Владимир Богомолов

Деталь

— Оживилась контра, чует: жареным запахло, — убежденно сказал председатель губчека Чугунов на очередной утренней оперативке. Для большей наглядности он поднял над столом большой список задержанных за вчерашний день. — Где-то мы с вами недоработали.

Тяжелым взглядом усталых глаз начальник обвел сотрудников: может, кто-то подскажет, где и что недоделали?

Но сотрудники молчали. Они, не знающие, что такое нормальный обед, сон, кажется, делают все, чтобы спасти революцию. Но и контра стала хитрее, изощреннее. Она не та, что была год назад, когда открыто и нагло заявляла о скором конце большевистского ига и грядущем правом суде над всеми неверными, ввергшими Россию в омут гражданской войны. По заданию своих центров контрреволюционеры не только записывались на службу в советские органы, но пробирались на военные командные посты, в штабы красноармейских частей, под видом борьбы с партизанщиной смещали смелых, храбрых, преданных командиров, по своему разумению отправляли резервы по участкам фронта и «забывали» обеспечивать передовые боеприпасами. Пока особисты нападали на след, проверяли, глядишь, а бывшего золотопогонника и след простыл.

И все это происходило перед новым штурмом города генералом Красновым. Чуяли чекисты, что белая контрразведка тоже не даром ест хлеб, умело внедряет своих агентов в наших воинских соединениях, на ключевых постах в различных органах Советов. Чекисты многих задерживали, арестовывали, сажали в тюрьму, расстреливали. Но видно, корень подрубить не удалось, раз снова стекаются в город подозрительные типы. Большинство прикидывается мешочниками, демобилизованными по ранению, специалистами, порвавшими с прошлым и желающими добровольно служить новой власти.

— Мы должны найти и обезвредить центр, — тоном приказа сказал председатель. — И именно на этой неделе. Потом будет поздно. По сведениям разведки, через неделю господин Краснов обещает въехать в город на белом коне.

С нелегким сердцем ушел с оперативного совещания Василий Жуков. Ему казалось, что чаще других Чугунов смотрел на него, будто хотел упрекнуть в чем-то. «И наверное, есть причина, — думал Жуков, — не все еще у меня получается. Два раза приводил не тех». Да разве на лбу у них написано, кто они? А морды явно буржуйские. Что он, слепой? Слава богу, на заводе насмотрелся на мастеров да инженеров. И эти не лучше. Но на поверку оказалось — большие чины в городе. А одному поверил на слово. Увидел ногу, распухшую, синюшную, ну и поверил, что раненый, демобилизованный. Вечером привели того раненого с водокачки. Две шашки динамита подложил под движок. Деревяшку отвязали, ногу распутали, а на ней и свежей царапины нет: ловко в нужном месте была перетянута сыромятным ремнем, заляпана йодом и грязью.

Хотел Жуков в тот вечер распрощаться с чрезвычайной комиссией: ну зачем чужое место занимать? Был ведь хорошим бойцом в своем коммунистическом полку грузолеса, случайно услыхал, как за штабелем планок двое договаривались поджечь цех. Не оробел, не стал звать подмогу, вырос перед диверсантами, как в сказке. Те не успели наганы достать, а Василий уже лоб об лоб их так саданул, что думал, не очухаются. Ничего, обошлось. После этого случая пригласили его в ЧК. Жуков по наивности подумал, что награду вручат, хоть осьмушку табаку. А начальник пожал лапу Василия и сказал, что партийная ячейка полка рекомендовала его на службу в ЧК.

И на первых порах даже поправилась новая служба. Дали ему отделение и приказали разоружить эшелон, в котором ехали явные бандиты, награбившие по дороге немало оружия, патронов, гранат и продовольствия. Тут все было ясно. Опасно, даже страшно, но как на ладони: в вагонах бандиты, их требуется обезоружить, в крайнем случае — уничтожить.

