Окорок единодушия

Роман Уильяма Энсворта

Донмовский обычай.

Часть первая

Quem per annum et diem, sive dormientem, sive vigilantem, conjugii sui non poenituerit, Dunmuam ei ire liceat et poenam vindicare.

— Le Lardo apud prioratum Dunmuensem obtinendo.

(Кто в течение года ни днем, ни во снѣ, ни на яву, не пожалѣл, что женился, тому дается право идти в Донмо и требовать награды.

— О получении окорока в Донмовском Приорствѣ).

Предисловие

Справедливо говорит Гроз, что «из веселых обычаев английских ни один не пользовался такою известностью, как Донмовский Окорок». Действительно, Донмовский Окорок вошел в пословицу. О нем упоминает еще Чоусер, как об обряде, уже знаменитом в его время.

Происхождение этого достопамятного обычая, доселе несколько загадочное, совершенно объясняется в предлагаемом читателю достоверном рассказе. Установленная Физвальтером в начале XIII-го века, награда окороком оставалась в употреблении до половины ХVIII-го столетия, времени, к которому относится наш рассказ. В последний раз окорок был присужден 20 июня 1751 года. У меня есть любопытная гравюра, достойная Гогарта, сделанная с картины, писанной с натуры Давидом Огбёрном, и, как надобно думать, очень верно представляющая церемониальную процессию окорока. С этой гравюры взяты некоторые подробности моего рассказа.

I. Твердое и доброе желание награждается

Превосходный трактир был трактир под вывескою «Донмовского Золотого Окорока». Лучше его не было в целом Эссекском Графстве.

В доме, где он помещался, было прежде больше богатства и блеска, но никогда не бывало столько веселья, как ныне, при Ионе Неттельбеде, «Ионе-весельчаке», как он сам звал себя, или «рыцаре окорока», как звали его иные гости заведения. Мало того, что Иона необыкновенно чтил древний обычай донмовский: из уважения к нему, Иона выбрал вывескою своего трактира окорок, отлично раззолоченный; он висел над дверьми заведения, с красноречивым воззванием:

На дверях написан,

Золотом расписан,

Окорок висит.

Всякого мужа с женою.

Если живут в любви между собою

Хозяин в трактир пригласит.

Над вывескою много шутили, намекая особенно на житье бытье самого хозяина; но, подсмеиваясь, шутники все-таки шли на приглашение вывески, следовательно она достигала своей цели.

Прекрасно устроились дела Ионы-весельчака, да он того и заслуживал, потому что варил восхитительный эль; но одно из главнейших желаний его жизни: быть награждену окороком, все еще оставалось не исполнено судьбою. Награда эта была ему завиднее всех земных почестей; и хотя много раз ожидание его обманывало, но он и не думал отказываться от надежды получить окорок.

До сих пор он не мог дать присяги, требуемой уставом, присяги очень строгой, именно: муж и жена, желающие получить окорок, должны поклясться, что прожили в совершенном согласии и любви год с днем, и ни одну минуту; ни одного разу, ни во сне, ни наяву, ни дома, ни вне дома, не жалели о том, что стали мужем и женою и не желали расстаться. Этого, по чистой совести, не мог Иона сказать о жизни своей ни с одною из своих жен. «Ни с одною», говорим мы, потому что он был женат уже три раза и каждый раз так неудачно, что желал отвязаться от подруги своей жизни. Первая жена Ионы была злая ворчунья, не дававшая ему ни минуты покоя; вторая ласкова, но уж слишком: кокетство ее доводило Иону до отчаяния; третья любила бутылку гораздо более, нежели мужа. Но, не теряя мужества и не отказываясь от надежды достичь цели своего честолюбия, Иона женился в четвертый раз. Теперь успех был вероятен, потому что Нелли, четвертая жена, не только была очень хороша собою, но по-видимому и очень привязана к мужу, а в довершение всего, ей, не менее чем мужу, хотелось получить окорок — обстоятельство очень важное. Одним было можно упрекнуть Нелли: она любила слушать комплименты; «но это, — говорил Иона, — очень натурально в молодой и хорошенькой женщине». Ее достоинства он объяснял так: «Моя Нелли не подвержена такой слабости, как Хлоя, моя третья жена; глаза у нее лучше, чем у черноглазой Катерины — помните, сосед? у моей первой жены; талия тоньше и ножка меньше, чем у Джен, моей второй жены — помните Джен, сосед? недурная была женщина, только немного свободна в обращении; словом сказать, Нелли стоит их всех трех вместе! Я счастливый муж, сосед; право, счастливый муж, очень счастлив своей женой. Не позавидую никому, ни даже вам, сосед; а иные, быть может, еще позавидуют мне, потому что теперь окорок от меня не уйдет, это верно… ха, ха, ха! Да, стану просить окорок, лишь кончится год. Вот будет славная штука, сосед, славная штука… ха, ха, ха!»

Сосед Сэм Орпинт, к которому обращены были эти слова, соглашался с трактирщиком в суждениях о красоте жены его, но не совсем был уверен, что Ионе присудят окорок. Впрочем, он не спорил, а только молча кивал головой, как бы совершенно соглашаясь с ним. Орпинг сам был человек женатый и знал, каково жить с женою.

Кандидат на получение окорока был, по собственному мнению, мужчина видный и красивый. Другим казалось, что красивые мужчины бывают выше Ионы ростом, не так тучны, не так краснолицы, не так толстоносы, но ведь на людей не угодишь; Иона был доволен собою. Он был убежден, что правится женщинам; и как не согласиться с этим, если нашлось четыре невесты, поочередно соглашавшиеся выйти за него? Иные объясняли согласие их не любовью, а другими соображениями; но конечно Иона лучший судья в своем деле. Как бы то ни было, он очень заботился об украшении своей персоны: носил пестрые жилеты и цветные фраки; обращал большое внимание на свой парик и другие принадлежности костюма; ни на одном трактирщике нельзя было найти такого белоснежного фартука.

В лучшей комнате трактира висела, для назидания гостей, отлично переписанная копия присяги, требуемой от желающих получить окорок, присяги, прежде казавшейся хозяину столь страшною, но теперь не представлявшей никаких затруднений. Об этой оригинальной формуле часто мы будем упоминать, потому сообщим ее здесь вполне.

«Клятва».

«Вы должны дать клятву, что никогда не нарушали супружеских обязанностей; что со дня свадьбы ни ссорою, ни распрею, ни дома, ни вне дома не оскорбляли друг друга ни словом, ни делом; что с минуты бракосочетания не желали разлуки; что в течение года с днем и не подумали пожалеть о том, что стали муж и жена, но искренно и верно продолжали любить друг друга, как в первый день брака. Если вы можете, не колеблясь, дать в том клятву без всякого страха, то получите в честь и славу себе целый окорок ветчины — таков наш знаменитый донмовский обычай.»

Ни ссоры, ни сожаления, ни измены, не только делом, но и мыслью. Постоянная любовь в течение целого года с днем — таковы условия. Они так редко соблюдаются супругами вообще, и донмовскими супругами в особенности, что почти никто не имеет права на окорок.

Награда эта установлена была в глубокой древности, с того времени, как сэр Реджинальд Физвальтер, явясь в простом, мужицком платье к доброму приору Донмовского Монастыря, получил от него окорок ветчины в награду за верность жене; но это предание основано только на легенде. Древнейшая из наград, памятных истории, дана была, в седьмой год царствования Эдуарда IV Стевену Семьюэлю и его жене. До уничтожения монастырей она была дана еще два раза, именно: второй случай был при Генрихе VI-м, а третий в начале царствования Генриха VIII-го; но добрый старый обычай продолжался и по уничтожении монастырей; право присуждать награду передано было, вместе с монастырскими землями, сквайру Монкбери. Сохранился и портик, под которым счастливые и верные супруги давали присягу, и огромное дубовое кресло с хитрыми узорами, на которое садилась награжденная чета; по-прежнему носили счастливцев в этом кресле кругом стен здания, при звуке скрипок, волынок и лютней, при радостных восклицаниях народа; по-прежнему впереди процессии носили драгоценную награду, ими полученную; но супружеская любовь и верность у англичан стала, кажется, баснословною редкостью: в течение двух столетий только два раза была выдана награда; и вот уж пятьдесят лет никто не получал ее, хотя окорок был приготовляем ежегодно и ежегодно провозглашалось в баронском Донмовском Суде, что достойная чета может явиться и получить его. Претендентов являлось много, но никто из них не удовлетворял строгим условиям присяги.

Мы видели супругов, считавших теперь себя достойными окорока: Иона и Нелли надеялись получить награду.

Дом, где помещался их трактир, был великолепнейшим во всем околотке, когда в нем жил сэр Вальтер Физвальтер, странный человек, о котором носилось много загадочных слухов, не приносивших ему чести: говорили, что он жестоко обращался с женою, что несчастная была доведена им до самоубийства, и что тень ее являлась в опустевшем доме, который потому был продан за дешевую цену. В последнее время тень покойной леди Физвальтер мало беспокоила посетителей; но все еще была в покинутом углу здания комната, где являлась тень женщины каждому, осмеливавшемуся провесть там ночь. За исключением этого уголка, гостиница была спокойна и удобна. Хороший эль, чистое столовое белье, услужливый хозяин, веселая хозяйка — чего же больше искать проезжему?

Дом был очень живописной архитектуры и уж самым видом своим привлекал гостей. Обширная, светлая общая зала готова была принять их. Здесь-то, вероятно, пировал с своими друзьями сэр Вальтер Физвальтер.

II. Не убив сокола, Иона уже хвалится его шкуркою

В гостинице было очень светло и весело. По правде сказать, никогда не бывало в ней мрачно; но теперь было особенно светло и весело. В камине пылал огонь, освещая резные дубовые панели, витые ножки дубового стола и резные дубовые двери залы. Сидеть у камина было очень приятно, потому что на дворе уже с неделю стоял холод. Все пруды около Донмо покрылись льдом, и даже речка Чельмер, бежавшая около стен садов гостиницы, наполовину замерзла. Подходило Рождество, и заботливый хозяин убирал свое заведение к празднику. Ему помогала в этом плотная, румяная Пегги. Они стояли близко друг к другу. Ионе как-то случилось немного повернуться — щека Пегги была подле самых его губ. Искушение было слишком сильно. Нежный Иона не устоял против соблазна — поцалуй раздался.

— Что вы делаете! при мистрисс Нелли! видите, она идет? — с испугом сказала Пегги. — Теперь мистрисс Нелли покажет нам, как цаловаться! Стыдитесь, сударь!

— Молчи, Пегги! Она не заметила, — шепнул Иона, внутренно браня себя за неосторожность, и бросая боязливый взгляд на висевшую перед окном вывеску, на этот окорок, которого мог он лишиться за свою опрометчивость.

— Что вы здесь делаете, мистер Неттельбед? Что это такое мне послышалось? — строго спросила Нелли.

— Мы убирали окна, моя милая, — отвечал Иона, подходя к Нелли и принимая смиренный вид: — но ты ошиблась: здесь все было тихо.

— Нет, мне послышалось, как будто цалуются, и цалуются очень громко.

— Неужели, мой друг? Что ж это значит? Верно, опять Керроти Дик вздумал любезничать с Пегги, — сказал Иона, показывая на рыжего слугу, который также был в комнате. — Ступай к своему делу, Дик.

— Я, сударь, и так занимаюсь делом, — отвечал удивленный Дик.

— Ступайте оба к своему делу, говорят тебе, — повторил Неттельбед.

Дик и Пегги ушли. Трактирщик остался наедине с женою.

— Очень мило, мой друг, не правда ли? — сказал Неттельбед, указывая жене на окна, убранные цветами.

— Очень мило! Только не обманывайте меня, сэр, — отвечала она, — я видела ваши штуки.

Поняв, что поздно запираться, он сказал робким голосом:

— Ну, не обижайся, мой друг, я пошутил; у меня не было дурных мыслей.

— Вот как! стало быть, и вы не должны сердиться, если я буду подражать вам?

— Разумеется, не буду, мой друг, разумеется не буду. Но зачем же тебе так делать? Нет, лучше не делай этого, знаешь, чтоб не стали о нас говорить дурного. Ведь мы хотим получить окорок, следовательно, нам должно соблюдать всякую осторожность… при людях. Не то, чтоб я стал подозревать тебя; но, ты понимаешь, мой друг…

— Совершенно понимаю вас, мистер Неттельбед. Следовательно, если случится, что Френк Вудбайн придет к нам и как-нибудь нечаянно поцалует меня в шутку, вы ничего не скажете?

— Чтоб провалиться этому злодею! — закричал трактирщик.

— Ах, как неприлично выражаетесь вы, мистер Неттельбед! Вы совершенно забываетесь…

— Нет, мой друг; я говорю с тобою тихо и кротко.

— Вы раскраснелись — так не бывает с людьми спокойными. Да не топайте же ногою. Иной подумает, что вы меня ревнуете к Френку Вудбайну.

— Ревную? Как это можно? Никогда! Я знаю, какое сокровище у меня жена. Положим, что Френка называют у нас первым красавцем, я знаю, что милая моя Нелли не взглянет ни на кого, кроме меня.

— И не должен ревновать, мой милый. Ты не можешь бояться Френка: ведь он женат и, кажется, страстно любит свою жену.

— Как же не любить ее? Таких красавиц, как Роза Вудбайн, немного найдется на свете.

— Прекрасно, сударь! Так она, по-вашему, лучше вашей жены?

— Нет, мой друг, я этого не смею сказать. Но ты сама знаешь, что когда она была в девицах, ее звали «донмовская роза».

— Знаю, сударь; знаю также, что вы присватывались к ней прежде, чем обратились с предложением ко мне; только жаль, что она отказала вам.

— Что ж, мой друг? Я очень рад теперь, что она отказала.

— Говорите, сударь! Она вам казалась лучше меня — я знаю. Желала б я, чтоб Френк Вудбайн тогда вздумал посватать меня.

— Зачем же так говорить, мой друг? Ведь чрез такое желание мы лишимся окорока. Ты говоришь необдуманно. Я не хочу и помнить твоих неосторожных слов. Нет, я знаю, ты сказала, чего сама не думала.

— Правда твоя, мой миленький. Всякий знает, что я тебя не променяю на молодого егеря. Пусть он и красавец, да у него только и именья, что ружье и шалаш; а у тебя, моя душечка, и в карманах непусто, и дом — настоящий замок. А ведь вот говорят же люди, что Френк с женою живут очень счастливо и могут получить окорок, если только захотят.

— Неужели говорят? Ну, ничего: я знаю словечко, от которого прикусит язык Френк Вудбайн, если вздумает давать присягу.

— Знаешь о нем секрет? Скажи же мне, душечка. Мне ужасно любопытно узнать, что это такое.

— Нет, извини меня, милая, не скажу.

— Что ж это такое? Верно, письмо, которое оставлено у нас для передачи Френку, относится к этому делу?

— Не могу тебе ничего сказать.

— Покажи мне это письмо: я, быть может, угадаю.

— Изволь, мой друг, — сказал Иона, подавая жене письмо.

— Адрес написан ясно, — проговорила она: — «Френсису Вудбайну, служащему охотником при лорде Мейерде. Оставить у Ионы Неттельбеда, в гостинице Золотого Окорока». Да, на письме так и сказано, чтоб оставить его в нашей гостинице, а не относить на дом к Френку — это подозрительно. Впрочем, почерк, кажется, не женский. Ах! как бы хотелось увидеть, что там написано, — говорила она, стараясь рассмотреть что-нибудь сквозь складки конверта. — Ах, как любопытно! Только нельзя ничего разобрать. Нет, разбираю подпись: Дж… Джон! Вот что: ему пишет просто какой-то Джон. Не стоит и любопытствовать. Возьми письмо назад, мой друг.

— Вот, оно будет здесь дожидаться Френка, — сказал Неттельбед, запирая письмо в ящик.

— Ну, что ж, расскажи мне, какой секрет ты знаешь о Френке, душенька?

— Пожалуйста, Нелли, не приставай ко мне. Довольно тебе, что я могу подрезать язычок Френку, если он потребует себе окорока. Это сокровище не минует наших рук, Нелли. Нет, ч… возьми[1], мы его никому не уступим! Ах, если б только поскорее пришло время, когда дается награда! Какой великолепный будет вид! С целого графства сойдутся и съедутся толпы народа: ведь я сказал о своем намерении мистеру Роперу, управляющему сквайра Монкбери, и он объявит об этом через Баронский Суд во всеобщее сведение. Все графство будет знать о присуждении награды. Соберутся тысячи народа, потому что такого праздника нигде не увидишь. Сквайр Монкбери, мистер Ропер, герольды с белыми жезлами, доктор Сайдботтом, донмовский викарий, пастор Бош, капеллан сквайра, Роджер Боус, секретарь суда, Тимофей Тинкет, сторож, трубачи, барабанщики, флейтщики — все встретят нас у ворот старого приорства. Соберется суд присяжных из молодых людей и девиц решать справедливость нашей просьбы. На столе будет лежать окорок. Начнут звонить в колокола, загремит оркестр при нашем появлении. Мы с тобою, пышно разодетые, пойдем в приорство; толпы народа, покрывающие весь путь, почтительно будут расступаться перед нами; мы вступим в портик, преклоним колени (как жестко будет стоять на коленях на каменном полу, Нелли! Я уж делал пробу; потому надобно будет нам хорошенько подбить в коленках платье ватою). Тут мистер Ропер торжественно прочитает клятву: клянитесь, что…

— Не повторяй; я сама знаю ее наизусть.

— Ну, положим же, что она прочитана. Разумеется, глубокое молчание водворяется во время торжественного обряда. Мы встаем для получения награды. Музыка гремит, колокола опять звонят, крики бесчисленной толпы наполняют воздух. Тут выносится древнее кресло: мы садимся — я на правой руке, ты на левой…

— Нет, мой милый, неправда: ты на левой руке, а я на правой.

— Извините, мистрисс Неттельбед: я сам знаю лучше вашего, как следует сидеть.

— Знайте, сколько вам угодно, мистер Неттельбед, я не уступлю вам первого места.

— Хорошо, хорошо, мой друг, в этом нет важности, мы уладим как-нибудь. Мы садимся. Процессия двигается. Впереди Уилль Крен, первый стремянный сквайра, несет окорок. Он несет его на высоком шесте, чтоб видно было всему народу. За ним, наигрывая, идут музыканты; за ними идет сквайр Монкбери, пастор Бош, доктор Сайдботтом…

— Ах, как живо! Я точно теперь смотрю на толстого доктора Сайдботтома, как он переваливается с ноги на ногу и беспрестанно утирает свое круглое лицо, особенно, если день будет жаркий, и как он будет на меня посматривать!

— Все будут смотреть на тебя, Нелли; ты будешь «зрима всеми зрителями», как говорится в стихах. Но возвратимся к делу. За доктором Сайдботтомом шестеро здоровых людей несут нас; мы величественно сидим в великолепном кресле…

— А на которой же стороне я сижу?

— Ведь мы уж условились с тобою об этом, мой друг. Как восхитительно для нас будет возноситься над необозримою толпою и смотреть на нее! Все деревья, все плетни усеяны мальчишками; на рыдванах на телегах, везде стоят и смотрят на нас люди…

— Ах, какое прекрасное общество будет любоваться на меня из карет! До телег и до мальчишек на плетнях, и до всей этой сволочи мне нет дела; но приятно будет видеть тут знатных людей в каретах; особенно, если приедет сэр Джон Гробхэм, или сэр Джильберт де Монфише, или другие красивые молодые сквайры.

— Чтоб провалиться им всем! Но продолжаем нашу процессию. За нами идут присяжные: с моей стороны девушки, с твоей стороны молодые люди.

— Это не годится. Если молодые люди пойдут не сбоку, а позади меня, то мне их не будет видно. Они должны идти сбоку.

— Да что тебе в них?

— Как что? Я хочу, чтоб было по-моему; иначе я не хочу и вмешиваться в это дело.

— Ну, ну, хорошо! Не стану спорить с тобою из-за пустяков, лишь бы только достичь нам главной цели. Итак согласен: пусть молодые люди идут за тобою. Таким образом процессия обходит стены старого приорства, среди криков толпы; наконец несут нас домой и мы оканчиваем день пиром и весельем! Славный будет денёк, право, славный! Я уверен, ты всеми силами постараешься заслужить такую честь. Нам нужно соблюдать величайшую осторожность: не надобно и глядеть друг на друга косо, не то, чтоб ссориться, то есть при людях. А! вот едет почтовая телега. Надобно пойти принять гостей, если кто остановится здесь. Пожалуйста же, наблюдай за собою, то есть при людях.

III. Странный гость, появившийся у мистера Неттельбеда

Звонят бубенчики почтового экипажа. Как отрадно это звяканье жителям Донмо! Весь городок им занят, все болтуны и сплетницы сбегаются на площадь смотреть на огромную почтовую телегу, которая тихо катится, подпрыгивая по гололедице и замерзшим кочкам. Весело звенят бубенчики на сбруе вороных коней; дети кричат, собаки лают и кондуктор Бен похлопывает длинным бичом.

Наконец громадный экипаж останавливается у трактира. Бубенчики умолкают и в тот же миг Иона Неттельбед сходит с крыльца встречать гостей. Том должен помогать своему хозяину в приеме их; Керроти Дик держит лошадей, а кондуктор объявляет трактирщику, что привез ему старика-джентльмена, который ехал из Сеффрой-Вольдена. «На чемодане его выставлено: „мистер Плот“, потому надобно думать, что его фамилия — Плот, — примолвил Бен, — преудивительный старик он. А вот он и выходит из экипажа».

— Дик, Том, сюда! помогите джентльмену выйти из экипажа! — кричал Иона, пока пожилой господин, закутанный в широком синем плаще, с муфтою, с огромным шерстяным платком вокруг шеи, вылезал из телеги, и вылезал не без труда, потому что множество накутанной на нем одежды стесняло его движения. Наконец он благополучно утвердился на земле, и тогда трактирщик увидел, что правая нога у старика короче левой. Серые глаза его смотрели проницательно: выражение лица свидетельствовало о раздражительном характере; в речи также слышалась неуживчивость и нетерпеливость. Первым приказанием его было: дать закусить бедной солдатке и ее детям, сидевшим в телеге подле него. Он пошел в гостиницу только убедившись, что приказание его исполняется. Пока Том ходил за элем и холодною телятиною для спутницы хромого джентльмена, к трактирщику быстрыми шагами подошел молодой человек в охотничьем костюме, с ружьем и ягташем за плечами. Широкополая шляпа прикрывала густые черные его волосы. Сам он был выше среднего роста, очень строен, гибкого, но крепкого сложения, одним словом, казался охотником в полном смысле слова. На лице его была видна прямота, смелость, откровенность. За ним бежал отличный пудель.

— С наступающим праздником, мистер Неттельбед; желаю вам весело его встретить. К празднику делаются подарки; потому прошу принять в подарок вам эту пару диких уток и вашей супруге этого тетерева. — И, вынув из ягташа птиц, он подал их Ионе.

— Поздравляю и вас с наступающим праздником, Вудбайн, и благодарю за ваши подарки. Да! чуть не забыл: у меня лежит письмо к вам. Куда я девал его? Ах, да, оно заперто в столовом ящике. О, тонко же вы ведете свои интрижки, Вудбайн, тонко ведете любовные делишки, если письма вам посылаются через меня, а не прямо на дом. Сейчас вынесу вам письмо.

— Не беспокойтесь; мне нужно было только узнать, пришло ли письмо, потому что оно очень важно для меня, хоть и не в том смысле, как вы намекаете. Я схожу домой, оставлю там ружье и собаку, потом ворочусь за ним. Я нынче вечером назначил у вас свиданье мистеру Роперу, управляющему, по нашим общим делам. Если он придет раньше меня, попросите его обождать немного.

Охотник положил ружье на плечо и ушел.

Между тем ехавшие в телеге бедняки исправно позавтракали; старый джентльмен всунул гинею в руку солдатки, которая осыпала его благословениями. Кондуктор Бен выпил стакан элю, обещал купить в Чельмсворте ленту смазливой Пегги, которая кокетничала с ним. Бич снова захлопал, бубенчики зазвенели и тяжелый экипаж покатился далее.

Трактирщик ввел старика в комнаты и помог ему раздеться.

Керроти Дик втащил за ним чемодан и положил у стола. На чемодане было действительно написано крупными буквами: «Доктор Плот».

— Добро пожаловать, сэр; наша гостиница лучшая в Эссексе, — говорит Иона, продолжая хлопотать около джентльмена, — можно сказать, наша гостиница ни в чем не уступит ни Кельчестерскому «Петуху», ни Гэрвичской «Курице», ни Брентрийской «Бутылке». Смею вас уверить, нигде в целом графстве не найдете вы такого услужливого хозяина, такой приветливой хозяйки, такого отличного вина и такого прекрасного стола, как в «Золотом Окороке»…

Старик с нетерпением и досадою слушал его болтовню.

— Не бесите меня вашим вздором, хозяин. Лучше дайте мне рюмку наливки, да смотрите, хорошей, старой.

Озадаченный такою суровостью, Иона побежал исполнить приказание, а доктор Плот, прихрамывая, подошел к камину и молча грелся у огня, пока трактирщик возвратился с наливкою. Выпив рюмку, старик пробормотал, что наливка недурна.

— Недурна, сэр, очень недурна; мягка, как сливки; ей ровно пятьдесят лет. Да, сэр, она из старого запаса, еще из погреба сэра Вальтера Физвальтера, или, лучше сказать, его отца, потому что сам баронет был скряга — не тем будь помянут, и не купил бы такого хорошего винца.

— Гы! Дайте мне еще рюмку! Да, кажется, узнаю вкус.

— Стало быть, вы, сэр, были друг баронета?

— А вам что за дело? — сердито крикнул старик. — Как вы смеете делать мне допросы? Впрочем, скажу вам, что я был его другом; я был его медиком. Моя фамилия доктор Плот. Слышали — а?

— Не имел чести слышать; но ставлю себе за честь видеть вас в своем заведении, доктор; ставлю себе за особенную честь…

— Вздор! Какая тут честь? Чести никакой нет. Терпеть не могу льстецов, даже в трактирщиках; терпеть не могу и затыкаю им рот. Меня называют чудаком — и справедливо. Я чудак: делаю как мне вздумается, как мне лучше, не спрашиваясь никого. Приехал сюда на телеге, потому что так люблю, а карет и дилижансов не могу терпеть. На телеге и дешевле, и компания лучше. В карете не попалась бы мне солдатка с ребятишками. А впрочем, ехать на телеге, в сущности, убыточнее.

«Какой, в самом деле, чудак этот старик!» — подумал Иона. — Чем еще могу служить вам, сэр?

— Служить мне? Ничем. А впрочем, вот что: вы говорили, у вас есть жена?

— Точно так, сэр, с недоумением отвечал Иона.

— Так пошлите ж ее сюда. Она, верно, хоть немного поумнее вас.

— Мистрисс Неттельбед, Нелли, друг мой, пойдите сюда; вас просят! — закричал Иона.

— Иду, мой друг, — отвечала Нелли и, появляясь в зале, прибавила с любезным поклоном: — Что прикажете, сэр?

— Ничего не хочу приказывать, — брюзгливо отвечал старик.

— Что же вам угодно, сэр?

— И ничего мне не угодно. Я хочу здесь прожить несколько дней, так отведите мне хорошую комнату; на постели должно быть чистое белье, и вообще все должно быть удобно и спокойно.

— У нас только одна комната свободная, — отвечала Нелли, которой старик не понравился, — да и в той по ночам ходит привидение.

— Ходит привиденье! — повторил он, дразня ее: — тем лучше. Никогда еще не видывал я привидений! Интересно познакомиться.

— Вероятно, вам представится этот случай, — отвечала Нелли. — Итак, если вас это не затрудняет, комната будет для вас приготовлена.

— Это самая большая и самая лучшая комната в доме, сэр, с отличнейшею постелью, — прибавил Иона: — кровать, знаете, старинной работы, с таким богатым штофным пологом, точно какая-нибудь могила. Я слышал, что эта постель самого сэра Вальтера; а может быть, на ней спал еще его прадед. А наверное можно сказать, что нам раз показалось, будто из стенного шкапа выходит женщина и глядит прямо на нас.

— Не показалось, а мы в самом деле видели, — возразила мистрисс Неттельбед, — в окно светил месяц, и женщина была бледна, как полотно. Иона говорит сомнительно, потому что спрятался под кровать, а я ее видела.

— Пустяки! Разыгралась фантазия, — сердито сказал доктор Плот. — Белая женщина! вздор; вы сами себя увидали в зеркале — и только. Этими глупыми историями можно пугать баб и мальчишек; мужчины над ними смеются. Приготовьте мне волшебную комнату, разведите хороший огонь, нагрейте постель — и ручаюсь вам, я прекрасно просплю до утра, какие бы там ни ходили привидения или превидения.

— Надеюсь, что вы и завтра будете так же подсмеиваться, сказала Нелли таким тоном, как бы вовсе не надеялась того.

— Не бойтесь, моя милая; а кстати, хозяин, кто такой этот красивый парень, подаривший тетерева вашей жене?

— Мне тетерева? А ты мне не сказал об этом, Иона.

— Приезд господина доктора вышиб это у меня из памяти, Нелли. Этого молодого человека, сэр, зовут Френк Вудбайн. Он подарил мне пару уток, а тебе тетерева, мой друг.

— Я так и думала, что это Френк Вудбайн. Ах, какой он милый!

— Пожалуйста, не слишком его хвали, то есть при людях, — шепнул Иона.

— А кто ж такой Френк Вудбайн? — спросил доктор.

— Ужь этого не могу вам хорошенько объяснить, сэр, — отвечал Неттельбед. — Он нездешний, то есть живет здесь всего полтора года, егерем у лорда Мейерда.

— Он бы мог быть и не егерем, — сказала Нелли, — всякий видит, что он выше своего звания. Он не занимается дурным обществом, как другие; а когда оденется, ни дать ни взять молодой сквайр. И по правде сказать, ни один из наших молодых сквайров не стоит его. Даже сэр Джон Гробхэм и сквайр Чипчез нейдут с ним в сравнение. Ездит верхом он не хуже сквайра Монкбери; стреляет он лучше Сэма Снайпа, первого егеря; а как танцует он, уж истинно можно полюбоваться, сэр. Он у нас лучше всех. Вы сами его видели, сэр: можете сказать, точно ли он красавец.

— Ну, так! Баба только и смотрит, чтоб рожа была смазлива, — сказал Плот.

— Извините, сэр; меня этим нельзя попрекнуть. Я выбрала своего Иону вовсе не за красоту.

— Роза Вудбайн, его жена, можно сказать, бесценное сокровище, — сказал, обидясь, Иона.

— Всякая жена — сокровище, да еще такое бесценное, что и покупщика ему не найдешь, — сухо заметил Плот.

— Вы никогда не видывали такой прелести, — продолжал Иона, искоса взглянув на жену.

— Деревенская красавица, знаю; щеки красные, как яблоки, и круглые, как яблоки, — возразил Плот, — здорова и плотна, хоть в телегу запрягай, только неуклюжа; не в моем вкусе.

— И не в моем, — сказала Нелли. — Вы ее обрисовали точка-в-точку.

— Знал, что вы так скажете. Женщины не любят хвалить красавиц; а ваш муж будет не согласен с вами.

— Вкусы различны, сэр; каждый смотрит своими глазами, — отвечал хозяин. — На мой взгляд, Роза Вудбаин у нас первая красавица. Манеры у ней деликатные, смею судить. Иной леди можно бы поучиться у Розы Вудбайн.

— Очень мило! Вы слишком жарко ее хвалите, мистер Неттельбед, — сказала Нелли.

— А вы еще жарче хвалили Френка, моя милая, — отвечал он.

— И что ж, этот идеал совершенства, перед которой все ваши леди — мужички, верно, дочь какого-нибудь фермера, — заметил старик.

— Она сирота и выросла у мистера Лесли, нашего прежнего пастора, — отвечал Иона, — и чуть ли не была племянницей его жене; наверное, впрочем, не знаю. Роза Мильдмэ (так ее звали в девушках) была девушка хорошего воспитания. Добрый мистер Лесли, хоть и сам был человек бедный, не жалел для нее ничего. Но после его смерти вдова не могла сводить концов с концами, потому Роза и вышла замуж.

— Как же она пошла за егеря? Разве не было у нее других женихов?

— Было много. За иных с радостью пошли бы невесты богаче ее, — сказал Иона, взглянув на жену. — Был и такой жених, который считается у нас самым завидным во всем графстве: именно, сэр Джильберт де Монфине; но ей понравился егерь, она за него и пошла.

По насмешливому лицу старика пробежало выражение сочувствия; но скоро он опять улыбнулся насмешливо и сказал:

— Значит, была глупа. Скоро раскается в том, что не умела пользоваться счастьем.

— Не знаю, раскается ли, — возразила Нелли. — Она не похожа на других: не понимает своей выгоды, а благородного честолюбия нет в ней ни капли. Она, как дура, влюблена в мужа.

— И он говорит, что всею душою любит ее, — прибавил Иона.

— Говорит только? А на деле не так? — спросил Плот.

— Не умею вам сказать, — уклончиво отвечал трактирщик. — Это не мое дело.

— Так не ваше дело и делать дурные намеки, когда нет доказательств, — сказал Плот. — А интересно бы мне испытать их любовь. Толковать, что любим друг друга, легко, да не всегда слова бывают справедливы. Я в этих случаях не очень доверчив: я видал людскую жизнь. Вообще жены стараются держать мужей под башмаком.

— Вы невыгодного мнения о нашем поле, сэр, — сказала Нелли.

— Не очень выгодного, моя милая, да что ж делать? Тому научила меня опытность.

— Грустно слышать это, сэр, — сказал Неттельбед, — но по себе не судите о всех. Я, например, могу похвалиться лучшею судьбою. Малейшее мое желание — закон для мистрисс Неттельбед. Она и не думает никогда мне поперечить. Правда ли, мой друг?

— Никогда, мой друг; я знаю свои обязанности.

— Видите, сэр; вот вы, наконец, и нашли счастливое супружество: любящего мужа и послушную жену, которые наслаждаются таким счастием и единодушием, что надеются получить окорок. Но вот мистер Ропер, донмовский управитель. Мое почитание, мистер Ропер. Поздравляю вас с наступающим праздником.

Трактирщик пошел на встречу Роперу; Нелли отправилась готовить комнату для доктора Плота и Пегги услышала от нее с величайшим изумлением, что старик берет комнату, где ходит привидение.

— Я ни за что на свете не согласилась бы ночевать там одна, — заметила она Керроти Дику, идя с ним в эту комнату.

— Не бойся за него, Пегги, — сказал Дик, тащивший туда чемодан Плота: — такого старика никакая баба не обидит, хоть бы и шаталась только по ночам.

И они исчезли в темном коридоре.

IV. Мистеру Роперу удалось заглянуть в душу старика

Доктор Плот сидел у камина. Ропер, войдя в комнату, взглянул на старика, и старик взглянул на него; но тем ограничились их отношения.

Мистер Ропер снял плащ и перчатки и положил вместе с своею треугольною шляпою на стул. Он был почтенный джентльмен средних лет, в седом парике, кафтане и жилете табачного цвета.

— Был здесь Френк Вудбайн? — спросил он трактирщика.

— Был, сэр, с полчаса назад, и просил вас подождать, потому что он скоро воротится.

— Хорошо; вынесите ж бутылку элю моим людям, которые сидят в передней.

Это было исполнено, и мистер Ропер продолжал:

— А вам, мистер Неттельбед, конечно, любопытно узнать, объявил ли я о вашем намерении требовать окорока. Вы записаны кандидатом; но я сделал для вас больше: уже составлен суд присяжных из шести самых красивых молодых людей и шести самых красивых девушек нашего местечка. Я сказал им, чтоб прежде других просителей занялись они вами. Они придут сюда нынче же вечером.

— Отлично! — в восторге вскричал Неттельбед. — Том, сделай большую мису пунша, вели кухарке отрезать сладкого пирога и подогреть пастет. Надобно приготовить им угощение. Как жаль, что нет у нас музыканта! можно бы потанцовать.

— Я позаботился об этом, — отвечал Ропер, — Симон Эппельярд принесет скрипку. Не хочу охлаждать вашей радости, мистер Неттельбед, но должен сказать вам, что есть у вас соперник, имеющий большие надежды; некоторые даже думают, что у него более надежд, нежели у вас.

