Рафаэль Сабатини

Игрок

Глава 1

Смерть короля

Свои необыкновенные способности к анализу мистер Лоу направлял сейчас на осмысление происшедших событий.

Великий король, некогда приказавший изгнать его из Франции, был теперь мертв. И это не было таким уж удивительным. В конце концов, Его Величество был стар, а короли, даже самые величайшие, смертны. Но перед этим естественным фактом не только Франция, но и весь мир стоял теперь, затаив дыхание. Этот король, чье нахмуренное чело, по словам госпожи де Севинье[1], заставляло дрожать даже землю, правил столь долго, столь жестоко и властно, что вокруг него создался ореол бессмертия.

Но не только его тело было мертво. Вместе с ним погибла и его слава. Преклонение моментально сменилось отвращением и презрением. Нынче его подданные больше не склонялись в страхе перед его всемогуществом. Они припоминали теперь все те лишения, все те жертвы, которые Его Величество заставил их принести, которые оставили страну разоренной и опустошенной.

Даже на последних почестях лежала печать неприличного ликования. Свой последний путь к усыпальнице в Сен-Дени его тело проделало мимо разукрашенных беседок, в которых были накрыты столы, чтобы отпраздновать это событие. Его тело не успело остыть, когда его завещание, которое при его жизни никто не осмелился бы оспорить, было уничтожено. Его последние указания по управлению Францией до совершеннолетия его правнука, который должен был унаследовать трон, были разорваны на глазах членов парламента.

Его племянник, Филипп Орлеанский, стал единственным регентом, хотя по завещанию он должен был разделить этот пост с одним из многочисленных незаконных отпрысков Его Величества — герцогом Менским.

Позднее Филипп Орлеанский, вспоминая об этих событиях, думал, не виноват ли он в излишней поспешности. Впрочем, в то время он ощущал только удовлетворение своей победой.

Смерть Людовика XIV[2], естественно, оказала влияние на судьбу не только Филиппа Орлеанского. Но вряд ли кто-нибудь мог предположить, что наиболее значительное влияние она оказала на судьбу Джона Лоу, лаэрда Лауристонского. Пропуском, обеспечившим ему доступ к благосклонности короля, явилось рекомендательное письмо от Филиппа Орлеанского, который был мужем сестры Виктора Амадея. Король Виктор Амадей был слегка заинтригован восторженным тоном этого письма, столь резко он контрастировал с тем, что было известно о мистере Лоу. Ибо, надо сразу сказать об этом, история лаэрда Лауристонского была весьма необычной. В Англии, откуда он бежал около десяти лет назад, он был приговорен к смертной казни за убийство на дуэли. Он много ездил по Европе, и единственным источником его существования была игра. Было признано, что равных ему в игре нет. Состояние, которое он сколотил таким путем, достигало, по слухам, четырех или пяти миллионов ливров. Скорее всего, эти слухи были преувеличены, но нельзя было в то же время отрицать его несомненного богатства.

Во Франции его мастерство игры в карты и в кости, огромные суммы, которые он выигрывал, держа банк в доме знаменитой куртизанки Ла Дюкло, привели к тому, что генерал-лейтенант полиции короля мсье д'Аржансон приказал ему покинуть эту страну. Впрочем, никто никогда не подозревал его в нечистой игре. Считалось, что играет он абсолютно честно, а причиной его везения служат способности к математике и невероятная скорость в оценке шансов. Он играл по системе собственного изобретения, которую считал непогрешимой, но только в своих собственных руках. Чтобы облегчить себе расчеты, он заказал специальные фишки из чистого золота стоимостью в восемьдесят ливров.

После его выдворения из Франции, а возможно и вследствие этого, он стал нежеланным гостем также и в Венеции, Флоренции и Генуе. И если бы не письмо герцога Орлеанского, то маловероятным оказалось бы его пребывание и во владениях короля Виктора Амадея в качестве более или менее почетного гостя. Впрочем, обаяние мистера Лоу, несомненно, повлияло на хорошее отношение к нему короля Савойского, точно так же, как ранее оно влияло на герцога Орлеанского.

Высокого роста, худощавый, он имел пружинистую походку человека, хорошо знакомого с физическими упражнениями. Благородство его внешности, впрочем, не было обманчивым, поскольку, если его отец — от которого он, без сомнения, унаследовал свои математические таланты — и был простым эдинбургским ювелиром и банкиром, то его мать, передавшая ему свои черты, происходила из благородного дома Аргайлов. Перенесенная в детстве оспа придала его лицу оттенок некоторой бледности, который делал его еще притягательнее и усиливал таинственное впечатление, которое он производил на других. «Il etait trop beau»[3], — сказал о нем один его французский современник. И действительно, таким его считали многие женщины, с которыми в свои молодые годы он прокутил свою долю отцовского наследства.

Перед лицом нищеты он попытался использовать свои математические способности, заявившие о себе еще тогда, когда он работал с отцом. Он углубил их в годы путешествий по Европе, годы созревания и приобретения жизненного опыта. Результатом явился его труд «Размышления о деньгах и торговле», который принес ему уважение такого одаренного дилетанта, каким был герцог Орлеанский, а теперь обеспечил ему по крайней мере терпимое отношение короля Виктора Амадея.

Однако он надеялся получить из рук Его Величества нечто большее, чем простой приют, и в надежде на это воздерживался, живя в Турине, от азартных игр. Сейчас он делал ставку в более важной для него игре. Финансовые дела в герцогстве Савойском были в полном беспорядке. Непрерывные войны, которые вел Людовик XIV, разрушили не только Францию, но и ее соседей. В возрождении этой страны мистер Лоу видел для себя игру, способную принести ему гораздо большую выгоду, чем какие-либо карточные столы. К сожалению, ему не удалось убедить Его Величество разрешить ему принять в ней участие. После кратковременного увлечения идеями мистера Лоу король Виктор Амадей повел себя решительно.

— Друг мой, я полностью согласен с герцогом Орлеанским. Ваши идеи выглядят всеобъемлющими и блестящими. Но, как нам известно, видимость часто бывает обманчивой. И я вижу свой долг в том, чтобы не полагаться на эту видимость. Ведь если ваши идеи окажутся ошибочными, то неизбежно разрушение моего государства. А этого я не могу себе позволить. Я уверен, что вы не усматриваете в моем ответе отказа вам в гостеприимстве. Однако я отнесусь с пониманием, если вы посчитаете свое дальнейшее пребывание в Турине тратой времени и пожелаете оставить нас.

И он все еще раздумывал, не скрывался ли за этими словами короля просто вежливый отказ от двора, когда пришла весть о событиях во Франции. Ее принес Уильям Лоу, которого старший брат вызвал к себе, когда еще оптимистично надеялся, что ему удастся заполучить управление финансовыми делами герцогства Савойского. Так случилось, что Уильяма Лоу сопровождал Пабло Альварес, испанский финансист, с которым лаэрд Лауристонский был близок, когда жил в Амстердаме, где он изучал банковское дело.

Дон Пабло побывал в Генуе, где хотел заполучить для себя полномочия представителя Банка святого Георгия в Англии. Это ему не удалось, о чем он мог бы догадаться заранее, ибо генуэзцы были самыми недоверчивыми людьми на свете. Однако он нашел утешение в том, что встретил своего старого приятеля Уильяма Лоу, который прибыл морем по пути в Турин. Дон Пабло решил сопровождать его, чтобы, встретив лаэрда Лауристонского, предложить ему свои услуги.

«В конце концов, — убеждал он себя, — тут крюк небольшой. С поддержкой банка или без нее, а все равно Турин лежит по пути в Англию, если ехать по суше. Скучновато, конечно, но что делать, если твои кишки даже слышать о море не желают».

Короткий, толстый, заросший волосами, с семитскими чертами лица, с тяжелой, с синим отливом после бритья, челюстью этот финансист бегло говорил по-французски, но при этом ужасно коверкал слова, к тому же привнося в свою речь испанскую жестикуляцию, что придавало ей комичный оттенок. Если он может послужить дону Хуану в Англии, то пусть дон Хуан отдает ему приказы. Английская Компания южных морей предоставляла большие возможности тем, кто умел отыскать путь в финансовом лабиринте. Кроме того, Англия слыла настоящим раем для банкиров. И в этом, дон Пабло благодарил Господа, она была полностью противоположна Франции, которая обнищала до крайности из-за дурацких войн ныне покойного короля, будь он неладен.

Они расположились в мезонине дворца Кариньяно. Восточные ковры украшали деревянную мозаику отполированного пола; завораживающие глаз портреты были развешаны на стенах: инфанта Испанская, принц Савойского герцогства, дети английского короля Карла I — все кисти Ван Дейка[4]. Были и портреты менее знаменитых мастеров. Тяжелая, с позолотой, мебель, фарфор, сверкающие люстры — все это создавало фон такого великолепия, какое мистер Лоу считал подходящим для своей сдержанной изысканности.

Разговор перешел от критики испанской политики на французские события. И наконец-то мистер Лоу узнал в подробностях, до какой степени разорил Францию знаменитый король-Солнце, чье сияние ослепляло весь мир.

— Поверьте, — произнес он, когда ему все рассказали, — единственная вещь, которая удивляет меня, это почему вы все еще думаете об Англии. Ведь Франция дает для такого предприимчивого человека, как вы, несравненно больше возможностей.

Его французский был столь же груб, сколь мягок был язык дона Пабло. Но говорил он не менее бегло.

— Франция! — презрительно фыркнул дон Пабло. — Вы как будто не слушали меня. Разве такая нищая страна может предложить поле деятельности для финансиста? А правительство! Чтобы уничтожить завещание короля и сохранить регентство исключительно для себя, герцог Орлеанский заключил всякие темные сделки. Чтобы купить голоса дворян, он вернул им привилегии, отобранные еще Ришелье[5] и Людовиком XIV. Вместо того, чтобы управлять через своих наместников, он создал регентские советы в каждом департаменте. В эти неповоротливые органы он назначил людей, поддержка которых помогла ему лишить герцога Мена регентства, завещанного ему королем. И после этого герцог Орлеанский успокоился и послал все остальные дела к черту. Пока ему не мешают развлекаться, всякий, кому не лень, может управлять Францией. Вы прекрасно видите, что будет впереди, какие еще несчастья и смуты ждут эту страну, измученную и нищую. И вы говорите, что счастье надо искать там! Друг мой, вы смеетесь.

Одна из створок дверей открылась, и это заставило мистера Лоу отложить свой ответ.

На пороге стояла женщина, одетая в голубое, отделанное золотом, платье, которое казалось, пожалуй, чрезмерно богатым. Она была среднего роста; ее узкая талия вздымалась из пышного кринолина и переходила в высокую грудь, чьи белые округлости отнюдь не были спрятаны от постороннего взгляда. Ее темно-каштановые волосы были частично скрыты под кружевной шапочкой, что служило последним штрихом в создании образа иссякающего фонтана. Кожа ее была очень белой, а само лицо с едва выступающими скулами и полноватыми губами производило впечатление нежной чистоты.

Секунду она оставалась неподвижной. Но потом приветливо улыбнулась, возможно, потому что сознавала, что улыбка идет ей, и подплыла к ним на невидимых ногах. Она приветствовала своего деверя по-английски, богатым, музыкальным голосом, впрочем, без особой сердечности.

— Лагийон только что сказал мне о вашем приезде, Уилл.

— Милая Катрин! — Уильям Лоу, такой же высокий и крепкий, как и его брат, поднялся и с поклоном поцеловал ее вытянутые руки.

— Счастлива видеть тебя. Но боюсь, мы вынуждены будем тебя разочаровать. Джон расскажет тебе, что, как обычно, наши мечты не сбываются. Совсем не сбываются.

Вдруг она заметила испанца. Ее брови удивленно поднялись.

— Возможно ли это? Дон Пабло Альварес, не так ли?

Дон Пабло поклонился, стараясь сложиться пополам настолько, насколько ему позволял живот.

— Польщен вашей памятью, мадам. Примите мое почтение, — его английское произношение было еще ужаснее французского.

— Я вынуждена предположить, — сказала она, уступая свою руку его губам, — что сумасбродство Джона явилось причиной и вашего присутствия здесь?

— Сумасбродство Джона? Ха-ха, мадам, когда это вы обнаружили у него сумасбродство? Хотел бы я быть таким сумасбродом!

Она сочла его слова возражением, а этого она не любила.

— Надеюсь, вам это не грозит. Но я заставляю вас стоять, — она села на стул, так что тот исчез под ее юбками, и заговорила с раздражением: — Джон сказал вам, что мы уезжаем? Переезды — это занятие, которому я посвятила всю свою несчастную жизнь. И вот снова путешествие. Вы, наверное, скажете, дон Пабло, что я вышла замуж за Вечного Жида[6].

— Никогда! Никогда я этого не скажу. Вечный Жид был наказан за свои грехи, а разве можно считать наказанием путешествие в обществе такой женщины, как вы?

Она пожала плечами, что означало отказ принять этот тяжеловесный комплимент.

— Нужно нечто большее, чем вежливость, чтобы научить меня смирению. Меня не для того воспитывали, чтобы таскаться с детьми по всему свету. Хорошо путешествовать по собственной воле. Но нам вежливо указали на дверь. Гордость никак не позволяет мне смириться с такой участью — изгнанием из одной страны за другой. Согласитесь, однако, что бедная дама хочет не слишком многого.

К своему неудовольствию дон Пабло понял, что она отнеслась совершенно серьезно к его словам, которые он произнес как простой комплимент. Он искоса взглянул на мистера Лоу. Но тот стоял с абсолютно безразличным видом, словно не слыша того, о чем они здесь говорили. Возможность снять напряжение была предоставлена Уильяму.

— Не забывай, милая Катрин, что судьба была жестока к Джону. Ему досталась высылка. А жизнь вне родины редко когда спокойна.

— Пожалуйста, Уилл, — прозвучал ровный голос мистера Лоу, — не утруждайся быть моим адвокатом. К сожалению, у Катрин имеется множество оснований для жалоб, в чем она давно убедила и себя, и меня. Я не пытаюсь спорить с этим.

— Ты и не мог бы, — сказала мадам, вспыхнув.

— Все же, — спокойно продолжал мистер Лоу, — мы должны подумать о наших гостях.

— Я не нуждаюсь в напоминаниях. Комната Уилла всегда ждет его. А дон Пабло…

— Простите, мадам, — вмешался испанец, — не надо беспокоиться. К несчастью, мои планы не позволяют мне задержаться в Турине больше, чем на ночь. Мой багаж в гостинице Бьянкамано. Я там и заночую. С моей стороны было бы просто наглостью беспокоить вас из-за одной ночи.

Миссис Лоу нелюбезно промолчала. Вместо нее ответил ее муж.

— Как вам будет угодно. Но по крайней мере отобедайте с нами.

— Сделайте одолжение, — быстро произнесла миссис Лоу, возможно, надеясь за обедом продолжить беседу о своих несчастьях. — У нас так редко бывают гости в этом ужасном Турине.

Дон Пабло не испугался возможных жалоб.

— Интересно, — сказал он, — кто мог бы отказаться от вашего приглашения. Я, например, слишком высоко ценю изысканность вашего стола.

Миссис Лоу поднялась.

— Пойду отдать распоряжения. До встречи, дон Пабло, и ты, Уилл.

Мистер Лоу проводил ее до дверей, и она ушла, оставив их втроем. Однако они смогли возобновить свою беседу позднее, после обеда, когда принесли фрукты.

Как и надеялся дон Пабло, стол мистера Лоу находился в полном соответствии со сдержанным величием его обстановки. Поваром у него был уроженец Болоньи, а хорошо известно, что лучших мастеров гастрономического искусства не бывает. Так что испанец, чей аппетит был всегда ненасытным, в конце обеда начал отказываться от еды, чтобы оправдать свои излишества. Они пили фалернское с устрицами, пили тосканское с запеченной рыбой, а в конце перешли к шампанскому со сладостями.

Лакеи под руководством своего несравненного управляющего Лагийона бесшумно меняли блюда при мягком свете свечей, и казалось, что обед превратился в некий таинственный ритуал.

Наконец все кончилось, мадам покинула их, и дон Пабло смог сесть посвободнее, чтобы выразить свое восхищение.

— Вы достойны зависти. Вы могли бы многому научить даже Лукулла[7]. Такой благородный стол, и такая красивая и благородная леди украшала его, — воодушевление заставило его перейти на испанский язык: — Dios mio![8] Разве вы не избалованный сын госпожи Фортуны?

— Иногда я ее игрушка, — сказал мистер Лоу и вновь заговорил о Франции, что вызвало новый взрыв негодования у испанца.

— Я уже говорил, что я думаю об этой обанкротившейся стране, где один из десяти умирает от обжорства, а остальные девять — от голода. Говорить, что там можно разбогатеть, просто глупо. Можно ли извлечь что-нибудь из пустоты?

— Из иллюзии пустоты, я думаю, с некоторым умением можно выжать немало.

— О, согласен, там, где имеются иллюзии. Но здесь их нет. Здесь реальность, голая реальность; голая — очень точное слово. Улыбаетесь? Вы мне не верите! В таком случае почему бы вам не попытать счастье там самому?

— Вы забываете, что Франция закрыта для меня.

— Возможно, так и было. Но вряд ли она будет закрыта и теперь. Ею управляет распутник, который обладает всеми пороками и носит их с гордостью. Вы думаете, он будет вспоминать, как полиция выдворяла вас, когда вы предложили свои услуги королю Людовику?

— Нет, вы не правы, я был выдворен за то, что я слишком много выиграл в карты. Правда, перед этим случилось так, что король отверг мои предложения, в то время как герцог Орлеанский принял их к сведению. Лицемерный святоша, постоянно грешивший, он отверг меня за то, что я не католик.

— Матерь Божья! И вы не могли сходить к мессе, как это сделал Генрих Четвертый[9]. Вы, случайно, не религиозны?

— Я даже не суеверен.

— Только не преувеличивайте. Несуеверных игроков не бывает. Все вы молитесь госпоже Фортуне, от которой зависите.

— Для меня можете сделать исключение. Я завишу только от своего метода. А он — от законов случайности.

— Вы просто хвастаетесь. Но сами себе противоречите. У случайности не бывает законов. Случайность как раз и является отрицанием закона. Это же очевидно.

— Возможно, логически вы и правы. Фактически — нет.

— О, человече! Но если что-то следует из логики, разве не должно это случаться фактически?

— И вы так серьезно считаете? Неужели вы никогда не рассуждали о вероятностях?

— Но вероятности можно оценить, аккуратно взвесив все факты.

— Точно так же можно поступить и в случае карт или костей. Если бы это было не так, то вы вряд ли имели бы такой хороший обед сегодня. Больше десяти лет я жил и жил по-королевски только благодаря картам и костям. Может быть, Фортуна и слепа, но ведь можно взять ее за руку и повести. Искусство выигрыша лежит в исследовании тех причин, по которым люди проигрывают. Возможно, — его тон стал задумчивым, — в этом и есть искусство жизни. Не знаю.

Его удлиненное лицо потемнело. Он поднял графин.

— Позвольте наполнить ваш бокал, дон Пабло. Это токайское из подвалов императора.

— И оно достойно их. Или я ничего не понимаю в винах.

Испанец сжал бокал в своей заросшей волосами руке и с нежностью наблюдал, как вино переливалось топазовым цветом в пламени свечей.

— Однако удача снизошла к вам, дон Хуан, и я пью за то, чтобы она оставалась с вами.

Мистер Лоу тоже поднял бокал.

— Я пью за то, чтобы вы нашли в Англии все, что ищете там.

Уильям Лоу, наблюдавший за ним, заметил, как тень пробежала по его лицу, и добавил это наблюдение к другим замеченным мелочам. Однако только когда дон Пабло распрощался с ними, и братья остались вдвоем, он смог высказать свою озабоченность.

Мистер Лоу перевел разговор на Францию и заговорил о том, что он сегодня узнал о происшедших там событиях.

— Эти новости могут оказаться кстати. Филипп Орлеанский, возможно, до сих пор сохранил интерес к моей системе. И потом он не просто развлекающийся герцог, каким его представляет дон Пабло. Конечно, он сластолюбив, но в то же время он крайне проницателен и имеет много иных достоинств. Я думаю, я смог бы извлечь большую прибыль из несчастья Франции. Когда перед тобой нет других целей, об этом стоит подумать. Возможно, это даже позволит мне оправдаться перед тобой за то, что я по ошибке вызвал тебя в Турин.

— Об этом не стоит беспокоиться. Я и так устал от Амстердама. И кроме того, я готов попытать счастья с тобой в Париже.

— Возможно, было бы лучше, если бы сперва я разведал почву там один. Тут есть о чем подумать. Катрин, к примеру. Она устроит мне сцену, несомненно. Но это она сделает в любом случае, куда бы я ни поехал. Для нее, кажется, имеет значение только ореол мученицы и возможность упрекать меня.

Он невесело рассмеялся.

Светлые, проницательные глаза его брата посуровели.

— Неужели… неужели все время одно и то же?

— А как может быть иначе? Люди меняются только к худшему.

Уильям Лоу медленно подошел и остановился возле сидевшего брата. У него была такая же смуглая кожа, как и у лаэрда Лауристонского, и те же орлиные черты лица. Из них двоих он был более мягким и добрым, а следовательно, и менее решительным.

Он заговорил неожиданно. Его рука сжала плечо брата.

— Прости меня, Джон. Я хотел бы видеть тебя счастливым.

— Счастливым? Но что такое счастье? Я часто думал об этом. Однажды мне показалось, что я схватил его, но оно, как вода, утекло через мои пальцы.

— И это означает, что ты все еще ценишь тень выше сущности.

Нахмурившись, мистер Лоу посмотрел в глаза своему брату.

— Сущность? — спросил он.

— Катрин, — ответил Уилл и нетерпеливо добавил: — А разве она не настоящая сущность? Женщина, пришедшая утешить тебя в твой самый горький час, когда ты был выброшен из жизни, тайком бежал из страны; женщина, которая бросила все ради любви к тебе, в то время как ты бросил все ради страсти к никчемной тени. И ты по-прежнему страдаешь из-за той тени, которая стоит между вами и омрачает твою жизнь с Катрин? Неужели ты…

Мистер Лоу повелительно поднял свою руку — длинную и красивую руку в пене кружев. Тон его оставался по-прежнему бесстрастным.

— Нет, нет, Уилл. С этим покончено. Я покончил с этим, когда Маргарет Огилви пошла по стопам графини Оркни и стала любовницей короля Вильгельма[10], когда я понял, насколько я был глуп, убив Красавца Уилсона и засунув свою шею в петлю. Да и могло ли быть иначе? — он засмеялся с некоторой горечью. — Мог ли я иначе жениться на Катрин.

— Ты обманываешь себя. Будь снисходителен ко мне, Джон, даже если мои слова причиняют тебе боль. Но меня злит, что ты расходуешь свои душевные силы на никчемные переживания.

— Переживания? Наверное, я наказан за свои грехи, — мистер Лоу был ироничен.

— Тем не менее. Ты взял Катрин в жены в горький час своего разочарования, взял ее, и эта любовь принесла противоядие твоей отравленной душе.

— Я не знал ее тогда.

— Мне думается, ты не знал себя. Ты должен быть благодарен ей за ее любовь к тебе. Она согрела тебя ею, отбросив все, и ты должен помнить это. Но не благодарности ждет от тебя Катрин.

Мистер Лоу заговорил со вздохом, тихо, легонько запинаясь.

— Возможно, это все я и должен был ей дать. И — Бог свидетель — я пытался дать ей все это, но…

— Но?

— Но Катрин сама отвергла это, она проявила себя все взвешивающей, выгадывающей, сварливой — да ты и сам все это видел. Она стала — а может, она и родилась такой — недоверчивой и подозрительной. Эти качества усиливаются сами по себе в человеке. К сожалению, чтобы ни происходило, для нее это только пища для новых огорчений.

— Ты считаешь, что у нее нет для них оснований? — перебил его Уилл. — Тебе кажется, что у нее нет интуиции, нет ощущения того привидения, которое преследует тебя, памяти о той женщине, которая была женой Красавца Уилсона, пока ты не сделал ее его вдовой, а король Вильгельм не превратил ее в графиню Харпингтон?

Мистер Лоу посмотрел на брата. Улыбка его была печальной и задумчивой.

— Ты всегда имел слабость к Катрин, Уилл. В тебе она имеет сильного защитника.

— Я думаю, что он нужен ей, также как и тебе. Он нужен вам обоим, если вы не собираетесь увековечить это состояние несчастья. Знаешь, Джон, эта женщина любит тебя. Ее разъедает чувство поражения и разочарования, а ты его постоянно подпитываешь, возмущаясь тем состоянием дел, которое ты же сам и создал. Ты, конечно, скажешь, что это не мое дело…

— Я не говорил этого.

— Ты знаешь, что я говорю так из любви к тебе, Джон. Я не могу остаться равнодушным к твоим страданиям.

— Я знаю. Поэтому я и разрешаю тебе так говорить со мной. Возможно, ты скажешь, что я получаю то, что заслужил, и не имею права жаловаться. Не знаю. Но страдание — слишком сильное слово. Только слабый влачит существование в несчастье. В жизни для мужчины есть много интересов и помимо любви.

— Но не для женщины. Ты когда-нибудь задумывался об этом?

Некоторое время мистер Лоу молчал. Потом, не повышая голоса, но тоном, не допускавшим возражений, он спросил:

— Может, сменим тему, Уилл? У нас есть много вещей, о которых надо поговорить. Вот вопрос о Франции, с которого мы начали, прежде чем ты стал философствовать на тему супружеских отношений. Лучше скажи мне свои соображения по этому поводу. Это принесет больше пользы.

Неохотно подчинившись, Уильям Лоу бросил тщетную надежду внести гармонию в дом брата. В вопросе финансовых схем своего брата он проявил себя не столь компетентным, чтобы давать советы. Если Джон удовольствуется тем, что сможет убедить Его Высочество регента дать ему соответствующий его пожеланиям пост во Франции, то Уильям будет вполне удовлетворен, если останется в распоряжении брата.

Они проговорили до поздней ночи. Вернее, говорил один мистер Лоу, развивая свои финансовые идеи, которые он тщательно разрабатывал, надеясь преодолеть сомнения короля Виктора Амадея. Когда, наконец, он поднялся, его решение было принято.

— Я начну собираться завтра, чтобы выехать не позднее чем через неделю. Но я прощупаю почву, прежде чем вызвать тебя. Если регент рассмотрит мои предложения с той же благосклонностью, что и в последний раз, тогда перед нами будут великолепные перспективы.

Глава 2

Регент в Совете

Пасмурным утром октября 1715 года члены Совета и приглашенные лица ожидали регента в просторном, украшенном гобеленами зале Пале-Рояля, выстроенного в свое время кардиналом, чтобы подчеркнуть собственное величие, и переданного им позднее королю, как это случилось некогда в Англии с другим великим дворцом, выстроенным прелатом церкви.

В этом собрании, в соответствии с его целями, преобладали члены Совета финансов. Все они были дворяне, четверо из них — герцоги: высокомерный Ноай, президент Совета, считавший себя, и не без оснований, большим авторитетом в финансовых вопросах; живописный Ла Врийер, исполнявший обязанности секретаря; подвижный, невысокого роста, герцог де Сен-Симон, возможно, ближайший к регенту человек, считавший занятие финансами ниже достоинства благородного человека; и, наконец, по-прежнему щеголеватый старый маршал герцог де Вильруа, человек с тощими ногами и ярко напомаженными щеками, который был наставником инфанта и разделял презрительное отношение Сен-Симона к слишком близкому знакомству с положением дел. Из остальных восьми присутствующих наиболее заметным, по причине своей самоуверенности и полной преданности Ноаю, был Руйе дю Кудре, высокий, неопрятный человек с багровым, покрытым выступавшими венами лицом горького пьяницы.

Кроме членов Совета финансов, в это утро присутствовали и восемь государственных советников, куда входили среди прочих генерал-лейтенант королевской полиции маркиз д'Аржансон, которого за зловещий вид прозвали Проклятым, а также канцлер д'Агессо, юрист, о чьем даровании и честности ходили легенды, и который теперь подвергался опасности только из-за слишком большой верности Ноаю.

И пока некоторые из этих знатных дворян слонялись без дела возле овального стола, а другие стояли группками у высоких, узких окон, выходивших в просторный двор, еще тринадцать человек, специально вызванных на это совещание, скромно ждали в сторонке как люди, сознающие, что они сделаны из другого теста. Это были ведущие французские банкиры и торговцы, скромные в одежде и поведении, за исключением финансового гиганта Самуэля Бернара, чья длинная, худая фигура выглядела вызывающе в ярко-красном плаще, обшитом золотом жилете и изысканном парике. Правда, он мог считаться дворянином, поскольку за свои денежные услуги был произведен Людовиком XIV в рыцари. Но, поскольку во Франции черта между наследственными дворянами и новоиспеченными была крайне резкой, то он предпочел сейчас стоять рядом со своими коллегами банкирами.

Сегодняшнее вторжение этих разбогатевших плебеев казалось государственным советникам ужасно оскорбительным. Лишь смертельно опасное состояние финансов заставило их неохотно подчиниться этому вторжению. Для дворян по крови было невыносимо дебатировать в присутствии простолюдинов, особенно учитывая тот обмен колкостями, в который обычно превращались их споры. Эта язвительность неизбежно вытекала из различия их взглядов на оздоровительные меры и из острого соперничества, вызванного их политическими устремлениями. Борясь друг с другом, они тем не менее нисколько не приблизились к решению проблемы национального долга в размере двух с половиной миллиардов ливров; поскольку, когда из дохода в сто сорок пять миллионов ливров они вычли ежегодные расходы правительства в размере ста сорока двух миллионов, то оставшиеся три миллиона прибыли привели всех в ужас.

С самого начала герцог Сен-Симон настаивал на созыве Генеральных Штатов[11] и объявлении национального банкротства в качестве единственной меры спасения от революции. Он придерживался того мнения, что принц не должен быть связан обязательствами его предшественника и что указы короля, который обрел пристанище под сводами Сен-Дени, были таким же прахом, как и он сам. Он подчеркнул то, что все знали: торговля замирает, промышленность парализована, безработица ежедневно усиливается, страна опустошена войной, сельское хозяйство разрушено и голод уже начинается в провинции. Он заключил, что улучшения не наступит, пока не будут приведены в порядок финансы, а это может быть достигнуто только новым беспрепятственным началом.

Рецептом старого герцога де Вильруа было увеличение налогов. Но канцлер д'Агессо, известный своим опытом и своей мудростью, отметил, что даже если увеличить налоги на одну десятую, то и в этом случае прибыль будет далека от требуемой при неизбежном усилении обнищания и несправедливости, от которых и так страдает Франция. Он предложил, однако, альтернативу. На протяжении многих лет не было надзора за сборщиками налогов, и, как известно, они пользуются этим, обдирая как липку подданных короля. Пусть их дела расследует специальная судебная палата, как это было сделано при Сюлли[12], сто лет назад, и пусть они вернут незаконно награбленное. Думается, это будут немалые средства.

Этот вопрос рассматривался наряду с вопросом о произвольном и не очень честном снижении процента по бумагам государственного займа и еще менее честной девальвации денег. Последнее вообще было старым трюком. Курс луидора изменялся раз двадцать примерно за столько же лет. Недавнее снижение его на одну пятую обогатило казну всего на семьдесят миллионов, что, учитывая огромный долг, было совершенно недостаточно для предотвращения дальнейшей дезорганизации торговли и производства, которая и последовала.