Прибыли на Владикавказскую. Приказал начальнику станции подать под эшелон паровоз. Тот ознакомился с мандатом Жукова, сказал «слушаюсь», вызвал по селектору бригаду и передал ее в распоряжение чекистов. Василий накоротке поговорил с бригадой, натянул куртку и фуражку путейца, вышел к эшелонам и сообщил, что решением горсовета их пропускают до станции Тундутово, то есть до передовых позиций южного участка фронта, а дальше Советская власть не несет ответственности ни за эшелон, ни за команду. Во избежание провокаций их будет сопровождать бронедрезина.

Бандиты обрадовались такому решению совдепа и единственно чего требовали — ускорить отправку.

Подогнали паровоз. Слесари проверили буксы, тормозные колодки, сцепления. Подошли к дежурному, доложили: вроде все нормально, можно давать отправление. Как застоявшийся в неволе конь, радостно взвизгнул паровоз, пыхнул тугой струей снежного пара, рванулся: зазвенели, залязгали буфера, загрохотали на стыках колеса.

Всего ожидали бандиты, готовы были половиной награбленного откупиться. А чтоб вот так, за здорово живешь их выпустили из города, который вот уже несколько месяцев захлебывается в крови атак, задыхается в пороховой гари артиллерийских канонад, недоедает, недосыпает, — не поверили. Свою охрану поставили на паровоз, ощетинились пулеметами.

Но никто не перевел стрелки на тупик, никто не зажег красный огонь на семафоре. Эшелон, набирая скорость, шел на юг. С ходу миновали Ельшанку, остался позади разъезд Купоросный, вышли на пустынный Бекетовский перегон, и тут паровоз затормозил, забуксовал, а скоро остановился. Остановилась и сопровождающая эшелон дрезина.

— Почему встали? Что случилось? Чего надумали? — понеслось из вагонов.

Зло заклацали затворы, зашевелились пулеметные стволы. И в этом тревожном гвалте раздался громовой голос Жукова:

— Тихо! Слушай меня! Под вагонами заложен динамит. Поворачиваю рукоятку, и вы летите к чертовой матери! Бросайте оружие и прыгайте на насыпь. Считаю до трех… Раз…

В вагонах еще громче загалдели, задвигались, затарахтели.

— Считаю, — заторопил Василий. — Два…

С матерщиной, проклятьями, угрозами начали прыгать из вагонов. Поднимая над головой руки, старались подальше отбежать от железной дороги.

— Стой! — скомандовал Жуков. — Главаря ко мне.

С подножки классного вагона спрыгнул крепкий мужчина в матросском бушлате и мичманке. Подталкиваемый двумя телохранителями, он спешно приближался к паровозу.

— Всем собраться к последней теплушке! — приказал Василий. — И чтоб без фокусов. Исполняй!

Когда Жуков докладывал о выполнении приказа, председатель даже вышел из-за стола.

— Ну и отчаянный ты парень, — восхищенно произнес, внимательно оглядев чекиста. — А если бы они отказались?..

— Взорвал бы эшелон, — без колебаний ответил Жуков.

После этой операции его назначили начальником оперативной группы. И тут начались срывы. Как будто кто заколдовал Василия. Другие приводили то лазутчиков, то диверсантов, а Жуков, сколько ни мотался по вокзалам и пристаням, кроме карманников и мешочников, ни на кого не натыкался. А контра спокойно проникала в город, била осиные гнезда, создавала мятежные центры.

«Может, не следует суетиться, метаться по перронам, выглядывая явно подозрительных, — подумал Жуков, двигаясь к вокзалу. — Надо, как старики рассказывают, выбрать поудобнее позицию, оттуда понаблюдать за толпой, по возможности послушать разговоры окружающих». И хотя не было у него уверенности в верности такого метода, но решил испытать его.

Решил и остановился. Спросил себя: почему идешь на вокзал? Ясно почему. Самый лучший способ проникнуть в город — это железная дорога. На любом полустанке втиснулся в вагон, кому-то дал закурить, разговорился, узнал, откуда едет попутчик, кто в селе верховодит, у кого свадьба, похороны, к кому в город едет… Вот тебе и алиби. «Надо бы запретить всякие поездки», — решительно подумал Василий, вспомнив зал ожидания и перрон, забитые не только военными, но и бабами с ребятишками, чиновниками, гимназистами, стариками. Ну, куда, спрашивается, едут?