Трактирщик побледнел.

— Это ужасно! Кто ж он?

— Тот самый молодой человек, видеться с которым я пришел сюда.

— Френк Вудбайн? Я так и ждал. Протестую против его притязаний. Он не может дать присяги.

— Почему же? Он прекрасный молодой человек, и все говорят, что он страстно любит жену и она любит его.

— Он не заслуживает ее любви: он негодяй, развратник, изменяет жене.

— О-о! Вы совершенно ошибаетесь, милый друг.

— Я не могу ошибаться: я видел это своими глазами.

— Что ж вы видели?

— Я видел, что он волочится за другою.

— За мистрисс Неттельбед?

— Нет, нет, не за нею. Посмотрел бы я, кто посмеет волочиться за нею; нет, за женщиной, которая отвечала на его любезности вовсе не так, как отвечала бы на них моя жена: она цаловала его.

— Не может быть! Ваши глаза обманули вас.

— Нет, не обманули. Когда я захочу, меня не проведут. Когда будет время, я представлю доказательства своим словам.

— Но одного вашего свидетельства будет недостаточно: вас могут считать пристрастным; нужны другие свидетели.

— Я представлю неопровержимые улики.

— Неопровержимые улики? — сказал Плот, подходя к собеседникам, — так вы подметили за молодцом проделки? Ведь я говорил, что все эти толки о верности — вздор. Смотрите же, чтоб он не отплатил вам тою же монетою, подметив ваши проделки.

— Чего нет, того нельзя подметить, — отвечал трактирщик.

— Гм! — проворчал Плот. — Позвольте рекомендоваться, сэр, — продолжал он, обращаясь к Роперу, — вы, кажется, не узнаёте меня? Медик несчастного семейства, которое некогда занимало этот дом — доктор Плот.

— Имя ваше мне знакомо, сэр; но, признаюсь, не помню вас в лицо, хотя, вероятно, имел случай видеть.

— Я очень изменился — все это говорят. Совершенно разрушаюсь. Приехал сюда пожить несколько дней, поразмыслить о суете мира. Здесь для этого богатые материалы, сэр. Старинный дом падает; старинный род исчез, и каким же образом? Виновата в этом женщина; а вот стоит легковерный глупец, желающий уверить нас, что его судьба — исключение из общего правила.

— Я не глупец и не легковерный, — отвечал Иона: — и смею сказать, что мистрисс Неттельбед непохожа на других женщин. Нимало неудивительно, что вы еще не встречали подобных ей женщин. Сквайр Монкбери говорит, что любит ее как дочь. Мы надеемся, что, посмотрев ближе на нас, вы измените к лучшему свое мнение о женщинах, сэр.

— Я знаю прискорбные обстоятельства, о которых вы упомянули, сэр, — сказал Ропер: — но я уверен, что несчастная женщина не так виновата, как полагают.

— Ничего не знаете вы! — резко отвечал Плот. — Я знаю, что леди Джуга была виновата; но нечего толковать об этом. Пусть умершие мирно спят в гробах.

«Хорошо, если б леди Джуга послушалась этого совета», — подумал про себя трактирщик.

— Я не хочу тревожить их, или говорить о воспоминаниях, неприятных для вас, бывших в дружбе с сэром Вальтером, — отвечал управитель, — но я уверен, что напрасно осуждают невинную супругу его, и когда будет время, докажу основательность своих слов.

— Если вы сделаете это, вы облегчите мою грудь от тяжелого камня, который давно ее давит, который подавил в ней все добрые чувства, если когда они были вложены в меня природою. Вы тем убьете меня… нет нужды, я буду заслуживать наказания; потому что я советовал сэру Вальтеру развестись с женою.

— Итак, мне лучше молчать, сэр?

— Нет, говорите, не щадите меня. Я медик; знаю, что язвы лечатся с жестокою болью; но моя неизлечима, прибавил он тоном глубокой горести.

— Нет, сэр, я найду более удобное время рассказать вам эту историю, как она мне известна. Теперь с минуты на минуту жду Френка Вудбайна, с которым должен говорить о важном деле. Ах, сэр! если б вы взглянули на его жену, вы изменили бы ваше дурное мнение о женщинах, сэр.

— Я много о ней слышал и готов познакомиться с нею. Не можете ли вы доставить мне случай видеть ее?

— Очень легко, — отвечал управитель, — ее муж охотно пригласит вас к себе.

— Но мне хотелось бы видеть ее без мужа.

— Быть может, и это устроится, сэр.

Тут вошел в комнату Френк Вудбайн, и в ту же минуту из другой двери явилась в залу Нелли.

V. Френк Вудбайн обманулся

Френк Вудбайн был в самом деле красавец. Мистрисс Неттельбед улыбнулась ему очень благосклонно, поблагодарила его за подарок, спросила о здоровье жены, и так заговорилась, что незаметно дошла с ним до окна; но Френк был холоден и, поклонившись ей, пошел к мужчинам. Нелли начала кусать губы от досады.

— Он ведет себя очень скромно, — заметил управитель трактирщику.

— Он остерегается нас. Наедине он был бы не таков.

— Нам с вами нужно поговорить о деле, Вудбайн, — сказал управитель, когда молодой человек стал подле него.

— Да, мистер Ропер; я затем и пришел.

— И прекрасно. Начнем же стаканом эля: дело пойдет глаже. Хозяин, дайте нам кружку хорошего эля.

Эль был принесен и оказался достойным пивоварной известности Ионы.

— Теперь, хозяин, одолжите нам чернильницу с пером; а вы, мистрисс Неттельбед, прикажите подать свечу: становится темновато, а в денежных делах необходима ясность. — С этими словами, Ропер вынул из кармана записную книжку, заглянул в нее и положил на стол.

— Так у них денежные дела! Вот чего не ожидала я от Френка! — подумала Нелли, ставя на стол чернильницу и зажигая свечу.

Между тем Ропер вынул какой-то гербовый лист и разложил его на столе перед Френком.

— У вас есть письмо на мое имя, мистер Неттельбед? — сказал молодой человек.

— Совсем было забыл опять о нем; извините, Вудбайн; вот оно, в целости. — И трактирщик, вынув из ящика письмо, передал его егерю. Хромой джентльмен между тем ушел на свое прежнее место у камина, но внимательно следил за разговором.

— Вся сумма составляет ровно двести фунтов, Вудбайн, — сказал Ропер. — Я напишу вам квитанцию в том, что получил их для передачи сквайру Монкбери.

— Двести фунтов! — подумал Иона. — Я не полагал, чтоб у Френка было хотя сто.

— Двести фунтов! — подумала Нелли. — Неужели у него столько же денег, как у моего мужа?

— Сейчас получите их, мистер Ропер, — сказал Френк, распечатывая письмо. — Что это значит, — вскричал он, вдруг побледнев и вскочив со стула, — денег нет! Они вынуты из письма!

— Вынуты! — сказал в изумлении Иона. — Отвечаю за то, что в моем доме не бывает покраж.

— Нет, нет, я ошибся, — продолжал Френк, в отчаянии перечитывая письмо: — деньги не высланы мне!

— Значит ли это, что вы не можете произвесть мне уплату долга, молодой человек? — сурово сказал управитель.

— Вы видите, что я обманулся в ожидании: мне должны были выслать деньги, но не выслали; почему — я не знаю. Дайте мне неделю отсрочки, и я заплачу вам все сполна.

— Я не позволю так играть мною, Френк Вудбайн. Мне очень неприятно прибегать относительно вас к мерам строгости, но я не могу поступить иначе.

— Но вы сами знаете, мистер Ропер, что деньги были взяты не мною; что я только ручался за других.

— Но как сами они не в состоянии уплатить, взыскание обращается на вас. С этим условием я и принял ваше ручательство.

— Я уплачу долг, если вы дадите мне небольшую отсрочку.

— Отсрочки нельзя дать. Очень жаль, что я должен прибегнуть к мерам строгости; но я действую за сквайра Монкбери, а не за себя, потому должен поступать по законам, как ни противно это моим чувствам. Если у вас нет денег, я должен буду арестовать вас.

— Арестовать! — вскричал Френк.

— Да, и отправить вас в Чельмсфордскую Тюрьму.

— Мистер Ропер, вы не злой человек; вы не злой человек, вы этого не сделаете.

Управитель покачал головою.

— И у вас достанет духа посадить меня в тюрьму за то, что я избавил от погибели бедную вдову?

— Не толкуйте своего поведения фальшивым образом. Нет сомнения, намерение у вас было доброе; но вы сделали доброе дело в ущерб другому. Подписав обязательство, без верных средств удовлетворить ему, вы поступили очень дурно, и теперь испытаете следствия своей опрометчивости. Но сквайр Монкбери не должен через вас терпеть убытки; вы не можете уплатить денег, и я должен прибегнуть к силе закона.

— Жена моя, бедная жена! — вскричал Френк, закрывая лицо руками.

— О ней вы должны были подумать прежде, когда подписывали вексель. Вас посадят в тюрьму; вы потеряете место; ваша жена пойдет, быть может, по миру — все по вашей опрометчивости.

Слушая слова управителя, Френк с гордостью выпрямлялся, как бы готовился дать ему ответ, какого он заслуживал; но сделал над собою усилие и сказал с принужденным спокойствием:

— Я не считал вас таким человеком, мистер Ропер. Вы говорите с жестокостью, совершенно неуместною. Я вовсе не отказывался уплатить вам деньги. Я могу и хочу заплатить, прошу только небольшой отсрочки.

— Молодой человек, я уж не раз вам повторял, что я только агент сквайра Монкбери и не имею в этом деле собственного произвола. Но если хотите, я могу арестовать вместо вас мистрисс Лесли.

— Арестовать бедную старушку! Бросить ее в тюрьму, где она умрет с печали и стыда — нет, сэр, этого не будет!

— Так он ручался за бедную мистрисс Лесли! — шепнула Нелли мужу. — Ах, как мне жаль его! Заплати за него деньги, Иона; заплати, мой дружок.

— Двести фунтов? Да разве я с ума сошел! Как это можно!

— Нет, пожалуйста, заплати, Иона!

— Мистер Неттельбед, — сказал управитель, — сделайте одолжение, позовите сюда моих людей из передней.

— Не ходи, Иона; они хотят сделать что-то страшное, да, у них на уме ужасное дело! — вскричала Нелли.

— Не беспокойтесь, мистрисс, — сказал управитель, — я позову их сам.

Два высокие, здоровые служителя вошли в комнату и, по знаку управителя, схватили Вудбайна.

— Полицейские! — закричала Нелли, — поддержи меня, Иона! Я упаду в обморок… Падаю!

— Эх, лучше б они арестовали его где-нибудь в другом месте, — сказал трактирщик, — этим компрометируется мое заведение.

— Плати же скорее деньги, — со слезами повторяла Нелли, — со мною сделается истерика!

— Жизнь моя! Душа моя! — твердил трактирщик, стараясь успокоить жену.

— Не упустите же вашего арестанта, — сказал управитель служителям, — отведите его как можно скорее в Чельмсфорд и там представьте в тюрьму — понимаешь, Исааксон?

— Как же, понимаем, — отвечал служитель.

— Не позволите ли вы мне проститься с женою, мистер Ропер?

— Нет, лучше без прощаний, — отвечал Ропер.

— Гораздо лучше, — подтвердил служитель.

— Ах, какой ужас! Ах, какая жалость! — рыдая, говорила Нелли.

В эту минуту доктор Плот, до сих пор молча смотревший на все, кивнул головою управителю, который, по этому знаку, велел служителям остановиться.

— Я принимаю участие в этом молодом человеке, — сказал Плот, — и уж думаю, не помочь ли ему.

— Очень приятно это слышать, сэр; мне очень грустно прибегать к строгим мерам, но я действую не по своей воле.

— Знаю это, — нетерпеливо возразил Плот. — Но скажите, заслуживает ли участия мистрисс Лесли, за которую он поручился?

— В высшей степени, сэр. Она вдова бедного пастора. Вы должны помнить мистера Лесли, сэр; он был лет пятьдесят донмовским пастором, пока не переселился на свое приходское кладбище. Мы все жалели о нем, сэр. Ах, какие благочестивые назидания он давал нам! Сколько семейных распрей примирял своим словом! Ах, как хорошо говорил он о семейном согласии!

Волнение показалось на лице Плота. Постоянное нервическое подергивание рта его усилилось. Наконец, сердито взглянув на управителя, он сказал:

— Какое мне дело до назиданий мистера Лесли? С чего вы взяли передавать их мне?

— Извините меня, если я напомнил вам что-нибудь прискорбное: я вовсе не думал огорчать вас; я только хотел показать, каким прекрасным наставником нам был мистер Лесли.

— Вижу, что надобно чтить его память, — спокойнее отвечал Плот.

— Но он мало заботился о себе и умер, не оставив ничего жене, которая без помощи добрых людей терпела бы самую горькую нищету. Ей купили домик, дали ей денег и теперь она не нуждается.

— И все это сделал для нее Френк Вудбайн?

— Все он. Знаете, его жена племянница мистрисс Лесли; по крайней мере, так говорят. Верно то, что она воспитана ею. Вскоре после женитьбы Френка, начала старушка терпеть нужду, потому что племянница только и поддерживала ее хозяйство. Френк вздумал помочь. Посоветовался со мною. Старушке нужно было двести фунтов, чтоб устроить свои дела. Я взял ей денег у сквайра Монкбери, под ручательство Френка. Он условился только, чтоб не сказывать мистрисс Лесли, кто достал ей денег, чтоб не говорить об этом и его жене. Видите, он хотел поступить деликатно.

— Ничего я не вижу. Но на каком же основании вы думали, что он может вам уплатить? Есть у него средства?

— Средства небольшие, — улыбаясь, сказал управитель, — но я поверил его слову. И теперь убежден, что он действительно надеялся получить в письме деньги, только другие его обманули. Если вы ему поможете, ваше доброе дело не пропадет.

— Прежде надобно мне взглянуть на жену его и на мистрисс Лесли, — сказал старик.

— Вы увидите, что она точно такова, как я вам описывал. Если угодно, я вас провожу, сэр.

— Благодарю. Пусть же молодой человек останется здесь. Я хочу видеть жену его без него.

— Очень хорошо, сэр, потому что вы хотите сделать ему добро. Угодно вам идти сейчас?

Старик кивнул головою и пошел за своим плащом.

Пока продолжался этот разговор, полицейские служители, видя, что конца дождутся нескоро, уселись на другом конце комнаты за стол, посадив арестанта между собою. Тут подошла к нему с утешениями мистрисс Неттельбед, оправившаяся от истерики, и, чтоб развлечь его горе, подала ему бутылку старого элю. Но Френк не хотел пить.

— А мы не откажемся от стаканчика, мистрисс, — сказал Исааксон, — ведь не откажемся, Лэчем?

— Никоим образом, мистрисс, — подтвердил товарищ его, — мы в этом предмете знаем толк, и слышали, что у вас эль отличный.

— Этот сорт не вашему брату пить, — с неудовольствием отвечала Нелли, — не горюйте же, мистер Вудбайн, все уладится.

— Я думаю о бедной жене: с самой нашей свадьбы мы еще не проводили ни одного вечера не вместе, а нынче будет она одна.

— Вот важность! — сказал Исааксон, — моя супруга часто сидит одна по вечерам и никогда не жалуется…

— А можно сказать, еще рада бывает, — дополнил Лэчем.

— Бесчувственные изверги! — проворчала Нелли.

Тут подошел управитель и служители встали при его приближении.

— Не беспокойтесь, сидите, — сказал Ропер: — останьтесь здесь, покуда я на час схожу по одному делу с доктором Плотом; тогда я вам скажу, что делать с арестантом. Да смотрите, не упустите его.

— Слушаем, — отвечал Исааксон.

— Часа мне будет довольно, чтоб проститься с женою, сэр, — сказал Френк, — позвольте мне проститься с нею, сэр. Даю вам честное слово возвратиться. Моему слову можно верить. Позвольте мне проститься.

— Вашего слова не нужно, — отвечал Исааксон, — мы вас не отпустим.

— Варвары! — воскликнула Нелли, — я вырву его из ваших лап, во что бы ни стало!

— Отпустить вас невозможно, — подтвердил Ропер, отводя умоляющую руку Френка. — Мистрисс Неттельбед, угостите этих джентльменов; дайте им закусить и выпить.

Он поспешно ушел, чтоб избавиться от настойчивых просьб арестанта и догнать доктора, который уж был на улице.

Френк опустился на стул и закрыл лицо руками.

— Слышали, мистрисс, что сказал управитель? — заметил Исааксон трактирщице. — Так угощайте же; то есть не мешает подать нам трубки и пару бутылок — так ли, Лэчем?

— Так, отвечал, — облизываясь, Лэчем.

Нелли очень радушно подала им отличного эля, снабдила их трубками, и угрюмые служители уже порядочно разнежились, когда Иона с торжеством увидел в окно «суд присяжных окорока», церемониально приближающийся к его дому. В восторге побежал он, вместе с женою и всеми домочадцами, встречать дорогих гостей.

VI. Присяжные

Шесть молодых людей и шесть девушек попарно идут в дом; каждая пара, проходя мимо хозяина и хозяйки, здоровается с ними. Иона любезен до чрезвычайности, до нелепости. Молодые люди все в зеленых куртках, в белых чулках, в башмаках с пряжками. Все они красивые парни. Девушки очень милы и мило одеты. На них чепцы с розовыми лентами; розовые спенсеры с темно-малиновыми юбками; синие чулки и башмаки с высокими каблучками. Волоса у всех завиты в локоны. Перед судьями идут музыканты, наигрывая веселые песни.

Толпа любопытных идет за ними. Всех радушно встречают хозяин и хозяйка. Узнав об аресте Френка, все жалеют; но Френк сидит молча, погруженный в печальное раздумье, не обращая внимания ни на бесполезное сожаление, ни на шумное веселье.

Присяжные становятся в ряд. Музыка умолкает. Все снимают шляпы. Хозяин и хозяйка, взявшись за руки, подходят к судьям отвечать на их вопросы. Вопросы точны и строги, сообразно формуле клятвы. Бодро отвечают на них Иона и Нелли. Никогда еще мир не видал таких согласных, любящих и счастливых супругов. Судьи, кажется, довольны их ответами.

— Но это еще только предварительный розыск, — говорит старший присяжмый, Симон Эппельярд, — еще три дня остается до присуждения награды. Не провинитесь в это время.

— Не провинимся, — отвечает Иона, обнимая жену.

— Не провинимся, — повторяет она, ласкаясь к нему.

— А про тебя хозяин, видно, забыл, — шепчет Керроти Дик румяной Пегги.

— Держи язык за зубами, глупая голова, — отвечает Пегги.

— Через три дня мы возобновим розыск, — продолжает старший присяжный, — и если он будет удовлетворителен, как мы и надеемся, мы засвидетельствуем это мистеру Роперу: он передаст наш приговор сквайру Монкбери, и вы можете тогда предъявить свои требования в Баронском Суде.

— Ура! — кричит Иона, и толпа повторяет его крик.

Том становит на стол пуншевую чашу; Нелли и Пегги несут стаканы; толстая кухарка тащит пастет и сладкий пирог. Иона берет ковш и разливает ароматный пунш. Начинается общее веселье, шумная болтовня. Веселятся и полицейские. А пока они заняты стаканами, Нелли шепчется с Френком.

Музыканты начинают играть джиг. Стол придвигают к стене, очищают место для танцующих. Иона с женой открывают танцы, за ними следуют присяжные. Веселье достигает полного разгара.

Тут Нелли подходит к Френку и предлагает ему также танцовать. Он не соглашается, но Нелли неотступна. Смягченные пуншем полицейские не противоречат ее желанию. Френк должен согласиться. Он идет с Нелли; но стражи его, не забывая своей обязанности, становятся у дверей, чтоб арестант не мог убежать. Ионе, быть может, несовсем приятно видеть Нелли под руку с Френком, но он скрывает свое неудовольствие и утешает себя стаканом пунша. Живее и живее играют музыканты; танцующие кружатся как вихрь.

Вдруг — что это значит? Иона не верит своим глазам. Да, Нелли с Френком бегут по лестнице, ведущей из залы во второй этаж. Они оба громко хохочут, и все хохочут, кроме Ионы и двух полицейских. Они бросаются за беглецами; но до лестницы едва можно продраться сквозь густую толпу. Симон Эппельярд с товарищами отталкивают их назад. Нелли и Френк с веселым хохотом уже скрылись.

Иона поражен. Ему кажется, что он видит все это во сне; но полицейские выводят его из оцепенения, похлопывая по плечу и объясняя, что муж должен отвечать за проступки жены и что он будет виноват по закону, если арестант скроется из его дома. Спасительная мысль озаряет несчастного.

— За мною, джентльмены! мы еще поймаем его, — кричит он сторожам, — она хочет провесть его заднею дверью через сад; мы его там перехватим.

Он бежит из комнаты; но в дверях, Симон Эппельярд подставляет ему ногу: Иона падает. Бегущие за ними Исааксон и Лэчем падают через него. Поднявшись на ноги, они опять бросаются бежать в сад. Толпа уже там и, кажется, готова отнять у них Френка, если они его перехватят.

VII. Путешествие доктора Плота и его сомнения

Доктор Плот очень прозяб, да и дорога была очень дурна. Хромая нога доктора скользила по гололедице и, без помощи Ропера, он несколько раз упал бы. Настала ночь; но месяц освещал им дорогу. Приветно блестели огоньки в окнах, и доктор Плот чувствовал, при виде их, сильное искушение укрыться от пронзительного ветра; но не похожа была на теплые домики, оставшиеся за нашими путешественниками, бедная, одинокая хижина, мимо которой они теперь проходили. Не топился в ней камин, не слышались из нее веселые разговоры; слабый свет едва проникал сквозь замерзшие стекла ее окон. Хижина была так жалка, что доктор с любопытством сострадания заглянул в окно.

Бедно одетая женщина сидела у камина, нагнувшись к погасающим угольям. Тоненькая сальная свеча горела на столе, освещая всю бедность комнатки. Доктору стало еще холоднее. Он протянул руку к двери.

— Не ходите, сэр, — сказал Ропер, останавливая его, — эта женщина не заслуживает сожаления. О ней не скажут вам ничего хорошего.

— Все равно. Я не могу оставить ее мерзнуть в такую холодную ночь.

Он постучал. Дверь отворилась. Перед доктором стояла бледная, преждевременно состаревшаяся женщина. Он, как бы узнавая ее, вскрикнул от удивления, но, не желая, чтоб управитель заметил это, сунул ей в руку монету и пошел прочь от двери.

Она также узнала его. Долго не могла она опомниться от внезапной встречи; ей не верилось, что она в самом деле видела его; но золотая монета, оставшаяся в ее руке, говорила, что это был не сон. Долго глядела она на монету и, положив ее на стол, прошептала: «Он пришел судить меня. Покаюсь, прежде чем сойду в могилу».

А доктор молча шел по дороге. Воспоминания воскресли в его уме. Он не замечал ни ветра, ни холода.

Когда он проходил мимо опустевшего Донмовского Приорства, ему вздумалось зайти взглянуть на гробы Физвальтеров. Он пошел один, прося Ропера не провожать его. Управителю такая фантазия показалась очень странною, но он не спорил, начав подозревать, что голова чудного старика не совсем в порядке. Долго Плот оставался под сводами приорства, и вышел оттуда сильно взволнованный. Потом они, опять молча, пошли своим путем, и скоро были уж подле уютного, красивого домика Френка Вудбайна.

Ставни домика еще не были закрыты, и доктор Плот, дав знак своему товарищу, чтоб он молчал, опять тихо подкрался к окну.

Молодая женщина (доктор знал, что это должна быть Роза Вудбайнъ) сидела с работою в руках. Лица ее не было видно, но стройность стана была замечена стариком. Вот она перестает шить, прислушиваясь к бою часов. Уж семь. Она встает, готовить ужин мужу. Какое милое, нежное лицо! кротостью сияют ее голубые глаза, кротостью дышат ее розовые губки. Ее движения исполнены врожденной грации; платье просто, но к лицу ей. Доктор Плот сознался, что наружность говорит в ее пользу. Потом он осмотрел комнату. Она была не богата, но убрана очень мило. Доктор заметил даже три полки с книгами.

Роза накрыла стол белою скатертью, поставила блюдо жареной дичи, ветчину, хлеб, кружку пива и опять взглянула на часы. Уж пять минут восьмого. Верно, Френк сейчас придет. Она опять села за работу и начала, для развлечения, петь старинную балладу. Доктору так понравился ее свежий голос, что он, забывшись, громко сказал: «Хорошо, прекрасно»! Певица вздрогнула; собака Френка, лежавшая у камина, услышав незнакомый голос, с лаем бросилась к двери.

Управитель видел, что надобно теперь идти в комнату: приход их был уже замечен. Он постучался в дверь, назвал себя по имени; хозяйка велела Дракону лежать смирно и радушно встретила нечаянных гостей. Попросив их садиться, она сказала Роперу, что Френк, который сам хотел ныне с ним видеться по какому-то делу, вероятно, скоро придет домой. Потом Ропер рекомендовал ей своего спутника. Услышав, что Плот был доктором у Физвальтеров, Роза посмотрела на него с любопытством. В лице его она замечала что-то знакомое и потому спросила его, давно ли он был в Донмо в последний раз.

— Я не был здесь лет двадцать.

— В таком случае я не могла вас видеть, потому что мне еще нет двадцати лет, — отвечала она с улыбкою, — а между тем лицо ваше кажется мне знакомо.

Доктор Плот также улыбнулся.

— А! теперь понимаю, почему ваше лицо мне показалось знакомо. Ваша улыбка напоминает — угадайте, чью улыбку?

— Не могу угадать; быть может, мистера Ропера?

— Нет, улыбку моего мужа.

Старик тотчас же принял свой серьёзный вид.

— Вы, вероятно, хотели сказать мне комплимент. Очень благодарен; но я вовсе не хочу быть похож на егеря.

— Вот теперь я вижу, что у вас нет с ним сходства: у Френка всегда доброе лицо…

— А я не всегда бываю добр. Меня считают человеком угрюмым, сварливым, потому и не любят меня. Так и следует. Я недоволен светом, потому и мною все недовольны. Как аукнется, так и откликнется. Меня обманывают, а я бранюсь. Я, что называется, мизантроп.

— У вас, вероятно, есть причины сердиться на людей, сэр?

— Есть. Мне изменил друг. Я обманулся в любви; я был опозорен. Иным легко переносить такие вещи, или по крайней мере, скоро забывать о них; я не такого характера; но, пожалуйста, не интересуйтесь моими неудовольствиями.

— Нет, сэр, ваша печаль пробуждает во мне сильное участие; я искренно желала бы смягчить горечь ваших чувств и поколебать ваше дурное мнение о людях.

— Едва ли это возможно. Со мною поступили слишком дурно. В нежности нашел я ложь и обман; рука, пожимавшая мою руку, вонзила кинжал в мою грудь. Этого нельзя забыть. С той минуты я отрекся от людей; не хочу иметь с ними дела. У меня нет ни привязанности, ни сочувствия ни к чему, ни к кому. Я одинок, совершенно одинок.

— Жалею о вас, сэр. Я понимаю, что ваша вера в добрые качества людей жестоко поколебалась страданиями, которые вы испытали; но я не могу верить, чтоб она совершенно умерла в вас.

— Умерла, если не совершенно, так почти совершенно.

Несколько минут собеседники молчали. Наконец Роза сказала:

— Ваши несчастия напоминают мне о том, что я слышала о сэре Вальтере Физвальтере и его несчастной супруге.

Управитель хотел замять этот намек, но доктор Плот перебил его:

— Все такие несчастия сходны, мадам; различны бывают только следствия их: на одной стороне бывает преступление, на другой несчастие, или, лучше сказать, обе стороны делаются несчастны. Моя история повторилась не только с Физвальтером, а с сотнями людей. Одни терпеливо сносят оскорбление, другие мстят. Сэр Вальтер принадлежал к последним. Он омыл кровью низкого обидчика свое оскорбление. Его преступная жена сама наказала себя ядом. Я знаю, что мистер Ропер иначе смотрит на дело, но оно было именно так.

— Я знаю, что несчастная леди Джуга была невинна, — заметил управитель.

— Тем прискорбнее этот несчастный случай, — сказала Роза. — Бедная леди!

— О, как ужасно было бы для сэра Вальтера, если б он был еще жив, убедиться в невинности жены! — сказал доктор. — Это убило б его. Да и нечего было бы жалеть его: он заслуживал бы виселицы, как убийца.

— Вы чувствуете себя дурно, — сказала Роза, — я принесу вам воды.

— Не нужно, благодарю вас; я страдаю спазмами; но теперь припадок уже прошел. Напрасно мы так много говорили о бесчеловечном Физвальтере.

— Я не назову его бесчеловечным, сэр, — сказала Роза, — я верю невинности леди, но он обманут ложными уликами ее виновности; потому за преступление должен отвечать не он, а тот, кто поселил в нем ложное убеждение.

— Если мистер Ропер прав, говоря, что жена его была невинна, Физвальтера можно извинять только его несчастным характером, ревнивым, подозрительным, раздражительным, жестоким. На него было трудно угодить.

— Вы говорите только о дурных сторонах его характера; но у него были и хорошие, — сказала Роза.

— Быть может, только я не мог их заметить. Быть может, он был от природы незлой человек, но испортился жизнью. Он и в нравственном отношении был урод, как в физическом. Он был хром, и на ту же ногу, как я; потому-то он и полюбил меня. А лучше бы мне не знать его. Он передал мне свои недостатки, которые наделали мне много горя.

— Вы черните его, — сказал Ропер, — он был лучше, нежели вы его представляете.

— Нет, он не был уверен в себе, потому не доверял и другим. Он был склонен сомневаться в жене и в друзьях, предполагать во всем дурные побуждения. Он стал чужд всем, один только друг оставался у него.

— Вы? — сказала Роза.

— Нет. Я был жесточайшим его врагом; но у него был истинный друг, неизменный, не хотевший замечать его недостатков. Сэр Вальтер ценил его привязанность, любил его как брата, не имел от него тайн… Но он грел змею у груди своей. Сэр Вальтер, несмотря на свою нелюдимость, влюбился страстно, всеми силами души; но он боялся отказа. Друг ободрил его, устроил свадьбу с черным намерением, как после открылось. Несколько времени сэр Вальтер блаженствовал. Его мнительность исчезла. Он верил любви жены, привязанности друга. Ослепление глупца было непродолжительно. Леди Джуга хотела, чтоб ей все удивлялись; любила общество; муж его ненавидел. Это было первым поводом к неудовольствиям. Друг принял сторону жены; ее желание восторжествовало. Пустынный дом наполнился гостями; хозяин скрылся в своем кабинете, ища покоя. Жене не нравились его странности, его дикость — новый повод к ссорам. Друг опять соединился с женою против мужа. Это было тяжело терпеть, но сэр Вальтер терпел, как мог. Пустяки, над которыми смеялись бы другие, раздражали его, как я уж говорил. И третья ссора их была из пустяков — не помню, из чего именно, быть может, из одного взгляда, или неосторожного слова. Но в этот раз друг стал на стороне мужа. Перемена его поведения не ускользнула от внимания сэра Вальтера. В нем пробудилось подозрение; он стал наблюдать за ним и нашел сотни причин ревновать. Он видел, что все его обманывают, оставляют его в дураках. Он мог покончить это, указав двери своему коварному другу; но он не сделал этого: ему нужно было мщение. Планам его помешало обстоятельство, которое успокоило б его, если он не видел в нем нового оскорбления. Жена его родила; сэр Вальтер не считал ее ребенка своим. Если его подозрения были несправедливы, да простит ему небо.

— Они были несправедливы, — сказал управитель строгим и уверенным тоном.

Доктор Плот ничего не отвечал на это, но был видимо взволнован и продолжал:

— Приближаюсь теперь к самой мрачной части моей истории. Сэр Вальтер сделался угрюмее, суровее прежнего. Друг продолжал посещать его, но хозяин редко выходил к нему, оставляя его в обществе жены. Сэр Вальтер не хотел видеть и ребенка, которого не считал своим. Жена плакала об этом, но он был непреклонен. Однажды она нечаянно вошла в его комнату и прежде, чем он успел сообразить, что она хочет делать, посадила ребенка на его колени. В бешенстве, он бросил ребенка, вскочил и убежал из комнаты.

— Ребенок убился? — бледнея от ужаса, спросила мистрисс Вудбайн.

— Нет; он остался здоров: падение было легко.

— Слава Богу! — вскричала Роза, успокоиваясь.

— Но жена не могла простить этого поступка сэру Вальтеру. Она даже занемогла от испуга. Муж горько раскаивался в жестокой своей вспышке, жалел о страданиях жены, был готов стать рассудительнее. Коварный друг, не желая развода и скандала, хотел помирить его с женою. Это, быть может, удалось бы ему, если б сэр Вальтер не перехватил письма, посланного к его жене, письма, подтвердившего подозрения мужа. Оно доказывало, что у друга с женою есть отношения, скрываемые от мужа, и назначало ей тайное свидание в тот вечер. Сэр Вальтер не захотел лишать их этого удовольствия, запечатал письмо и оно было отдано жене. Пришел вечер, и любовник явился. Он был тайно введен к жене горничною, посредницею их связи, которая изменяла теперь и своей госпоже, а прежде обманывала своего господина. Все женщины таковы. Едва злодей вошел, как в комнату ворвался и сэр Вальтер с бешенством и мщением в душе. Жена и любовник сидели рядом; она плакала; она клялась в своей невинности. Он хотел объяснить свое присутствие; но муж не хотел слушать их; одним ударом кулака он сбил с ног своего врага. На другой день была дуэль, и сэр Вальтер пронзил грудь своего соперника.

— Ужасно! — со вздохом сказала Роза, — и если подозрения сэра Вальтера были несправедливы, он несчастнее того, кто был убит им.

— Он не возвращался домой, не видел своей преступной жены после этого; он стал скитальцем на земле; он не узнавал о судьбе жены. И уже долгое время спустя, услышал он, что она, в отчаянии отравилась.

Он замолчал. Тогда Ропер начал в свою очередь:

— Остается еще досказать самую печальную часть этой истории. Сэр Вальтер обманывался собственными подозрениями. Его друг был верен ему, верна была и жена. Перед смертью она написала свое оправдание, справедливость которого несомненна. Письмо, перехваченное сэром Вальтером, вовсе не имело преступного смысла: свидание назначалось для совещания о средствах помирить несчастных супругов. Алиса Эггс, негодница, оклеветавшая свою госпожу, горько раскаялась в своем гнусном деле; она еще жива и ее признания оправдывают леди Физвальтер.

— Я видел Алису ныне: наружность ее действительно говорит не в ее пользу, — заметил доктор Плот.

— Преступление не осталось без наказания для нее, — продолжал управитель, — ее жизнь с того времени была рядом несчастий, и она справедливо считает их казнью за свою клевету.

Доктор погрузился в тяжелое размышление. Голова его печально опустилась на грудь. Потом, делая над собою усилие, он сказал:

— Надобно это исследовать, мистер Ропер; правда должна раскрыться.

— А что ж сделалось с несчастным ребенком? — спросила Роза.

— Ничего не знаю об этом, — уклончиво отвечал доктор. Управитель также сказал, что не знает судьбы ребенка.

— Вы также не назвали по имени друга сэра Вальтера, — продолжала Роза. — Если вы не хотите называть его, я не любопытствую. Но если можно узнать его имя, то спрошу, справедливо ли я догадываюсь, что вы говорили о сэре Джильберте Монфише?

— Почему вы угадали, что это был он? — резко спросил доктор Плот.

— Я слышала, что он был убит на дуэли, и несколько знаю сына его, которого зовут также Джильберт.

— Так, так, у него был сын; он был тогда вдовец. Но, что вы знаете о его сыне?

— Почти ничего, краснея, — сказала молодая женщина.

— Я объясню вам их отношения, — прибавил управитель. — Роза знает его потому, что он сватал ее. Об этом у нас все говорили; сэр Джильберт не скрывал, что делал ей предложение, и получил отказ.

— Очень странно, что вы отказали такому прекрасному жениху, мадам. Ведь он, вероятно, красавец, если только похож на отца, и кроме того, человек богатый.

— Все это правда, но я любила другого.

— Жаль, что у этого другого не было ни именья, ни баронетского титула. Мне кажется, вы принесли слишком большую жертву.