Вот такие вопросы предстояло обсуждать в то октябрьское утро, когда на недовольных членов Совета финансов было взвалено нежелательное бремя сотрудничества с шайкой roturiers[13]. Но это еще не все. Словно недостаточно было заставить этих надменно-гордых дворян обнажать язвы государства перед плебейской аудиторией, их светлости знали, что им предстоит испытать дополнительное унижение, выслушивая мнение какого-то не пользующегося авторитетом иностранца, авантюриста, некогда уже выдворенного из Франции. Они не доверяли загадочным людям. А именно загадочным считали они человека, который жил на деньги, заработанные игрой, человека неясного происхождения, известного своим распутным прошлым, трагической дуэлью и романтическим побегом из тюрьмы.

Чувство нанесенного им оскорбления отнюдь не смягчалось тем обстоятельством, что этот человек за несколько недель смог настолько покорить герцога Орлеанского своими притворными чарами, что даже был приглашен на один из его вечеров, шокировавших весь Париж, куда допускались только самые близкие друзья герцога.

Что касается всего остального: его личности, его внешности и хороших манер, где столь восхитительно смешались гордость и учтивость, то все это казалось простым лицемерием людям, которые, не обладая этими качествами, тем не менее полагали, что такие достоинства могут быть только у людей их круга.

Томительное ожидание одних и недовольное бормотание других прекратились, когда резко открылись высокие двойные двери и громкий голос церемониймейстера объявил:

— Его Королевское Высочество!

Герцог Орлеанский, в сером бархате, с бриллиантовой звездой на груди, невысокого роста, несмотря на каблуки, и с полнотой, увеличивающейся после достижения им сорока лет, вошел решительно, быстро, немного вразвалку, широко улыбаясь и издавая слабый мускусный аромат.

Сразу же за ним следовал человек, который, по контрасту, был явно выше среднего роста и двигался с удивительной легкостью.

Раздался шум отодвигаемых стульев и шарканье ног, когда собрание почтительно встало, чтобы встретить принца.

Покойный король, любивший посмаковать свою власть, входил с ленивым величием, размеренным шагом, в шляпе. Он смотрел на членов Совета холодными презрительными глазами бога; занимал свое место, оставляя их стоять, пока он зачитывал свое обращение, представлявшее изложение его воли, которой никто не осмелился бы перечить.

Регент все это поменял. Быстро подойдя к столу, не беспокоясь об этикете, он, дружелюбно улыбаясь, махнул им полной белой рукой:

— Садитесь, господа. Садитесь.

Он был без шляпы, в черном парике, хорошо сочетавшемся с его собственными черными волосами и бровями; его полное лицо с резко очерченным носом и большим безвольным ртом было все еще необычайно привлекательно, несмотря на его нездоровый цвет, указывавший на постоянные излишества.

Когда этот цвет лица в сочетании с короткой толстой шеей заставил Ширака, его врача, предупредить его, что такой образ жизни может привести к апоплексическому удару, все, что он ответил с небрежным смешком, было:

— Ну и что? Или вам известна более приятная смерть?

Выражение его лица, необычно привлекательное, казалось еще более мягким из-за близорукости его голубых глаз, один из которых был ощутимо больше другого.

Хотя его внешность и говорила о любви к чувственным наслаждениям, мистер Лоу был прав, высоко оценивая его умственные способности, и если бы природа дала ему под стать этим способностям и такую же энергию, чтобы их реализовать, а также силу воли, чтобы держать его могучие инстинкты в узде, то, несомненно, он оставил бы значительный след в истории. Его баварская мать была права, утверждая, что добрая фея, присутствовавшая при его родах, вложила в него все мыслимые таланты, кроме одного — таланта ими пользоваться.

Дворяне занимали свои места, подчинившись движению его руки; незнакомцу Его Высочество указал на место слева от себя.

— Господа, я привел с собой моего друга, господина барона Ла.

Так герцог перевел шотландский титул лаэрда, возможно, желая подчеркнуть дворянство своего гостя перед членами Совета, в то же время Ла — Lass, рифмующееся с «Helas»[14], — оказалось французским произношением имени шотландца.

— Я привел его с собой, — продолжал регент, — в надежде, что исключительный математический талант, прославивший его по всей Европе, и его глубокое понимание финансовых проблем смогут оказать нам помощь в нашей трудной дискуссии.

Потом, взглянув поверх советников, которые хранили угрюмое молчание, сидя с безучастными глазами или поджатыми губами, он обратился к группе банкиров, скромно толпившихся на заднем плане.

— С той же целью я настоял на вашем присутствии, господа, хотя вы и не члены Совета. Но мы хотим использовать ваш опыт для оценки предложений, которые барон любезно согласился изложить нам.

Он сел, оставив мистера Лоу неловко поклониться собравшимся, прежде чем занять свое место слева от регента, сохраняя непроницаемое выражение лица под испытывающими взглядами остальных. Они вряд ли стали ценить его выше за умение сохранять безупречную элегантность при любых обстоятельствах.

Его камзол из плотного шелка коричневого цвета был застегнут на поясе только на три маленькие золотые пуговицы, длинный ряд которых шел от самого верха. Широкие манжеты его были из тончайших кружев, а на черном атласном галстуке сверкал большой изумруд. Худое лицо благородного патриция между тяжелыми крыльями его черного парика было строго и спокойно.

Как позднее отметил д'Аржансон, глубоко обидев при этом Сен-Симона: «Наше благородное происхождение видно по нашим одеждам, а у этого негодяя оно отпечатано на коже».

Регент любезно продолжал свое представление. Господин Ла, к которому имеется полное доверие, и который внимательно изучил состояние дел бедной Франции, предлагает для обсуждения определенную систему. К этому Его Высочество добавил только, что он не пригласил бы господина Ла прийти сюда, если бы не считал, что его система заслуживает самого серьезного рассмотрения.

— Господин Ла, вам слово.

Мистер Лоу, оставаясь спокойным под враждебными взглядами, а, возможно, даже возбуждаемый ими, снова поднялся на ноги и очень спокойно, тоном обычной беседы, на хорошем французском языке, в котором с трудом можно было заметить иностранный акцент, начал свое выступление.

— Его Королевское Высочество оказал мне честь, познакомив меня не только, как он сообщил вам, с финансовыми затруднениями королевства, но также и с различными предложениями, ради решения которых и собрался этот Совет. Некоторые из этих предложений, насколько мне известно, уже были опробованы и оказались практически непригодными. Мне сообщили, что вы колеблетесь в выборе между двумя предложениями, которые будут иметь отдаленные последствия при их реализации, и мне кажется, что эти колебания делают честь вашей рассудительности.

Старый герцог Вильруа громко хмыкнул, чтобы показать, что подобные похвалы он считает дерзостью. Его Высочество строго нахмурился, а мистер Лоу невозмутимо продолжал:

— Одно из этих предложений — объявить национальное банкротство; другое — создать судебную палату, чтобы изъять у сборщиков налогов незаконные доходы за последние годы.

Первое — отказ от долгов Его покойного Величества — вызовет сильное озлобление у тех, кто всегда ждет от правительства нечестной политики.

— Нечестной! — с раздражением воскликнул Сен-Симон, автор этого предложения, и его смуглое лицо внезапно потемнело еще больше. Его черные брови, изогнутые дугой, сдвинулись к переносице, придавая ему выражение сердитой совы.

— Именно это я и сказал. Если я хочу быть понят, если я хочу быть полезен, я должен называть вещи своими именами. Эвфемизмы могут смягчить факты, но они не в силах изменить их. Я называю такое решение нечестным, ибо, так как Король не умирает, то долги Короля остаются долгами Короля. Это долги не частного лица, а государства.

Прежде чем Сен-Симон смог произнести возражение, о котором свидетельствовал его раздраженный вид, его опередил регент:

— Parbleu![15] Вот фраза, которую я искал и не смог найти. Она дает вам, господа, в дюжине слов полный и окончательный аргумент, — он замахал полной белой рукой. — Но я перебил вас, господин Ла.

— И не является нечестным, — сказал мистер Лоу, — все, что возражает против этого. Отказ от долгов создаст такую путаницу, что дела королевства придут в полный хаос, из которого трудно будет найти выход. Когда вы видите банкротство какого-нибудь человека, то вся его семья подвергается крайним лишениям, иногда умирает от них. Но можете ли вы представить себе, как это будет выглядеть в масштабах целой страны? Нужно иметь воображение, чтобы ощутить тот кошмар, который наступит тогда. Я готов попробовать рассказать вам, как это будет происходить, если вы желаете.

— В этом нет необходимости, — сказал герцог Ноай, никогда не сочувствовавший этому проекту, а Сен-Симон, недовольно пожав плечами, сел на свое место.

Получив такую поддержку, мистер Лоу перешел к вопросу о судебной палате. Он признал, что против этого нет возражений ни с точки зрения справедливости, ни с точки зрения целесообразности. Из-за ненависти, которую всегда испытывают по отношению к сборщикам податей, эта мера наверняка будет воспринята в обществе с ликованием.

Если, однако, внимательно посмотреть, что произошло при короле Генрихе IV, когда Сюлли создал подобный трибунал, то они обнаружат, что расходы, связанные с этим, были столь велики, столь значительна была армия администраторов, получавших жалованье, и настолько огромна коррупция, почти неизбежно возникшая в их рядах, что почти все награбленное просто перешло от одной шайки разбойников к другой.

Выгода государства, заключил он, будет ничтожной и отнюдь не компенсирует всех затраченных усилий.

— Позвольте, Ваше Высочество! — перебил маркиз д'Аржансон. Большой, смуглый, властный при своей некрасивой внешности, он казался моложе своих шестидесяти трех лет из-за черного парика. За те двадцать лет, когда он был генерал-лейтенантом полиции, маркиз приобрел качества настоящей гончей, и даже в его лице с тяжелой челюстью было что-то от гончей.

Его пугал этот авантюрист, которого он когда-то выставил из Франции и который теперь спокойно и авторитетно отметал те полицейские меры, к которым он как генерал-лейтенант был инстинктивно склонен.

Кивок регента предоставил ему слово, и он поднялся. Говорил он отрывисто, глухим голосом, который при необходимости становился крайне убедительным, так что в качестве адвоката ему не было равных.

— Слова господина барона о том, что было при короле Генрихе Четвертом, я готов подтвердить. Но его априорное утверждение — нет, безосновательное предположение — что то, что случилось тогда, может повториться и теперь, неприемлемо. Его слова являются только его личным мнением.

Он сел, чувствуя, что выступил по крайней мере не хуже своего противника.

Легкая улыбка появилась на тонких губах мистера Лоу.

— Господин маркиз знаком с поговоркой о том, что история повторяется? Его большое знание человечества должно привести его к мнению, что люди не изменяются, как бы ни менялись обстоятельства.

Он говорил столь вежливо, словно не сознавал, что наносит оскорбление. Не ожидая, пока генерал-лейтенант соберется с ответом, он продолжил:

— Впрочем, это тоже только мое личное мнение, к которому каждый может отнестись, как ему угодно. Позвольте мне вернуться, однако, к вопросу о банкротстве. Мнение о его необходимости, господа, у некоторых из вас — я без колебаний утверждаю это — основывается на фундаментальной ошибке: они уверены, что нация действительно является банкротом.

Сен-Симон выразил свое удивление едким смешком:

— А вы полагаете, это не так?

— Да, я совершенно уверен, что это не так, — объявил он и продолжал. Они могли считать народ, обладающий такими неистощимыми запасами, как Франция, банкротом только из-за непонимания того, что является сущностью богатства. Казна может быть пуста, но государство и без денег обеспечит свои нужды. Деньги не являются богатством, они только обеспечивают его циркуляцию, как кровь, которая, сама не являясь живой, несет жизнь и тепло в каждую часть тела.

Богатство государства заключается, уверял он, в трудолюбии и в производительности его народа, в плодородии почвы, в свободной и широкой торговле, в таланте, изобретательности и заинтересованности тех, кто творит, занимается ремеслами или торговлей.

— Когда вы согласитесь с этим, — а вы должны с этим согласиться — то вы поймете, как понял я, что богатство Франции не вызывает сомнения.

Он остановился, словно ожидая ответа, а герцог Ноай вежливо воспользовался этим, чтобы обратиться к регенту:

— То, что сказал сейчас господин Ла, настолько очевидно, что вряд ли кто-нибудь возьмется это оспаривать. Но то, что он описывает, является потенциальным богатством, а мы нуждаемся — и срочно — в подлинном, непосредственном богатстве, короче говоря, в деньгах, чтобы оплачивать наши долги.

Регент согласно кивнул и с улыбкой предложил мистеру Лоу ответить.

— Если бы моя цель, — сказал шотландец, — не заключалась в том, чтобы объяснить, каким образом потенциальное богатство можно превратить в подлинное, то мое появление здесь было бы просто пустой дерзостью. Предоставьте мне ваше терпение, господа.

С приятной легкостью речи и ясностью в изложении, которая осветила слушателям темные углы этой темы, мистер Лоу подробно представил свою точку зрения.

Он начал с допущения, которое показалось излишним, что там, где имеет место нехватка денег для нужд торговли и оплаты наемного труда, производительность, которая в конечном счете и является источником богатства, будет падать. Отсюда следует, что для процветания нации ее необходимо обеспечить деньгами в количестве, достаточном для текущих потребностей.

Нетерпеливое пожимание плечами и один-два коротких смешка показали загадочному иностранцу, что он утомил своих слушателей изложением азбучных истин. Господин Ноай, словно потеряв к нему всякий интерес, пододвинул к себе лист бумаги, окунул перо и начал что-то рисовать. Однако скоро он услышал такое, что поразило его, как и остальных, и заставило внимательно слушать дальше.

Мистер Лоу пригласил их обратиться к методам ведения банковских дел в Голландии, которые привели страну к процветанию.

— Я надеюсь, что господа члены Совета знакомы с ними, — рискнул предположить он, — надеюсь, что остальные господа, являющиеся профессиональными торговцами и банкирами, знакомы с ними еще лучше. Именно в этих методах я открыл основу для моих собственных теорий.

Он утверждал, что если он прав и причиной кризиса служит нехватка наличных средств, то первым делом необходимо увеличить количество денег в обороте. Если все вокруг считают это невозможным, так это только потому, что они постоянно думают лишь о монетах, отлитых из благородных металлов, и совершенно упускают из виду, что золото и серебро вовсе не являются необходимыми для этого. Бумага не только способна занять их место, но она имеет и ряд явных преимуществ перед металлами, так как легко складывается, ее просто перевозить и заменять по мере изнашивания.

Тут Вильруа взорвался:

— Бумага — эквивалент золота и серебра! Боже милостивый! Это же полная чушь. Луидор, даже если с него стереть все надписи, все равно сохраняет ценность как кусок золота. А бумага?

— Нет. Но если про бумагу будет известно, что она может быть обращена в золото по требованию, то цена ее будет точно такой же.

Он развил дальше свою точку зрения, утверждая, что единственное, что необходимо, это обеспечить доверие к бумажным деньгам, и перешел к своему предложению, как это организовать. Нужно создать государственный банк по модели знаменитого голландского банка, но более совершенный и с более широким полем деятельности. Такой банк будет обладать привилегией выпуска бумажных денег, которые можно было бы назвать банкнотами[16]; он будет учитывать векселя, открывать счета для торговцев, будет переводить деньги из одного города в другой, поддерживать торговлю и сельское хозяйство ссудами, собирать налоги, и таким образом прекратит порочную и невыгодную систему сбора податей, обеспечит получение королевского налога и, став местом хранения золота и серебра, явится гарантом бумажных денег.

— Таким образом, — закончил мистер Лоу, — может быть установлен всеобщий кредит, который обеспечит развитие всех частей страны.

Сделав паузу, он увидел почти на всех лицах скептическое выражение, а на некоторых даже выражение испуга. Казалось, что это предложение было слишком нереальным, слишком революционным для сидевших перед ним.

Ноай отодвинул свои наброски и смотрел теперь на мистера Лоу с нескрываемым презрением. Но произнести вслух общее мнение выпало Руйе дю Кудре, который в качестве директора финансовой палаты был главным помощником Ноая, и мнение это звучало издевательски:

— Вы очень вольно обращаетесь со словом «кредит». Я хотел бы знать, какой точный смысл вы в него вкладываете. Это было бы интересно услышать.

— Кредит — это, по сути, вера, — был простой ответ.

— Ах, вера, — Кудре шумно рассмеялся. — Это искусство — верить в то, что не может быть доказано. Вы ожидаете, что французские торговцы будут тронуты этим?

— Нет, если ограничиться только вашим определением. Доверие — еще один термин для веры, и я определенно ожидаю, что торговцы пойдут на это. Мы легко даем деньги в долг человеку, если уверены, что он их возвратит, точно так же мы можем ссудить деньгами какое-нибудь предприятие, веря в то, что оно принесет в будущем прибыль. Возможно, вы знаете — как люди, связанные с финансами, — что капиталы банкиров и торговцев удесятеряются, если они пользуются доверием, что снимает необходимость немедленных выплат. А то, что под силу каждому торговцу, вполне доступно и государству. Если государство станет универсальным банкиром и централизует все ценности, то общественное богатство будет сходным образом удесятерено, и ваши затруднения легко преодолены. Но позвольте мне еще немного расширить мое определение кредита. Это — предвидение будущего, и оно само находится в обращении как ценность. Другими словами, это простое ощущение ценностей, которые еще не пробуждены к жизни, не мобилизованы, но которые, тем не менее, существуют и в которые мы верим. И эта вера может усиливаться; это факт, что кредит обладает преимуществом над звонкой монетой: в то время как ценность звонкой монеты не может изменяться со временем, кредит может вырасти почти безмерно.

Насмешливый голос дю Кудре был бескомпромиссен в своем суждении:

— Рассуждения игрока.

— Именно так, черт побери! — согласился старый Вильруа с усмешкой отвращения на своем блеклом лице. — И это еще слабо сказано, — и он щелкнул крышкой коробки с нюхательным табаком как бы для того, чтобы добавить своим словам побольше злости.

Канцлер д'Агессо попросил слова:

— Позвольте, Ваше Высочество, — его мягкий голос звучал очень обдуманно. — Оставляя в стороне вопрос о деньгах, хотелось бы также выяснить, до какой степени и каким способом будет осуществлена мобилизация — кажется, так выразился господин барон — тех источников, которые он только что открыл в нашем государстве?

— Вы ответите, господин Ла? — спросил регент.

— Без труда. Цель должна быть такой: сформировать центральный совет, который бы направлял и контролировал все крупные коммерческие начинания, а также обеспечивал занятость для бедных, — точнее будет сказать, для рабочих, — поддерживая развитие шахт, рыболовства, мануфактур и всего остального. С другой стороны, он должен существенно снизить размер процентов по кредитам.

Трескучим от возмущения голосом старый маршал резко спросил:

— Тогда король превратится в банкира и торговца, так, что ли? Возможно такие вещи могут произойти в стране господина Ла, но это Франция… — он запнулся, слова были бессильны передать его отвращение.

Этот укол заставил регента ответить резко:

— Не король, господин маршал. А государство. Постарайтесь увидеть разницу.

— Его покойное Величество, — пробормотал Вильруа, — не видел разницы. Мы под его владычеством запомнили, что король и есть государство.

Проигнорировав эту реплику, регент кивнул канцлеру, который взглядом снова просил слова.

— Мнение, монсеньер, которое я считаю своим долгом высказать, — сказал д'Агессо, — состоит в том, что строить систему финансов на предлагаемой основе означает ввергнуть государство, а следовательно и всю нацию, в риск коммерческих спекуляций без каких-либо гарантий успеха. Но ведь только решительные и смелые люди занимаются подобными делами. А как будет со всеми остальными? Содержание лавки и управление государством слишком разные вещи, чтобы их объединить.

Зная о репутации канцлера как дальновидного политика, известного своей честностью, и слыша голоса одобрения, мистер Лоу ощутил, что он здесь потерпел неудачу. С невозмутимым спокойствием он ожидал, когда стихнет шум, и в этот момент поддержка пришла оттуда, откуда он меньше всего ее ожидал. Д'Аржансон откинул свою большую голову в черном парике, кустистые брови нависали над его строгими глазами. Он начал саркастически:

— Не угрожает ли нам, монсеньер, в то время как мы поддаемся эмоциям, бесспорно возвышенным самим по себе, просмотреть тот факт, что мы не находимся больше в том положении, чтобы позволить их себе?

— Я тоже так считаю, — сказал Его Высочество со вздохом. — Другая мысль, которую я не забываю: что бы мы ни решили, мы в долгу перед господином Ла за его готовность выступить перед Советом. Не забывайте это, господа, я вас очень прошу. Не забывайте также и то, что его теория явилась плодом раздумий, возможно, гораздо более глубоких, чем у любого другого нашего современника, что это теория ума необыкновенного, прославленного своей математической проницательностью.

Он оглянулся и встретил взгляд д'Аржансона.

— Хотите что-то добавить, маркиз?

— Канцлер, без сомнения, прав в своей критике той части предложений барона, которые относятся к предпринимательству. В этом я с ним полностью согласен. Но, поскольку он не коснулся методов ведения банковского дела, изложенных господином Ла, то я предполагаю, что он не имеет ничего против них. Но мы забываем, что для воплощения в жизнь этой части проекта понадобится время, время от посева до сбора урожая, а средства надо где-то добывать и немедленно.

— Господин маркиз, — сказал мистер Лоу, — видимо, не заметил того, что я подразумевал в своем изложении. Все королевские доходы будут передаваться в государственный банк собирателями подати, и по мере получения этих денег банк будет выпускать свои расписки и передавать их в казну в виде купюр, удобных для обращения. Все должники государства получат свои деньги только в виде этих купюр. Их они смогут, когда захотят, обменять на звонкую монету в банке, но никто не должен быть принужден сохранять их или принимать их при торговых сделках.

И тут, наконец, герцог де Ноай, президент Совета, его оракул в денежных вопросах, отбросил перо и произнес:

— В таком случае, Ваше Высочество, я не вижу смысла в этих банкнотах.

— И все-таки, — ответил ему мистер Лоу, — я не сомневаюсь, что, как только удобство и полезность такой системы будут поняты, и будучи уверенными, что они всегда обменяют банкноты на звонкую монету, люди отдадут предпочтение банкнотам. Да одна только несравнимая простота в обращении с такими деньгами сделает их предпочтительнее. А как только уверенность в ценных бумагах возникнет, вы почувствуете, что банк, выпуская банкноты в количествах, эквивалентных количеству звонкой монеты, которую он имеет, сразу удвоит свой капитал, который он может использовать для финансовых операций. За каждый миллион золотом, который он оставит у себя в качестве гарантии, он может спокойно выпустить миллион бумажных денег.

Он помолчал и добавил:

— Это, пожалуй, все, что я могу вам предложить.

Взглядом попросив у регента разрешения, он занял свое место и вытер губы платком из тонкой материи.

Регент прокашлялся. Выражение лица его нельзя было назвать счастливым.

— Вы выслушали господина Ла, и какой бы точки зрения на его предложения по тому, как нам выйти из кризиса, вы не придерживались, я думаю, необходимо поблагодарить господина Ла за ясность, с которой он выразил свои мысли. Перед тем как Совет примет решение, я был бы рад выслушать мнения тех, кого мы пригласили, — представителей торгового и финансового мира. Пожалуйста, господа.

Торговец по имени Ленорман и еще один, выступавший за ним, поддержали идею основания банка. Третий, настроенный менее решительно, предположил, что это полезно, но не в настоящее время. Наконец богатый посредник Самуэль Бернар, возможно, раздосадованный тем, что он не выступил первым, как ему было положено по рангу, а также, чтобы осадить тех, кто выскочил раньше него, бескомпромиссно отверг предложения мистера Лоу. Используя те же аргументы, что и канцлер, он заклеймил их опасной выдумкой, а поскольку все преклонялись перед его практической сметкой, то выступавшие за ним его поддержали.

После того, как последний из них закончил выступать, регент, поблагодарив их за приход, разрешил им покинуть зал заседаний.

Они пятились, кланяясь и смешно прижимаясь друг к другу под высокомерными взглядами дворян.

Когда двери за ними закрылись, Его Высочество предложил членам Совета голосовать, а герцога Ноая как президента Совета пригласил вести заседание дальше.

Мистер Лоу откинулся в кресле и снова поднес платок к губам. Это был единственный знак, который выдавал его волнение, хотя его и нелегко было бы подобным образом понять. При его проницательности у него не оставалось сомнений в том, что игральные кости легли не в его пользу. Главный удар нанес д'Агессо, поддержанный Бернаром, который был обречен впоследствии горько сожалеть об этом бесцеремонном осуждении. Однако мистер Лоу предпринял, с позволения регента, еще одну отчаянную попытку спасти положение, прежде чем будет слишком поздно.

— Позвольте одно слово предупреждения по поводу точки зрения Самуэля Бернара и подобных ему, которая могла произвести на вас чрезмерно большое впечатление. Не забудьте, что предложенная мной система кладет конец обогащению таких, как Самуэль Бернар. Их монополии будут отняты государством. Его враждебность к моей системе основана на страхе перед ее успехом. Окажите мне любезность, господа, принять это во внимание. Тогда вы примете справедливое решение.

Он кончил и сел снова, чтобы слушать господина де Ноая.

Его Сиятельство любезно признал, что он убежден в полезности предлагаемого банка, но находит, что время сейчас не самое подходящее для его организации, особенно ввиду оппозиции торговцев, чья поддержка существенна для успеха.

Он сказал, что вместо этого Совет должен посвятить себя экономии и прекращению всех бесполезных трат. Это, а также внимание, которое Его Высочество уделяет делам, должны постепенно восстановить в народе веру в правительство.

Канцлер подтвердил, что он полностью согласен с господином де Ноаем, и ничто из того, что он слышал, не может поколебать его уже высказанное мнение.

Руйе дю Кудре тоже отказался что-либо добавить к уже сказанному и только повторил:

— То, что мы слышали — это предложения игрока. Этого, впрочем, следовало ожидать, учитывая их источник. Взгляды господина Ла являются, возможно, естественными для человека его национальности.

Пока Его Высочество неодобрительно хмурился от этого обвинения, другие, кто хотел заклеймить эту систему, заклеймили ее, хотя и в более вежливой форме.

Господин де Сен-Симон был даже великодушен в своем противостоянии:

— Я считаю такую систему блестящей саму по себе. Возможно, она даже имеет шанс преуспеть в какой-нибудь республике или в таком странном королевстве, каким является Англия, где монарх без разрешения парламента не может даже установить налог. Это страна, где не имеют понятия о том, что такое королевский указ об изгнании, и где какой-нибудь дерзкий мистер Локк[17] может запросто противопоставлять естественное право священному династическому праву; страна, в которой финансами управляют те, кто их предоставляет и кто предоставляет их в таком количестве и таким способом, который считают для себя подходящим. Но я не могу представить себе, как эта система будет действовать в стране абсолютной монархии, какой является Франция.

В защиту мистера Лоу раздался лишь голос д'Аржансона. Ничуть не напуганный тем, что он один против всего Совета, и не пытаясь скрывать свое презрение к этому факту, генерал-лейтенант высказал мнение, что банк господина Ла, разумеется, нужным образом организованный, был бы фактически чем-то вроде домашней кассы Его Величества и позволил бы оттеснить всех сборщиков податей от доходов государства.

Это одно было бы стоящим предприятием и, если все правильно организовать, то генерал-лейтенант не сомневается, что некоторое финансовое облегчение эта затея стране принесет.

Это была решительная защита, произнесенная д'Аржансоном с выдвинутой вперед челюстью и с тем неприятием возражений, которое и сделало его выдающимся адвокатом. Но голос д'Аржансона, хотя и звучный, и убедительный, был не в силах заглушить голос большинства Совета.

Регент вздохнул еще раз и уныло посмотрел на мистера Лоу. В извиняющемся выражении этого полного, розового лица, впрочем, не было необходимости, так как шотландец и без этого понимал, что его идея провалена. Он только не понимал, что лежит на душе этого дружелюбного, легкого на подъем принца, каковы бы ни были его личные пристрастия, чтобы противопоставлять себя враждебному большинству Совета.

Только один раз за всю свою короткую карьеру после смерти последнего короля Его Высочество вышел из состояния своей обычной праздности и дал бой. Это было, когда он потребовал от парламента уничтожения завещания Людовика XIV, в котором тот требовал участия своего узаконенного сына от госпожи де Монтеспан герцога Менского в регентстве Франции и в опеке над юным королем.

С живостью и некоторой долей величия его покойного дяди, он заставил тогда парламент вычеркнуть герцога Менского из завещания, оставив его самого единственным регентом.

Но все это, размышлял мистер Лоу, было борьбой за его собственные привилегии, и ничто менее значительное, по-видимому, не могло вызвать у него подобный прилив энергии.

Регент сидел молча, в полной тишине, наступившей после выступления последнего члена Совета, его подбородок утонул в кружевах на шее, а его сдвинутые брови выдавали работу мысли.

Возможно это было одно из тех мгновений, когда он проклинал политическую необходимость создавать всяческие Советы, одним из которых был этот Совет финансов, вместо того, чтобы просто управлять министрами, которых легко можно было заставлять идти в нужном направлении. Наконец он заговорил усталым голосом:

— Маркиз д'Аржансон, господа, полностью выразил мое собственное мнение. Это мнение создалось у меня после ознакомления с великолепным трудом господина Ла «Деньги и торговля», отрывки из которого вам были розданы. Будь иначе, не имей я такой уверенности в преимуществах предложенной системы, я бы не затруднил мистера Ла приходом сюда для объяснений своих идей. Продолжая верить в его идеи, я крайне сожалею, что все вы, за исключением господина д'Аржансона, выступили против них. Однако ваше единодушие не оставляет мне выбора. Мне остается только признать этот проект отвергнутым, и, значит, мы должны искать выход из наших трудностей в каком-либо ином решении.

Он резко закончил:

— Я не вижу причин задерживать вас сегодня, господа. Разрешаю вам покинуть заседание.

Глава 3

Граф Стэр

Не бывает игрока, о чьем проигрыше нельзя было бы узнать по его лицу. Однако, хотя ставка в игре Джона Лоу составляла не тысячи, а миллионы, спокойствие не покинуло его.

Его Высочество попросил его задержаться, когда все вышли и, словно желая показать, что его уважение перед мистером Лоу ничуть не снизилось, опирался на его руку, пока они шли по коридору, ведущему к главной лестнице, и в изысканных выражениях говорил о своем личном огорчении в связи с таким поворотом событий.

Мистер Лоу совершенно неожиданно ответил на эти соболезнования:

— Если я и разделяю ваши сожаления, то только в том отношении, что вы будете лишены инструмента, который мог бы оказаться столь полезным в ваших нынешних печальных затруднениях.

Регент был на мгновенье ошарашен этой на его взгляд глупой и высокомерной фразой. Мистер Лоу почувствовал, как давление руки герцога на его руку ослабло.

— Ах! — Его Высочество шумно вздохнул и наступила пауза, прежде чем он произнес более спокойным голосом: — По крайней мере я обрадован, что вы не страдаете от разочарования. Но не будем отчаиваться. При возрастающей путанице в наших делах не исключено, что эти господа будут вынуждены пересмотреть нынешнее неудачное решение.

Они прошли еще несколько шагов к главной лестнице. Герцог остановился.

— Кстати, вы ничего не просите за свои хлопоты?

— Благодарю, Ваше Высочество, — поклонился мистер Лоу, — но я ни в чем не нуждаюсь.

— Corbleu![18] — регент широко улыбнулся. — Услышав такое, можно снова поверить в человеческую природу. Надеюсь, вы не собираетесь покинуть нас?

— Нет, пока Ваше Высочество не скажет мне, что мои услуги больше не требуются.