А выборочная проверка показывала, что едут туда, где они кому-то очень нужны, или наоборот, им кто-то нужен. С какой решимостью, надеждой кидаются к любому составу. А сколько тоски в воплях, когда, оттертые более ловкими, неудачники с тоской провожают последний вагон. Будто действительно он последний в их жизни. Дальше уже ничего не будет, кроме конца. Но вот подходит следующий эшелон, и все повторяется сначала. Так с утра до вечера, с вечера до утра.

Через калитку грузового двора Жуков вышел на перрон. Несмотря на осеннюю хмарь, цементная платформа была запружена людьми. Они стояли, сидели, лежали. Табачный дым, как и гул голосов, не мог развеять даже прорывающийся из-за вагонов холодный ветер.

Василий прошел от торца до торца вокзала, заметил несколько своих товарищей, вернулся к грузовой площадке. Зачем? Не смог сразу ответить. Тут за ящиками вроде теплее. Нет, не то. Сюда с поезда идут те, кто хорошо знает город. Ну и что? Отсюда свободно просматривается часть площади с кучерами. Опять не то. Но ведь что-то привело тебя снова именно сюда? — упрямо допытывался Жуков у самого себя. Не спеши с ответом. Остановись. Ну, закури. Внимательно погляди перед собой. Ничего заслуживающего внимания. И никого?

Вдруг Жуков вырвал цигарку изо рта, хотел ее отшвырнуть, но словно кто-то сдавил его руку и приказал не спешить, оставаться на месте, даже внешним видом не показать, что нашел искомое, нашел то, что привело его на грузовой двор. Возле ближнего телеграфного столба стоял старик (может, просто обросший) в драповом сером пальто. На первый взгляд, в нем ничего примечательного не было. Василий даже не сразу сообразил, почему обратил на него внимание. Стоит себе и стоит. Никого не выискивает, тревожно не озирается. Но не уходит. Значит, ждет. Кого? А может, чего? Очередной состав?

«И мы подождем, — сказал себе Василий. — Благо вон дымит какой-то за водокачкой». Он в который раз стал изучать человека у столба. Не поверхностно, как вначале, а по деталям. Шапка, лицо, воротник, пальто, пуговицы, сапоги. Теперь снизу вверх: сапоги, пальто, пуговицы… «Стой! — приказал себе чекист. — Почему у такого аккуратного мужика среди обыкновенных одна пуговица медная?» Так вот что бросилось в глаза Жукову, когда он первый раз проходил мимо человека. Подойти, проверить документы, а то, не ровен час, ускользнет с эшелоном. «Если уедет, — урезонил свой пыл Василий, — значит, не тот, кто тебе нужен».

Подошел поезд. Несколько человек, пробиваясь сквозь живую стену осадивших состав, выскочили из вагонов. Ни один из них не подошел к мужчине. Тот без особого любопытства смотрел на толчею, слушал брань, плач, крики барахтающихся возле теплушек. Бесстрастный колокол отбивал отправление. Скоро паровоз утащил состав, а баулы, мешки, сумки откачнулись вновь в глубину перрона, в незакрывающиеся двери вокзала.

Человек у телеграфного столба продолжал кого-то ждать. Теперь у Жукова не было на этот счет никакого сомнения. «Придется набраться и нам терпения, — решил чекист, но тут же в его душу вкралась тревога: — А если кто-то из наших спугнул связного, а если он стоит где-то рядом и тоже выжидает?» В это время старик незаметным движением рукава протер медную пуговицу. Этот жест натолкнул Жукова на единственно верное, как показалось ему, решение. Пуговица — пароль. Василий подошел к часовому, показал бойцу удостоверение и сказал:

— Выручай, брат. Пожертвуй для революции пуговицу.

Тот недоверчиво усмехнулся, потрогал на шинели пуговицы и снова усмехнулся. Но видя, что чекист отрывает от своего пальто черную костяную, посерьезнел, понял — тот не шутит.

