейчас уже жить можно, с набитым-то животом. Подхватил карабин и сумку и пошел на пост. А как здесь на посту смена идет – по уставу или не очень?

Подошел к Мише и сказал, что сменяю его по приказу Пухова, ему же надо с Прошей куда-то идти. Миша кивнул и сказал, что пароль сегодня «Киев», отзыв – «камень». Так что смена для меня должна пароль сказать, они-то – не новенькие и будут знать. Миша ушел, а я устроился у пулемета и стал наблюдать за немецкой стороной. Пока было тихо. Вскоре явились остальные пулеметчики с лопатами и начали работать. Вот на взлетающую над бруствером землю немцы отреагировали – пулемет пустил недлинную очередь, взрыхлившую землю на бруствере возле них. Я пытался разглядеть, откуда немцы стреляли, но и без меня нашлись наблюдатели. Справа с нашей стороны прозвучал одиночный винтовочный выстрел. Пулемет больше не стрелял. Зато минут через пять откликнулись немецкие минометы, бросившие несколько мин, что разорвались где-то там, откуда стреляла наша винтовка. Наверное, это тот самый снайпер Алибей, или как его там, раз немцы так его активно давить стали. Воевавшие в Чечне ребята много рассказывали о снайперах и о том, что на подавление снайпера ни патронов, ни снарядов не жалели. И самих снайперов – тоже.

Прошло часа два, меня сменил Алексей, а я присоединился к копающим. Надо аппетит нагуливать на ужин. За день мы углубили ход сообщения между площадками и натаскали жердей на половину нашего блиндажа. Мы их пока уложили на место без засыпки землей и глиной, это было отложено на завтра. Днем царило относительное затишье, только иногда его нарушали немецкие пулеметы. Сержант рассказал, что они таким способом нам спокойно жить не дают. Первое время, пока еще окопы и ходы сообщения были не выкопаны полностью, немцы активничали куда больше. Прямо кое-где головы́ не давали поднять. Потом подключился Алибей (вообще его имя каждый по-своему произносил) и навел шороху на немецких пулеметчиков. Пухов не знал, попадал ли он в кого, убил ли, но немцы стали из пулеметов стрелять реже и, дав очередь-две, тут же меняли позицию. И старались закидать снайпера минами. С нашей стороны огня было мало. Иногда из винтовок, один раз включился ручной пулемет с другого фланга. Наш «максим» помалкивал, ибо патронов английских не хватало. Поэтому ротный распорядился работать только при атаках немцев. Вечером нас от пуза накормили гороховым супом – пюре с рыбой. Жизнь налаживалась. Это не вчерашний батальон и яблоко на ужин.

В сумерках меня поставили опять на пост. Культурная программа – шоу пиротехников-гастролеров из Европы. Ракеты осветительные, пули трассируюшие и что-то вроде гранат навесом. Мины ротного миномета рвались сильнее, чем это[31]. С нашей стороны стрельбы было меньше и ракет тоже.

Утречко началось очень бурно. Только успели поесть, как открыла огонь артиллерия. Назвать его налетом уже будет слабовато, с полчаса стреляли. Мы вчера не зря старались, отрыв примкнутые ячейки и нишу для пулемета, куда его при начале стрельбы спрятали. Сегодня было где укрыться. Тем более – немцы попали в этот наш «блиндаж». С площадки видно было плохо, но торчащие жерди можно было разглядеть. Пока мы отряхивались и отплевывались от выброшенной взрывами земли, началась стрельба на левом фланге. Уже не отдельные выстрелы, а серьезно так… По команде Пухова мы с Иосифом подхватили пулемет и побежали к левой площадке. Народ с коробками топотал сзади. Вообще эстонские упражнения пошли пулемету на пользу в смысле веса. Легче было раза в полтора, чем с обычным «максимом». Но вот насчет снятия щита – тут я эстонцев не поддерживаю. По траншее таскать – мы эти восемь кило как-то выдержим, а по дороге – все равно щит снимается. В то же время, пока мы атаку отбиваем, щит может пару осколков удержать. А не будет его – удерживать осколок или пулю придется собою. Доволокли, поставили, выровняли, ленту вставили. Я скосил глаз и увидел, что прицел чуть отличается от того, что был у нас в дотах. Так это и есть тот царский прицел, про который мне Миша рассказывал?

– Иосиф, а ты знаешь, что это царский прицел, в шагах, а не в метрах?

– Да!

Ну и хорошо. По команде Пухова начали стрелять. Иосиф, шевеля губами, установил прицел. То ли так пересчитывает, то ли кроет матом старую нарезку прицела. Очереди в десять – пятнадцать патронов, пулемет работает безотказно, так что одно удовольствие. Вода перегреется не скоро, задержек нет, второй номер отдыхает. Насчет отдыха – это, конечно, шутка: всегда есть чем заняться, но форс-мажора нет. Расстреляли с пол-ленты, и взводный подает команду о смене позиции. Быстренько перебираемся чуть в сторону, здесь площадка не оборудована, но работать можно. Добиваем ленту и глядим, как возле прежней площадки рвутся мины. Ага.

Но это жестко получается – едва начал стрелять, как на тебя уже охотятся. Или сделать самоходный пулемет – установить его на плечи силача вроде нашего Паши Черного или здешнего Проши – и стрелять в движении?

Новую ленту вставили, продолжаем огонь, а Пухов про смену позиции все не командует и не командует. Ушла лента, заряжаем третью. Команда «Прекратить огонь!». Прекратили. Но мин нам на голову нет, я сбегал за водой, залил холодную. Стрельба на левом фланге стихает, уже еле-еле слышна. Но нас не обстреливают. Наверное, нас на этой позиции не видно немецкому наблюдателю, потому и не стреляет миномет. Тогда зашибись.

Стрельба стихла. Значит, атака захлебнулась. Мы с Иосифом пока остались при пулемете, двоих послали на площадку – посмотреть, что там повреждено, и устранить; двоих – к нашему блиндажу с такой же задачею. Сам же Пухов с биноклем принялся наблюдать. Потом взводный лично прошелся по всем пострадавшим объектам и принял решение: Иосиф остается при пулемете на правой площадке, а все остальные – к блиндажу.

Выяснилось, что снаряд упал впритык к концам жердей, обрушил часть стенки и скинул те из них, что прилегали к воронке, вниз. Внутри никого не было, и пострадали только вещи. Мы их довольно долго освобождали из-под обвала. Серьезный урон понес только Арнольд, которому пробило осколком алюминиевую кружку, забытую им снаружи. Жерди мы подняли, внутри порядок навели и их обратно положили. Жердин стало меньше, потому что несколько штук разрубили и ими подперли обрушившуюся стенку. Дальше Иосифа сменил Проша, а когда первый номер вернулся, мы с ним занялись пулеметом. Да, внутреннее устройство вроде как такое же. И патрон сильно не отличается: на глаз гильза чуть длиннее и пропорции не совсем те. И сами патроны немного тяжелее. Или это мне кажется, что тяжелее? Пришел Арнольд и сказал, чтоб я шел сменить Прошу на посту. Я обтер руки и взялся за карабин. Арнольд еще не ушел, и я спросил его, не было ли в эстонской армии такого ручного пулемета с очень изогнутым магазином сверху?