— Будем надеяться, что это никогда не произойдет, — он снова направился к широким мраморным ступеням, возле которых стоял офицер. — Это майор де Контад. Он проводит вас. Я думаю, мы скоро встретимся. Кстати, дорогой барон, не забывайте, что я перед вами в долгу.

В душе мистера Лоу опять зажглась некоторая надежда.

Его подобающим образом, пусть даже и временно, поселили в красивом доме на улице Гренель, который снял для него его управляющий Лагийон. Дома он узнал от жены, что в его отсутствие приходил граф Стэр.

Мистер Лоу поднял брови:

— Джонни Далримпл? Какого черта ему надо от меня?

— Он хотел преподнести тебе Париж.

— Когда это он его приобрел?

— В таком случае — просто засвидетельствовать тебе свое почтение. А что ты хмуришься? Он был очень вежлив. Он собирается привести леди Стэр и леди Сэндвич ко мне, а также еще кое-каких своих приятелей англичан.

Пожав плечами, мистер Лоу нашел себе стул.

— Timeo Danaos et dona ferentes.

— Это по-испански?

— Нет. Это Вергилий. Это означает: бойся греков, дары приносящих.

— Ты имеешь в виду графа Стэра? — она говорила с возмущением, которое испытывала всегда, когда он выражал мнение, не совпадающее с ее собственным. — Думаю, ты не прав. Это очень приличный человек.

— Я мало встречал людей, более неприличных, чем он.

— Мы с тобой подходим к людям с разными мерками.

— Я давно это подозревал.

— Он просто не такой, как твои друзья.

— И слава Богу.

Она презрительно посмотрела на него, а он отстраненно разглядывал ее, думая, как она привлекательна в этом голубом платье, когда ее изящное тело словно вырывается вверх из вздымающихся юбок. Он подумал равнодушно о том, что Далримпл, видимо, нашел ее в своем вкусе и дал ей это понять. Он не сказал тогда своему брату о том, что она очень чувствительна к проявлению галантности. Да и скажи он об этом, Уильям как ее адвокат ответил бы, что это вполне естественно, что ей приятно показать ему, какое впечатление она производит на других мужчин, в то время как он отвергает ее.

— Я думаю, ты знаешь, — сказала она, — что граф Стэр в Париже является послом Англии.

— Я бы меньше удивился, если бы узнал, что он является шпионом Англии. Лучшее, что я знаю о нем, так это то, что он — виг[19]. Мало хорошего быть английским вигом. А уж шотландским — и вовсе последнее дело. А это ведь лучшее, что я о нем знаю. Худшее — не для твоих ушей. Хотя, Бог знает, ты ведь не ханжа. Кроме того, он не скроет это от тебя и сам, если ты позволишь ему. Кстати, если он говорит, что единственной причиной, заставившей его нанести нам визит, была вежливость, то мы подождем следующего прихода и узнаем подлинные его цели.

Она пожала плечами и раздраженно встала.

— Готова поклясться, ты счастлив, когда ведешь себя вызывающе. Хорошо, что я умею сдерживать себя. Я полагаю, что твои дела в Пале-Рояле были не очень успешны сегодня.

— Правильное предположение, — признал он.

— Это совсем не предположение. Твое поведение выдает тебя. Так у тебя снова все сорвалось? Нужно было это предвидеть.

— Посочувствуй мне.

— Да! Ты ожидал этого? Одно хорошо — ты не взял с собой Уилла. Ты спас себя от унижения, которое испытал в Турине. Жаль, ты редко ко мне прислушиваешься. Впрочем, я уверена, ты меня в грош не ставишь. И что теперь? Снова уезжать?

Из всей ее тирады он ответил только на последний вопрос, спокойно сказав:

— Не сейчас. Его Высочество предложил мне пожить во Франции.

— Пока все не кончится выдворением, как обычно.

— Возможно, и так. Тем не менее, — он говорил с едва заметным сарказмом, — пока мы можем воспользоваться случаем, чтобы улучшить наши отношения с графом Стэром.

Им не пришлось долго ожидать этого. Его сиятельство появился снова на другой день. Худой, невысокий, ровесник мистера Лоу, с красивым, хитроватым лицом и уверенными, довольно высокомерными манерами, которые редко приносили ему друзей. Сейчас, однако, он вел себя скромно. Его узкие глаза, широко сидевшие на лице под дугообразными бровями, блеснули, признавая красоту госпожи Лоу, когда он наклонялся перед ней, чтобы поцеловать ее руку.

— Ваше очарование делает меня назойливым, — проговорил он.

Мистер Лоу, видя тревожный взгляд жены, был вежлив:

— Ваше сиятельство делает нам честь своим посещением.

— Вы преувеличиваете, дорогой барон.

Подозревая иронию под улыбкой графа, мистер Лоу решил тут же дать отпор:

— Я называюсь бароном только во Франции. Так Его Высочество соблаговолил перевести мой шотландский титул, которому во Франции нет точного эквивалента.

— Этот перевод делает честь уму Его Высочества. Я рад узнать, сэр, что он удостоил вас своей дружбы.

— Не преувеличивайте.

— Это было бы самоуничижением, отвергать столь очевидный факт. Как представитель короля Георга I[20], я рад за вас.

— У вас талант радоваться по таким пустячным поводам.

— Пустячным? Вы не знаете, что говорите. Погодите, я объясню вам.

Появился Лагийон, сопровождаемый двумя лакеями в бордовых ливреях с серебряной отделкой, которые сервировали стол для шоколада. Миссис Лоу сказала, что сейчас время перекусить, и не соблаговолит ли их гость оказать им честь и выпить с ними чашечку шоколада.

— Мадам, вы заставляете меня краснеть, — запротестовал граф, — мне стыдно, что я пришел не вовремя.

Она улыбнулась:

— Вы пришли вовремя. Мы очень рады вам.

Отпивая шоколад за столом с изогнутыми ножками, над которым теперь хозяйничала миссис Лоу, гость, наконец, объяснил причину своего визита.

— Я здесь, чтобы просить вас об одной услуге, мистер Лоу. К счастью, я сейчас занимаю такое положение, что мог бы оказать ответные услуги.

Мистер Лоу никак не ответил на это, но его спокойный взгляд, когда он поднял глаза от своей чашки, приглашал милорда продолжать.

— Я имел несчастье навлечь на себя неудовольствие регента, который, к нашему большому сожалению, продолжает укрывать во Франции претендента на английский престол. Этот несчастный инцидент случился несколько месяцев назад во время последнего восстания якобитов[21] в Шотландии… — он остановился. — Мы одни здесь, и я надеюсь, что этот разговор останется между нами.

Он продолжал:

— Как я уже сказал, регент не доверяет нам. Он обещал мне, что если Джеймс Стюарт попытается пересечь Францию, чтобы встать во главе мятежников, то он будет задержан. Но Его Высочество, как говорят французы, решил усидеть на двух стульях. С одной стороны, он не желал провоцировать короля Георга, а с другой, не хотел создавать помехи претенденту, так как успешное восстание могло возвести на престол его. Таким образом, мы не имеем оснований полагаться на слово Его Высочества, а продолжаем наблюдать за событиями. Возможно, вам известно остальное.

— Я слышал о попытке полковника Дугласа перехватить и убить претендента, когда тот собирался в Британию.

— Убить! — граф Стэр был шокирован. — О, нет, нет, это клевета.

— Вашему сиятельству виднее, поскольку говорят, что полковник Дуглас действовал по вашим приказаниям. Но если бы вы схватили претендента, то что еще вы стали бы с ним делать?

Граф печально улыбнулся:

— Это домыслы, будто Дуглас действовал по моим приказам.

— Ужасно, — тихо сказала Катрин, — такая клевета!

— Благодарю вас, мадам. Именно такое понимание я и надеялся найти у вас. Тем не менее полковник Дуглас, который хорошо известен в Париже и был принят при дворе, теперь выслан из Франции, и часть этого позора, мне неприятно говорить об этом, имеет для меня неприятные последствия.

И вновь миссис Лоу высказала ему свое сочувствие:

— Какой стыд!

— Вы тронули мое сердце, мадам, — благодарность сверкнула в его сощурившихся глазах. — Раньше я был в милости у Его Высочества, но теперь он доверился сплетникам и отказывается принимать меня с глазу на глаз, а также не удостаивает своим вниманием при посторонних, — он гордо выпрямился. — Впрочем, для меня лично это не имеет никакого значения. Но дело в том, что у меня есть обязанности, дипломатические обязанности, а я лишен возможности их выполнять. Вот причина, почему я прошу вашей помощи.

— Моей помощи?

Мистер Лоу выглядел непонимающим. Но Катрин тут же ответила за него:

— Конечно, конечно, он будет гордиться, если сумеет помочь вам.

Граф поставил чашку, вытер салфеткой губы и объяснил, что, так как сейчас доверие регента к мистеру Лоу очень сильно, то, если мистер Лоу попытается употребить это доверие в интересах Британии, его сиятельство, в свою очередь, постарается сделать для мистера Лоу что-нибудь не менее ценное.

— Я не очень сообразителен, — сказал мистер Лоу. — Никак не могу понять, что я мог бы сделать для вас, даже если предположить, что мое влияние на регента так сильно, как вы думаете?

— Вы хотите, чтобы я проинструктировал вас?

— Я уверена, что именно это ему и необходимо, — уверила его миссис Лоу, заслужив самую теплую улыбку его сиятельства.

— Грубо говоря, нужно убедить его в том, что один узурпатор должен поддерживать другого.

— Грубо говоря, я вас понял наполовину. Один узурпатор — это король Георг, хотя ваше сиятельство и пугает меня таким выражением. Но кто же другой? Я не вижу его.

— Другой — это потенциальный узурпатор, и он может стать реальным, если скончается юный Людовик XV. Филипп Испанский, сын великого дофина[22], может оказаться сильнее, чем Филипп Орлеанский, в борьбе за престол Франции. У него есть здесь партия, которую пестует герцогиня Менская. Эта внучка великого Конде[23] не делает тайны из своих планов.

Он рассказал, что гостил недавно в чудесном поместье герцога Мена в Со и, делая вид, что поглощен пикниками, литературными конкурсами, венецианскими вечерами, маскарадами и пьесами, которые ставила герцогиня, он тем не менее все видел, слышал и делал выводы.

Люди в Со, лицемерные во многих вещах, были удивительно смелы в отношении двора. Герцогиня без колебаний заявляла, что горит желанием отомстить за лишение ее мужа прав регента, более того, она говорила, что вынашивает планы лишить потомков Людовика XIV прав принцев крови, которое тот передал им.

Герцогиня Менская мечтала о дне, когда она станет королевой Франции. Эти мечты разбил Филипп Орлеанский. Она при всех говорила, что, когда она получит корону, то скорее даст погибнуть всему королевству, чем позволит отнять ее у себя.

— И это не просто слова, — продолжал граф Стэр, — я могу сделать вывод, что она активно переписывается с Филиппом Испанским. Принц Сельямаре, испанский посол, является частым гостем в Со. Если бы вы передали эти сведения герцогу Орлеанскому как доказательство вашей верности ему, он бы понял, что вы служите его интересам, и тогда вам было бы легче убедить его не поддерживать претендента. В конце концов ему просто выгоднее заключить союз с королем Георгом против короля Испании. Вы не единственный, кто будет подводить регента к такой мысли, но чем больше людей, которым он доверяет, будут убеждать его придерживаться такого курса в политике, тем вероятнее, что он ему последует.

У мистера Лоу не осталось сомнений, что Стэр выполняет инструкции Лондона с целью заключения оборонительного союза между Англией и Францией, и что он ищет способ показать регенту коварство Испании. Задумчиво улыбаясь, он покачал головой.

— Вы слишком высоко оцениваете доверие герцога ко мне. Вас неверно информировали. Возможно, регент и доверяет мне как финансисту, но не как политику. Мне не хотелось бы добавлять, что я не имею особого желания служить ни Англии, ни ее королю.

Стэр поднял брови.

— Не хотите ли вы сказать, что вы — якобит?

— Нет, милорд. Я выслан по другой причине.

— Это случилось еще во времена короля Вильгельма.

— Но запрет на мой въезд не отменен и поныне. Я, пожалуй, даже не высланный, а беженец. Я бежал от того, что в Англии называют правосудием.

— Как бы то ни было, мистер Лоу, не забывайте, что вы убили человека, — запротестовал граф.

— На дуэли.

— На незаконной дуэли. Без необходимых свидетелей. Но не важно. Я уже говорил, что мог бы помочь вам. Что, если я пообещаю вам прощение и возможность возвращения в Англию как плату за ваши услуги?

— Я отвечу вам, что так долго прожил за границей, что чувствую себя здесь как дома.

— Короче говоря, вы отказываетесь? — лицо его сиятельства потемнело. Было заметно, что он борется с приступом гнева.

— Позвольте быть с вами совершенно откровенным. Я имею свои цели и стремлюсь к их достижению, и я не могу ставить их под удар, вмешиваясь в те дела, которые меня не интересуют.

Его сиятельство шумно вздохнул.

— По крайней мере благодарю вас за честность, — он рассмеялся. — Я только хотел сказать вам, что вам было бы легче достичь своих целей, если бы вы служили мне. И дело не только в том, что дела самого регента улучшатся, если он найдет взаимопонимание с королем Георгом. Это было бы выгодно всем, кто заинтересован в том, чтобы Его Высочество продолжал свое регентство. А ведь вы, мистер Лоу, из числа таких людей. Подумайте об этом, сэр. Не пожалейте времени. Возможно, вы поймете, что это для вас лучше.

Не ожидая ответа, он повернулся к Катрин, чье разгневанное лицо обнадежило его.

— Никогда не поверю, мадам, что вы тоже безразличны к возвращению домой в Англию, где все были бы так вам рады.

— Вы так добры, ваше сиятельство. Жить вне дома, скитальцами, что может быть хуже?

Граф Стэр оживился:

— В таком случае давайте объединим усилия и убедим этого упрямца. Готов спорить, он будет нам благодарен за это.

— Ты слышишь, что говорит его сиятельство, Джон?

Мистер Лоу вышел из задумчивости, в которую его погрузили последние слова Стэра.

— Слышу, — сказал он и беззаботно рассмеялся.

Его сиятельство решил дальше события не форсировать. Он сменил тему беседы и стал рассказывать о прелестях английской светской жизни, о тамошних развлечениях, расточительность которых соответствует высокому благосостоянию страны. Полной противоположностью является та бесцветная жизнь, в которой погрязла обедневшая Франция. Он расстроен, что обязанности держат его здесь, и с нетерпением ждет того часа, когда, сложив их с себя, сможет вернуться домой, к ожидавшим его в Лондоне удовольствиям.

Он так воспламенил миссис Лоу картинами процветающей Англии, тем триумфом в свете, который ее ожидает, что приобрел себе в ее лице самого рьяного защитника.

— Подумайте над моими словами, — говорил он, прощаясь с мистером Лоу, — над своей выгодой. Я уверен, что вы оцените мое предложение.

Он еще не вышел из их дома, а Катрин уже атаковала мужа. По-видимому, он сошел с ума, говорила она, если сомневается, принять ли ему такое предложение, дающее шанс на прощение.

— Я не сомневаюсь, — был холодный ответ, приведший ее в ярость.

— Ты хочешь сказать, что ты все уже решил?

Когда он ответил, что она правильно поняла его, по крайней мере, относительно возвращения в Англию, на него обрушился шквал упреков. Какой бес его попутал? Ведь его надежды относительно Франции не оправдались, как она, впрочем, и думала. Что его здесь в таком случае держит? Его околдовала некая женщина? Он всегда гонялся за женщинами. Всегда был un homme a femmes[24].

Значит, причина для упрямства заключается в этом? Нет? Тогда чего ради он приносит ее в жертву? Почему он решил, что вся ее жизнь должна быть одной сплошной мукой? А он подумал о двух их детях, родившихся за границей? Они никогда не увидят родину, никогда не насладятся жизнью в Англии?

Будь проклят день, когда она вышла замуж за игрока, для которого ее счастье, ее мечты, сама ее жизнь — просто ставки на кону.

Он слушал ее с бесстрастностью, которая усиливала ее ярость. Ее красивое лицо было искажено гневом, нежный, певучий голос был сейчас резок и скрипуч, порой грубые оскорбления прерывали ее жалобы. Наконец, поняв, что ничто не прошибает доспехи его невозмутимости, она села и заплакала.

Когда-то ее слезы трогали его. Но это было в те дни, когда он пытался спорить с ней, когда презрение не стало ответом на ее истерики, когда ее брань еще не убила в нем того чувства, которое она сейчас искала.

Он знал, что спорить с ней означает просто раздражать ее дальше. Он также знал, что, хотя теперь она редко бывала с ним нежной, вспышки ее гнева были дикими, но короткими. И уже через час после скандала, который, казалось, должен был навсегда рассорить их, она могла общаться с ним, как будто между ними ничего не случилось.

Он тихо обратился к ней, собираясь уходить:

— Когда-нибудь, Катрин, мое терпение кончится. А пока я буду делать то, что я считаю своим долгом.

Глава 4

Банк мистера Лоу

В последующие месяцы, ожидая подходящей возможности для воплощения своих идей, мистер Лоу знакомился с людьми, которые могли бы оказаться ему полезными при благоприятном повороте событий.

Близость к регенту широко распахнула перед ним и Катрин двери beau monde[25]. Она в полной мере наслаждалась светскими удовольствиями, отвлекаясь от своих печалей. В дополнение к славе своего мужа она пользовалась покровительством английского посла и его супруги. Но и сама она привлекала к себе внимание своей красотой и живостью, которые, казалось, сохранили свежесть ее юных лет. Постепенно она привыкла к парижской жизни.

Что касается ее мужа, то самыми близкими знакомыми ее мужа в эти дни были маркиз д'Аржансон, ставший его другом после памятного заседания Совета; герцог Антен, имевший честь быть единственным законным сыном госпожи де Монтеспан; граф Орн, обаятельный распутник, принадлежащий к одному из благороднейших семейств Европы; а также аббат Дюбуа, близость с котором была основана на единстве целей.

Дюбуа, отталкивающий портрет которого оставил нам герцог Сен-Симон в своих энциклопедических мемуарах, сильно отличался от трех других знакомых мистера Лоу. Самого низкого происхождения — сын аптекаря из города Брив-ла-Гайард — благодаря своему таланту, крепким паразитическим инстинктам и огромной наглости, он сумел выбраться, используя цепь счастливых случайностей.

Он был назначен чтецом для герцога Орлеанского еще в бытность его герцогом Шартрским. Тогда он ощутил, что стоит на нижней ступеньке той лестницы, с которой никакая сила больше не сможет его столкнуть. Он заслужил благодарность молодого герцога тем, что, преданно служа ему, сумел стать незаменимым в качестве проводника в мир низменных радостей, которые в общественном мнении несколько роняли большие и разнообразные таланты его ученика.

Так или иначе, теперь, когда Филипп Орлеанский стал регентом Франции и, отбросив незаконнорожденных кандидатов на трон, вероятным претендентом на престол, Дюбуа становился важнейшим человеком в государстве после герцога.

Его церковное звание было узурпировано им без всяких на то прав. Любому, кто не имел оснований гордиться своим происхождением, звание аббата служило небольшой компенсацией за это, отчасти скрывая социальное происхождение. На ранних порах это было для Дюбуа большим преимуществом. Его права на это звание основывались на том, что, учась в семинарии, которую он так и не смог закончить, он выполнял для Церкви незначительные поручения. Отсутствие сана священника отнюдь не уменьшало его желания сделать церковную карьеру.

Надеясь стать вторым Мазарини[26], который также не был священником, он вслед за ним мечтал носить красную шляпу кардинала. Для удовлетворения этого желания ему необходимо было достичь двух целей: получить политическое влияние и разбогатеть.

Первой он достиг, и сейчас его влияние быстро усиливалось. Что касается второй цели, то со свойственной ему проницательностью он увидел в Джоне Лоу обладателя того философского камня, в котором он нуждался.

Именно к нему обратился за помощью не менее проницательный Джон Лоу, когда, устав ждать удобного случая, он решил приблизить его сам.

Аббат жил в Пале-Рояле, в тех самых комнатах, которые он занимал когда-то, будучи скромным учителем у молодого герцога. Комнаты его были теперь прекрасно обставлены, а стол славился изысканностью. Это был сморщенный низенький человек в черной сутане и шапочке с худым заостренным лицом, покрытым глубокими морщинами, и впалыми щеками, словно у него отсутствовала значительная часть коренных зубов. Волосы у него были рыжие, глаза из-под красных век смотрели необычайно пронзительно. Очевидцы говорили, что он походил на сатирика Аруэ, которого опекала герцогиня Менская и который позднее называл себя господином де Вольтером.

Он принял мистера Лоу с радостными восклицаниями, придвинул ему самый удобный стул, приказал подать вино и предположил цель его визита:

— Тот, кто сидит дома, милый господин Ла, тот никогда не покорит мир. Мир не шлюха, и сам себя он не предлагает. Необходимо самому сделать первый шаг, чтобы заполучить его.

— Я это понял, — сказал мистер Лоу, — и пришел к вам, чтобы вы помогли найти повод оживить интерес регента ко мне.

— Повод! Поводы не находят. Их создают, — он взглянул на каминные часы из золоченой бронзы. — Даю вам десять минут, чтобы вы создали для себя повод. А потом отведу вас к Его Высочеству. Думаю, что человек с вашим умом всегда сможет оправдать свое вторжение.

На минуту задумавшись, мистер Лоу вспомнил об отвергнутой им просьбе графа Стэра оказать помощь, вспомнил его рассказ о событиях в Со, когда аббат вводил его к регенту, он уже нашел требуемый для визита повод.

Принц был рад, когда удавалось нарушить этикет; он принял его без всяких церемоний в своей лаборатории, являвшейся, пожалуй, самой странной частью той обстановки, которой регент Франции окружил себя. Эта была комната с очень простой мебелью, заполненная фантастической формы ретортами, колбами в шкафах и другой таинственной утварью.

Его Высочество в накинутом поверх обычного наряда халате забавлял себя химическими опытами, которые наравне с оккультными занятиями и изготовлением ядов, прибавляли ему скандальную славу.

— Дорогой барон, вы сами позабыли про меня.

Начало было ободряющим.

— Я ждал приказов Вашего Высочества. Если я вторгаюсь к вам теперь, то только потому, что посчитал своим долгом донести до сведения Вашего Высочества то, о чем недавно узнал.

— К чему говорить о вторжении? Я просто занимался приготовлением отвара из трав. Если я, — засмеялся он, — не увлекаюсь главным искусством алхимиков — получением золота, то это оттого, что я больше верю в ваше искусство. Но присаживайтесь, барон. Вот сюда, — он указал на трехногую табуретку, а сам занял место на краю стола. — Итак, какие новости вы принесли мне?

Мистер Лоу, про себя стыдясь своей неизобретательности, мересказал то, что ему было известно о событиях в Со, не открыв, однако, источника этой информации.

К удивлению и облегчению мистера Лоу регент довольна рассмеялся:

— И это все? Да пусть интригуют сколько угодно, раз им это нравится. Лучше интриги этого инвалида с его карлицей, о которых мне сообщают, чем стишки, в которых пытаются задеть меня. Один из таких стихоплетов, отвратительный хитрый тип по имени Аруэ, — настоящее дерьмо, — сидит теперь в Бастилии. Жаль наказывать людей за гадости, придуманные cabotine[27], но что поделаешь.

Презрительные слова, с какими Его Высочество говорил о герцоге и герцогине Мен, не называя их иначе как инвалидом, поскольку герцог хромал, и карлицей, так как герцогиня была ростом с ребенка, он перенял от своей весьма острой на язык матери, которая была родом из Баварии.

Когда мистер Лоу посчитал уместным сообщить, что в этих интригах принимает участие испанский посол, регент беззаботно рассмеялся:

— Сельямаре! Ба, старый негодяй вдохновился благосклонностью ее сиятельства. Однако у него своеобразный вкус. Да он просто ломает комедию, чтобы польстить ей. Я ценю вашу озабоченность, барон, но не стоит, не стоит это дело вашего времени. Вы меня прямо разочаровываете. Ваше появление возродило во мне надежду, что у вас появились идеи, которые смогут наконец убедить Совет. Кстати, о деньгах. Я слышал, несколько дней назад вы облегчили графа Орна на пять тысяч луидоров? Красивая такая, круглая сумма. Он вам ее вручил?

— У меня его расписка.

Регент захохотал:

— Ну, конечно же, вы так верите бумаге. Я хотел бы, чтобы вы убедили мой Совет поступать также.

Вот оно, подумал мистер Лоу. Лучшего шанса не будет.

— Тщетно спорить с упрямцами, но я мог бы убедить их примером.

— Примером? — регент с интересом смотрел на него. — У вас есть какой-то образец на уме?

У мистера Лоу был такой образец.

— Разрешите мне основать частный банк на свои страх и риск, и я смогу переубедить Совет.

— Частный банк? — регент задумался, почесывая подбородок. — На это понадобятся деньги, друг мой.

— Шести миллионов должно хватить для начала.

— У вас есть шесть миллионов?

— У меня два. Я выпущу банкнот еще на два. Первые два, золотые, будут служить для них гарантией. Итого — четыре. Оставшиеся я смогу получить совсем просто.

— Как?

— Выпущу облигации, скажем, стоимостью пять тысяч ливров каждая.

— А кто их купит?

— Те, у кого хватит ума мне поверить.

— А если во Франции не окажется таких умников?

Мистер Лоу объяснил, что у него есть способы вызвать спрос. Он сделает так, что за эти облигации золотом будет платиться только четверть цены, а три четверти — государственными обязательствами. Эти обязательства он будет принимать по их номинальной стоимости, даже если в момент сделки они будут в два раза дешевле. Это сразу сделает его облигации привлекательными для тех, кто имеет государственные обязательства. А для регента этот план привлекателен тем, что дает возможность в перспективе поглотить часть государственных обязательств, снизив таким образом внутренний долг Франции. Но это не все. Банкноты он обязуется обменивать на золото по той цене, которую они имели в момент выпуска. Будучи лучше защищены от подделки, чем звонкая монета, они просто обязаны начать вытеснять ее из оборота.

На регента это произвело впечатление. Он подробно обсудил детали всего проекта, восхищаясь мудростью и предусмотрительностью мистера Лоу. В конце беседы он пообещал выдать ему разрешение на создание частного банка, который, в конце концов, ни в коей мере не сможет скомпрометировать государство.

Мистер Лоу отбыл вполне довольный, немедленно вызвал в Париж своего брата и, не ожидая его прибытия, начал подыскивать подходящее для банка помещение.

Он нашел его на улице Кенкампуа. Это была довольно широкая улица, примерно четыреста ярдов в длину, расположенная между улицами Сен-Мартен и Сен-Дени. У нее была посредственная репутация, так как здесь в основном жили менялы, ростовщики и люди, считавшие себя банкирами, но по сути являвшиеся ростовщиками. Дом, который он нашел, был, тем не менее, просторным, с большим числом комнат. В начале мая 1716 года он получил разрешение и открыл Генеральный Банк под опекой самого регента.

Банк тут же стал предметом ненависти со стороны Ноая, поскольку тот решил, что это первый шаг к получению мистером Лоу финансовой власти в стране, особенно если учесть расположение к нему регента. По наущению герцога газетчики начали формировать общественное мнение. Они оплевывали эту затею как могли. «Газетт де ла Режанс» приглашала весь свет посмеяться над безрассудством, обреченным на провал.

Тем не менее Банк начал пролагать свой путь. Мистер Лоу знал, что делать. Его проценты по вкладам и при обмене денег были такими выгодными, что менялы с улицы Кенкампуа почувствовали опасность остаться без дела. Достаточно низкими были и проценты при ссуде денег под залог. Первый выпуск банкнот вызвал недоверие, однако постепенно к ним привыкли, так как банкноты были удобнее, особенно при переводе денег.

В усилении доверия к банкнотам сыграло роль и правительство, сделав их средством для своих платежей. А когда народ убедился, что банкноты можно тут же поменять на золото, доверие к ним стало полным. В конце концов, когда стало ясно, что банкноты мистера Лоу не подвержены колебаниям в курсе звонкой монеты, которые ужасно дезорганизовывали торговлю, они стали предпочтительнее, чем золото, и люди понесли золото в банк, чтобы обменять его. В конце года банкноты уже ценились выше самого золота на десять процентов.

Газетчики поутихли. «Газетт» больше не тыкала пальцем в ненормального, а признавала, что банк богатеет.

Замиравшая было торговля начала подавать признаки жизни благодаря помощи мистера Лоу. Производители начали увеличивать выпуск продукции, пользуясь займами для приобретения сырья и найма рабочих. И это был триумф игрока, который, основываясь только на своих расчетах, был готов уравновесить риск потери в одном месте явным выигрышем в другом.

Когда в конце года он объявил дивиденды в размере восьми процентов, доверие сменилось ликованием. Стоимость банкнот относительно звонкой монеты поднялась еще выше. Имея капитал в шесть миллионов теперь уже чистым золотом, мистер Лоу посчитал возможным увеличить его в десять раз за счет выпуска новых банкнот. С таким капиталом он начал расширять финансирование торговцев, а также распространил свою деятельность на провинцию, открывая там отделения банка.

Пример создания банковской системы показал ее преимущество над школой Самуэля Бернара, считавшего, что она является просто азартной игрой, могущей легко разорить участников.

Регент по-родительски гордился Генеральным Банком, и Ноай чувствовал все возрастающую опасность для своих амбиций. Он рассматривал свое президентство в Совете как площадку для занятия вожделенной должности первого министра, и если бы он слетел со своего поста сейчас, то его шансы на министерское кресло были бы резко снижены. Вооружившись аргументом финансистов, он решил попытаться устроить подкоп под основание банка. Он убедил Руйе дю Кудре и даже д'Агессо идти с ним до конца.

«Долг и честь едины, — был его призыв. — Надо изгнать этого авантюриста, этого игрока, который имеет наглость внедрять мораль, царящую за карточным столом, в банковское дело Франции».

Под этим благовидным предлогом он начал настраивать против иностранца и парламент.

Но мистер Лоу не оставался сторонним наблюдателем этих интриг. Видя опасность со стороны Ноая, он решил устроить небольшой контр-подкоп.

Начал он с Дюбуа, который уже получил от него в подарок значительное число облигаций Банка. Кроме того, хорошо представляя, что цели Ноая враждебны его собственным, он был заинтересован в поддержке банкира.

Широкий рот этого Ришелье в зародыше растянулся в ухмылке:

— Положитесь на меня, барон. Немного терпения, и мы разделаемся с господином Ноаем. Два человека в Совете уже за нас. Первый — д'Аржансон. Я знаю, вы с ним ладите. Пожалуйтесь ему на д'Агессо. Он главный союзник Ноая. Уничтожим д'Агессо, и Ноай наполовину обескровлен. А для уничтожения д'Агессо лучше д'Аржансона вам не найти. Маркиз мечтает занять пост канцлера. Так что смело вербуйте его. Потом Сен-Симон. Он смертельно ненавидит Ноая и уже поэтому поддержит нас. Подумаем и о других, а пока поговорите с этими двумя.

Мистер Лоу повидал д'Аржансона в тот же день и пожаловался на враждебность канцлера.

— А, д'Агессо! — засмеялся тот. — Способный человек, но ужасно боится герцогов. Это его ахиллесова пята. Ноай может делать с ним, что ему угодно. Дорогой мой Ла, я думаю, что регенту следует быть начеку с этими сплетниками. Это в моей сфере деятельности как генерал-лейтенанта.