Когда медная заняла свое место на его пальто, Василий попросил часового:

— Видишь вон того типа возле столба. Следи, чтоб он не потерялся, пока я обегу вокзал.

Выйдя из вокзала, Жуков знаком пригласил одного из бойцов отряда следовать за ним. Миновав толпу пассажиров, направился к столбу. И, лишь когда человек увидел на пальто Василия медную пуговицу, его обросшее щетиной лицо просветлело. Показалось, что он даже нетерпеливо дернулся навстречу. Но ведь, кроме пуговицы, может быть и какое-то словесное приложение, подумал Василий, но, решив проверить свою версию до конца, приблизился к человеку и, не глядя на него, бросил:

— Идите за мной через десять шагов.

Хотелось повернуться, удостовериться, но интуиция подсказывала: не оглядывайся. Если он не двинется, за ним наблюдают двое — часовой и боец.

Миновав калитку и завернув за угол конторы, Василий прижался к холодным кирпичам стены. Казалось, гул встревоженного сердца заглушает остальные звуки. Не терпелось выглянуть. Но тут явственно различил осторожные шаги сапог с подковками.

Человек вывернулся из-за угла, и они чуть не столкнулись. Одновременно смущенно улыбнулись друг другу. Василий успел заметить, что человек не такой старый, как первоначально показался. Ни один седой волос не пробивался на голове.

— Думал, не дождусь, — заметно взволнованно сказал незнакомец. Оглянулся, прислушался: — Показалось, за нами хвост.

Василий поддержал собеседника — глянул за угол, дал знак своему бойцу следовать на расстоянии. Успокоенно кивнул, но одобрил:

— Осторожность не помешает.

И зашагал вдоль здания, к перекрестку. Сразу решил вести в ЧК, там допросить. Явно было, что приезжий не знает города. Если бы знал — сам ушел по адресу.

— К Яблочкину? — услышал за спиной.

Моментально отреагировал, не поворачивая головы:

— Там провал. — А про себя удовлетворенно отметил: «Есть один адресок. Нужно срочно посылать отряд».

— Но у меня письмо, — замешкался приезжий.

— Передадите Воронцову.

— Григорьев не называл такую фамилию, — уже протестующе произнес незнакомец.

«Вон ты откуда, гаденыш», — отметил Жуков и остановился. Зло выругался.

— …Сидите там и не ведаете, что здесь творится. Сказано тебе, что Чека частым бредешком идет по городу.

Решимость, твердость в голосе произвели впечатление. До губчека шли локоть в локоть.

На допросе прибывший подтвердил догадку Жукова: встречающий должен иметь на пальто одну медную пуговицу. Никакого словесного пароля не было. В письме сообщалось, что полковник Коровин прибудет накануне выступления. Все боевые дружины поступают в его распоряжение.

— Письмо придется доставить адресату, — сказал Чугунов. — Ловушку захлопывать пока не будем.

С предложением согласились. Стали придумывать варианты передачи послания. Первый, лежащий на поверхности, — под видом приехавшего внедриться в центр мятежа. Как объяснил задержанный, к Григорьеву он поступил три дня назад. До этого служил у него порученцем всю германскую. В конце семнадцатого попал в госпиталь, а полковник в то же самое время отбыл на Дон. Следовательно, задержанного в окружении Яблочкина не могли знать, а письмо вводило его в круг доверенных лиц.

— Заманчиво, — положил большую лысеющую голову на сложенные кулаки председатель губчека, оглядывая сотрудников.

Он думал, кого можно послать. Пойдет безоговорочно любой, с душой пойдет, потому что чешутся у каждого руки по делу. А тут не простое дело, а весьма и весьма примечательное. Но кто даст ему, руководителю этого грозного, карающего органа Советской власти, кто даст стопроцентную гарантию, что его человек не будет рассекречен в штабе врага? Никто. Один шанс из ста, и все пойдет насмарку. Значит, воздержимся. Послушаем другие предложения. Так он и сказал, к общему огорчению присутствующих.

