Томас Лиготти

Последний пир Арлекина

Памяти Г. П. Лавкрафта

I

Интерес к городу Мирокав появился, когда я услышал, что там проводится ежегодный фестиваль, в котором, помимо прочих, должны участвовать клоуны. Бывший коллега, сейчас работающий на факультете антропологии одного из далеких университетов, прочитал мою недавнюю статью «Фигура клоуна в американских средствах массовой информации», опубликованную на страницах «Журнала популярной культуры», и написал мне, что то ли читал, то ли слышал о городе, где каждый год проводится своеобразный «Пир дураков». Он решил, что меня это заинтересует. Информация оказалась намного актуальнее, чем он мог предположить. Причем как для моих академических, так и для личных целей.

Кроме преподавательской деятельности, я уже несколько лет принимал участие в различных антропологических проектах с честолюбивым намерением подчеркнуть важность фигуры клоуна в различных культурных контекстах. Последние двадцать лет я регулярно посещал фестивали и праздники, которые устраивали в южных штатах Америки перед началом поста. И каждый год узнавал что-нибудь новое о секретах празднеств. В своих исследованиях я был весьма активен — не только выполнял работу антрополога, но и надевал клоунскую маску. Я наслаждался этой ролью, как ничем другим в жизни. Звание клоуна всегда казалось мне благородным. Как ни странно, я был прекрасным шутом и гордился своим мастерством, которое усердно оттачивал.

Я написал в государственный департамент отдыха и развлечений, объяснив, в какой информации нуждаюсь, и продемонстрировав восторженное нетерпение, которое естественным образом возникало у меня в связи с этой темой. Много недель спустя я получил коричневый конверт с государственной символикой. В конверте лежал буклет с перечислением всех сезонных празднеств, о которых было известно правительству. Для себя я отметил, что поздней осенью и зимой представлений не меньше, чем в более теплое время года. В сопроводительном письме пояснялось, что согласно имеющимся сведениям в городе Мирокаве никакие фестивали официально не зарегистрированы. Однако, если в рамках какого-то проекта я пожелаю провести собственное расследование этого или других подобных вопросов, мне готовы предоставить необходимые документы. К тому времени, как ко мне поступило это предложение, я буквально изнемогал под грузом профессиональных и личных проблем, поэтому сунул конверт в ящик стола и напрочь о нем забыл.

Но несколько месяцев спустя я сделал импульсивный рывок в сторону от своих привычных обязанностей и все-таки взялся за проект в Мирокаве. Это произошло в конце лета, когда я поехал на север с намерением просмотреть кое-какие журналы в библиотеке тамошнего университета.

Стоило выехать из города, и пейзаж изменился. Кругом — залитые солнцем поля и фермы. Это отвлекало от дорожных знаков, но живущий в моем подсознании ученый все же внимательно за ними следил, поэтому название городка бросилось в глаза. Внутреннее ученое «я» мгновенно извлекло из памяти обрывки информации, и мне пришлось торопливо сделать кое-какие подсчеты, чтобы понять, хватит ли сил, времени и желания на непродолжительную исследовательскую экспедицию. Но указатель поворота возник еще быстрее, и очень скоро я обнаружил, что уже покинул автостраду и вспоминаю дорожный знак, обещавший город на расстоянии не более семи миль на восток.

Эти семь миль состояли из нескольких сбивающих с толку поворотов и вынужденного съезда на временную трассу. Пункт назначения не был виден до тех пор, пока я не поднялся на самую вершину крутого холма. На спуске еще один полезный знак сообщил о том, что я нахожусь в городской черте Мирокава. Сначала показалось несколько отдельно стоящих домов; за ними шоссе плавно перетекло в Таунсхенд-стрит — главную улицу города.

Мирокава впечатлил. Он оказался гораздо больше по размеру, чем я предполагал. Холмистость окрестностей была внутренней особенностью города, но внутри него эффект получался другим. Казалось, районы не очень хорошо соединены друг с другом. Должно быть, винить в этом следовало неравномерную топографию города.

Позади старых магазинов в деловых кварталах под каким-то странным углом возвели дома с крутыми крышами; их пики неожиданно вздымались над более низкими строениями. Из-за того что фундаменты этих зданий были не видны, они казались парящими в воздухе и близкими к обрушению. Встречались и неестественно высокие по отношению к массе и ширине «архитектурные шедевры», что создавало впечатление причудливого нарушения перспективы. Два уровня строений накладывались один на другой, не давая ощущения глубины, поэтому дома (из-за высоты и близости к зданиям на переднем плане) словно не уменьшались в размерах, как полагается стоящим на заднем плане объектам. Соответственно все здесь казалось плоским, как на фотографиях. Мирокав можно было сравнить с альбомом старых снимков, таких, где фотоаппарат во время съемок дернулся, из-за чего на снимке возник угол: башенка с конической крышей, похожая на остроконечную, кокетливо сбитую набок шляпу, выглядывала из-за домов на соседней улице; рекламный щит с изображенными на нем ухмыляющимися овощами чуть накренился на запад; автомобили, притулившиеся к крутым бордюрам, словно взлетали в небо, отражаясь в перекошенных витринах магазина «Все за пять и десять центов»; неторопливые пешеходы на тротуарах апатично клонились набок…

В тот солнечный денек башня с часами, которую я поначалу принял за церковный шпиль, отбрасывала немыслимо длинную тень и сопровождала меня во время прогулки по городу в самых невероятных местах. Следует сказать, что дисгармония Мирокава гораздо больше действует на мое воображение сейчас, когда я оглядываюсь назад, нежели в тот первый день, когда меня больше интересовало, где находится мэрия или какой-нибудь центр информации.

Я завернул за угол и припарковался. Передвинувшись на пассажирское сиденье, открыл окно и окликнул прохожего:

— Извините, сэр!

Очень старый мужчина в потрепанной одежде остановился, не приближаясь к машине. Вроде бы он отреагировал на мое обращение, но выражение его лица оставалось безучастным, словно он меня вообще не замечает. На мгновение я подумал, что он случайно остановился у обочины в тот самый миг, как прозвучало мое обращение. Его усталый, туповатый взгляд сосредоточился на чем-то у меня за спиной. Через несколько секунд он двинулся дальше. Я не стал его окликать, хотя в какой-то момент его лицо показалось мне знакомым. К счастью, вскоре появился другой прохожий, и удалось выяснить, как добраться до мэрии Мирокава и общинного центра.

Мэрией оказалось то самое здание с часовой башней. Я вошел внутрь и остановился у перегородки. Там стояли письменные столы, за которыми сидели и работали люди, иногда удалявшиеся в коридор и возвращавшиеся оттуда. На стене висел постер, рекламирующий государственную лотерею: чертик-из-коробки обеими лапками сжимал зеленые билеты.

Через несколько секунд к конторке подошла высокая женщина средних лет.

— Могу я вам чем-то помочь? — спросила она сухим, бюрократическим тоном.

Я объяснил, что слышал про их фестиваль (не упоминая свою профессию), и поспросил снабдить меня нужной информацией или направить к тому, кто ею обладает.

— Вы имеете в виду тот, что проводится здесь зимой? — спросила она.

— А сколько их здесь проводится?

— Только один.

— В таком случае, полагаю, это он и есть. — Я улыбнулся, словно мы только что обменялись шуткой.

Не сказав больше ни слова, женщина исчезла в дальнем конце коридора. Дожидаясь ее, я обменялся взглядами с некоторыми служащими за перегородкой, время от времени отрывавшимися от работы, чтобы посмотреть на меня.

— Вот, пожалуйста, — произнесла она, вернувшись, и протянула мне листок бумаги, напоминавший копию, сделанную на дешевом ксероксе.

«Пожалуйста, приходите повеселиться». — Заголовок был написан большими буквами. «Парады, — продолжался текст, — уличные маскарады, оркестры, зимняя лотерея» и «Коронация Королевы Зимы». Перечислялись и другие развлечения. Я снова перечитал написанное: слово «пожалуйста» в самом начале листовки придавало мероприятию оттенок благотворительности.

— И когда фестиваль проводится? Тут ничего не сказано о времени.

— Как правило, люди это знают. — Женщина резко выхватила листок у меня из рук и написала что-то в самом низу зеленовато-синими чернилами. Получив бумагу обратно, я прочел: «19–21 дек.». Меня удивили даты. Тот факт, что фестиваль проводится во время зимнего солнцестояния, является серьезным антропологическим и историческим прецедентом, и все-таки непрактично устраивать подобное именно в эти дни.

— Позвольте поинтересоваться, а разве эта дата не вступает в некоторое противоречие с привычными зимними праздниками? Я имею в виду — у большинства людей в это время и так хлопот хватает.

— Такова традиция, — ответила она, и за ее словами мне почудилось некое древнее наследие.

— Весьма интересно, — сказал я скорее себе, чем ей.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

— Да. Не могли бы вы сказать, имеет ли данный фестиваль какое-нибудь отношение к клоунам? Здесь упоминается маскарад.

— Да, разумеется, там бывают люди в… костюмах. Я-то сама никогда этого не делала… В общем, да, там есть своего рода клоуны.

Мой интерес возрос, но пока я не знал, насколько сильно стоит его проявлять. Поблагодарив служащую за помощь, я спросил, как мне лучше выехать на автостраду, чтобы не возвращаться на ту, похожую на лабиринт, дорогу, по которой въезжал в город, и направился обратно к машине. В голове вертелось множество плохо сформулированных вопросов и столько же расплывчатых и противоречивых ответов.

Следуя указаниям служащей мэрии, я проехал через южную часть Мирокава. В том районе города на улицах было не много людей. Те, кого я видел, вяло брели по кварталу, застроенному обветшалыми магазинами; на их лицах было такое же выражение безысходности, как у того старика, с которым я пытался поговорить в самом начале пути. Вероятно, я ехал по центральной магистрали города. По обеим сторонам длинной улицы квартал за кварталом стояли покосившиеся от времени и равнодушия дома, окруженные плохо ухоженными дворами. Когда я остановился на перекрестке, перед моей машиной прошел один из обитателей трущоб. Тощее, угрюмое, бесполое существо обернулось в мою сторону и негодующе фыркнуло что-то сквозь плотно сжатые губы, хотя вроде бы ни на кого конкретно не смотрело. Миновав еще несколько улиц, я выехал на дорогу, ведущую к автостраде. Снова оказавшись на шоссе, бегущем среди обширных и залитых солнцем полей, я почувствовал себя значительно лучше.