Чтобы подружиться с Сен-Симоном, когда-то сторонником признания банкротства страны, достаточно было только сказать о неприязни со стороны Ноая.

— Честно признаюсь, господин Ла, я в отношении финансов профан. Вообще-то французскому дворянину здесь не за что краснеть. Но я верю тем, кто в этих вопросах разбирается. А они говорят, что созданный вами Банк свидетельствует о ваших необычайных способностях. Не следует на мой взгляд позволять, чтобы враждебность со стороны господина де Ноая могла нанести вам ущерб. Я обязательно выскажу это Его Высочеству.

— Вы мне оказываете честь вашей поддержкой, господин герцог, — польстил ему мистер Лоу.

И вот, когда регент издал указ, обязывающий сборщиков податей получать их в банкнотах Генерального Банка, а парламент неожиданно взбунтовался, отказавшись этот указ утвердить, Дюбуа, тайный ментор и доверенный агент регента, посчитал своим долгом известить того, что главным возмутителем в парламенте был Ноай. Одновременно маркиз д'Аржансон в качестве королевского генерал-лейтенанта с сожалением известил регента, что у него есть информация о том, что господин де Ноай пытался организовать обструкцию королевского указа и, таким образом, виновен в измене. Наконец, господин де Сен-Симон с потемневшим строгим лицом высказал Его Высочеству свое мнение о том, что герцог де Ноай принимает большее, чем уместно для дворянина, участие в финансовых вопросах, с другой стороны, смыслит он в них не больше, чем обыкновенный дворянин.

Каждого Его Высочество внимательно выслушал и поблагодарил. Все были удивлены, что он сделал это без обычной легкости. Уверившись после этих бесед в своей правоте, регент именем короля потребовал от парламента утвердить его указ без обсуждения и проволочек. Ноай и его сторонники не решились при такой настойчивости регента требовать, чтобы парламент ждал решения Совета. Напуганный суровым тоном регента и собственным безрассудством, парламент капитулировал, затаив против Лоу глубокую ненависть.

Довольный мистер Лоу рассказал эти новости своему брату, который работал теперь на улице Кенкампуа.

Уильям Лоу обрадовался:

— Я думаю, это великолепно. Теперь твоя работа завершена.

— Завершена? — мистер Лоу улыбнулся и покачал головой. — Мы только расчистили стол для игры, в которую я надеюсь сыграть, когда сдадут карты.

Воодушевление брата сникло. Он был осторожным человеком.

— Разве нам не хватит того, что мы имеем? Все так здорово идет. У нас великолепная система кредитов. Ты распоряжаешься шестьюдесятью миллионами, и им остается только прирастать. Чего же тебе не хватает?

— Упаси Бог, Уилл, разве я просто мелкий лавочник, зарабатывающий на пропитание? Да ты, кажется, еще не знаешь меня. Разве я забочусь о деньгах? Мне нужна сама игра. И я еще никогда не играл с такими ставками, как собираюсь.

Уилл, лишенный темперамента игрока, посмотрел на него отстраненно.

— Я думаю, Джон, что должен был бы любить тебя, даже если бы ты не был моим братом. Но не скрою от тебя, бывают времена, когда ты кажешься мне почти отвратительным.

Глава 5

Отпевание

Мистер Лоу получил карты для своей игры только через несколько месяцев. Озлобление господина де Ноая и его сторонников достигло к тому времени пика.

Со времен Ришелье и Кольбера[28] монополию на морскую торговлю и использование колоний держали такие компании, как Китайская, Сенегальская и Канадская.

Осенью 1717 года Кроза, владевший компанией по использованию богатств Луизианы и долины реки Миссисипи, решил продать свою концессию, сочтя ее неприбыльной.

Мистер Лоу сразу увидел в этом шанс для начала осуществления своей мечты. Она заключалась в объединении банков, сбора налогов с населения и управления монополиями таким образом, чтобы государство стало как бы одним большим предприятием во главе с ним. Это все было заложено им уже в ту самую идею, которую отверг Совет.

Прослыв, благодаря успеху своего Банка, фантастически богатым человеком с феноменальным финансовым чутьем, он мог теперь без околичностей заговорить о передаче ему концессии Кроза.

Поначалу регент возражал:

— Вы не представляете себе, что это такое. Кроза сообщает, что он оставляет колонию в полной разрухе, колонисты — опустившиеся личности, их отряды напоминают банды, дисциплина отсутствует и к тому же там тропическая лихорадка и настоящий голод.

Но мистер Лоу знал об этом и это его не пугало.

— Я и не ждал, чтобы господин Кроза покинул процветающую колонию. Но во всем этом виноваты только методы, какими он управлял. Он взялся за то, что было выше его возможностей. Я выяснил, что земли Луизианы исключительно плодородны, ее богатства неизвестны Старому Свету, а запасы минералов, включая золото и серебро, превосходят даже богатства Мексики или Перу. Передайте мне управление этой колонией, и я в короткое время сделаю Францию богатой и свободной от долгов. Я обещаю, а Ваше Высочество знает, что я слов на ветер не бросаю.

Он объяснил свой план. Приманкой, которой он снова пытался соблазнить регента, как и в случае с созданием Банка, была перспектива дальнейшего изымания государственных обязательств у населения. Но масштаб деятельности теперь был совсем иной. Для финансирования всего проекта в Америке потребовалось бы, по мысли мистера Лоу, сто миллионов ливров.

— Боже милостивый! — воскликнул регент.

Мистер Лоу невозмутимо продолжал. Надо будет основать компанию, которая выпустит двести тысяч облигаций стоимостью пятьсот ливров каждая, что сделает их доступными всем. Но под них потребуется обеспечение в размере двадцати пяти миллионов ливров золотом. Мистер Лоу берется принимать у населения государственные обязательства и обменивать их по номинальной стоимости, а не по курсовой, которая в два раза ниже.

Стремление превратить обесценивающиеся бумажки в золото само по себе гарантирует покупку облигаций. Все остальное будет уже делом компании, которая при умелом руководстве должна будет окупить вложенные в нее средства и увеличить свою стоимость до суммарной стоимости выпущенных облигаций, т. е. до ста миллионов ливров.

В результате долг государства снизится на сто двадцать пять миллионов ливров. За это, однако, казна должна будет платить компании ежегодные отчисления в размере трех миллионов ливров, которые будут распределяться среди держателей облигаций.

— Суть такова, — подвел итог мистер Лоу, — государство отдает своим кредиторам владение собственностью в Луизиане в обмен на двадцать пять миллионов ливров, которые вкладываются в развитие этой колонии.

Его Высочество признал, что ему трудно сразу охватить столь огромный и смелый проект. Через некоторое время, однако, он привел свои чувства в порядок и смог оценить изобретательность мистера Лоу и выгоду этой идеи для государства.

Устоять было невозможно. Желая поскорее увидеть этот план воплощенным и пожать его богатые плоды, нисколько не сомневаясь более в финансовом гении мистера Лоу, регент, даже не потрудившись обсудить данный вопрос в Совете, выпустил указ об основании компании, которую назвали «Compagnie des Indes Occidentales»[29].

Жизненность этого начинания тут же проявилась в том, что владельцы долговых обязательств начали вкладывать свои средства в облигации этой компании. Как мистер Лоу и предполагал, они не хотели упускать посланный небом шанс избавиться от обесценивающихся бумаг и помогали обеспечить начальный капитал.

У остального населения, правда, рассказы о золотых и серебряных копях, о драгоценных камнях огромной величины, даже об алмазных скалах не вызвали большого энтузиазма.

Выпущенные облигации при перепродаже с рук на руки шли меньше чем за половину своей номинальной цены, что было естественно, если учесть условия, на которых они приобретались.

Мистер Лоу, однако, не намеревался терпеть такое положение дел. Хорошо владея тонким искусством манипуляции рынком, он через своих представителей создал перепады в цене на эти облигации, что показалось соблазнительным для многих спекулянтов. Постепенно подогревая интерес к облигациям, он медленно, но верно улучшил их котировку.

Одновременно он активно действовал и в других направлениях. Он принял у Кроза корабли, курсирующие между Францией и Луизианой, купил еще ряд кораблей и стал владельцем флотилии, достаточной для обеспечения ожидаемых перевозок.

Кроме того, в конце 1717 года ему пришлось заниматься еще одним делом.

Усиление его финансового могущества, процветание его Банка, а также популярность компании, которую все называли Миссисипской, повлекло, как он и ожидал, усиление завистливой враждебности со стороны Ноая и его союзников.

Они составляли большинство в Совете финансов и чувствовали, что рост влияния мистера Лоу означает падение их собственного.

Кроме того, былая уступчивость регента уменьшилась в результате его возросшего доверия к мистеру Лоу, который избавил регента от многих забот и всегда был готов потакать его экстравагантным прихотям.

Господин де Ноай считал, что к этому зарвавшемуся иностранцу должны быть приняты радикальные меры, пока он не уничтожил их влияние совершенно.

Враждебность достигла точки кипения, когда мистер Лоу, доказывая несправедливость и бесполезность налога на соль, именуемого gabelle, убедил регента вынести этот вопрос на Совет.

Только уважение перед королевской кровью регента удержало эту враждебность от открытой вспышки, но даже и в такой, плохо скрытой форме, она расстроила Его Высочество, не терпевшего скандалов, и он не стал настаивать на отмене налога. После Совета он задержал герцога Ноая.

— Дорогой герцог, мне трудно было обсуждать этот вопрос, — сказал он, — потому что, буду откровенен, аргументы для отмены налога являются довольно сложными.

— Это аргументы господина Ла, так кажется?

Его Высочество сделал вид, что не заметил иронии.

— Да, и я хотел сказать об этом. Я думаю, что было бы лучше, если бы с ними выступил в Совете сам господин Ла.

Ноай с достоинством выпрямился.

— У вас есть опытный защитник отмены налога, но позвольте и мне воспользоваться услугами человека, который сможет парировать аргументы господина Ла.

Его Высочество был благосклонен более обычного. Если господин де Ноай предложит ему отужинать в Ла Рокет, он пригласит с собой господина Ла, и за столом они смогут дружески обсудить эту проблему.

На ужин в доме герцога де Ноая в Ла Рокет его светлость пригласил не только канцлера, как ожидал регент, но и Руйе дю Кудре.

После ужина, удовлетворившего даже утонченный вкус регента, в конце которого подали мягкое кипрское вино, Его Высочество попросил собравшихся выслушать аргументы господина Ла в пользу отмены gabelle.

Под высокомерным взглядом Ноая шотландец начал собираться с мыслями. Неожиданно канцлер д'Агессо сказал:

— Это, наверное, весьма весомые аргументы, раз они должны заставить короля отказаться от такого выгодного источника дохода.

Мистер Лоу быстро ответил:

— Если бы этот налог приносил доход, я бы не рекомендовал его отмену.

Он повернулся к герцогу:

— Ваша светлость, в качестве главы Совета финансов вы должны знать, сколько денег в казну принес этот налог в прошлом году.

— Mon Dieu[30], господин Ла, вы думаете, что я держу такие цифры в памяти?

Мистер Лоу вежливо улыбнулся.

— В таком случае, господин герцог, у меня есть перед вами преимущество. Возможно, это нечестное преимущество, — но я такие цифры в своей памяти держу. За прошлый год gabelle дал казне доход всего-навсего в двадцать тысяч ливров.

— Это абсурдно, — зашумел дю Кудре.

— Хуже, — сказал Мистер Лоу, — это смешно. Даже тысячи луидоров не набралось.

— Вы нарочно вводите нас в заблуждение, — вскипел дю Кудре.

— Конечно, — согласился Ноай. Его красивое смуглое лицо вспыхнуло. — Вы думаете, господин Ла, мы поверим этим цифрам?

Регент сделал попытку вмешаться. Он отодвинул свой стул назад и оперся о стол локтем, прикрыв ладонью глаза, которые слепили свечи, отражавшиеся от полированной поверхности стола.

Один глаз у него заплыл от удара. Одни говорили, что это от теннисной ракетки, другие, что от веера мадам де Ларошфуко, с которой он повел себя несколько вольно. Несмотря на старания его доктора — или, может быть, благодаря им — глаз был воспален, и его зрение ухудшилось.

— Если, мой дорогой Ноай, вы говорите, что не помните цифр, то мне не кажется, что вы должны отвергать те, что названы господином Ла. Кстати, я сам проверял их и могу сказать вам, что они полностью верны.

Сбитый с толку Ноай откинулся, кусая губы. Ему на помощь пришел д'Агессо:

— Господин Ла правильно отметил, что это сумма смехотворно мала. Но это только значит, что надо строже собирать налог, чтобы он приносил больше дохода.

— Разумеется, — тут же поддержал его Ноай.

— Это единственный путь, — сказал Кудре.

Мистер Лоу обвел глазами присутствовавших.

— Сизифов труд, господа. Это невыполнимо.

Д'Агессо и Ноай одновременно воскликнули с негодованием:

— Невыполнимо!

Дю Кудре засмеялся дребезжащим смехом.

— Позвольте, господа, — сказал мистер Лоу, — я объясню вам, почему. В государстве есть огромная, невероятно большая армия сборщиков этого налога, не менее восьмидесяти тысяч человек.

Он остановился, дождался, когда они с любопытством посмотрят на него, и продолжал:

— Сборщики gabelle проявляют бесчеловечную жестокость, отнимая у бедняков последнее, и большая часть отнятого оседает затем у них в карманах.

— Господин Ла, — воскликнул Ноай, — вы позволяете себе оскорблять служащих французского правительства.

Регент усмехнулся и, чтобы рассеять бурю, вмешался:

— Позвольте защитить господина Ла. Честная критика всегда полезна.

— Снисходительность Вашего Высочества общеизвестна, — сарказм Ноая был так силен, что регент вздрогнул.

— Вы должны этому быть рады, господин герцог, — сказал он, и твердость его тона показала Ноаю, что он забывается.

Мистер Лоу попробовал всех успокоить.

— Может быть, я сказал больше, чем собирался. Это тем более непростительно, что не являлось необходимым. Напомню, что gabelle существует во многих, но не во всех французских провинциях. Одно это является огорчительным для тех, кто его платит.

Ноай нетерпеливо вмешался:

— Ну, это всегда так. Огорчение — обычное состояние, когда платишь налоги.

— Но, — спокойно продолжал мистер Лоу, — это заставляет людей уклоняться от уплаты несправедливого и никчемного налога. У вас, как я сказал, есть восемьдесят тысяч сборщиков налога. Эта армия живет вымогательством денег у своих соотечественников. Восемьдесят тысяч человек занимаются этим непродуктивным занятием, вместо того, чтобы сеять, жать, строить или торговать, то есть создавать ценности и тем самым обогащать государство.

Наступила долгая пауза. Трое оппонентов мистера Лоу задумались над такой неожиданной точкой зрения.

Наконец д'Агессо обратился к регенту:

— Допустим, Ваше Высочество, в словах мистера Лоу есть некоторая логика, но ведь отсюда опять-таки следует, что лучший выход — это усиление контроля за сборщиками и эффективностью их работы.

Регент перевел взгляд на мистера Лоу, приглашая его ответить.

— Мой выход проще и эффективнее. Всем известно, что без соли человеку не обойтись. Так вот, производство соли можно легко превратить в источник дохода. Для этого король должен скупить все соляные копи и продавать соль, как простой товар, без всяких пошлин и ограничений, всякому, кто пожелает. Полученные средства быстро окупят затраты на приобретение копей, а потом начнут приносить значительный доход. Вот и все.

Раскрасневшийся и повеселевший, регент с интересом оглядывал сидевших.

Канцлер медленно покачал головой и произнес спокойным и вежливым голосом:

— Такое предложение мог сделать только иностранец. Во Франции нет закона, позволяющего отнимать частную собственность.

— Можно, кстати, и принять, — рискнул вставить Его Высочество.

— Теоретически можно, — согласился д'Агессо, — но очень сложно. Ведь тогда придется видоизменять многие основные принципы, а парламент будет сопротивляться.

— Даже если это выгодно государству?

— Парламент может посчитать, что выгода не стоит создающегося прецедента.

Ноай, не скрывая свою досаду, быстро заговорил:

— Это, так сказать, юридический аспект проблемы. Но есть еще один, более серьезный. Как мы поняли, предложение требует, чтобы соль продавал король Франции. То есть он становится торговцем. Видимо, в этом барон видит королевское величие.

Дю Кудре был не менее строг.

— Из сказанного также следует, что господин Ла не понимает простой вещи. Я не знаю уж, как там в Англии или Шотландии, но во Франции дворянин не может указывать королю, как тому лучше поступать.

Ноай подхватил, глубже загоняя нож:

— Вы сказали, Кудре, что он не понимает. Значит, мы можем, по крайней мере, не вменять ему в вину намерения оскорбить Его Высочество.

— Господа, господа! — регент отнял руку от лица и протестующе замахал ею. — Много слов. Слишком много. Ноай, вы забываете, что господин Ла ваш гость.

— Каюсь, — сказал герцог с видом искреннего раскаяния, — мое почтение к короне было слишком глубоким.

Мистер Лоу позволил себе рассмеяться.

— Если вы приносите мне извинения, господин герцог, то я их охотно принимаю.

Ноая передернуло от такой издевки. А мистер Лоу продолжал:

— Вы, господин герцог, и вы, господин дю Кудре, горячились совершенно напрасно. Выгода от отмены gabelle была очевидна для Его Высочества, и он просто попросил меня помочь объяснить ее вам.

— Именно так, — сказал регент, — именно так. Ваша критика относится в первую очередь ко мне. В вашей мысли, что король будет торговцем, есть некоторая натяжка. Не очень красивая натяжка. Пожалуй даже, очень некрасивая натяжка.

Его смех чуть сгладил смысл его слов. Но, тем не менее, господин де Ноай счел необходимым защититься:

— Все равно, монсеньер, это остается фактом, и факт этот меня возмутил.

— Оставим это. Я не собираюсь перевоспитывать вас. Моя кровь королевская, и она нелегко вскипает. Меня беспокоит мнение канцлера по поводу юридического аспекта этого дела. Мне кажется, господин д'Агессо, что ваша задача — постараться убедить парламент.

— Да, монсеньер.

— Фактически вы должны постараться заставить парламент принять это решение.

— Это будет непросто. Не скрою, что для меня это очень болезненное задание.

Регент вздохнул, вставая из-за стола:

— Eh bien![31] Мы должны стараться не ставить вас перед необходимостью выполнения болезненных заданий.

Канцлер, чувствуя двусмысленность, быстро взглянул на регента, но увидел только ироничную улыбку.

— Я думаю, мы прекрасно поняли друг друга.

В карете Его Высочество ехал вместе с мистером Лоу. Регент тихо засмеялся:

— А ведь я и в самом деле думаю, что мы с господином д'Агессо прекрасно поняли друг друга. Я окончательно решил для себя и думаю, они все почувствовали, что сегодня произошло их отпевание.

Глава 6

Граф Орн

Через неделю мистер Лоу узнал, что имел в виду регент, говоря об отпевании.

Утром к канцлеру пришел герцог Ла Врийер и потребовал сдать все печати. Опешивший, д'Агессо хотел просить у регента аудиенции, но Ла Врийер сказал ему:

— Уверяю вас, это бесполезно. Его Высочество освобождает вас от выполнения обязанностей, которые вы назвали болезненными. Он считает, что государственные печати должны находиться у того, кто при любых трениях в парламенте будет представлять Его Высочество. Он также думает, что вам лучше уехать из Парижа в свое имение.

Поняв, что ссылка означает степень немилости, в какую он попал, д'Агессо больше не возражал.

Единственное, что он сделал до отъезда, это отправил письмо Ноаю, в которой назвал случившееся результатом интриг гнусного господина Ла, которые угрожают и герцогу.

Нельзя считать неестественным, что Ноай сразу же отправился в Пале-Рояль.

Его светлость искал повода начать с регентом разговор об отставке канцлера. Он нашел его, увидев на столе регента государственные печати.

Он изобразил изумление:

— Ваше Высочество, позволю осведомиться, не означает ли это, что д'Агессо ушел в отставку?

— По моему приказанию, — раздался спокойный ответ. — Это огорчило меня, но еще больше меня огорчило, что его понимание своего долга вступило в противоречие с моими указаниями. Чтобы пощадить бедного дворянина, я и освободил его от его обязанностей.

— Ваше Высочество, без сомнения, уже выбрал преемника?

— Господин Ла предложил на это место д'Аржансона. Действительно, это человек, который может управиться с парламентом, если тот начнет бунтовать. Вы согласны, Ноай?

Скрыть свое разочарование было выше сил герцога. Этот простой вопрос, заданный безыскусным тоном показался ему издевательством. Вспыхнув, он ответил:

— Мне трудно признать это правильным, но я вижу, что происходит. Поэтому я прошу Ваше Высочество соблаговолить принять мою отставку из финансового Совета.

Регент с сожалением вздохнул, продолжая улыбаться:

— Как вам будет угодно, мой дорогой герцог.

Смертельно побледнев, Ноай оцепенел в изумлении. Некоторое время он стоял неподвижно. Потом, не найдя нужных для ответа слов, он резко поклонился:

— Разрешите удалиться, монсеньер.

— Вы ничего не хотите попросить?

— Нет, монсеньер.

— Что ж, — вздохнул регент, — у меня есть для вас должность в регентском Совете.

— Я не думаю, что смогу там быть полезен.

Регент пропустил колкость мимо ушей.

— Как вам будет угодно, — сказал он, — можете идти.

Ноай вышел, кипя от негодования. Он рассказывал о несправедливости всем, кто ценил его и хотел выслушать. Его горечь удваивалась тем, что Франция, управляемая теперь кучкой интриганов, фактически отдавала свои финансовые дела в руки иностранного авантюриста, игрока, изгнанного ранее из всех европейских стран. Регентство Филиппа Орлеанского вело Францию к ужасным несчастьям.

Отставка человека, которого до сих пор считали главной опорой регента, не могла пройти незамеченной. Парламент был взволнован и сочувствовал Ноаю. Особенно возбуждала парламент герцогиня Менская, действовавшая через своих доверенных лиц — Помпадур, Малезье и некоторых других.

Но пока создавалась сильная партия из дворян и людей, рассчитывающих занять высокие посты, мистер Лоу, которого Дюбуа предупредил о зреющей опасности, также спешил заручиться поддержкой столь же высокопоставленных сторонников. Его теперь беспрепятственно допускали ко двору, где его уверенность, обаяние и врожденное благородство манер завоевали ему немало друзей.

Тем более, что его дружба сулила немалую выгоду. Он предусмотрительно добился разрешения для дворян приобретать акции Миссисипской компании, хотя до этого им было строго запрещено унижать свое достоинство торговыми операциями. Его манипуляции с этими акциями, стоимость которых стремительно шла вверх, позволяли быстро получать прибыль, которой он щедро делился.

Были и другие компании: Китайская, Ост-индская, Сенегальская, но все они терпели убытки, и мистер Лоу наблюдал за их делами, рассчитывая в ближайшем будущем начать их контролировать. Кроме того, мистер Лоу старался сблизиться и с такими людьми как герцог д'Антен, принц де Конти, герцог де Бурбон, герцог де ла Форс, а также, хотя это и было странным, с графом Орном, ближайшим другом Ноая.

Так случилось, что Орн был должником мистера Лоу. Он обратился к нему за советом. Он неожиданно получил, сказал Орн, изрядную сумму денег, и был бы благодарен, если бы господин Ла порекомендовал ему, как выгодно их разместить.

Мистер Лоу не испытывал особой приязни к этому красивому, беспутному лентяю, младшему брату принца Орна и родственнику доброй половины королевских семейств Европы, что не помешало, впрочем, его позорному увольнению из австрийской армии. Было известно, что недавно, находясь в Англии, он женился на очень богатой даме, которая, однако, не сопровождала его во Францию, и мистер Лоу полагал, что этим и можно было объяснить наличие у Орна суммы денег, которую тот назвал изрядной.

Его неприятно удивило, что, получив это богатство, граф даже не упомянул о старом карточном долге в пять тысяч луидоров, расписку о котором мистер Лоу до сих пор хранил.

Но, считая главным сейчас заводить связи в высших сферах, мистер Лоу решил помочь молодому повесе. Он недавно ознакомился с делами компании Гамбии, еще одной колониальной монополии, и нашел их в жутком состоянии. Владельцы акций были рады сбыть их за десять процентов номинальной стоимости. Он решил взять эту компанию под свой контроль и посоветовал Орну скупить акции.

— Покупайте, сколько сможете, но не афишируйте своих действий. Это должно принести прибыль.

Граф послушался совета. Его уважение к мистеру Лоу сильно выросло, и он стал частым гостем на улице Гренель.

Катрин Лоу разделяла, что было вполне естественно, растущую славу своего мужа; она стала менее сварливой, от лестного внимания самых выдающихся людей Франции характер ее смягчился.

Нельзя сказать, что она испытывала благодарность к своему мужу. Она вела себя таким образом, словно то положение, какое она теперь заняла в обществе, было для нее самым естественным, и она заняла бы его в любом случае вследствие присущих ей достоинств.

Эту ее точку зрения он никогда не оспаривал. Придерживаясь ее, она считала своим долгом принимать гостей со всей пышностью и превратить их дом на улице Гренель в настоящую Мекку для beau monde.

Один из приемов она дала, по предложению своего мужа, в честь маркиза д'Аржансона в связи с его назначением канцлером. Маркиз не скрывал, что этим назначением он обязан мистеру Лоу из-за истории с налогом на соль.

Гости, которых собралось около двух десятков, представляли собой различные части высшего света. Лорд и леди Стэр — дипломатов; маркиз Канильяк и граф Орн — окружение регента; злобный юный горбун принц де Конти был представителем королевской крови; наконец, сам д'Аржансон представлял политиков.

Были там и такие выдающиеся личности, как весельчак герцог д'Антен, единственный законный сын госпожи де Монтеспан, на этом основании считавший себя выше своих незаконнорожденных сводных братьев, чьим отцом был сам король, а также Эктор де Ла Гранж, банкир, человек большого богатства и изящных манер, который был принят всюду.

Мистер Лоу принимал гостей с учтивым обаянием, в котором он был весьма искусен. Вряд ли в Париже был тогда еще один столь же богатый стол. Золотые и серебряные блюда, прекрасный фарфор, исключительно тонкое испанское стекло, — все это он привез с собой из Савойи. Вместе с ним приехали и повар из Болоньи, и безупречный метрдотель.

Странно привлекательный и нарочито элегантный от локонов коричневого парика до красных каблуков туфель, он сидел за столом между высокомерной графиней Стэр и обаятельной госпожой де Сабран, ни одна из которых не уделяла ему особого внимания.

Леди Стэр наблюдала за своим мужем, сидевшим между Катрин Лоу и госпожой Раймон. Он, пренебрегая хозяйкой дома, полностью сосредоточился на беседе со своей красивой соседкой. Госпожа Раймон вела себя крайне скромно, но леди Стэр больше верила ее слишком откровенному декольте, тем более, что именно на него смотрели узкие глаза посланника. Губы леди Стэр кривились.

В другой раз Катрин Лоу обиделась бы на поведение его сиятельства, обычно очень ласкового с ней, но сейчас она сама всецело была занята беседой со своим другим соседом — Орном. Его шутки вызывали смех, который она тщетно пыталась подавить; занятые друг другом, они совершенно не прислушивались к д'Аржансону, который рассказывал с жестоким юмором о несчастьях, постигших финансиста Самуэля Бернара.

Д'Аржансон, как никто, умел находить смешное в самых разных вещах. Редко когда человеческая глупость не проявлялась так, как в случае с Бернаром. Боясь за свои интересы, он тогда на Совете не поддержал систему мистера Лоу. Совет отверг ее, но позднее в поисках денег начал трясти прежде всего финансистов.

Д'Аржансон сравнил этих людей с виноградом под прессом. К кому только Бернар ни бегал, суля миллионы тому, кто прекратит эти гонения, но все тщетно.

— Очевидно, — с наслаждением произнес д'Аржансон, — еврейскому рыцарю не удалось найти друзей при дворе. Теперь он конченый человек, опасаются за его жизнь.

— Ему не удалось найти при дворе друга, — сказал Ла Гранж, — но он нарвался на escroc[32], взявшего у него миллион за услуги, которые не собирался оказывать.

Эти слова привлекли внимание к банкиру. Запахло возможностью услышать скандальную историю. Даже Орн перестал смешить Катрин.

— Откуда вам это известно? — спросил д'Аржансон.

— От самого Бернара. Несчастный пришел ко мне за советом, имея наглость предложить взятку. Он горько жаловался на дворянина, близкого регенту, который взял у него миллион и пальцем не пошевельнул после этого.

— Вы сказали — дворянина? — прохрипел принц де Конти.

— Так сказал Бернар.

— Вернее было бы, — сказал мистер Лоу, — назвать его подлецом.

— Один из близких регенту, вы сказали, — зашумел Канильяк, который сам был из их числа. — Надеюсь, он назвал его по имени.

— Нет. Я и не настаивал. Но он упомянул, что негодяй — граф.

— Граф! — закричал де Конти. — Орн, не так там много графов. Вас можно смело подозревать.

— В чем подозревать? — презрительно фыркнул Орн. — Если то, что этот еврей сказал, правда, его следует наказать за оскорбление дворянина дачей взятки. Но, скорее всего, это ложь.

— Бернар, возможно, и вор, но он не лжец, — сказал д'Аржансон. — И я не согласен с вами, что вина Бернара в даче взятки извиняет того, кто ее взял.

— Давайте останемся при своих мнениях, маркиз, — примиряющий ответ графа подвел черту под этой темой, и разговор сменил направление.

Мистер Лоу подумал о деньгах, которые граф Орн просил его выгодно разместить. Не ошибся ли он, считая, что это средства богатой графини, и не мог ли Орн, которого не смущал карточный долг чести, быть тем графом, которого Бернар обвинял в жульничестве.

Он очнулся от своих мыслей, услышав голос леди Стэр над самым своим ухом:

— Ваша жена и мой муж, мистер Лоу, видимо, в таком настроении, когда очень хочется нравиться другим.

— Это удивляет ваше сиятельство?

— Я ненавижу такое поведение. Возможно, у меня слишком примитивный вкус.

— Такая примитивность является добродетельной. Впрочем, я не знаю.

Она повернула к нему свою лицо, и он почувствовал жалость к ней из-за ее непривлекательности. Близко посаженные тусклые глаза соседствовали с узким, вздернутым носом; пятна румян на щеках и подбородке скрывали под собой бородавки. Рот ее имел грубые очертания, а подбородок был резко срезан. Он подумал, что она похожа на курицу. Но одевалась она тщательно и со вкусом. Сверкание бриллиантов оживляло ее плоскую грудь.

— Вы не знаете? — повторила она. — Это означает, что вам все равно? Но в таком случае вы сильно изменились после отъезда из Англии.

— Это означает только то, что я не вижу причины для беспокойства.

— Не видите? — она посмотрела в направлении Катрин и Орна, головы их почти касались одна другой, и они увлеченно что-то обсуждали.

— Не видите? — повторила она. — Вы удивительный человек.

Ее намеки были понятны ему, также как и сама ее подлая и злобная натура, которую изводила двусмысленная галантность ее мужа, и которая находила удовлетворение в подсматривании за поведением остальных гостей. Правда, нельзя было отрицать, что она имела основания для своих намеков. Хотя отношения между Катрин и Орном были, без сомнения, невинны, но трудно было рассчитывать, что они таковыми и останутся в дальнейшем. Он вспомнил, что как-то за ужином у регента, где он впервые встретил Орна, молодой граф с тошнотворными подробностями описывал свои bonnes fortunes[33].