Советовали отправить письмо почтой, благо адрес известен, тут же отклонили, как рассчитанный на дремучих идиотов. Самым безопасным и легким показался такой вариант: прибывший передает послание Григорьева связному, а сам якобы возвращается назад или уходит к знакомой подружке.

Подружка — это хорошо. Заулыбались. Дело житейское, молодое. Вон Маша Казанская кого хочешь с ума сведет. Маша сидела в сторонке и укоризненно покачивала головой. Не потому, что ей не нравился вариант. Она пойдет, но зачем же так, с намеками? Обидно.

— Нет, — сказал председатель, прерывая смешки. — Машу я вам не дам. Ей мы поручим особое задание.

Теперь все с нескрываемой завистью посмотрели на девушку, как в свое время смотрели на Жукова, когда он докладывал о разоружении банды.

— Остановимся на моем предложении. Оставим письмо у себя, — подвел итог оперативки председатель.

При этом он обратил внимание, что сотрудники потускнели. В душе они надеялись все-таки на первый вариант. Хотя он и рискованный, но самый короткий к горлу змеиного гнезда.

— Почему? — размеренно, как уже окончательное решение, доводилось до сведения собравшихся. — Из трех неизвестных у нас имеется три известных: дата наступления Краснова, адрес штаба мятежников, время прибытия господина Коровина. Особняк можно обложить хоть сегодня…

— Это и следует сделать, — не выдержал Помощник председателя, — и не «хоть», а немедля! Прибывающих будем доставлять сюда и здесь разбираться, кто есть кто. Веревочка должна оборваться на Коровине.

— Дурной признак, — откровенно насмешливо проворчал кто-то из старичков, — если на этом гаде оборвется веревка.

— Она может раньше оборваться, — поднялся руководитель отдела по борьбе с контрреволюцией. — Вроде все железно логично, а меня сомнения гложут. Возьмем мы особняк, а там половины списочного состава нет. Не доставим письмо, а там его ждут не дождутся. Должен явиться господин Коровин, а его спугнули молчанием отсюда.

— А потом, — поддержал начальника Жуков, — почему мы думаем, что у них один центр? Этот тип от Григорьева, а другой может прибыть от Попова, третий — от Покровского…

Чугунову не терпелось приступить к операции. Он все продумал. Зачем возвращаться на круги своя? Он повторил, чтоб на вокзалах, пристанях задерживали всех с блестящими пуговицами на гражданском пальто. Тогда будет ясно, есть ли другие центры. Вернее, очаги — центр должен быть один. Брать хотя бы половину наличного состава штаба мятежников есть прямой резон. Они непременно выдадут вторую. Не явится обеспокоенный Коровин? Бог с ним: троянский конь уже будет без головы.

И все согласились с доводами шефа, хотя будущее операции представилось теперь сотрудникам как нечто повседневное, без крыльев романтики, без непреложных элементов детективов, которыми были забиты головы, особенно молодых чекистов.

За два последующих дня на вокзалах и пристанях было задержано и доставлено в губчека больше дюжины лазутчиков. И уже после ареста штаба контрреволюционеров в течение трех дней, то есть вплоть до начала красновского наступления на город, у заветных телеграфных столбов продолжали задерживать диверсантов. Выяснилось, что действительно прибывали они из разных частей, но пароль для всех был один.

В четверг вечерним поездом, сформированным из плацкартных, купейных, мягких, жестких и грузовых вагонов, прибыл ничем не примечательный Коровин. Выбитый, как пробка из бутылки, из жесткого вагона мешочниками, полковник перекрестился и направился к дальнему телеграфному столбу, где его поджидали штабисты, знакомые ему лично.

Если бы не газетное сообщение, жители вообще могли не узнать о разгроме штаба заговорщиков перед решающим наступлением Краснова на город. И конечно же никто из них не знал, что это большое дело началось с такой маленькой детали, как медная пуговица, которая почему-то бросилась в глаза молодому чекисту Василию Жукову.

Content

Владимир Богомолов
Деталь