До библиотеки я добрался, имея запас времени более чем достаточный для своих изысканий, поэтому решил поискать материалы, проливающие свет на зимний фестиваль в Мирокаве. В одной из старейших библиотек штата имелась полная подшивка «Курьера Мирокава». С него я и начал. Однако вскоре обнаружил, что никакого справочного аппарата (указателя и т. п.) в газете нет, а высматривать статьи о фестивале во всех номерах подряд не хотелось.

Тогда я обратился к газетам более крупных городов, расположенных в том же округе, кстати носящем аналогичное имя Мирокава. О городе информации почти не было, о фестивале — тоже. Только одна статья с обзором ежегодных событий округа, ошибочно ссылавшаяся на Мирокав как на «крупную средневосточную общину», каждую весну устраивающую что-то вроде этнического слета. Из доступных источников удалось выяснить, что его жители относятся к среднезападным американцам и вероятным потомкам предприимчивых жителей Новой Англии прошлого столетия, причем по прямой линии. Встретилась короткая заметка, посвященная мероприятию в Мирокаве. Однако она оказалась некрологом: некая старая женщина спокойно почила в бозе перед самым Рождеством. В общем, я вернулся домой с пустыми руками.

Прошло совсем немного времени, и я получил еще одно письмо от своего бывшего коллеги — того самого, что в свое время подтолкнул меня заняться Мирокавом и тамошним фестивалем. Он разыскал статью в неприметном сборнике антропологических исследований, изданном в Амстердаме двадцать лет назад. Большинство публикаций были на голландском языке, несколько — на немецком и лишь одна — на английском: «Последний пир Арлекина: предварительные заметки о местном фестивале». Разумеется, возможность прочитать эту статью меня порадовала, но еще больше взволновало имя автора — доктор Реймонд Тосс.

II

Прежде чем продолжить свой рассказ, я должен сказать несколько слов о Тоссе и, неизбежно, — о самом себе. Больше двадцати лет назад в моей alma mater в Кембридже, штат Массачусетс, Тосс был моим профессором. Задолго до того, как он сыграл свою роль в событиях, которые я хочу описать, Тосс уже был одной из самых важных фигур в моей жизни. Выдающаяся личность, он неизменно оказывал влияние на любого человека, вступившего с ним в контакт. Я помню его лекции по социальной антропологии и то, как он превращал тусклое помещение в яркий и впечатляющий цирк знаний. Он передвигался в сверхъестественно энергичной манере. Когда Тосс взмахивал рукой, чтобы указать на какой-нибудь обычный термин из написанных на доске у него за спиной, казалось, речь идет о предмете с фантастическими качествами и невероятной тайной ценностью. Когда он запихивал руку в карман старого пиджака, все ждали, что эта мимолетная магия, спрятанная в потертом мешке, будет мгновенно извлечена по желанию волшебника. Мы понимали — он учит нас большему, чем мы в состоянии постичь, и что сам он обладает знаниями более обширными и глубокими, нежели в состоянии передать. Однажды я набрался смелости и предложил свое (некоторым образом противоположное его собственному) толкование вопроса о клоунах племени индейцев хопи. Подразумевалось, что мой личный опыт в качестве клоуна-любителя и особая преданность этому предмету наделили меня пониманием более ценным, чем профессорское. Тогда он открыл нам, небрежно и как бы между прочим, что сам исполнял роль одного из замаскированных шутов племени и вместе с ними танцевал kachinas.[23] Открывая эти факты, он тем не менее как-то умудрился не заставить меня испытать более сильное унижение, чем то, которое я сам на себя навлек. За это я был ему благодарен.

Иногда Тосс становился объектом сплетен и романтических домыслов. Он был гениальным полевым работником и прославился умением проникать в любую экзотическую культуру или ситуацию, получая взгляд изнутри там, где другим антропологам приходилось довольствоваться сбором данных. В различные периоды его карьеры возникали слухи, что он «ушел жить к аборигенам», как легендарный Фрэнк Гамильтон Кашинг. Поговаривали, что эти разговоры не всегда были безосновательными, и что он принимал участие в довольно эксцентричных проектах, большая часть которых сосредоточивалась в Новой Англии. В частности, хорошо известен факт, когда Тосс шесть месяцев провел в клинике Западного Массачусетса под видом пациента, собирая данные о «культуре» душевнобольных. Когда вышла его книга «Зимнее солнцестояние: самая длинная ночь общества», общественное мнение объявило ее разочаровывающе субъективной и очень импрессионистской. Якобы, помимо нескольких трогательных, но «поэтически туманных» наблюдений, в ней нет ничего ценного. Сторонники Тосса утверждали, что он в некотором роде суперантрополог; пусть его работы опираются в основном на его собственное мнение и чувства, опыт ученого действительно помогает проникнуть в кладезь достоверных сведений, которые он раскрывает во время дискуссий.

Будучи студентом Тосса, я старался поддерживать это мнение о нем. По целому ряду разумных и неразумных причин я верил в способность профессора открыть до сих пор неизведанный пласт существования человека. Поэтому сначала я обрадовался, решив, что статья под названием «Последний пир Арлекина» подтверждает загадочность репутации Тосса, причем в области, которую я находил захватывающей.

С первого раза большую часть статьи я не понял — из-за специфичной характеристики автора и множества стратегических неясностей. Но я сразу уловил самый интересный аспект этого краткого (на двадцати листах) исследования — общее настроение покоя. Вне всякого сомнения, на этих страницах ощущалась эксцентричность Тосса как внутренняя борющаяся сила, которая была заключена в торжественной ритмике его прозы и в некоторых мрачных ссылках. Две ссылки были на одну и ту же тему. Одна — цитата из «Червя завоевателя» Эдгара По, которую Тосс использовал в качестве блестящего эпиграфа. Однако смысл эпиграфа не нашел в тексте дальнейшего отражения, за исключением еще одной случайной ссылки. Тосс коснулся современного праздника Рождества, берущего начало в римских сатурналиях. Затем, дав понять, что он еще не видел фестиваля в Мирокаве, а только собрал сведения о нем из различных источников, он доказывал, что в него включено много еще более откровенных элементов сатурналий. Далее Тосс сделал замечание, на мой взгляд, тривиальное и исключительно лингвистического порядка, которое имело еще меньшее отношение к общей линии его доводов, чем столь же второстепенный эпиграф из По. Он мельком упомянул, что ранняя секта сирийских гностиков называла себя «сатурнианцы» и верила (помимо других религиозных ересей) в то, что человечество создали ангелы, которые, в свою очередь, были созданы Высшим Неизвестным. Однако ангелы не обладали могуществом, позволявшим сделать их творение прямоходящим, поэтому какое-то время человек ползал по земле, как червь. Позже Создатель изменил эту гротескную позу на более подобающую. В тот момент я предположил, что символическая аналогия происхождения человечества и исходного условия, ассоциирующегося с червями, в сочетании с фестивалем конца года, обозначающего зимнюю смерть земли, и есть истинный смысл «откровения» Тосса, — поэтическое наблюдение, но без всякой ценности.

Остальные замечания, сделанные профессором по поводу фестиваля в Мирокаве, тоже были строго этическими и базировались на заимствованных источниках и слухах. Но я сразу почувствовал, что Тосс знает гораздо больше, чем готов открыть. Как выяснилось позднее, он действительно включил в статью информацию о некоторых аспектах фестиваля в Мирокаве, позволявшую понять, что у него уже имелось несколько ключей-разгадок, которые он предпочитал держать при себе. К тому времени я и сам обладал в высшей степени разоблачающими крохами знания. В примечании к «Арлекину» читателям сообщалось, что эта статья — необработанный фрагмент более солидной работы, находящейся в стадии написания. Но мир так и не увидел сей труд. После того как мой бывший профессор удалился из академических кругов около двадцати лет назад, он больше ничего не издал. Теперь я знал, куда он делся: человек, у которого я спрашивал дорогу на улицах Мирокава, тот самый, с тревожаще апатичным взглядом, напоминал глубоко состарившегося доктора Реймонда Тосса.

III

А теперь я должен кое в чем признаться. Несмотря на все попытки испытать энтузиазм к Мирокаву и его тайнам, особенно во взаимосвязи с Тоссом и моим собственным глубочайшим интересом как ученого, я размышлял о предстоящем в состоянии равнодушного оцепенения и даже глубокой депрессии. Впрочем, оснований удивляться такому эмоциональному фону, обусловленному моими внутренними обстоятельствами, не было. Много лет, еще с университетских дней, я страдал от мрачного расстройства, этого периодически повторяющегося уныния, в которое погружался, когда земля обнажалась и остывала, а небеса тяжелели от туч. Все равно, хоть и несколько механически, я планировал поехать в Мирокав на фестиваль в надежде, что эта поездка поможет мне немного развеять сезонный упадок духа. В Мирокаве будут проходить парады и вечеринки, а у меня появится возможность снова сыграть клоуна.

За несколько недель до поездки я начал репетировать, оттачивать ловкость рук при исполнении фокусов, бывших когда-то моей фишкой. Я отдал в химчистку костюм, купил грим и теперь был полностью готов. Даже получил разрешение из университета отменить кое-какие лекции перед праздниками, объяснив администрации суть проекта и сказав, что в город необходимо приехать за несколько дней до фестиваля, чтобы провести кое-какие исследования, отыскать информаторов и все такое. На самом деле мой план заключался в том, чтобы отложить официальные расспросы на время после фестиваля, а сначала погрузиться, насколько это будет возможно, в подготовку и организацию праздника. Разумеется, я собирался вести дневник.