— Никакой жертвы, — просто отвечала Роза. — Счастье не в богатстве и не в титулах. Я невыразимо счастлива своим мужем.

— Я очень рад, что вы отвечаете так прекрасно, — сказал управитель. — В числе других предубеждений у доктора Плота есть неверие в супружеское счастие. К сожалению, оно, как видите, внушено ему обстоятельствами. Но я с ним несогласен: мне кажется, что супружество и есть единственное истинное счастье на земле; говорю это по собственному опыту. Мы с мистрисс Ропер не можем претендовать на окорок, — прибавил он, улыбаясь: — между нами бывают легкие размолвки; но все-таки мы счастливы друг другом, и годы не ослабляют, а усиливают в нас взаимную привязанность. Таких супругов, как мы, очень много; но ваше супружество, Роза, редкий пример. Я и привел с собою доктора именно затем, чтоб он убедился в этом и увидел собственными глазами, как вы живете с мужем.

— Да, он убедится в невозмутимости нашего счастья. Я не ставлю ее в заслугу себе, потому что у меня редкий муж; но по крайней мере я всячески стараюсь быть достойна его привязанности. Смело скажу, что у нас никогда не бывало размолвки. Мы вполне уверены друг в друге; между нами не может быть неприятностей.

— Вы говорите искренно и убедительно, — возразил доктор, — и мне грустно сомневаться в прочности вашей привязанности. Но я последователь сэра Вальтера. Ваша любовь еще не подвергалась испытаниям. Устоит ли она против изменчивости Фортуны, против нужды, против других испытаний, еще более трудных?

— Я уверена, что она вечно останется неизменною.

— Дай Бог; но желаю вам не подвергаться испытаниям.

— Я вполне довольна своею судьбою. Лишь бы только мой муж был подле меня, я буду всегда счастлива. Но как летит время! Френк уже должен бы воротиться домой.

— Вы беспокоитесь за него? — иронически заметил доктор, — Я видел его в гостинице. Вероятно, мистрисс Неттельбед задержала его. Какая она хорошенькая, да и кокетка, в то же время. — Стрела не уязвила Розу Вудбайн.

— Я не тревожусь, — сказала она, — мужа моего часто дела задерживают долее, нежели мы ожидали; потому его отсутствие меня не беспокоит. А мистрисс Неттельбед очень любит своего мужа, и вы напрасно так о ней говорите.

— Гм! так Неттельбеды, по-вашему, живут как голуби, воркуя и лаская друг друга — сильно сомневаюсь в том.

— Доктор Плот скептик, — улыбаясь, заметил управитель.

— Можно ли предложить вам вопрос, мистрисс? Ведь вы знаете, я чудак, потому извините мою нескромность: говорит с вами муж о своих делах?

— Говорит все, что нужно мне знать.

— Сказывал ли он вам, что он должен мистеру Роперу?

— Нет; вероятно, потому что долг очень невелик.

— Двести фунтов, — сказал Ропер.

— Двести фунтов! — с изумлением повторила Роза.

— Видите, сумма довольно значительная для мистера Вудбайна, — сказал старик.

— Он, конечно, заплатит, — сказал Ропер.

— Конечно, — сказала Роза с совершенною уверенностью, — он и не занял бы, если б не мог заплатить.

— А все-таки, он не говорил вам об этом, — сказал старик, — объяснял ли он вам по крайней мере свои средства и доходы?

— Френк приобретает деньги честным трудом, мне только и нужно знать; а если б я и знала что-нибудь больше этого, не стала бы рассказывать, — отвечала Роза, чтоб прекратить расспросы.

— Извините меня, мой друг, если я огорчил вас. Я ужасно люблю все разузнавать — такая у меня натура. Но переменим разговор. Вы пели, когда мы пришли, и я расслушал несколько слов вашей баллады: они меня заинтересовали; можно ли просить вас повторить ее?

— Я с удовольствием исполню ваше желание, — просто и добродушно отвечала Роза: — но баллада длинна, и вы остановите меня, когда она вам наскучит.

Чистым и свежим голосом она запела:

ДОНМОВСКИЙ ОБЫЧАЙ.

Баллада, объясняющая его происхождение.

«Что вам нужно, дети, мои? чего просите вы, преклоняя колени на камнях помоста нашего священного монастыря?» — Так спросил седой приор молодую чету.

По скромной одежде было видно, что они простые поселяне; но он был видный молодец, она была красавица, хотя оба они были простые поселяне.

«Уж год и день прошел с тех пор, как мы повенчались, — сказал он, — и с того часа не изменилась, не ослабела наша любовь.

Верны мы были друг другу, любим, как прежде, друг друга больше всего на свете; ни в деле, ни в слове, ни в мысли, не было между нами несогласия ни на одну минуту.

Клянемся мы в том, благодарим за то Владычицу Небесную, Пречистую Деву, которой посвящен Донмовский Монастырь. Благослови же нас и ты, святой отец».

И седой приор возложил на них руки. «Да будет вся жизнь ваша такова», —  сказал он. И радостно встала молодая чета.

И в тот самый час проходил мимо повар монастырский, и нес он для служителей огромный окорок прекрасной ветчины.

«Возьмите это в подарок от меня, — сказал седой приор, — и кушайте на здоровье.»

«Добрый приор, — сказал тогда муж, — дорог мне твой подарок, потому что вижу теперь, что ты веришь и радуешься нашей любви.

Я дарю, взамен его, богатые земли твоему монастырю. Тысячу марок будут они приносить тебе каждый год.

Но с тем условием дарю, что каждый раз, когда молодые супруги дадут клятву, какую дали мы, будут они получать такую же награду. И будут они примером для всех, и все будут хвалить донмовский обычай».

«Кто ты, сын мой? — сказал, дивясь, седой приор. — Неприлична твоя шутка». — «Я не шучу, приор; я Реджинальд Физвальтер.

Я слагаю теперь свою бедную одежду, объявляю свой сан. Я богаче всех богачей, потому что Бог дал мне это сокровище, — сказал сэр Реджинальд, обнимая жену. —

В одежде простого поселянина я приобрел любовь ее. В деревенской избе мы счастливо прожили год. Теперь непоколебима наша любовь.»

Водворилось при этой вести радость в монастыре; водворилось веселье в чертогах Физвальтера, когда явилась туда молодая госпожа, добрая и прекрасная.

Долго единодушно жили супруги и смерть не прервала любви их: умерли они в один час. Вот каким образом возник старинный донмовский обычай.

Доктор Плот при некоторых куплетах баллады значительно посматривал на управителя, как бы говоря: «это удивительно!» Ропер не понимал или показывал вид, что не понимает его взглядов; но оба слушателя были одинаково восхищены пением Розы.

— Странно, что я никогда не слышал этого предания, — сказал старик, похвалив певицу. — Известна ли она вам, мистер Ропер?

— Я слышал что-то подобное, сэр, — отвечал управитель.

— Мне рассказывал легенду муж, а я переложила ее в стихи, — сказала Роза.

— Если верить балладе, то сэр Реджинальд Физвальтер был и лучше и счастливее всех своих потомков, — заметил старик.

— Почему ж не предположить у него столь же счастливых потомков? — сказал управитель.

— Если сын сэра Вальтера жив, желаю ему от всей души такого счастия, — прибавила Роза.

— Сын! почему ж вы знаете, что дитя Физвальтера был мальчик, а не девочка? — сказал доктор, пристально смотря на Розу.

— Я этого вовсе не знаю; у меня просто сказалось: сын. Одинаково желаю счастия и дочери, если дитя было девочка, — смеясь, сказала Роза. — Но как идет время! Уж поздно, а Френка все еще нет. Что его задержало? — прибавила она с беспокойством.

— Сказать ли вам, что задержало его? — сказал доктор. В эту минуту послышались в саду шаги.

— Это он! — радостно вскричала Роза, бросаясь к двери.

Но собака Френка, лежавшая у камина, сердито зарычала, чуя приближение не хозяина, а постороннего человека.

— Кто ж это? — уныло сказала Роза, видя, что обманулась в ожидании.

— Это я, Джильберт де-Монфише, — отвечал голос из-за двери.

— Сэр Джильберт де-Монфише! — с изумлением повторила Роза, вопросительно взглядывая на своих собеседников, которые были удивлены не меньше ее.

VIII. Голубка и Грач

Молодой баронет вошел; вслед за ним мужчина, такой громадной вышины и толщины, что едва пролез в двери.

Сэр Джильберт де-Монфише был очень хорош собою. На нем была дорогая соболья шуба; скинув ее, баронет остался в малиновом кафтане, с зеленым шитьем; на боку у него висела серебряная шпага, в руке был хлыст. Он учтиво извинился, что заехал, быть может, не вовремя и, казалось, был недоволен тем, что нашел у Розы гостей. Доктор и управитель переглянулись, как бы собираясь уйти; но Роза, взглядом, просила их остаться, и они остались. Доктор стал внимательно следить за баронетом.

Сэр Джильберт рекомендовал хозяйке своего друга, капитана Джоддока, и неуклюжий гигант с нелепыми ужимками поклонился Розе.

Капитан Джоддок, по своему гигантскому росту, мог бы показывать себя за деньги на ярмарках, и был с виду чрезвычайно грозен, но в сущности был добрый малый, и несмотря на свою наружную воинственность, любил мирные пирушки гораздо более кровавых битв. Красное, отекшее лицо свидетельствовало о его любимой страсти. И теперь он был навеселе, точно также, как сэр Джильберт.

— Неужели эта красотка в самом деле жена егеря? — беcцеремонно сказал гигант своим громовым голосом баронету. — Вы мне говорили, что она очень смазлива, но такой красавицы я еще не видывал. Если она действительно жена егеря, так он должен смотреть за нею попристальнее. Я сам, ч… возьми, не прочь поохотиться за такою дичью. Ха! ха! ха!

— Пожалуйста, не давай много воли языку, Джоддок, — сказал, смеясь, баронет: — или нас с тобою выгонят.

— Пусть я буду каналья, если уйду отсюда, — отвечал Джоддок, садясь на стул, затрещавший под его тяжестью. — Вы можете удалиться, если угодно, сэр Джильберт, но я не тронусь с места.

— Не сердитесь на моего приятеля, Роза: он шутник, но славный человек.

— А славному человеку очень приятно было б поживиться этим пирогом, потому что он порядком проголодался, — сказал Джоддок, указывая на ужин, приготовленный Розою для мужа.

— Капитан, неужели вы опять расположены начать свои подвиги? ведь вы отлично поели не больше, как часа два назад, — сказал баронет.

— Ничего, можно еще закусить. Извините меня, сударыня, я у вас как дома.

— Это и видно, — заметил управитель, забавляясь бесцеремонностью великана.

— Я везде, как дома, человек простой. Очень приятно с ваши познакомиться, господа, — прибавил капитан, принимаясь убирать пирог.

— Ваш друг очень странный человек, сэр Джильберт, — с неудовольствием сказала Роза, обращаясь к баронету. — Зачем вы привели его? зачем приехали и сами, сэр?

— Объясню вам, зачем приехал, только не при этих господах. Ропера я знаю; но кто такой этот старик?

— Доктор Плот.

— Что ж за лицо доктор Плот?

— Он был, кажется, лекарем у Физвальтеров, — отвечала Роза.

— Вот что! — сказал баронет, весь вспыхнув.

— Он пришел с Ропером, которому нужно видеть Френка по важному делу. Они ждут его.

— Нескоро ж дождутся, — сказал Монфише с значительной усмешкой.

— Что вы хотите сказать? — спросила она встревоженным голосом. Капитан Джоддок, съев пирог и выпив кружку эля, стоявшую на столе, благосклонно заметил:

— Ну, сударыня, вы отлично испекли пирог; эль у вас также недурен. Пожалуйста, налейте мне еще кружечку.

— Вы не отвечаете на мой вопрос о муже, сэр Джильберт, — сказала Роза, — где он, и что с ним?

— Скажу все, только дайте эля этому буяну, чтоб он не кричал.

Она пошла за элем, а Монфише обратился к своему приятелю:

— Помните, Джоддок, что вы не в харчевне: держите себя приличнее.

— Приличнее! Кажется, я человек благоприличный! Не угодно ли нюхнуть, господа? — примолвил он, протягивая табакерку Роперу и Плоту. Доктор, которому давно не нравилось нахальство Джоддока, с досадою оттолкнул табакерку, и великан готовился разразиться гневом, но взгляд Монфише остановил его, а вид новой кружки заставил совершенно забыть о неприятности. Принимая кружку у хозяйки, он хотел поцаловать ее руку, но Роза быстро отошла от него.

— Вот, вы говорите, Монфише, что я должен держать себя любезно, а моих любезностей не хотят принимать. Но что за дело! все-таки буду вежливым кавалером, — прибавил он, выпив стакан и облизываясь, — я даже готов спеть для вас песенку, сударыня. Мой голос многим нравится.

— Прошу вас, — сказала Роза баронету, — уведите его отсюда. Я уверена, что Френк будет очень недоволен его манерами. Потому, если вы хотите оказать мне большую услугу, пожалуйста удалитесь с вашим приятелем.

— О мнении Френка пока нечего хлопотать; но ужели мое присутствие неприятно вам?

— Если вы хотите прямого ответа, я должна сказать: неприятно. И я не позволила бы вам оставаться здесь, если б не было здесь этих джентльменов.

— Вам не нравится, что я у вас в гостях, а мне не нравится, что они у вас в гостях. Но не могу ж я уйти, не сказав, зачем приехал. Вот зачем: уверить вас, милая Роза, что когда вам будет нужен друг, вы можете рассчитывать на меня.

— Я не понимаю вас, сэр Джильберт.

— А между тем я говорю очень ясно. Вы можете во всяком случае рассчитывать на меня. Таких друзей вы немного найдете.

— Совершенная правда, Джильберт, — крикнул Джоддок. — Ваше здоровье, сударыня. Я знаю, мы с вами подружимся!

Роза не могла вынесть этой дерзости.

— Сэр Джильберт, я прошу вас, если вы джентльмен, избавить меня от наглостей вашего приятеля, — сказала она.

— Э, не сердитесь на него, он человек простодушный и добрый. Вы знаете, Роза, как я любил и до сих пор люблю вас.

— Мне вовсе не нужно этого знать, — холодно отвечала она.

— Вы должны это знать, — страстно воскликнул он и бросился бы на колени перед нею, если б не подошел доктор Плот.

— Довольно, сэр Джильберт де-Монфише! — резко сказал он. — Вы оскорбляете женщину и забываете собственное достоинство…

— Но не забуду наказать вашу дерзость, сэр, — закричал в бешенстве баронет.

— Посмотрите на меня хорошенько, сэр Джильберт, прежде, нежели приведете в исполнение вашу угрозу: не знакомо ли вам мое лицо?

Тон, которым были сказаны слова эти, изумил всех, но особенно молодого баронета. Он взглянул на старика и быстро отвернулся, как бы смущенный повелительным выражением лица его, и не отвечал ни слова.

— Теперь, вероятно, вы видите, с кем имеете дело, и не повторите вашей угрозы, — продолжал доктор Плот. — Извольте ж удалиться отсюда с вашим пошлым приятелем.

— Ха, ха, ха! Что такое? — с хохотом заревел Джоддок, поднимаясь на ноги. — Пошлый приятель! Да я обрублю уши…

— Береги свою шею, потому что я тебя знаю, — перервал спокойно доктор Плот. — Уведите отсюда этого негодяя, сэр Джильберт.

Джоддок хотел возражать, но Монфише удержал его, прибавив: «Молчи же, я не хочу ссориться с этим джентльменом».

— А, это другое дело! — уступчиво сказал укрощенный великан. — Если вы не хотите ссориться, Джильберт, то не стану ссориться и я, хотя мог бы раздавить его одним пальцем.

И он с самодовольным видом надел шляпу и пошел к двери.

— Уходя отсюда, Роза, — сказал сэр Джильберт, хмель которого прошел от жаркого столкновения с грозным стариком и который говорил теперь уже совершенно не тем тоном, как прежде, — уходя отсюда, объясню вам истинную цель моего посещения. Я не желал бы огорчать вас; но случайно я услышал, с полчаса тому, что ваш супруг арестован за долг, простирающийся до двухсот фунтов. Я поспешил сюда предложить вам деньги, нужные для его освобождения. Позволите ли передать вам этот бумажник?

— И таким образом овладеть Розою? — сурово возразил доктор Плот. — Нет, сэр Джильберт, мистрисс Вудбайн не примет ваших денег. Она может обойтись без вашей помощи. У ней есть друзья, к которым она может обратиться без стыда и которых побуждения бескорыстны.

— Вы меня обижаете, сэр, — вскричал Монфише. — У меня нет мыслей, предполагаемых вами.

— Вы сами подали основание предполагать их, сэр Джильберт. Ваше поведение возбудило сомнение.

— Я вижу все это как во сне! — сказала Роза. — Вокруг меня происходят вещи, совершенно для меня непонятные. Ужели правда, сэр, что муж мой арестован? — прибавила она, обращаясь к доктору.

— Совершенная правда, — отвечал он, — но я даю слово, что деньги будут уплачены, и думаю, что этого будет достаточно для кредитора, мистера Ропера…

— Мистера Ропера! — с изумлением повторила Роза.

— Я действую, как управитель сквайра Монкбери, — сказал Ропер, — но ваш муж свободен. Вот его вексель. Я иду в гостиницу, где задержан Френк, и пришлю его сюда. Господи! что это за шум?

Последнее восклицание было вызвано шумом и криком множества голосов в саду. Собака Френка также начала лаять. Толпа постучалась в дверь, капитан Джоддок отворил и комната наполнилась людьми. Это были присяжные, предводительствуемые Неттельбедом с женою, двое полицейских и несколько десятков любопытных.

— Ах, мистер Ропер! ах, сэр! — торопливо кричал задыхающийся Иона, — он ушел, сэр, убежал. Полицейские ваши говорят, будто я должен за него отвечать!

— Как же? — дополнил Исааксон, — ведь его жена содействовала побегу.

— По закону, муж отвечает за жену, — прибавил Лэчем.

— Если он не заплатит, будете должны платить вы, — подтвердил управитель, едва удерживаясь от смеха при взгляде на терзания Ионы.

— Видишь, душенька, я тебе говорила, — сказала Нелли, — отвертеться тебе нельзя, плати же деньги.

— Хорошо сказать: плати! а где взять их? Зачем ты, глупая, помогла ему убежать?

— Не забывай, мои милый, — тихо отвечала Нелли, — что нам нельзя ссориться, то есть при людях. А присяжные тут. Молчи же и плати.

— О, чтоб им провалиться! — шопотом сказал Иона. — Ну, нечего делать. Мистер Ропер… язык не поворачивается выговорить… мистер Ропер, нельзя ли сделать уступку, хоть бы половину суммы…

— Невозможно, мистер Неттельбед.

— Хоть пятьдесят фунтов нельзя ли уступить?

— Невозможно.

— Ах, Господи, какая ужасная сумма! Это все виновата мистрисс Неттельбед, а не я. Вот господа полицейские засвидетельствуют.

— Это все равно, сэр; вы должны заплатить за нее и тогда можете просить окорока. А если у вас с нею размолвка, окорок пропадает.

— Нечего делать! — с отчаянием сказал Иона, опуская руку в карман, — приходится платить. Видите, мистрисс Неттельбед, какую жертву приношу я.

— Жертвы не нужно, мистер Неттельбед, — с улыбкою отвечала ему Роза, — долг уплачен. Вексель возвращен мне — вот он.

— Ура! ура! — закричал Иона, с восторгом обнимая жену, — ты видишь, с каким удовольствием я готов исполнять твои желания, не щадя ничего.

— С неудовольствием ты исполнял мое требование, сказать так будет вернее, и я тебе нимало неблагодарна за то, — отвечала Нелли.

Известие, что долг уплачен, было всеми принято с живейшею радостью. Одни только полицейские служители были недовольны, но не имели времени выразить своего мнения, потому что капитан Джоддок выпроводил их за двери, к общему удовольствию. Совершив этот подвиг, Джоддок занялся любезностями с мистрисс Неттельбед, прелести которой очаровали его.

«Ах, какой прекрасный мужчина! — мысленно восклицала она, умильно смотря на Джоддока. — Он едва ли уступит чем Трегонна, тому гиганту, которого в мае показывали на чельмсфордской ярмарке!»

— Завидная красоточка, Джильберт, — громовым шопотом замечал Джоддок баронету. — Кто такая она?

— Это мистрисс Неттельбед, хозяйка гостянницы Золотого Окорока. Твоя правда: она очень мила. А вот ее муж, — отвечал Монфише, указывая на Иону, — они, кажется, хотят получить окорок.

— Пустяки! ныне никто не получает окороков; а если дадут им, я постараюсь, чтоб на мою долю пришелся ломоть. Говорят, что «Золотой Окорок» отличная гостиница; я думаю поселиться там на недельку.

— И прекрасно! Мы отправимся нынче туда ночевать. Я не отчаиваюсь в удаче.

— Моя красоточка лучше вашей, — отвечал Джоддок.

Верно то, что у него было больше надежды на успех, нежели у баронета. Мистрисс Неттельбед с удовольствием принимала его любезности. Напрасно Иона удерживал ее, напоминая о благоприличии «при людях». Гигант оттеснил его и взял под руку свою красотку, причем самодовольно поглядел на баронета, хвастаясь торжеством.

Между тем Симон Эппельярд объяснил Розе, от имени присяжных, что они скоро зайдут опять, когда Френк будет дома, чтоб отобрать сведения о правах их на получение награды за супружескую любовь. Все поздравили ее с счастием в замужстве и жалели только, что Френка нет теперь здесь; все, однако, думали, что он скоро возвратится.

Нелли одна знала, где теперь Френк, но не считала нужным рассказывать это. Когда Иона вместе с полицейскими бросился в сад ловить арестанта, она была в саду уж одна и отвечала на вопросы, что Френк перелез через стену и убежал. На самом деле было не так. Она заперла его в подвал, положила ключ в карман себе и была теперь уверена, что Френк все еще сидит в подвале.

Доктор Плот и Ропер простились с Розою. Она горячо благодарила доктора, который обещался зайти к ней завтра. Присяжные также пошли; за ними следовал капитан Джоддок, под руку с Нелли, которой не мог оторвать от него Иона никакими увещаниями. Сэр Джильберт вышел из комнаты после всех; но Роза не удостоила его ни одним словом, ни одним взглядом. Все отправились в «Золотой Окорок».

Когда Керроти Дик вышел с фонарем встречать их, Иона ужаснулся, заметив, при свете огня, что губы ненавистного великана очень близко наклонены к щеке Нелли. Но Пегги, которой он жаловался на свое горе, решила, что мистер Неттельбед, вероятно, ошибся, потому что всегда видит вещи, которых ему не следует видеть.

Нелли тотчас же побежала в подвал, отперла дверь и начала кричать Френку, что он теперь может свободно выйти. Но ответа не было. Она вошла в подвал.

Подвал был очень велик и образовал часть старинных, полуразвалившихся сводов, которые шли под всем домом. Ужели он, бродя по этим темным ущельям, провалился в какую-нибудь трещину или яму? Она углубилась в переходы, сколько смела идти вперед во мраке: нигде не было следов Френка. Напрасно она кричала ему: ответа не было, как и прежде. Сердце несчастной Нелли сжималось от ужасного предчувствия.

Но оставим Нелли и возвратимся в домик Розы.

Она сидела одна, думая о странных приключениях, так быстро следовавших одно за другим, и с нетерпением дожидаясь мужа.

Но долго ей пришлось ждать его. Часы пробили полночь, а Френк все еще не возвращался.

Она не выдержала тоски, завернулась в теплый плащ, кликнула с собою Дракона, собаку Френка, и пошла в гостиницу «Золотого Окорока».

IX. Эссекский охотник старинного века

Марк Монкбери, вообще известный в околотке под именем сквайра, был владельцем большего поместья, уже несколько веков принадлежавшего его предкам. В целом графстве не было человека гостеприимнее сквайра. Старинный дом его был всегда наполнен гостями, из которых иные жили у него очень подолгу, и хозяин нисколько не тяготился тем. Он был любитель деревенской жизни, презирал и бранил города, хотя знал их почти только по наслышке; в Лондон не ездил он ни разу в жизни, да и в соседнем городке бывал разве только по случаю конских скачек. Земли его, лежавшие рядом с поместьем Джильберта Монфише, изобиловали отличными местами для охоты, и он, несмотря на свои шестьдесят лет, продолжал пользоваться этим удовольствием с такою же страстью, какою отличался в молодости. У него была дивная псарня; и единственным временем отдыха для собак был тот случай, когда сквайр разбивался, ломал себе руку или ключицу, падая с лошади. Такие несчастия потерпел он три или четыре раза, но они не охладили его к любимой забаве, точно также, как и не принесли ущерба его здоровью. Он был свеж, румян и крепок, любил хорошо покушать, любил выпить и оставался здоров, несмотря на все излишества.

До конца жизни он оставался непобедимым холостяком, хотя был чувствителен к прелестям прекрасного пола и слыл записным любезником. Но о женитьбе никогда не хотел он ни думать, ни слышать. Сплетники околотка находили причину такой антипатии в отказе, который некогда получил сквайр, и которого не мог он, будто бы, забыть во всю жизнь. Но чувствительности было так мало в характере сквайра, что сплетня эта должна назваться неправдоподобною. Достоверно только одно: Монкбери был глух ко всем увещаниям и намекам, касающимся женитьбы. Напрасно говорили ему друзья о необходимости оставить наследника древнему имени и поместьям Монкбери: на этот неопровержимый аргумент сквайр, пожимая плечами и смеясь, отвечал, что он еще не достиг зрелых лет и жениться ему рано. Дело в том, что он был относительно супружеского счастия такой же неверующий, как доктор Плот, и, не имея столь основательных причин, имел столь же сильные сомнения. «Свобода и невозмутимость холостой жизни» было его вечное присловие, а женатые люди служили вечною целью его насмешкам, не очень ядовитым, говоря по правде, потому что сквайр был добряк. В последнее время образ его жизни несколько изменился, с появлением в его доме племянницы, дочери умершей сестры. Бэбби Бэссингборн с год уже оживляла общество старика. Ей было теперь семнадцать лет; она была идеально хороша, и сквайр не чаял души в Бэбби, которая делала из него что хотела. Он, не хотевший подчиниться влиянию жены, слепо повиновался племяннице; надобно, впрочем, сказать, что Бэбби совершенно сходилась во вкусах с дядею и повиновение было для него легко. Она, точно так же, как и он, любила деревню, бранила городскую жизнь, была его спутницею на охоте. Хозяйство пошло лучше прежнего, когда она взяла его в свои ручки. Не противореча привычкам дяди, она привлекла в его дом общество, гораздо более приличное, нежели каково бывало у сквайра прежде. Но в чем более всего сходна была племянница с дядею, это в том, что ненавидела замужество, как он ненавидел женитьбу. Она отказывала всем женихам, а их явилось множество, когда узнали, что Бэбби наследница сквайра. Она даже не любила общества молодых людей, и каждого, от которого опасалась предложения, принимала очень дурно. Но o племяннице после, теперь нам мужем дядя.

Нельзя опустить существенно важной черты, говоря о сквайре Монкбери: он пользовался правом давать окорок — право, перешедшее к его предкам вместе с землями Донмовского Приорства; одно это заставляло уже Иону Неттельбеда уважать сквайра.

Другие любили и уважали его за доброту, справедливость и обходительность. Со всеми обращался он одинаково, но никому не позволял фамильярничать с собою. Особенно ласков и приветлив он был с женами и дочерьми своих фермеров. Любил бывать у них посажёным и крестным отцом, и при этом всегда давал подарки, а часто готовил и все приданое бедной невесте. Все также хвалили беспристрастие, с каким он отправлял должность мирного судьи. Он был очень благотворителен и давал содержание множеству состаревшихся слуг и фермеров. Часто сидели за его столом, рядом с богатыми гостями, простые и бедные люди; а кого из приходивших в замок поселян и горожан не приглашал он за свой стол, тех угощал вместе с слугами; без обеда или ужина никто не уходил от сквайра Монкбери, словом, все в околотке считали его лучшим помещиком, какого только можно вообразить.

Сквайр носил платье старинного покроя, времен Вильгельма III, не любя новых мод. Испанская шляпа с широкими полями, парик с длинными локонами, охотничий кафтан малинового цвета, высокие сапоги с отворотами — этот солидный костюм очень шел к величественной осанке старого холостяка, который был очень высокого роста, широк в плечах и довольно плотен. Лицо его сияло здоровьем и весельем, темно-голубые глаза светились добродушием.

Доктор Сайдботтом, донмовский викарий, был постоянным собеседником сквайра. Не один десяток тетеревов они скушали вместе, не одну бутылку распили. В тот день, о котором мы говорим, сквайр обедал у викария и, как тогда был обычай, прощаясь после обеда, они условились провести вечер вместе в «Золотом Окороке», за чашею доброго пунша, который Иона умел варить на славу. Сайдботтом, человек до чрезвычайности тучный, походил на своего собеседника в том отношении, что был любезен с равными, но не походил на сквайра тем, что был горд с низшими. Вместе с ним и сквайром ехал в гостиницу Поль Флитвик, старый, но еще бодрый охотник сквайра.

Х. Пари

Капитан Джоддок наделал много кутерьмы в гостинице. Долго только и слышно было топанье его огромных сапогов, рев его громового голоса; он пел, кричал, любезничал и бранился, все в одно время. Он сломал спинку стула, неосторожно садясь на него; крепкий дубовый стол затрещал, когда он навалился на него локтями. Ни минуты не сидел он покойно. Когда Нелли пошла в подвал искать Френка, Джоддок начал ласкать Пегги, к величайшей досаде Керроти Дика, который наконец уговорил ее отойти прочь. Иона с ужасом смотрел на беспорядок, производимый чудовищным гостем в его заведении, которое славилось благочинностью и тишиною. Он не знал, как избавиться от нахального буяна, от которого ожидал величайших опасностей своему супружескому счастию. Обстоятельства были критические. Иона старался ободриться превозмочь страх, наводимый на него грозным великаном, и собрался с духом, когда Джоддок слишком запросто начал любезничать с Пегги. Иона громко кашлянул, чтоб обратить на себя внимание Джоддока и придать более звучности собственному голосу. Великан, передразнил его, крякнув, как пушка, и, подошедши к смутившемуся хозяину, дружески хлопнул его по плечу, так что Иона пошатнулся.

— Ну, что скажете хорошенького, милый хозяин? — сказал он.

— Я… — нерешительно начал Иона, потирая плечо, — я… извините… должен доложить вам, капитан, что не могу допустить таких поступков в моем заведении. «Золотой Окорок» отличается строгим порядком и приличием. Прислуга соблюдает все правила, хозяева соблюдают все правила, и гостей всегда просят соблюдать все правила. Иначе они не могут оставаться в «Золотом Окороке». — «Ну, хорошо же я его задел!» подумал он про себя.

Джоддок разразился неистовым хохотом.

— Смотри, какой щепетильный! Так вы прогоняете за то, если сделаешь глазки служанке? Да этак никто не пойдет в ваш трактир. Да вы, должно быть, совсем присвоили эту девочку себе… Ну, ну, нечего скромничать: жены вашей тут нет. Кстати, где же Джильберт? Верно, в своей комнате. Надо и мне посмотреть, какую вы мне отвели. Попросите вашу супругу проводить меня.

— Я сам провожу вас, — поспешно сказал Иона, то есть, если вы непременно хотите ночевать здесь. Да, погодите — какая жалость! но что ж делать! я не могу дать вам комнаты.

— Не можете? Дадите, вздор! — проревел гигант. — Я проживу у вас неделю, месяц, целый год, а если захочу, целый век. Я ваш вечный жилец.

«Вишь, куда хватил!» — подумал Иона. — Но как же быть? — прибавил он громко, — в целом доме нет ни одной свободной комнаты. Сэр Джильберт взял последнюю.

— Так я усну здесь, у камина, на лавке. Я остаюсь здесь — и толковать нечего. Трудновато вам будет сжить меня с рук, хозяин. Да я и не верю вам ни в одном слове. Нелли сказала, что устроит меня отлично, тепло и приютно.

— Нелли — как вам угодно называть мою жену, хотя это слишком фамильярно с вашей стороны — совершенно ошиблась. «Ужели мне на роду написано не получать окорока? — подумал он про себя: — что за несчастная судьба!»

— Хорошо, посмотрим, когда она придет сюда, чья правда, — сказал Джоддок, — а пока, на всякий случай, разведу побольше огонь в камине.

И он кинул в камин несколько полен. Иона не смел противоречить, чтоб самому не полететь вслед за ними.

— Ну, хозяин, чего же вы мне дадите поужинать? Вероятно, у вас водятся хорошие штуки, особенно теперь, к Рождеству. Холодной дичи, холодной индюшки, холодного пирога — этого, знаю, вам не занимать стать. Но мне бы хотелось тоже перехватить чего-нибудь горяченького — понимаете?

— Понимаю, — отвечал Иона, — но мне очень жаль…

— Без извинений, — прервал Джоддок, насупив брови, — я не жалую извинении, господин хозяин. У меня будет ужин, и за ужином будет горячее кушанье — прошу заметить — и не дрянь какая-нибудь, а пара диких уток, отлично зажаренных: я знаю, они лежат у вас в кладовой, знаю, кто подарил их: Нелли мне все сказала.

«Провалиться бы вам с ней обоим, — подумал Иона: — пропадет мой окорок!»

— Я слышал также, что у вас отличный эль, да и вина хорошие: надо мне отведать и их. Вы видите, у нас время шло не даром, пока мы говорили с Нелли. Скоро я узнаю и остальные ваши секреты. Узнал я также — но это не секрет — что вы хотите получить донмовскую награду за согласие и любовь — окорок. Правда? ха, ха, ха!

— Совершенная правда, — отвечал Иона, собирая последние искры своего угасающего мужества и смотря в глаза наглому гиганту, — не только хочу получить, но и получу. Что вы на это скажете?

— Ничего не скажу, — произнес он, заливаясь хохотом. — Если вы с Нелли хотите присягать, что жили в любви и согласии, это ваше дело, а не мое.

— Конечно, не ваше, и мы не спросимся вас в этом случае.

— Ну, это еще увидим. Я хвалю вашу отважность. Но хотите ли держать пари, что не получите награды?

— Держать пари? Я не охотник держать пари.

— Но если вы уверены, что выиграете, так это выгодно вам. Держу десять тысяч фунтов против пятидесяти: вам не дадут награды.

— Слишком большим капиталом рискуете, — с удивлением отвечал Иона. «Десять тысяч фунтов! Это было бы приятнее самой награды, — подумал он, — поймаю его на слове; но он не заплатит: эти хвастуны никогда не платят денег; однако попробуем». — Хорошо, капитан, держу пари.

— Прекрасно, хозяин; но я у вас требую еще одного условия, чтоб уравнять заклад. Вы будете мне давать по гинее в неделю до решения спора. Не то, чтоб мне нужны были ваши деньги; я отдам их в богадельню; но таков мой каприз. Согласны?

«Убыток будет невелик, — подумал Иона, — до решения остается три дня».

— Хорошо капитан, — сказал он.

— Так по рукам! — крикнул Джоддок, хлопая его по руке, — итак, давайте деньги.

— Какие деньги?

— Гинею. Вы должны платить вперед.

— Нет, я не намерен, — отвечал озадаченный хозяин. — Но так и быть, вот вам гинея, — прибавил он, вынимая туго набитый кошелек, на который жадно устремил глаза гигант. — Какое ж обеспечение представите вы мне в уплату десяти тысяч фунтов?

— Какое обеспечение? — сказал Джоддок с видом оскорбленного достоинства. — Мое слово, сэр; разве его не довольно?

— Но мне казалось бы не излишним письменное обязательство.

— Терпеть не могу письменных кляуз! и не заикайтесь об этом. Мое слово лучше всякого обязательства. Капитан Джоддок никогда еще не изменял и не изменит своему слову. Проиграю — отдаю десять тысяч; выиграю — получаю пятьдесят фунтов. Сказано — решено. Запишите себе на память, пока я схожу на кухню, удостовериться собственными глазами относительно ужина. Я старый служака, привык ходить на фуражировку.

Сказав это, он застучал своими огромными сапогами и отправился на кухню.

«Во всяком случае, дело для меня выгодное, — подумал Иона, глядя ему вслед, — если не заплатит, принужден будет убираться отсюда, я буду покоен; все-таки выгода. Жаль только, что пропала моя гинея».