Он ответил, что был, системы Мадсена. Эти пулеметы остались и в советском Эстонском корпусе, и им, в Нарвский рабочий полк, со складов их тоже выдали.

– А как он, надежный?

– Не знаю, Александр, у каждого про него свое мнение. Кто говорит, что да, кто говорит, что чаще молчит, чем стреляет. Мнение одно только в том, что он по устройству очень сложный.

Я пошел на пост и припомнил, что в журнале, который я в комендатуре читал, говорилось про то, что у эстонцев были пулеметы Мадсена, но рисунка или фото их не было. Зато был рисунок пулемета Льюиса, но я его и так видел, в «Белом солнце пустыни». До вечера нас еще раз обстреливали, но совсем недолго. Так, для порядка, чтоб каски в блиндажах не забывали и слишком активно не бегали.

А вечером нас ожидала новость – мы отходим. Вроде как недалеко.

Дождались темноты и тихо снялись с места. На позиции были оставлены люди с ручным пулеметом, чтоб еще два часа демонстрировали присутствие нас на старом месте, а потом догнали. Что они должны были делать точно – я не знаю, но думаю, что стрелять в обычном режиме и ракеты запускать. А мы часа полтора-два шли, груженные, как верблюды, а потом на новом месте позицию оборудовали. Вся ночь насмарку пошла. Я с утра зевал так, что, наверное, на старой позиции было слышно. Вспомнил о трофейном кофе и пожалел, что его не осталось у меня. Я его тогда вместе с остальной немецкой едой выложил и отдал Островерхову. Надеюсь, ребята успели хоть кружечкой кофе угоститься…

От размышлений меня отвлекла стрельба – немцы нас догнали и попытались с ходу спихнуть с новой позиции. Благо речка и озеро им уже не мешали, да и оборудование ее было еще никакое.

Атаку отбили фланговым огнем нашего «эстонца» и фронтальным – всего остального. Для этого мы втроем вытащились вперед и оказались на фланге немцев. Взводный взял с собой вперед меня и Иосифа. Сам он выполнял обязанности первого номера, а мы занимались не столь квалифицированной работой. Немцы нас обнаружили и проводили минами, но мы смотались быстрее, чем в нас попали. Немцы малость отошли и стали окапываться, периодически мешая огнем делать то же самое нам. Я оборудовал позицию, а сам то и дело думал про свою службу в укрепрайоне и про ребят из взвода. Видимо, происходило что-то, что будило воспоминания о них.

Авторский комментарий

В первых числах сентября личный состав УРа сосредоточился в районе поселка Таменгонт. 3 сентября комендант УРа майор Котик отправил в Военный совет фронта отчет о боевых действиях укрепрайона.

Автор уже цитировал отрывки из него ранее:

«С 28 на 29.8.41 все сооружения и ДОТ УР были взорваны командиром 48 сд по приказу командующего 8-й армией, а части отведены на рубеж Косколово-Елизаветино, причем 4 и 3 роты были подчинены в оперативном отношении командиру 48 сд, которые в последующих боях были полностью уничтожены со всей материальной частью.

Приказом командующего 8-й армией от 30.8.41 части 21 УР и приданные 266 ОАПБ в составе – 200 чел., выведены на рубеж р. Коваши, где находятся на сегодняшний день.

Итого было разрушено и уничтожено противником за время боев с 14.8.41 по 28.8.41:

ДОТ: 20

БОТ: 12

ДЗОТ: 18

Комсостава: 82

Мл. комсостава: 243

Рядового состава: 573

Орудий

Ст. пулеметов

Ручных пулеметов.

Уничтожено по приказу командующего 8-й армией:

ДОТ: 25

БОТ: 21

ДЗОТ: 25

В наличии части 21 УР на 2.9.41. имеют:

Комначсостава среднего: 177

Младш. комначсостава: 217

Рядового состава: 914

Итого: 1308

Орудий: нет

Ст. пулеметов: 5

Ручных пулеметов: 9».

Далее следовали выводы, почему был сдан Дубровский узел, о невнимании руководства к снабжению УРа, полевому заполнению и прочему.

Автор хотел бы добавить некоторые данные по потерям.

152-й пулеметный батальон – погибли командир батальона старший лейтенант А.М. Королев, военком батальона батальонный комиссар И.В. Шарапов, начальник штаба батальона лейтенант А.П. Колесник, уполномоченный особого отдела Д.В. Евдокимов. Все они погибли в Кошкинском узле обороны, до конца защищая дот номер 8. Дот был расстрелян артиллерией с прямой наводки, потом подорван большим зарядом взрывчатки. После того – огнеметами, от пламени которых загорелся боезапас в доте.

263-й артиллерийско-пулеметный батальон – погибли командир батальона капитан А.Т. Голышев, военком батальона старший политрук А.С. Гупалов. Они погибли при отходе из дота номер 17, переплывая реку Луга под огнем противника. Из дота они уходили последними.

266-й артиллерийско-пулеметный батальон. Согласно докладу комиссара батальона: «Батальон в боях потерял комбата (контужен), исполняющего обязанности комбата (убит), начальника штаба (ранен), комроты-2 (ранен), комроты-3 (убит), ранены секретарь партийного бюро и бюро ВЛКСМ».

Этот список потерь не полон, так как батальон под Кингисеппом действовал в составе фактически двух рот. Остальные роты действовали в отрыве от основных сил, и потери их не были известны батальонному комиссару В.П. Северюхину.

Из Таменгонта УР был переброшен на оборону северного берега Невы в район Невской Дубровки. Далее слово исследователю УРа Алексею Седельникову:

«Мужественное сопротивление бойцов Кингисеппского УРа не было напрасным. Вместе с дивизиями 8-й армии и частями Кингисеппского участка обороны они в течение двух недель, с 14 по 28 августа, отвлекали на себя силы, по крайней мере, четырех вражеских пехотных дивизий: 58-й, 291-й, 93-й, частей 1-й и 274-й ПД. Появление хотя бы двух этих дивизий под Красногвардейском в середине августа 1941 г. кончилось бы катастрофой для защитников южных подступов к Ленинграду. Кроме того, сопротивление 21-го УРа, 191-й СД, 2-й ДНО и 2-й бригады морской пехоты позволило избежать окружения и вывести в тыл дивизии 8-й армии: одну боеспособную (268-ю), одну обескровленную (118-ю) и три разбитые (11-ю, 48-ю и 125-ю), которые впоследствии организовали фронт обороны Ораниенбаумского плацдарма. Именно с него в 1944 году начался разгром немецкой группировки под Ленинградом.