С одним источником я хотел проконсультироваться заранее. Я вернулся в ту далекую библиотеку, чтобы просмотреть выпуски «Курьера Мирокава», датированные декабрем два десятилетия назад. Одна найденная история подтвердила мысль, высказанную Тоссом в его статье «Арлекин», хотя само событие, видимо, произошло после того, как Тосс написал статью.

История, описанная в «Курьере», произошла через две недели после окончания фестиваля двадцать лет назад. В заметке шла речь об исчезновении женщины по имени Элизабет Бидл — жены Самюэля Бидла, владельца отеля в Мирокаве. Власти округа предполагали, что это был один из случаев «праздничного суицида», которые каждый сезон происходили в окрестностях Мирокава. Тосс задокументировал это в своем «Арлекине», хотя я подозревал, что в наши дни эти смерти были бы аккуратно отнесены к разряду «сезонных эмоциональных расстройств». Как бы там ни было, полиция провела поиски у наполовину замерзшего озера на окраине Мирокава, где в предыдущие годы были найдены трупы многих успешных самоубийц. Однако в том году тело не нашли. В газете имелась фотография Элизабет Бидл. Даже на зернистой пленке микрофильма бросались в глаза энергичность и жизнелюбие миссис Бидл, поэтому гипотеза «праздничного самоубийства», с такой готовностью предложенная, чтобы объяснить ее исчезновение, показалась мне странной и в некотором роде несправедливой.

Тосс в своей короткой статье писал, что ежегодно происходят изменения в душевном или духовном состоянии, которые, видимо, действуют на Мирокав наряду с зимними метаморфозами. Он не уточнял их происхождение, но утверждал, в своей привычно загадочной манере, что влияние «подсезона» на город весьма отрицательно. Вдобавок к суицидам в этот период прослеживался всплеск «ипохондрических» состояний — так характеризовали заболевание тамошние медики в беседах с Тоссом двадцать лет назад. Положение дел ухудшалось, достигая пика в дни проведения фестиваля в Мирокаве. Тосс предполагал, что с учетом скрытности жителей маленьких городов ситуация, возможно, была еще более серьезной, чем могло выявить небрежное расследование.

Взаимосвязь между фестивалем и коварным подсезонным климатом — вот вопрос, по которому Тосс так и не сумел сделать четких выводов. Но все же он написал, что эти два «климатических аспекта» существуют в городе параллельно и очень давно, если судить по доступным архивным документам. Если посмотреть историю округа Мирокав за девятнадцатый век, можно выяснить, что тогда город назывался своим первоначальным именем — Нью-Колстед, а жители подвергались осуждению за то, что устраивали «непристойные и бездушные пиры» вместо нормальных рождественских ритуалов. (Тосс в своей статье замечает, что историк перепутал два различных аспекта сезона, фактическая взаимосвязь которых в высшей степени антагонистична.) В заметке «Арлекин» фестиваль не прослеживается до его ранних проявлений (это в принципе невозможно), однако Тосс подчеркивает новоанглийское происхождение основателей Мирокава. Следовательно, фестиваль был когда-то перенесен из этого региона и вполне мог существовать не меньше столетия — если, конечно, его не привезли из Старого Света. В этом случае его корни не будут ясны до тех пор, пока не удастся провести более глубокие исследования. Ссылка же Тосса на сирийских гностиков явно намекает на то, что такую возможность нельзя исключить полностью.

Но скорее всего, рассуждения Тосса основаны на том, что фестиваль берет начало в Новой Англии. Он написал об этом географическом отрезке так, словно он — самое подходящее место для окончания изысканий. Складывалось впечатление, что сами слова «Новая Англия» были лишены для него традиционного смысла и означали ни больше ни меньше как доступ ко всем землям, известным и неизвестным, и даже к эпохе доцивилизованной истории региона. Получив часть образования в Новой Англии, я некоторым образом мог понять это сентиментальное преувеличение, потому что там и в самом деле существуют места, которые кажутся архаическими вне всяких хронологических мерок, превосходя сравнительные стандарты времени и достигая своего рода абсолютной античности, которую невозможно постичь логикой. Но я был не в силах понять, как это туманное предположение соотносится с маленьким городком Мирокавом. Тосс и сам заметил, что в жителях Мирокава не прослеживается какое-либо загадочное примитивное сознание; напротив, внешне они производят впечатление людей, ничего не знающих о происхождении их зимнего развлечения. Однако то, что традиция прошла испытание временем, сумев затмить даже традиционные рождественские праздники, говорит о том, что они прекрасно понимают значение и смысл фестиваля.

Не буду отрицать, что все, узнанное про фестиваль в Мирокаве, действительно вызвало у меня ощущение «руки судьбы», в особенности из-за вовлеченности в это столь значимой фигуры из моего прошлого, как Тосс. Впервые за время своей академической карьеры я понимал, что лучше, чем кто-либо другой, подхожу для разгадывания истинного значения скудных разрозненных данных. Пусть даже я обрел эту уникальность благодаря случайным обстоятельствам.

И все-таки, сидя в той библиотеке утром в середине декабря, я на какой-то миг усомнился в мудрости своего решения. Стоит ли ехать в Мирокав, вместо того чтобы вернуться домой, где меня дожидался куда более привычный rite de passage[24] зимней депрессии? Сперва мне просто хотелось избежать цикличной тоски, наступавшей со сменой времен года, но, похоже, она также являлась и частью истории Мирокава, только в гораздо большем масштабе. Впрочем, моя эмоциональная нестабильность как раз и была той самой особенностью, которая делала меня наиболее пригодным человеком для полевой деятельности. Хотя я не мог ни гордиться этим, ни искать в этом утешения. Пойти на попятную значило лишить себя шанса, который вряд ли появится снова. Оглядываясь назад, я понимаю, что мое решение было отнюдь не случайным. Вот как случилось, что я поехал в Мирокав.

IV

Сразу после полудня 18 декабря я сел в машину и направился в Мирокав. По обеим сторонам дороги мелькали унылый пейзаж и голая земля. Снег поздней осенью шел мало; лишь несколько белых участков виднелись вдоль автострады на сжатых полях. Над головой нависали серые тучи. Проезжая через лес, я заметил черные разлохмаченные покинутые гнезда, прилепившиеся к перепутанным искривленным ветвям. Мне показалось, что я увидел и черных птиц, паривших над дорогой чуть впереди, но это были всего лишь мертвые листья, взлетевшие в воздух при моем приближении.

К Мирокаву я подъехал с юга и попал в город с той стороны, с которой покинул его после первого посещения. И снова мне подумалось, что эта часть города существует как будто по другую сторону большой невидимой стены, отделявшей фешенебельные районы Мирокава от неблагополучных. Залитый солнечным светом, этот район и летом показался мне мрачным, даже зловещим; сейчас, в тусклом свете зимы, он выглядел бледным призраком самого себя. Разоряющиеся магазины и насквозь промерзшие на вид дома наводили на мысль о пограничном районе между материальным и нематериальным мирами, причем один сардонически носил маску другого. Я увидел несколько костлявых пешеходов, обернувшихся в мою сторону, когда я проезжал мимо, вверх по главной улице Мирокава.

Одолев крутой подъем Таунсхенд-стрит, я решил, что открывшийся мне вид довольно гостеприимен. Вздымающиеся вверх и спускающиеся под горку авеню города были уже готовы к фестивалю: фонарные столбы увиты вечнозелеными растениями; свежие ветви радовали глаз в это бесплодное время года. На дверях многих деловых зданий улицы были развешаны венки остролиста, тоже зеленые, но, похоже, сделанные из пластика. В традиционных для этого времени года зеленых украшениях не было ничего необычного, но вскоре стало понятно, что Мирокав слишком страстно предается этому святочному символу. Все вокруг просто кричало о чрезмерности. Витрины магазинов и окна домов, обрамленные зелеными гирляндами; зеленые ленты, свисающие с навесов у магазинов; зазывающие огоньки на баре «Красный петух», превратившиеся в павлинье-зеленый поток света. Я предположил, что жители Мирокава охотно украшали свой город, но эффект получился избыточным. Город окутывало жутковатое изумрудное сияние, в котором лица горожан слегка напоминали морды рептилий.

Я решил, что большое количество вечнозеленых растений, венков остролиста и разноцветных (точнее, одноцветных) огоньков призвано подчеркнуть овощную символику северных святок, неизбежно вплетающуюся в зимние празднества любой северной страны, как принятая для рождественского сезона. В статье «Арлекин» Тосс писал о языческой стороне мирокавского фестиваля, уподобляя его культу плодородия с вероятной связью в далеком прошлом с хтоническими божествами. Но Тосс, как и я, ошибочно принял за целое всего лишь часть смысла фестиваля.

Отель, в котором я зарезервировал номер, находился на Таунсхенде. Это было старое здание из коричневого кирпича с дверной аркой и умилительным карнизом, видимо, должным производить впечатление неоклассицизма. Я нашел перед ним место для парковки и вышел из машины, оставив чемоданы внутри.

Холл отеля был пуст. Мне-то казалось, что фестиваль в Мирокаве должен привлекать достаточно посетителей — хотя бы для того, чтобы поддерживать бизнес, — но, похоже, я ошибался. Позвонив в колокольчик, я облокотился о стойку и повернулся, чтобы взглянуть на небольшую, традиционно украшенную елку, стоявшую на столе у входа. На ней висели блестящие, хрупкие шары, миниатюрные леденцы в форме посоха, плоские смеющиеся Санты с широко раскинутыми руками. Звезда на макушке неловко накренилась в сторону изящной верхней ветки, вспыхивали разноцветные огоньки в форме цветков. Почему-то елочка показалась мне очень печальной.

— Чем я могу вам помочь? — спросила молодая женщина, появившаяся из комнаты, примыкающей к холлу.

Должно быть, я слишком внимательно уставился на нее, потому что она отвернулась со смущенным видом. Я понятия не имел, что ей сказать или как объяснить, что я думаю. Воочию она излучала просто пугающее великолепие манер и внешности. Но если эта женщина не совершила самоубийство двадцать лет назад, как утверждала газетная заметка, то за прошедшие годы она и не постарела.