Толстая кухарка делала яичницу с ветчиною, когда появился на кухне великан. Его волчий аппетит разгорелся при виде лакомого блюда и он готов был завладеть сковородою; но предусмотрительная кухарка, не теряя присутствия духа, погрозила ему ухватом, и внезапно усмирившись, герой отправился из кухни осматривать кладовую, где скоро отыскал диких уток и много других, понравившихся ему вещей. Он оттащил все это к кухарке, прося ее приготовить как можно скорее хороший ужин; потом возвратился в общую залу, полюбезничав на дороге с Пегги, которую отправил наблюдать за исполнением своих распоряжений.

В зале капитан Джоддок нашел хозяина, хозяйку и главных посетителей гостиницы. Сэр Джильберт прохаживался взад и вперед. Плот и Ропер сидели у камина, загородившись ширмами от остального общества. Присутствие Плота видимо стесняло молодого баронета и он обрадовался приходу Джоддока, с которым мог поговорить. Джоддоку показалось, что Нелли печальна, и он приписал это тому, что, вероятно, муж наедине разбранил ее за него; потому влюбчивый гигант удвоил свою внимательность к мнимой жертве и успел развеселить ее. Нелли не была разборчива в своем кокетстве, но иногда ее лицо делалось на минуту печально, при мысли об участи бедного Френка, которого, однакож, через полчаса она совершенно забыла, благодаря веселой любезности капитана. Иона, с опасением и и ненавистью посматривая на гиганта, сознавался, однако, в душе, что он очень занимательный кавалер, и даже по временам улыбался его остротам. В ожидании ужина, Джоддок потребовал кружку эля, и отчасти примирил с собою трактирщика громкими похвалами его уменью варить этот вкусный напиток.

Таким образом доброе согласие господствовало между всеми, когда послышались громкие крики: «Го-го-го!», сопровождаемые свистом охотничьего рога. Узнав по этим приметам о приближении сквайра Монкбери, Иона бросился встречать его, крича жене:

— Нелли! идет сквайр Монкбери! Сюда! встречай его!

— Ужели? Что ж могло привести его сюда в такое время? — проговорила изумленная Нелли.

— Не знаю, но наша обязанность встретить его как можно лучше и почтительнее. Да иди же, Нелли! Да что ж ты нейдешь?

Но жена, не слушая его увещаний, хотела скрыться в задние комнаты; однакож, едва успела сделать два шага, как вошел сквайр, в сопровождении Сайдботтома и Флитвика.

Часть вторая и последняя

I. Надежды Ионы воскресают

— О-го-го! Нелли! го-го! — закричал сквайр, увидев ее, — хочешь улепетнуть, милая? Не уйдешь, не уйдешь! Ты, ты по-прежнему, хорошенькая, как розанчик! А пожалуй, и лучше, чем была прежде! О-го-го! да замужняя жизнь идет тебе в пользу!

— Покорно благодарю, ваша милость! Я довольна своим мужем, — отвечала она, не поднимая глаз. — Все ли вы в добром здоровье, ваша милость, и здорова ли ваша госпожа племянница?

— Благодарю. Мы оба с нею здоровы. А ты, Нелли, если трактирничать надоест, переходи ко мне экономничать. У меня в доме бабы все такие старые и гадкие, что смотреть не хочется; да и нужна мне ключница.

— Покорнейше благодарю, ваша милость, — отвечала она, по-прежнему, скромным тоном и с потупленными глазами, — но ваша госпожа племянница сама отличная хозяйка и про нее нельзя сказать, чтоб была дурна или стара.

— Умно отвечаешь, Нелли; но племяннице не век оставаться со мною. Тогда без экономки дело не обойдется — правда ли, мисс Сайдботтом?

— Но почтеннейший супруг верно не согласится расстаться Нелли, — сказал Сайдботтом.

— Совершенная правда, ваша милость, — сказал Иона, продолжая кланяться. — Нелли, можно сказать, зеница очей моих. Я ни за что в мире с нею не расстанусь. Она мое неоцененное сокровище, которым обязан я вашей милости.

— Ну, еще неизвестно, ты меня одолжил, или я тебя толковать об этом не советую.

— Я обязан вашей милости, бесконечно обязан, неописанно. Ваша милость и рекомендовали мне Нелли, и описали ее очаровательность самым убедительным образом, и сказали мне…

— Извини, брат, хоть убей не помню, что тебе говорил.

— Позвольте напомнить вашей милости ваши слова: вы изволили сказать, что желаете отдать ее замуж за хорошего человека. Изволили также прибавить, что, кроме меня, лучшего мужа ей не найдется, и мать ее жила у вас в качестве…

— Ну, хорошо, это мы знаем, — сказал сквайр, как бы желая замять речь.

— И что вы отдали ее за пастуха, Тема Поддера, который бросил ее с невинным младенцем, по своему неуживчивому характеру, так что вы должны были принять участие в покинутой женщине и, в некотором смысле, быть отцом невинному младенцу, то есть, Нелли, которая теперь подросла, и что должны искать ей мужа…

— Заткни ему рот, хоть тряпкой, Нелли, — сказал сквайр.

— И когда я колебался, убедили меня хорошим приданым, то есть, не приданым, ваша милость, простите, ошибся, а увереньем вашим, что Нелли девушка добрая, кроткая, с которой жить, просто, рай и можно получить окорок.

— Ну, любит же болтать твой муж, Нелли. Кончил, Иона?

— Не совсем, ваша милость. Надобно сказать, что все исполнилось, как вы изволили обещать. Приданое получено, остается нам получить окорок.

— Желаю и надеюсь, что получите. Я был уверен в Нелли. Она всегда была моей любимицей.

— Теперь у вашей милости только одна любимица, — тоном упрека сказала Нелли.

— Ну, да, то есть племянница. Правда. Зато ведь какая девушка! Где ты найдешь такую? Как ездит верхом, как любит охоту! какая красавица! — И сквайр пустился в самые жаркие и подробные похвалы достоинствам своей племянницы.

— Значит, в самом деле красавица? — шепнул Джоддок баронету.

— Я не видел ее. Я пятнадцать месяцев не был дома, а она приехала сюда только год, — отвечал Монфише, — но все говорят, что она очень хороша.

— Удивительно только, что она не выбрала еще себе жениха, — несколько язвительным тоном заметила Нелли, — но, верно, скоро выберет.

— Не пойдет она замуж. Я расспрашивал ее, знаю, что она решилась оставаться в девицах и, как думаю, не отступится от своего намерения. Я не стану ему противиться: сказал, что отдам ей свое имение — и довольно; об остальном пусть думает сама. Терпеть не может она молодых людей.

— Это удивительно! Не чудно, если б не любила она стариков; а как не любить молодых людей! — не понимаю, — сказала Нелли. — Я что касается до намерения не выходить замуж — одобряю его.

— Нелли, что ты? я не ожидал от тебя таких мыслей. Ты, верно, сказала это, не подумав.

— Точно так, ваша милость, — поспешно заговорил Иона, — не обращайте внимание на ее слова. Будь осторожнее, — шепнул он ей, толкая жену локтем.

— Значит, она и смотреть не хочет на нашего брата, — сказал Джоддок баронету, — а хотелось бы мне попытать у ней счастия.

— Если б только мне выбить из головы Розу, — заметил баронет, — я постарался бы доказать сквайру, что намерения его племянницы могут измениться; но — что ты будешь делать! не могу думать ни о ком, кроме Розы.

— Да и не зачем пока забывать. Я думаю, старик именно потому и расхваливал племянницу, что хотел завлечь молодого богатого баронета. Верно, много прилгнул.

— Это не в его характере: он не станет хитрить ни за что. Да едва ли он и заметил меня.

Действительно сквайр тотчас же обнаружил удовольствие нечаянной встречи громкими восклицаниями.

— О, го, го, го! Вот тебе раз! Да ведь это Монфише! Здравствуйте ж, сэр Джильберт. Давайте сюда вашу руку. Давно вас не видно было в наших краях; кажется, веселились в Лондоне? то есть, так говорится, а по-моему в Лондоне мало веселья; меня туда ничем не заманите. Улицы тесные, воздух душный, порядочной лошади не увидишь, поохотиться не где; нет, там житье только толстым лавочникам. Меня из деревни не выманишь.

— Я знаю ваш вкус, сквайр; мне самому Лондон надоел.

— Верно, через меру веселились? Ха, ха, ха! Скоро бежать — скоро устать, потому-то и надоело. Ха, ха, ха! Вдруг от нас уехали огорчившись, кажется, какою-то сердечною неудачею — уж не помню хорошенько — вдруг и приехали: уж опять не по сердечным ли огорчениям? Да все равно, очень рад вас видеть. Приезжайте ко мне; впрочем, охотой не могу вас угостить: погода скверная; но все-таки приезжайте ко мне, да завтра же, пообедаем вместе. Познакомлю вас с племянницею.

— Дело в шляпе, Джильберт; поезжайте, — шепнул Джоддок.

— Я очень рад иметь честь быть представлен мисс Бэссингборн, — сказал Монфише, — все прославляют ее красоту.

— Но должен вас приготовить: она у меня девочка капризная; не претендуйте же на ее капризы. Я не привык ее стеснять.

— Вы возбуждаете мое любопытство, сквайр. Я горю нетерпением видеть это очаровательное и неукротимое существо, и льщу себя надеждою, что она отличит меня от деревенских неотесанных франтов и почтит благосклонной улыбкой.

— Посмотрим, посмотрим, сэр Джильберт. Не отвечаю за нее. А этот высокий мужчина, с которым вы говорили, ваш приятель?

— Позвольте представить вам его, сквайр. Капитан Джоддок.

— Рад познакомиться, — сказал Монкбери, отвечая на неуклюжий поклон Джоддока, — он, верно, ваш гость, потому покорно прошу его вместе с вами посетить меня.

— С величайшим удовольствием, сквайр, — сказал Джоддок, придавая наивозможную деликатность своему грубому голосу и стараясь держать себя как можно развязнее, — с восторгом готовлюсь увидеть прекрасную лесную нимфу, вашу милую племянницу.

«Ну, она не будет разделять твоего восторга, — подумал сквайр. — Отличный экземпляр слона! У нас в деревне не найдешь таких уродов».

— Однакож, Иона, чтоб не терять времени, подай-ка нам мису пунша, да свари его получше, постарайся, милый, — прибавил он вслух. — Будете мне держать компанию, господа?

Сэр Джильберт изъявил готовность; Джоддок прискорбно отвечал, что заказал себе ужин и должен прежде поесть, а потом с удовольствием отведает пунша.

— Как, ты собираешься опять ужинать, Джоддок? Да ведь ты ужинал! У тебя отличный желудок, — сказал Монфише.

Джоддоку подали ужин, и он поглощал его, будто не ел целые сутки. Сквайр, как опытный охотник, заметив пару жареных диких уток, сказал, что эта дичь — редкость в настоящее время года.

— Мне подарил их Френк Вудбайн, ваша милость, — сказала Нелли.

— Ну так ты должна бы приберечь их для себя с мужем, потому что нынче дикая утка — редкое лакомство. А кстати о Вудбайне. Он славный малый; я охотно взял бы его к себе, если б у него уж не было места. И жена его, говорят, красавица. Сам я не видел ее, хотя они снимают у меня землю, но Ропер, мой управляющий, уверяет, что таких красавиц мало на свете.

— Мистер Ропер здесь, ваша милость, сидит у камина с другим джентльменом, — сказала Нелли.

— Здесь? Так спроси у него, Нелли, не хочет ли он выпить с нами стакан пунша.

— Они, кажется, говорят о делах, — заметила Нелли.

— Ну, так не отрывайте их от разговора. Увидимся после. С кем же он говорит?

— С доктором Плотом, который был лекарем у сэра Вальтера Физвальтера, ваша милость, — сказала Нелли.

— Вот что! Не помню; а может быть. Ведь пора забыть: дело давнишнее.

— Джентльмен этот, вероятно, имеет привычку переменять фамилию, — сказал Монфише. — Я видел его однажды по особенному случаю, о котором он мне сам напомнил нынче, и тогда он назывался не доктор Плот, а Джон Джонсон.

— Это подозрительно, — заметил сквайр, — надобно расспросить о нем Ропера. А что-то делается теперь с моим старинным приятелем, сэром Вальтером? Жив ли он?

— Сделайте милость, сквайр, не говорите о нем при мне, — с горечью сказал Монфише.

— Извините, извините мою забывчивость, сэр Джильберт. Я стал очень рассеян. О чем мы говорили?… да, о Вудбайнах. Говорят, они очень хорошо живут между собою, почти так же хорошо, как наши милые хозяева, Неттельбеды. Видели вы жену Вудбайна, сэр Джильберт?

— Да… я видел ее, — смутившись, отвечал Монфише.

Нелли, наклонившись к уху сквайра, шепнула ему несколько слов. Сквайр присвистнул.

— Э, что тут, вздор! Чокнемтесь стаканами, сэр Джильберт, и поблагодарим свою судьбу, что остались холостяками. Рыбы в море не выловишь, всем будет довольно. Пусть женатые люди толкуют себе, что угодно, а лучше холостой жизни нет на свете.

— Так, сквайр, так! — проревел Джоддок, разделавшийся с ужином, подходя к столу и наливая стакан пунша. — Я тоже, сквайр, никогда не думал жениться; а если когда и думал, так терпел неудачи, а после сам был рад, что не удалось. Влюбляться — дело другое.

И он бросил нежный взгляд на Нелли и послал ей поцалуй рукою, но она не обратила ни малейшего внимания на его любезность. Как только явился сквайр, поведение Нелли совершенно изменилось: она стала чрезвычайно скромна и, оставив Джоддока, не отходила от сквайра, с величайшею внимательностью прислуживая ему. Такая внезапная холодность после прежней благосклонности совершенно озадачила влюбленного гиганта; но обескуражить его было трудно. Подойдя к стулу сквайра, около которого вертелась Нелли, он попробовал схватить ее руку, но она проворно отдернула ее с видом негодования.

Иона, следивший за женою, с неописанною радостью заметил эту благодетельную перемену; он угадывал истинную причину скромности Нелли, но тем не менее торжествовал и воспользовался благоприятными обстоятельствами, чтоб нанести капитану решительное поражение:

— Вы, конечно, сами видите, капитан, — сказал он с язвительною вежливостью, — что ваша внимательность не столько нравится мистрисс Неттельбед, чтоб вам было приятно продолжать ваши учтивости. Я также почту особенным себе одолжением, если вы прекратите их.

— Вероятно, капитан, вы не знаете, что мистер Неттельбед надеется получить окорок? — улыбаясь, заметил сквайр.

— О, знаю, как не знать! Мы уже устроили с ним пари.

— Если вы держите пари, что Иона не получит награды, вы, вероятно, проиграете, — сказал сквайр, — я готов держать пари за него.

— Ах, как добры ваша милость! — с восторгом вскричал трактирщик. «Мои надежды воскресают», — подумал он про себя.

— Сказать вам по правде, сквайр, — с видимым равнодушием отвечал Джоддок, — мне было бы приятнее проиграть, нежели выиграть; но вообще я в этих делах человек мнительный, потому и держал пари.

— И, вероятно, проиграете, если не случится ничего особенного, — повторил сквайр. — Я надеюсь на Нелли.

— Я оправдаю доброе мнение вашей милости, — отвечала лицемерка. — Иона знает, как я люблю его.

Счастливый супруг обнял жену. «Как легко надувать иных людей!» — подумал великан.

— Вы, конечно, слышали, что есть у вас соперник, также требующий окорока? — сказал сквайр.

— Ваша милость изволит говорить о Френке Вудбайне; но он не получит награды: он неверный муж. У меня есть на то улики.

— Ты меня удивляешь, — сказал сквайр.

— Сообщите мне эти улики, Иона, — живо сказал Монфише, — я ими воспользуюсь. Розу не должно оставлять в неведении о бесчестных изменах мужа ее.

— Подойдите сюда, Флитвик, объявите, что вы видели, — закричал Иона, обращаясь к охотнику сквайра Монкбери. — Вот мой свидетель против Френка, сэр Джильберт, Его милость знает, можно ли положиться на слова Флитвика.

— Позволите говорить, ваша милость? — спросил Флитвик у своего господина.

— Не смей говорить! — сердито закричал сквайр. — Какое тебе дело мешаться в чужие дела, старый грешник. Вспомни, каково ты сам жил с женою. Молчать же, чтоб я тебя не перепоясал хлыстом! Я не позволю ссорить мужа с женою, — прибавил он, обращаясь к трактирщику: — правда, или нет, что ты: хочешь сказать, не смей говорить без нужды. Ты объяснишь мне это с глазу на глаз, и тогда я решу, как надобно поступить.

— Не унывайте, Джильберт, — шепнул ему капитан, — я для вас выведаю секрет у Флитвика. И, подошедши к нему, он сказал на ухо: — Гинею, если скажешь, что знаешь про Вудбайна.

— Не возьму пятидесяти, — угрюмо отвечал Флитвик, — не обману своего сквайра. Сказано, нет, кончено.

Тогда Джоддок обратился к Ионе и так же тихо сказал ему:

— Хозяин, гинею за ваши улики против Френка. Вы знаете, мы действуем в вашу пользу.

— Отдайте же наперед деньги, — шёпотом отвечал Иона. Капитан сунул ему в руку гинею. — Ну, говорите же.

— Извольте, скажу все, что знаю. Флитвик уличит его, если захочет. Ступайте с ним к жене Френка, и пусть он расскажет при ней, что видел.

Гигант с досадою увидел, что Иона надул его. Но, зная, что пока ничего нельзя с ним сделать, сел опять на свой стул. Сквайр угадывал цель его переговоров, но, думая, что Иона и Флитвик не ослушаются его приказания, не хотел мешать капитану.

Джоддок, выпив еще большой стакан пунша, чрезвычайно развеселился, и, выпросив позволение общества, начал петь удалую песню, ободряемый смехом слушателей. По окончании песни, все захохотали так громко, что разбудили доктора Сайдботтома, вздремнувшего под влиянием пунша.

— Во сне я видел, или в самом деле мне послышалось, что вы говорите о сэре Вальтере Физвальтере? — спросил он.

— Вам приснился этот вздор, — сказал сквайр, кашлянув, чтоб дать ему понять неприличность такого разговора при сэре Джильберте.

— Странно же, что мне без всякого повода приснилось, будто б он жив и возвратился сюда, — продолжал Сайдботтом, не поняв намека. — Я видел его, как вижу… — Окончание фразы замерло на его губах.

— Что с вами, доктор? — спросил сквайр.

— Смотрите! смотрите! Разве вы не видите сами? — с изумлением вскричал Сайдботтом, указывая сквайру по направлению к камину.

— Что за чудо! Быть не может! — с таким же изумлением вскричал в свою очередь сквайр, смотря на Плота, вышедшего из-за ширм, которые до того времени закрывали его и Ропера от собеседников.

— Ах, вы говорите об этом человеке, — сказал Монфише, — это просто самозванец, называющийся теперь Плотом, а прежде называвшийся Джоном Джонсоном.

— Как его ни зовите, он не самозванец, — тихо и серьезно отвечал сквайр.

— Но я хочу знать, кто ж он в самом деле, — вскричал Монфише. — Он мне наговорил дерзостей, я хочу проучить его.

— Садитесь, сэр Джильберт, — повелительно сказал сквайр, — и не нарушайте инкогнито, которое, вероятно, нужно ему сохранять.

— Так вы его знаете?

Сквайр сделал утвердительный знак.

— Почему же не заговорите с ним?

Сквайр покачал головою.

— И вы знаете его, доктор? — спросил Монфише Сайдботтома. — Заговорите же с ним.

— Нет, пусть он начнет, если хочет, — сказал Сайдботом.

— Что ж это за таинственное лицо? — проговорил Монфише, начиная поддаваться общему чувству смущения.

Между тем Плот медленно шел мимо собеседников к лестнице, которая вела в нумера. Когда он был подле стола, сквайр молча протянул ему руку. Но он невнятно сказал: «После, после», и, поклонившись Монкбери и Сайдботтому, молча шел к лестнице. Встретив на первых ступенях Пегги, он взял у нее свечу и по-прежнему молчаливо и медленно пошел вверх, в свою комнату.

Только тогда, как он скрылся из виду, все вздохнули свободнее. Иона первый прервал общее молчание, вскрикнув:

— Что за чудо: он знает все ходы в доме, хотя в первый раз здесь! Никто ему не указывал дороги, а он пошел прямо в свою комнату.

— Видели? узнали? — спросил с испугом сквайра Флитвик.

— Видел и узнал; но нечего болтать о нем, если он того не хочет; молчи ж и ты, — отвечал сквайр. Флитвик поклонился, в знак согласия, и ушел.

— Не заметил я только у него хвоста, а то его звание не подлежало бы сомнению, — сказал Джоддок, усиливаясь шутить, но не в шутку струсив.

— Вам какое до него дело? — строго сказал сквайр. — Ах, Ропер, это вы! очень рад, — сказал он управителю, который вышел из-за ширм через несколько времени после таинственного доктора Плота. — Садитесь-ко к нам; а ты, Иона, подай еще пунша, чтоб разогнать мысли об этом джентльмене, который так напугал вас.

II. Комната, посещаемая привидением

Эта комната на самом конце темного коридора, пол которого местами сгнил и проваливается. В эту часть дома ходят так редко, что нет надобности поправлять ее, по мнению хозяина. Скоро она совершенно разрушится. А как блистали прежде эти комнаты, теперь населенные мышами!

По этому коридору Нелли провела Френка, спасая его от ареста.

Мрачна была тогда таинственная комната, но теперь она ярко освещена огнем, пылающим в камине. Весело слушать, как трещат сухие дрова. Камин очень велик; он старинного фасона, но когда-то был великолепен, как и вся комната. По стенам еще висят несколько фамильных портретов. Они не тронуты с того времени, как здесь была спальня несчастной леди Физвальтер; не тронута и ее огромная ореховая кровать. Здесь плакала несчастная леди, мучимая ревностью мужа; здесь было роковое свиданье, прерванное мужем. Он прошел через потайную дверь, скрывающуюся в огромном гардеробе, устроенном близь камина. Какую страшную ночь провела она здесь после этого ужасного случая! Напрасно ходила она к мужу умолять, чтоб он ее выслушал: он не пустил ее в свою комнату. Утром прислал он ей записку, извещавшую о том, что Монфише убит. Отчаяние овладело ею. Дитя было отнято у нее мужем. Через несколько дней, горничная, вошедшая поутру одевать леди, нашла ее мертвою, в постели; рука ее замерла, сжимая чашку, в которой оставались еще следы яда. Потому-то тень несчастной и является в этой комнате.

Потому-то и дрожат Керроти Дик и Пегги, приготовляя страшную комнату для доктора Плота, который отважился ночевать в ней. Керроти Дик насвистывает песню, поправляя дрова в камине; Пегги стирает пыль и пятна грязи с зеркала.

— Экое противное зеркало! каким гадким оно показывает человека, — говорит Пегги. — Просто безобразие глядеть в него — такая дурная выхожу в нем.

— Что же, зеркало не виновато, коли рожа крива, Пегги, — шутливо отвечает Дик.

— Так я на твой глаза нехороша? — кокетливо спрашивает Пегги.

— Ты сама знаешь, какова ты на мои глаза, — говорит он и хмурится, вспоминая, как мистер Неттельбед волочится за его красавицею. — Ты сама знаешь, каково ты мне мила, да, видно, не нужна тебе моя любовь, когда другие на тебя заглядываются: видно они тебе лучше меня.

— Что ты вздор мелешь? Сам не знает, из-за чего весь вечер дуется.

— Как не знаю? Да разве я не своими глазами видал…

— Молчи, глупая голова! ничего ты не видал. Все это вздор. Ну, я кончила, можно нам уйти отсюда. Только подложи еще дров. Ох, ни за какие тысячи не переночевала бы я здесь. Знаешь ли ты, что она умерла на этой постели?

— Что ты! Эх, бедная она была женщина!

— Однакож много говорить о ней здесь не годится. У меня и так мороз по коже подирает. Ах! что это? Ах!..

— Ну, чего струсила! просто я чемодан доктора задел ногой.

— Не сидит ли в нем кто, Дик?

— Не поместится. А ежели кто вылезет, так я его горячею кочергою по усам. А вот, гляди, Пегги!

— Где? Что? — с ужасом закричала она.

— Старик-доктор, который будет ночевать здесь.

— Где? — спросила она, несколько отдыхая.

— Вот на картине; точно он — две капли воды.

— Точно будто он, только помоложе, — подтвердила Пегги, рассмотрев портрет.

— Ну, а эта картина на кого похожа? — спросил Дик, увлекшийся эстетическими наслаждениями, показывая на висевший рядом портрет рыцаря.

— На кого похожа? на Френка Вудбайна; и нос Френков, и подбородок, и волоса. Очень похож. А хочется мне посмотреть, что в этом гардеробе.

— Экая любопытная! — сказал Дик.

— Уж посмотрю, как хочешь. Еще бы не любопытная! Ведь я женщина. Не отходи же от меня, а то я боюсь.

Пегги открыла гардероб, устроенный в стене, и не увидела там ничего, кроме шкатулки. Она была заперта. Осмотрев углы гардероба, нашли к ней и ключ. С трепетом любопытства открыла Пегги шкатулку: в ней лежал белый платок, покрытый черными пятнами засохшей крови.

— Кровь, Дик, кровь! — с ужасом закричала Пегги. — Здесь кого-то убили!

— Что ты говоришь? Страшно и подумать!

— Да, да. Стой! в платке что-то завернуто.

Затворив гардероб, она развернула платок; из него выпали две записки и чашка. Первая записка была писана наскоро карандашом. Пегги прочитала в ней ужасные строки:

«Платок этот омочен кровью вашего любовника. Им отер я свою шпагу, пронзившую его сердце. Вы не увидите больше вашего мужа, оскорбленного и отмстившего оскорбителю. Вы не увидите и вашего сына, который не будет носить моего имени, ему не принадлежащего. Вас я оставляю угрызениям вашей совести. В. Физвальтер».

Дважды прочитала эту записку Пегги, потом взяла другое письмо, запечатанное черным сургучом, и остававшееся еще нераспечатанным. Пегги хотела сломать печать, и вздрогнула от внезапного шума в темном и глубоком гардеробе. Кто-то шевелился в нем, хотя за минуту Пегги видела, что он пуст.

Взглянув на Дика, Пегги заметила, что и он побледнел, услышав странный шум. «Посмотри, кто там», — шепнула она. Дик в ответ только потряс головой. В гардеробе послышался тяжелый вздох; еще более перепугавшись, Дик и Пегги без памяти бросились бежать и остановились только на другом, светлом конце коридора. Тут они вздохнули свободнее, даже ободрились. Пегги даже хотела возвратиться в комнату, чтоб спрятать брошенные в бегстве письма и чашку, изобличавшие ее любопытство, но Дик не соглашался на это, а Пегги не решалась идти одна. Пока она убеждала его проводить ее, доктор Плот, как мы видели, взял у нее из рук свечу и один пошел в покинутую ими комнату, приготовленную для него. Теперь он откроет наши проделки, подумала Пеггя, и опять поддаваясь любопытству, начала упрашивать Дика проводить ее хотя до дверей комнаты, чтоб услышать по крайней мере, заметит ли доктор Плот письма. Полчаса прошло в переговорах; наконец Дик уступил просьбам любимой женщины; но конец их разговора был подслушан Френком Вудбайном, скрывавшимся теперь уже в коридоре. Едва ступая, чтоб не заметил их приближения доктор, пошли они по коридору, были уже близки к двери таинственной комнаты, как Дик с ужасом схватил руку Пегги, шепча: «Вот оно!». Пегги увидела привидение и бросилась бежать вслед за своим спутником. Но как ни велик был страх ее, она успела заметить, что чертами лица привидение походит на рыцаря, которого портрет они рассматривали в ужасной комнате. Но лицо у привидения было обагрено кровью. Да, это рыцарь встал из гроба, чтоб наказать их за дерзкое любопытство! Крики Пегги раздались по всему дому.

III. Не всякая хозяйка знает свой дом

Чтоб объяснить явление, наделавшее столько страха бедной Пегги, мы должны рассказать, что случилось с Френком Вудбайном.

Не ожидая, чтоб его заключение в подвале было продолжительно, потому что Нелли обещалась выпустить его как только можно будет ему пройти через сад, Френк сначала сидел в своей темнице очень спокойно, внутренно подсмеиваясь над тем, как одурачены теперь его неусыпные стражи. Но прошло много времени (а ему каждый час казался целым годом), Нелли не являлась. Френк вышел из терпения и попробовал выломать дверь подвала; но дверь была очень крепка.

В нетерпении и досаде, начал он бродить по подвалу, отыскивая какого-нибудь слухового окна, или другой лазейки. Много бутылок перебил он в своем странствии. Постепенно углублялся он во внутренность подвала: никакого окна не было. Широкою щелью, заменявшею дверь, прошел он под другой ряд сводов; там были навалены груды старой изломанной мёбели и других негодных вещей. Френк осторожно перебрался через них — его глаза уж привыкли к темноте, и довольно хорошо различали все окружавшее — и опять широкою щелью прошел под третий ряд сводов. Далее идти было нельзя: проход был заперт дверью с тяжелым замком. В досаде, Френк схватил кирпич, вывалившийся из стены, и сильно ударил по замку: ржавое железо сломалось. Френк отворил дверь. Перед ним был длинный извилистый коридор, который отлогим возвышением вел вверх. С восторгом почувствовал Френк, что чем дальше идет он по коридору, тем свежее становится воздух. Наконец блеснул ему в глаза свет месяца, проникавший в окно. К несчастью, окно было слишком высоко; да если б и было можно добраться до него, решетка его была часта и толста, и вылезть в него было бы нельзя. Френк пошел далее. Он дошел до стены, которою оканчивался коридор. Видно было по свежести кирпича, что этою стенкою в последние годы заделали проход, которым коридор сообщался с внутренностью дома.

Итак путь его кончен. Напрасно он пробирался так далеко, с опасностью сломать ногу, иногда даже сломить шею. Но он не хотел возвратиться назад, не осмотрев всего в подробности. Он знал, что в старинных зданиях бывает много тайных ходов. Не найдется ли тайного хода и здесь? Он осмотрел стены, пробовал, нет ли в них пустоты; но стук его в стены везде был глух. Нет надежды. Он уж хотел бросить свои поиски, как на одном из кирпичей стены увидел цифру V. Знак этот поставлен с какою-нибудь целью. Френк снова попробовал стену в том месте: она была плотна и толста, звук был глух. Френк прошел на пять шагов вперед; перед ним была заложенная недавно дверь. Он возвратился к камню с цифрою и отсчитал пять шагов назад; при свете месяца он различил цифру IV. Через три шага от этого места нашел он цифру III; еще через два шага — II; еще шаг — на стене вырезана цифра I. Френк остановился, опять испробовал стену: она была толста и стук так глух, как везде; пустоты за нею не было. Он взглянул вверх и заметил висевшую с потолка цепь, конец которой был фута на три выше его головы. Френк подпрыгнул и успел схватиться за цепь.

Но этот успех едва не погубил его: под тяжестью его тела вырвалась большая деревянная покрышка, в которую была вделана цепь, и, падая, слегка задела его по виску углом. Один вершок — и он был бы убит. Но теперь он отделался легкою раною и, опомнившись, увидел, сквозь четырехугольное отверстие, явившееся на месте выломленной покрышки, часть комнаты, освещенной ярким месяцем. Петли и кольца, торчавшие из упавшей покрышки, показывали, что она служила некогда опускною дверью, сделанною в полу комнаты. Но как добраться до верхней комнаты?

Френк не затруднился этим вопросом. Он припомнил, что в куче хлама, через который он переходил в подвале, лежала старая лестница. Поспешно сходил он за нею, поставил ее одним концом к стене, другим в отверстие, и проворно взбежал по ступеням.

Он очутился в большой, давно заброшенной комнате. Видно было, что много лет не ступала в нее нога человеческая. Когда-то была она великолепна, но время все истлело, или покрыло толстым слоем пыли. Окна были забиты, но иные доски сгнили и выпали; месяц проглядывал в щели, оставленные ими. Богатые старинные обои, мёбель — все сгнило и покрылось пылью. Портреты, висевшие по стенам, почернели, и полотно их во многих местах порвалось от покоробившихся рам.

Два только портрета сохранились довольно хорошо. На одном был изображен мужчина, лет пятидесяти, в богатом костюме времен Георга I; на другом дама, лет около двадцати пяти, прекрасное лицо которой омрачалось оттенком грусти. Долго смотрел на эти лица Френк, будто прикованный к месту, будто в забытьи.

Очнувшись, он подошел к окну взглянуть, куда оно выходит. Загрязненные временем и замерзшие стекла были так тусклы, что ничего сквозь них нельзя рассмотреть. Только в одно разбитое звено видно было, что комната выходит на особый маленький дворик, усаженный вдоль стен деревьями. Видно было также, что часть дома, где находился теперь Френк, совершенно отделялась от остального здания, и все комнаты, выходившие окнами на дворик, были необитаемы.

Френк сообразил, что нельзя будет уйти с этого двора, если вылезть на него: окна были слишком высоко от земли; потому он стал искать другого выхода. Тут поразила его особенность комнаты, в которой стоял он: в ней не было дверей. Но ведь должен был существовать выход. Френк начал пробовать стены, надеясь найти потайную дверь, и идя таким образом по стенам, дошел до стола, на котором стояла чернильница с пером и лежала бумага. Ничто не было тронуто с места: комната осталась покинута в том самом виде, как в ней жили. На столе даже лежало начатое и недоконченное письмо. Френк, увлекаемый любопытством, подошел с ним к окну и волнение усиливалось в груди его, по мере того, как он, при свете месяца, разбирал побледневшие от времени строки. Положив потом письмо в карман, Френк опять возвратился к столу, пересмотрел лежавшие на нем бумаги — их содержание не относилось к Френку, потому он оставил их; наконец дошел до пакета, запечатанного черным сургучом, с надписью: «Передать леди Физвальтер после моей смерти. В. Физвальтер». Френк хотел унесть с собою этот пакет, но усомнился, имеет ли на то право, и опять положил его на прежнее место.

Едва он сделал это, как его внимание было привлечено неожиданным явлением: портрет мужчины, висевший подле стола, казалось, сошел со стены и подвигался к Френку. Он в первую минуту не знал, верить ли своим глазам, и с недоумением испуга отступил назад — и хорошо сделал, потому что в ту же минуту портрет с треском упал и поднял своим падением целое облако пыли. Теперь загадочное явление объяснилось для Френка: он догадался, что своими торопливыми движениями как-нибудь задел и уронил картину. Френк поднял портрет и, стараясь поставить его на прежнее место, нашел то, чего так долго и напрасно искал — пружину потайной двери. Путь из комнаты был открыт.

Френк вошел в темный, узкий, длинный коридор; два или три раза коридор изменял направление и наконец привел Френка в тесный альков, устроенный в виде гардероба. Френк достиг жилой части дома. В щели дубовых дверей алькова он не только увидел свет, но и расслышал веселые голоса компании, распивавшей пунш в общей зале трактира.

Френк видел, что существование коридора, которым он прошел, и комнаты, из которой он вышел, неизвестны Неттельбедам и их прислуге. Не желая открывать им этой тайны, он остановился подумать, как бы ему уйти незамеченным и не оставляя следов своего пути. Пока он обдумывал свой план, вошли в комнату Керроти Дик и Пегги. Осматривая свой альков, Френк увидел рыцарские доспехи, вероятно, хранившиеся в роде Физвальтеров на память одного из славных предков; он вздумал надеть их, чтоб явиться трактирщику и его гостям в качестве привидения. Оттащив доспехи в коридор, он надел их — этот шум испугал Дика и Пегги — потом вышел из своего убежища. Комната была уж пуста. Он прошел через нее, и спрятался в одном из уступов коридора, сообщавшего комнату с общею залою. Тут наткнулись на него Дик и Пегги, шедшие подслушивать, что будет делать в комнате Плот, и побежали, крича на весь дом. Френк, с трудом двигаясь под тяжестью лат, мерным шагом пошел в общую залу, откуда продолжали нестись веселые речи собеседников. Звучно раздавались по коридору и лестнице его тяжелые шаги и громко звенели латы.