Леди Стэр вновь отвлекла его внимание:

— Я бы рискнула назвать имя того графа, на которого жаловался Бернар. Только один человек такого звания является настолько подлым, чтобы поступить так.

— Интересно, на чем основана ваша уверенность?

Ее губы растянулись в кислой улыбке.

— Все знают, что он в нужде. Игрок, к тому же неудачливый, одни долги. Такие люди всегда готовы брать взятки.

В свое время именно Стэры привели в дом мистера Лоу графа Орна. Сейчас мистер Лоу с отвращением подумал об этом.

— Ваше сиятельство удивительно информированы.

— Ничего удивительного. Этот господин в поисках удачи женился на моей дальней родственнице. Жаль бедняжку, ее так обманули. Он ослепил ее своими манерами и связями. Вот она год назад в Англии и вышла за него, — в ее неестественном смехе звучала злоба. — Он видел в ней только богачку, впрочем, она такой и является, но ее богатство настолько хорошо вложено, что этому ловкачу не удалось выцарапать ни шиллинга. Так что они оба остались в дураках, — она снова жестко засмеялась.

— Поэтическая справедливость, — сказал мистер Лоу. — А она сейчас в Англии?

— Она не имеет желания жить с ним, но тоже приехала в Париж несколько дней назад. Не думаю, что для оплаты его долгов. Мне говорили, он оставляет их повсюду. Кажется, вы тоже являетесь его жертвой, мистер Лоу?

— Пустяки.

Она удивленно взглянула на него:

— Я слышала, что речь идет о пяти тысячах луидоров. Сто пятьдесят тысяч ливров! Это для вас пустяки? Интересно, какой меркой вы измеряете свое богатство?

Мистер Лоу засмеялся.

— А я его и не измеряю. Мое дело — создавать его.

— Вы как алхимик.

— Только более успешен, мне кажется.

— Вам нельзя ошибаться, если вы собираетесь позволять себе и дальше одалживать такие суммы. Я бы на вашем месте заставила его вернуть деньги, пока он не прокутил миллион Бернара. Возможно, я слишком кровожадна. Но я становлюсь такой, когда думаю о моей бедной родственнице. Единственная надежда, что ей удастся развестись с ним и уехать в Англию. У него в Париже даже нет своей крыши над головой. Он живет возле Сен-Филипп дю Руль в квартире полковника де Миля, такого же, как он сам, ловца удачи. Он вместе с ним служил в Австрии и был уволен в то же самое время.

Мистер Лоу почувствовал усталость от беседы с этой сплетницей.

— Ну теперь-то у него есть деньги, чтобы найти себе дом. Я посоветовал вложить деньги в дело, которое принесет прибыль еще до конца этого года.

Но графиня продолжала источать свой яд:

— А он в благодарность переспит с вашей женой. Это единственное, на что он способен.

— Позвольте уверить вас, ваше сиятельство, что он напрасно теряет время.

— Вы так самоуверенны.

Она отвернулась к своему соседу с другой стороны, а он начал беседу с госпожой де Сабран, которая приветливо относилась ко всем мужчинам.

Позднее, когда они поднялись из-за стола и прошли в гостиную, граф Орн предложил мистеру Лоу сыграть в карты. Учитывая то, что мистер Лоу только что узнал, момент был выбран неудачно. Мистер Лоу отрицательно покачал головой. Они стояли в стороне от остальных.

— Я отказываюсь по двум причинам, — сказал он. — Во-первых, я никогда не играю в карты в своем доме, а во-вторых, я не играю с теми, кто мне должен.

Вспыхнув, Орн со смешком сказал:

— Несправедливо лишать человека возможности отыграться.

— Отнюдь. Я считаю, любой имеет право на реванш, но только после уплаты долгов. У меня лежит ваша расписка на пять тысяч луидоров, граф.

— Вы требуете немедленной уплаты?

Тон его показался Лоу дерзко насмешливым.

— Нет, вы можете выбрать удобное для вас время.

— Вы же знаете, что все свои деньги я вложил в компанию Гамбии.

— Сколько акций вы приобрели?

— На сколько денег хватило. Около семи тысяч, по сто ливров каждая.

— Заложите их в моем банке за половину стоимости и на полученные деньги купите еще.

— Если бы я был так уверен…

— Можете быть совершенно спокойны. Но не проболтайтесь, иначе цена поднимется раньше времени.

— Положитесь на меня. Ну что, а теперь в карты?

К ним подошли д'Аржансон и Ла Гранж. Граф обратился к ним за помощью:

— Давайте убедим барона сыграть с нами в карты.

— Вы теряете время, господа, — сказал им мистер Лоу, — я не буду обыгрывать моих гостей.

— Неужели вы так уверены в своем выигрыше? — спросил его Ла Гранж.

— Не уверен. Но и не могу его исключить. А я не хотел бы, чтобы это случилось на глазах господина д'Аржансона.

— Ну что вы все старое поминаете, — недовольно сказал д'Аржансон, — я вас перед королем всячески защищал. Я протестовал против слежки за вами во время игры, потому что был убежден, что выигрыш ваш абсолютно честен, просто вам фантастически везет.

— Ваши агенты плохо следили за мной.

— Как? — ошарашенно спросил д'Аржансон.

— В противном случае они не списали бы все на везение. Простое везение не бывает таким непрерывным. Но здесь нет никакой тайны. Я не устаю повторять: мой выигрыш объясняется только тем, что я избегаю ошибок, из-за которых люди проигрывают.

— А может быть все-таки, барон, — спросил Ла Гранж, — это постоянная удача.

— Ладно, давайте я вам приведу пример, — сказал мистер Лоу, — грубая, простая вещь, но она легко покажет роль математики в азартных играх. Скажите, маркиз, в должности генерал-лейтенанта вам не приходилось наблюдать игроков в кости?

— Не скажу, чтобы я хоть в малейшей степени увлекался этой игрой. Поэтому даже не смогу ответить на ваш вопрос.

— Значит, вы не видели, что самые высокие призы дают за сочетание таких цифр, которое является самым маловероятным, а самое вероятное сочетание приносит выигрыш, почти равный исходной ставке.

— Не понимаю, — сказал д'Аржансон, — как можно о сочетании цифр говорить как о вероятности.

— Если игра ведется честно, — добавил Ла Гранж, — то выпадение любого сочетания равновероятно.

— Так обычно утешают проигравших.

Он достал из лакированной шкатулки коробочку с игральными костями и подошел к карточному столику. Гости встали вокруг.

— Здесь семь костей. Столько обычно и используется при игре. При бросании может выпасть любое число от семи до сорока двух. Давайте бросим их.

Он бросил их из коробочки на стол. Сумма выпавших очков равнялась двадцати трем.

— Давайте считать это число самым вероятным. Это и еще три, следующие за ним. Я готов ставить на эти четыре числа и почти уверен в выигрыше.

— Если вы не шутите, — сказал Орн, — то позвольте поставить на другие числа тысячу луидоров против ста.

Мистер Лоу покачал головой.

— Потом меня обвинят, что я ограбил вас.

Вмешался лорд Стэр:

— Позвольте рискнуть вместе с графом. Я готов оплатить часть суммы.

— И я, — сказал д'Антен.

Мистер Лоу снова не согласился.

— Позднее, если вы по-прежнему будете настаивать. Но для первого кона я принимаю только ставку в десять луидоров против одного от графа Орна.

С этими словами он бросил кости. Когда они упали, Д'Аржансон удивленным голосом назвал получившуюся сумму чисел. Она снова была равна двадцати трем.

— Двадцать три! — эхом отозвался Орн. — Mordieu[34], я мог крупно подсесть, — он напряженно засмеялся, доставая кошелек. — Стоило заплатить десять луидоров за такое зрелище.

— Если здесь все честно, — сказал д'Аржансон, — то мы имеем дело с волшебством. А иначе как объяснить, что они выпадают по вашему желанию?

— Только волшебство здесь не в костях, а в математике. С семью костями число возможных сочетаний равняется приблизительно сорока тысячам. Однако, чтобы получилось число семь или число сорок два, надо, чтобы все кости упали одинаково. Вероятность таких комбинаций из сорока с лишним тысяч возможных очень мала. А вот комбинаций костей, могущих дать те четыре числа, на которые я поставил, около двадцати тысяч. В этом простом факте и кроется обман. Ставки, низкие для самых больших и самых малых чисел, повышаются по мере приближения к средним.

Он взял десять луидоров у Орна.

— Если кто-то и теперь желает поставить тысячу луидоров против моих ста, готов сыграть.

Граф покачал головой, смеясь:

— Благодарю за то, что урок был недорогим.

— Надеюсь, вы усвоили его правильно. Запомните, этот принцип не зависит от числа костей в игре. Если уметь быстро считать суммы ставок каждого кона, то удача будет вам верной служанкой, но иногда она, конечно, может и подвести.

Д'Аржансон почесал в затылке:

— Я начинаю думать, что покойный король был прав. Вы об этих вещах знаете слишком много.

Глава 7

Предостережения

Всю весну дела Банка шли прекрасно, а Миссисипская компания увеличивала свой кредит. Хотя ее акции и стоили ниже номинала в пятьсот ливров, но это было в порядке вещей, поскольку их выпустили в свое время слишком много.

Мистер Лоу теперь действовал без спешки, поскольку был уверен в том, что занимает ведущее положение. Больше внимания он стал уделять укреплению своих взаимоотношений с регентом. Это удавалось ему без труда. Его Высочество всегда приветливо встречал его в Пале-Рояле.

Иногда он посещал регента и в лаборатории, и с удивлением узнал, сколь разносторонними были познания принца в химии и медицине. Иногда его приглашали на теннисный корт. Физическая ловкость мистера Лоу была такой, что регент, любивший эту игру, но бывший посредственным игроком, предлагал ему сразиться с Бироном, Канильяком или другими сильнейшими своими игроками и с азартом наблюдал за мастерством шотландца. Иногда в salle d'armes[35] мистер Лоу показывал свое искусство фехтования, в котором он был весьма силен, имея преимущества высокого роста и быстроты реакции.

Однажды его снова пригласили на один из интимных вечеров регента, слава о которых, усиленная клеветой, шла повсюду. Его Высочество, отбросив свое королевское достоинство, вовсю развлекался с компанией гостей, чья разношерстность смутила мистера Лоу и уменьшила в нем гордость от пребывания в столь узком кругу избранных.

Там были Бирон и Канильяк, а также герцог Бранка и еще три-четыре человека, которых герцог называл своими roues[36], иногда бывали менее постоянные гости, такие как граф Орн и актер Бульдак.

Из дам высшего света были госпожа де Парабер, нынешняя maitress-en-titre[37] регента, за глаза прозванная Марией Магдалиной, госпожа де Сабран, в прошлом носившая этот титул, госпожа де Фалари, к которой он, видимо, должен был перейти, и, к удивлению мистера Лоу, родная дочь регента, герцогиня Берри. Кроме этих дам, присутствовали также две девочки из оперы, чье вольное поведение было на грани приличия.

Чтобы господа чувствовали себя совершенно нестесненно, слуги на эти вечера не допускались. С одной стороны это, естественно, было желательно, но с другой — оставляло почву для домыслов о том, что же творилось за столь плотно закрытыми дверьми. В глазах мистера Лоу, который, впрочем, особенной щепетильностью не отличался, происходившее было достаточно пошлым.

Слуги перед своим уходом оставили множество холодных и горячих блюд, а также раскаленную плиту. Госпожа де Саб-ран жарила на ней маленькие итальянские колбаски, а госпожа де Парабер делала omelette royale[38], объясняя мистеру Лоу, что секрет его вкуса заключается в особого сорта масле.

За столом ели вволю, следуя примеру регента, чья своеобразная диета заключалась в том, что ужин являлся для него единственным обильным приемом пищи, а его обед ограничивался одной-единственной чашкой шоколада.

Пили также не в меру, и по мере того как количество выпитого возрастало, беседа становилась все более несдержанной. Остроумная поначалу и касавшаяся множества различных тем, она скатывалась к откровенной пошлости и даже неприличной grivois[39]. И по мере того как связность терялась, росла смешливость, а что касается вольности поведения, то герцогине Берри в этой компании не было равных.

Около четырех часов утра регент, торжественно-дружелюбно восседавший в своем кресле, ухмыльнулся пьяной компании и объявил, что вечер закончен и пора спать.

Мистер Лоу оставался единственным, кто мог выйти не шатаясь, что увеличило уважение к нему регента. Он вежливо отклонил гостеприимное предложение одной из оперных девочек и через маленькую боковую дверцу вышел на улицу Ришелье. Там он разбудил ожидавшего его кучера и поехал домой, думая о том, что мудрый человек должен как можно реже ужинать с принцами.

Благодаря тому, что он был представлен веселой герцогине Берри в такой интимной обстановке, он через несколько дней получил приглашение для себя и Катрин в Люксембургский дворец ее светлости на бал, в котором принимал участие весь цвет двора.

Там, вскоре после полуночи, регент с державшей его под руку прекрасной госпожой де Парабер, пройдя через анфиладу ярко освещенных комнат, заполненных множеством гостей, встретил свою дочь за игральным столом рядом с мистером Лоу. Высокий смуглый шотландец руководил ее игрой. Он был великолепен, одетый в камзол из золотой парчи, на его ногах были белые чулки и туфли с красными каблуками и позолоченными застежками.

Банкометом был маркиз де Данжо, опытный и удачливый игрок. Однако сегодняшним вечером ему не везло. Герцогиня с помощью мистера Лоу выигрывала кон за коном. Золото и банкноты текли через стол, грудами ложась перед ее светлостью.

Регент положил руку на плечо мистера Лоу и, помолчав, произнес:

— Когда вы не заняты помощью мне, вы помогаете моей дочери. Я хотел бы побольше иметь друзей, столь же внимательно относящихся ко мне и к моей семье.

— Вряд ли Ваше Высочество страдает от недостатка друзей, — сказал мистер Лоу.

— Но, увы, они страдают от того, что их не касалась рука Мидаса[40].

— Стоит ли завидовать? Царь Мидас считал этот дар проклятием.

— Он жил в другое время. В наши дни, хотя мне это и неприятно признать, за золото можно приобрести абсолютно все.

— Я так не думаю, — сказал мистер Лоу.

— Он печален, — вмешалась герцогиня, — как жертва безответной любви.

Регент ущипнул ее за щеку:

— У тебя богатая фантазия, Жуфлотта. Но я вам мешаю. Продолжайте раздевать маркиза дальше.

— Фи! Он не в том возрасте, чтобы это было интересно делать.

Регент засмеялся и пошел с госпожой де Парабер дальше. Вскоре после этого Данжо объявил, что с него хватит, и тот, кто хочет, может сесть вместо него.

Герцогиня не стала ждать. Она приказала сопровождавшему ее юноше забрать выигрыш, а мистера Лоу попросила проводить ее в бальный зал.

Сопровождаемая высоким шотландцем низенькая полная герцогиня, на белом платье которой сверкали бриллианты, прошла через заполненные людьми комнаты и вступила на порог бального зала, где скрипки, флейты и гобои исполняли менуэт. Здесь, среди почтительно расступившихся гостей, стояли регент и госпожа де Парабер.

Посредине зала красным шелковым канатом, который держали четыре лакея, было огорожено место, на котором кружилось около десятка пар.

— Мы опоздали, — сказала герцогиня, — а я надеялась потанцевать с вами, барон, в знак моей признательности.

— И невзирая на ваш титул?

— Да, иногда я просто дочь моего отца.

Регент сказал, подходя к ним:

— Слишком часто, увы. Меня трудно назвать образцовым отцом. Но как случилось, что вы не дали Данжо отыграться?

— Он признал свое поражение и бежал с поля боя. Я как игрок тоже уничтожена, и клянусь, никогда не сяду за карты, если мне не будет помогать господин Ла.

Но регент их не дослушал. Госпожа де Парабер привлекла его внимание к приближающейся паре. Одетый в черное, невысокого роста мужчина с худым лицом желтоватого цвета вынужден был наклоняться, чтобы слышать сопровождаемую им женщину, которая была ростом с ребенка, имела острое лицо, носившее печать неприязни, худой подбородок и внимательные глаза. Это были принц Сельямаре, испанский посланник, и герцогиня Менская. Их вид напомнил мистеру Лоу то, о чем рассказывал ему граф Стэр. Видимо, это вызвало сходные воспоминания и у госпожи де Парабер, поскольку она зашептала на ухо регенту:

— Ты видишь? — и добавила возмущенно: — Да как они вообще посмели сюда явиться?

Пара подошла к ним поближе, и тут низенькая светловолосая женщина резко изменила выражение своего лица, заметив, что их рассматривают. Она на полуслове прекратила свою беседу с Сельямаре и остановилась, чтобы сделать реверанс регенту, который с улыбкой кивнул ей головой и чуть приподнял свою руку. Когда они прошли, он ответил на вопрос госпожи де Парабер.

— Неужели моя дочь должна закрыть двери перед своей родственницей?

— Но она угрожает вам.

— Должен ли я относиться всерьез к ее брюзжанию? Если бы я наказывал всех, кто что-либо говорил против меня, то вся Бастилия была бы заполнена от чердака до подвала.

— Я благодарна вам, сударь, за ваше мнение о моих гостях, — сказала его дочь.

— Он ни к чему серьезно не относится, — пожаловалась госпожа де Парабер. — Объясните мне, Филипп, почему эта карлица так близка с испанским посланником?

— Фи, госпожа! На что вы намекаете? Господин де Сельямаре не так юн, как обычные друзья герцогини. А если она увлеклась древностью, то кто мы, чтобы судить ее?

Госпожа де Парабер не собиралась шутить.

— Если вы дадите ей волю, то скоро будете воевать с Испанией.

— Вполне возможно, — согласился он. — Можно только посмеяться, если подумать, сколь многие стараются пресечь это злодеяние. Кто только ни пугал меня им. Даже господин Ла виноват в этом. А вот, кстати, и милорд Стэр, еще один из этой компании.

Его сиятельство, весь в белом, со звездой ордена Чертополоха[41] на груди, сопровождаемый под руку госпожой Раймон, подошел к ним. Он воздал должное герцогине за изумительный бал, польстил регенту, а потом позволил себе упомянуть о миссис Лоу, чтобы кольнуть самолюбие ее мужа:

— Не припомню, видел ли я когда-нибудь баронессу такой красивой, как сегодня. Господин де Орн, по всей видимости, имеет уже дюжину вызовов на дуэли от кавалеров, чьи попытки поухаживать за баронессой он пресекает.

— Вам следует бояться графа де Орна, господин Ла, — хихикнула госпожа Раймон. — Очень опасный человек.

— Но, надеюсь, не очень быстрый, — улыбнулся мистер Лоу.

— Надейтесь! — снова хихикнула госпожа Раймон. — Надежда — это сон тех, кто бодрствует. Так говорит лорд Стэр.

— Он читает слишком много стихов, — сказал мистер Лоу.

— А Орн их сочиняет, — вмешался регент. — Для дворянина он довольно одаренный поэт. Его всегда рады видеть на поэтических вечерах госпожи де Мен в Со.

— Будьте внимательны, барон, — сказала ему герцогиня, — он их, наверное, как раз сейчас и сочиняет.

Посмотрев, куда она указала, он увидел в полукруглом алькове на другой стороне зала свою жену. Она сидела на маленькой круглой банкетке под статуей Дианы, нижняя часть ее лица была скрыта под веером.

Ее расширявшаяся книзу юбка окружала собой всю банкетку, так что сесть с ней рядом было невозможно. Но, низко склонившись над ее головой, граф Орн что-то говорил ей, и в том, как она слушала его, была крайняя степень интимности.

Мистер Лоу легко нашел, что ответить:

— Если он их сейчас сочиняет, то я могу поверить, что госпожа Лоу помогает ему найти рифму к слову «наглость».

— Какая доверчивость! — издевательски воскликнул Стэр.

— Какое счастье для господина де Орна, — засмеялась герцогиня. — Господин Ла, как нам известно, не всегда был столь доверчивым.

— Я не всегда имел столько оснований, чтобы доверять, — сказал он. — Но позвольте вас покинуть. Возможно, милый господин де Орн ждет, чтобы его сменили.

Поклонившись, он оставил герцогиню на попечение маркиза де Канильяка и отошел.

Стэр мрачно следил за ним. Он почувствовал, что остался вдвоем с госпожой Раймон. Регент с дамами покинул бальный зал. Менуэт заканчивался.

— Наглый выскочка, — тихо проговорил он.

Его компаньонка засмеялась.

— Орн украсит его рогами. Этому homme a femmes много времени не понадобится.

— Желаю ему удачи. Лаэрд Лауристонский может быть опасным.

Госпожа Раймон презрительно фыркнула:

— Слышала об этом. Но сейчас он не выглядит опасным. Похоже, он знает свое место.

Мистер Лоу подошел к своей жене и графу Орну. Было видно, что с графом он разговаривал крайне любезно.

— Ты должна помнить, дорогая, — говорил он, подавая жене руку, — что злоупотребляешь временем его сиятельства.

Орн подумал, что это издевка, но решил, что лучше будет ее не заметить.

— Сэр, — запротестовал он, — вы искажаете факты. Это я отнял слишком много времени у госпожи.

— Вы очень любезны. Мы уходим, граф.

Он поклонился. Катрин сделала ему реверанс, протягивая вялую руку. Орн поднес ее к своим губам, прошептав: «Serviteur»![42]

Они вернулись домой; опытный Лагийон встретил их, помог им переодеться, и Катрин уже собиралась идти в свою комнату, когда к ней обратился мистер Лоу:

— Минутку, Катрин. Можно тебя на одно слово.

Она остановилась на полпути к выходу и обернулась. Рассчитанная нелюбезность ее тона была самой обычной:

— Нельзя отложить до завтра? Меня служанка ждет.

— Я буду краток, — он был холодно вежлив, — только одно слово. Слово предупреждения.

— Предупреждения? — она наморщила лоб.

— Да, чтобы ты не злоупотребляла временем его сиятельства графа Орна. Так я выразился перед ним. Но думаю, что он не почувствовал иронии. Он вообще лишен способности чувствовать. Животное.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. Лицо ее побледнело. Странный блеск появился в ее глазах и странная улыбка раздвинула ее полные губы. В голосе ее зазвучала настоящая страстность:

— Боже мой! Возможно ли это? Ты ревнуешь!

— Нет, это невозможно. Но я не собираюсь быть мишенью для насмешек. Я не собираюсь выслушивать, как подруга лорда Стэра госпожа Раймон предупреждает меня, что господин Орн опасный человек. И ты, Катрин, очень обяжешь меня, если это запомнишь.

В выражении ее лица произошло резкое изменение, которое, будь он к ней повнимательнее, могло бы ему многое объяснить. Странная, почти страстная, улыбка замерла на ее губах, которые были теперь просто искривлены. Лицо ее покраснело. Глаза ярко заблестели. Ее возмущение было столь сильным, что она не могла найти для его выражения слов.

Но мистер Лоу не смотрел на нее.

— Тебе может быть полезно вспомнить, — добавил он, — другого человека, которого тоже считали опасным.

— Это угроза?

— Возможно, но для господина le comte[43].

Ярость помутила ее разум. Она закричала, не выбирая слов, стараясь только побольнее его оскорбить:

— Ты осел! Ты, ты думаешь, человек его крови скрестит шпагу с… с… профессиональным игроком?

Он с улыбкой вздохнул:

— Ты уже сравниваешь меня со своим угодником, и не в мою пользу. Но не важно. Ты предупреждена. Я не буду тебя задерживать. Мне больше нечего сказать.

— А мне — есть, — заговорила она сквозь слезы. Ее торопливые сбивчивые фразы содержали мало смысла: — Я предупреждена? Так? О чем я предупреждена? Чего я, по-твоему, могу бояться? Бояться можешь ты сам. Грозишь поссориться с графом Орном? Да он поколотит тебя, как поганого притворщика, каким ты и являешься! Как ты смеешь, кто ты такой, чтобы так говорить об этом человеке? Ты изливаешь здесь свою бессильную злобу за то, что он сделал меня своим другом.

Ее ярость усиливалась от той холодности, с какой он продолжал стоять перед ней.

— Мне надо прятаться от своих друзей, потому что я имею несчастье быть твоей женой? Твоей женой! А ведь я и ей-то не являюсь по-настоящему. Я твоя жертва, твоя пленница. Только такой дурак, как ты, может думать, что женщина станет выносить это. Постарайся понять, я не такая. И как ты вообще смеешь попрекать меня моими знакомствами? Почему я не могу знакомиться с кем хочу? Какую верность я должна тебе сохранять? Сколько раз ты сам обманывал меня за эти годы? Ты предупредил меня, так? А теперь я предупрежу тебя в свою очередь. Я не твоя рабыня и не твоя игрушка. Я принадлежу только себе. Запомни это. Я буду делать только то, что мне угодно.

Она замолчала и посмотрела на него, словно в ожидании ответа. Но он молчал. И тогда, зарыдав, она громко повторила:

— Вот так! Теперь ты тоже предупрежден.

С этими словами она резко повернулась и выбежала из комнаты.

Глава 8

Приглашение

Летом мистер Лоу был очень занят, достигая полного контроля над колониями в Америке, Азии и Африке.

Новости из Луизианы были нерадостны. Добыча драгоценных металлов, которыми была богата эта земля, была незначительной. Также ничего не было слышно о вездесущих там алмазах и рубинах, слухи о которых, в основном, и привлекли покупателей акций Миссисипской компании.

Это, впрочем, мистера Лоу не особенно беспокоило. Драгоценностей могло и не быть, но плодородие почв и высокая урожайность земли оставались фактом, гарантирующим акционерам прибыль. С другой стороны, мистер Лоу был достаточно осторожен, чтобы не выдавать нежелательную ему информацию о состоянии дел в Луизиане, так как это могло отпугнуть пайщиков не только этой компании, но и других.

Его общественное положение под покровительством регента было таким высоким, что он получил в те летние дни приглашение провести неделю в Со.

Он этому удивился, поскольку ему казалось, что его заслуги мало что значат в глазах герцогини Менской, которая, помимо дворян, дорожила только вниманием людей, чьими единственными достоинствами были изящный ум и литературная ученость.

— Semper sursum, — сказал он Катрин, отношения с которой, после их ссоры в ту ночь, вновь стали холодно вежливыми. — Semper sursum. Всегда вверх. Возможно, ты считаешь, что я просто искатель приключений, но так или иначе, а я веду тебя от вершины к вершине. Нас пригласила ее светлость герцогиня Мен, которая имеет тайную надежду со временем стать королевой Франции.

Он положил перед ней надушенную бумагу, подписанную секретарем герцогини Малезье. Она была украшена изображением пчелы и улья, эмблемы общества «Mouche-a-miel»[44], создание которого служило ее светлости для прикрытия других, более опасных, целей.

Катрин небрежно взглянула на нее.

— Граф Орн говорил мне, что скоро мы его получим.

Она сказала эти слова таким спокойным тоном, что ее муж не мог не почувствовать вызов. Несмотря на сделанное ей предупреждение, она продолжала поощрять визиты графа на улицу Гренель, а также постоянно встречалась с ним в других местах.

Брат мистера Лоу сказал ему, что их часто видят вместе, совершающими конные прогулки. Мистер Лоу знал об этом, сам многое замечал, но продолжал сохранять любезное безразличие, не говоря больше с Катрин об этом. Эта тишина несла для нее смутное ощущение опасности, какую-то скрытую неопределенность, и в страстном желании положить ей конец Катрин произнесла имя Орна.

— Граф Орн? — задумчиво повторил он. — Тогда все ясно. А я никак не мог понять, чем мы им угодили, и стоит ли этому приглашению радоваться.

— Радоваться? Ты совсем зазнался. Только приглашение в Версаль было бы большей честью.

— С точки зрения господина де Орна, возможно, и так. Но не с моей. Я соблюдаю верность по отношению к Его Высочеству регенту и, в отличие от господина де Орна, моя верность обращена к человеку, который в ней нуждается.

— Что ты против него имеешь?

— Лучшее, что можно сделать, уважая регента, это держаться подальше от его политических противников Менов, самым мелким преступлением которых является клевета, а самым крупным — измена. Твой господин де Орн является мелким и подлым escroc. И если бы ты хотела оказать мне любезность, то выбрала бы для своей дружбы кого-нибудь, пользующегося менее позорной репутацией.

— Я не хочу оказывать тебе любезность.

— Это заметно.

— И твоя клевета не изменит мое отношение к этому благородному человеку.

— Клевета? — он усмехнулся. — Этого подлеца с позором выкинули из австрийской армии, этот escroc должен деньги всем подряд, этот вымогатель взял деньги — целый миллион — у еврея Бернара, но так и не выполнил его просьбы. Таков он, твой благородный друг! Гордись его дружбой.

— Ложь не изменит мое уважение. А когда мы поедем в Со…

— Мы не поедем в Со.

Она испугалась.

— Как? Не поедем в Со? Ты осмелишься отказаться от приглашения, которое равносильно королевскому?

— Я тебе высказал мое отношение к Со и живущим там интриганам. Кажется, этого достаточно.

— Прекрасно. Как тебе будет угодно, — она стояла, дрожа от внутреннего напряжения. — Можешь оставаться, а я поеду.

— Ах! — он вздохнул. — Пойдут сплетни, если ты появишься без меня.

— Может быть, хоть тогда ты поймешь, что приличнее тебе будет меня сопровождать.

Он повторил с нетерпением:

— Я же говорил тебе, лояльность к Его Высочеству не позволяет мне туда ехать.

— Это предлог. Ведь герцог и герцогиня Мен были на балу герцогини Берри в Люксембургском дворце. Как же ты можешь говорить о нелояльности твоей поездки к тем, кого даже дочь регента принимает у себя? Да и потом я-то не связана твоими обязательствами к регенту.

— Вообще никакими обязательствами ты не связана.

— Да, и вообще никакими, — согласилась она. — Так что решай только сам за себя. Как бы ты ни поступил, а я буду гостьей герцогини Мен, — она повернулась, собираясь идти. — Ты понял?

Он ответил ей очень тихо.

— Я понял, что за это мне придется поблагодарить господина де Орна. Он стал доставлять мне слишком много беспокойства. Я никогда не заставлял тебя, Катрин, подчиняться мне насильно. Наверное, мне будет легче договориться с твоим графом, чем с тобой.

Она снова повернулась к нему лицом и, задыхаясь, произнесла:

— Ты сошел с ума! Он не будет говорить с тобой. Человек его происхождения не захочет терпеть твои выходки.

— Будь спокойна. Все останется в рамках приличий.

Она посмотрела на него с неприязнью и пожала плечами:

— Торопись сломать себе шею, если тебе угодно.

С этими словами она вышла, а он еще несколько минут оставался неподвижен, глядя ей вслед. Его вывел из оцепенения бой каминных часов. Было десять утра, час, в который он всегда отправлялся на улицу Кенкампуа, чтобы бросить взгляд на совершавшиеся сделки и дать указания своему брату, который оставался там в качестве его заместителя.

Внезапно поняв, что опаздывает, он стряхнул с себя мрачное настроение, в котором его оставила Катрин, и направился к дверям. В этот момент они открылись и лакей с извинениями посторонился, давая ему проход. Мистер Лоу спросил:

— Что случилось, Жиль?

— Простите, господин. Я ищу госпожу. Приехал господин le comte Орн.

— Сюда? Но почему ты не впустишь его?

— Он ждет внизу, не сходя с лошади. Он послал меня спросить у госпожи, поедет ли она с ним кататься.

Мистер Лоу, взглянув на часы, решил рискнуть:

— Господин Орн что-то рано сегодня.

— Нет, господин. Это его обычное время.