— Сара! — позвал мужской голос с невидимой высоты лестницы, и по ступенькам спустился высокий мужчина средних лет. — Я думал, ты у себя в комнате, — сказал мужчина, которого я счел Самюэлем Бидлом. Сара (а не Элизабет) Бидл, искоса посмотрела на меня, демонстрируя отцу, что занимается делами отеля. Бидл извинился передо мной и на минутку отошел вместе с ней в сторону, чтобы обменяться несколькими словами.

Я улыбнулся, сделав вид, что все нормально, но при этом попытался расслышать, о чем они разговаривают. Судя по тону, конфликт был привычным: Бидл слишком сильно беспокоился о том, где его дочь и чем занята, а Сара проявляла досадливое понимание определенных ограничений. Разговор завершился, Сара стала подниматься вверх по лестнице, на секунду обернувшись и гримаской извинившись за происшедшую непрофессиональную сцену.

— Ну, сэр, чем я могу вам помочь? — спросил Бидл чересчур требовательным тоном.

— У меня зарезервирован номер. Правда, я приехал на день раньше, если, конечно, это не станет проблемой. — Так я дал понять владельцу отеля, будто не сомневаюсь, что его бизнес процветает.

— Никаких проблем, сэр, — ответил он, протягивая мне листок регистрации, а потом медный на вид ключ, свисавший с пластмассовой круглой бирки с номером сорок четыре.

— Багаж?

— Да, он в машине.

— Я вам помогу.

Бидл повел меня на четвертый этаж, и я подумал, что это вполне подходящий момент, чтобы затронуть тему фестиваля, праздничных самоубийств и, может быть (в зависимости от его реакции), судьбы его жены. Мне требовался человек, много лет проживший в городе, который мог бы рассказать мне об отношении жителей к этому рождественскому зеленому морю огней.

— Все прекрасно, — одобрил я чистую, хотя и мрачную комнату. — И вид хороший, на ярко-зеленые огни Мирокава. Город всегда так украшают? Я имею в виду, к фестивалю.

— Да, сэр, к фестивалю, — машинально ответил он.

— Думаю, ближайшие пару дней у вас будет наплыв приезжих, вроде меня.

— Возможно. Вам еще что-нибудь нужно?

— Да. Не расскажете ли вы мне немного о празднествах?

— Например…

— Ну, вы же понимаете, — клоуны и все такое.

— Клоуны у нас здесь только те, кого… думаю, можно сказать — выбрали.

— Не понимаю.

— Извините, сэр, у меня очень много дел. Что-нибудь еще?

Я не смог ничего придумать, чтобы затянуть разговор. Бидл пожелал мне хорошего отдыха и ушел.

Я распаковал чемоданы. Помимо обычной одежды я привез сюда кое-какие детали клоунского наряда. Слова Бидла о том, что клоунов «выбирают», невольно заставили меня задуматься: какой цели служат местные уличные маскарады? В разные времена и в разных культурах фигура клоуна имела очень много значений. Веселый, всеми любимый шутник, знакомый большинству людей, — всего лишь одна сторона этого многогранного существа. Сумасшедшие, горбуны, люди без рук и ног и с другими отклонениями от нормы когда-то считались клоунами от природы; они были выбраны для исполнения комической роли, чтобы остальные воспринимали как шутку, а не жуткое напоминание о том, что в мире не все ладно. Но иногда веселому шутнику приходилось привлекать внимание к тому самому непорядку, как в случае с мрачным и честным шутом короля Лира. Впрочем, в конце концов его повесили, и в первую очередь — за его клоунскую мудрость. Клоунам часто приходилось играть неоднозначные, а иногда противоречивые роли. В общем, я знал о них достаточно, чтобы не выскакивать на люди в костюме с криком: «А вот и я!»

В тот первый день в Мирокаве я держался поближе к отелю. Почитав и отдохнув несколько часов, пообедал в ближайшей закусочной, наблюдая в окно, как зимний вечер на контрасте с темнотой меняет мягкое зеленое свечение города на совершенно другой цвет. Для вечера в маленьком городке на улицах Мирокава было чересчур много народа, но это вовсе не походило на оживление, какое обычно наблюдаешь перед рождественскими праздниками. На улицах не мельтешили толпы суетливых покупателей, нагруженных яркими пакетами с подарками. Люди шли с пустыми руками, засунув их поглубже в карманы от холода, который, впрочем, все равно не сумел загнать их в теплые уютные дома; многие магазины были открыты допоздна, но даже в тех, что уже закрылись, осталась гореть неоновая иллюминация. Лица прохожих застыли от холода. В окне закусочной я видел отражение собственного лица, и это было не лицо опытного клоуна; вялое и обвислое, оно скорее походило на лицо неживого существа. За стеклом раскинулся город Мирокав: его улицы вздымались вверх и опускались вниз с безрассудной суровостью, а жители толпились на тротуарах; его сердце купалось в зеленом свете. Он бросал мне профессиональный и личный вызов, самый многообещающий из всех, что мне встречались в жизни, а я испытывал скуку на грани ужаса.

Я торопливо вернулся обратно в отель.

«В стуже Мирокава есть еще какой-то холод, — записал я вечером в своем дневнике. — Еще один набор домов и улиц, существующий под видимым фасадом города, как мир постыдных глухих тупиков и переулков». Исписав в таком духе целую страницу и в итоге перечеркнув ее большим крестом, я лег спать.

Утром, оставив машину у отеля, я пошел в сторону делового квартала пешком. Решил, что раз уж я тут с научной целью, следует пообщаться с добропорядочными жителями Мирокава. Но едва я с трудом начал прокладывать путь вверх по Таунсхенд-стрит (все тротуары были забиты гуляющими пешеходами), как кое-кого увидел, и весь мой в общем-то бестолковый план мгновенно сменился более конкретным. В толпе, в каких-то пятнадцати шагах от меня, шла моя цель.

— Доктор Тосс! — окликнул я.

Он почти наверняка повернул голову и оглянулся на мой крик, но поклясться в этом я не мог. Растолкав несколько тепло одетых прохожих, у которых горла были замотаны зелеными шарфами, я увидел, что объект моего преследования по-прежнему держится все на том же расстоянии от меня; непонятно, нарочно он это делал или нет. На следующем углу одетый в темное пальто Тосс резко свернул направо, на улицу, ведущую круто вниз, прямо к полуразвалившейся южной части Мирокава. Добравшись до угла, я посмотрел вниз, на тротуар, и сверху очень хорошо разглядел профессора. Кроме того, теперь я видел, как ему удается держаться так далеко впереди от меня в этой толпе, мешавшей моему продвижению. По какой-то причине люди на тротуаре расступались перед ним, и он шел мимо свободно, не толкаясь. Это не выглядело драматической попыткой избежать физического контакта, и тем не менее казалось, что это было неслучайно. Проталкиваясь сквозь тесную толпу, я шел за Тоссом, то теряя его из вида, то снова находя.

К тому времени, как я дошел до низа улицы, толпа заметно рассосалась. Пройдя еще примерно квартал, я понял, что оказался едва ли не единственным пешеходом помимо одинокой фигуры далеко впереди, — надеялся, что все еще иду по пятам профессора. Теперь он шел весьма быстро, так что становилось понятно: он знает, что я его преследую, хотя на самом деле создавалось впечатление, что это он меня ведет. Я еще несколько раз окликнул его, причем достаточно громко. Он просто не мог меня не услышать — разве что к возрасту добавилась глухота. В конце концов он уже давно не юноша и даже не мужчина средних лет.

Внезапно Тосс перешел на другую сторону улицы, сделал еще несколько шагов и вошел в кирпичное здание без вывески, между винным магазином и какой-то ремонтной мастерской. В «Арлекине» он упоминал, что люди, живущие в этой части Мирокава, занимались своим частным бизнесом и их постоянными клиентами в основном были жители этого района. Данному мнению вполне можно было доверять, поскольку заведения имели настолько же потрепанный вид, как и клиентура. Но, несмотря на чудовищно ветхое состояние домов, я последовал за Тоссом и вошел в простое кирпичное здание, бывшее когда-то (а возможно, и сейчас) закусочной.

Внутри было необычно темно. Но еще до того, как мои глаза привыкли к темноте, я почувствовал, что это не процветающий ресторан с уютно расставленными столиками и креслами, вроде заведения, в котором я ужинал вчера, а очень холодное место со скудной меблировкой. Казалось, что здесь холоднее, чем на улице.

— Доктор Тосс? — произнес я в сторону одинокого стола, стоявшего в центре длинной комнаты. Вокруг него сидели четыре-пять человек. Еще какие-то люди сливались с темнотой позади них. На столе были в беспорядке раскиданы книги и бумаги. Какой-то старик показывал что-то в лежавших перед ним бумагах, но это был не Тосс. Рядом с ним сидели двое юнцов, своим цветущим видом заметно отличавшихся от угрюмой изможденности остальных. Я подошел к столу, и все они подняли на меня глаза, но никто не проявил даже намека на эмоции, за исключением юношей, обменявшихся встревоженными и даже виноватыми взглядами, словно их застукали за каким-то постыдным делом. Оба внезапно вскочили из-за стола и ринулись в темную глубину комнаты, где вдруг блеснула полоска света, когда они выбежали из задней двери.

— Прошу прощения, — неуверенно произнес я. — Мне показалось, что сюда вошел один мой знакомый.