IV. Протоколы Донмовского Баронского Суда

Последняя миса пунша, заказанная сквайром Монкбери, вышла очень удачна, и все хвалили искусство Ионы; один сэр Джильберт де-Монфише был угрюм: мысль о загадочном докторе Плоте не давала ему покоя. Он даже отошел от развеселившейся компании к камину и молча и мрачно сидел, смотря на огонь. Сквайр, взглянув на него, покачал головою; но Джоддок сказал, что этим не стоит заниматься: «На Джильберта часто находит такая тоска, но скоро и проходит, если оставить его в покое; он влюблен», — примолвил капитан.

Нелли, по-прежнему стоявшая за стулом сквайра, не удержалась, чтоб не спросить: «В кого же?» Великан не почел нужным умалчивать, что Монфише влюблен в Розу Вудбайн, и Нелли с ужасом всплеснула руками, говоря: «Ах, какие беззакония! Да ведь она замужняя женщина!»

— Роза не виновата, что сэр Джильберт влюблен в нее, — сухо заметил Ропер: — ведь и вы, мистрисс Неттельбед, не запретите капитану Джоддоку ухаживать за вами. Но я видел, что Розе в высшей степени неприятны комплименты его, и надеюсь, что он скоро оставит ее в покое. Да, я не думаю, что после сцены, бывшей в доме Вудбайна нынче вечером, и урока, полученного баронетом от доктора Плота, он будет продолжать свои визиты.

— О какой это сцене вы говорите, Ропер? — спросил сквайр.

— Подробности позвольте отложить до другого времени, сэр; теперь довольно будет сказать, что доктор заступился за Розу; и я думаю, что задумчивость сэра Джильберта надобно приписать воспоминанию о каком-то прежнем столкновении с этим джентльменом, а не любовной тоске.

— Очень вероятно, — сказал сквайр, выразительно посмотрев на Ропера.

— Ч… возьми! — крикнул капитан, стукнув кулаком по столу.

— Я не знаю, что хочет сделать Джильберт с этим доктором Плотом, или Джоном Джонсоном, или… как там еще его зовут; но если мой молодой друг не вызовет его на дуэль за его дерзости, вызову я. Сказано — решено.

— Советую вам не затрогивать его, капитан; это будет гораздо безопаснее для вас, — заметил сквайр.

— Безопаснее! Со мною опасно иметь дело, а я никого не боюсь, сэр — вот что я вам скажу. Безопаснее! Ха! ха! ха! Нашли кого пугать! Ха! ха! ха! — И Джоддок запил свое негодование стаканом пунша.

Сквайр улыбнулся; за ним улыбнулись все, и радостнее всех Иона. Капитан попробовал сердиться, но общий смех от этого только усиливался; Джоддок почел за лучшее укротиться и переменить разговор.

— Если не ошибаюсь, вы, мистер Ропер, в качестве управителя сквайра, секретарь Донмовского Баронского Суда? — сказал он, протягивая стакан за пуншем. — Могу ли у вас спросить, просто из любопытства, много ли раз в ваше время выдан в награду окорок?

— К сожалению, ни разу, капитан, — отвечал Ропер. — Наши условия так строги, что трудно им удовлетворить; да и повальный розыск производится очень строго.

— Так без постороннего свидетельства награда не дается? — спросил Джоддок.

— Не дается. Сначала производится розыск, выслушиваются свидетели, потом присяжные произносят приговор; он должен быть единодушен. Если один присяжный несогласен, награды не дают. Условия очень строгие, капитан; немногие удовлетворят им.

— Слышите, хозяин? — заметил Джоддок, — что, не забирает вас робость?

— Нет, капитан. Правда ли, душенька? — прибавил Иона, обращаясь к жене.

— Никакой робости, — самоуверенно и наивно отвечала Нелли.

— Желающих было много, но всем отказывалось, по разным причинам, — продолжал Ропер. — Кстати, протоколы суда у меня в кармане. Я вам прочитаю список желавших награды и причины, по которым было им отказано, если только это вам любопытно и если позволят сквайр.

— Вы крайне обяжете меня, сэр, — сказал Джоддок.

«Почему он так любопытствует? Вероятно, у него есть гнусные замыслы против меня», — подумал Иона.

— Я уверена, что его милость, сквайр Монкбери, не откажет нам, — сказала Нелли, умоляющими глазами смотря на сквайра. — А любопытно узнать, как обольщали себя просившие награды, и за что им было отказано; ведь любопытно, Иона?

— Конечно, — отвечал он, усиливаясь улыбнуться.

— Можете читать протоколы; ведь они были составлены публично, следовательно тайны в них нет, — сказал сквайр.

Получив разрешение читать, управитель вынул из кармана плаща книгу, переплетенную в белый пергамен, и, раскрывая ее, заметил:

— Протоколы Суда начинаются с 1702 года, со времен королевы Анны. Первое дело записано так: «Роджер Эшиельтон, из деревни Бемфлит, Эссекского Графства, портной, и Тобита, его жена. — Отказано потому, что достоверный свидетель показал, что Тобита при нем назвала мужа бранным словом: „Эх, ты, уродец!“ — Джон Тротт, из деревни Текстеда, хлебопёк, и Пруденция, его жена. — Присуждена награда, и окорок дан; но, садясь на кресла, побранились, чем лишились награды, которая и взята у них обратно».

— Ах, какие глупые! — воскликнула Нелли.

— Очень глупые! — подтвердил Джоддок.

— Более не было в этом году просителей, — продолжал Ропер, перевертывая лист. — Но в следующем опять были. Между прочими, сэр Коньерс де-Гонт и госпожа Арабелла, его супруга. В летах было значительное неравенство между ними: сэру Коньерсу было под семьдесят, а прекрасной супруге его двадцать три года; она была прежде актрисою, но доброе имя ее было чисто, как первый снег. Допрошены двадцать свидетелей; все показали, что супруги наслаждаются невозмутимым и беспримерным счастием. Но двадцать первая свидетельница, горничная леди Арабеллы, показала, что однажды передала госпоже записку, которую госпожа при появлении мужа поспешно спрятала. В подтверждение свидетельница сослалась на камердинера, который принес записку; каковой камердинер подтвердил и показал, что записка была от Чарльза Клибсби, кузена леди Арабеллы, которого не велел пускать в дом сэр Коньерс. Исследовано, почему не велено его пускать в дом, и жена вышесказанного кузена показала, что он только называется кузеном, а на самом деле вовсе не кузен леди Арабелле; цель такового обмана и явствует из писем, найденных ею, свидетельницею, в кармане мужа, из каковых писем видно, что леди Арабелла и называющий себя кузеном Клибсби обманывают сэра Коньерса. Суд, отстранив чтение писем, отказал просителям в награде. Вследствие чего сэр Коньерс потерял и жену, против которой начал бракоразводное дело.

— Но в убытке не остался, женившись потом на мистрисс Клибсби, которая также развелась с мужем, — заметил сквайр. — Продолжайте, Ропер.

— Затем просили окорока Неэмия Уэгстефф и его жена Маргерита; но когда велели им читать клятву, муж невнятно произнес слова «и не изменили друг другу»; его заставили повторить, но он опять произнес невнятно, после чего жена сказала, что «всегда считала его негодным волокитою, а теперь в том уверилась». Потому в награде им было отказано. — Петер Преби, из деревни Коггесгелля, и его жена Мария явственно прочитала почти всю присягу, но когда дошло до слов: «И не пожалели ни разу, что стали муж и жена, и в мыслях не пожелали разлуки», то жена заметила, что за мысли человек не отвечает, потому что в голову приходит всякий вздор. Почему им и отказано.

— Одним словом, — заключил управитель, закрывая книгу, — каждый раз представлялись непреодолимые препятствия назначению награды. Да, надобно правду сказать, условия очень строги; зато и получить награду большая честь. Розыск производится очень строго.

— Вас он не пугает, — сказал Иона.

— Смелый же вы человек, — заметил великан.

— Я смел, потому что знаю себя и жену, — отвечал Иона, нежно смотря на нее.

— Ну, не желал бы я быть на вашем месте, хотя Нелли очень мила, — сказал Джоддок, — чего доброго, осрамиться легко, потому что условия почти неудобоисполнимы.

— Правда, — сказал Ропер, — однакож находились в старину люди, удовлетворявшие им, да вероятно найдутся и теперь. Не говоря уж о наших хозяевах, которым от души желаю успеха, я убежден, что Френк Вудбайн и его жена с честью выдержат розыск о их супружеском единодушии. Я знаю, что мистер Неттебельд противного мнения, и нашел свидетеля против Френка; но я уверен, что дело объяснится выгодным для Френка образом.

— Очень рад, что вы так думаете, Ропер, — сказал сквайр. — Но его жена возбуждает мое любопытство. Скажите, почему Роза Вудбайн нигде не показывается? Я знаю всех наших хорошеньких, а ее, первой красавицы по общему отзыву, не видел ни разу.

— Тем лучше для Френка, что вы ее не видели, ваша милость, — плутовски шепнула Нелли ему на ухо.

Сквайр улыбнулся и сказал:

— Ведь она, кажется, племянница мистрисс Лесли? — вы так говорили, Ропер.

— Так говорили мистер и мистрисс Лесли, — сказал Ропер. — Но я скорее готов думать, что она им внука.

— Внука? — вскричал сквайр, пристально смотря на Ропера.

— Я скажу после, почему так думаю. Но странно, сэр, что вам не случалось ее видеть.

— То-то и есть, что очень странно! — сказал сквайр. — Сколько раз я бывал у мистрисс Лесли при покойном ее муже, и после, а никогда не слышал от нее ни слова о внуке; значит, она нарочно молчала об этом. Да откуда ж взялась у ней эта внука или племянница?

— Говорят, что фамилия отца Розы была мистер Мильдмэ; они жили в Комберлэндском Графстве, в Пенрите.

— В Пенрите! да ведь моя племянница тоже из Пенрита!

— Точно так, сэр. У мистрисс Лесли была дочь, если вы припомните, которая умерла в этом городе.

— Ну, да, — горячо перебил сквайр. — Но ведь дочь мистрисс Лесли умерла в девицах.

— Значит, Роза Вудбайн не может быть ее дочерью, — заметила Нелли, внимательно прислушившаяся к разговору.

— Не стану утверждать, что дочь мистера Лесли была замужем, — сказал Ропер, — но думаю, что Роза Вудбайн ее дочь.

— Думаете! — вскричал сквайр, — хорошо, мы с вами переговорим об этом завтра. И почему вы не сказали мне об этом прежде? Вы должны были сказать.

— Мне казалось, сэр, что рано еще было говорить; я действовал, сколько мог, к лучшему.

Сквайр вспыхнул и, казалось, был очень раздражен. Ропер также сидел на стуле не совсем спокоен.

— Не понимаю тут ровно ничего, — проворчала Нелли, — но постараюсь разузнать, что их так сильно занимает.

После некоторого молчания, сквайр сказал:

— Мне нужно видеть ее, и как можно скорее. Теперь идти к ней уж поздно, так пойду завтра.

— Завтра, сэр. Утро вечера мудренее, — прибавил управитель.

— Хозяин, — сказал Джоддок, начавший скучать, когда перестали обращать на него внимание, — в доме у вас ходят привидения; верно, о них есть какая-нибудь занимательная история. Расскажите-ка нам ее.

— Нет, — отвечал Иона, — я не люблю по ночам рассуждать об этом предмете: белая женщина может рассердиться за такие речи.

— Так не расскажет ли нам кто-нибудь другой анекдота о привидениях? — сказал сквайр, — это нас позабавило бы. Нас теперь целое общество; мы сидим в светлой комнате, за чашею пунша, и приятно посмеяться над привидениями. Другое дело, когда остаешься ночью один в огромной, мрачной, запустевшей комнате, о которой ходят страшные слухи: тогда, признаюсь, и я готов струсить. Да раз это и случилось со мною.

— Знаю, о каком случае вы говорите, ваша милость, — подхватила Нелли, — вы вспоминаете о ночи, которую провели в нашей комнате, где является белая женщина. Помните, я уговаривала вас не ложиться там, но вы посмеялись надо мною и сказали, что не боитесь этих чучел. Нынче ночует там доктор Плот и отвечал мне то же самое. Посмотрим, каким голоском заговорит он завтра.

— Надеюсь, он не увидит того, что видел или воображал видеть я, — сказал сквайр.

— Что ж видели вы? — спросил Джоддок.

— Об этом я не люблю рассказывать, капитан.

— Ах, джентльмены! мы живем в доме, где происходили странные, ужасные вещи, — сказал Иона, качая головою. — Неудивительно, если некоторые из прежних его владельцев не могут покойно спать в своих гробах. Не одна леди Джуга является, вставая из гроба.

— Как, не одна? Кто ж еще? Я никого не видела, кроме белой женщины, — с любопытством спросила Нелли.

— А я видел, — сказал Иона таинственным голосом, — однажды мне представилось привидение в мужской одежде с большою, кровавою раною на груди.

Нелли вскрикнула от страха.

— Кто ж такой был это? — спросил Ропер.

— Его отец, сэр, — шепотом отвечал Иона, показывая глазами на сэра Джильберта, сидевшего у камина. — Покойный баронет, помните, был убит на дуэли сэром Вальтером Физвальтером.

— Ах, какой ужас! — вскрикнула Нелли.

— Да у вас дом населен мертвецами, как видно, — сказал Джоддок. — Надеюсь, по крайней мере, что в моей комнате они не являются.

— Не могу поручиться за это, — важно отвечал Иона, имевший в виду подействовать этим разговором на капитана, которого ему хотелось как-нибудь выжить из дому, — привидения злы и капризны; они часто забавляются тем, что пугают людей.

В эту минуту странный шум послышался на лестнице, которая вела из коридора в общую залу. Все обратили глаза в ту сторону.

V. Привидение

Все с волнением взглянули на лестницу и, к удивлению и ужасу зрителей, появилась на верхних ступенях ее высокая фигура, одетая в латы. Забрало было поднято и открывало бледное, окровавленное лицо рыцаря. Нелли лишилась чувств и упала на руки мужа, который сам, от страха, едва держался на ногах. Остальные собеседники были неподвижны от изумления.

Нет, глаза не обманывают. Призрак идет, грозно стуча доспехами; ступени лестницы трещат под его тяжелыми шагами. Крики Пегги и Дика, раздающиеся из коридора, усиливают впечатление зрителей. Не обращая на них внимания, призрак медленно сходит по лестнице. Ни у кого не достает смелости произнесть слово или сделать движение. Одна Нелли, переставшая кричать, потому что никто не занимался ее криками, шепнула мужу:

— Смотри, Иона, смотри: это один из Физвальтеров. Помнишь портрет в той комнате, где ночует старик?

— Помню, — отвечает Иона, дрожа от страха, — но привидение также очень похоже на Френка Вудбайна.

— Да, да, — сказала она, начав ободряться. Привидение продолжает сходить по ступеням.

Вдруг, сэр Джильберт де-Монфише, обнажив шпагу, бросился на него; но призрак, уже сошедший с лестницы, схватил шпагу своею одетою в железную перчатку рукою и, вырвав ее из руки смутившегося баронета, бросил на пол; потом взял за плечо сэра Джильберта и оттолкнул его на несколько шагов. Крик изумления вырвался у зрителей. Иона бросился бы бежать, если б его не удержала жена, начавшая догадываться в чем дело.

И для всех после схватки баронета де-Монфише с рыцарем стало очевидно, что призрак — не призрак, а живой человек, и всеми овладела досада на обманщика, успевшего наделать столько страха. Иона объявил, что с самой первой минуты догадывался об обмане; Джоддок кричал и грозил мнимому привидению. Флитвик, егерь сквайра, даже помог делом баронету, замахнувшись, чтоб ударить его противника по голове толстым концом хлыста; но шлем защитил молодого человека. Он вырвал хлыст у Флитвика и ударил его по спине.

— Разве не узнали вы меня, что хотели проломить мне голову? Так вот же вам за это, — прибавил он в виде пояснения, решившись явиться под своим настоящим именем, потому что убедился, что не мог пройти в качестве привидения.

— Ах, это вы, Френк Вудбайн! Не деритесь же так больно! — прокричал Флитвик.

— Френк Вудбайн! Так это он! Уничтожу его! — проревел расхрабрившийся Джоддок.

— Ваша милость, остановите капитана! — умоляющим голосом закричала Нелли. — Френк такой милый молодой человек! Не знаю, где он взял себе такой наряд, но, верно, у него не было на уме ничего дурного. Я могу вам объяснить, как он очутился здесь.

— Ты можешь объяснить, негодница? — прошептал Иона.

— Не смейте подходить ко мне! — кричал Френк Джоддоку, шедшему на встречу. — Хоть вы великан, а вам будет плохо. Я теперь не дам себя арестовать!

Но Джоддок был неудержим и наступал на него со шпагою. Френк принужден был употребить в дело хлыст и, обратив храбреца в бегство, остался победителем и шел к дверям, размахивая хлыстом, чтоб защититься от новых нападений. Он думал, что его хотят арестовать, как прежде, и принял Джоддока за помощника двум сторожам, с которыми имел дело.

Сквайр и все, кроме Монфише, хохотали над поражением великана; громче всех раздавался хохот Ионы, с истинным удовольствием думавшего: «Ну, молодец Френк; люблю его за это…»

— Каким же образом очутился здесь Френк? — сказал управитель.

— Я заперла его в подвал, чтоб утаить от ваших полицейских, — сказала Нелли, — и, верно, ему удалось найти из подвала ход сюда.

— Да, по длинным, темным коридорам, — прибавил Френк, — в одном из них я нашел это вооружение и надел его, думая, что найду в зале только хозяев и служителей, которые не узнают меня, приняв за привидение.

— Но на вас кровь! Вы ранены! — вскричала Нелли.

— Маленькая царапина, — отвечал Френк, снимая шлем.

— Пегги! скорее полотенце и воды! — сказала хозяйка, обращаясь к служителям, которые уж отважились появиться в зале. — Да принесите бальзам из моей комнаты.

— Сэр, удержите баронета и его друга, — сказал Ропер сквайру, — они готовы опять броситься на Френка. Скоро я вам объясню все.

Френк смыл с лица кровь; Нелли, заботливо суетившаяся около него, усадила его на стул, причесала ему волоса и лечила рану бальзамом; но лучшее лекарство было то, что отворилась дверь и вошла Роза, спрашивая трактирщика, не видал ли он ее мужа, или не знает ли, где он. Трактирщик указал ей на Френка.

Роза едва узнала его в странном наряде, и вдруг, с криком радости и беспокойства, бросилась к нему.

— Не могу тебя обнять, милая Роза, — сказал он, улыбаясь, — грудь моя слишком жестка. Не знаю, как обнимали рыцари своих жен.

И действительно, Френк казался истинным рыцарем — так шел к нему благородный костюм.

Узнав, как заботливо Нелли ухаживала за ее мужем, Роза искренно начала благодарить ее.

«Что за диво, она не ревнует его, — подумала Нелли. — Нет, я не могла бы так благодарить, если б была на ее месте».

— Но зачем же ты нарядился в латы? — начала расспрашивать Роза, убедившись, что рана мужа ничтожна. — И как они идут к тебе! И что тебя так долго задержало? — Но получив в ответ, что это длинная история, которую расскажет он ей после, Роза совершенно удовольствовалась этим ответом — новая причина удивляться для Нелли. И могла ли Роза не быть довольна и счастлива? Френк здоров, Френк опять подле нее — чего же больше может она желать, о чем беспокоиться или думать?

«Нет, если б мой Иона был так молод и хорош, — думала Нелли, — я допрашивала б его о каждой минуте, проведенной не на моих глазах! Вот странная женщина: нет в ней ни любопытства, ни ревности!»

Не узнав, что случилось с мужем, Роза тихо рассказала ему, что, относительно долга, он не должен беспокоиться, потому что это дело устроилось благополучно, благодаря какому-то доктору Плоту, приходившему к ней вместе с Ропером. Френк видел, что она хочет ему сказать еще что-то, но сказал жене, что успеют переговорить обо всем в подробности завтра.

— А меня уж совершенно успокоили твои слова, милая Роза, — прибавил он, — теперь я могу безопасно возвратиться домой, не боясь тюрьмы. Но ходить в латах неудобно, потому помоги мне снять их и отправимся домой. — Роза и Нелли помогли ему снять рыцарские доспехи. «Теперь ты опять мой прежний Френк», — смеясь, сказала Роза и обняла мужа.

Появление Розы произвело различное впечатление на присутствующих. Сэр Джильберт с капитаном Джоддоком поспешно ушли в свои комнаты. Сквайр смотрел на молодую женщину с восхищением и изумлением и едва удержался, чтоб тотчас же не подойти к ней и не помешать ее разговору с мужем.

— Я должен переговорить с нею, Ропер, — твердил он, — должен переговорить с нею.

— Не теперь, не нынче, прошу вас, — отвечал управитель. — Я приглашу ее с мужем завтра быть у вас, тогда и переговорите обо всем; но предварительно надобно объясниться мне с доктором Плотом. Вы знаете, почему.

— Ничего не знаю; знаю только, что вы меня мучите, Ропер; но будь по-вашему. Если завтра она будет у меня в доме, я подожду; но, понимаете, только под этим условием. Ах, как она мила! Как похожа на мать! Но уйду поскорее. Если не уйду, не удержусь, заговорю с нею. Так до завтра, Ропер, но помните, непременно завтра.

— Непременно, — сказал управитель.

И, не простившись ни с кем, сквайр ушел вместе с Флитвиком; за ними ушел и доктор Сайдботтом, в веселом расположении духа от выпитых пяти стаканов пунша.

Тогда Ропер подошел к Вудбайнам и сказал, что сквайр просит их прийти завтра к нему. Френк охотно согласился. Роза также отвечала, что придет, но покраснела и смутилась. Ее волнение было замечено управителем; но муж, прощавшийся в это время с Неттельбедами, не заметил ничего.

Ропер ушел. За ним ушли и Вудбайны; им было о чем порассказать друг другу дорогою.

Через полчаса все спали в гостинице «Золотого Окорока».

Не спал только доктор Плот.

VI. Голос из-за могилы

Медленно, задумчиво шел он по темному коридору. В раздумье остановился он перед дверью комнаты, столь хорошо ему знакомой, как бы колеблясь отворить ее, и вздохнул, переступая через порог.

Прошедшее воскресло в душе его с поразительною живостью действительности, когда он вошел в комнату. Он увидел себя в полном цвете лет, пылким, страстным юношею, обладателем руки любимой женщины; безмятежное блаженство ждало его. Вот и она, его невеста, его молодая супруга; она в подвенечном платье; сколько красоты, сколько очаровательности в юных чертах ее лица! сколько нежности, сколько любви в ее голосе, в ее взоре! А теперь этот взгляд горьким упреком колет его сердце. Он не думал, что его рана может раскрыться так мучительно.

Но его страдания не кончились. Вот она стоит перед зеркалом, причесывая свои черные волосы; он не может без восхищения смотреть на ее величественную красоту. Зачем нельзя возвратить прошедшего, или изгладить всякое воспоминание о нем? О, если б люди могли вновь переживать свою жизнь, чтоб исправить свои ошибки, насладиться погибшим счастием! Он закрыл лицо руками, как бы желая отогнать от глаз прекрасное, но тяжелое видение; но оно неумолимо носилось перед его памятью. В невыносимой тоске он упал на стул. Мстительные фурии терзали его. Он рыдал; у него вырывались отчаянные восклицания. Он встал и начал неверными шагами бродить по комнате. Он хотел убежать из этого дома; он называл себя безумцем за то, что вошел в него. Нет, он не отступит перед страданьем: быть может, оно утолится. Увы! оно не утоляется. Он подошел к камину. Сколько лет прошло, как он стоял тут… Тогда он был молод и крепок душою, теперь он изможденный старик, изменник без рода и имени. Нет у него детей, не слышал он сладкого имени «отец».

Но это горе еще отвратимо. Гордость восстает против такого решения. Он не будет слушать ее голоса. Смирись, гордец, признай свою вину, проси пощады. Решившись на это, он несколько успокоился; но его угрызения пробудились с новою силою при виде платка, которого он до сих пор не замечал на полу. Подняв его, он вздрогнул, как уязвленный змеею. Он знал, чей это платок, чьею кровью он смочен. Вот и его вензель, вышитый ее рукою!

И восстало новое видение, грознее, мучительнее первого. Туманная заря тускло освещает двух людей, которые дерутся на шпагах. Их секунданты беспокойно следят за каждым ударом, радуясь каждому отраженному нападению, надеясь, что легкая рана окончит бой. Но не того хочет один из дерущихся, мрачный, дышащий только мщением. Он сделал ложный удар — соперник обманулся, открыл себя, и шпага до эфеса погрузилась в его грудь. Он упал; хотел что-то сказать и не мог; он только обратил умоляющий, кроткий взгляд на своего убийцу; но убийца с мстительным торжеством смотрел на умирающего противника, спокойно отирая дымящуюся кровью шпагу. Потом он вырвал листок из своей записной книжки, начертил на нем карандашом несколько слов и, завернув записку в окровавленный платок, отправил эту посылку своей жене; а между тем раненный умер; разошлись свидетели дуэли.

Говорят о наказаниях преступникам. Чем же наказать такого преступника? Всякая казнь мала ему. А люди прощают его! О, как пахнет кровью этот платок! Прочь, прочь платок!

А это что такое? Письмо и чашка. Ужели это также обвинители убийцы? В чашке был опиум. Она отравилась этим ядом — неужели из этой чашки? Письмо адресовано к нему: на адресе ее почерк. Печать цела. Он ломает ее, начинает читать. Голова его кружится; лист надает из его рук. Опомнившись, он пожелал смерти. «Нет, еще рано: мой долг еще не исполнен; мне нужно прежде совершить его». Он начал перечитывать письмо.

«Простите, простите навеки, сэр Вальтер. Не жалейте обо мне: когда вы будете читать эти слова, всякое сострадание будет уже напрасно. Я выпила яд, чувствую, что вечный сон одолевает мною. Невыносимая скорбь заставила меня искать смерти. Умираю, молясь о том, чтоб этот поступок был прощен мне, чтоб прощены были и вы. Да будут услышаны мои мольбы! В последнюю минуту не упрекаю вас; пусть я одна буду виновна в своей смерти. Не в упрек вам говорю и то, что ваши подозрения были несправедливы. Но вы должны знать истину, чтоб ваше заблуждение не погубило и сына, как погубило мать. Я была верна вам, сэр Вальтер; не только делом, ни одной мыслью не изменяла вам жена. Я любила вас, несмотря на вашу оскорбительную подозрительность, несмотря на вашу жестокость. Совесть моя чиста от бесчестия, которым было бы опозорено ваше имя. Но были у меня недостатки, которые казались мне простительны и которых не оправдываю теперь, при дверях гроба, потому что они привели меня к нему. Прежде они казались мне ничтожны; теперь я смотрю на них иначе, и жалею от глубины души, что так поздно поняла их важность. Я была капризна, я слишком полагалась на свое могущество, я любила блистать; я слушала лесть, которую презирала, которая была мне скучна. Мои вкусы сходны были с вашими, но я не показывала вид, что люблю общество, потому что мне хотелось заставить вас повиноваться мне, жертвовать вашими привычками моему желанию. Я была избалована воспитанием; я думала, что мужчина должен быть рабом жены-красавицы, должен покоряться всем ее прихотям, вести образ жизни, какой велит ему вести она. Не оправдываюсь тем, что не знала вашего характера. Я надеялась на твою любовь ко мне, на силу своей красоты, я не предвидела опасностей. Увидев опасность, я не хотела сознаться, что ошибалась, не хотела обнаружить этого перед тобою. Так возник между нами раздор, и ошибки мои стали причиною неисправимых бед. О, пусть моя судьба послужит уроком для других! Но меня можно извинить тем, что я не понимала всей опасности несогласия, основанного на таких ничтожных поводах. Я думала, что твое огорчение — минутное неудовольствие; что, примирившись, ты с новою силою полюбишь меня. Но час примирения не приходил; в твоем сердце пробудились неисцелимые подозрения.

Извиняя себя, я должна извинять и других. Не хочу растравлять твоей раны; но истина требует очистить от подозрений память того, кто был истинным другом твоим и моим, но особенно твоим, сэр Вальтер. Он всегда старался объяснить мне твои прекрасные качества, защищал, если я в чем-нибудь обвиняла тебя. Он не колеблясь указывал мне мои ошибки, говорил, какой вред могут принести они. Он всегда старался примирить нас, и жертвовал собою для нашего сближения, зная, какой опасности подвергает его твоя подозрительность.

Не буду припоминать ужасных обстоятельств, бывших причиною нашего окончательного разрыва. Я знаю, что ты был увлечен страстью и ревностью; я знаю, что ты горько раскаивался в своем поступке: размышление убедило меня в том, и сама я тут в первый раз почувствовала всю пагубность моего безрассудства. Я решилась восстановить себя в твоем мнении полным сознанием всех своих ошибок, просить твоего сострадания и прощения. Я послала за сэром Джильбертом де-Монфише, чтоб он дал мне совет, как лучше исполнить это намерение. И в этом опять я поступила безрассудно; но если б волнение не лишило меня возможности рассуждать, я не назначила бы ему тайного свидания. Потом я узнала, что моя горничная, Элиса Эггс, изменила мне — да простит ей Бог! Едва сэр Джильберт, выслушав мой план, сказал, что вполне одобряет его, что я должна как можно скорее и откровеннее исполнить свое доброе намерение, как явился ты. О, страшная сцена! Бешенство владело тобою. Я усиливалась рассказать тебе все, что пишу теперь. Ты не слушал меня. Я обняла твои колени — ты оттолкнул меня. Только кровь, его кровь могла утолить твою ярость! О, горе! о, горе нам всем!

Оставшись одна, я долго не могла опомниться. Мне казалось, что я видела ужасный, невозможный сон. Страшная истина была однако несомненна. Напрасно посылала я к тебе письма. Я сама пошла в твою комнату — и была отвергнута, жестоко, грубо отвергнута. Но я готова была перенесть все оскорбления, чтоб предупредить роковое бедствие. Оно совершилось, совершилось быстрее, нежели ждала я. Не упрекаю тебя; но если б ты знал, что делаешь, ты не сделал бы этого. О, какая жестокая записка! о, какою чистою кровью омочен твой платок!»

Он остановился. Холодный пот выступил на его лице. Болезненные судороги стеснили его сердце. Он встал, поднял платок и чашку и долго, неподвижными глазами, смотрел на них. Наконец снова сел, чтоб дочитать письмо.

«Страшно изменилась я в эти полчаса, с той минуты, как начала письмо. Яд действует. Но пока не затмились мои чувства, заклинаю тебя, Вальтер, всем, что тебе свято, не покидать нашего младенца: он твой сын. Будь же ему отцом. Это последняя просьба жены, умирающей невинно и прощающей тебе все. Мой бедный сын не будет знать любви и ласки матери — пусть знает хотя любовь отца. Да будет он утешением тебе, Вальтер! Научи его с любовью вспоминать обо мне. И когда придет время, да будет суждено ему насладиться счастьем согласной семейной жизни, счастьем, которого лишены были мы с тобою, Вальтер. Благословляю его, благословляю тебя!»

Он зарыдал.

«Как исполнены мною ее желания! — вскричал он наконец. — Мой сын был покинут, не признан своим отцом! Но мог ли я поступить иначе? Я не знал этого письма! Оно, нет сомнения, с умыслом было утаено от меня. Но кем же? Быть может, тою же рукою, которая теперь положила его сюда с этим кровавым платком. Не Ропер ли сделал это? Нет, не может быть. Но все равно. Я узнал, что нужно мне было знать. Я исполню свой долг, исполню ее завещание!»

VII

Видения

Он не ложился спать; ему было не до сна, и ему не была тяжка бессонная ночь — он успокоился в душе. Успокоился! мог ли он знать покой, пока не угаснет в нем память о прошедшем вместе с жизнью?

И что такое жизнь? Разве не потеряла она для него давно всякую цену? Разве не присоединились теперь к скорби угрызения совести? Черные мысли овладели несчастным стариком. И каково будет ему смотреть на сына, мать которого так несправедливо оскорблял он, покрыл позором, довел до отчаяния? Он не решится никогда посмотреть в глаза своему сыну. Зачем же жить? Правда, милое существо, которое стало подругою жизни этому покинутому сыну, с нежным состраданием к несчастному выслушало его печальную повесть; но и она не возненавидит ли его, когда истина раскроется перед нею вполне? Да, и она не будет жалеть о нем. Он разорвал все узы, связывающие людей между собою; он лишился прав на любовь от людей. В этой комнате уж было совершено самоубийство, пусть же здесь совершится казнь преступника!

Он взял свою шпагу, обнажил ее — еще миг, и все кончено; но одна мысль удержала его руку: он еще не исполнил своего долга; он без того не может расстаться с землею. Он должен признать своего сына, объяснить ему все, дать ему всякую возможность безмятежного счастия, в вознаграждение за лишения, которым его подвергнул. Он должен смыть позор, которым покрыл память своей жены. Он исполнит все это, написав письмо к своему сыну. Тяжела его обязанность, но он не умрет, не совершив того, чем обязан жене и сыну.

Он положил шпагу и взглянул на часы. Три четверти двенадцатого — через час он будет свободен расстаться с ненавистною жизнью. Он раскрыл свой портфель, вынул из него чернильницу и связку бумаг, положил их на стол и придвинул кресла. Он отыскал в бумагах свое завещание, просмотрел его и, запечатав, надписал на пакете: «Мистеру Роперу, душеприкащику Вальтера Физвальтера, баронета».

Потом он начал письмо к сыну. Долго писал он, потому что должен был объяснить ему все. Он заключил его выражением полного удовольствия своего, что сын его нашел себе такую милую, любящую жену, с которою навеки будет счастлив. Он заклинал его дорожить супружеским согласием, как первым, единственным счастием жизни и указывал ему, в предостережение, на свою судьбу.

Он сохранял еще свою решимость расстаться с жизнью; но час размышления проведенный за письмом, несколько утишил его отчаяние, и даже какая-то любовь к жизни невольно высказалась в тех задушевных выражениях, которыми он хвалил счастливую супружескую жизнь сына и благословлял его любящую жену.

О, если б это милое существо было подле него, быть может, он оставил бы мысль о смерти; но теперь он был непоколебим. Он запечатал письмо, вложил в пакет и скорбную исповедь несчастной своей жены. Он делал адрес, как послышался странный шорох, и он поднял глаза.

Какое видение явилось ему! У окна, в лучах месяца, стояла женщина в белом саване. Саван покрывал ее голову, но лицо было открыто. Оно было мертво; глубоко ввалились безжизненные глаза. Он узнал это лицо, эти глаза, устремленные на него. Он хотел заговорить с видением, но язык его был нем.

Тихо подошло видение к его столу, указало на шпагу и торжественно покачало головою, как бы запрещая ему самоубийство. Потом, так же тихо, оно пошло к темному алькову и исчезло в глубине его.

Тут только возвратились к нему силы. Он вскочил, крича «лэди Джуга!» и бросился за нею; но из глубины алькова явилось ему другое видение, еще более ужасное.

Мрачная фигура мужчины, с кровавою раною на груди, стояла перед ним, устремив на него взор — но не мщения, не гнева, а сoстрадания.

Он упал на колени.

— Простите меня! простите! — вскричал он: — клянусь остаться в живых, чтоб посвятить свою жизнь искуплению зла, мною сделанного!

Видение исчезло. Снова тиха и пуста была таинственная комната.

VIII. Бэбби Бэссингворн

Если вы хотите видеть Бэбби в полном блеске ее красоты и очаровательности, вы должны посмотреть на нее, когда она скачет верхом, преследуя лисицу.

Огнем горят тогда выразительные глаза Бэбби, ярче становится румянец щек ее, торжествующая улыбка играет на ее губах. Как легко, свободно, смело сидит она на горячей «Цыганке»! как послушно повинуется ей гордое животное! Со времен Дианы не было такой прекрасной, страстной и искусной охотницы, как Бэбби.

Можно позавидовать сквайру Монкбери, что у него такая племянница. Много было искателей, желавших овладеть этим сокровищем; но напрасны были их усилия понравиться. Сэр Джон Гробхэм получил решительный отказ; тот же ответ был и молодому Чипчезу; тот же ответ и полковнику Клотворти, который грозится с горя застрелиться. Но никто из них не хочет покинуть своих надежд; они продолжают неотступно ухаживать за гордою красавицею, неотступно увиваются около нее. Часто они готовы поссориться между собою, но сквайр успокоивает их взаимную ревность, говоря, что ни один из них не предпочтен другим.