Это мистер Лоу и хотел услышать. Скрываемые от него утренние катания были, оказывается, регулярными. Неудивительно, что сплетни достигли даже ушей его брата.

Лицо мистера Лоу было настолько спокойным, что слуга не заметил бушевавшего в нем возмущения.

— Пригласи господина le comte подняться наверх.

Лакей поклонился и пошел за гостем. Орн торопливо вошел. На нем были высокие сапоги со шпорами, в руках он держал хлыст.

— Дорогой барон. Я не хотел вас беспокоить своим вторжением. Госпожа баронесса оказала мне честь, пригласив сопровождать ее этим утром на прогулке. Надеюсь, я не помешал вам?

— Вы, — сказал мистер Лоу, — начинаете мешать мне довольно сильно.

— Как? — красивое лицо графа стало серьезным, высокая фигура напряглась.

— Мне случилось узнать, что госпожа слишком часто в последнее время совершает с вами прогулки, — он говорил в высшей степени вежливо. — Это вызывает разные разговоры. Конечно, вы этого не замечаете. Но я думаю, вы согласитесь со мной, что от этих прогулок ей в дальнейшем придется отказаться.

Молодой граф нагловато улыбнулся.

— Понятно. Раз таково желание госпожи баронессы, то мне с сожалением придется ему подчиниться.

— Могу заверить вас, что это мое желание, — сказал мистер Лоу. Быстро, не давая себя прервать, он продолжал:

— Есть еще одна вещь, о которой я хотел с вами поговорить. Я понимаю, что именно вам мы обязаны чести быть приглашенными в Со. Это очень лестно, но, к сожалению, мои дела не позволяют мне отсутствовать в Париже целую неделю. Поэтому мы вынуждены отклонить это приглашение.

Лицо графа потемнело; тон стал сухим.

— То, что ваши заботы удерживают вас здесь, мне понятно. Меняла — прошу прощения, банкир — должен быть рядом со своими клиентами. Но, честно говоря, барон, я не вижу оснований, почему госпожа баронесса должна отказываться от развлечений, которые может предложить ей Со. Недавно возвратившаяся из Англии графиня Орн, соотечественница баронессы, поедет со мной в Со, и мы были бы счастливы, если бы ваша супруга сопровождала нас.

— Это слишком большая честь для нас. Моя жена не может ехать без меня.

С самого начала их разговора Орн чувствовал под вежливыми фразами скрытую враждебность, сталь под бархатом. Он попытался протестовать:

— Я надеюсь, что, по крайней мере, вы объясните мне причину вашего отказа.

— А причина та же самая, что и мое желание, чтобы вы прекратили ваши прогулки с госпожой баронессой.

Орн вспыхнул. Горячность начала брать в нем верх.

— Знаете, мой милый Ла, мне начинает это казаться обидным.

— Разве? Я не думал, что у вас возникнет такое впечатление.

— В таком случае вы ошиблись. Кажется, мы все обговорили, — он небрежно поклонился. — Я подожду госпожу баронессу, чтобы узнать ее пожелания по поводу поездки в Со.

— Одну минуту, господин le comte. С вашей стороны неправильно не понимать, что в этом доме имеют значение только мои пожелания, а я их вам уже высказал. Боюсь, что, к своему сожалению, я буду вынужден приказать слугам не впускать вас сюда больше.

Граф смертельно побледнел и потерял самообладание. Может быть, он забыл, что является должником этого человека, а может быть, в своем высокомерии, и не считал нужным это помнить. Его рука крепко сжала хлыст.

— Canaille![45] — сказал он сквозь зубы и размахнулся, чтобы хлестнуть мистера Лоу по лицу.

Мгновенно вскинув руку, шотландец успел защитить свое лицо. Быстрым движением он вырвал хлыст у Орна и, иронично улыбаясь, поклонился ему:

— Право, это было лишнее. Впрочем, определенность всегда приятнее. Мои секунданты найдут вас сегодня же.

Он бросил хлыст к ногам графа.

— Меня? Ваши секунданты? Бог мой! Вы имеете наглость считать, что я приму ваш вызов? Чтобы человек моего происхождения дрался на дуэли с каким-то менялой? Здесь вам все-таки не Англия или там Шотландия какая-нибудь.

Мистер Лоу смотрел на него, не отвечая. Орн продолжал:

— Во Франции, милый мой, так не принято, — он весь трясся от гнева. Мистер Лоу с непроницаемым выражением лица настоящего игрока неотрывно смотрел на него. — Для людей вашего пошиба у дворянина найдется трость или хлыст, как вы уже могли заметить.

Он наклонился, чтобы поднять хлыст. Потом выпрямился с прежним высокомерием, повернулся на каблуках и направился к двери.

— Как вам угодно, — сказал мистер Лоу. — В конце концов есть оружие и более подходящее, чем шпага, для таких подлецов, escrocs и людей, забывающих, к чему их обязывает происхождение. Скоро вы это узнаете, господин lе comte.

Граф не обернулся.

— Ну, ну! Проваливайте с достоинством, — крикнул ему вслед мистер Лоу, — пока оно у вас еще есть.

Глава 9

Акции Гамбийской компании

В понедельник, июльским утром мистер Лоу вошел в свой кабинет на улице Кенкампуа. Это была лучшая комната в доме, просторная и обставленная с учетом его утонченного вкуса. Тяжелый обюссонский ковер покрывал пол. Высокие венецианские зеркала были вставлены в бронзовые рамы в стиле рококо. На стене висела копия тройного портрета Карла Первого, который Ван Дейк выполнил по заказу Бернини[46].

Любовь к Стюартам была вполне естественной для воспитанного шотландца, даже если он сам был родственником Аргайлов. Деревенские сцены Ватто[47], исполненные в яркой цветовой гамме и полные солнечного света, украшали противоположную стену. Большой письменный стол из палисандрового дерева, покрытый инкрустациями, стоял посредине комнаты. Два окна, выходившие на узкий балкон, были широко открыты, впуская утреннее тепло и уличные шумы.

Основание Банка положило начало деятельности, которой в прошлом на улице Кенкампуа не занимались. Она еще больше усилилась после приобретения Миссисипской компании и роста ее стоимости. С уверенностью предсказывали, что мистер Лоу скоро начнет контролировать и другие подобные колониальные монополии.

Мистер Лоу сел за свой стол. Он был пуст, если не считать подставки для чернильницы из черного оникса и серебра, серебряной чернильницы и подноса с лежавшими на нем острыми перьями. Дверь он за собой не закрыл, потому что следом за ним вошел его брат.

— Доброе утро, Джон.

— Доброе утро, Уилл. Ты захватил книгу записей сделок?

— Как ты просил. Что слышно о Катрин? Есть вести из Со?

— От нее самой нет. Она уехала туда против моей воли. Этого я не ожидал, — он говорил совершенно спокойно. — Но меня держат в курсе событий. Я знаю, что Катрин имеет успех у тамошних остряков.

— Да? Я ее способности, конечно, высоко оцениваю, но вряд ли смог бы назвать ее остроумной.

— Не смог бы? Уилл, прекрасное женское лицо и высокая грудь являются формой остроумия, наиболее ценимой мужчинами. Насколько я понимаю, она не добивается такого же успеха у женщин. Ее поведение с господином де Орном теряет всякое приличие, но, впрочем, непонятно, почему это должно считаться недостатком для beau monde. Возможно, те, кто ее осуждает, делают это из зависти, будучи добродетельными поневоле.

Уильям, будучи пуританских взглядов, посмотрел на брата неодобрительно.

— Неужели ты на самом деле столь терпим?

— У меня нет оснований быть иным.

— А граф Орн…

— Спит с моей женой. Так, что ли? Но я из верного источника знаю, что этого удовольствия он лишен. Госпожа де Орн, которая также поехала в Со, кажется, присматривает за своим мужем в этом отношении.

Уилл побагровел, рот его презрительно искривился.

— Тебя это столь мало волнует. Если бы я был на твоем месте…

— Но пока что ты не женат, Уилл. Ладно, — мистер Лоу махнул своей изящной рукой, — перейдем к делу. Посмотри в своих записях, сколько акций Гамбийской компании было приобретено Орном.

Уилл пододвинул стул к письменному столу, сел и раскрыл свои записи.

— Я знаю, что сначала он купил семь тысяч акций за семьсот тысяч ливров, потом он заложил их за половину стоимости и купил еще одну тысячу акций за четыреста пятьдесят тысяч ливров. На сегодня он владелец восьми тысяч акций, за которые им уплачено миллион с четвертью ливров.

— Так. И за это он должен Банку триста пятьдесят тысяч ливров. Остаток, видимо, представляет все его богатство. Скажи, сколько его пай стоит по нынешнему курсу?

— Около пятисот ливров за акцию. Он может продать свои акции за два миллиона. Недурная прибыль, — Уилл неодобрительно усмехнулся. — Я не понимаю тебя. Нечасто муж делает состояние ухажеру своей собственной жены. Или таково твое представление о том, как защитить ее?

— Ты находишь это забавным? Возможно, так оно и есть. Мне трудно судить. На какую сумму выпущены акции Гамбийской компании?

Уилл сверился с записями.

— На шесть миллионов ливров, по тысяче за акцию.

— И у Орна две трети.

— Да. Так сильно он тебе доверяет.

— А оставшиеся две тысячи акций в чьих руках?

— Ну, почти половина из них у нашего Банка, а остальное раскупила публика.

— И сейчас одна акция стоит пятьсот ливров?

— Около того, если повезет найти того, кто захочет их продать. Ходят слухи о том, что мы собираемся взять компанию под контроль. И теперь владельцы акций их придерживают. А ведь еще недавно они стоили меньше ста ливров штука.

— Надо прекратить эти слухи, — сказал мистер Лоу спокойно, что очень удивило Уилла. Затем он удивил его еще больше:

— Продай сегодня сто акций по четыреста пятьдесят ливров, завтра предложи еще сотню, но уже по четыреста. Потом поглядим.

— Но, — запротестовал Уилл, — если ты хочешь их продать, то зачем сбивать цену?

Мистер Лоу с улыбкой ответил:

— Считай это моей прихотью. И пусть этим займется Макуэртер.

— Макуэртер! — не поверил Уилл. — Но ведь это все равно, что во всеуслышание объявить, что продавец — это ты. Ты понимаешь, что последует?

— Еще как, — мистер Лоу открыл коробочку с нюхательном табаком и протянул ее брату. — Я же сказал, что я хочу прекратить эти слухи. И я этого добьюсь.

— Но это же целое состояние, — воскликнул Уилл с досадой.

Мистер Лоу щелкнул крышкой, закрыв коробочку, и сдул с рукава крошки.

— Ну и что? Несколько миллионов погоды не делают.

То, что последовало затем, не нуждается в многословном пересказе. В среду утром Ангус Макуэртер, известный как человек мистера Лоу, предлагал акции компании Гамбии за триста ливров. В среду вечером по улице Кенкампуа пополз слух, что мистер Лоу не заинтересован в контроле над этой компанией. После этого Макуэртер получил указание продать пятьсот акций по двести ливров.

— Но они у нас тогда кончатся, — запротестовал брат мистера Лоу. — У нас всего несколько штук останется.

Мистер Лоу улыбнулся:

— Все равно продавайте, а то они еще больше упадут.

Глаза его брата округлились. Для него было новостью узнать, что игра на понижение может быть также выгодна, как и на повышение. Эта новинка в биржевой игре, однако, не успела показать себя, так как последний покупатель удрал, едва Макуэртер сделал предложение.

В тот вечер все меняльные конторы на улице Кенкампуа безуспешно пытались сбыть акции компании Гамбии, цена которых упала уже до пятидесяти ливров за штуку. А на следующий день оказалось, что уже и за десять ливров эти акции никто не хотел брать. Таким образом, они практически обесценились.

— Надо полагать, ты удовлетворен, — возмущался Уилл. — А ведь если бы мы продавали их хоть сколько-нибудь разумно, они принесли бы нам от четырех до пяти миллионов.

— Я вполне удовлетворен. Я не продал бы свое удовлетворение и за десять миллионов.

В воскресенье Катрин возвратилась в Париж. С мужем она повела себя так, как будто не помнила, что между ними произошло перед ее отъездом. Ее, правда, удивило, что мистер Лоу тоже воспринял эту вызывающую забывчивость как должное. Она была слегка опьянена своим успехом в изысканной атмосфере Со. Она похвасталась тем вниманием, которое герцогиня Мен ей выказывала. Ее приняли в «Mouche-a-miel», рыцарский орден, основанный герцогиней, и она с гордостью показала золотую медаль члена этого ордена, на одной стороне которого была отчеканена пчела, а на другой — голова герцогини. С не меньшей гордостью она объявила, что сам знаменитый Малезье написал стихи в ее честь.

При этом мистер Лоу не удержался от комментария:

— Я рад, что он смог найти для тебя достаточно похвальных слов, к которым смог подобрать рифмы. Например, слово «честь».

— Честь?

— Ну, если хочешь, другое — «добродетель».

— Какой ты гадкий!

— Я же только порадовался за тебя.

— Порадовался! — это восклицание выражало возмущение, смешанное с беспокойством.

— Без сомнения, добрый Малезье поверил бы тебе. Да и господин Орн постарался бы убедить сомневающихся.

— Ты веришь в эту клевету! — ее глаза казались черными на фоне внезапной бледности лица.

— Я верю в то, что тебе есть за что благодарить графиню Орн, хотя, возможно, ты этого и не замечаешь.

— Я не хочу делать вид, что я не поняла твоих намеков, Джон. Но интересно, существует ли такое оскорбление, от которого ты меня избавишь? — потом, неожиданно отбросив свою иронию, она поразила его искренностью мольбы. — Джон! Я умоляю, прости меня за невнимание к тебе, за то, что я поехала в Со одна…

— Мне непонятно, что разбудило твою совесть?

Она подошла к нему вплотную, желая полного примирения.

— Я не знала, когда уехала, что он поссорился с тобой, что он ударил тебя и отказался принять твой вызов.

— Это не должно было удивить тебя. Именно это ты и предсказывала. Но зачем он рассказал тебе все? Ожидал аплодисментов?

— Ты думаешь, он их дождался?

— А ты сможешь убедить меня, что нет?

— А тебе нужно, чтобы я разубедила тебя?

— У тебя короткая память. Ты, кажется, уже забыла, какие слова сказала мне, когда я просил тебя не ездить в Со.

Она поморщилась, прижав руки к груди.

— Если б ты только знал, Джон, как я сожалею о случившемся.

Манера ее поведения удивила его своей необычностью. Она добавила:

— Я объявила господину де Орну, что надеюсь больше его никогда не встретить.

— Надеюсь на это, — он пошел к выходу. Уже взявшись рукой за дверную ручку, он повернулся к ней и добавил с жесткой улыбкой: — Можешь больше не беспокоиться обо мне в том, что касается господина де Орна. Ему отплачено.

— Отплачено? — переспросила она, но он вышел без объяснений.

Об этом господин де Орн узнал в следующий понедельник, когда возвратился из Со. Дома он нашел письмо из Генерального Банка, в котором его вызывали к директору по очень срочному вопросу.

Подумав о своих отношениях с мистером Лоу, он идти в Банк не захотел. Да и какая там могла быть срочная нужда. Его операции по скупке акций компании Гамбии, за что он испытывал теперь насмешливую благодарность к мистеру Лоу, уже обещали ему богатый доход. Он практически удвоил те деньги, которые выманил у Бернара, другого дурака-финансиста.

Сейчас требовалось только избавить себя от лишних затруднений, для чего он решил воспользоваться услугами брокера, которому можно было дать поручение для Генерального Банка. Человека, которого он пригласил, звали Оке. Это был меняла, работавший как раз на улице Кенкампуа. С ним он и раньше уже имел кое-какие дела.

Перед тем как выслушать распоряжения графа о том, что он собирается передать ему представление своих интересов в Генеральном Банке на сумму около полутора миллионов ливров, Оке приниженно и многословно уверял его, что интересы такого важного клиента, как граф, будут должным образом защищены. Но когда он взглянул на поручение для Банка, выражение его лица сильно изменилось. Однако, зная свое место, он обратился к графу в третьем лице.

— Это все поручения господина le comte?

— Все, — самодовольно произнес Орн. — Сейчас это уже, наверное, кругленькая сумма. Не знаете, как сейчас акции компании Гамбии котируются?

Оке протестующе выдохнул:

— Господин le comte, видимо, отсутствовал в Париже. За эти акции давали меньше тридцати. Но это было два дня назад, в субботу.

— Тридцати? — Орн непонимающе наморщил лоб. Потом лоб разгладился. — А! Тридцати луидоров, да?

Банкир сухо засмеялся:

— Ливров, господин. Тридцати ливров.

Орн замер в оцепенении. Потом лицо его начало багроветь.

— Что вы тут несете? Вы не пьяны случайно?

Оке вытянулся, насколько это позволяло его рыхлое тело. Орн изливал свою ярость.

— Я уехал из Парижа десять дней назад. Они тогда шли по пятьсот и каждый день дорожали. Как же сегодня они могут стоить тридцать? Ты сошел с ума!

— А, ну я же говорил, что господина не было в Париже, и он не знает, что произошло. А всю прошлую неделю цена на акции быстро падала, — он посмотрел на цифры на поручении Орна. — Господин при некотором везении еще может получить за них около тысячи крон.

— Тысячи крон! Да это же шесть тысяч ливров! — лицо Орна стало серым от ярости.

— Честно говоря, этого достичь будет непросто. Они вконец обесценились.

— Обесценились! Боже мой! — хотя его дворянское происхождение и требовало выказывать перед простолюдином бесстрастность, но граф не мог сдержаться при мысли о том, что за несколько дней потеряно богатство в полтора миллиона. — Ох, это невероятно, — он подскочил. — Это невероятно! Как это могло произойти?

— А очень просто. Цена этих акций была высока, потому что все считали, что господин Ла захочет скупить их, чтобы начать контролировать компанию Гамбии, также как он до этого поступил с компанией Миссисипи.

— Но это так и есть, — вскричал Орн. — Я знаю, что он хотел их скупить.

— Господин, без сомнения, прав. Но теперь господин Ла этого делать больше не хочет, и он продал все акции, которыми владел. Это и вызвало такое degringolade[48].

— Дайте бумагу, — распоряжение для Генерального Банка было выхвачено из рук Оке. — Я вызову вас, когда повидаю господина Ла.

Он выскочил из дома, помчался по улице, размахивая длинной тростью, и, запыхавшись, ворвался в Банк, требуя господина Ла.

Пожилой клерк проводил его наверх, в просторный кабинет мистера Лоу. Однако самого мистера Лоу там не оказалось. В кабинете находился высокий, смуглый господин, очень похожий на мистера Лоу, так же тщательно одетый и обладавший столь же изысканными манерами. Объявив, что он рад служить господину le comte, он поблагодарил его за столь быстрый визит в ответ на письмо.

Орн перебил его:

— Я пришел повидать господина Ла. Будьте добры позвать его.

— Но господина барона здесь нет. Позвольте представиться. Я его брат и заместитель в управлении этим Банком.

— Так вы, значит, вместе воруете в этом притоне?

— Я ослышался?

Орн заговорил о своих акциях компании Гамбии, возмущенно повторяя то, что узнал от Оке, и еще более возмущенно требуя сказать ему, правда ли это, и если правда, то как это такое богатство в полтора миллиона могло исчезнуть за неделю.

Уильям Лоу был спокоен.

— Боюсь, что это еще не вся правда. Исчезли не только ваши собственные полтора миллиона, как вы правильно отметили, но и те триста пятьдесят тысяч, ливров, которые Банк ссудил вам для вашей покупки. Вопрос вашего долга нам, — добавил Уильям Лоу вежливо, — мы и хотели бы обсудить как можно скорее.

Вялый, спавший с лица, Орн уставился на улыбающегося банкира, который только что вежливо объявил его разоренным.

— Вы имеете смелость, — наконец произнес он, — начать после всех этих фокусов издеваться надо мной? Вы имеете наглость заявить, что я ваш должник?

— Вы же не намерены утверждать, что не возвратите Банку взятые у него деньги?

— Черт с ним, с вашим Банком и с его деньгами. Кто мне вернет мои деньги? — на его губах выступила пена, глаза налились кровью. — Что за грабеж! Вы, негодяи, не думайте, что я смирюсь. Я купил акции Гамбийской компании по совету вашего брата. Он уверял меня, что они будут идти вверх. Так поначалу и было.

— В таких вопросах, — услышал он ответ, — непогрешимых людей нет. Все могут ошибиться.

— А то, что он говорил, что развитие Гамбийской компании — решенный вопрос. Это вранье?

— Я не могу отвечать за слова брата. Но думаю, раз он так сказал вам, значит он сам так думал в то время. В финансовом мире изменение намерений вещь вполне возможная, и оно может происходить вследствие различных причин.

— Значит, так вы объясняете этот… этот гнусный трюк.

— Я не думаю, — ледяным голосом сказал Уильям, — что нам имеет смысл продолжать эту беседу.

— Не думаете? — граф уставился на него с посеревшим лицом, перекошенным до неузнаваемости. Потом неожиданно он расхохотался ужасным от ярости смехом. — Сэр, я думаю, вы презабавный подлец. Получается, что меня ваш гнусный банк ограбил на полтора миллиона, а теперь за эту услугу я же вам еще триста пятьдесят тысяч ливров должен. Я вас и вашего проклятого братца еще увижу вздернутыми на дыбе. В этом я не сомневаюсь. А вы, небось, думали, что я позволю ограбить себя так беспардонно?

Уильям встал и открыл дверь.

— Ваш слуга, господин le comte!

Орн так сжал трость, что банкир подумал, он собирается ударить его. Но, видимо, вовремя вспомнив, чего ему уже стоил подобный удар, Орн удержался.

— Скоро услышите обо мне, негодяи, — проревел он. — Регент узнает об этом. Я ему все расскажу. А Его Высочество мой родственник. Вы, подлецы, наверное, забыли об этом. Но я напомню.

Он бросился вон, сел в карету и приказал везти себя в Пале-Рояль.

Он прибыл туда, как ему поначалу показалось, в удачное время. Но он ошибся. Регент, только что закончивший совещание, пожелал видеть его немедленно, и графа провели в кабинет герцога, светлую, уютную комнату, в которой Его Высочество проявлял свои разносторонние таланты: иногда рисовал, иногда сочинял музыку или занимался другими искусствами. У герцога в этот момент находился аббат Дюбуа, ставший государственным секретарем по иностранным делам.

— А, Жозеф! Как твоя служба? — фамильярно приветствовал графа регент.

Орна звали Антуан-Жозеф, но для друзей он был просто Антуан. Употребление Его Высочеством второго имени как бы подчеркивало разницу между ним и товарищами графа.

Негодующе дрожа при одном воспоминании об обмане, жертвой которого он себя считал, нисколько не смущаясь присутствием Дюбуа, граф излил свои обиды перед герцогом.

Регент слушал его со строгим выражением лица, которое постепенно, по мере рассказа, становилось более веселым. Когда история была выслушана, Его Высочество к ужасу Орна расхохотался.

— Corbleau! Неужели, Жозеф, вы говорите правду, что положили в банк миллион ливров?

— Даже Ла этого не отрицает.

— А где вы его взяли, этот миллион. Поведайте мне, как он вам достался?

Дюбуа, чувствовавший себя совершенно вольно, рассмеялся.

— Вы слышите, даже аббату весело.

— Интересно, что он ответит, — задыхаясь от смеха, произнес аббат.

— О, аббат, вы что-то от меня скрываете? Дорогой Жозеф, сбросьте, наконец, покров с этой тайны.

Орн, злобно дыша, уставился на аббата.

— Нет здесь никакой тайны. Я стал жертвой гнусного надувательства.

Его Высочество посмотрел графу прямо в глаза.

— Я хочу знать, как вы получили этот миллион.

Граф с достоинством выпрямился.

— Разве моего слова не достаточно, монсеньер?

— Для миллиона? — насмешливо спросил регент. — Вы, мой друг, свое слово цените так высоко?

— Ваше Высочество изволит насмехаться надо мной?

— Что вы, что вы! Просто вы такие забавные вещи рассказываете. Сначала вы достаете миллион, потом вы говорите, что Ла у вас его украл. Я не знаю, что невероятнее.

Граф тяжело задышал.

— Ваше Высочество не хочет, видимо, отнестись к моим словам серьезно, — он дрожал от скрываемой ярости. — Позвольте мне удалиться.

— Что? — добродушное лицо регента внезапно стало суровым. — Что это с вами, сударь? Вы, случаем, не скрываете ли от меня что-то? Почему вы не отвечаете на мой вопрос?

Регент заметил кривую ухмылку Дюбуа и обратился к нему:

— Что вы знаете об этом, аббат?

Аббат потер руки, его спина по-кошачьи выгнулась, тонкие губы раздвинулись еще шире.

— Очень мало в том, что касается господина Ла. Но достаточно, чтобы уверить Ваше Высочество, что господин де Орн не преувеличил, говоря о миллионе. Ходит слух, что он получил его от Самуэля Бернара.

Граф злобно кусал губы.

— От Бернара? От этого негодяя? — Его Высочество был теперь абсолютно серьезен. — И с какой целью?

Надеясь развязать Орну язык, Дюбуа намеренно сгустил краски:

— Да это, знаете, такие маленькие подарки, чтобы привлечь к своим проблемам внимание двора.

Регент нахмурился:

— Возможно ли такое, граф? Вы принимаете подобные подарки? Не могу поверить, что вы лишены качеств, присущих дворянину!

Граф дернулся, как от удара. С помутившимся от ярости сознанием он пошел на грубую ложь:

— Вряд ли это стоило делать, но я взял эти деньги не как подарок. Я взял их взаймы.

— Взаймы? — Его Высочество недоверчиво усмехнулся. — Что-то не верится. Но вы, разумеется, взяли их под хороший залог?

— Разумеется, монсеньер.

— Конечно, конечно, — регент подождал. — Ну и что же вы не продолжаете?

— Я не понял, о чем Ваше Высочество желает услышать?

— Желаю? Да мне просто подумалось об одной странности, которую вы, наверное, сможете объяснить. Дело в том, что Бернар сейчас находится в тюрьме. Его будут держать там, пока не отберут весь его грязный капитал. Я думаю, что в этих обстоятельствах ему было бы очень выгодно припомнить, куда он вкладывал свои сбережения.

Но Орн вывернулся:

— Без сомнения. А теперь я подвергаюсь опасности из-за хладнокровного обмана Ла.

— Вы имеете ввиду ту опасность, что Бернар воспользуется данным вами залогом? — дружески спросил регент и добавил: — А что в этом опасного? Я хочу знать, что представляет собой залог.

— Залог? — выворачивался Орн. — Если вам угодно, пожалуйста. Залог внесен моей женой.

— Вам повезло с супругой. Надеюсь, это не ее драгоценности?

— Нет, нет, — он опять почувствовал себя увереннее. — Да что бы это ни было, я не хочу, чтобы она это потеряла. Вот почему я и осмелился просить у Вашего Высочества защиты от такого человека, как Ла.

— А, да. Во всем, значит, мой друг Ла виноват. Он говорил вам, как вы утверждаете, что компания Гамбии будет им приобретена?

— Да, поэтому я и стал скупать ее акции.

— Заняв денег для этого у Самуэля Бернара?

— Совершенно верно, монсеньер.

— И, естественно, эти акции у вас?

Орн горько улыбнулся.

— Я их заложил Генеральному Банку, чтобы на ссуду приобрести еще акций, и полученные мной деньги они имеют наглость требовать назад. Это часть их подлого плана.

Раздался хриплый смешок Дюбуа.

— Что вы находите смешным, аббат?

— Глупость некоторых дворян, когда они пускаются в плавание по царству финансов. Они как дети малые, которых бьют удары холодного, расчетливого мира.

— Вы имеете ввиду холодных, расчетливых негодяев, — ответил Орн.

— Но — mon Dieu! — кто же здесь негодяй? Ведь акции находятся там, куда господин Ла и посоветовал их поместать.

— Разве я не сказал, что они обесценились? — нетерпеливо сказал Орн. — Всю прошлую неделю агенты Ла продавали акции. Разве так поступают, когда хотят приобрести контроль над компанией?

— Ни я, ни аббат в настоящее время на это ответить не можем, — сказал регент. — Через некоторое время будет видно, чем вам можно будет помочь. Но вот то, что я должен сделать, Орн, я сделаю. Залог, о котором вы сказали мне, находится у Бернара, и он, как и вся собственность Бернара, теперь принадлежит государству, и от Бернара потребуют его выдачи. А государство, дорогой граф, как вы сами знаете, сейчас далеко от процветания. Но даже и теперь оно может в некоторых исключительных случаях позволить себе великодушие. Я обещаю вам, что государство возвратит вам вашу собственность, точнее, собственность вашей жены. Мне было бы неприятно, если бы графиня Орн пострадала от этой потери.

Это решение было типичным для этого великодушного, экстравагантного, расточительного принца, который и сам никогда не получал отказа, и других мог осыпать неожиданными милостями.

Орн, однако, не был такому повороту событий рад. Он чувствовал, что сгоряча угодил в ловушку.

Ему следовало предвидеть, что регент, знавший о бедности его графства, может поинтересоваться происхождением этого миллиона, ему следовало также предвидеть, что, дав лживый ответ на вопрос регента, он попал в болото дальнейшей лжи, из которого трудно было выбраться, не уронив своего достоинства.

С радостью отказался бы он теперь от этого миллиона, лишь бы спасти свою честь.

Безмолвный, бледный, покрытый каплями пота, стекавшими из-под парика, он стоял перед регентом и Дюбуа, которые насмешливо улыбались.

— Надеюсь, — сказал Его Высочество, — что это вас удовлетворит и не потребуется беспокоить господина Ла? — и, обращаясь к Дюбуа, добавил: — Распорядитесь, аббат, чтобы Бернара завтра же допросили об этом.

В отчаянии Орн совершил следующую ошибку:

— Вероятно, это не будет иметь смысла. Бернар станет все отрицать.

Аббат ахнул:

— Отрицать! Он, по-вашему, станет отрицать, что дал вам миллион? Зачем ему это надо? И потом мы же об этом уже знаем.

Усмешка скользнула по его лицу, прежде чем он ответил на свой же вопрос:

— Поймите, господин граф, что у нас имеются все бумаги Бернара. И там мы встретили запись о вашем долге. Возможно, вы просто не подумали об этом.

— У вас имеются… — Орн по инерции начал фразу и запнулся. — То есть я… Не важно…

— Вы, возможно, хотели спросить, что было в записке? Она зашифрована. Но речь о залоге в ней не шла.

Регент посмотрел на аббата:

— Как вы можете это утверждать, не сказав, о чем в ней шла речь?

Дюбуа снова потер свои руки, что показалось Орну отвратительным жестом.

— Я готов сказать об этом, Ваше Высочество, хотя содержание записки может показаться абсурдным, и господин граф, без сомнения, станет все отрицать. В нем говорилось о — как это лучше назвать? — плате за услуги, которые Бернар или получил или собирался получить от графа.

— Невероятно, — сказал регент. — О каких же услугах идет речь?

Его взгляд переходил с аббата на графа.

— Было обнаружено несколько случаев, — уклончиво произнес аббат, — когда крупные суммы денег платились разными maltotiers[49], влиятельным при дворе людям для, скажем так, протекции.

— Вы, кажется, говорите об обыкновенных взятках, — с гневом заговорил регент. — Но вы же не хотите сказать, что господин граф… — он пристально посмотрел на Орна. — Почему вы молчите? Неужели вы признаете эти обвинения?

Граф был загнан в угол, дальнейшие уловки могли только ухудшить его положение. Он стоял, ссутулившись, на бледном его лице было написано отчаяние.