Дальнейшая судьба личного состава УРа, как организованной боевой единицы, была следующей. В Таменгонте в его состав были переданы остатки 266-го ОПАБ – 296 чел., из них 206 – рядового состава, при нескольких ручных пулеметах (за время боев 266-й ОПАБ потерял 58 чел. убитыми, 108 ранеными и 128 пропавшими без вести, всю артиллерию – уничтоженной или отданной другим частям, 4 станковых и 15 ручных пулеметов). Из всего этого был сформирован сводный полк 21-го УРа во главе с тем же майором В. А. Котиком, зачисленный в резерв Ленинградского фронта. Впрочем, полк был через три дня выведен из резерва и отправлен на южные рубежи обороны Ленинграда. Его части сдерживали натиск противника в районах Невской Дубровки и Черной Речки, Колпино, Пулково, Урицка (Лигово), Горбунков – Разбегаево, Старого Петергофа и др. 28 сентября 1941 г. сводный полк 21-го УРа был расформирован, а рядовой состав и часть комсостава распределены в стрелковые полки 10-й и 11-й стрелковых дивизий. Большая часть командиров стали преподавателями школы младших лейтенантов в пос. Лебяжье. Официально 21-й УР расформирован 10.10.1941 г.».

На этой позиции мы долго не задержались. И следующие дни прошли почти так же – займем позицию, немножко ее окультурим, потом отходим с нее. Тут было по-всякому – уходили и без боя, потому что немцы ударили в стороне, и надо избегать окружения, и с боями. Немецкой авиации над головой прибавилось, теперь она и на нас внимание обращала, не пролетая дальше.

Было и так, что прямо ходила по головам. Артиллерия по нам тоже активно работала, а поскольку мы уже не всегда успевали хорошо окопаться, то и потери от нее росли. Один раз нам повезло, вышли уже на готовый рубеж, только без минных заграждений. Мы уже стали обживать сборный дот из железобетонных блоков, но пришел приказ… Даже полдня фактически не пробыли.

Места я уже слегка начал узнавать – по названиям, звучащим так знакомо: Кипень, Красное Село. Через них самих наша рота не проходила, они остались где-то в стороне. Но близко. И близко к Ленинграду. А те небольшие деревеньки, через которые мы проходили или где даже стояли, – их названия мне особо ничего не говорили. Жил бы я в Гатчине и мотался на это озеро порыбачить, а сюда, в деревню, теще огород копать, так знал бы подробно.

Пулемет наш вскоре погиб у болота… не помню точно название, они здесь сплошь называются какой-то там Мох, например, Ивановский Мох. Мы по дороге это болото обходили и попали под авианалет. Рассыпались с дороги, а потом, когда собрались, – ни Проши, ни тела пулемета, которое он нес. Воро́нка – и окровавленные тряпки… Куда потом дели уже ненужный станок – не запомнил. Может, сдали старшине, может – в болото зашвырнули. Куда он теперь-то… И перевели нас в пехоту. Сержанта отправили в соседний батальон, а остальных трех, кто еще в строю остался, раскидали по стрелковым взводам. И стал я пехотинцем, как и Миша с Алексеем. Иосифа ранило при артобстреле за день до того, а Арнольда при том же налете авиации контузило – не успел далеко отбежать от дороги. Эти дни как-то сливались друг с другом, наверное, из-за подавленного настроения, окрашивающего все в серый цвет. Да, я знал, что немцам Ленинграда не видать, но я помнил и про ужас блокадной зимы. К этому присоединялись невеселые размышления о себе – сколько меня еще будет терпеть здешнее время и не является ли то, что я потерял за неполный месяц два взвода, в которых служил, недобрым знаком.

Роту пару раз пополняли, но небольшое пополнение быстро таяло. Патронов и гранат хватало, с едой бывали перебои. Случалось и всего по разу в день поесть. Повара на нашу ругань виновато отвечали, что не могли найти нас. Пошлют их туда-то, они приедут, а окажется, что надо не туда, а в другое место. А, еще гранаты были явно ленинградского производства, потому что по виду слегка отличались от тех, что я видел под Кингисеппом. Добрый совет старшины я помнил и пользовался им. Сви́тера я себе не раздобыл, но разжился наганом и патронами к нему. Сначала я его прятал, потом стал носить открыто. Начальство на него внимания не обращало. Еще я на пару дней стал владельцем части оптического прицела. Я его свинтил с разбитой пушки и некоторое время наслаждался обретенной дальнозоркостью. А потом он пропал. Той ночью нас гоняли то сюда, то туда: то позволят спать, то подымут, то прикажут готовиться к атаке, то атаку отменят… Немудрено, что я свою оптику потерял. Но настроение и так было настолько низким, что потеря на нем не отразилась.

В моем новом взводе осталось человек шестнадцать, отделений оттого было два, и командир со связным. Моим отделением командовал младший сержант Гаврилов, он, наверное, был последним из кадрового состава взвода. Взводный был из запаса и пришел с пополнением под Нарвой, как Гаврилов говорил. А остальные тоже когда-то пришли, с каким-то пополнением или сами пристали, как Тимофей, служивший на каком-то береговом складе флота. При отходе он отбился от своих, а пристал к пехоте. Его в армейскую форму переодели, но перед боем он всегда вытягивал бескозырку из вещмешка и надевал ее вместо пилотки. Кстати, он воевал с винтовкой Симонова. У Гаврилова был ППД, а кроме того, еще ручной пулемет и три винтовки СВТ, так что пострелять мы могли довольно густо. К «дегтяреву» у меня душа не лежала, потому когда меня отделенный спросил, не хочу ли я во вторые номера, то ответил, что я был вторым номером на «максиме», а в ручном пулемете – ни ухом, ни рылом. Гаврилов оставил все так, как есть.

…День начался не очень удачно. Утром кухня запоздала, потому собрали, у кого что осталось, и по-братски разделили. Елисей Митрич, воевавший в Гражданскую, сказал, что ему старые солдаты говорили: перед боем лучше не есть, чтоб при ранении в живот выжить, поэтому перед боем поголодать полезно. Но свою долю сжевал быстрее нас. Патронов хватало, и пока это была единственная радость.

Первую атаку на обороняемые отделением два домишка какого-то хутора мы отбили. В правом домике из двух окошек комнаты работал пулеметный расчет (первый номер – Валентин и второй – Никифор), а из сеней стрелял я. Когда немцы откатились за канаву в поле, я дозарядил магазин и пошел к соседям. С ними было все в порядке: Валентин мрачно бдил у окошка, а Никифор набивал расстрелянные диски.

– Валентин, поглядывай в мою сторону, а я помогу диски набить.

Тот только кивнул в ответ. Он вообще мало разговаривал и всегда ходил с мрачным видом. Как он попал сюда – не ведаю, но петлицы у него были авиационные. Наверное, из наземных частей, что самолеты обслуживают. Силы в нем хватало, пулемет он таскал так же легко, как я свой карабин. Но что я заметил, он при переноске диск от пулемета не отделяет. А мне еще в батальоне говорили, что нельзя перебегать с заряженным пулеметом. Перебежал – и диск вставил. Ладно, я ему не командир. На то есть отделенный, пусть ему вставит, чтоб вынимал.