Бэбби — гордость и радость сквайра. Она будет и его наследницею; потому-то все молодые помещики Эссекского Графства состоят или хотели бы состоять в числе ее женихов. Нельзя исчислить, сколько стаканов кларета Гробхэм выпил за ее здоровье, и с каждым стаканом он вздыхает все громче и печальнее, пока, наконец, свалившись под стол, не забывает своего горя. Клотворти прозою и стихами прославляет ее в своем клубе, и вдруг, пресекая поток красноречия, вынимает пистолеты и уверяет, что в сию же минуту прекратит свое горькое существование. Никто его не останавливает, потому что это повторяется каждый вечер. Юный Чипчез не так скорбен, потому что утешается, думая о своих личных преимуществах над соперниками, и надеется восторжествовать. Мы можем уверить его, что надежды очень часто бывают обманчивы.

Не одни молодые сквайры без ума от Бэбби. Уилль Крен, главный стремянной, приходит в восторг, когда Бэбби ему улыбается; Том Дин, его помощник, также бывает наверху счастья от ее улыбки; даже угрюмый старик Поль Флитвик преклоняется пред очаровательною охотницею. Все, старые и молодые, щеголи и простолюдины с восхищением слушаются приказаний ее серебристого голоса. Но наше знакомство с прекрасною охотницею начинается не на охоте; наша история происходит во время сильного рождественского мороза, и, к общему сожалению в доме сквайра, об охоте нельзя и думать. Одна отрада остается в такую неблагоприятную погоду — заботиться о благосостоянии собак, чтоб они готовы были к лучшему времени. Этим и занимается почтенный сквайр с милою своею племянницею.

Вот она. Действительно очаровательная девушка. Румянец здоровья покрывает щеки; карие глаза светятся беспечною веселостью; густые каштановые волоса рассыпаются бесчисленными локонами, столь привлекательными для Гробхэма, что он клянется, что не пожалел бы тысячи фунтов за один из них, и стал бы до конца жизни носить его в медальйоне на груди. Бэбби несколько загорела от солнца — ведь она вечно на чистом воздухе — но этот загар чрезвычайно идет к ней. Так думает и Чипчез, а он хороший судья в подобных делах. Черты ее лица не совершенно правильны, но ни один скульптор не мог бы изваять ничего столь прелестно-кокетливого, как ее вздернутый носик, как ее подбородок с легкою выемкою, как ее полные, свежие губки. Бэбби высока, тонка, стройна, гибка. Дивно идет к ней темно-синяя амазонка, шитая серебром.

Она стоит середи двора. Перед нею проводят собак, и она рассуждает о них с Уиллем Креном и Полем Флитвиком. Но вот часы на башне пробили девять; пора идти завтракать. Но где же дядя? Она его не видала все утро. Что с ним? Она знает, что вчера он воротился очень поздно; быть может, он выпил лишний стакан пунша и теперь нездоров? Уилль Крен успокоивает и вместе удивляет ее своим ответом:

— Сквайр ныне встал очень рано. Он в седьмом часу утра пришел на конюшню и послал трех верховых: одного за доктором Сайдботтомом, другого — за мистером Ропером, третьего — с письмом к доктору Плоту, старику-джентльмену, остановившемуся в «Золотом Окороке».

Тут подходит толстый дворецкий, мистер Мосскроп, и докладывает, что сквайр не может явиться к завтраку в столовую: он будет завтракать в своем кабинете; о своем здоровье он просит мисс Бэссингборн не беспокоиться: у него только легкая головная боль, которая теперь проходит; но ему нужно пересмотреть бумаги по важному делу и ему нельзя их оставить. Если приедут гости, два джентльмена, которых он приглашал вчера, то он просит мисс Бэссингборн принять их.

— Кто ж такие эти джентльмены? — спрашивает она.

— Сэр Джильберт де-Монфише и капитан Джоддок.

— Вот и едут, верно, они, — заметил Уилль Крем, — я слышу лошадиный топот. Ну да, это они: вот выезжают из аллеи. В малиновом плаще — это сэр Джильберт, а высокий мужчина в синем — верно, капитан Джоддок.

— Какая скука! Что я с ними стану делать? — с досадою говорит Бэбби, — дядюшка всегда так делает: приглашает к себе гостей и оставляет меня скучать с ними. Но что ж делать? прогнать их нельзя.

— Никак нельзя, мисс, — подтвердил дворецкий. — Сквайр именно изволил приказать: «Скажи моей племяннице, Мосскроп, чтоб она была к ним внимательна».

— Объясни им это, Уилль, — сказала Бэбби, — и постарайся, если можно, проводить их.

Но или он не умел исполнить поручения, или гости были навязчивы — посланный скоро воротился к Бэбби вместе с ними.

Сэр Джильберт почтительно поклонился Бэбби, но девушка очень холодно отвечала на его любезность. Зато мистер Мосскрос рассыпался в учтивостях:

— Сейчас будет готов завтрак, сэр Джильберт, — заключил он свою длинную речь, — ваших лошадей поставят к яслям. Сквайр, изволите припомнить, просил вас быть совершенно как дома.

— Какой вежливый и распорядительный у вас дворецкий, мисс Бэссингборм! — сказал Монфише, когда дворецкий пошел хлопотать о лошадях и завтраке.

— Он слишком надеется на благосклонность дядюшки, — холодно отвечала Бэбби, не смотря на Монфише. Почти всякий другой на месте молодого баронета был бы испуган таким приемом, но самоуверенность поддерживала в нем надежду.

— Я должен просить извинения, что сделал визит в такой ранний час, — сказал он, — но мой старинный друг, сквайр, приглашал меня так обязательно, и мое нетерпение видеть особу, о которой слышал я столько увлекательного, было так велико, что…

— Молчать, Щеголь, молчать! — сказала Бэбби, грозя одной из собак.

— Я много слышал о красоте мисс Бэссингборн, — продолжал Джильберт, нисколько не смешавшись, — но все описания далеко ниже того, что я вижу.

— Ударь Щеголя хлыстом, Флитвик, чтоб он замолчал, — сказала Бэбби. — Не угодно ли вам посмотреть наших лошадей, сэр? — отрывисто прибавила она, обращаясь к Монфише.

— С большим удовольствием, если я должен провожать вас.

— Я хотела сказать Уиллю Крену, чтоб он шел с вами, но если вы непременно хотите…

— Можете ли вы сомневаться в том? — любезно вскричал Монфише.

— Я не люблю комплиментов, — капризно перебила Бэбби.

— А я никогда не говорю их, — отвечал невозмутимый баронет, — и мне кажется, что невозможно говорить комплименты мисс Бэссингборн.

— Это невыносимо, сэр Джильберт, — вскричала Бэбби, — вы, кажется, считаете меня дурочкой.

— Я считаю вас очаровательным существом.

— Я вовсе не очаровательна, и ненавижу тех, которые говорят мне подобный вздор.

— В таком случае вы должны ненавидеть всякого мужчину, который говорит с вами.

— А что ж, если б и так? Но собаки и лошади мне нравятся, потому что не говорят глупостей.

— Но вы не можете оскорбляться неизбежным удивлением вашей красоте.

— Но если удивление перестает быть скромным и принимает форму лести, оно делается оскорбительным, и я принимаю его как оскорбление. Я не люблю людей, которые выказывают свое красноречие на мой счет.

— С вашим умом нельзя бояться этого, мисс Бэссингборн; но вот к нам идет мой друг, капитан Джоддок. Позвольте вам представить его.

«Какое забавное создание!» — подумала Бэбби, смотря на гиганта, который самодовольно вышагивал своими длиннейшими ногами, поправляя галстух и парик, и воображая себя необыкновенно грациозным и очаровательным.

Но Джоддок ошибся в своих расчетах на изящество манер. Раскланиваясь, он так замахал шляпою, что возбудил негодование подозрительного Харона, который с лаем бросился на Джоддока, сопровождаемый полдюжиною товарищей. Флитвик одним словом мог бы остановить стаю, но он заметил, что Бэбби с насмешкою кивнула ему головою, и предоставил гиганту самому управиться с врагами. Сэр Джильберт также улыбался; но Джоддоку было не до шуток: он деятельно отбивался от собак пинками, преусердно размахивая своими ботфортами; наконец, видя, что число неприятелей все возрастает, обратился в бегство и, перепрыгнув через низенький забор, устремился в парк. Флитвик, Уилль Крен и вся прислуга разразилась громким хохотом, держась за бока, и уж поэтому не могли они остановить собак. Несмотря на длину своих ног, Джоддоку не удалось бы спастись от преследователей, если б Френк Вудбайн, шедший поперек дороги, не остановил собак известными охотничьими криками. Тогда Уилль Крен и Том Дин, другой стремянной, сняли бедного гиганта с дерева, на которое взобрался он для безопасности. Джоддок искал глазами своего избавителя, но молодой человек ушел уж из виду.

Бэбби забавлялась только началом этой сцены; но когда бегство капитана придало азарт собакам, она тотчас же послала Уилля Крена и других вслед за стаею, чтоб остановить ее и предупредить опасность. Однакож едва ли успели бы они защитить ноги Джоддока, если б не помог ему незнакомец. Бэбби пошла на встречу капитану и изъявила ему свое сожаление о неприятности, которой он подвергался; но глаза плутовки противоречили словам, и Джоддок недоверчиво улыбнулся.

— Куда же скрылся мой избавитель, Френк Вудбайн? — сказал он, оправившись от страха.

— Так это был Френк Вудбайн? — живо спросила Бэбби и покраснела, заметив, что неосторожно выказала свое участие к этому молодому человеку. Ее смущение не ускользнуло от внимания баронета.

— Да, это был он, только не в охотничьем платье, а одет как джентльмен.

— Верно, надел платье своего господина, — сказал Джоддок.

— Странно! Зачем же он шел сюда? Вы знаете его, мисс Бэссингборн? — спросил Монфише, пристально смотря на Бэбби.

Но смущение девушки уж прошло и она отвечала с величайшей, по-видимому, наивностью:

— Да, я знаю его; но странно, что он так рано очутился в нашем парке.

— Очень странно! — повторил молодой баронет.

— Удивительно, что он оставляет свою хорошенькую жену дома одну — правда ли, Джильберт? — с хохотом проревел Джоддок, лукаво подмигивая своему покровителю.

— Гм! — сказал Монфише, показывая ему взглядом, чтоб он замолчал.

— Ну, пожалуй, я нем, как рыба, — отвечал капитан.

— Что ж вы можете сказать о жене Френка Вудбайна? — вскричала Бэбби, презрительно смотря на него.

— О, ничего, кроме хорошего; скажу только, что она слишком хороша: не такому бы мужу быть у ней — вот и все.

— Не вам бы это говорить, после услуги, которую Френк оказал вам, — резко сказала Бэбби.

— Что это значит? она обиделась. Какие у них отношения? — шепнул Джоддок своему приятелю.

— Между ними есть что-то, но что именно — еще не могу понять, — отвечал баронет, также шёпотом, — держи ухо востро, Джоддок, и сказывай мне все, что заметишь.

Джоддок отвечал лукавою усмешкою, говорившей: «Пожалуйста, только предоставьте это дело капитану Дж.; от капитана Дж. ничто не укроется».

Пока они разговаривали между собою, Бэбби, соскучившись их обществом, пошла к конюшне. Они последовали за нею. Тут Монфише оказал себя таким знатоком лошадиных достоинств, что значительно поднялся во мнении Бэбби; она велела вывести даже свою «Цыганку», которой прежде не хотела ему показывать.

— Что вы скажете о моей любимице? — сказала она, погладив свою лошадь, прекрасную, стройную, пылкую, но повиновавшуюся малейшему движению своей госпожи.

— Я не видывал подобных! — с энтузиазмом вскричал Монфише.

— Правда, ей нет подобных, — с удовольствием подтвердила Бэбби, — но только на охоте можно вполне оценить ее.

— Я надеюсь, что буду иметь к тому случай, — сказал баронет.

— Вы не поверите, одушевляясь, — продолжала Бэбби, — как она быстра, как она смела! Она летит как молния, когда охотничьи рога протрубят, что лисица найдена.

— О, какое чудное удовольствие охота! — с восторгом вскричал Монфише. — Я не дивлюсь, что вы так ее любите, не дивлюсь, если вы совершаете чудеса на такой превосходной лошади.

— Да, я хорошо охочусь; но это исключительно заслуга «Цыганки»: только на ней могу я так скакать.

— Лучше сказать: только вы умеете так скакать на ней, — любезно заметил баронет.

— Я вам сказала, что терпеть не могу комплиментов. Хвалите мою лошадь, сколько угодно, она стоит того, но не смейте обижать ее вашими комплиментами мне. — И Бэбби снова начала осыпать похвалами свою лошадь и описывать ее достоинства на охоте. Смирно стояла Цыганка, ласкаемая маленькою ручкою госпожи; но вдруг насторожила свои чуткие уши.

— Что с тобою, моя милая? что ты? — заботливо спросила Бэбби. Через минуту послышался топот, потом взъехали на двор три джентльмена, на бойких лошадях.

— Это, конечно, ваши обожатели, мисс Бэссингборн? — сказал сэр Джильберт.

IX. Гробхэм, Чипчез и Клотворти

Женихи в один миг соскочили с лошадей, увидев Бэбби, и стояли перед нею со шляпами в руках. Гробхэм был недурен собою, но в лице его не было никакого выражения, если не называть выражением кислой сантиментальности. Кланяясь Бэбби, он смотрел на нее тоскливыми глазами, и эта чувствительная мина была очень смешна в тридцатилетнем толстяке, на щеках которого сиял румянец, которым они были одолжены кларету. Юный Чипчез был высок, сухопар, беловолос и с бледно-голубыми глазами. Полковник Клотворти был старше обоих своих соперников и толще Гробхэма. Подбородок его, хотя чисто выбритый, синел, потому что Клотворти имел густые черные волоса. Лицо его было красно, глаза также красны, потому что он очень любил выпить. Жирные руки его не знали перчаток.

— Не стойте без шляп, джентльмены: вы простудитесь, — сказала Бэбби. — Чему я обязана таким ранним визитом? Охоты не будет нынешний день — вы, конечно, это предвидели.

— Мисс Бэссингборн спрашивает: по какому случаю имеет удовольствие видеть нас так рано, — сказал Гробхэм Чипчезу, сам, видимо, затрудняясь ответом.

— Скажите ж ей причину, разве вы не можете сказать? — отвечал Чипчез.

— Нет, пусть скажет полковник, — возразил Гробхэм.

— Жду ваших слов, полковник, — сказала Бэбби.

— Так и есть, — заметил полковник, — мистер Гробхэм никогда не умеет сказать что нужно. Итак объясню в чем дело. Вчера мы все втроем ужинали в гостинице Топора и Бутылки, в местечке Брентри…

— Это постоянная гостиница нашего клуба, — заметил Гробхэм.

— Не прерывайте меня, сэр, или рассказывайте сами, — обидчиво вскричал Клотворти. — Мы, как я уж говорил, ужинали…

— И пили пунш, полковник, — прибавил Чипчез…

— За здоровье мисс Бэссингборн, — дополнил Гробхэм, бросая умильный взгляд на Бэбби.

— Позволите ли мне досказать, господа?.. — закричал раздраженный Клотворти. — Мы пили за здоровье мисс Бэссингборн тост, предложенный мною…

— Извините, полковник, я имел удовольствие предложить тост за здоровье мисс Бэссингборн, — возразил Гробхэм, — пили мы все, и вы в том числе, но предложил я.

— Вы, сэр? — крикнул Клотворти, побагровев и топнув ногою от бешенства. — Как? вы смеете говорить при мне и в присутствии мисс Бэссингборн, что вы предложили тост за ее здоровье? Припомните, сэр, какой неприятности вы однажды подвергались… я, ч… возьми, повторю вам этот урок! — И он грозно взмахнул хлыстом.

— Фи, полковник! вы заставите меня удалиться, если будете продолжать в подобном тоне, — сказала Бэбби. — Посмотрите, вы напугали даже мою милую Цыганочку.

Клотворти просил извинить его увлечение, простительное, по его мнению, в столь важном случае, потому что он никому не уступит чести предложить тост за здоровье мисс Бэссингборн; между тем Чипчез старался знаками объяснить Бэбби, что тост был предложен им, Чипчезом.

— Коротко и ясно, мисс Бэссингборн, — заключил Клотворти, — вчера мы с общего согласия решились… — и он остановился, в совершенном замешательстве.

— Продолжайте же, полковник, — закричал Чипчез.

— Нет, ч… возьми, не могу! — возразил полковник. — Мистер Гробхэм охотник говорить, пусть скажет он.

— Одно одобрительное слово от мисс Бэссингборн — и я готов раскрыть всю свою душу, — чувствительно вскричал Гробхэм.

— Ничего не понимаю из ваших слов, джентльмены, — с усмешкою сказала Бэбби. — Позвольте ж мне предложить вам ясный и простой вопрос: завтракали ли вы?

— Завтракали вы, господа? — сантиментально повторил вопрос Гробхэм, обращаясь к товарищам. — Что до меня, я живу исключительно любовью. Другой пищи мне не нужно.

— Недостаточный провиант! — заметил Джоддок своему покровителю. — Но, канальство, с виду он толст, как будто кушает исправно.

— Мы с полковником еще не завтракали, — сказал Чипчез: — а не завтракали именно потому, что, вследствие решения, принятого нами вчера, должны были ныне съехаться на завтрак к вашему дядюшке, а потом переговорить с ним о важном деле.

— Дядюшка, кажется, не может видеться с вами за завтраком, джентльмены, — отвечала Бэбби, — потому что занят каким-то серьёзным делом. Но, вероятно, он скоро кончит его, и тогда вы можете с ним увидеться. А пока прошу вас в столовую, позавтракать со мною.

Очарованные таким приглашением, джентльмены пошли за Бэбби, выражая свой восторг каждый своим стилем. Бэбби казалась им обходительнее, нежели была когда-нибудь, и каждый выводил из этого благоприятные для себя предзнаменования. Утомившись такими надеждами, они могли заняться другими мыслями и обратили внимание на сэра Джильберта, который дружески пожал им руки и рекомендовал своего приятеля. Затем вся компания отправилась в комнаты.

X. Что такое видел Монфише из окна

Родовой дом сквайров Монкбери был построен во времена Иакова II-го, если не раньше; но его заботливо поддерживали. Западный фасад был украшен двумя башнями, круглые окна которых выходили на внутренний двор замка. Дом был окружен обширным парком и садами. Все вместе представляло прекрасный вид.

Бэбби с гостями вошла в обширную столовую, убранную дубовыми панелями; вся остальная мёбель была также дубовая, современная построению дома. Завтрак был уже подан. Доктор Бош, капеллан сквайра, хозяйничал за столом, не забывая и себя, потому что почтенный доктор любил покушать. Нашедши себе отличного сподвижника в капитане Джоддоке, он в одну минуту почувствовал к нему сильное расположение, и дружба их скрепилась взаимным уважением. На другом конце стола сидели Монфише и Гробхэм, подле Бэбби. Бедный Гробхэм не прикасался к блюдам, даже не допил чашки чаю, упиваясь только созерцанием своей соседки. В самом деле, Бэбби была прелестна, и Монфише, по примеру своих новых знакомцев, не замедлил влюбиться в нее. Быстро бледнел в его воображении образ Розы Вудбайн, и скоро она была забыта для очаровательной племянницы сквайра.

Но Бэбби с улыбкою слушала комплименты, которые расточал ей Монфише наперерыв с другими тремя джентльменами; и когда она, по окончании завтрака, удалилась из столовой, ни один из ее поклонников не мог похвалиться тем, что умел привлечь к себе ее благосклонность. Самолюбие Монфише было затронуто и он мысленно поклялся не отступать, не одержав победы над соперниками. Гробхэм вздыхал и горько издевался над своею злосчастною судьбою. Чипчез подтвердил, что эта девушка — загадка. Клотворти утешался пуншем. Джоддок и Бош одни были в хорошем расположении духа, благодаря множеству опорожненных бутылок.

— Ну, джентльмены! пора приниматься за дело, — закричал Клотворти, вставая со стула. — Мы не можем лично переговорить с сквайром, так напишем ему.

— О чем же? — спросил Монфише.

— Ну, разумеется, о его племяннице, — отвечал Клотворти. — Мы хотим жениться на ней.

— Но как же это? Ведь жениться можно будет одному, а не всем троим, — улыбаясь, заметил баронет.

— Сквайр должен выбрать из нас, кто ему лучше всех нравится — вот этого-то мы и требуем, — вскричал Клотворти. — Еще стакан пуншу, Мосскроп, да принесите нам перьев, чернильницу, бумаги — слышите?

Дворецкий поклонился и ушел.

— Ч… возьми, если он выберет не меня, застрелюсь тут же, не сходя с места! — продолжал Клотворти. — У меня и пистолет готов, в кармане!

— Пожалуйста, будьте с ним осторожнее, полковник, — сказал Гробхэм, — мне страшно и смотреть на такие опасные вещи. Нет, если мне придется расставаться с жизнью, я утоплюсь.

— Я не располагаюсь умирать, — с довольною улыбкою заметил Чипчез, — я приехал с тем, чтоб победить.

— Вам победить? Дудки! — презрительно возразил Клотворти.

— Позволите ли мне приписать и свое имя к вашим, полковник? — сказал сэр Джильберт.

— Гм! не умею, что вам сказать на это, — сомнительно отвечал полковник.

— Пусть себе подписывается, у него нет никаких надежд на успех, — шепнул Чипчез.

— Если сэр Джильберт включается в число женихов, включаюсь и я! — закричал Джоддок.

— Включаюсь и я, — сказал доктор Бош.

Капеллан был вдовец и, несмотря на свои пожилые лета, питал тайную надежду получить руку Бэбби, хотя совершенно неизвестно, на чем основывалась его надежда, потому что Бэбби была далека от того, чтоб и предполагать в нем подобную мысль.

— Как это можно! сквайр подумает, что мы смеемся над ним, и посмеется над нами, — сказал Клотворти.

— Напишем же каждый отдельно, — заметил Гробхэм.

— Я придумал другой план, — вскричал Джоддок, — бросим жребий. Выигравший напишет сквайру один; все проигравшие должны будут поддерживать его предложение. Что вы на это скажете, джентльмены?

— Согласны, согласны! — закричали все, кроме Клотворти, который, однакож, должен был покориться большинству.

Джоддок вытащил из своего поместительного кармана кости. Клотворти бросил первый: легло только восемь очков. С досадою топнул он ногою и приготовился вынуть пистолет. За ним бросил Чипчез: легло десять очков. Юноша торжествовал.

— Погодите, погодите! — сказал Бош и взял кости в свою очередь. Легло только девять. Победа оставалась за Чипчезом. Гробхэму легло только пять: — вечное несчастие! В отчаянии, он вырвал у себя целый клок волос. Теперь дошел черед до гиганта. Двенадцать очков!

— Браво! брависсимо!

— Передайте кости мне! — сказал Монфише. — Также двенадцать! Победа не решена. Мы с вами, капитан, должны снова бросить жребий.

С яростью бросает капитан кости. Только три очка!

— Теперь легко победить! — кричит Монфише и выбрасывает опять двенадцать очков. — Победа за мной, джентльмены! — говорит он, улыбаясь и потирая руки.

Он садится и, в восторге, пишет сквайру письмо, в котором предлагает свою руку и богатство его «милой племяннице». Между тем Клотворти готовит другое письмо, в котором, от имени всех остальных джентльменов, просит сквайра принять предложение баронета. Письмо это подписывают все проигравшие соискатели. Оба письма запечатаны и переданы Мосскропу, для немедленного доставления сквайру Монкбери.

Несчастный Гробхэм едва не падает в обморок при уходе посланника; Клотворти и Чипчез бледнеют; Монфише не может удерживать своего восторга. Джоддок, от нечего делать, подходит к большому круглому окну и смотрит на террасу. Через минуту он поспешно оборачивается и манит сэра Джильберта к окну.

— Посмотрите-ка! — шепчет он ему, торжествуя. — Верите теперь, что от капитана Дж. ничто не укроется?

— Ну, что же такое? У окна в нижнем этаже стоит молодой человек, спиною к нам; лица его не видно. Кто это?

— Это Френк Вудбайн. Вот он обернулся сюда лицом — видите? он?

— С кем же он так жарко рассуждает? — вскричал Монфише, испугавшись мысли, пробужденной в нем ревностью.

— А вот увидите, — отвечает гигант, подавляя улыбку. — Счастливый плут этот егерь!

Монфише едва верит глазам. У окна показалась прекрасная головка.

— Так он говорит с Бэбби! Дерзкий! как мог он осмелиться думать о Бэбби? Что за диво? Он обнимает и цалует ее.

В бешенстве, Монфише стучит кулаком по окну — прекрасное видение исчезает в тот же миг; уходит и Френк, по-видимому, смущенный.

— Через несколько минут вы узнаете свою судьбу, — сказал доктор Бош, подходя к Монфише, — я не сомневаюсь, что вы будете счастливейшим из людей.

— Не знаю, оправдаются ли наши надежды, — с горечью отвечал баронет. — Я раздумал быть женихом, и сейчас же пишу об этом сквайру.

— Что это значит? — вскричал Гробхзм, подбегая к Монфише. Клотворти отводит его в сторону.

— Вы не имеете права так скоро изменять ваших намерений, сэр Джильберт. Вы должны объяснить нам причины такой странной перемены, — говорит полковник грозным голосом.

— Не хочу вам объяснять ничего, — отвечал Монфише. — Повторяю только, что отказываюсь от руки мисс Бэссингборн.

— Но я требую объяснения, сэр! — закричал Клотворти.

— Требуете? — сказал Монфише, выведенный из терпения. — Я не признаю вас судьею над моими поступками и не хочу с вами говорить.

— Так я же вам скажу…

— Полковник, вы слишком горячитесь, — прервал его Бош. — Конечно, сэр Джильберт поступает очень странно, отказываясь от предложения через минуту после того, как сделал его, но у него вероятно есть на то свои особенные причины…

— Но, ч… возьми, ведь мы все ходатайствовали за него, стало быть, замешаны в этом деле. Он должен жениться, если сквайр согласен. А если не женится, должен драться с нами всеми…

— Да, да, драться с нами, — подтвердили Гробхэм и Чипчез.

— Как вам угодно, джентльмены, но я не женюсь на мисс Бэссингборн, — отвечал Монфише.

— Конечно не женитесь без ее согласия, — сказала Бэбби, входя в комнату.

В одно время с нею, только через противоположную дверь, вошла Роза Вудбайн. Увидев баронета и других джентльменов, она хотела уйти назад, но Монфише остановил ее.

— Роза, я должен переговорить с вами, — сказал он. — Ваш муж совершенно недостоин вашей любви. Он обманул вас, жестоко обманул вас!

— Не держите мою руку, сэр Джильберт. Я вовсе не хочу слушать вас.

— Вы думаете, что я обманываю вас? Нет, я говорю правду, клянусь вам. Сейчас я видел, как он обнимал молодую и прекрасную девушку, которая родом своим гораздо выше его и вас, Роза, хотя далеко, далеко ниже вас красотою.

— Мы видели, как они с нею цаловались, — подтвердил Джоддок, — он ее цаловал, мистрисс Вудбайн. О, как это дурно! О, как это низко, особенно, когда своя жена так хороша! Еслиб я был на вашем месте, я отмстил бы изменнику.

— Вы легко можете отмстить ему, Роза, — сказал Монфише, — бежим со мною, милая Роза.

— Да, бежите с нами, бросьте изменника, — подтвердил Джоддок.

— Оставьте меня в покое, сэр Джильберт, или я должна буду просить защиты у джентльменов.

— Уже ли вы не ревнуете мужа, Роза? — с удивлением сказал баронет, опуская ее руку.

— Нисколько не ревную, потому что совершенно уверена в нем.

— Но, клянусь вам, я видел, как он обнимал мисс Бэссингборн, и обнимал очень нежно, — сказал Монфише.

Роза, по-видимому, не встревожилась этим.

— Что такое вы толкуете о мисс Бэссингборн? Кто обнимал ее? — спросил Клотворти, подходя, вместе с другими женихами, к разговаривающим.

— Потерпите, господа, немного: скоро все объяснится, — отвечал Монфише.

— Мы требуем немедленного объяснения, — вскричал Клотворти, — мы не позволим говорить дурно о мисс Бэссингборн.

— Мисс Бэссингборн очень благодарна вам, джентльмены, — сказала Бэбби, выступая вперед, — но она может защитить себя сама. Пойдем со мною, мой друг, Роза. Ваш муж у нас в доме. Я дожидалась вас.

Роза пошла за нею, дверь затворилась. Джентльмены остались одни в столовой.

— Что за чудеса! — вскричал баронет. Его восклицание было повторено всеми.

XI. Объяснения, примирения, общие восторги

Пойдем в кабинет сквайра. Здесь Монкбери, в качестве мирного судьи, разбирает дела, мирит поссорившихся, определяет наказания виновным; здесь он принимает своих фермёров, помогает бедным, щедрою рукою раздает пособия.

Комната убрана очень просто. Большой дубовый стол и несколько дубовых стульев — вот вся мёбель. Над камином висит портрет его отца, генерала Монкбери. В комнату ведут двое дверей. Одна дверь обыкновенная; другая закрыта большими японскими ширмами.

Сквайр сидит спиною к столу, лицом к камину; лицо почтенного джентльмена озабочено. Подле него сидят доктор Сайдботтом и мистер Ропер. Сайдботтому очень хочется узнать, по какому делу пригласил его сквайр; сквайру также хочется рассказать, в чем дело; но он боится показаться смешным, и не решается начать разговор о том, что его занимает; в противность своему обыкновению — идти смело прямою дорогою, он толкует о пустяках: о том, получит ли Иона окорок, о возвращении Монфише, о том, что молодой баронет наделал в Лондоне много долгов. Мистер Ропер знает, чем заняты мысли сквайра: приехав за полчаса до Сайдботтома, он имел продолжительный и серьёзный разговор с хозяином.

Но уклончивость и нерешительность не в характере сквайра; он наконец приступает к объяснению:

— Вам, конечно, будет очень странно услышать, доктор… только, пожалуйста, не смейтесь, или я перестану говорить. Вы удивитесь, узнав, что я, которого вы считали старым холостяком, был…

— Продолжайте, продолжайте, сэр, слушаю с величайшим вниманием, — ободрительно сказал Сайдботтом, стараясь удержаться от улыбки, потому что замешательство сквайра было очень комично.

— Ну, расскажите ему вы, Ропер; у меня, хоть режьте, язык не поворачивается.

— Сквайр желает сообщить вам, доктор, свою тайну, которую доселе скрывал по уважительным причинам, — сказал Ропер. — Его замешательство происходит от опасения, что вы осудите его…

— То есть, сочтете меня дураком, или хуже дурака. Уж непременно сочтете, я знаю, — вскричал Монкбери, вскочив с места и принимаясь поправлять дрова в камине.

— Ну, что я скажу — еще неизвестно, — ободрительно возразил Сайдботтом, — я человек снисходительный.

— Знаю, знаю; но от меня вы не могли ожидать подобной штуки; не поверите, если и сказать вам. Это противно моему правилу, что холостая жизнь лучше всего. Это глупость, над которою смеюсь я в других, а сам ее сделал. Смейтесь же теперь надо мною.

— Так ли я понимаю ваши слова, сквайр: вы были женат?

— Ну да. Стало быть перед вами не старый холостяк, а вдовец. Вот в чем штука. Могли ли вы ожидать от меня такой глупости? Ха, ха, ха! Ну, смейтесь же надо мною.

— Не над чем смеяться, сквайр. Дело очень натуральное. Я даже угадываю, почему вы до сих пор скрывали свой брак.

— Самолюбие, доктор, самолюбие — моя слабость! Брак у нас был тайный, потому что отец мой, человек гордый (и сквайр взглянул на строгие черты портрета), высоко ценил свою знатность и не позволил бы мне жениться на дочери простого пастора. А потом я молчал из ложного стыда, чтоб не показаться изменником правилу, к которому привык, защищаясь от невест любовью к холостой жизни. Слабость, доктор, смешная слабость. Моя жена была мисс Лесли, дочь нашего старого пастора.

— Вот этим вы меня удивляете, сэр. Я помню мисс Лесли, это была девушка очаровательная. Так вот почему она уехала отсюда. Я не воображал, что она была замужем, и теперь вижу, как неосновательны были мои предположения. Жаль, если старик, ее отец, и мать также не знали о браке. Это их успокоило бы. Мисс Лесли уехала в Комберлэнд; но что с нею было после — я не слышал.

— Она умерла там еще при жизни моего отца, — печально сказал сквайр, — потому-то я и не мог тогда признать нашего брака.

— Вы должны были признать его после, когда стали полным господином своих поступков, — сказал Сайдботтом, — этого требовала честь ее памяти; а тем более было это необходимо, если у вас были дети.

— Правда ваша, доктор, правда. Я сделал важный проступок. Хочу по крайней мере теперь его загладить.

— Значит, у вас есть дети?

— Дочь мою вы знаете: Бэбби не племянница, а младшая дочь моя.

— Так у вас есть и старшая дочь? Где ж она?

— Я укажу вам ее через несколько времени; а пока скажу, что не знал до вчерашнего дня о том, что она жива. Она была увезена от матери еще в младенчестве, и потом я не мог отыскать ее следов. Теперь, благодаря Роперу, все для меня объяснилось, и дочь возвращена мне.

— Остальные подробности вы сообщите мне, когда найдете удобным; но я, кажется, угадываю их, — сказал Сайдботтом. — Знает ли ваша племянница, то есть дочь, о своем родстве с вами?

— Знает, но еще не все. Бедная моя жена обещалась не открывать никому, что мы повенчаны.

Сайдботтом покачал головою; но его упреки были подавлены в зародыше появлением дворецкого с докладом, что приехал доктор Плот.

Обрадовавшись, что избавился этим от замечаний Сайдботтома, сквайр пошел навстречу своему старинному приятелю, который медленно вошел в кабинет. На лице старика отражались следы страданий, которые вынес он в предыдущую ночь; но в осанке его сохранилось обыкновенное достоинство.

— Милый сэр Вальтер! — вскричал сквайр, когда удалился дворецкий, — как рад я видеть вас здесь! Как добры вы, что приехали на мое приглашение! Сейчас объясню, зачем вам было необходимо приехать сюда. Но прежде садитесь, садитесь.

— Благодарю, Монкбери, — сказал сэр Вальтер, в изнеможении опускаясь на стул. — Не думал я, чтоб нам с вами случилось встретиться, а особенно мне быть здесь. Но, слава Богу, я здесь, и у меня еще достанет силы высказать вам все, что нужно. Очень рад, что застаю здесь также вас, доктор Сайдботтом, и вас, мистер Ропер. Вы на меня пристально смотрите, верно, удивляясь, что я так изменился в одну ночь. Да, тяжела была эта ночь! Я в несколько часов состарелся на двадцать лет. О, какая ночь! какая мучительная ночь! Но она принесла мне пользу: я теперь не тот, как прежде; во мне исчезла гордость, неуступчивость. Я смирился, раскаиваюсь, умоляю о прощении.

— Это прекрасно, сэр, — сказал Сайдботтом, — вы теперь можете облегчить вашу совесть от тяжелого бремени. В нас вы найдете участие, симпатию, помощь.

— Мужайтесь, сэр Вальтер, мужайтесь! — сказал сквайр, пожимая его руку. — Мы все несвободны от слабостей и проступков.

— Мои слишком тяжелы, Монкбери, — отвечал он, печально склонив голову. — Слушайте же мою исповедь. Нынче, вы знаете, я ночевал в доме, который прежде принадлежал мне; я ночевал в комнате, с которою связаны ужасные воспоминания. Едва переступив порог ее, нашел я письмо, которым рассеялись мои злобные, мучительные подозрения, письмо от моей покойной жены, доказывающее невинность ее и несправедливость моей жестокой ревности.

Волнение старика было так велико, что несколько минут не мог он говорить.

— Вообразите мое отчаяние… нет, вы не можете вообразить его: у вас на совести нет таких преступлений. Я покушался на самоубийство. Меня удержала мысль, что прежде я должен восстановить честь жены. Я кончил письмо и готов был расстаться с ненавистною жизнью, но меня остановили таинственные, грозные видения.

— Не отчаивайтесь, сэр Вальтер, — кротко заметил Сайдботтом, — истинное раскаяние всегда служит залогом прощения. Вы можете еще загладить, хотя отчасти, зло, в котором себя обвиняете.