— До определенной степени, — сказал он с мрачным вызовом и заговорил.

В начале его рассказа регент пытался еще войти в его положение, но в конце он воскликнул:

— Бог мой! — и встал, переполняемый эмоциями. — Да неужели же такое возможно!

Стараясь не смотреть регенту в глаза, Орн развел руки и со вздохом опустил. Это был жест отчаяния.

— Я… Я сильно нуждался, — пробормотал он.

— Так сильно, что вы, дворянин, взяли взятку у вороватого еврея. И как же вы ее отработали? Я что-то не помню, чтобы вы за кого-то заступались.

— Я… Я не настолько потерял совесть.

— Не настолько потеряли совесть! Каково! Вы настолько потеряли совесть, чтобы прийти сюда с жалобой на то, что у вас украли миллион, который вы получили путем гнусного обмана. Вы настолько потеряли совесть, что пытались обмануть меня…

— Монсеньер! — это был крик отчаяния и ярости.

Но, обычно отходчивый, на этот раз регент был неумолим.

— Я слишком сильно выразился? А как люди чести должны назвать это?

И, не ожидая ответа, он продолжал:

— Я и до этого знал, что вы не очень щепетильны в таких вопросах. Не раз я помогал вам выпутываться из ситуаций, угрожавших вашей чести, щадя ваше происхождение. Но сегодня вы врали, как лакей. Этого я не прощу. Мне за вас было стыдно. Вот так.

Он вздохнул. Не свойственная его доброй натуре строгость, видимо, начала утомлять его.

— Бесполезно дальше вести этот разговор. Я думаю, что вам лучше самому оценить свои поступки. Можете идти.

И с грустью добавил:

— Думаю, вы понимаете, что больше во дворце не приняты.

Граф низко поклонился, лицо его передернулось. В полной тишине он направился к дверям и вышел вон.

Регент сел на стул возле клавикорда спиной к инструменту. Он понюхал табак, чтобы успокоиться.

— Бедняга! — со вздохом произнес он.

— Ваше Высочество напрасно жалеет его, — сказал Дюбуа. — Mauvais sujet[50].

— Да? А вы, аббат? Вы никогда не брали взяток? Сколько вам платил лорд Станхоуп, чтобы вы вели проанглийскую политику при дворе?

Дюбуа возмутился:

— Я и луидора бы не взял, если бы это не служило вашим интересам.

— Ну конечно же, служило нашим интересам. Но вы хоть не дворянин. Так что это неважно. Видите, дворянство тоже имеет свои недостатки.

— Негодяй, — важно произнес аббат, — всегда негодяй, кем бы он ни родился.

— Как раз это моя матушка о вас говорит. Как и у вас, у нее отсутствует милосердие, что, впрочем, для женщины простительно. А вот для священнослужителя, даже формального, это ужасно. Бедный негодяй наказан из-за своей страсти к соблазну. Вам это чувство вряд ли знакомо.

— Неужели, монсеньер?

— Я имею ввиду не сам соблазн. Я хотел сказать, что вам незнакома страсть к нему. Вы все получали сразу. Впрочем, неважно. Не о вас речь, а об этом несчастном парне, которого нужда превратила в негодяя. Надеюсь, у него хватит здравого смысла на время уехать из Парижа.

Однако такого намерения господин де Орн не имел. Как ни глубок был испытанный им в Пале-Рояле стыд, но еще глубже была ярость и желание отомстить лаэрду Лауристонскому. Он был уверен не только в том, что мистер Лоу жестоко обманул его, но и в том, что именно влияние мистера Лоу на регента не позволило ему возместить понесенный ущерб и привело к разоблачению его сомнительной сделки с Бернаром. Окончательное бесчестье постигнет его, когда станет известно, что это явилось причиной его отлучения от двора. Как будто его разорения, по иронии судьбы наступившего, когда богатство казалось уже в руках, было мало.

Испытывая отчаянное желание отомстить и думая о средствах достижения этого, он вспомнил о своем друге полковнике де Миле и пошел к нему. Он жил напротив церкви Сен-Филипп дю Руль.

Крупный человек довольно неопрятного вида, который во время своей военной карьеры привык говорить зычным командирским голосом и считал себя опытным фехтовальщиком после нескольких побед над зелеными юнцами, он был польщен предложением помочь графу отомстить. Не зная ничего о прошлом мистера Лоу, он не сообразил, что дуэль с менялой может быть неудобной для дворянина. Он спросил, почему Орн, обуреваемый такой враждой, не хочет отомстить за себя сам.

— Ты не понимаешь, что я опозорен регентом из-за этого человека? — объяснил Орн. — Если я теперь буду драться с ним и нарушу указ регента, регент не простит меня.

— Да, а я, значит, буду драться, и меня просто повесят?

— Надо сделать так, чтобы первый шаг сделал Ла, и тогда тебе ничего не будет. Я дам тебе сто луидоров сразу и потом, когда у меня будут деньги, помогу тебе.

Финансовое положение де Миля не позволяло ему отказаться ни от ста луидоров сразу после дела, ни от будущей помощи человека, которому он и так уже был должен, и у которого рассчитывал одалживать и впредь.

Он несколько дней искал возможности осуществить свой план. Ему случайно повезло встретить мистера Лоу на вечере герцога Антена. После ужина несколько гостей сели поиграть в кости на небольшие ставки. Де Миль сам не играл, но вертелся вокруг стола в поисках своего шанса. Мистер Лоу сделал ставку, загадал сумму очков, удвоил ставку, бросил кости и выиграл.

— Жуть! — с неприятным смешком сказал полковник. — Позвольте.

Он наклонился и, не обращая внимания на удивленные взгляды, взял одну из костей за уголки кончиками пальцев.

— Даже не качнулась, — сказал он с некоторым удивлением и бросил кость на стол.

В наступившей затем мертвой тишине было слышно, как мистер Лоу поставил на стол коробочку для костей.

— Что это означает, полковник де Миль?

— Привычка, — дерзко рассмеялся полковник. — Полезно проверять кости, когда имеешь дела с профессиональным игроком.

Д'Антен вмешался, гневно сказав:

— Вы сошли с ума, полковник, или просто перебрали сегодня?

Но мистер Лоу не потерял обычного своего спокойствия:

— Ни то и ни другое, дорогой герцог. Он просто провоцирует меня, дуэлянт по найму.

— Вы это обо мне? — закричал де Миль с непритворным гневом. Презрение мистера Лоу обожгло его.

— А вы другого и не заслужили, — сказал ему д'Антен.

Полковник с достоинством выпрямился.

— Я осмелюсь напомнить вам, монсеньер, что являюсь вашим гостем, а дело у меня к вашему иностранному другу.

Мистер Лоу улыбнулся:

— Значит, вы признаете, что у вас есть дело?

Де Миль был осторожен. Ему следовало получать обиды, а не наносить их.

— По-моему, было сказано вполне достаточно.

— Даже чересчур, — вмешался д'Антен, в то время как остальные со страхом смотрели на них.

— Вы верно отметили, господин герцог, сказано было чересчур много. Мистер Лоу, мои друзья будут ждать вас, чтобы возобновить наш спор с помощью иных средств. Прощайте, монсеньер, — он поклонился, сначала герцогу, потом всем остальным и ушел с видом справедливого возмущения.

Д'Антен был ужасно расстроен:

— Дорогой Ла, какое горе! И этот позор произошел в моем доме. Вам не стоит встречаться с этим человеком.

— Ну что вы! Я не в силах лишать себя такого удовольствия! — засмеялся мистер Лоу.

Встреча состоялась в Булонском лесу через два дня, д'Антен был секундантом мистера Лоу. Зрители, большая часть которых присутствовала на вечере у герцога, нашли происшедший перед их глазами поединок разочаровывающе кратким. Несколько выпадов, и мистер Лоу, отразив шпагу противника, резким ударом проткнул ему руку, державшую оружие.

Пока присутствовавший хирург делал перевязку, мистер Лоу встал рядом с морщившемся от боли де Милем:

— Мне понадобилось бы меньше времени, чтобы проткнуть ваше тело, полковник. Поэтому позвольте дать вам совет не вводить меня в лишние хлопоты.

Для человека, считавшего себя ferrailleur[51], это было страшное унижение. Но еще большее де Миль испытал в тот же вечер, когда к нему пришел Орн. Граф с отвращением посмотрел на его перевязанную руку.

— Что это означает, черт побери?

— Это означает, — услышал он кислый ответ, — что вы поступили неглупо, найдя для себя заместителя. Небось знали, что этот парень — мастер фехтования?

— Ха! — взорвался граф, — я думал, что это вы мастер.

И это было все утешение, которое полковник получил от своего нанимателя; тот, впрочем, и сам нуждался в утешении. В поисках такого утешения Орн вспомнил о Ноае и его непримиримой ненависти к Лоу, который ранее нанес смертельный удар по его тщеславию и карьере. Ведь, разумеется, именно мистера Лоу герцог де Ноай обвинял в своем увольнении из финансового Совета, потере влияния на регента и крушении надежд стать первым министром королевства.

Если кто во Франции и стал бы помогать графу Орну в удовлетворении его мстительной злобы, так это прежде всего Ноай, который, пребывая в схожем состоянии ослепления, вряд ли стал бы присматриваться к причинам вражды Орна с финансистом.

Глава 10

Заговорщики

Узкое темное лицо герцога Ноая потеряло свое обычное выражение надменности, когда он с интересом слушал графа Орна. История графа, не очень ясная в деталях, сводилась к тому, что подлый шотландец уговорил его вложить миллион в одно дело, которое затем провалил, в результате чего граф стоял на грани разорения.

Конечно, человек более объективный, чем Ноай, заметил бы ряд несоответствий в рассказе графа. Только страстное желание поверить в низость мистера Лоу не позволило ему хотя бы поинтересоваться, как это вечно бедный граф смог заполучить такие большие деньги.

Рассказав свою запутанную историю, граф в конце воскликнул:

— Этот подлый иностранец, этот проклятый вор стал опасен всем нам. Одурманенный им регент танцует под его дудку. Ваша светлость знает, как теперь идут дела в Совете финансов, после того как вы оттуда ушли. Эти сатанинские интриги отправили д'Агессо в ссылку. Это была идея шотландца назначить д'Аржансона канцлером. И каждый день он придумывает что-то новое. В городе ходят слухи, что скоро он приберет к своим рукам все в нашей стране.

Ноай взорвался:

— Ну уж нет!

Со все возраставшим возмущением он слушал обвинения графа, так подтверждавшие его собственные опасения. И последнее предположение Орна заставило его с чувством, близким к панике, воскликнуть:

— Бог не допустит этого!

— Конечно, — согласился Орн, — но… Как это предотвратить? Какой закон можно было бы использовать против него? Какой суд?

— Суд? — эхом отозвался Ноай и посмотрел на него тусклыми глазами. Неожиданно они сверкнули: — Ведь есть же парламент. Он всегда его ненавидел. Особенно с тех пор, как назначили этого проклятого Аржансона канцлером. Он его с удовольствием свалит.

Орн воспрял духом. Но только на мгновение:

— Свалит! Но что парламент может сделать против регента? Это же Франция, а не Англия.

— Не верите? — упрекнул его герцог. — На самом деле парламент может немало и здесь. Вы же знаете, что никакой указ короля, тем более регента, не имеет силы без одобрения его парламентом. Кроме того, парламент является одновременно и верховным судом. Надо нам посоветоваться с председателем парламента де Мемом. Что-нибудь мы придумаем.

Де Мем проявил желание обдумать, что можно было сделать против мистера Лоу. Кроме того, этот жаждущий власти человек участвовал и в интригах герцогини Мен против регента.

Его обрадовала возможность нанести удар по мистеру Лоу с тем, чтобы через него задеть и герцога Орлеанского. Он не скрыл от Ноая, что готов идти до конца. Разумеется, только ради блага Франции.

Он попросил несколько дней, чтобы посоветоваться с близкими ему по духу членами парламента, а потом они встретились у Ноая. Туда герцог также пригласил Руйе дю Кудре и, разумеется, инициатора всего дела графа Орна.

Де Мем, полный, низенького роста, с изрытым оспой лицом и с манерами священнослужителя, слегка шепелявя, начал излагать свой план, на который его толкнули злоба и предательство. Он был хорошо продуман и крайне прост.

— Возбуждение дела против Генерального Банка вряд ли возможно. Но мы все согласны, господа, что нам надо действовать в духе существующего закона, а не по его букве, хотя и, разумеется, оставаясь в его рамках. Тщательно изучив сделки господина Ла, я пришел к выводу, что лучшей основой для нападения на него является его честность в делах.

Орн яростно стукнул кулаком по столу:

— Я уверен в его лживости.

— Ваша честь! — кисло усмехнулся Кудре. — Мы хотим доказательств, а не уверений. А Ла не такой дурак, чтобы их нам оставить.

— Мы можем, однако, копнуть поглубже, — заговорил председатель, елейно улыбаясь, — и найти то, что он прячет. Например, можно поинтересоваться судьбой государственных обязательств, полученных Ла в обмен на акции Миссисипской компании. Парламент может создать комиссию для этого расследования. Малейшая незаконность, обнаруженная в таких делах, повлечет за собой возбуждение уголовного дела.

— Не рассчитывайте на это, — проворчал Кудре. — Ла — это игрок, который хвастает, что выигрывает, потому что знает причины проигрыша. Его способностям может любой шахматист позавидовать. Он видит на десять ходов вперед. Этот человек следов нам не оставит.

Ноай недовольно пожал плечами.

— Ваша светлость, — прошепелявил де Мем. — Мы будем рассчитывать не только на это. Если при проверке ничего не будет обнаружено, то мы проверим финансовые взаимоотношения между банком и казной. Я думаю, не трудно будет доказать, что последний финансовый указ Его Высочества является незаконным, поскольку он передает частному банку функции государственного учреждения.

— Незаконным, вы думаете? — скептически переспросил де Кудре.

Де Мем ответил официальным тоном:

— Этот указ является отходом от сложившейся практики. Даже если против него и не имеется закона, то нет и закона, санкционирующего его.

— А законы вообще ничего не могут санкционировать, — проворчал де Кудре, — законы могут только запрещать. Как юрист, господин председатель должен был бы знать это. Я пока вижу, что, толкуя законы по своему усмотрению, вы, конечно, можете обвинять Ла в чем угодно, но захочет ли генеральный прокурор потом повторить эти обвинения, вот в чем вопрос.

Быстрый ответ де Мема показал, что он хорошо обдумал свой план:

— Генеральный прокурор нам и не понадобится. Его функции исполнят члены комиссии. Они имеют право отменить указ, объявив его незаконным, и, кстати, властью Его покойного Величества они смогут объявить запретной для любого иностранца или гугенота деятельность в области государственных финансов, а таким образом открыть уже совершенное преступление. Чтобы регент оказался не затронут, окажется необходимым найти ему заместителя.

Самодовольная усмешка раздвинула губы председателя.

— Под этим предлогом можно объявить Ла виновным если и не в прямых злоупотреблениях, то в любом случае в намеренном склонении регента к принятию незаконных решений.

Ноай покачал головой.

— Вряд ли Его Высочество позволит тронуть Ла.

— Конечно, — пробормотал Орн.

И вновь на лице председателя появилась елейная улыбка, и он продемонстрировал, насколько дальновиден был его план.

— Его Высочество может узнать о принятых нами мерах слишком поздно. Парламентская комиссия будет действовать в тайне, также в тайне и парламент подготовит свой вердикт. И когда Ла возьмут во дворец, он там и останется. Его можно будет пытать, приговорить и повесить прямо в подвалах дворца.

У Орна перехватило дух. Ноай сидел пораженный. Кудре сардонически улыбался. Герцог заговорил сухим тоном:

— Таковы крайние меры.

— И эффективные, — захихикал Орн, залившийся румянцем от злобной радости. — Ничто другое и не годится. Только поставить Его Высочество перед свершившимся фактом.

— Стоит ли доводить до смерти? Господин председатель, наверное достаточно будет его выслать из страны?

Де Мем покачал головой.

— Вы не учитываете возможных действий Его Высочества.

— И вы их не учитываете, — передразнил его де Кудре, — ведь он потребует наказания тех, кто примет такое решение. Может быть, даже их казни.

— У нас будет сто тридцать участников, — презрительно ответил председатель. — Что он с нами сделает?

Кудре засмеялся:

— Трудновато ему, конечно, будет повесить вас всех, как вы заслуживаете.

— А значит, он не повесит никого, поскольку вина ляжет поровну на всех. Можете спокойно положиться на меня, господа. Единственное, что от вас потребуется, это молчание. Этот иностранец слишком долго мешался у нас под ногами. Пора выдернуть эту занозу.

Ноай был осторожнее.

— Не нравится мне это, — сказал он. — Хоть я и ненавижу господина Ла, но принимать в этом участие отказываюсь.

— В вашем участии нет необходимости, господин герцог. Парламент исполнит это в своем служении Франции. Как я уже сказал, он доведет до конца волю Людовика XIV, который в свое время выслал этого господина из своего королевства.

Глава 11

Графиня Орн

Не подозревая об угрожавшем его жизни заговоре, мистер Лоу продолжал свою работу по созданию всеохватывающей финансовой системы.

Мистер Лоу переехал в Отель-де-Невер, красивый дворец, построенный Мазарини на улице Вивьен.

Огромный коммерческий успех Генерального Банка как во Франции, так и за границей, ощутимо влиял на расцвет экономики, о чем с самого начала говорил мистер Лоу. Не только в торговле, но и в сельском хозяйстве началось усиление активности, чему способствовала здравая кредитная политика Банка.

Словно от прикосновения волшебной палочки Миссисипская компания, которая была убыточной при Кроза, начала давать прибыль при мистере Лоу, что явилось одним из подтверждений тех замыслов, которые мистер Лоу так ясно и вместе с тем тщетно излагал перед не желавшими его слушать членами финансового Совета.

Все это, естественно, повлекло за собой желание регента передать шотландцу контроль и над другими угасающими компаниями: Ост-индской, Китайской, Сенегальской и им подобными.

Мистер Лоу, прибирая их к рукам, продолжал ослеплять регента своими очередными планами.

Он предлагал осуществить революцию в налогообложении. Отменить все таможни внутри страны, которые только мешали торговле; запретить взимание произвольных налогов: taille[52], gabelle, corvees[53] и другие древние, непопулярные, раздражающие людей поборы, которые парализовали коммерцию и требовали для своего взимания содержание армии паразитов.

Он предлагал заменить все эти налоги одним-единственным в размере одного процента от полученной прибыли. Этот налог никого бы не обидел. Богатые перестали бы скрывать свое богатство, а бедные не боялись бы, что если они вдруг разбогатеют, то станут жертвой грабителей на государственной службе.

Наступил бы конец барьерам, допросам, разбирательствам между налогоплательщиками и жадными слугами государства.

Наконец, как соль и табак стали монополией государства, так не было причин, почему бы и всю торговлю не вести таким же образом, поставив ее под контроль государства, к выгоде нации, а не отдельных торговцев. Д'Агессо высказал по поводу этих планов ряд замечаний, но они не смогли испортить впечатление от величественности всего проекта.

Регент слушал Лоу, расспрашивал его о различных деталях и, наконец, под впечатлением развернутой перед ним картины всеобщего процветания, высказал сожаление, что недавно позволил д'Аржансону выкупить у государства право сдавать в аренду крестьянам землю.

Канцлер вдохновился тем, как мистер Лоу организовал дела Миссисипской компании, и за сорок восемь миллионов в год приобрел это право. Объединившись с группой толковых финансистов, четырьмя братьями Пари-Дюверне, он основал компанию, названную им «Антисистема». Он легко собрал капитал для нее, так как вкладчики были уверены в верном доходе.

Пока эта компания явилась для мистера Лоу незначительной помехой на его пути к полному контролю, и он отложил борьбу с ней на будущее. По его мысли, изменения в области налогообложения должны были произойти после расширения Миссисипской компании путем ее слияния с другими колониальными компаниями. Он решил подготовить для регента изложение своих планов.

Как раз над этим он и работал в своем кабинете в Отель-де-Невер, в который он перевез свою изящную мебель с улицы Кенкампуа: письменный стол из палисандрового дерева, обюссонский ковер, картины Ван Дейка, Ватто, венецианские зеркала и остальные предметы. Даже стены были украшены кожей из Кордовы. Все было, как на старом месте, на улице Кенкампуа.

Но здесь было значительно тише. Уличный шум был едва слышен. Через высокие открытые окна иногда доносились крики то точильщика ножей, то водоноса, то рыбной торговки или крысолова, но не было непрекращающегося ни на минуту гула, который стоял на улице Кенкампуа днем и ночью.

Погруженный в свои вычисления, мистер Лоу не услышал ни стука копыт во дворе, ни скрипа останавливающейся кареты. Он поднял свою голову, когда, бесшумно ступая, в кабинет вошел Лагийон и тихим голосом объявил:

— Простите, сударь. Госпожа la comtesse[54] де Орн умоляет принять ее по очень срочному делу.

— Графиня де Орн? — он был удивлен. Он едва помнил об ее существовании. — Но я не знаком с этой госпожой.

— Госпожа графиня очень просила вас принять ее, сэр. Она просила меня передать вам, что ее дело является крайне важным. Иначе, сэр, я не стал бы вас беспокоить.

— Крайне важным? Фи! Скорее всего это преувеличенно. Впрочем, пусть войдет.

Вошедшая дама была выше среднего роста, имела хрупкое сложение, с головы до ног она была укутана в серый плащ, который в Англии называли нитсдейловским.

Мистер Лоу встал и поклонился ей.

— Прошу вас, госпожа графиня!

Через плечо она смотрела вслед выходившему слуге. Только когда дверь за ним закрылась, она повернулась лицом к мистеру Лоу, сбросила со своей головы капюшон и распахнула плащ.

Мистер Лоу отступил на шаг. И очень долго этот невозмутимый при любых обстоятельствах человек, обомлев, смотрел на нее. Глаза его были широко раскрыты, естественная бледность лица постепенно сменилась свинцовой серостью.

Но это не была голова Горгоны, которая могла бы вызвать такую реакцию. Ни один человек, который писал об этой женщине, а этим занимались многие, не находил верных слов для ее необычной красоты. Это происходило потому, что она не укладывалась в принятые каноны, но была более гибкой, духовной. Эта духовность проявлялась в блеске ее темных блестящих глаз, в улыбке, которая, казалось, вот-вот появится на ее благородной формы губах.

Ее темно-русые волосы, бросая вызов нынешней моде, покрывали лоб, на шее у нее было тяжелое ожерелье. Бледность лица была для нее обычной, но сейчас она еще усилилась, и глаза ее на этом фоне казались совсем чёрными. Вздымание ее груди выдавало учащенное дыхание, а слабое дрожание губ говорило о том, что она сейчас может как расплакаться, так и рассмеяться.

Испуганными глазами мистер Лоу наблюдал за ней. Потом он нахмурился.

— Мне сказали comtesse де Орн…

— Я — графиня Орн, — по-английски назвалась она.

— Вы!

— Конечно, невероятно. Но, тем не менее, это факт.

Он сделал шаг вперед, а она раскрыла руки, словно раздергивая занавес.

Дрожащей рукой он провел по своему лицу. В его голосе послышалась хрипота.

— Вы говорите, факт? Но ты же Маргарет, леди Маргарет Огилви.

— Это было… в другой жизни, когда и тебя звали Джессами Джон. — Голос ее стал чуть ироничным, когда она прибавила: — Я рада, что ты не совсем позабыл меня, хотя наверняка пытался.

Эта колкость вернула ему самообладание. Напряжение воли он вернулся к своему обычному состоянию. Если ей нравилась ирония, то он мог порадовать ее этим:

— Как же, как же! — сказал он. — Вспомнил! Король Вильгельм сделал вас… Графиней Оркни, так? Нет, нет, то было его другая любовница, Элизабет Вильерс. А тебя… Сделал ли он тебя графиней? Или герцогиней?

Дрожание ее губ усилилось. Они сейчас имели печальный вид. А он помнил, как легко и беззаботно эти губы смеялись по любому поводу. Она опустила руки и с глубокой тоской смотрела на него, взгляд ее застилали слезы.

— Важно ли это, кем я была? Давай условимся, что здесь я графиня Орн.

— Я только не понимаю, что могло тебя заставить прийти сюда?

— Я надеюсь, что, поняв, ты станешь ко мне более приветливым. У меня нет другой цели, кроме спасения твоей жизни.

— Моей жизни? Кажется, припоминаю… Впрочем, неважно. Я не считаю, что ей что-либо угрожает.

— Вот потому я и пришла. Чтобы ты так считал, — она с горечью добавила: — Ничто менее значительное меня бы сюда никогда не привело.

Потом кратко и точно она пересказала ему то, что узнала. Парламент вот-вот должен был принять постановление об его аресте. Он должен быть осужден немедленно. Предполагалось тайно допросить его в Ла-Турнель, пытать, приговорить и тут же казнить, чтобы никто не успел ему помочь.

Его удивление сменил презрительный смех:

— Какая дикая, фантастическая чушь. И, если не секрет, кто тебе ее рассказал?

— Граф Орн участвует в этом заговоре. Иногда он болтлив. Ты и сам это должен знать, ты же с ним был приятелем. Иногда ты заводишь чертовски странных друзей. Кроме того, он слишком много пьет, а когда выпьет, начинает хвастаться, — от мистера Лоу не ускользнуло гневное презрение в ее голосе. — Вчера он похвастался мне, что вместе с герцогом Ноаем он натравил на тебя парламент. Председатель парламента де Мем, говорил он, это марионетка в его и герцога руках.

Мистер Лоу хотел было посмеяться над тем, какая у Орна верная жена, но вдруг понял всю опасность такого заговора. Злоба Орна, ненависть Ноая, влияние его на парламент, да и сам парламент, который был недоволен большим и все растущим влиянием мистера Лоу на регента, все это были факты. Конечно, по-прежнему казалось невероятным, что парламент мог бы пойти на такие крайности, но теперь, когда мистер Лоу задумался об этом, он пришел к выводу, что плохо представляет себе эту силу и ее возможности, и понял, что исключить такого поворота событий нельзя.

— Подожди, ради Бога, минутку, — сказал он наконец, все еще сомневаясь, — но ведь нельзя же арестовать меня, не предъявив мне обвинения. В чем они хотят обвинить меня?

— В умышленном введении регента в заблуждение в финансовых вопросах, а также в том, что сосредоточение в твоих руках, руках иностранного авантюриста, государственных финансов представляет собой опасность для государства. Кроме того, в обвинении прозвучит что-то, что я плохо поняла, о махинациях с государственными обязательствами.

Эти ее слова развеяли у него последние сомнения. Его быстрый ум начал искать выход из положения. Но следующие ее слова показали ему, что она успела подумать обо всем:

— Ты не должен терять ни минуты. В любой момент они могут прийти за тобой. Они не должны тебя найти.

— Спрятаться? Убежать?

— Лучше это, чем то, что тебя ждет.

Он был сейчас больше тронут ее тоном, ее вдохновленным лицом, которое он так часто вспоминал, чем смыслом сказанного.

— Ты еще не понял? — воскликнула она. — Они решили повесить тебя. А остальное — суд и приговор — это просто комедия.

— Для них, но не для меня. Но… Они не посмеют. Ведь это было бы просто убийством.

— Конечно. Но убийству был бы придан вид законности. Ты хочешь в этом убедиться? — она подошла к нему ближе. — Ты знаешь, чего они боятся и почему стремятся все сделать в тайне? Вмешательства регента. Твое спасение — попасть в Пале-Рояль. Регент сможет унять их. Скорее, Джон. У тебя не осталось времени.

Он еще мгновение стоял в нерешительности, потом потянулся к звонку.

— Я прикажу подать мой экипаж.

— Ты будешь в большей безопасности, если поедешь в моем, — сказала она ему. — Он у дверей. Ливреи твоих лакеев могут позволить им схватить тебя по пути во дворец.

Он сразу понял разумность этого и ее страх за него, но все-таки ему мучительно не хотелось становится ей обязанным. Запнувшись, он произнес:

— Ты очень добра ко мне.

Она с облегчением рассмеялась, смех обнажил ее сильные, белые зубы, осветил ее лицо, к которому вернулся его обычный цвет, и она стала такой же красивой и привлекательной, какой он ее знал раньше.

— Я пришла спасти тебя и на полпути не остановлюсь, — она говорила, а он удивлялся, как быстро ее лицо вновь стало серьезным. Она накрыла голову капюшоном и повелительным тоном добавила: — Быстрее, Джон. Лучшее, что мы можем сделать, это поспешить.

Он пошел к двери, чтобы открыть ее, когда снизу раздался шум подъезжавшей кареты. Он прислушался. Чей-то голос скомандовал остановиться, и цоканье копыт прекратилось.

Они переглянулись.

— Боже мой! — в отчаянии воскликнула она. — Неужели я опоздала?

Он быстро подошел к окну и посмотрел вниз.

— Лучники, — сказал он, поворачиваясь к ней. Что бы ни творилось в его душе, он сохранял полнейшее спокойствие, даже улыбнулся ей: — Это делает вашу информацию похожей на правду.

Она ломала руки.

— Джон! Джон! Тебя схватят.

— Нет, нет. Пока еще нет. Подожди.

Он стоял задумавшись, и в этот момент быстро вошел Лагийон, на лице его читалась тревога.

— Господин, внизу вас спрашивает офицер. С ним отряд лучников и карета.

— Я видел, — он был спокоен. — Попросите его подождать несколько минут. Скажите, что долго я его не задержу. Потом принесите мне шляпу, трость и ожидайте меня в галерее.

Когда Лагийон вышел, мистер Лоу повернулся к графине, которая была очень испугана.

— Ты уходишь? — спросила она, задыхаясь.

— Да. Но не так, как ты предполагала. К счастью, в этом доме есть черный ход на улицу Кольбер. Поскольку они не думают, что я все знаю, то вряд ли охраняют его. Дворецкий посадит тебя в карету. Я тебе буду благодарен, если ты на ней объедешь дом и подъедешь к черному ходу. Там я буду ждать тебя. Пошли.

Он подошел к двери в коридор.

— Джон, ты уверен, что все получится, уверен? — спросила она.

— Вполне. Пошли.

Впоследствии он вспомнил, что в тот момент, когда он открывал дверь, раздалось быстрое шуршание шелкового платья. Но сейчас он не обратил на это внимания.

Они прошли коридор и вошли в галерею, где возле мраморных ступеней стоял Лагийон со шляпой и тростью мистера Лоу.

— Офицер ожидает вас, господин.

— Очень хорошо. Попросите его еще минуту обождать. А сами проводите госпожу графиню к ее карете.

Он оставался неподвижен, пока не замер стук ее каблучков. Потом он быстрым шагом покинул галерею через узкую дверцу справа от него.

Когда ее экипаж подъехал к выходу из его дома на улицу Кольбер, он уже ждал его. Карета быстро помчалась прочь, едва он в нее впрыгнул. Она повернула на улицу Бон-Анфан, а оттуда на улицу Сент-Оноре.

Опасность обострила чутье мистера Лоу, и теперь он живо осознавал странность ситуации, в которую попал, находясь рядом с этой напряженно сидевшей возле него дамой, которую он встретил оскорблениями и которой теперь, по всей видимости, был обязан жизнью. Во всем этом было многое, чего он не понимал, многое, что ему было необходимо узнать, и о чем он не знал, как спросить.

— Я теперь твой должник, — неуверенно заговорил он.

— Это тебе, конечно, очень неприятно.

— Я не могу быть настолько неблагодарным, чтобы согласиться с тобой.

— Не можешь? Боже! Какой ты стал чопорный, Джон.