Никто не произнес ни слова. Из задней комнаты стали появляться люди, наверняка заинтересовавшись причиной суматохи. Через несколько секунд помещение было заполнено бродягоподобными фигурами. Все они пустыми глазами таращились в темноту. В тот момент я их не испугался, по крайней мере, не подумал о том, что они могут причинить мне физический вред. Честно говоря, казалось, что вполне в моих силах кулаками заставить их подчиниться. Их бесцветные лица буквально напрашивались на крепкие удары. Но их было так много…

Они медленно скользили в мою сторону, как червеобразная масса. Глаза выглядели пустыми и несфокусированными, и на мгновение я усомнился, а знают ли они о моем присутствии? Тем не менее именно я был центром, к которому стремилось апатичное передвижение. Их башмаки негромко шаркали по голым половицам. Я торопливо начал бормотать какой-то вздор, а они продолжали меня теснить; слабые тела с неожиданно полным отсутствием запаха толкали меня. (Теперь я знаю, почему люди на улице инстинктивно сторонились Тосса.) Невидимые ноги словно переплетались с моими; я пошатнулся, но тут же выпрямился, и этот рывок пробудил меня от своего рода гипнотического транса, в который я, должно быть, погрузился, даже не заметив этого. Я собирался уйти из этого безотрадного места задолго до того, как события примут столь неожиданный оборот, но по непонятной причине не мог сосредоточиться и заставить себя действовать. Когда эти рабские существа приблизились, мое сознание уплыло куда-то далеко. Во внезапном приступе паники я растолкал их мягкие ряды и выскочил на улицу.

Свежий воздух оживил меня, вернул ясность мыслей, и я быстро пошел вверх по крутой улице. Теперь я начал сомневаться… Не вообразил ли я себе опасность? Намеревались ли они причинить мне серьезный вред или просто хотели напугать? Добравшись до сверкающей зеленым светом главной улицы Мирокава, я уже не мог с уверенностью сказать, что именно там произошло.

Тротуары были по-прежнему забиты толпами народа, но теперь мне казалось, что они передвигаются и болтают куда оживленнее. В воздухе чувствовалась энергия, наверняка вызванная предстоящими празднествами. Группа молодых людей начала отмечать заранее; они в явном подпитии шумно шли посередине улицы. Из подколок трезвых горожан я сделал вывод, что публичное пьянство в стиле масленичной недели традиционно для зимнего фестиваля. Я высматривал хоть какие-нибудь признаки начала уличных маскарадов, но ничего не видел — ни ярко наряженных арлекинов, ни белоснежных пьеро. Неужели даже сейчас идет подготовка к церемонии коронации Королевы Зимы?

«Королева Зимы, — написал я в своем дневнике. — Символ плодородия, наделенный могуществом даровать возрождение и процветание. Избирается, как королева школы на выпускном вечере. Не забыть уточнить, полагается ли королеве консорт (супруг) из представителей потустороннего мира».

В предвечерние часы 19 декабря я сидел в своей комнате в отеле, писал, думал и планировал. С учетом всех обстоятельств я чувствовал себя не так уж и плохо. Праздничное возбуждение, с каждой минутой усиливавшееся на улицах под моими окнами, на меня определенно подействовало. Предвкушая долгую ночь, я заставил себя вздремнуть. А когда проснулся, ежегодный фестиваль в Мирокаве начался.

V

Крики, суматоха, кутежи. Я сонно добрел до окна и сверху посмотрел на город. Казалось, что все огни Мирокава пылают, за исключением района под холмом, превратившегося в черную пустоту зимы. Теперь зеленоватый оттенок города сделался особенно очевидным и протянулся везде, как гигантская зеленая радуга, растворившаяся в небе и, фосфоресцируя, уходившая в ночь. Вокруг сияла искусственная весна. Улицы Мирокава бурлили жизнью: на ближайшем углу оглушительно играл духовой оркестр; громко гудели клаксоны машин, на которые сверху забирались смеющиеся прохожие; из бара «Красный петух» вывалился какой-то мужчина с широко распростертыми руками и закукарекал. Я пристальнее всмотрелся в празднующих горожан, выискивая клоунские наряды, и вскоре с восхищением увидел. Красно-белый костюм с шляпой одного цвета, лицо загримировано под благородный алебастр. Он казался клоунской реинкарнацией белобородого рождественского шута в черных сапогах.

Однако этот шут не собирал дань уважения и любви, обычно полагающуюся Санта-Клаусу. Мой бедный приятель-клоун находился в середине кольца гуляк, толкавших его друг к другу. Он вроде бы соглашался на такое жестокое обращение с готовностью, но все равно эта странная игра была унизительна по сути. «Клоуны у нас тут только те, кого выбрали», — эхом отозвался в голове голос Бидла. «Выбрали, чтобы помучить» — это будет ближе к правде.

Одевшись потеплее, я вышел на сияющие зеленые улицы и недалеко от отеля столкнулся с персонажем в ярком мешковатом костюме с нарисованной широкой сине-красной ухмылкой. Его вышвырнули из аптеки какие-то юнцы.

— Полюбуйтесь на урода, — сказал тучный пьяный мужчина. — Полюбуйтесь, как урод падает.

Первой моей реакцией был гнев, тут же сменившийся страхом, — я увидел, что рядом с жирным пьянчугой идут еще двое. Они направились ко мне, и я напрягся, приготовившись к стычке.

— Позор! — воскликнул один из них, сжимая в руке горлышко винной бутылки.

Но обращались они не ко мне, а к клоуну, которого швырнули на тротуар. Трое гонителей рывком подняли его на ноги и плеснули вином в лицо. На меня никто не обратил внимания.

— Отпусти его, — сказал жирный. — Ползи отсюда, урод. О, он летит!

Клоун затрусил прочь и быстро смешался с толпой.

— Погодите минуточку, — обратился я к троице забияк; те, спотыкаясь, уже пошли дальше. Я быстро решил, что имеет смысл попросить их объяснить, что тут сейчас произошло, тем более среди шума и суматохи праздника. Как можно веселее я предложил им зайти куда-нибудь и выпить. Они не возражали, и вскоре мы уже теснились за столиком в «Красном петухе».

Пропустив несколько стаканчиков, я рассказал им, что приехал из другого города. Почему-то это их ужасно обрадовало. И я сказал, что не понимаю кое-чего в их фестивале.

— Не вижу, что тут понимать, — пожал плечами жирный. — Это только то, что видишь.

Я спросил о людях, одетых клоунами.

— Это уроды. В этом году настала их очередь. Каждый становится клоуном по очереди. На следующий год может настать моя. Или твоя, — заявил он, ткнув пальцем в одного из своих дружков. — А уж когда мы узнаем, который из них ты…

— Дурак ты! — недовольно отрезал «будущий урод».

Это было важно — то, что люди, играющие роль клоунов, остаются (или хотя бы пытаются остаться) анонимными. Такая мера наверняка помогает жителям Мирокава избавиться от внутреннего запрета обижать своих соседей или даже родственников.

Из того, что я увидел позже, стало понятно, что жестокость не заходит дальше игривой грубости. Лишь отдельные группы буянов по-настоящему пользуются преимуществом данного аспекта фестиваля; большинство горожан с удовольствием наблюдают за происходящим со стороны.

Трое моих юных друзей оказались абсолютно бесполезными, когда я попытался выяснить смысл этого обычая. Они считали его просто развлечением, думаю, как и большинство жителей Мирокава. Это я мог понять. Полагаю, средний человек не сумеет объяснить, почему такой знакомый праздник, как Рождество, празднуется в том виде, как сейчас.

Из бара я вышел один. Выпитое никак на меня не подействовало. На улице продолжалось общее веселье. Из квартир доносилась громкая музыка. Мирокав полностью преобразился, превратившись из степенного маленького городка в анклав сатурналий в самый разгар мрачной необъятности зимней ночи. Но Сатурн — это еще космический символ уныния и бесплодия, столкновения противоположностей, заключенных в едином мире. И пока я, чуть под хмельком, брел по улице, внезапно открыл, что и в зимнем фестивале имеется конфликт. Кажется, мое открытие и было тем секретным ключом, который Тосс утаил в своей статье о городе. Как ни странно, но именно то, что я ничего не знал о внешней стороне фестиваля, помогло мне понять его истинную природу.

Я смешался с толпой на улице, получая искреннее удовольствие от царившего вокруг шума, как вдруг заметил на углу странно одетое создание. Это был один из клоунов Мирокава в потрепанном, совершенно неописуемом костюме в стиле клоуна-бродяги, но недостаточно экстравагантном, чтобы быть смешным. А вот лицо наверстывало то, что не удалось скучному костюму. Мне еще никогда не доводилось видеть настолько необычного осмысления клоунской внешности. Клоун стоял под тусклым уличным фонарем. Когда он повернул голову в мою сторону, я понял, почему он показался мне знакомым. Узкая, гладкая, бледная голова; большие глаза; овальное лицо больше всего напоминало череп — кричащее существо на той знаменитой картине (память мне изменяет). Эта клоунская имитация соперничала с оригиналом, демонстрируя шокирующий, крайний ужас и отчаяние: бесчеловечное подобие, более подходящее чему-нибудь под землей, чем на ней.

В ту же секунду, как я увидел это существо, я подумал про обитателей того гетто у подножия холма. В его повадке чувствовалась та же тошнотворная покорность и апатичность. Вероятно, если бы я не выпил, то не решился бы на тот поступок, который совершил. Я решил поддержать одну из прочных традиций зимнего фестиваля, потому что меня ужасно раздражал вид этого мрачного клоуна-самозванца. Дойдя до угла, я с хохотом толкнул это существо — «Ууух!». Он, попятившись, споткнулся и упал на тротуар. Я снова захохотал и огляделся, ожидая одобрительных возгласов гуляк. Однако, похоже, никто не оценил мой поступок и даже не дал понять, будто заметил то, что я сделал. Они не смеялись вместе со мной, не тыкали в нас пальцами, а просто проходили мимо, кажется, даже ускоряя шаги, чтобы побыстрее уйти с места происшествия. До меня дошло, что я нарушил какое-то негласное правило, хотя казалось, что мой поступок вполне согласовывался с общим обычаем. В голову пришло, что меня могут даже задержать и предъявить обвинение за то, что в других обстоятельствах безусловно расценивалось бы как преступление. Повернувшись, чтобы помочь клоуну подняться, и надеясь как-нибудь загладить свою вину, я обнаружил, что он исчез. Я угрюмо пошел прочь, подальше от сцены собственного неумышленного преступления, стремясь попасть на улицу, где не будет его свидетелей.