Я сел рядом с Никифором, взял второй пустой диск и стал вкладывать патроны по кругу. Неудачно задел фланцем гильзы за ободранное место на руке, и потекла кровь.

– Цто это с цтобою?

Это так Никифор разговаривает, такой на его родине выговор, цокающий. Где же это место – кажись, возле Урала… Нет, вроде ближе.

– Да ничего, чуть-чуть руку щепой ободрало.

– Так тецет!

– Само остановится, тоже мне, рана!

Валентин включился в разговор:

– Внимание, начальство!

Да, в пролом стены заскочил Гаврилов. На голове пилотки нет, вместо нее шапка бинтов, но голос веселый.

– Отбились? Молодцы! И ты, Саша, молодец вдвойне, что с дисками помог. Должны они тебе за помощь.

– Кому я должен, всем прощаю!

– И другу моему Тихону Бастрыгину завещаю вотчину свою в Ладожском озере, все сто сажен пучины.

Я вопросительно посмотрел на отделенного: мол, что это значит?

– Не знаешь? Это такое шуточное завещание разбойника. Твои слова где-то в начале, а мои – попозже. Там еще он дядьке на кафтан завещает восемь аршин веселого смеху, а жене своей все двадцать четыре часа в сутках. Дальше не помню. Это дед мой любил по пьяной лавочке рассказывать – все вокруг от хохота покатом лежали и ногами дрыгали[32].

Мы посмеялись. Пока нам это давали делать.

Немцы, видно, собрались с силами и атаковали снова. Только уже не прямо на домики, а обходя их сбоку. По домикам же работали пулеметы и минометы. Пулеметного огня я не опасался – стена кирпичная, но вот мина – кто ж ее знает? Выдержат ли полуразметанная обрешетка и деревянное перекрытие удар мины? Как выяснилось – выдержали. Удар и взрыв на чердаке, но мы живы и только чихаем и отплевываемся от валящейся сверху пыли. Всю жизнь хозяин пыль копил, а тут эту пыль мина сразу подняла! Ко мне в сени втиснулся Валентин с пулеметом, пробурчал, чтоб я с ним местами поменялся, и отодвинул меня от окошка. Я в дверях разошелся с Никифором и занял ближнее к выходу окно. Обходящих немцев видно не было. Поэтому я поочередно стал стрелять то из этого, то из второго окна в сторону немецких пулеметов. Так, чтоб показать, что в домике кто-то есть и они еще не прекратили сопротивляться. Зато пулемет Валентина работал ровными короткими очередями. И хорошо: немцы на пулемет не сунутся, а может, и отойдут, не захотев долго быть под фланговым огнем.

Сзади затопали, я крутанулся, вскидывая карабин. Это Гаврилов.

– Все живы? Ладно, перебежками отходим к опушке леса. Валя, беги к углу забора и прикрывай! В трон, в закон и в загробные рыдания! Давай!

Отделенный исчез. Пора бежать. До леса с полкилометра, побегаю всласть.

Перебежал через двор, чуть не попал в россыпь лошадиных «яблок», под ногами захрустели сухие плети какой-то огородной фигни. Перескочил жалкую изгородь (она даже ниже колена, чтоб обитатель дома, идя до ветру, споткнулся и упал в то, что сделал). Пробежал метров пятнадцать, упал и лежа выстрелил пару раз в ту сторону, где обходящие немцы были. Авось пуля виноватого найдет, как Островерхов рассказывал. Вскочил. А может, надо зигзагами бежать, чтоб не прицелились? Попробую.

Пули посвистывают где-то неподалеку от головы. Но не пулемет, поэтому пока падать не буду, свалюсь во-от за тем кустом. Кусту, как только я свалился за него, сразу досталось. Упала парочка веток. Кажись, это уже прицельно. Вставил обойму в карабин и пополз в сторону от куста. Меня учили, что, если твое место прицельно обстреливают, вскакивай с него хоть чуть, но в стороне. Сейчас встану, пусть только дыхалка отойдет и сердце, как у кроля в зоомагазине, биться перестанет. Нет, долго лежать не надо. Отполз – и «вставай пришел!». И снова зигзагом! Мешок за спиной болтается, занося меня на поворотах… Не попали, растак вас и разэдак!

Пробежал еще немного, споткнулся и грохнулся. А вот ругаться на эту рытвину не надо, не сильно-то я и ушибся, зато она вовремя попалась, потому что откуда-то уже бьет немецкий пулемет. А тут лучше не вскакивать, еще пяток метров проползти, а там какая-то канава есть…

По ней я и дополз до опушки. Вымазался землей, как землеройка, даже на лицо хватило. Но все это преходяще, до ручейка, и все. Немцы уже в домиках и оттуда по лесу стреляют. И я постреляю. Не в них, так в домик. Пулемет Валентина жив, продолжает справа работать, и слева кто-то вроде тоже стреляет. Пару пуль из-за этой сосны выпустил – и покатился колобком в сторону. Еще чуть-чуть грязи, а немецкие пули бьют в сосну, возле которой меня уже нет. И снова, только из-за другой сосны. Хвоя с веток валится, но уже не на меня. Все это хорошо, только правый подсумок опустел. Тот патронташ я отдал, а сам позже прибарахлился двумя подсумками, только разными. Левый – еще царского образца, с одним отделением, правый – советского, с двумя гнездами. В таком случае – пока не стреляю, а обоймы из противогазной сумки в подсумок перекидываю. А немцы пусть думают, что это я по уважительной причине стрелять перестал, ибо кто-то из них меня достал.

И вот теперь убедитесь в ошибке. Гм, что-то слева от меня стрельба усиливается, и уже немецкое слышно. Вот это точно немецкий пулемет работает, а вот кто это такими длинными очередями лупит – не знаю. Может, это автомат? Тогда чей он? Пожалуй, что их два. Вот этот – более часто, а другой – пореже стреляет, по скорости. Так мне кажется. Значит, кто-то из них – немец. Эхма, обходят! Что надо делать при обходе? Либо отходить, либо контратаковать обходящую группу. Но не атакуют ли те немцы, что сейчас по мне от домишек стреляют? Тут хоть мной о пень, хоть пеньком по мне, все равно голова не выдержит!

Побежал на левый фланг, на ходу доставая гранату из гранатной сумки. Подожди пока, ленинградочка-лимоночка, скоро ты понадобишься. Ну да, так и есть, немцы обходят. Вот в лесу мои глаза уже вполне нормальны, все видят, ибо далеко глядеть не надо. Присел на колено, положил карабин на сук и выстрелил. Неосторожно вылезший на полянку немец свалился и завертелся на траве. А его товарищи в мою сторону стали стрелять – точнее, в ту сторону, которую они моей считают. Пора гранату бросать. Укрываюсь за стволом ели, пока она не рванет. Взрыв гранаты в кино такой мощный, словно там снаряд рвется и враги от него кувырком летят. Мне бы такую гранату, как в кино, чтоб их всех сразу повалило. Теперь они поняли, где я был, и туда стрелять стали. Только я сам влево смещусь и, может, при этом у них на фланге окажусь.