— Да, многое невозвратимо, но многое можно исправить, — сказал Монкбери. — У вас есть сын, отвергнутый вами. Примиритесь с ним.

— Это мое единственное желание, — отвечал Физвальтер, — затем я и писал бумагу, о которой говорил вам: она возвращала сыну право на мое имя и наследство, потому что я хотел умереть в ту же ночь; она оправдывала память моей жены. И теперь я пришел сюда, чтоб просить вас, Монкбери, быть исполнителем моей воли, как бы меня не было уже в живых. Передаю вам эту бумагу и скроюсь навсегда от света.

— Зачем же? Я употреблю все силы, чтоб удержать вас от этого, — кротко, но твердо сказал сквайр. — Вы еще можете быть счастливы, наслаждаясь счастием сына. Поговорите с ним, он здесь, в моем доме.

— Нет, я не могу взглянуть ему в лицо! — с смущением вскричал сэр Вальтер, вставая, как бы с тем, чтоб бежать от сына. — Возьмите, передайте ему этот пакет. Он объяснит ему все. Я ему буду писать.

— Нет, вы не уйдете, не видев его, — возразил сквайр, удерживая сэра Вальтера. — Не бойтесь укоризн, он не будет упрекать вас.

— Не упреков боюсь я: их легче вынесть; но нежность его убьет меня.

— Э, э! Нечего вас слушать. Ропер, скажите Эльюрду Физвальтеру, что отец желает его видеть.

— Погодите хоть минуту! — умоляющим голосом вскричал старик. Но Ропер ушел. Сэр Вальтер жадно и вместе боязливо устремил глаза на дверь. Послышались быстрые шаги.

— Идет! идет! — с радостью и боязнью повторял бедный отец.

Дверь отворилась и вошел, в сопровождении Ропера, молодой человек, которого мы знали под именем Френка Вудбайна.

Молча взглянули друг на друга отец и сын, и остановились, как бы оцепенев от волнения; но миг — и Эльюрд Физвальтер бросился в объятия отца.

Сцена была трогательная. Сквайр утирал глаза, Сайдботтом и Ропер откашливались.

— Двадцать лет я не знал этой радости! — вскричал наконец сэр Вальтер, — мы не расстанемся теперь, милый сын мой. Простил ли ты меня?

— Батюшка!.. — рыдая, сказал Эльюрд.

— Вот видите, вышло по-моему, сэр Вальтер, — вскричал сквайр. — Видно, уж нынче такой день, что все раскаиваются и получают прощение. Доходит очередь и до меня. Но ваш батюшка слаб, подайте ему кресла, Эльюрд.

— Сын мой, сын мой, как мог я покинуть тебя! — говорил сэр Вальтер.

— О, как мог и я покинуть свою дочь! — сказал сквайр.

— О какой дочери говорит он? — спросил Физвальтер.

— О моей жене, батюшка, — отвечал Эльюрд.

— Так, так, о ней, — повторил сквайр. — Странно все это устроилось. Если б мы нарочно задумали так сделать, не удалось бы так хорошо. Ведь вы не будете недовольны тем, сэр Вальтер, что ваша невестка моя дочь?

— Недоволен? Жена Эльюрда сокровище! Немного на свете таких счастливцев, как он. Да благословит их Бог всегда жить так, как жили они до сих пор.

— Дай Бог! — вскричал сквайр. — Но пора сознаться мне перед дочерью. Где Роза?

— Она с мисс Бэссингборн, — сказал Эльюрд.

— То есть с своею сестрою, Бэбби Монкбери — конец всему маскараду. У меня две дочери, сэр Вальтер: Роза — старшая, Бэбби — младшая. Обе мои наследницы.

— Розе не нужно обижать сестру, — сказал сэр Вальтер, — у Эльюрда довольно своего богатства. Мое имение принадлежит ему. Я при жизни, теперь же, передаю ему все.

Эльюрд хотел возражать, но отец был непреклонен.

— Не могу только передать тебе своего баронетского титула, но и он скоро перейдет к тебе, — сказал старик.

— Вы отнимаете у меня Розу, — улыбаясь заметил сквайр, — и Бэбби хотят отнять у меня. Женихов у ней бездна. Вот не дальше как час назад, получил я письмо с предложением от сэра Джильберта де-Монфише, и с ним вместе другое письмо, в котором несколько джентльменов просят меня не отказывать сэру Джильберту. Но согласиться я не могу? если б даже Бэбби не чувствовала к нему нерасположения, потому что, по словам Ропера, Монфише наделал долгов.

— Это еще не беда, — сказал сэр Вальтер, — он может исправиться, сердце у него доброе; состояние его только расстроено, но еще не промотано. Если у него будет хорошая жена, он будет также хорошим человеком. Мы об этом еще поговорим с вами, любезный друг; а теперь, отвечай мне на один вопрос, Эльюрд, пока не пришла еще сюда твоя жена: знает она, что ты мой сын?

— Нет, батюшка. Простолюдином считала она меня, когда полюбила меня, и я охотно остался бы для нее навсегда Френком Вудбайном. Она знала мое истинное имя, но не доспрашивалась, почему я переменил его на другое. И она сама только нынче поутру из письма мистера Ропера узнала, что мать ее была законною супругою сквайра Монкбери.

— Значит, это дело кончено, — сказал сквайр. — Желал бы я, чтоб не нужно было мне объясняться и с Бэбби.

— Бэбби также все знает, — отвечал Эльюрд. — Я, как пришел сюда, пересказал ей сущность письма мистера Ропера, и она была так восхищена, что обняла меня, не замечая, что сэр Джильберт смотрит на нас. Впрочем, она и прежде знала о нашем родстве; мы даже виделись с нею несколько раз. Одно только оставалось для нас тайною до нынешнего утра: что мать Бэбби и Розы была вашею законною супругою, сэр. Одно из моих свиданий с Бэбби даже было замечено Полем Флитвиком.

— Так вот измена, свидетелем которой был Флитвик! — улыбаясь сказал сквайр. — Не сбудется же надежда Ионы доказать, что вы с Розою не можете получить окорок.

— Это решит суд присяжных, — заметил Ропер.

— Я уверен в решении, — отвечал сквайр, — такой счастливой парочки, как Эльюрд и Роза, не найдешь нигде. Но где же она? Роза! Роза! — закричал он, идя к дверям. — Где ты, мой дружок?

— Иду, — отвечала она.

— Идешь к отцу, — вскричал сквайр, обнимая ее. — Бог да благословит тебя, милая Роза! Как ты похожа на свою мать! — и сквайр снова принялся утирать глаза, в чем ему подражали почти все.

— Как же теперь звать вас, дядюшка: дядюшка или папа? — весело сказала Бэбби, вошедшая вместе с Розою.

— Разумеется, папа, — вскричал сквайр, протягивая ей руку. — Я, просто, не стоил бы такого счастья! Пусть же все нынче веселятся! Готовить пир для всей прислуги! Выкатить бочонок самого крепкого эля, взять из моего погреба самого лучшего вина! Пусть все пьют за здоровье моих дочерей! Целую неделю… мало, целый месяц мой дом будет всем открыт: пусть все пируют! Пригласить всех моих фермеров, пригласить и соседей, всех, и своих и чужих: пируем все! Ропер, ступайте, соберите всю прислугу: надо познакомить их с моими дочерьми! Постойте, постойте! у нас есть гости, пригласите сюда и их. Пируем все! — Ропер ушел распорядиться исполнением этих приказаний. — Теперь надо мне переговорить с тобою, Бэбби, — сказал сквайр, отводя ее в сторону, — как тебе нравится сэр Джильберт де-Монфише? Не правда ли, славный молодой человек?

— Ах, папа, я всего только раз еще видела его. Но он очень недурен собою и, кажется, очень хороший молодой человек.

— Так вот он сватает тебя. Что ты ему на это скажешь?

— Решительно: «нет!» Скорее умру девушкою, нежели пойду за него!

— Жаль бедняжку! — сказал сквайр.

— Не жалейте, папа; он сейчас говорил, что раздумал жениться на мне.

— А, знаю, в чем штука! Он видел вот этого юношу, — сказал сквайр, указывая на Эльюрда, — и не понял, какие между вами отношения. Это мы уладим. Спрашиваю только, нравится ли он тебе?

— Я не изменю своего ответа, папа.

— Вспомни, ведь он баронет.

— Помню, и все-таки не пойду за него.

— Ведь он богач! Сколько у него земли! какой дом! какие лошади!

— Нет, нет и нет.

В эту минуту вошел Монфише с другими джентльменами.

— Очень рад, господа, видеть вас, — сказал сквайр, пожимая руки гостей. — Вы пожаловали очень кстати: у меня праздник. Я всегда рад гостям, а теперь вдвое. Хотел бы, чтоб со мною теперь были все мои друзья. Ропер, верно, объяснил вам все, так рекомендую вам моих дочерей.

Начались всеобщие поздравления. Восхищенный сквайр, ударив по плечу Боша, закричал:

— Вот он меня венчал; он вам расскажет все, как было.

— С удовольствием, сэр, — отвечал капеллан.- 1729 года, мая месяца, 1-го числа, высокородный сквайр Марк Монкбери, холост, и Грэс Лесли, дочь мистера Лесли, пастора, девица, сочетались законным браком. Бракосочетание совершал пастор Иеремия Бош (то есть ваш покорнейший слуга). В книгу записал Роджер Боус, причетник церкви Малого Донмо. Вот вам и все, как записано в книге. Пересказано с подлинным верно.

— Теперь и тебе пора, Эльюрд, объявить жене, кто ты, — сказал сыну сэр Вальтер.

— Роза, — сказал Эльюрд, цалуя руку жены, — у меня была от тебя одна только тайна. Теперь нет нужды скрывать ее. Ты дочь одного из знатнейших людей нашего графства; надобно же узнать тебе, что и муж твой равен тебе по происхождению.

— Как бы не равен! — закричал сквайр, — нет, ваш род древнее моего. Физвальтеры известны с XII века.

— Видите, что оно значит? — заметил Джоддок своему приятелю, — ведь я так и говорил, что у Френка в лице что-то особенное. Что за превращения! Остается только превратиться доктору Плоту. Я уверен, сейчас окажется, что он вовсе не доктор Плот.

— Молчи! — с затаенным бешенством сказал Монфише, — я уж догадываюсь, кто он. И если действительно…

Монфише стиснул зубы от ярости.

— И вот мой батюшка, — продолжал Эльюрд, подводя Розу к своему отцу, — вот мой батюшка, сэр Вальтер Физвальтер.

— Мой старый друг! — закричал сквайр.

— И мой смертельный враг, — прошептал Монфише, хватаясь за шпагу.

— Ч…. возьми! Так это Физвальтер! — сказал про себя Джоддок, — у них выйдет ссора, лучше удалиться от неприятностей.

И гигант потихоньку пробрался к дверям.

Между тем старик обнимал и благословлял свою невестку.

— Ты извинишь теперь меня, Роза, что я незванный был у тебя вчера: я хотел убедиться, что правду говорят о вашем семейном счастии, потому что, к сожаленью, я не верил его возможности на земле. Теперь уверился. Мой сын счастлив тобой.

— Я столько же счастлива им, — отвечала Роза, — мы блаженствовали в нашем домике, будем также любить друг друга всегда и везде.

— О, я не могла бы находить счастья в послушании мужу! Я не люблю слушаться, люблю жить, как мне хочется! — вскричала Бэбби.

— Моим законом было бы исполнение всех ваших желаний, — нежно сказал Гробхэм, падая на колени.

— Моим блаженством было бы повиновение вам, — воскликнул Чипчез, следуя его примеру.

— Я старался бы во всем угождать вам, — произнес Клотворти, также падая на колени.

— Я замучила бы вас, джентльмены, — весело сказала Бэбби, — правда ли, папа? Я охотница мучить и ссориться.

— Ты не получишь окорока, если выйдешь замуж, — сказал сквайр, улыбаясь.

— Не получу; да это и невозможно; никто его не получает. А пока не найдутся счастливые супруги, которые получат окорок, я не хочу верить супружескому счастью и не пойду замуж. Вот мой последний ответ, джентльмены; можете встать с колен.

Злополучные искатели пошли от суровой красавицы, деля друг с другом свои горести.

Между тем сэр Джильберт де-Монфише, не принимая участия в этом фарсе, угрюмо стоял в отдалении; весь побледнев, подошел он к сэру Вальтеру и, мрачно смотря ему прямо в лицо, сказал:

— Так вот он, сэр Вальтер Физвальтер! Наконец-то мы встретились. Я громко называю его убийцею.

— Откажитесь от этого слова, сэр Джильберт! Откажитесь от этого слова, или вы будете отвечать за него мне! — вскричал Эльюрд.

— Я очень рад, что вы готовы отвечать передо мною за поступок вашего отца, — отвечал Монфише. — Я не мог бы вызвать на смертный бой старика. Вы можете драться. Повторяю свои слова. Я называю его…

Эльюрд бросился на Монфише, но отец удержал его.

— Не касайся его, сын мой, оставь его, пусть он имеет дело со мною.

И, схватив железною рукою руку баронета, старик отвел его в сторону и сказал: «Да, вы должны мстить мне за смерть отца, сэр Джильберт. Если моя кровь нужна вам, я открываю свою грудь вашей шпаге. Но ни моя рука, ни рука моего сына не поднимется против вас. Выслушайте меня. Вы помните, — продолжал он, понижая голос, — в каких обстоятельствах встречался с вами я, под именем Джона Джонсона, помните, как я спас вас от негодяев?»

— Вы дали мне взаймы денег и помогли мне защититься от нападающих.

— Их было много, — продолжал сэр Вальтер, — и вы могли убедиться, что я умею владеть шпагою. Следовательно не из робости я отказываюсь от битвы, но, как я сказал, вы можете вполне отмстить мне.

— Кончили вы, сэр? — нетерпеливо сказал Монфише, усиливаясь освободить свою руку.

— Нет, — продолжал сэр Вальтер, еще более понижая голос. — Вы разорились, сэр Джильберт; вы проиграли все в карты. Ваши поместья назначены в продажу…

— Я беден, но не обесчещен. Оставьте ваши назидания, сэр Вальтер.

— Я говорю правду, а не назидания. Вы задолжали жидам и ростовщикам. Я следил за вами…

— Позвольте спросить, с какою целью? — гордо сказал Монфише.

— Чтоб спасти вас. Я знаю негодяев, жертвою которых вы сделались. Я знал также, что напрасно было бы предостерегать или останавливать вас. Можно было только помешать исполнению их планов. Это мне удалось, не скажу, чтоб удалось без пожертвований с моей стороны; скажу только, что вы не теряете ничего. Если опыт научил вас быть осторожнее, вы остаетесь в выигрыше, а я буду доволен, если эта услуга искупает мою вину перед вами.

— Как понимать ваши слова, сэр Вальтер? — сказал Монфише, с изумлением смотря на него.

— Я хочу сказать, что ваши векселя выкуплены мною и возвращаются вам изорванными. Вы полный владелец своих поместий, которые освобождены от долгов. Довольно ли вам этого, или еще нужна моя кровь?

— Мне нужна только ваша дружба. Вы благородный человек, сэр Вальтер.

— Жалкий слепец! я думал, что продолжаю мщение, спасая сына того, кого считал губителем своей чести; а я только искупал свою вину перед ним. Я не стою ни похвалы, ни благодарности. Требую только одного: чтоб вы изменили свой образ жизни, потому что я не всегда буду вашим опекуном. И лучшее средство исправиться — женитьба.

— Я женюсь, сэр Вальтер; нужно только найти невесту.

— Почему же вы не сватаете младшей дочери сквайра?

— О, если б он и она согласились!

— Монкбери! — закричал сэр Вальтер, обратившись к сквайру, — мы помирились с сэром Джильбертом, и мне приятно сказать вам, что поместья нашего молодого друга совершенно свободны от долгов. Потому он возобновляет предложение, о котором вы знаете, и просит руку вашей дочери.

— Что-то скажет Бэбби? — сказал сквайр.

— Я уж говорила, — кокетливо отвечала Бэбби, — что не пойду замуж, пока будет выдан кому-нибудь в награду донмовский окорок: тогда только я поверю, что замужняя жизнь может быть счастлива.

— В таком случае мы не отказываемся от надежды, — сказали Гробхэм и его соперники-приятели. — Неттельбеды наверное получат окорок.

В это время вошел Ропер и доложил сквайру, что, по его приказанию, вся прислуга собралась в зале. Монкбери, взяв за руки своих дочерей, пошел в залу, сопровождаемый всем обществом. Громкие, радостные восклицания приветствовали в зале появление сквайра; он чувствовал себя невыразимо счастливым в ту минуту. Все умолкло, когда он рекомендовал своих дочерей собравшейся толпе. Потом раздались восклицания громче прежнего. Ободренные благосклонною улыбкою новых своих госпож, некоторые смельчаки бросились пожимать им руки; за этими передовыми последовала вся толпа, и общий восторг не знал пределов.

По окончании церемониального представления занялись приготовлением пира, какого не бывало еще в доме Монкбери, славимшемся пирами. Радостная весть быстро разнеслась повсюду, и со всех сторон начали сходиться фермеры сквайра, с женами и детьми. Веселые крики и пир продолжались с полудня до полночи. Пришли даже Иона и Нелли, сошлись и присяжные окорока; пришли и музыканты, игравшие накануне в гостинице; начались танцы и шумно продолжались чуть не до рассвета. Бэбби была в таком хорошем расположении духа, что танцовала со всеми своими женихами. Сэр Вальтер один не принимал участия в празднике и, успокоенный его отсутствием, капитан Джоддок осмелился появиться в обществе, которое удивил своим аппетитом и восхитил своими веселыми песнями.

XII. Последняя ночь в таинственной комнате

Сэр Вальтер, как мы заметили, не принимал участия в общей веселости; он чувствовал, что своею печалью нарушит радость пира, и рано поутру возвратился в донмовскую гостиницу. Сквайр удерживал его у себя, но старик был непреклонен, и Монкбери мог вынудить у него только обещание приехать опять завтра.

— Мой дом — ваш дом, — говорил он, — вы и ваши друзья всегда будут самыми приятными для меня гостями.

— Друзей у меня и прежде было мало, а теперь и вовсе я не обременю вас ими, — сказал старик, горько улыбаясь.

— Как знать? иногда встречаешься с людьми, которых не надеялся видеть, которых считал навеки потерянными, — значительным тоном отвечал сквайр.

Пока прощался старик с сыном и невесткою, сквайр отправил Ропера с какими-то поручениями. По дороге в Донмо, сэр Вальтер заехал в старое приорство, где были погребаемы члены его семейства. Долго и горячо молился он над памятником жены, и вдруг ему послышался в темном склепе шорох шагов. Накануне, зашедши в склеп, когда шел взглянуть на Розу Вудбайн, сквайр также слышал этот шорох; но тогда он принял это за обман воображения. Теперь странный шорох слышится опять, слышится ясно. Мороз пробежал по жилам сэра Вальтера. Осматривая памятник, он находит на нем письмо; на адресе его имя, написанное знакомою рукою; это уж не может быть обманом чувств: чернила еще свежи… Боже! ужели она жива? Сделав над собою страшное усилие, он распечатал письмо и прочитал:

«Будьте спокойны духом, сэр Вальтер: худшее прошло. Возвратитесь в гостиницу и ночуйте в комнате, где провели предыдущую ночь. В полночь все объяснится вам».

«Она жива! она жива! — вскричал он с восторгом, — известие о ее смерти было сказкою! Я увижу ее! О, какая отрада!»

Полный радости и надежды, вышел он из темного склепа.

В гостинице встретила его Пегги, распоряжавшаяся приемом гостей во время отсутствия хозяев. С удивлением нашел он в гостинице Ропера, которого считал оставшимся в доме Монкбери, и начал догадываться, что Ропер участвовал в поразительных явлениях, которые изумили его в старом приорстве.

Не теряя времени, сэр Вальтер отправился в таинственную комнату, куда Пегги, днем не боявшаяся привидений, смело понесла ему завтрак. Но самонадеянность ее была наказана: в темном коридоре встретила она такие ужасы, что громко закричала и уронила из рук блюдо. Вышедши взглянуть на причину ее страха, сэр Вальтер увидел женщину с блуждающими взорами, покрытую лохмотьями. Он узнал в ней Элису Эггс, клевета которой была причиною стольких несчастий. Она упала к его ногам.

— Прощаю тебя, — сказал сэр Вальтер, — и да простит тебя Бог!

— Так вы знаете, что моя госпожа была невинна? — воскликнула Элиса, — я пришла открыть вам это, очистить свою совесть, чтоб не умереть без покаяния. Я была наказана за свой тяжкий грех; несчастье меня преследовало с той поры, нищета и мученья совести терзали меня! О, я убийца! нет мне прощения!

— Она сама простит тебя, потому что она жива.

— Жива!.. Нет, я не поверю этому! Мы двадцать лет считали ее умершею!

— Ты увидишь ее. Ступай домой и дожидайся, пока я пришлю за тобою нынче ночью.

Медленно шло время для сэра Вальтера. С нетерпением ждал он полночи, сто раз перечитывая письмо жены, чтоб убедиться в том, что не воображение обманывает его, а действительно в его руках письмо жены.

Стемнело, и Пегги, сопровождаемая, для безопасности, Керроти Диком, принесла свечи.

— Привидение не пришло еще к нему, — заметила она своему спутнику, — но видно, он ждет его. Когда он пошлет за Элисою, я опять пойду за нею, посмотреть, что тут делается. А ты проводишь меня? — Дик с неохотою согласился, и они удалились.

Ожидаемый час настал. Бьет полночь.

Едва замолк бой часов, послышался шорох в таинственном алькове. Занавес приподняла чья-то рука и перед сэром Вальтером стояла женщина, одетая в белом.

Это была лэди Физвальтер.

Она была бледна, как тень, и муж не знал, загробное явление, или живое существо видит он. Но она со вздохом протянула ему руку; он упал на колени, умоляя страдалицу о прощении, покрывая руку ее поцалуями, рыдая и не помня себя от восторга.

«Да, это она! Она жива! Но волосы ее поседели, глаза ее ввалились… да, это она!»

Долго не мог он собраться с мыслями, но она обняла его, подняла с колен и посадила рядом с собою. Тогда-то мог он, несколько успокоившись, выслушать и понять ее рассказ.

Она лежала без чувств, была близка к смерти, но Ропер, прибежавший в числе первых на известие о ее отравлении, выслав из комнаты всех остальных, дал ей противоядие и успел возвратить ее к жизни. Сначала она вознегодовала на своего спасителя, потом, утешенная советами мистера Лесли, примирилась с жизнью, но хотела, чтоб все считали ее умершею. Для этого были приняты все предосторожности, и никто не подозревал, что леди Физвальтер осталась в живых. Она жила в совершенном уединении; только Ропер и Лесли навещали ее. Домтк, в котором она поселилась, примыкал к саду старинного дома Физвальтеров, и она могла по ночам приходить в свою комнату. Два или три суеверные простолюдина, ее видевшие, разнесли молву о привидении. Она воспользовалась этим слухом, чтоб являться чаще; тогда целая половина дома была оставлена пустою, и она могла почти постоянно проводишь время в своих прежних комнатах. Так прошло много лет. Она не знала участи своего сына и мужа. Оба считали ее умершею. Но надежда увидеть их, оправдаться перед мужем, поддерживала ее. Ропер не давал ей унывать, твердя, что настанет время, когда сэр Вальтер поймет истину. Теперь это время настало и она благодарит за то Небо.

В свою очередь, сэр Вальтер рассказал ей все, что случилось в последнее время, сказал, что нашел сына, с восхищением говорил о нем и его милой жене. Одно только обстоятельство требовало еще объяснения и сэр Вальтер с боязнью приступил к нему.

— Когда ты явилась мне вчера, и я хотел идти за тобою, другое видение восстало пред мною. Что ты знаешь о нем?

— Не знаю ничего, — отвечала она.

— Так это фантом, вызванный моим воображением, настроением к чудесному. Помолимся же за упокоение души нашего несчастного друга, соедини свои мольбы с моими, чтоб он из-за гроба простил меня.

И они преклонили колени в пламенной молитве. Она облегчила их сердца.

Тогда была призвана Элиса Эггс и получила кроткое прощение от своей госпожи. Раскаяние и волнение несчастной преступницы были так сильны, что ее ослабевший организм не вынес их: на утро она умерла, но умерла с миром в душе.

XIII. Амурат

Прошло около шести месяцов; настал июнь, в полной красоте своей.

Под деревьями перед гостиницею Золотого Окорока весело сидело большое общество, наслаждаясь прекрасным вечером, а отчасти также и превосходным пуншем Ионы. Тут были почти все молодые люди и девушки, выбранные для присуждения окорока; тут же сидели доктор Бош, капеллан сквайра, Уиль Крен и несколько почетных донмовских горожан. Все они были приглашены Ионою Неттельбедом на маленькую пирушку, в ожидании великого события, которое должно совершиться завтра.

Завтра день присуждения окорока, и сердце Ионы полно радостных надежд. Он уверен в своем торжестве. И как не быть уверену? Оба супруга приготовились самым удовлетворительным образом, без малейшей запинки, отвечать на все вопросы. Множество свидетелей подтвердят их слова. Правда, Эльюрд Физвальтер и его жена также кандидаты на получение награды, но Неттельбеды стоят в списке под первым нумером, следовательно, если не найдется против них улик, они и получат окорок.

Один только человек опасен Ионе. К счастью, этот враг далеко, и не явится завтра свидетельствовать против Неттельбедов; капитан Джоддок давно удалился из Донмо, по каким-то неизвестным, но, вероятно, не приносившим ему чести причинам. Потому Иона спокоен и счастлив.

Весело пировал он, когда подъехала чельмсфордская почтовая телега, которая в начале нашего рассказа привезла в гостиницу доктора Плота. Теперь также привезла она Неттельбеду странного гостя: величественно сидел в телеге громадный турок, в широчайших белых шальварах, в шитых туфлях, в пунсовой куртке, шитой золотом, с ятаганом в серебряной оправе за поясом, с огромною чалмою на голове, вооруженный щегольским кинжалом и ятаганом в серебряной оправе. Очарователен показался этот турок Нелли, прельщенной его черною бородою и черными глазами.

— Говорит по-английски ваш турецкий джентльмен? — спросил Иона у кондуктора, пока Керроти Дик и Пегги переносили в гостиницу чемодан приезжего.

— Вразумительно говорит, — отвечал кондуктор Бен.

Иона с учтивым поклоном обратился к турку и спросил, что угодно будет ему приказать?

— Салам алейкум, — в чисто восточном духе отвечал турок, — мне угодно, любезный хозяин, переночевать в вашем караван-сарае. Заплатите же за проезд мой кондуктору.

— Заплатить? сколько же, сэр? — с любезностью вмешалась в разговор Нелли.

— Дайте этой неверной собаке секин. Аллах, Аллах! я забыл, что неверные собаки не знают наших денег. Дай ему, прекрасная неверная, серебряную монету. Я сосчитаюсь с твоим отцом.

— Это не отец, а муж мой, господин турок, — сказала Нелли.

— Бисмиллах! неужели муж? Старая неверная собака не стоит быть мужем такой красавицы. Ты была бы украшением султанского сераля!

— Что за невежда! — проворчал Иона, — говорит, что я не стою своей жены, называет меня старою неверною собакою!

— Позвольте узнать ваше имя и звание, — прибавил он вслух.

— Амурат, янычарский ага, — с достоинством отвечал турок.

— Слышишь, Иона? какое громкое имя!.. Амурат, яны… яны… не знаю, как и выговорить, какой-то ага, — повторила Нелли.

— А вот я докопаюсь, много ли правды в этом имени, — с неудовольствием сказал Иона, — разве ты не видишь, глупая, что это капитан Джоддок?

— Правда, правда твоя, это он. Но турецкая одежда и борода сначала обманули меня.

— Меня не так легко надуть, — отвечал Иона. «Но за каким делом он воротился к нам?» — добавил он мысленно.

— Ха, ха, ха! Да вы узнали меня! — проревел гигант. — А ведь я вас не обманываю: теперь я в самом деле не англичанин, а турок, и не Джоддок, а янычарский ага Амурат!

— Стало быть вы отуречились? — вскричала Нелли.

— Да еще как отуречился! совершенно отуречился! а почему? хотелось пожить по-турецки! Ведь у них бывает по шести жен.

— Шесть жен! Ах, какие ужасы! — воскликнула Нелли.

— Ну да; а у меня осталось в Константинополе шесть жен, не считая дюжины разных одалык[2].

— Ах, разбойник! — пробормотал Иона, — да как это шесть жен не свернули ему голову? иной раз и с одной бываешь жизни не рад.

— Да как же это вы отуречились, и откуда взяли столько жен? — спросила Нелли.

— А вот, пожалуйста набейте мне трубку, милая Нелли, я вам и расскажу все по порядку, — отвечал гигант. — Да садитесь же вот тут, подле меня, прибавил он, усаживаясь на скамью, по-турецки поджав ноги и затягиваясь табачным дымом. — Садитесь же подле меня. Расскажу вам все, с начала. Уехав отсюда — помните? пробрался я в Гервич, там встретил своего старинного приятеля Кокрайна; он ехал торговать в Константинополь и взял меня с собою. Таким-то способом очутился я в Стамбуле. У турок были тогда разные войны; я отличился; меня сделали пашою, обещали сделать янычарским агою под условием, чтоб я отуречился. Я подумал, подумал — и отуречился. Но, по несчастию, вздумала влюбиться в меня Бадур, любимица султана. Я не устоял против ее красоты. Начались у нас свиданья. Нам изменили. Ее зашили в мешок и бросили в море. Я убежал на корабль моего друга в ту самую минуту, как он снимался с якоря, и скоро мы были в Англии, именно, пристали в Саутэнде вчера, а нынче я, как видите, уж здесь.

Рассказ янычарского аги всем показался очень любопытен, и доктор Бош предложил выпить здоровье Амурат-паши. Это было исполнено с радостью всеми.

— Кондуктор Бен хочет поговорить с вами, кажется, о турецком паше, — сказал Ионе Керроти Дикк.

— Хорошо, сейчас приду; а пока дай ему стакан элю, — отвечал Иона и хотел идти, но Амурат-паша остановил его:

— Я рассказал вам свои приключения; теперь ваша очередь, любезный хозяин, сообщить мне, что здесь было нового с моего отъезда. Верно, надобно вас поздравить с получением окорока?

— Награда не была еще присуждаема, капитан; Баронский Суд, который дает ее, не собирался всю зиму. Только завтра будет первое заседание, и мы наверное получим окорок, капитан.

— Я не капитан, а паша, то есть фельдмаршал. Так надеетесь получить награду? Держу десять против одного — не получите.

— С вами нельзя держать пари: вы забываете свое слово, паша; ведь мы с вами уж держали пари. Вы закладывали 10,000 фунтов против пятидесяти — припомните.

— А! очень рад, что вы напомнили, — закричал Джоддок, — ведь, по условию, мне следовало получать с вас гинею каждую неделю. Сколько же прошло недель? — двадцать пять; вы должны мне двадцать пять гиней.

— Мы поговорим об этом завтра, — сказал Иона, — а теперь выпьем еще по стакану пунша.

— Я докурил трубку; милая Нелли, набейте и закурите мне ее, как всегда делала моя любимая черкешенка.

— Нелли не будет вам делать того, что делала черкешенка, — подозрительно вскричал Иона.

— Конечно, не буду без твоего позволения, душенька, — сказала Нелли, набивая трубку, — но ты наверное позволишь.

— Почему же не позволить? набить трубку еще не важность, — отвечал Иона, обрадованный ласковым тоном жены. — Посмотрите, паша, какая примерная жена Нелли: ничего не делает без позволения.

Керроти Дик опять напомнил Ионе, что кондуктор его дожидается, но Ионе опять нельзя было уйти, потому что Джоддок сказал:

— Да, я радуюсь, глядя на милую Нелли: у нее характер уступчивый и любезный. Но скажите мне, каково поживают наши общие знакомые, например, Физвальтеры, или Вудбайны, как мы звали их в старину?

— Живут очень хорошо, — отвечал Иона, — теперь пока у сквайра Монкбери, а когда отстроится дом, который он купил им, будут жить по соседству.

— А сэр Вальтер живет с ними?

— Да, с ними; его супруга, лэди Физвальтер, также. Старушка мистрисс Лесли также поселилась вместе с внукою. Все они живут подобру поздорову, — прибавил Иона, чтоб, отделавшись за один раз от всех вопросов паши, скорее уйти к Бену кондуктору.

— А каково поживает мой приятель, Джильберт? — продолжал Джоддок.

— Сэр Джильберт совершенно переменился: бросил и карты и бутылку.

— Вот как! Уж не женился ли он?

— Нет еще, но, вероятно, скоро женится. Исполнение его желаний зависит от исполнения нашего желания. Мисс Монкбери, вы помните, паша, сказала, что пойдет замуж только тогда, когда кто-нибудь получит окорок. Завтра мы получим его, и мисс Монкбери даст слово сэру Джильберту, — отвечал Иона и, не дожидаясь дальнейших расспросов Амурата, пошел к Бену кондуктору.

— Что нового, Бен? — сказал он, отведя его в сторону.

— А вот посмотрите это объявление, — отвечал Бен, подавая Ионе афишу, украшенную грубым рисунком, — вот это нарисован турецкий великан, а слова прочитаете сами.

Иона с удивлением прочитал:

«Балаган Шипсгенка, в Чельмсфорде, близь Каменного-Моста. В сем балагане показывается необыкновеннейшая и любопытнейшая редкость: Битва Тамерлана с Баязетом. Роль Баязета будет играть Амурат, знаменитый турецкий великан. Цена за вход 1 пенни!!!»

— Так вот в чем штука! — сказал Иона.

— Ну да, — подтвердил Бен, — я вижу, он пускает вам пыль в глаза. Вот я вам говорю, кто он такой. Только он уехал из балагана не спросившись хозяина. Нынешний день ему следовало играть в балагане поэтому объявлению, а он бежал, взяв деньги вперед и Шипсгенк везде его ищет, и говорит, что посадит в тюрьму. А он спрятался у меня в сарае, и Шипсгенк не догадался поискать его там; а я пожалел его выдать — (Бен не почел нужным прибавлять, что получил за свое сострадание гинею от беглого турка). — А если он вам будет надоедать, дайте только знать хозяину балагана, Шипсгенку, и он его заберет в свои лапы, поведет в балаган и посадит в тюрьму.

— Прекрасно, прекрасно! — вскричал Иона, — сейчас же пошлю верхового в Чельмсфорд к Шипсгенку, пошлю также за Исааксоном и Лэчемом. Он от них не уйдет! Мое дело будет в шляпе! Узнает он, каково меня обижать и любезничать с мистрисс Неттельбед! А вам я пришлю стакан пуншу.

— Очень благодарен, выпью за ваше здоровье, — отвечал кондуктор, низко кланяясь.

Между тем Бош сел подле мнимого паши, проделки которого знал.

— Сэр Джильберт полагается на ваше слово явиться завтра при выдаче награды в Баронском Суде, — сказал он великану, — но будьте осторожны; Иона, видите, говорит с кондуктором и против вас устроивается интрига. Постарайтесь, чтоб не попасться в руки Шипсгенку.

— Не попадусь, будьте покойны, — самоуверенно возразил Амурат. Когда Иона, послав Керроти Дикка за Шипсгенком и полицейскими, воротился к пирующим, великан спокойно пил пунш, как бы ни о чем не догадываясь. Развеселившийся Иона просил молодых людей начинать танцы, и все с восторгом последовали его приглашению. Один Амурат солидно сидел, поджав ноги: турецкий этикет не позволял ему предаваться легкомысленному удовольствию молодежи; но скоро и он, увлеченный весельем, пустился плясать, схватив под руку Нелли. Тогда Иона поспешил прекратить танцы; выпив еще по стакану пуншу, кампания разошлась. Джоддок сказал, что ночует в Золотом Окороке — того-то и нужно было Ионе, с минуты на минуту ожидавшему появления Шипсгенка с полицейскими.

Скоро, однако, трактирщик, пересиленный парами пунша, уснул и непробудно проспал до рассвета, когда ему приснилось, что все три прежние жены пришли к нему и говорят, что он никогда не получит окорока. Гнев закипел в его душе; он хотел отвечать, что они бесстыдно лгут — и проснулся. Тут он увидел, что Нелли уже проснулась и хохочет над гримасами, которые делал он во сне.