Я брел по глухим переулкам Мирокава, один раз устало остановившись и сев у стойки в небольшом баре, набитом посетителями. Там я заказал чашку кофе, пытаясь как-то взбодрить отравленный алкоголем организм. Грея руки о чашку и медленно прихлебывая из нее, я смотрел в окно на людей, проходивших мимо бара. Было далеко за полночь, но густой поток гуляющих не редел; никто не собирался так рано уходить домой. Мимо окна шел карнавал профилей, и я с удовольствием просто сидел и наблюдал до тех пор, пока одно лицо не заставило меня вздрогнуть. Это был тот самый ужасающий маленький клоун, которого я обидел. Но хотя его жуткое лицо выглядело знакомым, в нем появилось что-то новое, и я подумал: должно быть, здесь два таких отвратительных урода.

Торопливо заплатив бармену, я выскочил на улицу, чтобы еще раз взглянуть на клоуна, но он куда-то пропал. Густая толпа не давала погнаться за ним, и я не мог понять, как клоуну удалось так быстро оказаться далеко отсюда. Разве что толпа инстинктивно расступалась, давая ему возможность беспрепятственно пройти сквозь ее плотные ряды, как в случае с Тоссом. Разыскивая нужного мне урода, я обнаружил, что среди празднующих масс не один и не два «одобренных» фестивальных клоуна, а весьма значительное число этих бледных, похожих на призраки существ. Все они скользили по улицам, и их не задевали даже самые задиристые гуляки. Теперь я понял одно из табу фестиваля. Этих, других клоунов никто не смел трогать; их даже полагалось избегать, как жителей трущоб в конце города. И все же я инстинктивно чувствовал, что и те и другие клоуны каким-то образом были солидарны друг с другом, хотя тех, из гетто, на зимнем фестивале Мирокава не приветствовали. Право же, они были не просто частью общины, но праздновали по-своему. Получалось, что эта группа унылых шутов образовывала ни много ни мало как свой собственный независимый фестиваль — фестиваль внутри фестиваля.

Вернувшись к себе в номер, я записал свои предположения в дневник, который завел ради этого события. Вот выдержки:

«Жители Мирокава проявляют предубеждение по отношению к людям из трущоб, в частности, когда те появляются со своими жутко размалеванными лицами, празднуя свой собственный фестиваль. Какова связь между этими двумя праздниками? Предшествует ли один другому? И если да, то который? Мое мнение по этому вопросу (но я не претендую на окончательность), что зимний фестиваль в Мирокаве — последнее проявление. Он проходит после фестиваля этих угнетающе бледных клоунов, с тем чтобы скрыть или смягчить его последствия. Сразу вспоминаются праздничные самоубийства и субатмосфера, о которой писал Тосс, исчезновение Элизабет Бидл двадцать лет назад и мой собственный опыт с тем кланом-парией, существующим вне и тем не менее внутри общины. О своих собственных впечатлениях и об эмоционально вредном подсезоне мне пока говорить не хочется. Еще неясно, является ли причиной мое личное зимнее уныние. По общему вопросу душевного здоровья нужно принять во внимание книгу Тосса о его пребывании в психиатрической больнице (почти уверен, в Западном Массачусетсе — уточнить насчет книги и проверить новоанглийские корни Мирокава). Завтра день зимнего солнцестояния, хотя сейчас уже за полночь (как быстро стали пролетать дни и ночи!). Это день, когда наступает самая длинная ночь в году. Обратить внимание на то, как это связано с суицидами и всплеском душевных расстройств. Припоминаю перечень задокументированных суицидов в статье Тосса; кажется, там повторяются одни и те же фамилии, как нередко случается в любых данных, собранных в маленьком городке. Среди фамилий еще пару раз упоминается Бидл. Возможно, существует генетическая основа для суицидов, не имеющая ничего общего с Тоссовой мистической субатмосферой. Это, конечно, очень яркая идея и вроде бы подходящая этому городу по различным внешним и внутренним аспектам, но все же не та концепция, которую можно доказательно обосновать.

Одна вещь кажется бесспорной — разделение Мирокава на два отчетливых типа горожан; как результат — наличие двух фестивалей и появление разных клоунов (сейчас это слово использовано в очень широком смысле). Но между ними существует связь, и у меня появились кое-какие идеи на этот счет. Я уже сказал, что обычные жители города относятся к обитателям гетто, в особенности к их клоунам, с предубеждением. И не только: есть и страх, возможно, своего рода ненависть — особенная ненависть, идущая от глубинной, но иррациональной памяти. Думаю, я очень хорошо понимаю, что именно угрожает Мирокаву. Припоминаю инцидент сегодня днем в той пустой закусочной. „Пустая“ в данном случае — очень подходящее слово, несмотря на то что оно противоречит фактам. Компания, собравшаяся в той плохо освещенной комнате, больше походила на отсутствие, чем на присутствие, несмотря на их подавляющее число. Глаза, которые не могли или не хотели ни на чем фокусироваться, апатия и вялость в лицах, ленивое шарканье ног. Выскочив оттуда, я чувствовал полное душевное истощение и понял, почему этих людей избегают.

Не могу подвергать сомнению мудрость древних обитателей Мирокава, которые начали устраивать зимний фестиваль и дали городу повод для праздника и социального общения в период, когда последствия тягостной изоляции становятся особенно тяжелыми — в самые долгие и темные дни зимнего солнцестояния. Настроя рождественского веселья наверняка не хватало, чтобы противостоять опасности этого времени года. Но суициды отдельных личностей, которые, как мне кажется, каким-то образом оказываются отрезаны от оживленного веселья фестиваля, сохраняются.

Видимо, именно природа этого коварного подсезона определила внешние формы зимнего фестиваля Мирокава: оптимистическая зелень в период серой спячки; обещание плодородия от Королевы Зимы; и, с моей точки зрения, самое интересное — клоуны. Пестрые клоуны Мирокава, с которыми так ужасно обращаются; они появляются, чтобы служить подставными фигурами вместо тех темноглазых шутов из трущоб. Поскольку последних опасаются из-за того, что они обладают каким-то могуществом или влиянием, все же им можно символически противостоять через их двойников, которых выбирают исключительно для этой цели. Если я прав, то интересно, насколько глубоко осознает городское население эту опосредованную демонстрацию агрессии. Те трое молодых людей, с которыми я сегодня вечером беседовал, определенно не видят в этой фестивальной традиции ничего особенного, кроме грубоватого юмора. И если уж на то пошло, осознает ли это другая сторона двух антагонистических фестивалей? Слишком ужасно такое предполагать, но я не могу не задуматься: а вдруг, несмотря на кажущуюся бесцельность, обитатели гетто не единственные, кто знает, в чем тут дело? Невозможно отрицать, что за их не свойственными человеку безвольными выражениями лиц скрывается своего рода отвратительный интеллект.

Теперь я осознаю свое смятение, но когда ночью бродил по улицам, глядя на клоунов с овальными ртами, я не мог избавиться от ощущения, что веселье в Мирокаве допускается исключительно с их позволения. Надеюсь, это не больше, чем прихотливая тоссианская догадка, разновидность идеи, вызывающей любопытство и провоцирующей на размышления, но даже не притворяющейся, что когда-нибудь станет солидным доказанным утверждением. Я понимаю, что не так уж четко мыслю, но чувствую, что можно проникнуть в запутанный мир Мирокава и осветить скрытую сторону фестивального сезона. В частности, нужно уточнить значение второго фестиваля. Является ли он тоже праздником плодородия? Из того, что я успел увидеть, суть „празднующей“ подгруппы относится скорее к антиплодородию. Как они вообще не вымерли полностью? Как поддерживают число своих членов?»

Я слишком устал, чтобы дальше формулировать свои полупьяные мысли. Поэтому, рухнув в постель, я вскоре затерялся в снах, полных улиц и лиц.

VI

Конечно, утром я спал допоздна, а когда проснулся, понял, что не избежал легкого похмелья. Фестиваль продолжался, и громкая духовая музыка вырвала меня из кошмара. На улице начался парад. По Таунсхенду медленно ехала процессия, в которой преобладал знакомый зеленый цвет, — платформы с пилигримами и индейцами, ковбоями и клоунами традиционного вида. И в центре всего этого действа на ледяном троне восседала Королева Зимы, махавшая руками во все стороны. Мне показалось, что она махнула даже мне, в мое темное окно.

В первые несколько сонных минут после пробуждения я не испытывал никакой гармонии с собственным возбуждением прошлой ночи, но скоро понял — мой энтузиазм задремал, но теперь вернулся с удвоенной энергией. Никогда раньше мои чувства и сознание не были столь активны в это, как правило, инертное время года. Дома я бы сейчас слушал старые грустные пластинки и смотрел в окно, а потому был ужасно благодарен тому, что поддался осмысленной мании. Я рвался приступить к работе сразу после завтрака в кофейне.

Вернувшись в номер, я обнаружил, что дверь не заперта, а на зеркале что-то написано — красным и жирным, будто клоунским гримом. Моим собственным, вдруг дошло до меня. Я прочитал надпись, точнее, загадку, несколько раз: «Что хоронит себя прежде, чем умрет?» Я долго смотрел на надпись, потрясенный тем, насколько ненадежной оказалась моя отпускная крепость. Предостережение? Угроза безвременно предать меня земле на случай, если буду упорно придерживаться какой-то определенной линии поведения? Надо быть осторожнее! Но это не должно отпугнуть меня от выбранной стратегии. Пришлось тщательно вытереть зеркало — оно требовалось мне для других целей.

Остаток дня я провел, продумывая грим и костюм. Немного попортил его, разорвав карман и наставив пятен. В сочетании с синими джинсами и парой очень поношенных ботинок костюм сделался вполне пригодным для отверженного. С лицом было сложнее; в ход пошли эксперименты с памятью. Воспоминание о кричащем Пьеро на той картине («Крик» — вот как она называлась) здорово помогло. С наступлением вечера я вышел из отеля по черной лестнице.