Карабин уже греться начинает, хотя до ожогов еще далеко. Последняя обойма из правого подсумка расстреляна. Вытаскиваю из левого и заряжаю в карабин. Надо подкинуть патронов из сумки. Отбегаю в сторону и укрываюсь за большим, но плоским валуном. Вытаскиваю последние четыре обоймы из нее и перекладываю их в подсумок. Э, патроны еще есть, но надо уже пореже стрелять. Подносчиков что-то не видно. Положил карабин на плоскую поверхность валуна и стал тщательно выцеливать противников. Пулемета у них нет, и слава богу, потому что загнали бы меня очередями за камень, а сами подобрались поближе.

Передергивая затвор, скосил глаза и увидел: на камне высечены изображения. Уточки, похоже, а это – скорее, олень. Или лось? Еще два выстрела. Да, мне про такие говорили, в Карелии они есть и где-то на севере. Кто из моих знакомых ездил в экспедицию по поискам Гипербореи под Мурманском, но нашел себе только приключения на одно место? Еще выстрел. Опять ранка на руке кровит, капая на этих птичек. Обо что я ее снова ободрал? Магазин пустой. Вставил обойму и выглянул из-за камня.

Вспышка огня перед глазами… Тьма.

Эпилог

Очнулся я от удушья. Везде был мокрый песок. Песок и в ноздрях, и во рту. Песок на лице. Я пошевелился, и голова с руками прорвали песчаный плен. Сквозь полузабитый песком рот в меня хлынул неописуемо сладкий воздух. А как тут описать, что в тебя вливается Жизнь, унося Смерть из тебя? Да никак. Наверное, такое человек испытывает только раз в жизни, когда родится и вздохнет впервые, но не остается оно в нем, ибо нету памяти у только что родившегося.

Я сел. Очнувшийся мозг вспомнил то, что было до Темноты. Оглянулся – а сидел я в продолговатой ямке длиной с меня и глубиной с полметра и был слегка присыпан песком. На ногах он еще оставался, а с груди и головы уже осыпался. В край ямки была воткнута малая лопата. Там, где была голова, когда я еще лежал.

Надо вставать. В своей могиле я уже полежал – и хватит этого. Раз я жив, значит, мой батальон жив и воюет дальше. И укрепрайон тоже жив. И все живы: кто сгорел от огнеметной струи в дотах, кого вбила в бетон взрывная волна, кто захлебнулся в водах Луги, до последнего прикрывая отход. Вот сейчас встану… Эхма, а левая рука-то совсем не хочет работать! Щупаю ее правой и чувствую, как кость изогнулась, будто шейка у штыка трехлинейки. Явно сломал. Но пальцы шевелятся. Разодранная ладонь уже корочкой покрылась. И правым глазом смотреть больно. Пощупал лицо и от боли отдернул руку. Потом, уже осторожнее, ощупал еще раз. И глаз затек, и половина щеки тоже. В голове опять звенит, как тогда, когда пуля в каску вделала.

Распрямился – шатает немного. Наверное, опять контузило. А чем контузия от сотрясения отличается? А кто его знает – может, и ничем, только на войне пишут, что контузия, а на гражданке – что сотрясение.

Так, а что с оружием? А никакого оружия. Кобура пустая, вокруг ничего не лежит. Надо срочно навести ревизию, что и сколько осталось. Оба подсумка пустые, а вот из кармашка кобуры запасные патроны не вынуты. Шинели нет, каски тоже, зато пилотка как-то на голове удержалась.

Ага, лопатка – благо чехол под нее с ремня не сняли. Потянул ее из могильной бровки – нет, не моя. Карманы вывернуты, в них ничего нет. Фляжки тоже нет. А, вот противогазная сумка! Лежит в паре шагов от… нет, не хочу ямку больше могилою называть.

И это моя сумка, потому что эту дырку я сам зашивал, оттого и сверху на разрезе нитки – защитного цвета, а ниже – белые. Ибо других не имелось, а пару сантиметров зашить еще надо было. Она-то никого не заинтересовала. И остались в ней котелок, кружка, ложка, полотенце и кое-какая мелочь.

А вот еды там не было. И сейчас ей неоткуда появиться. Итого: воды нет, еды нет, из оружия – только лопатка. Рука не работает, ноги ходят. Надо идти к своим, на восток.

И где здесь восток? Ну вот, обросшее мхом дерево – значит, на восток именно в эту сторону от дерева. Но мне вокруг отчего-то не нравится. Что-то вокруг неправильное, чего не должно быть. Тишина? Ну да, тихо круго́м. Но ведь это не линия фронта, чтоб грохотало все вокруг.

И на ней бывает затишье. Нет, наверное, не это тревожит. А что? Что же мне сигнализирует в мозгу: как-то здесь не так?

Ладно, тронусь в путь – и пойму. Когда контуженные мозги малость отойдут, шарики и ролики на место станут, тогда и осозна́ю, что мне так не по душе в окружающем. Сумку на правое плечо – и вперед.

Не, ничего: иду, хотя в голове пульсирует и иногда шатает. Ну, не первый раз мне мозги сотрясает, надо уже привыкать. Пару раз мне в Питере прилетело, третий раз – возле дота, а сейчас уже четвертый. Но не тошнит, и ладно.

Неприятное это дело – тошнота, а когда вырвет, так еще хуже. Руку локтем к корпусу прижимаю. Вообще ее нужно бы подвесить на шею, но на что ее подвесить? Полотенце коротковато, а ремень или лямку от противогазной сумки пользовать не хочется. Да и ножика нет, чтоб отрезать. Ладно, может, дальше что-то попадется подходящее.

И пить хочется. Ну ничего, должен же мне ручеек встретиться или что-то такое. В котелок наберу и сам напьюсь. Вышел на полянку и понял, что мне так не нравилось, – жарко! Не по началу сентября жарко! И желтых листьев практически нет! Что бы это все значило? С Луги мы ушли в двадцатых числах августа. Потом отступали на восток, недели две прошло… Ну, пусть сейчас не первые числа сентября, а тридцатое августа, но вокруг меня погода и природа – не конца августа! Зуб даю – июльская!

Ой, июльская… Как-то мне нехорошо стало, а отчего? А вот от этого… Меня зашатало, я отступил назад на пару шагов и оперся на ствол березки.

Справа сверху послышался стрекот мотора. Я поднял голову и поглядел в ту сторону. Как-то несерьезно работает мотор, слабенько, почти как мотоциклетный. Немецкие моторы гудят куда мощнее. Может, это какой-то немецкий маленький самолет? Или наш У-2?

Через минуту я его увидел. Действительно наш, только не У-2, а… мотодельтаплан.