Иона смутился: сон не предвещал добра. С досадою повернулся он на другой бок и опять заснул. Но опять увидел зловещий сон: ему приснилось, что он получил окорок, но этот окорок вырван у него великаном и съеден при его глазах ненавистным похитителем.

XIV. Иона и Нелли едут просить награды

Первым делом Ионы поутру было спросить: где Амурат-паша?

— Амурат-паша еще не выходил из своей комнаты.

— Это хорошо. Не приезжал ли кто-нибудь ночью из Чельмсфорда? не приходили ль полицейские?

— Нет.

— Это досадно.

Но гигант еще спит, следовательно не уйдет от Ионы.

Около девяти часов полицейские пришли. Иона, после некоторого раздумья, решился действовать и без хозяина балагана, от своего собственного лица, и объявил им, что они должны держать Джоддока под стражею до прибытия мистера Шипсгенка из Чельмсфорда. Пегги повела их в комнату гиганта; дверь комнаты была заперта. Исааксон постучался, приказывая отворить «во имя закона». Ответа не было. Послали за Ионою; он велел выломать дверь: комната была пуста, птица улетела из клетки в растворенное окно. Турецкий костюм был разбросан по полу, тут же лежала фальшивая борода. Джоддок убежал в обыкновенном джентльменском платье, несколько принадлежностей которого оставались еще в его раскрытом чемодане.

Иона был в отчаянии. Он мог ожидать величайших неприятностей от беглеца, который, без сомнения, узнал о враждебных замыслах Ионы и готовился мстить ему.

Но, к счастию, Ионе было некогда погружаться в мрачные размышления: ему надобно было сделать много распоряжений и, кроме того, одеться, как можно лучше. Более часа провел он перед зеркалом, и по окончании туалета показался себе чрезвычайно миловидным молодцом. Как шел к нему гороховый фрак, нарочно сшитый для предстоящего торжества! Отлично сидел и белый атласный жилет, также нарочно сшитый для нынешнего дня. Лосиного цвета шелковые брюки, запущенные в белые шелковые чулки, были не менее восхитительны. Но едва ли не лучше всего был удивительный парик с двумя хвостами. Иона был согласен с портным и парикмахером, что они разодели его на славу.

Приятно было ему увидеть, что и туалет Нелли соответствует изяществу его собственного наряда. Она была очаровательна в маленькой шапочке, из-под которой выбегали прелестные, густые локоны; в своем палевом бархатном спенсере и розовой кисейной юбке, очень коротенькой, так что кокетка могла похвастаться своими маленькими ножками, обутыми в красные атласные башмачки на высоких каблуках.

— Прекрасно, моя миленькая! Никогда еще не была ты так хороша! — сказал в восторге Иона.

— И ты никогда не был так авантажен, мой душенька! — отвечала довольная супруга, — все на тебе сидит отлично. Только галстух надобно повязать тебе поуже. Сейчас это сделаю.

— Дружочек, ты удавишь меня, — сказал Иона, которого лицо побагровело от заботливости жены.

— Ничего, ничего, мой миленький. Теперь тебе надобно пришпилить на груди гвоздику, и ты будешь настоящая картинка. — И, воткнув в жилет мужа гвоздику, Нелли с гордостью спросила свою горничную: — А, каков твой хозяин, Пегги, — хорош?

— Он на мои глаза первый красавчик в Донмо, а вы, сударыня, первая красавица, — отвечала горничная.

— Ты умная девушка, Пегги, — сказал хозяин, — прибавлю тебе жалованья. Ты и сама славно оделась, да и лицом прехорошенькая.

— Не слишком хвалите меня, сударь, чтобы супруга ваша не стала ревновать; теперь этим все дело испортишь, — шепнула ему Пегги.

— Рассудительная девушка, право, рассудительная, — сказал Иона. — Не забудь же, как тебе надобно отвечать в суде, когда тебя станут спрашивать. Растолкуй еще раз и Дику, как ему отвечать.

— На меня можете положиться, сударь; а Дику я сказала, что не пойду за него, если нынче сделает он какую-нибудь глупость, стало быть, и на него можно положиться.

— Так, так, Пегги. Однако уж одиннадцать часов: пора нам отправляться, мой друг, Нелли.

— Пора, мой милый.

— Давно пора, сударыня. Из Донмо и всех деревень с шести часов утра сошлось народу видимо-невидимо, — подтвердила Пегги.

— Так много собралось народу, говоришь ты? — сказал Иона, и с восхищением зашагал по комнате.

— Уилль Крен говорил мне вчера, сударь, что сквайр пригласил всех своих знакомых. «Половина графства соберется к нам», говорил он, — продолжала Пегги.

— Вот как! Значит, много будет почетных зрителей на нашем торжестве, — сказал Иона, — это очень лестно. Так ли, Нелли?

— Все фермеры сквайра, с женами и детьми, приглашены. Уилль Крен сказывал, что будут у сквайра и танцы с музыкой, и пир горой. «Целую неделю, сказывал, мы только знали, что готовили комнаты да припасы. Такого, сказывал, пира, никогда еще и не бывало в наших сторонах».

— Такая внимательность очень любезна со стороны сквайра; он заботится о нас, можно сказать, будто ты ему родная дочь, Нелли, — твердил Иона.

— Не говорите, сударь, глупостей, — с досадою сказала Нелли, — быть может, сквайр готовит пир вовсе не про нас с вами. Он, верно, думает, что молодой Физвальтер с женою получат награду. Да так и случится, может быть.

— Они получат? Ну, этого-то мы не боимся, если только не испортят дела проклятый Джоддок, — сказал Иона.

— О! Джоддока я не боюсь! — вскричала Нелли.

— Если ты его не боишься, мой друг, я спокоен, — отвечал Иона. — А какая чудесная погода, моя душенька! славный денёк!

— Нет, жарко, — сказала Нелли, — мы все взмокнем от духоты.

— Пора ехать, моя душенька. Ты готова? Так вели же, Пегги, подавать тележку.

— Тележку? — с негодованием сказала Нелли, — да ведь я тебе говорила, чтоб нанять карету?

— В… в те… те… тележке лучше, моя душенька: не так душно.

— Глупы вы, сударь, вот что! Я не поеду в тележке. Извольте сию же минуту послать за каретой.

— Милая моя, душенька моя, когда же посылать? мы опоздаем. Ведь надобно непременно поспеть в суд к двенадцати часам. После двенадцати часов нашей просьбы не примут и награду дадут Физвальтерам. А тележка прекрасная, такая красивая и покойная; и Дик нас повезет отлично, — умоляющим тоном говорил Иона.

— И в тележке вас все будут видеть, сударыня, а в карете вас будет не видно, — убедительно прибавила Пегги.

Этот аргумент оказал свое действие, и Нелли уступила, хотя и не простила мужу. Но досада исчезла с лица ее, когда она вышла на крыльцо, где были «посторонние»: она очень нежно улыбалась мужу, который любезно подсадил ее на тележку, и счастливые супруги покатили предъявлять суду свои права на заветный окорок. Радостные восклицания нескольких зрителей и толпы мальчишек сопровождали их. Но Исааксон, стоявший на крыльце с стаканом эля, заметил про себя, что дело кончится неладно: один из мальчишек, взлезая на кровлю гостиницы, чтоб лучше видеть процессию, уронил символическую вывеску — Золотой Окорок. Иона, к счастью, не видел этого дурного предзнаменования.

Медленно и величественно ехали Неттельбеды, раскланиваясь с бесчисленными своими знакомыми, потому что весь городок вышел смотреть на них. На главной площади догнала их огромная карета, великолепно убранная лентами; в ней сидели присяжные. Следом за ними ехали музыканты; одним словом, процессия была восхитительна, и счастливый Иона не помнил себя от полноты восторга. Толпа, стоявшая по всей дороге, приветствовала поезд криками и аплодисментами. Так доехали они до приорства, где уже заседал Баронский Суд.

XV. Являются соперники

На четверть мили вокруг старого Приорства стояли ряды телег, на которых приехали со всех сторон фермеры и горожане, привлеченные приглашением сквайра и собственным любопытством. Ближе к ограде стояли кареты, принадлежавшие окружным помещикам. Между экипажами разъезжали верхами молодые люди и амазонки. Но дорога на внутренний двор Приорства была оставлена свободною, для проезда членам суда и претендентам на окорок и почетным посетителям. Неттельбеды подъезжали к зданию Суда в то самое время, когда выходили из кареты сэр Вальтер с супругою и мистрисс Лесли. Потом подъехала к крыльцу другая карета, из которой вышли доктор Сайдботтом, капеллан Бош и мистер Ропер; за нею ехала карета Джермонов, потом кареты Ловелей, Денни, Перкеров, Гобленов. Иона думал, что за Гобленами успеет подъехать и его тележка; но швейцар суда дал его кучеру знак обождать, и причина остановки объяснилась восторженными криками всей бесчисленной толпы.

Приближалась кавалькада, впереди которой ехали верхами сквайр Монкбери и Бэбби, раскланиваясь на обе стороны народу. Сквайра всегда любили донмовцы и поселяне, но теперь он решительно был идолом всех, и весело кланялся, отвечая на общие приветы. Бэбби восхитительна была на своей «Цыганке»; за нею ехали неразлучные Гробхэм, Чипчез и Клотворти, а почти рядом с нею сэр Джильберт де-Монфише, который совершенно не был похож на прежнего слишком бесцеремонного и подчас наглого Монфише: он казался теперь вполне порядочным человеком.

Позади всех ехали, на одном седле, Эльюрд и Роза Физвальтеры; он, ловко управляя лошадью одной рукой, другою заботливо поддерживал жену, которая также обняла его стан своею маленькою ручкою. Нельзя было смотреть на них без радости — так они были хороши, так много взаимной любви и счастия выражалось на их лицах! И все матери желали, чтоб их дети были похожи на Эльюрда и Розу.

Медленно ехали они, осыпаемые всеобщими желаниями успеха; ловко спрыгнула Роза на крыльцо, за нею спрыгнул муж, и они вошли в комнату суда — она, гордясь мужем, он, гордясь женою.

XVI. Мы узнаем, кто получил и кто потерял награду

Заседание суда уже началось.

На возвышенном судейском месте сидел сквайр под балдахином, на котором был вышит герб Монкбери; по сторонам сквайра доктор Сайдботтом, капеллан Бош, сэр Вальтер Физвальтер, сэр Ральф Джернон, мистер Денни, мистер Гоблен и другие джентльмены; позади сидели дамы; первые места в числе их занимали леди Физвальтер и мистрисс Лесли, которым теперь суждено было насладиться спокойною старостью, перенеся столько страданий. Подле мистрисс Лесли сидела ее красавица-внучка, и более говорила с бабушкой, нежели с Джильбертом де-Монфише, который шептал ее красоте комплименты совершенно справедливые. Ниже, у стола, на котором приготовлены были перья, чернильница, бумага и лежали протоколы Донмонского Баронского Суда и Устав о присуждении окорока, сидели Ропер, секретарь суда и клерк суда, Гопкинсон. По обе стороны шли скамьи для почетных горожан и фермеров. Направо, на возвышении, стояли кресла присяжных.

Небольшая платформа, огороженная решеткой, и покрытая зеленым балдахином, была приготовлена для искателей награды. У решетки стоял Уилль Крен, с длинным шестом, наверху которого был утвержден огромный достославный окорок — завидная награда счастливым супругам. Он был прикреплен к шесту серебряною цепью, которую некогда носил на груди сэр Реджинальд Физвальтер, учредитель знаменитого донмовского обычая.

Налево была отгорожена решеткою платформа для свидетелей.

Соискателей не было еще: они еще не были призваны, потому что прежде надобно было исполнить надлежащие приготовительные формальности.

Гопкинсон объявил, что заседание суда открывается. Воцарилась общая тишина, и Ропер, обозревая присутствующих, начал:

«Известно всем, здесь находящимся, что, согласно древнему и почтенному обычаю, установленному в начале XIII века сэром Реджинальдом Физвальтером, родоначальником славной фамилии, представитель которой присутствует здесь, согласно этому обычаю, почтенному не только по своей древности, но также и по достохвальной своей цели — давать награду за супружескую любовь и верность, собрался теперь суд для произнесения решения относительно прав со стороны искателей нашей награды на ее получение. Известно также всем, здесь присутствующим, что присуждение сказанной награды по уставу принадлежит владетелю поместий Донмовского Приорства, каковым ныне состоит достопочтенный председатель суда, сквайр Марк Монкбери, всегда поставлявший обязанностью своею сохранение древнего обычая нашего во всей чистоте и ненарушимости. Упомянув сие, должно приступить к объяснению высокого значения самой награды. Цена ее не в редкости и богатстве, но в отличии, какое дается ею счастливым искателям. Достойны всеобщего почтения те, которые получают ее за свои супружеские добродетели. Слава их распространяется не только по нашему графству, но и по всей Англии. Награда наша воспета отцом английской поэзии, Чоусером. Получающие нашу награду, по всей справедливости, могут быть названы лучшими и счастливейшими из людей. Они достойны жить в сказаниях истории и в песнях народа, как пример для современников и потомства. Но важности награды соразмерна и трудность ее получения. Суд должен быть вполне и единодушно убежден в примерной, безукоризненной и невозмутимо согласной жизни искателей. Условия награды так строги, что очень немногие в состоянии удовлетворить требованиям суда. Пятьдесят лет протекло с тех пор, как награда была выдана в предыдущий раз. Да будут увенчаны этою редкою и драгоценною наградою искатели, являющиеся ныне.

Две четы супругов внесены в список искателей. Под нумером первым состоят Иона Неттельбед, хозяин донмовской гостиницы, и Нелли, его жена. Клерк суда вызовет их для предъявления прав на награду».

Ропер сел. Раздался громкий голос клерка:

«Вызываются судом Иона Неттельбед и Нелли, его жена, для доказательства своих прав».

Улыбка пробежала по всем лицам, когда Иона и Нелли выступили для ответов на расспросы судьи. Иона низко поклонился членам, потом всем присутствующим. Нелли в первую минуту смешалась и покраснела, но скоро ободрилась и смело обвела глазами все собрание. Иона не смутился и в первую минуту: он вперед торжествовал победу и самоуверенно взглянул на окорок, который считал уже своею собственностью.

— Иона Неттельбед! — начал Ропер, — знаете ли вы и ваша жена, какая присяга требуется от искателей нашей награды?

— Знаем, — отвечали муж и жена в один голос.

— Готовы ли вы присягнуть, что никогда не нарушали супружеских обязанностей?

— Клянемся! — отвечали оба, опять в один голос.

— Клянетесь ли вы, что никогда «семейные ссоры и размолвки» не возмущали вашего согласия?

— Можем даже поклясться… — вскричал было Иона, но Ропер остановил его:

— Отвечайте на вопрос: клянетесь ли вы, что никогда не ссорились?

— О, мы никогда, ни одного раза не ссорились! — отвечала Нелли.

— Что ты так торопишься, — шепнул ей Иона, — мы должны отвечать вместе.

— Не я тороплюсь, а у тебя язык не ворочается, словно чужой, — возразила Нелли.

— Что там у вас за разговоры? Уж не перебранка ли? — строго сказал сквайр.

— Нет, нет, ваша милость, — поспешно отвечал Иона, — мы оба готовы присягнуть, что никогда не ссорились.

— Совершенно готовы, — повторила Нелли.

— И никогда не оскорбляли друг друга? — продолжал Ропер.

— Оскорбил ли я когда-нибудь тебя, милочка? — сказал Иона, обращаясь к жене.

— Никогда, — отвечала она, — а я тебя оскорбила ли когда, душечка?

— Никогда, никогда, мой дружочек! — вскричал он с чувством и хотел обнять жену, но, сообразив, что такое нежничанье может быть сочтено неуважительным относительно судей, удержался.

— И по совести можете присягнуть, что никогда не раскаивались в том, что повенчались? — спросил Ропер.

— По совести могу сказать это, — отвечал Иона.

— А вы, Нелли? — повторил секретарь, обращаясь к ней.

— Мне не было совестно… — начала Нелли.

— Не торопитесь, не торопитесь; внимание в смысл слов: можете ли вы поклясться, что никогда не раскаивались в том, что повенчались?…

— То есть, никогда не пожалела, — пояснил Иона.

— О, никогда, никогда! — вскричала Нелли.

— Я должен вас предупредить, Иона, что вы не должны подсказывать ответы жене, — заметил сквайр. — Впрочем, суд остается доволен вашими ответами. Назовите же свидетелей, на которых ссылаетесь в подтверждение ваших слов.

— Вот их список, ваша милость, — сказал Иона, подавая лист бумаги клерку, который передал его сквайру. Сквайр, просмотрев список, отдал его секретарю.

Показания первых двух свидетелей, донмовского старосты и Тома Тепстера, были совершенно удовлетворительны. Тепстер выразился даже, что Иона с Нелли живут, как голубь с голубицею, и все воркуют да цалуются, отчего Иона самодовольно крякнул, а Нелли покраснела и потупила глаза. Кухарка Неттельбедов подтвердила это показание, прибавив, что она женщина замужняя и знает замужнюю жизнь вдоль и поперек.

Керроти Дик сначала не хотел давать присяги, что «будет показывать по чистой правде, без лицеприятия»; но Пегги выразительно посмотрела на него, и влюбленный парень превозмог свои сомнения. Труден показался ему вопрос, предложенный судом: «Не изменял ли Иона жене?» Но Пегги объяснила ему, что это значит: «не волочился ли за чужими женами», и Дик, покраснев, отвечал, что не волочился и никогда не будет волочиться, если женится (бедный парень подумал, что допрос идет о его собственном поведении). Убедившись в бестолковости свидетеля, суд отпустил его, и очередь дошла до Пегги.

Она посмотрела на Ропера с самодовольной улыбкой, говорившей: «меня не подденешь». Она превозносила до небес и хозяина и хозяйку. «Не ревнует ли ее хозяин свою жену?» — «Ревновать? никогда! Он терпеливейший муж в мире». — «Так разве ему нужно иметь много терпения?» — «О, как много! но он все переносит». — «Что же переносит? сварливость, неуживчивость, или что-нибудь другое?» — «Ах, нет, нет! в хозяйке нет ни капли сварливости, ни капли неуживчивости; а хозяин очень терпелив и уступчив; он во всем слушается жены». — «А бывают иногда и нерассудительные требования?» — «О, нет; но хозяин ей ни в чем не отказывает; если и поворчит, так за глаза, а не при ней». — «Значит, он ворчит?» — «Как же не ворчать? Всякий человек ворчит; без этого не проживешь». — «Правда; следовательно и мистрисс Неттельбед ворчит?» — «Немножко, случается; но всегда за глаза ему, а в глаза не покажет и виду, что готова бы разорвать». — «Вот как! Кого же иногда готова бывает она разорвать — мужа?» — «О, нет, как можно, а меня, или Дика, или кухарку, а мужа никогда».

Мистер Ропер сказал, что Пегги может идти. И Пегги пошла, чрезвычайно довольная своими показаниями.

Присяжные посоветовались между собою, и старший из них, Симон Эппельярд, встав, сказал, что должен сделать замечание; но секретарь просил его подождать, пока будет выслушан следующий свидетель.

Иона считал свои испытания уже окончившимися, когда поразил его, как удар грома, голос клерка, вызывавшего капитана Джоддока.

Тотчас же предстала собранию колоссальная фигура этого ужасного свидетеля. Джоддок был уж не в костюме Амурата, а в обыкновенном своем синем фраке с бронзовыми пуговицами, и с старой шпагою при бедре. Надменно взглянув на Иону, который смотрел на него с чувством страха и вместе негодования, он стал в величественную позу.

— Прошедшею зимою вы провели одну ночь в гостинице «Золотого Окорока», капитан Джоддок, — сказал секретарь: — что вы можете сообщить относительно обращения с вами мистрисс Неттельбед?

— Она была ко мне очень предупредительна.

— Быть может, слишком предупредительна?

— В этом деле я не могу быть судьею, судья — муж. Впрочем, я тогда не спрашивал его мнения.

— Казалось ли вам, что они счастливые супруги?

— Они, действительно, старались при людях казаться счастливыми супругами.

— Старались казаться при людях! — вскричал Иона, потеряв терпение. — Как смеете вы позволять себе подобный намек?

— Вы нарушаете порядок, Иона, — сказал сквайр, — вы должны обращаться с вашими замечаниями к президенту суда, а не к свидетелю.

— Скажите ж ему, что он лжец, — резко сказал Иона.

— Это решат присяжные, — заметил Ропер. — Угодно ли вам, чтоб свидетелю были предложены дальнейшие вопросы? — спросил он, обращаясь к присяжным. Присяжные сказали, что вопросы свидетелю должны быть продолжаемы.

— Вы известны многочисленными победами над прекрасным полом, — сказал Ропер Джоддоку. — Ободряла ли мистрисс Неттельбед ваши искательства?

— Я должен покорнейше просить позволения уклониться от ответа, — сказал капитан.

— Ваше нежелание отвечать мы должны будем принять за утвердительный ответ, — сказал Ропер.

— Как вам угодно, я молчу, — отвечал капитан.

— Это низкая клевета! — вскричала Нелли. — Я не ободряла его; когда он хотел меня поцаловать, я ударила его по его гадкой щеке.

— А! так он хотел поцаловать тебя? Ты мне этого не говорила, — закричал Иона, забыв о всякой осторожности.

— Следовательно у вас есть тайны от мужа? — заметил сквайр.

— Стоит ли говорить мужу о подобных пустяках, ваша милость? — сказала Нелли.

— О, так вы называете подобные вещи пустяками? — вскричал Ропер. — Быть может, потому, что эти пустяки случаются каждый день?

— Ах нет, сэр; не всякий лезет к женщине с поцалуями. Например, Эльюрд Физвальтер, то есть Френк Вудбайн, никогда не хотел поцаловать меня.

Раздался всеобщий хохот; Иона прошептал жене: «Погубила ты и себя и меня!»

— А что ж мне было делать? Они про меня говорят, а мне не отвечать?

— Впрочем, обман у них был с обеих сторон, — продолжал Джоддок. — У Ионы также были свои интрижки…

— Я была в этом уверена, — прошептала Нелли, — а теперь все откроется.

— Успокойся, моя милая, пожалуйста, не горячись, — отвечал Иона.

— Вы должны представить доказательства вашим словам, капитан Джоддок.

— И представлю, — отвечал гигант. — Я сам видел, как вы любезничали с Пегги, вашею служанкою.

— Клевета! гнусная клевета! — отвечал Иона.

— Позовите сюда Пегги, — сказал сквайр. Она была введена, и сквайр спросил ее:

— Вы слышали, что говорит капитан? правда ли это?

— Хозяин был ко мне всегда очень милостив, я не могу на него пожаловаться, — сказала Пегги.

— Я думаю. А что сказала б ваша хозяйка?

— Я не знаю, ваша милость.

— Позовите сюда Керроти Дика, — сказал сквайр. — Капитан Джодлок говорит, что замечал, как ваш хозяин волочится за Пегги. Правда ли это? — спросил он глупого парня.

— Еще бы не правда! — отвечал он. — Я сам видел, как он цалует ее.

— Неужели?

— А как же? И с самого Рождества беспрестанно вижу.

— В самом деле? И беспрестанно! Ах, он старый негодяй! — вскричала Нелли.

— Вот, глупый, пропала я с тобою! — закричала Пегги. — Ну, да и не пойду же я теперь за тебя!

— А пожалуй и не ходи, — отвечал раздраженный Дик, — цалуйся с Ионою.

Присяжные опять начали говорить между собою, опасаясь неблагоприятного решения. Иона спешил поддержать свое дело сильным протестом против показания Джоддока.

— Ему нельзя верить, ваша милость, — сказал он, обращаясь к сквайру, — он беглый обманщик, убежал из балагана мистера Шипсгенка.

— Это правда, ваша милость, — сказал клерк, — и теперь хозяин балагана с полицейскими стоит у дверей, чтоб взять его, как он кончит свое показание.

— Введите ж его сюда, — сказал сквайр.

Шипсгенк, высокого роста, сухощавый человек с ястребиными глазами и кошечьими ухватками, едва завидев Джоддока, закричал: «А, вот он, это и есть мой великан!»

— Ваш? Почему ж вы его так называете? — заметил сквайр. — Разве он ваша собственность!

— Почти что так, ваша милость, — отвечал Шипсгенк, — он у меня забрал деньги вперед, и никуда от меня отстать не может. Я уж много лет показываю его на всех ярмарках. Да человек-то он негодящий: все бегает, не сразу поймаешь. Вот и теперь сбежал. А я его везде показывал. А он всегда мне делает убыток, всегда куда-нибудь сбежит.

— А, так и есть! Мне с первого раза показалось, что он похож на великана Трегонна, которого показывали на чельмсфордской ярмарке, — заметила про себя Нелли.

— Могу ли я предложить вопрос Джоддоку? — сказал Джильберт Монфише, и получив разрешение, сказал гиганту: — Вам, вероятно, неприятно возвращаться к Шипсгенку?

— О, ни за что б не воротился, сэр, если б не забрал у него денег! — со вздохом сказал гигант.

— Я вас выкуплю, — отвечал Монфише. — Сколько он вам должен, Шипсгенк?

— Да около сотни фунтов; но скажем — семьдесят.

— Вот вам семьдесят фунтов, и власть ваша над Джоддоком прекращается.

Содержатель балагана с благодарностью удалился.

По окончании этого веселого эпизода, Симон Эппельярд встал и объявил, что, выслушав показания, присяжные единогласно признают Иону Неттельбеда и его жену недостойными награды, и просьба их отвергается.

— Отвергается! — отчаянным голосом вскричал Иона. — Рассудите, ведь вы мне отказываете потому только, что против меня говорит балаганный фокусник!

— Вы ошибаетесь, Иона, — отвечал Эппельярд, — присяжные были согласны в своем решении прежде, нежели явился свидетелем Джоддок. Вы не можете получить награды.

— Просьба ваша отвергается судом, — подтвердил сквайр.

— Прости же навсегда моя надежда на окорок! — уныло произнес Иона. — А как он хорош! увы! увы!

— Не унывайте, Иона, — сказал сквайр, — немногие оказываются достойными награды. По окончании заседания, надеюсь видеть вас и Нелли у себя в доме.

— Благодарим, ваша милость, — отвечал Иона и, уходя, еще раз бросил печальный взгляд на окорок.

— Вызывайте других искателей, Ропер, — сказал сквайр.

— Вызываются Эльюрд Физвальтер и Роза, его жена, — сказал секретарь, и клерк громовым голосом повторил его слова.

При шёпоте ожидания и одобрения вошли на платформу молодые супруги. Они стояли, держа за руку друг друга и весело отвечали на все вопросы секретаря.

Окончив вопросы, Ропер обратился к сквайру и сказал: «Теперь, по уставу, должны быть вызываемы свидетели. Имею честь явиться первым свидетелем, ваша милость».

Он перешел на место, назначенное для свидетелей, и сказал, что, коротко зная семейную жизнь Эльюрда и Розы Физвальтеров, должен вполне подтвердить справедливость их прав на награду. Двадцать других свидетелей подтвердили то же самое.

— Может ли кто-нибудь сказать противное показаниям свидетелей? — спросил сквайр.

— У меня есть доказательство противного, — вскричал Иона, становясь на платформу.

— Скажите же, что вы знаете, — отвечал сквайр.

— Я совершенно согласен с показаниями в пользу мистрисс Розы Физвальтер; но супруг ее не может быть признан примером супружеской верности.

— Вот как! — вскричал сквайр. — Какие ж у вас улики против него? говорите, не бойтесь ничего; нам нужна правда.

— Имею честь объявить, ваша милость, что однажды, проходя по уединенному месту, я видел его вместе с молодою и прекрасною девицею; они, казалось, имели тайное свидание и…

— Продолжайте, продолжайте!.. — сказал сквайр.

— Они с жаром говорили между собой, и он поцаловал ее при прощанье.

— Можете ли вы назвать по имени эту девицу? — спросил сквайр.

— Не умею вам отвечать положительно; но со мною был Поль Флитвик, и мы оба заметили, что она очень стройна; но в лицо мы не могли ее рассмотреть.

— Эта девица очень благодарна вам, мистер Неттельбед, за лестный отзыв о ее стройности, — сказала Бэбби. — Девица, вами виденная, была я, и вы, конечно, не осудите меня за то, что я прогуливалась по парку с мужем моей сестры, и, прощаясь, поцаловала его. По крайней мере сестра на меня не сердилась за это.

Иона сконфузился и повесил голову. Судьи улыбнулись.

— Довольны ли присяжные показаниями и объяснением? — спросил сквайр.

— Совершенно довольны, — отвечал Симон Эппельярд, — и единогласно решают, что Эльюрд и Роза Физвальтер достойны награды за супружескую любовь, верность и согласие.

— Суд награждает Эльюрда и Розу Физвальтеров, — сказал сквайр.

Всеобщие восторженные восклицания были ответом на эти слова. Мужчины аплодировали; многие дамы плакали от восхищения. Все осыпали поздравлениями счастливых супругов.

В одну минуту новость распространилась по толпе, окружавшей здание, и радостные крики раздались еще восторженнее; им, казалось, не будет конца.

Эльюрд и Роза были глубоко тронуты этими изъявлениями общей любви, и Роза стыдливо скрыла свое личико на груди мужа.

— Ну, теперь, когда все согласны, что награда дана вам справедливо, — закричал сквайр, — отправляемся же в церковь старого Приорства для совершения церемонии.

XVII. Процессия

Под наблюдением Ропера, процессия окорока торжественно направилась в церковь Приорства.

Впереди шли Типкет, Уилль Крен, Том Дик, Нэт Смит, прося стеснившихся зрителей давать дорогу процессии. С криками восхищения расступалась необозримая толпа. За ними шел Джоддок, с тамбурмажорским жезлом, предводительствуя хором музыкантов. В первом и втором ряду оркестра были музыканты с старинными инструментами, звуки которых переносили ко временам учреждения награды — с мандолинами, волынками, лютнями, треугольниками; потом шли барабанщики, трубачи, флейтщики, скрипачи. Весело неслись по воздуху звуки милых каждому старинных песен. За музыкантами шли донмовские старшины, с белыми жезлами в руках; за ними Ропер и Гопкинсон; далее, доктор Сайдботтом и капеллан Бош; за ними длинным рядом фермеры сквайра, по шести в ряд; наконец ряд карет; в передней сидели сэр Вальтер, леди Физвальтер и мистрисс Лесли. За каретами ехала длинная кавалькада всадников и амазонок; потом другой отряд фермеров, также верхами на бойких лошадях; за ними, попарно, шли молодые люди и девушки, составлявшие суд присяжных. Позади всех ехали сквайр и Бэбби. Подле Бэбби ехал Монфише.

Теперь, думал молодой баронет, пришло время, когда должна решиться моя судьба, и, ловко наклонившись к Бэбби, он сказал:

— Вы обещали дать мне ответ, когда найдутся супруги, достойные получить донмовскую награду. Она получена, и я жду вашего ответа, Бэбби.

— Мы с вами никогда не получим этой награды, Монфише, — сказала она. — Я воспитана не так, как Роза. Вы знаете, папа ужасно избаловал меня. Да и вы не похожи на Эльюрда.

— О, я буду счастлив с вами. Ужели сомневаетесь во мне вы? Я люблю вас до безумия.

— Не огорчай же его, Бэбби, — закричал сквайр, — дай ему руку, и живите счастливо.

— Уверены ли вы, папа, что он в самом деле будет хорошим мужем?

— Совершенно уверен, — сказал сквайр.

— Что ж вы прикажете мне отвечать ему?

— Скажи, что согласна; или, пожалуй, я скажу вместо тебя: она согласна, сэр Джильберт.

— Бэбби, скажите, что вы делаете меня счастливцем! — вскричал Джильберт.

— Я согласна, потому что во всем слушаюсь папа.

Три неразлучные жениха, ехавшие по сторонам, расслушали несколько слов из этого разговора и подскакали к Бэбби.

— Ужели мои надежды погибли, мисс Монкбери? — вскричал Гробхэм.

— Ужели вы меня отвергли? — вскричал Чипчез.

— Ужели я должен застрелиться? — кричал Клотворти.

— Зачем же стреляться? — отвечал ему сквайр. — Лучше, джентльмены, кушайте с нами и залейте свою грусть кларетом. Рыбы в норе не выловишь; хорошеньких невест никогда не убудет на свете; вы их увидите множество на нашем празднике, и сами будете виноваты, если не найдете себе там вознаграждения за Бэбби. Не унывайте же, джентльмены.

Через неделю Бэбби и сэр Джильберт были повенчаны. Много и других свадебных пирушек возникло с того дня, как Эльюрд и Роза получили награду. Из числа присяжных через три месяца никого не миновал брачный венец; но мы не нашли известий о том, женился ли Керроти Дик на Пегги, или нет; и последнее кажется нам вероятнее.

Процессия замыкалась четою, получившею награду. Эльюрд и Роза ехали опять на одном седле, обнявшись, как прежде, и всюду раздавались с удвоенною силою при их появлении радостные, неумолкаемые крики.

Все умолкло, когда они преклонили колени на помосте древнего храма.

XIX. Присяга и выдача награды

Дорожка от ворот Приорства до преддверия церкви была усыпана цветами; гирляндами цветов были покрыты и ворота.

На встречу Эльюрду и Розе вышли двенадцать девушек, одетых в белое, с букетами в руках. У портика церкви стоял Уилль Крен с достославною наградою, которая высоко поднималась на шесте, чтоб все ее видели. На ступенях притвора стояли Сайдботтом, Монкбери и Ропер. Доктор Сайдботтом выступает вперед, дает знак: Эльюрд и Роза преклоняют колени на том самом месте, где, за пятьсот лет, преклоняли колени Реджинальд Физвальтер и его жена.

Доктор Сайдботтом возлагает руки на счастливых супругов. Они повторяют клятву. Девушки осыпают их цветами.

Они встают и им вручается окорок — символ супружеского счастья.

Восторг народа при этом зрелище не знает пределов.

Звонят колокола, трещат барабаны, звучат трубы, гремит оркестр — все покрывается восторженными криками бесчисленных зрителей.

Награжденные садятся на древнее дубовое кресло и их несут на плечах вокруг ограды Приорства, и снова раздаются нескончаемые крики.

Впереди процессии несут знаменитый окорок; за ним идут сквайр и Сайдботтом, присяжные, девушки с цветами, множество почетных лиц.

Вот обойдена ограда Приорства; теперь возвратитесь домой, счастливые супруги: там ждут вас сотни и тысячи гостей, счастливых вашей радостью.

Да будет днем всеобщего веселья ваше торжество! Прости же, счастливая чета! И да сохранится навсегда невозмутимою ваша взаимная любовь!

* * *

Долго и счастливо жили Эльюрд и Роза. Не разлучила их и смерть: умерли они вместе, как пела некогда Роза о предках своего милого мужа.

Примечания

1

Здесь и далее — отточия, предписанные русской цензурой 1855 года. (прим. верстальщика).

2

Одалык (турец.) — букв. «горничная, комнатная (девушка)», служанка в гареме, наложница. (прим. верстальщика).

Content

Окорок единодушия
Роман Уильяма Энсворта

Часть первая

Предисловие

I. Твердое и доброе желание награждается

II. Не убив сокола, Иона уже хвалится его шкуркою

III. Странный гость, появившийся у мистера Неттельбеда

IV. Мистеру Роперу удалось заглянуть в душу старика

V. Френк Вудбайн обманулся

VI. Присяжные

VII. Путешествие доктора Плота и его сомнения

VIII. Голубка и Грач

IX. Эссекский охотник старинного века

Х. Пари

Часть вторая и последняя

I. Надежды Ионы воскресают

II. Комната, посещаемая привидением

III. Не всякая хозяйка знает свой дом

IV. Протоколы Донмовского Баронского Суда

V. Привидение

VI. Голос из-за могилы

VII Видения

VIII. Бэбби Бэссингворн

IX. Гробхэм, Чипчез и Клотворти

X. Что такое видел Монфише из окна

XI. Объяснения, примирения, общие восторги

XII. Последняя ночь в таинственной комнате

XIII. Амурат

XIV. Иона и Нелли едут просить награды

XV. Являются соперники

XVI. Мы узнаем, кто получил и кто потерял награду

XVII. Процессия

XIX. Присяга и выдача награды

Примечания