Странно было идти по переполненной людьми улице в этом отвратительном наряде. Мне-то казалось, что я буду бросаться всем в глаза, однако эксперимент показал, что я сделался почти невидимкой. Никто не смотрел, когда я проходил мимо, или они проходили мимо, или мы проходили мимо друг друга. Я стал фантомом, призраком прошедших фестивалей или грядущих.

Я не имел четкого представления о том, куда меня сегодня ночью приведет этот наряд, лишь смутные ожидания того, что сумею обрести доверие своих призрачных товарищей и, может быть, проникнуть в их тайны. Какое-то время я просто бродил вокруг в апатичной манере, которую перенял у них, и направлялся в ту сторону, в которую шли они. Это означало, что я ничего не делал, причем молча. Если я проходил по тротуару рядом с одним из них, не произносилось ни слова, не было даже обмена взглядами, вообще ни намека на признание. Мы находились на улицах Мирокава, чтобы создавать эффект присутствия, и больше ни для чего.

По крайней мере, так я это чувствовал. Бредя по улицам в бестелесной невидимости, я все сильнее ощущал себя пустой парящей тенью, которая видит, оставаясь незамеченной, и идет, не задетая теми огромными существами, что живут в одном мире со мной. Нельзя сказать, что в этих впечатлениях не было интереса и даже удовольствия. Клоунский избитый возглас «А вот и я!» наполнился новым смыслом, потому что я ощущал себя послушником более изысканного ордена Арлекинов. Скоро появилась возможность сделать новые шаги на этом пути.

На той стороне улицы в противоположную сторону медленно ехал грузовик, осторожно раздвигая море шатающихся гуляк. Груз в кузове был крайне любопытным, потому что состоял исключительно из членов моей секты. Чуть поодаль грузовик остановился, и в него забрались еще клоуны. Через квартал он подобрал еще партию, а через два квартала развернулся и направился в мою сторону.

Я остановился у бордюра, как это делали остальные, но сильно сомневался, что грузовик меня заберет. Казалось, они знают, что я — самозванец. Однако он замедлил ход и почти остановился, поравнявшись со мной. Остальные столпились на полу в кузове, причем большинство смотрели в никуда со своим обычным безразличием, которого я от них ожидал. Некоторые уставились на меня. Я на секунду заколебался, не зная, хочу ли испытывать судьбу дальше, но в последний миг, поддавшись порыву, забрался в кузов и втиснулся между остальными.

Забрав еще несколько человек, грузовик направился к предместьям Мирокава. Сначала я пытался ориентироваться, но грузовик делал сквозь тьму поворот за поворотом по узким сельским дорогам, и я полностью утратил чувство направления движения. Большинство пассажиров грузовика никак не давали понять, что знают о присутствии в кузове своих товарищей. Я осторожно переводил взгляд с одного призрачного лица на другое. Кое-кто шепотом обменивался короткими фразами с соседями. Я не мог разобрать, что они говорят, но интонации звучали совершенно нормально, как если бы это не были вялые выходцы из трущобного стада. Может быть, это искатели приключений, нарядившиеся, как и я, или новички? Вероятно, они заранее получают инструкции на собраниях вроде того, на какое я попал вчера. Вдруг в этой толпе находятся и те двое юношей, которых я вчера так напугал, что они сбежали из старой закусочной.

Грузовик набрал скорость и теперь ехал по довольно открытой местности, направляясь к высоким холмам, что окружали теперь уже далекий город Мирокав. Нас хлестало ледяным ветром, и я невольно дрожал от холода. Определенно, это выдавало во мне чужака, потому что те два тела, что прижимались ко мне, были совершенно неподвижными и даже будто излучали свой собственный холод. Я всмотрелся в темноту, к которой мы быстро приближались.

Открытое пространство осталось позади. По обеим сторонам дороги росли густые леса. Когда грузовик начал круто подниматься вверх, тела в кузове вжались одно в другое. Над нами, на вершине холма, где-то в лесу сияли огни. Когда дорога выровнялась, грузовик сделал внезапный поворот, направляясь в то, что показалось мне то ли тьмой у обочины, то ли глубокой канавой. Однако это была просто грунтовка, по которой грузовик поехал в сторону свечения.

По мере нашего приближения оно становилось ярче и резче, мелькало над деревьями и освещало отдельные детали того, что до сих пор выглядело ровной темнотой. Грузовик выехал на поляну и остановился, и я увидел отдельно стоявшие фигуры, многие из которых держали фонари, излучавшие ослепительный холодный свет. Глядя на них с высоты, я прикинул, что там кружат не менее тридцати этих мертвенно-бледных клоунов. Один из моих попутчиков, заметив, что я слишком задержался в грузовике, странным высоким шепотом велел поторопиться, сказав что-то насчет «пика темноты». Я снова подумал про ночь зимнего солнцестояния; технически это был самый долгий период темноты в году, хотя он и не так сильно отличался от других зимних ночей. Впрочем, его истинное значение относилось к факторам, имевшим мало общего со статистикой или с календарем.

Я пошел туда, где остальные уже сбились в плотную толпу, над которой витал дух ожидания, создаваемый едва заметными жестами и мимикой. Обмен взглядами, рука легонько касается плеча соседа, круглые глаза устремлены вперед, где двое ставят на землю свои фонари на расстоянии примерно шести футов один от другого. Фонари освещают дыру в земле. Взгляды всех присутствующих сосредоточились на этой круглой яме, и, словно по сигналу, мы стали ее окружать. Тишину нарушали лишь ветер и хрустевшие под нашими ногами замерзшие листья и ветки.

Когда все мы столпились вокруг этой зияющей пустоты, один вдруг прыгнул в нее, на мгновение скрывшись из вида, но тут же вновь появился, чтобы взять фонарь, услужливо протянутый ему чьей-то рукой. Миниатюрная бездна осветилась, и я увидел, что она имеет не более шести футов в глубину. У основания внутренней стены был вырыт вход в туннель. Державший фонарь немного нагнулся и исчез в проходе.

Клоуны из толпы один за другим спрыгивали в темноту ямы, и каждый пятый брал фонарь. Я стоял в хвосте группы. Мало ли какие события будут происходить там, под землей? Я хотел на всякий случай быть поближе к поверхности. Когда нас осталось всего десять, я передвинулся так, чтобы пропустить вперед четверых и остаться пятым — тем, кто получит фонарь. Все так и вышло, и когда я спрыгнул в яму, мне его ритуально протянули. Я повернулся и быстро нырнул в проход. К этой минуте меня так трясло от холода, что я уже ничего не боялся и не испытывал ни малейшего любопытства, одну благодарность за то, что попал в укрытие.

Я вошел в длинный, слегка наклонный туннель, достаточно высокий, чтобы выпрямиться. Здесь, внизу, было значительно теплее, чем снаружи, в ледяной тьме леса. Через несколько минут я согрелся достаточно, чтобы мысли от физического дискомфорта перешли к внезапной и оправданной тревоге за свою жизнь. Я шел, держа фонарь ближе к стенкам туннеля. Они были довольно гладкие и ровные, словно проход не вырыли вручную, а его выкопало нечто сообразно своему размеру и форме. Эта бредовая идея посетила меня, когда я вспомнил послание, оставленное на зеркале в моей спальне: «Что хоронит себя прежде, чем умрет?»

Мне следовало поспешить, чтобы не отстать от жутковатых спелеологов, шедших впереди. Фонари у них над головами раскачивались при каждом шаге; неуклюжая процессия казалась все менее реальной по мере того, как мы углублялись в аккуратный узкий туннель. На какой-то миг я вдруг заметил, что шеренга передо мной становится короче. Идущие входили в похожее на пещеру помещение, где скоро очутился и я. Помещение высотой футов в тридцать размерами напоминало бальный зал. Я взглянул наверх и, съежившись, подумал, что спустился слишком глубоко под землю. В отличие от гладких стен туннеля, стены этой пещеры были неровными и неаккуратными, словно их кто-то глодал. Землю отсюда, надо полагать, выносили через туннель либо через одну из черных дыр, которые я заметил по краям помещения; вероятно, они вели на поверхность.

Но устройство пещеры занимало меня гораздо меньше, чем ее обитатели. Должно быть, нас встречали все жители трущоб Мирокава и даже больше того — все с одинаково зловещими широкими глазами и ртами овальной формы. Они выстроились в круг, обступив похожий на алтарь предмет, покрытый чем-то темным, вроде кожи. Сверху на алтаре, под куском такого же материала лежало что-то бесформенное. А позади, глядя на алтарь сверху вниз, стоял тот единственный, без грима на лице. На нем была надета длинная белая мантия того же цвета, что и тонкие волосы, ободком обрамлявшие голову. Руки спокойно опущены вдоль тела. Он не шевелился. Перед нами стоял человек, который, как я когда-то верил, мог проникнуть в самые главные тайны; стоял с тем же профессорским видом, что впечатлил меня много лет назад, но теперь я испытывал лишь ужас при мысли, какие откровения прячутся под глубокими складками его судейской одежды. Неужели я и вправду явился сюда, чтобы бросить вызов столь грозной личности? Имени, под которым я его знал, явно было недостаточно, чтобы обозначить его положение. Скорее, его следует называть именами других инкарнаций — бог мудрости, переписчик всех священных книг, отец всех магов, трижды великий; более того, пожалуй, я должен называть его Тот.

Он протянул к своей пастве сложенные ковшиком руки, и церемония началась.

Все было очень просто. Собравшиеся, до этого момента хранившие полное молчание, разразились кошмарным пением на самой высокой, какую только можно вообразить, ноте. Это пел хор скорби, кричащего безумия и стыда. В пещере пронзительно дребезжала диссонантная, воющая мелодия. Мой голос тоже добавился к остальным, пытаясь слиться с этой изувеченной музыкой. Но я не мог имитировать пение остальных, в моем голосе звучала охриплость, непохожая на этот какофонный скорбный вой. Чтобы не выдать в себе самозванца, я стал беззвучно повторять их слова. Слова обнажали мрачную злобность, которую я до сих пор в присутствии этих существ только ощущал. Он пели, обращаясь к «нерожденным в раю», к «чистым нежившим жизням». Они пели панихиду по самому существованию, по всем его жизненным формам и сезонам. Их идеалами были тьма, хаос и унылое полусуществование, посвященное всем обликам смерти. Море худых бескровных лиц дрожало и вскрикивало извращенными надеждами. А одетая в мантию управляющая ими центральная фигура, вознесшаяся за двадцать лет до статуса жреца, была человеком, у которого я почерпнул так много собственных жизненных принципов. Бесполезно описывать, что я чувствовал в те минуты; попытка же описать то, что произошло дальше, и вовсе будет пустой тратой времени.