Видал я такие, и видал такие точно, но без мотора, которые только планируют. Моторчик у них действительно вроде мотоциклетного или «запоровского», и трещит похоже. Мотодельтаплан пролетел надо мной и березкой и ушел из видимости.

«Вот я и в «Хопре»!» – успел подумать я, пока сползал по стволу березы на землю. На этой старой рекламной фразе сознание меня покинуло…

9 сентября, воскресенье. Днем было теплее, а к вечеру похолодало, и даже моросит дождичек.

Вчера мы с Катькой и Наташей ездили на Невский пятачок, положили цветы к памятникам.

Погода была хорошая, но чуть похолоднее, чем сегодня днем.

Кто такая Наташа? Это моя девушка. Мы с нею познакомились в очереди к травматологу, когда приема ожидали. И переломы у нас были одинаковые, только у меня сломана левая, а у нее правая рука. Сначала познакомились, потом я ей помог в супермаркете продукты выбрать и до дому донести, потом помог ее бате ужин приготовить… Интересное было зрелище, как двое людей с руками в гипсе картошку чистят…

Сегодня у нее дежурство, Катька в гости пошла, а я никуда не пошел и весь день дома просидел, размышляя о разном. Что со мной было, было ли вообще, или мне показалось, и для чего все это. Я ведь всего никому не рассказывал, ни полиции, ни Катьке, ни всем прочим. Рассказывал дежурную версию: «Был на пикнике с сестрой и знакомыми, немного лишнего выпил. Утром проснулся в совсем другом месте. Рука и лицо не в порядке. Как, что и где было – не знаю. Но ни к кому претензий не имею и никакого расследования проводить не надо.

Почему меня неделю не было? Почему я вышел к Гатчине, а не к тому озеру, где мы шашлык кушали? Почему пол-лица синее? Упал и ушибся. Никто меня не бил, а как это произошло… Ну, раз ничего плохого не помню, значит, ничего плохого и не было. Отчего на мне не пляжные шорты или треники, а старая военная форма? Это я по дороге встретил ребят-реконструкторов, они и поделились одеждой, потому что родные шорты я порвал до неприличия, и таблеток дали от головной боли. Бинтов у них не было, потому руку подвесили на веревочку. И покормили, потому что голодный я был до невозможности. Что за реконструкторы? Они ехали куда-то под Нарву, реконструкцией каких-то боев заниматься. А на чем они ехали? На старом «Опеле-Астра», цвет не то темно-синий, не то черно-синий… Номер? Я не запомнил.

Я им свой телефон и адрес дал, они в Питере потом подскочат и заберут свои вещички. Ну и с меня им причитается…»

Вот на том и стоял. Гатчинским полицейским (вот, блин, придумали название!) особо со мной возиться тоже не хотелось, потому я везде порасписывался, что не нужно мое исчезновение и травмы расследовать, ко всеобщему удовольствию. И наш родной отдел, куда Катюха подала заявление о моем исчезновении, тоже был очень рад, потому что я нашелся, и статистика стала лучше без всяких усилий к ее улучшению. Понятно, что нагановские патроны я до полиции не донес. Выбросил от греха подальше.

Катюхе позвонили, она молнией прилетела, мобилизовав какого-то парня с работы, на меня кинулась, обняла, потом по шее дала, потом разревелась… И все спрашивала, что со мной произошло, когда отплакалась… Ну, ей я тоже отвечал, что проснулся утром – а вокруг никого. И озеро вроде другое, и ничем я не укрыт. Когда голова трещать перестала, пошел искать и ходил-бродил, пока не вышел к Гатчине, а перед этим ребят-реконструкторов встретил… Про черную свечу я ей рассказывать не стал, а то Катюха эту Эльку саму на свечки переведет. Она такая…

Они тоже, меня утром не увидев, сначала решили, что я пошутил и спрятался, потом искать пошли, полдня искали, и ничего. Как будто я встал и пропал. Надюхин хахаль, который ляпнул, что, может, я в озеро пошел купаться и не вынырнул, заработал сразу два пинка. От Надюхи и от Катюхи.

Поискали-поискали, ничего не нашли; девки обревелись, но пришлось ехать домой. Назавтра Катюха подала заявление о пропаже, предварительно морально уничтожив дежурного, который по старой привычке стал намекать, что не надо никакого заявления – дескать, пробухается и назад вернется. С работы меня, естественно, уволили за невыход в течение недели. Но тут Катюха вооружилась всяческими бумагами и, разогревшись до температуры каления, пошла на склад и навела там шороху, понаделав колбасы из хозяина и его конторы. В общем, меня на работе восстановили, но, когда у меня больничный по руке закончился, я сам уволился.

Отчего? Ну, как бы точнее сказать… У меня было ощущение, как будто я вырос и наши мелкие фокусы на его фоне показались таким ребячеством, которое взрослого человека не достойно. Вы понимаете, о чем я… Без работы я долго не сидел, под Питером и в Питере много чего строится, не все ж там гастарбайтерам трудиться. Так что в итоге жалеть не пришлось. Старое место работы было к дому ближе, но не сидеть же из-за этого там всю жизнь!

Об Ирине, скажу честно, я больше и не вспоминал. Тут все отмерло. Вот сейчас о ней сказал – а в душе никакого отклика нет. Ни радости, ни боли. А про Элину… Вот тут ощущения сложные. Вернись я обратно через день-два после провала в прошлое – я б ее, честно признаюсь, мог и убить. Ну сами поймите – человек попал не в свое время, на войну, его там могут как шпиона расстрелять и не разбираться. Только от ощущения, что ты неизвестно где и отчего, с ума сойти можно! И за что? Если б я ее беременную бросил или СПИДом заразил – это было бы местью, и, может, даже адекватной. А так – просто колдовством побаловалась, и человек провалился!

И не смешно, как в «Коридорах времени», где рыцарь и его оруженосец в наше время провалились, а по-серьезному! Но время прошло, и это желание у меня пропало. Недавно увидел я ее в метро и… прошел мимо.

Может, конечно, надо было отбить у нее охоту к этой дурной магии, но пусть это сделает ее судьба. Чтоб и суд, и наказание были совсем беспристрастными. И не месть это была, а воздаяние. И про себя я тоже много думал. Еще под Кингисеппом стал замечать, что думаю, как почти никогда до тех пор. И не просто о том, где что спереть и чтоб начальство об этом не догадалось, и о разной прочей ерунде – а о том, для чего я живу и что я сделать должен, кроме того как утром встать на работу, а вечером лечь спать. И как я жил до того.

А как я жил? Я жил как самый обыкновенный человек своего времени, человек компьютерно-телевизионного века, сам думал поменьше, а кушал ту жвачку, что мне с утра до вечера в голову вкладывали, и не давился. И жил бы и дальше так жизнью простой и незамысловатой, как туалетная бумага. Так жить легко, пока тебя по перфорации не оторвут, ибо кончился твой метраж.