Пение внезапно оборвалось, и возвышающееся над всеми седовласое существо заговорило. Оно приветствовало новое поколение — двадцать зим прошло с того дня, как Чистые пополнили свои ряды. Слово «чистые» в этих обстоятельствах было насилием над остатками моих чувств и самообладания, потому что нет и не может быть ничего более грязного, чем то, что последовало. Тосс — я употребляю это имя исключительно для удобства — завершил церемонию и отошел назад, к покрытому темной кожей алтарю. Там, цветистым жестом из своей прошлой жизни, он откинул покров. Под ним на доске распростерлось колченогое чучело, обмякшая марионетка. Я стоял в конце и старался держаться ближе к выходу в туннель, поэтому не очень хорошо видел происходившее.

Тосс посмотрел на скорчившуюся, похожую на куклу фигуру, а затем перевел взгляд на сборище. Я даже вообразил, что он понимающе посмотрел в глаза мне. Он распростер руки, и из его стенающего рта полился непрерывный поток неразборчивых слов. Собравшиеся зашевелились, не сильно, но ощутимо. До этого момента я думал, что существует предел злу этих людей. В конце концов, они были лишь тем, чем были, — мрачными, самоистязающимися душами со странными верованиями. Если я чему-то и научился за годы работы антропологом, так это тому, что мир бесконечно полон странными идеями, даже такими, в которых концепция странности была, на мой взгляд, лишена всякого смысла. Но после сцены, свидетелем которой я стал, мое сознание переместилось в сферу, откуда нет возврата.

Потому что наступила сцена трансформации, кульминация арлекинады.

Началось все медленно. Среди стоявших у дальнего края помещения, где находился и я, усиливалось движение. Что-то упало на пол, и все попятились. Голос у алтаря продолжат речитатив. Я попытался найти лучший угол обзора, но их вокруг было слишком много. Сквозь массу все закрывающих тел я лишь мельком улавливал происходящее.

То, что замерло на полу, вроде бы утрачивало свои прежние формы и пропорции. Я решил, что это клоунский фокус. В конце концов, они все тут — клоуны, так? Я и сам умею превратить четыре белых мячика в четыре черных, пока ими жонглирую, и это далеко не самый мой впечатляющий трюк. И разве ловкость рук, зачастую зависящая только от умения ввести празднующих в заблуждение, не является неотъемлемой частью любого обряда? Это отличное шоу, решил я и даже хихикнул. Сцена превращения Арлекина, сбросившего маску шута. О боже, Арлекин, не нужно так двигаться! Арлекин, где твои руки? А ноги слились воедино и стали извиваться по полу. И что за кошмарное чавкающее углубление там, где должно быть твое лицо? «Что хоронит себя прежде, чем умрет?» Всемогущая змея мудрости — Червь Завоеватель.

Теперь это происходило по всей пещере. Отдельные участники сборища смотрели пустым взглядом, на мгновение впадая в ледяной транс, а потом падали на пол, чтобы начать процесс тошнотворной метаморфозы. Чем громче и неистовее Тосс читал свою молитву (или проклятие), тем чаще это происходило. Потом они начали извиваться в направлении алтаря, и Тосс приветствовал эти существа, стремящиеся вползти наверх. Теперь я понял, что за безвольная фигура там лежит.

Это Кора, она же Персефона, дочь Церера и Королевы Зимы; дитя, похищенное и насильно уведенное в нижний мир мертвых. Да только у этого ребенка не было ни сверхъестественной матери, чтобы его спасти, ни настоящей живой. Ибо жертва, свидетелем которой я стал, была лишь эхом той, что принесли двадцать лет назад, карнавального пиршества предыдущего поколения — о, carne vale![25] А теперь обе, и мать, и дочь стали жертвами этого подземного шабаша. Я осознал истину, когда фигура на алтаре пошевелилась, подняла свою ледяной красоты голову и пронзительно закричала при виде немых ртов, смыкавшихся вокруг нее.

Я выскочил из пещеры в туннель, убеждая себя, что не могу ничего сделать. Те из них, что еще не превратились, погнались за мной. Не сомневаюсь, что они бы меня догнали, поскольку я успел пробежать всего несколько ярдов и упал. И на секунду вообразил, что мне тоже придется пройти трансформацию, но меня к этому не подготовили, как остальных. Услышав приближающиеся шаги, я решил, что на алтаре меня ждет еще более ужасная судьба. Но шаги внезапно остановились, а потом начали удаляться. Они получили приказ от своего верховного жреца. Я его тоже услышал, хотя лучше бы не слышал, потому что до этой минуты считал, будто Тосс меня не помнит. Но это был голос, который учил меня другому.

И мне позволили уйти. Я с трудом поднялся на ноги и в полной темноте (фонарь разбился при падении) проделал весь обратный путь по туннелю.

После того как я выбрался из туннеля и выкарабкался из ямы, все происходило очень быстро. Я помчался через лес к дороге, стирая с лица жирный грим. Остановилась проезжавшая мимо машина — впрочем, я не оставил ему выбора, разве только переехать меня.

— Спасибо, что остановились.

— Какого черта вы тут делаете? — спросил водитель.

Я перевел дыхание.

— Надо мной подшутили. Фестиваль. Друзья решили, что это будет очень забавно… Пожалуйста, поехали!

Он высадил меня примерно за милю от города, откуда я и сам сумел найти дорогу — ту же самую, по которой приехал в Мирокав в первый раз, летом. Я остановился на вершине холма, глядя вниз, на эту оживленную деревушку. Фестиваль продолжался и не затихнет до утра. Я спустился вниз, к приветливому зеленому свечению, незаметно проскользнул мимо празднующих и вернулся в отель. Никто не видел, как я поднимался в свой номер. Право же, в этом здании царила атмосфера отсутствия и заброшенности; у стойки в холле тоже никого не было.

Я запер дверь номера и рухнул на постель.

VII

Проснувшись утром, я увидел в окно, что на город и окрестности ночью обрушился снегопад — один из тех, что невозможно предсказать. Снег все еще валил, собираясь в сугробы на опустевших улицах Мирокава, и дул сильный ветер. Фестиваль закончился. Все разошлись по домам.

Именно это намеревался сделать и я. Любые мои действия, касающиеся увиденного ночью, следовало отложить до тех пор, пока я не покину город. Любые обвинения, которые я мог выдвинуть против жителей трущоб Мирокава, будут (и должны быть) оспорены как неправдоподобные. Возможно, пройдет совсем немного времени, и все это перестанет меня беспокоить.

С чемоданами в обеих руках я спустился к стойке, чтобы расплатиться. За стойкой стоял не Бидл; клерк долго искал мой счет.

— А, вот он. Все в порядке?

— Все прекрасно, — ответил я. — А мистер Бидл тут?

— Нет, боюсь, он еще не вернулся. Всю ночь искал свою дочь. Эта девушка пользуется большой популярностью, была Королевой Зимы и всякая иная чепуха. Думаю, найдет ее где-нибудь на вечеринке.

Из моего горла вырвался какой-то нечленораздельный звук…

Бросив чемоданы на заднее сиденье машины, я сел за руль. Этим утром все, что я вспоминал, казалось мне нереальным. Падал снег, медленно, беззвучно и завораживающе, и я смотрел на него сквозь лобовое стекло. Заведя двигатель, я привычно глянул в зеркало заднего вида. То, что я увидел, ярко запечатлелось в моей памяти (как отразилось в рамке зеркала моего автомобиля); стоило обернуться, чтобы убедиться в реальности происходившего.

Посредине улицы, по щиколотки в снегу, стояли Тосс и еще одна фигура. Присмотревшись, я узнал одного из юношей, которых испугал в закусочной. Но теперь своим порочным и апатичным видом он напоминал свою новую семью. Оба смотрели на меня, не пытаясь помешать моему отъезду. Тосс знал, что в этом нет необходимости.

Пока я ехал домой, перед моим мысленным взором стояли две темные фигуры, но только сейчас вся тяжесть пережитого обрушилась на меня. Пришлось сказаться больным, чтобы не читать лекции. Невозможно вернуться к нормальному, привычному течению жизни. Пока я нахожусь под очень сильным влиянием этого периода и зимы куда более холодной, чем любая зима в истории человечества. И кажется, мне не помогает мысленное прокручивание недавних событий; я чувствую, что все глубже погружаюсь в бархатную белую бездну.

Иногда я почти полностью растворяюсь в этом внутреннем царстве ужасной чистоты и пустоты. Вспоминаю те моменты невидимости, когда я в клоунском наряде скользил по улицам Мирокава и меня не задевали пьяные шумные гуляки вокруг — неприкасаемый! И тут же меня охватывает отвращение к этой гротескной ностальгии, ибо я понимаю, что происходит, и не хочу, чтобы это было истиной, хотя Тосс утверждал, что это и есть она. Я вспоминаю его приказ остальным, когда я, беспомощный, лежал в туннеле. Его голос эхом прокатился по пещере, а сейчас отдается в моей собственной физической пещере памяти.

— Он — один из нас, — сказал Тосс. — Он всегда был одним из нас.

Именно этот голос теперь заполняет мои сны, дни и долгие зимние ночи. Я видел вас, доктор Тосс, из моего окна; вы стояли под падающим снегом. Скоро я буду праздновать, один, и этот последний пир убьет ваши слова только для того, чтобы подтвердить, как хорошо я понял правду.

Content

Томас Лиготти
Последний пир Арлекина

I

II

III

IV

V

VI

VII