И что ты сможешь вспомнить про истекшую жизнь, когда она будет заканчиваться? Ничего особенного – столько-то бутылок водки и пива, столько-то девок, столько-то просмотренных клипов, столько-то проведенных лет. Все. Исчислен, взвешен и найден очень легким, как сказано в Библии.

А почему очень легким? А потому, что не задумывался над этой жизнью, просто плыл по течению, как легковесный предмет, что в воде не тонет и несется водой куда-то дальше. И не потому, что не киноактер или телезвезда и тебя на улице узнают только знакомые. Людей простых вроде меня, моего бати и моих сослуживцев по батальону – всегда большинство, телезвезд куда меньше, а героев вообще немного. Но дело не в том, начальник ты или складской рабочий, а в твоем отношении к жизни. Ты должен прожить свою жизнь не халтуря, честно выполняя свою задачу. Работаешь – работай на совесть, женился – вырасти нормальных детей, за которых не стыдно, пришел призывной возраст – честно отслужи. Пришла война – иди навстречу пулям. И имей свое мнение о происходящем, поступай согласно ему.

Вот мой батя – он и на заводе честно работал, и если подхалтуривал на разных дополнительных работах, то халтурой это было только по названию. А делал все, что заказывали, и качественно. И слова «сойдет и так» не терпел. От армии тоже не откашивал. Наверное, тогда таких были единицы, кто пытался откосить. В армию не шли только больные или те, кто в институт поступил.

А вот я? Только мне насчет халтуры уже так, как бате, похвастаться нечем. И с работы, бывало, таскал всякое интересное и полезное. Ну, в армию я не пошел из-за зрения, хотя, если честно, я служить совсем не хотел, и, узнав про зрение, был даже доволен. А другие мои сверстники? Там много чего было и есть – и в бандиты уходили, и от наркотиков помирали, и от армии косить – это как «с добрым утром» – не откосили только немногие.

Что же касается своего мнения о происходящем – то откуда мне его взять было? Мнение мое от телевизора шло, с которым я не согласен был только по некоторым вопросам – типа мне этот чай или пиво не нравятся. Голосовал на выборах? Голосовал, но за кого? Фиг его знает. Президентов я еще помню, а депутатов в разные Думы – ни одного не назову. За кого-то же голосовал, да. Но конкретно – не вспоминаются. Могу точно сказать, что за Немцова и Явлинского точно не голосовал. Мне их физиономии не нравились. А вот были ли они в бюллетенях, которые мне давали, – не скажу. Может, и не были. И тогда что я могу сказать про страну, в которой я жил и живу? Если я истории ее – как следует не знаю, что в ней происходит – не здо́рово понимаю и кто ей правит – знаю еще меньше. И даже хуже – я их выбрал, а кто они – фиг их знает, и даже не помню, кого именно выбрал. Ну, губернаторов мы вроде как уже не избираем, их к нам назначают, потому за деяния Матвиенко я как бы и не в ответе. Или все-таки избираем? А, проехали…

Но вот предыдущий Президент Медведев, на выборах которого я голосовал первый раз в жизни. И даже за него. Что я могу про него сказать? Он даже питерский, но в Питере я его не знал, и даже не знал никого, кто бы Медведева знал по Питеру. И что я еще сказать могу про него? Ну, с Грузией к нему претензий нет. Все сделано вроде как неплохо.

А вот затем мы вползли в экономический кризис, из которого вроде как совсем и не выбрались. Ну, кризис мировой, и Медведев в нем не виноват, но вот разъяснял ли он нам, жителям и его избирателям, отчего это произошло, что сейчас идет и сколько нам еще сидеть в кризисе, так, чтоб нам это было понятно? Вот этого я не припомню. С речами он выступал, но не ощущал я как-то доверия к сказанному им. У него были какие-то «внешнеполитические инициативы», но не помню я, чтоб от них что-то такое значительное вышло. Армию он вроде как реформировал, только кого ни спросишь, кто в армии еще служит или только из нее пришел, то все о реформах отзываются нецензурно. Переименовал он милицию в полицию – и что от этого лучше стало? Ничего. Только разные шутки про «полицаев».

Вот про его «десталинизацию»… Раньше я к ней относился индифферентно. Зато теперь начал думать: вот я сам попал без документов и в непонятном виде в прифронтовую полосу. И что меня, в ГУЛАГ за это отправили? Расстреляли без всякого суда, как вроде бы должно было случиться? Нет. Дальше: вот когда немцы прорвались, с каким кличем мы в контратаку пошли: «За Сталина!» И я побежал. С тем самым криком. Неужели никто не знал, что в стране репрессии идут и народ миллионами стреляют? Знал. Это если в Питере десять человек расстреляешь, то никто и не заметит. А расстреляешь двадцать тысяч, то хоть один в твоем доме найдется расстрелянный. И пусть про себя, но ты подумаешь: а за что его расстреляли? А подумав, что ни за что, будешь ли ты за руководителя такой страны в бой идти? Тем более что у тебя и знакомые есть, и ты знать будешь, что не только в твоем доме на Обводном канале репрессированные есть.

А идти на смерть с криком «За (кого-то)!» можно только за того, кого ценишь. Если ты к кому-то индифферентен, то так за него не сделаешь. Я, кстати, это проверил и поспрашивал Сашку Лысого, мог ли он пойти в бой с криком «За Ельцина!». Сашка посмотрел на меня так, будто я на голову больной. Ну, я ему объяснил, для чего спрашиваю. Сашка перестал так смотреть и сказал, что он мог бы в атаке кричать «За дядю Васю!» – Маргелова, мог бы кричать за своего ротного, которых он уважал.

«За Сталина!» – он не стал бы кричать, потому что для него Сталин – это давнее. Он его не может воспринимать как того, за которого умирать можно. Хотя, будь он на месте деда, наверное, кричал бы. Потому что дед о Сталине хорошо отзывался и с японцами воевал. Наверное, тоже кричал тогда «За Сталина!». Спросил я и Пашу Кошкина, товарища по моей новой работе, который попал на войну «восемь-восемь». Он ответил, что воевал за Россию, а не за президента и премьера. И за них бы не кричал. А вот за Сталина – мог бы. Пожалуй. И добавил – а не случилось бы такого казуса, что и мы, и грузины друг на друга бы побежали с криками «За Сталина!»? Юморист он.

Но, с другой стороны, а ведь репрессии-то были и людей расстреливали? Значит, надо думать и разбираться, как все было на самом деле. Все же не видел я в людях рядом с собой страха перед НКВД. И вообще страха больше, чем нужно для того, чтобы жить. И в плен никто бежать не спешил, спасаясь от ужасов террора. И заградотряд сзади нас не стоял, и к пулеметам нас цепями не приковывали, чтоб не сбежали. Пехота – да, бегала. Мы – нет.

Но я начал кое-что читать и уже прочитал, что всегда и везде были солдаты, и части из них – и стойкие, и не очень. Хоть в Древнем Риме, хоть в наше время. Хватит уже жить «цветком бездумным и безмозглым», надо узнавать правду о себе и своей стране.

Не может жить на свете страна, в которой все либо сидят, либо их охраняют, где все страшно, кроваво и омерзительно. Из такой страны нужно только валить, жить в ней нельзя. Ну, можно и вешаться, если настроение подходящее. Или это все ложь, брошенная нам, чтобы заработать себе на сваливание из страны? Тогда тем более нужна правда.

Чтобы, узнав ее, заткнуть правдой глотку всем лжецам. Надо жить. И надо рассказать про тех, кто прикрыл собой Ленинград, стоя плечом к плечу со мною.

Я допил чай, вернулся в комнату, включил Катькин ноутбук и продолжил копаться в базе данных «Мемориала». Сегодня был выходной, поэтому у нас в доме интернет всегда тормозит – больно много желающих посмотреть кино.

Наконец приличная скорость восстановилась. Никого из моего взвода, как и прежде, в базе не было. Я снова попытался чуть изменять фамилии, вдруг писаря что-то перепутали и допустили ошибку. Все попытки оказались тщетными. Который раз не выходит. Или их тогда не записали в списки в штабе, или документы погибли… Кого же попросить из хорошо знающих компьютер, чтоб помог поискать? Вдруг у меня не получается из-за того, что я что-то не учитываю или не умею? Ладно, у Катьки есть какой-то программист знакомый, попрошу его через сестру…

Я вновь вышел на главную страницу сайта и напечатал: «Егорычев Александр Алексеевич». Что меня толкнуло на это – даже не знаю. Открылась страница, одна из трех, как внизу указано, на ней два десятка человек. Нашел нужные фамилию, имя, отчество.

Нажал на звездочку и…

«Информация из донесения о безвозвратных потерях

Фамилия – Егорычев

Имя – Александр

Отчество – Алексеевич

Дата рождения/Возраст __.__.1920

Место рождения г. Рига, Латвийская ССР, ул. Кривая, д. 7, кв. 2

Дата и место призыва __.__.1941

Последнее место службы – 191 сд

Воинское звание – сержант

Причина выбытия – убит

Дата выбытия – 15.10.1944

Название источника информации – ЦАМО

Номер фонда источника информации – 58

Номер описи источника информации —…

Номер дела источника информации – …»

Я спустился по странице и прочитал саму запись:

«…21. Егорычев Александр Алексеевич, сержант, командир отделения 330 саперного батальона, б/п, 1920 г. рожд., г. Рига Латвийской ССР, ул. Кривая, д. 7, кв. 2; в графе, каким военкоматом призван, стоит только 1941 г.; убит 15.10.44 в городе Рига, похоронен там же».

Потрясенный, я отодвинулся от ноута и оторопело уставился в противоположную стенку.

Вот это да! Но там еще что-то было, чего я не досмотрел!

И правда, там была еще последняя графа, про родственников: «Жена – Егорычева Наталья Ивановна, город Гдов Ленинградской области, улица Карла Маркса, 29»… Гдов… Наталья… А… Неужто…

Преподобные Пимен Постник и священномученик Кукша Печерские, помилуйте мя…

Примечания

1

Кумулятивные боеприпасы. – Здесь и далее примечания автора.

2

Герой ошибается.

3

Специальные звания сотрудников госбезопасности отличались от общевойсковых.

4

Реальные факты.

5

И купили.

6

В списках 276-го отдельного артиллерийско-пулеметного батальона числятся командир орудия 1888 г.р., командир пулеметного отделения 1889 г.р., химический инструктор 1887 г.р., повозочные 1882 и 1884 гг.р., сапожники 1888 и 1889 гг.р.

7

В ночь на 30 октября 1920 года, 264-й полк 30-й стрелковой дивизии.

8

Вообще есть довольно простой способ, но она не окулист и может его не знать.

9

Убивший Мадамин-бека Хал-Ходжа не прожил и суток после этого.

10

История подлинная.

11

Песня «Ты гори, мой костер» (слова – Б. Окуджавы) из к/ф «Бронзовая птица».

12

В Российской армии первый случай использования малых лопат как оружия зафиксирован при осаде Геок-Тепе (зима 1880–1881 годов).

13

Боец 265-го артиллерийско-пулеметного батальона. Погиб 11 сентября 1941 года, корректируя огонь своего дота с крыши сооружения (перископ дота был разбит немецким снарядом). Два предыдущих корректировщика были ранены, Павел вызвался туда добровольно и оставался на крыше дота дольше всех. В батальон пошел добровольцем, скрыв свой возраст (15 лет).

14

В укрепленном районе имелись 22 рации для установки в доты (на 45 дотов), но комендант УР запретил ими пользоваться, чтоб не демаскировать их работой доты. Он полагал, что у немцев имеются очень точные радиопеленгаторы, которыми они могут вскрыть систему обороны.

15

Насос Альвейера применялся в дотах для подачи воды в систему охлаждения пулеметов. Имелся также его отечественный аналог завода «Красный факел».

16

Существовала и такая модель, на две гранаты РГД или четыре Ф-1.

17

Есть еще звезда под таким названием в созвездии Большой Медведицы.

18

Весьма частый дефект типового станка Горносталева, отмеченный еще до войны. При интенсивной стрельбе с оборванными гильзоулавливателями дело могло закончиться отравлением гарнизона.

19

См. следующую сноску.

20

Оба героя путают. В смерти Щорса обвинялись его преемник Иван Наумович Дубовой (в 1937 году) и некий Танхиль-Танхилевич (по версии современных «историков»).

21

Из стихотворения «Эх раз, еще раз!» (автор – Дима Клейн).

22

Основной легкий переправочный парк Красной армии МПА-3.

23

Именно так.

24

Так было принято, когда античный автор рассказывал о вещах не для общего сведения: например, о сексуальных утехах Тиберия.

25

Так называли анархистов – сторонников безмотивного террора против буржуазии. То есть террор они должны были проводить не за конкретные преступления конкретных представителей буржуазии, а вообще против любого представителя буржуазии. Он буржуй – и этим все сказано.

26

Их еще нет, и он не может быть направлен в штрафной батальон, ибо рядовой, но не только герой путает штрафные роты и штрафные батальоны.

27

До переименования города Нижний Новгород в Горький автозавод в нем назывался тоже Нижегородским.

28

«Пила» – жаргонное наименование знаков различия на петлицах, соответствующих званию старшины (четыре треугольника). В роте их могли носить старшина роты, заместитель политрука, санинструктор.

29

Слова из песни в к/ф «Александр Невский» (1938 г.)

30

Есть в Новороссийске и горы, и жители чешского происхождения тоже есть.

31

У немцев было приспособление для выстреливания из ракетного пистолета ручных гранат М-39. Поэтому наблюдатель мог чередовать стрельбу ракетами и гранатами.

32

Сатирическое произведение «Духовное завещание Елистрата Шибаева», пародирующее тогдашние завещания.

Content

Сергей Сезин
Нарвское шоссе

Предисловие

Эпилог

Примечания