Он видел, как легко она называет его по имени, и в то же время не мог заставить себя назвать по имени ее.

— Разве чопорность в том, чтобы признать, что кому-то должен. Будем надеяться, что по крайней мере для тебя не будет никаких… никаких неприятных последствий.

— А какие тут могли бы быть последствия?

— Ты сказала мне, что твой… муж является участником заговора.

— И из этого ты сделаешь вывод, что мое уважение к тебе больше, чем к графу Орну.

— Я не могу позволить себе никаких выводов в том, что касается тебя.

— Ты и раньше их никогда не делал, не так ли? — голос ее стал твердеть.

Он на мгновение задумался, а потом уверенно ответил:

— Никогда.

— Правда? Никогда? Ну что ж, тебе виднее.

— И, во всяком случае, я не настолько тщеславен, чтобы сделать такой вывод, который ты сейчас предположила.

— Ладно, не переживай. Моя неверность, которая заключается в помощи тебе, не мучает мою совесть. И, кстати, я не впервые помогаю тебе. Ведь я охраняла, насколько было в моих силах, честь твоей жены в Со. К счастью, Маргарет Огилви для нее только имя, и она раньше не встречала меня, а то моя задача не была бы столь простой.

Она остановилась в испуге.

Отведя в сторону кожаную занавеску, она выглянула из кареты.

Они подъезжали к площади перед Пале-Роялем, и возле высоких железных ворот она вновь увидела голубые одежды отряда лучников. Она предположила, что они выставлены у дворца парламентом из-за них.

Но мистер Лоу отверг эту возможность.

— Это невероятно, — сказал он. — Но на всякий случай позволь мне выйти у бокового входа во дворец на улице Ришелье.

Она потянула шнурок, в окне показалось лицо кучера, и она отдала ему приказание. Они резко взяли направо и остановились точно у двери, через которую Дюбуа в те дни, когда он довольствовался ролью сводника, приводил во дворец девочек, чтобы молодому герцогу было с кем скоротать время.

Лакей опустил лесенку, но мистер Лоу не торопился выйти.

— Поспеши, — торопила она его, — пока тебя не увидели.

— У меня нет слов… — начал он.

— Тем лучше. У тебя для них нет времени.

— Они подождут до нашей следующей встречи.

— А она потребуется?

Он отпрянул.

— Я многое хотел бы от тебя узнать.

— Но счастливее ты от этого не станешь, — она легонько коснулась его руки. — До свиданья, Джон. Поверь, я была рада, что смогла помочь тебе. А теперь иди.

Он посмотрел на нее внимательно, и в глубине ее глаз он различил печаль, которая ободрила его настойчивость. Он был глубоко тронут.

— Позволь мне еще раз повидать тебя.

Она покачала головой.

— Вряд ли представится случай для этого. Ведь я — перелетная птица. Недавно приехала и скоро опять уезжаю. Благодари Бога, что я оказалась в Париже сейчас. Меня послало тебе провидение. Это все, — она отняла свою руку. — Расстанемся друзьями, Джон, ради прошлого, — ее голос дрогнул.

— Друзьями! — повторил он с оттенком горечи в голосе. Потом он, наконец, назвал ее по имени: — Маргарет! — он прижал ее пальцы в перчатке к своим губам, потом быстро вышел из кареты и исчез в маленькой боковой двери дворца.

Лакей убрал лесенку и занял свое место сзади. Карета поехала прочь от дворца. За кожаными занавесками в ней очень прямо сидела женщина и смотрела перед собой глазами, ничего не видящими от слез.

Глава 12

Вправление мозгов

Первым делом мистер Лоу разыскал аббата Дюбуа и поведал ему свои новости. Он негодовал на аббата, что его люди не смогли узнать о готовящемся заговоре. Выслушав рассказ, его преподобие задумался.

— Кто вас предупредил? — спросил он.

— А это имеет какое-либо значение?

— Мы должны быть уверены, что все это правда.

— Если бы я в этом не был уверен, то не бежал бы сейчас черным ходом и не пришел бы сюда.

Маленькие глазки впились в него. Аббат почесал впалую щеку и сказал:

— Нет, нет, нет. Я думаю, этого не может быть. Здесь вы, конечно, в безопасности. Но вы не сможете находиться здесь до бесконечности. Да и не захотите. Нет. Но прежде чем вы выйдете отсюда, мы должны узнать точно, что же решил парламент. В этом деле есть что-то большее, чем просто ваше преследование. Дайте мне подумать.

Только через несколько часов Дюбуа попросил у регента аудиенции и повел к нему не только мистера Лоу, но и герцога Сен-Симона и канцлера д'Аржансона. Оба они были срочно вызваны в Пале-Рояль от имени регента.

Его Высочество только что отобедал, точнее сказать, выпил чашку шоколада, составлявшую весь его обед. И то он позволял ее себе только после того, как основная работа дня была позади. Сегодня госпожа де Парабер задержала его в кабинете, где он занимался живописью, чтобы отвлечься. По поводу недавней кончины ее мужа господина де Парабера Сен-Симон сказал, что это было самое значительное дело, которое он когда-либо совершил. Его величественная вдова несла свое вдовство с показным смирением.

На зеленой тарелке лежали три апельсина, а рядом стояла ваза из голубой дельфтской керамики — Его Высочество пытался нарисовать этот натюрморт. Возможно из-за того, что ему это не совсем удавалось, он не слишком неохотно оторвался от своего мольберта, увидев входящих посетителей.

— Что случилось, аббат? — проворчал он. — Мне никогда не дадут отдохнуть?

Госпожа де Парабер заерзала в своем кресле.

— Возможно, — предположила она, — кто-нибудь из этих господ скажет, была ли я права по поводу этой тени.

— Это вряд ли. Но, впрочем, господа, — он указал кистью на стол, — скажите, какого цвета тень, отбрасываемая этой вазой?

Мистер Лоу взял на себя смелость ответить вопросом на вопрос.

— А разве бывает у тени другой цвет, кроме черного?

Регент пожал плечами и бросил грустный взор на мистера Лоу.

— Невежество умного человека! — вздохнул он.

— Именно так, — сказал Дюбуа. — Умные потому и умные, что являются невеждами в вещах, узнавать о которых у них нет времени. Господин Ла в настоящее время находится в тени гораздо более глубокой, чем Ваше Высочество в состоянии изобразить.

Регент отложил кисть и палитру и повернулся к ним.

— Будь по-вашему. Давайте поговорим о том, в чем вы разбираетесь. Очевидно, вы пришли с новостями; мой опыт заставляет предположить, что они, видимо, неприятные. Так?

Мистеру Лоу как главному участнику происходящего выпало ознакомить Его Высочество со случившимся. На жизнерадостном лице регента проступила гримаса ужасного отвращения.

— Невероятно, — сказал он. — Кошмарно! Я бы не поверил, если бы два дня назад не произошло следующее. Я получил послание от де Мема с требованием о приостановке моего указа о денежном обращении. Он предупреждал меня, что парламент не будет его рассматривать до моего ответа. Я ответил ему, что ничто не порадовало бы меня больше, чем если бы они так и просидели в его ожидании, обрастя мхом. Конечно, барон, господин де Ноай не простил вам потери поста председателя в Совете финансов, а господин де Орн являлся ко мне жаловаться на вас, что вы, дескать, его ограбили. Парламент, в свою очередь, имеет основания вас не любить, видя, что ваши финансовые планы угрожают его могуществу. Но то, что вы сейчас рассказали, говорит об их безрассудной смелости. У вас есть какие-нибудь доказательства, что они собирались вас именно убить?

— Да, они из верного источника, который я не могу назвать.

— И они действительно нагло собирались нарушить мою волю, отменить мои указы и представить мне все как fait accompli[55]? — регент оперся локтем о колено, держась рукой за подбородок и нахмурившись. — Невероятно! — снова повторил он.

Госпожа де Парабер рассмеялась:

— А вы не находите, что невероятным всегда является то, что случается? И потом в этой истории все довольно вероятно. Ваша чрезмерная доброта, Филипп, попустительствовала этим господам.

— Да? — с кривой усмешкой он посмотрел на нее. — Маленькая черная ворона наслушалась Сен-Симона.

— Нет, нет, — запротестовал герцог. — Госпожа говорит об очевидном для всех кроме вас, Ваше Высочество, — с фамильярностью, присущей ему с тех времен, когда они с регентом были друзьями детства, он продолжал: — Ваша доброта лишила вас в глазах мятежников всякого авторитета. То, для чего раньше достаточно было бы складки на лбу, теперь потребует использования артиллерии.

— Они опьянены тщеславием и самонадеянностью, — пробасил д'Аржансон. — Они начали атаку и смелеют по мере своего продвижения.

Сен-Симон продолжал:

— Они ощущают себя парламентом в английском стиле, представляющем ассамблею, выбранную всем народом.

— С правом, — напомнил регенту мистер Лоу, — требовать ответа даже у короля, как и произошло с Карлом Первым.

— Peste![56] Вы не очень тактичны, — упрекнул его регент. Но тут Сен-Симон поспешно вставил, чтобы замять возникшую неловкость:

— Они будут оправдывать себя тем, что действовали в интересах Франции. Все обвинения сразу можно будет снять, так как они скажут, что хотели блага своему народу.

— Это потребует от вас твердости, монсеньер, — сказал Дюбуа.

Парабер засмеялась:

— Одолжите ему свою, господин аббат.

Но Его Высочество не был настроен шутливо.

— Замолчи! Тихо! — приказал он ей. На его лице читались усталость и раздражение. — Ради Бога, что делать? Созвать Генеральные Штаты?

Совет дал д'Аржансон:

— «Вправления мозгов» будет достаточно, Ваше Высочество.

Он напомнил об этой мере, которую использовал иногда покойный король, чтобы призвать парламент к выполнению своих обязанностей. Король приходил на заседание парламента в запыленном костюме для верховой езды и с хлыстом в руках, подчеркивая этим свое неуважение. Сейчас, по мысли д'Аржансона, наступило время протрезвить особо горячие головы.

Они начали обсуждать план «вправления мозгов». Вспомнили, как важна в этом деле неожиданность, и что в связи с этим лучше провести заседание не в королевском дворце в Версале, а в Тюильри.

Последнее было важным, чтобы раньше времени не напугать членов парламента. Пусть они думают, что им предстоит обычное заседание. И только в последний момент неожиданный вызов заставит их — полторы сотни членов парламента, одетых в красные мантии — пройти пешком по улицам мимо шеренг вооруженных солдат, чтобы показать им силу королевской власти.

Через два дня в Тюильри все состоялась так, как было задумано у регента в кабинете. Наследник трона был одет в горностаевую мантию, в руке он держал скипетр. Его окружали принцы крови, бастарды[57] и пэры. От имени короля выступил канцлер д'Аржансон. Он сказал, что его задача прочистить мозги некоторым чересчур обнаглевшим господам в мантиях.

Голос его резонировал, тон был резким. Он начал с того, что напомнил членам парламента, что они являются судейской, а не законодательной палатой, и что присвоение себе не данных им прав, то есть их узурпация, является серьезнейшим преступлением. Он напомнил им, что границы их полномочий установили еще короли Франциск I и Карл IX, а совсем недавно их подтвердил последний король Людовик XIV, который, как они, наверное, еще не забыли, обходился с ними без лишних церемоний. Потом он с неприятной усмешкой указал, что для изменников в государстве существует Бастилия.

Далее он объявил им, что их решение аннулировать указ регента о передаче собираемых налогов в банки, было отменено регентским Советом, и что любая попытка с этим не считаться является нарушением закона и повлечет суровое наказание.

Король, гремел он, требует от них прекратить злоупотреблять правом вето, великодушно пожалованным им регентом. Если они не желают снова лишиться его, то пусть пользуются им в пределах своей компетенции, то есть ограничат себя субъектами права Его Величества, а не пытаются вершить дела государства.

Он закончил зловещим предупреждением, что отсутствие понимания и уступчивости повлечет для них самые строгие наказания, причем персональные, и если что-либо подобное повторится, то Его Величество не будет обращаться с ними с такой мягкостью и уступчивостью, как в этот раз.

Они еще имели вызывающий и независимый вид, но резкие, презрительные слова д'Аржансона, а также угроза Бастилии и высокомерные, не скрываемые усмешки пэров быстро лишили их остатков храбрости, и они склонили головы, уныло подчиняясь.

Канцлер не входил в детали вылазки, готовившейся против мистера Лоу, он вообще не упомянул имени шотландца. Но члены парламента прекрасно поняли, что именно из-за него они подвергаются нынешней унизительной процедуре «вправления мозгов».

Поняв это, они, с одной стороны, возненавидели мистера Лоу еще сильнее, но с другой, стали по-настоящему бояться его. Они поняли, что он каким-то образом был предупрежден об их заговоре и имел достаточное влияние на регента, чтобы тот подверг их постыдному наказанию.

Опасаясь худшего, они отправили своего вице-председателя Бламона принести от их имени мистеру Лоу извинения в том, что они, будучи введены в заблуждение своими советниками, приняли неверное решение, о котором теперь глубоко сожалеют.

К господину де Бламону они присоединили старого маршала де Вильруа, участвовавшего в заговоре из-за того, что ему была ненавистна мысль, что французскими финансами будет управлять какой-то иностранец, и герцога Омона, близкого к Менам. Принеся от имени парламента свои извинения, они попросили мистера Лоу использовать свое большое влияние на регента, чтобы содействовать его примирению с парламентом.

Мистер Лоу, который спокойно возвратился в Отель-де-Невер после двух ночей, проведенных у аббата в Пале-Рояле, принял депутацию с ледяной вежливостью. Тоном, выражавшим прямо противоположное тому, что он говорил, мистер Лоу поблагодарил их за этот визит и уверил, что постарается выполнить их поручение относительно регента. Когда они вышли от него, призрак Бастилии продолжал пугать их с не меньшей силой, чем прежде.

В действительности причиной его тона было то, что они явились в крайне неудачный момент. За несколько часов до этого дома он имел ссору с возмущенной Катрин, которая желала знать, где он провел две ночи. Его ответ был коротким и простым:

— В Пале-Рояле.

Губы ее недоверчиво скривились.

— А графиня Орн? Она там тоже была?

Он никогда не выказывал раздражения, которое в нем вызывали ее постоянные и беспочвенные упреки. Также он не выказал его и сейчас, хотя это раздражение было гораздо сильнее, чем обычно.

— Если ты спросишь меня конкретно, что тебя интересует, я отвечу. Но на риторические вопросы, вызванные твоим плохим настроением, я отвечать не буду.

— Конечно! А визит ее сиятельства сюда? Это тоже риторика?

— Она принесла мне крайне важную информацию.

— Женщина, о которой ты говорил, что с ней незнаком?

— Это так и было.

— Знаешь что, все твои ответы можно назвать одним коротким словом: ложь.

Он вздохнул.

— Интересно, можно ли сравнить счастье, которое другие получали от твоей женственности, с моими частыми сожалениями, что ты не мужчина?

— Счастье от моей женственности? Что ты имеешь ввиду? — краска возмущения залила ее от шеи до бровей. — На кого ты намекаешь?

— Напомню хотя бы о том, кого мы раньше упомянули, о графе Орне.

— Граф Орн? Но ты ведь знаешь, что граф целовал у меня только кончики пальцев, — ее красивое лицо с тонкими чертами было искажено гневом. Она даже топнула ногой. — Ты нарочно сказал это, чтобы отвлечь меня от твоей… твоей злонамеренности, твоей лживости, от твоих отношений с этой женщиной, про которую ты говорил, что с ней незнаком. А она сразу назвала тебя Джоном и увезла в своей карете, куда ты сел тайком, выйдя через черный ход. Ты, наверное, думал, что я не знала. Куда же она увезла тебя? Ты ответишь мне? Или предпочтешь рассказать графу Орну?

— Я уже ответил тебе. В Пале-Рояль.

— Да ты смеешься. Боже милостивый! Ты хочешь отплатить мне тем же? Я, кажется, начинаю понимать тебя.

— Я был бы рад, если бы смог вернуть тебе твой комплимент.

— А может быть, — в ярости продолжала она, не обратив внимания на его слова, — эта женщина, с головой, похожей в капюшоне на морковку, тебе нравится? Ну, и иди к ней тогда. А я знаю, что мне делать. Я имею право на такую же свободу.

Он хотел было сказать ей то, чего, благодаря разумной скрытности графини Орн, она не знала, что графиня и есть леди Маргарет Огилви, из-за которой он некогда убил Красавца Уилсона.

Но он во время понял, что если она узнает, то ее ревность многократно усилится и поведение ее может стать непредсказуемым. Поэтому он промолчал, и ей оставалось только строить дикие предположения об его неверности, к чему, как сказал бы Уилл, ее делало склонной его ледяное спокойствие.

К счастью для него, в те дни его мысли были поглощены множеством дел, и он отвлекался как от домашних несчастий, так и от ноющей боли, которую возродила в нем короткая встреча с Маргарет Огилви.

Глава 13

Предательские замыслы

Небольшая группа обиженных дворян собралась в библиотеке особняка господина де Ноая в Венсене. Это были основные участники парламентского заговора: председатель де Мем и вице-председатель Бламон, потрясенные случившимся до глубины души и все еще опасавшиеся ареста, старый маршал де Вильруа, убежденный, что и его тоже ожидает арест, молодой герцог д'Омон, представлявший интересы Менов, и граф Орн, расстроенный сильнее всех.

Они были близки к полному отчаянию. Ноай уверенно сказал, что заговор постигла неудача, потому что среди участников находился предатель.

— Бог мой, как вы проницательны! — передразнил его граф. — Наша вина, что мы этого сразу не предвидели. Ведь нас было так много, что это был просто секрет Полишинеля.

— Много? — сказал де Мем. — Нас было меньше десятка, тех, кто действительно знал. Кроме тех, кто тогда присутствовал, а также вице-председателя Бламона и советника Бомануара, только герцог и герцогиня Мен знали об этом, а они не могли предать нас.

— Это может быть как настоящее предательство, так и просто болтливость, — сказал д'Омон.

— Это, — дрожащим голосом произнес старый маршал, — слишком слабо сказано — болтливость.

— Не важно, как это назвать, — ответил д'Омон.

— Я спрашиваю себя, — сказал Орн, — кто мог рассказать.

— Вы только себя спрашиваете или всех нас? — раздраженно произнес Ноай.

Граф посмотрел на него.

— Да, вы правы. Почему мне себя одного спрашивать?

— Потому что вы можете знать ответ.

— Это намек?

— Могу высказаться прямо. Если уж кто-то и проболтался, то это, скорее всего, вы. Вы слишком много пьете, граф. А люди, которые слишком много пьют, обычно и слишком много болтают.

— Ну, это уже слишком. Вы обвиняете меня, не имея никаких доказательств.

Д'Омон вмешался, чтобы остановить ссору.

— Господа, мы пытаемся выяснить причину неудачи, но не так важно, отчего она произошла, если мы все равно ничего не в силах изменить. Мне кажется, разумнее будет держаться вместе, чтобы исправить положение и обдумать новые пути для достижения нашей цели.

— Своевременное напоминание, господин герцог, — одобрил его де Мем. Вильруа спросил:

— Что вы имеете ввиду?

— Я считаю, что дикие планы Ла приведут Францию к гибели.

— Мы обнаружили это несколько раньше, — презрительно усмехнулся де Ноай. — Еще до того, как задумали наш план.

— Трудненько будет с ним справиться, — проворчал Вильруа, — счастье игрока, похоже, от него не отвернулось.

— Удача рано или поздно изменит ему, — сказал д'Омон. — Хуже другое — за него горой стоит регент.

— Герцог говорит правду, — сказал Орн, с горечью вспомнив отношение регента к нему самому.

Ноай недовольно произнес:

— Если мы будем говорить друг другу только очевидные вещи, то ничего не изменится.

— Ничего не изменится до тех пор, пока его поддерживает регент, — сказал д'Омон. — Это, конечно, тоже очевидная вещь. Но она указывает нам, что следует предпринять.

— И что же, — дрожащим голосом спросил Вильруа, — по-вашему, следует предпринять?

Остальные молча смотрели округлившимися глазами на д'Омона. Он улыбнулся, растянув тонкие губы:

— Я вижу, вы понимаете, что пока регент находится там, где он есть, господин Ла будет сидеть у нас на шее.

Ноай посуровел.

— И что вы предлагаете? Убрать регента?

Д'Омон натянуто засмеялся.

— Ничего я не предлагаю. Я просто обрисовываю ситуацию.

Ноай встал.

— Эти ваши слова по сути являются предложением совершить государственную измену.

Д'Омон снова засмеялся.

— Не являются. Вы не так меня поняли. Но раз уж вы упомянули измену, то можно указать на то, что еще большей изменой будет измена Франции. Мы ведь согласны с мнением, что этот авантюрист хочет разрушить нашу страну, а сами остаемся пассивными. Повторяю, я просто называю вещи своими именами и ни к чему не призываю.

Ноай быстро возразил ему, опережая остальных:

— Ваше мнение, господин герцог, уже является призывом к измене. Говорить дальше означает просто потерю времени. Думаю, никто не поддерживает господина д'Омона в том, что он сейчас высказал.

Д'Омон запротестовал, говоря, что он не предлагал никаких действий против регента. Его целью было указать на то, что им нужно принять меры только против господина Ла. Он никого не разуверил, но, тем не менее, все согласились, что этот разговор не помешает им мирно отобедать у Ноая.

Однако Орн считал, что д'Омон был прав. Он пожил в Со, где царила атмосфера, открыто враждебная регенту, и видел, что д'Омон был среди лиц, наиболее приближенных к герцогине. Он понял, что д'Омон просто хочет использовать сложившуюся ситуацию для ее выгоды. В отличие от лояльного Ноая, Орн не видел причин, чтобы сохранять верность регенту, который так грубо с ним обошелся.

Он попросил герцога д'Омона довезти его до Парижа в своей карете и там сразу приступил к прямому разговору. Он похвалил герцога за его проницательность и сказал, что в нынешних обстоятельствах защита регентом Ла оскорбляет чувства каждого истинного француза.

Д'Омон согласился с ним:

— Если подумать, то ведь это не Ла разрушает Францию, — сам герцог Орлеанский.

— Покойный король предвидел это, — сказал Орн, — он ведь не хотел видеть регентом одного герцога.

— Вы не одиноки в этом мнении. Есть люди, которые болеют сердцем за Францию и ищут способа исправить ошибку.

— Рад узнать об этом. Более того, я был бы готов принять участие в таком благородном деле. Это было бы честью для меня.

Хотя сам Орн и был пьяницей и бездельником, но он имел родственные связи с лучшими домами Европы, в частности, связи в Испании, а эту страну Мены рассматривали как главную свою опору. После того как он раскрылся, д'Омон тоже решил говорить без притворства.

— Парламент, поддавшись герцогу Орлеанскому, лишил герцога Мена регентства. Об этом сейчас даже пикнуть не решаются. Но справедливость могла бы быть восстановлена королем Испании. Он ближе всех стоит к трону Франции; как внук покойного короля он является его наследником, а следовательно, и настоящим регентом. Его нужно привести к присяге, а он назначит здесь своего представителя.

— Этим представителем стал бы, разумеется, герцог Мен? — спросил Орн, для которого все стало ясно.

— Разумеется. И это положило бы конец правлению всяких проституток, развратников и менял.

— Рассчитывайте на мою помощь в этом деле, — с жаром произнес Орн.

— Рад, что вы так решили. Вы не только видите, где нарушена справедливость, но и стремитесь ее восстановить. А это, дорогой граф, и есть подлинное благородство.

Д'Омону оставалось только убедить Орна нанести визит в Со и предложить свои услуги герцогине, которая приняла бы его с распростертыми объятиями и включила бы его в растущую армию своих сторонников, работающих для достижения благородной цели.

Пообещав сделать это на днях, Орн поехал домой, чтобы предупредить графиню об их завтрашней поездке. Он нашел ее читающей недавно вышедшие «Персидские письма» Монтескье[58]. Она была одета в платье без рукавов из бледно-зеленого шелка, так что были видны ее восхитительно-нежные руки.

Ее пышные темно-русые волосы сильнее подчеркивали матовую бледность лица и шеи. Это лицо с искрящимися глазами и яркими губами, которые всегда чуть улыбались, некогда нарушило покой короля, которого нельзя было считать легко поддающимся страстям, а потом привлекло к себе графа Орна до такой степени, что он чуть было полностью не переменил все свои привычки. Сейчас он с горечью заметил, что в ее взгляде нет ответного чувства к нему.

— В Со? — переспросила она. — Интересно, что там теперь, что ты так скоро захотел вновь поехать туда. Или баронесса Ла там?

— Баронесса Ла! — он отрицательно покачал головой. — Можешь не волноваться. Это не то, что ты подозреваешь.

— Подозреваю! — она улыбнулась, показав прекрасные зубы. — Я не подозреваю. Я просто спросила. Можешь не отвечать мне, если не хочешь.

Его раздражало ее спокойствие, и он хвастливо рассказал ей о той роли, которую хотел сыграть в интриге против регента, чтобы добраться потом до этого вора, ее соотечественника, обокравшего его.

— Возможно, — предположила она, — он обокрал тебя, чтобы ты не успел украсть его жену.

Его досада усилилась еще и от того, что в этих словах ему почудилась правда, которую он даже не потрудился скрыть.

— Бог даст, я никогда больше ее не увижу.

Она засмеялась без капли ревности:

— Ты думал найти в ней развратницу, а нашел недоступную жеманницу. Сочувствую тебе, мой милый. Такие неприятности неизбежны на твоем пути. Конечно, твоя месть — твое дело. И мое мнение для тебя ровным счетом ничего не значит. Но все же посоветую тебе держаться от Менов и их замыслов подальше. А то ты можешь лишиться не только права посещать Пале-Рояль.

Он стоял рядом с ней, высокий, красивый, улыбающийся.

— Ты права, — сказал он.

Она вскинула брови:

— Удивительное признание!

— Я имею в виду, что ты была права, когда сказала, что твое мнение для меня ничего не значит.

— Прости, я не догадалась. Я иногда очень глупа.

— Даже довольно часто. Но неважно. Сегодня понедельник. Мы едем в Со в четверг.

— Ты хочешь сказать, что ты едешь.

— Да, еду я, а ты будешь меня сопровождать. Ее светлость будет рада вновь увидеть нас.

— Возможно. Но мне безразлично, будет ли мне рада ее светлость. Я к ее меду и пчелам интерес потеряла. Да и потом я утром уезжаю с леди Стэр в Сен-Жермен до воскресенья.

— Так ты отказываешься ехать со мной?

— Я пыталась сказать именно это — в вежливой форме.

Он сжал кулаки.

— Ты решила вывести меня из себя.

— Зачем преувеличивать. Все, что я сказала, это то, что не хочу видеть эту заносчивую компанию в Со, и, кроме того, я дала обещание леди Стэр.

Не столько слова, сколько насмешливый тон, каким она их произнесла, заставил его послать ее к черту. Он вышел от нее в ярости.

Для человека его происхождения и положения было непереносимо сознавать, что он не в силах подчинить себе даже собственную жену, не говоря уже о том, что он близок к тому, чтобы распустить слуг и покинуть свой парижский дом. Ссора с женой легко могла вызвать это, поскольку в нынешних его стесненных обстоятельствах платила за дом она.

Два года назад во время их первой встречи в Лондоне его привлекла ее вызывающая красота. Ей тоже понравилась его благородная внешность, также как и высокое происхождение. Он тогда совершенно не задумывался об ее богатстве и огромном поместье в Харпингтоне. Это нисколько не повлияло на его решение сделать ей предложение.

Возможно, совершенно напрасно он не проявил тогда интереса узнать точный размер ее богатства. Боязнь обнаружить свою корысть заставила его до самой свадьбы избегать разговоров о деньгах. У него была абсолютная уверенность в правах мужа на собственность жены. И тем более велик был его шок, когда оказалось, что он ошибался.

Поселившись с ней в богатом харпингтонском имении, он узнал, что она имела только право на ренту со своих вложенных капиталов. Более того, распорядители ее денег имели право контролировать значительную часть получаемых ею доходов от имения, не говоря уже о том, что она была лишена права его продажи. Впрочем, она и сама не собиралась позволять ему никакого финансового контроля над ней.

После этого жестокого открытия граф подумал, что он переоценил очарование ее внешности. Разочаровавшись, он сбросил маску дружелюбия, проклял судьбу и быстро вернулся к обычному своему образу жизни.

Она была разочарована не менее, чем он, и горько пожалела, что не уделила в свое время внимания словам своего брата Стивена Огилви, который ясно видел, что из себя представляет этот ее страстный обожатель. Он знал, как легко ранимо ее сердце, и как оно уязвимо для почтительно-нежного ухаживания графа. Он понимал силу ее чувств к нему, а также то, как тешило ее тщеславие, что ее жених является почти что принцем крови. Но он предупреждал ее, что огонь страсти может опалить ее.

Однако его попытки отговорить ее от этого брака чуть было не повлекли за собой разрыва между ними. И все же, когда все произошло так, как он и предупреждал, и даже скорее, чем он думал, то именно он открыл для нее ту защиту от графа, какой обладали ее доходы, и помог ей сохранить их в безопасности от посягательств графа.

Так ей удалось остаться хозяйкой положения. Особняк на улице Аржантей был обставлен так, как она пожелала его обставить. Что касается остального, то она старалась не унижать достоинства своего мужа. Иногда она даже давала ему деньги, большую часть которых он проигрывал в карты или тратил на женщин. Это было с его стороны особенно возмутительно, но если бы она и упрекнула его, то в ответ не вызвала бы никаких эмоций, кроме удивления.

Он бы просто нашел забавными подобные упреки, более приличествующими жене какого-нибудь торговца. Но она его не упрекала. Ее даже удивило, что теперь, когда он скинул маску любящего мужа, она увидела его подлинное лицо и осталась совершенно равнодушна. Более того, ей казалось, что она смотрит на его поведение даже с некоторым облегчением, потому что оно разорвало ту связь между ними, которая тяготила ее, и дало ей чувство освобождения. Хотя к этому чувству примешивалась и толика стыда.

Стивен оказался в конечном счете прав. Орн больше не имел влияния на ее чувства. Ее израненное сердце, как и предвидел Стивен, было неспособно на любовь, хотя она могла бы дать достойному человеку свою верность и благодарность. Но Орну этого не требовалось.

Поэтому его гневный уход сейчас оставил ее в высшей степени равнодушной, в то же время перспектива его отъезда из Парижа несколько улучшала ее настроение.

Глава 14

Приключения Катрин

На следующее утро, жарким августовским днем, граф Орн поехал кататься верхом к берегу Сены, где весь высший свет имел обыкновение разъезжать в колясках и верхом, ища прохладу у реки и в тени каштанов.

Он скакал без всякой цели, когда вдруг заметил впереди хорошо знакомую ему белую кобылу, на которой увидел не менее знакомую ему изящную фигуру Катрин Лоу. Он обрадованно подумал, что это, наверное, судьба заставила его поехать сегодня на прогулку.

Она скакала в сопровождении пажа, который немного приотстал. В том, что он встретил ее здесь, не было ничего удивительного; именно частые их конные прогулки в этом направлении и послужили причиной скандала.

Но то, что она с улыбкой приветствовала его и предложила ехать с ней рядом, было удивительно, если вспомнить, как строго она обходилась с ним в Со в ответ на его попытки сблизиться с ней.

От удивления он так сильно потянул поводья, что лошадь встала на дыбы. Она остановила свою лошадь и с улыбкой продолжала смотреть на него. Он подъехал к ней и поклонился, сняв шляпу.

— Это с вашей стороны крайне любезно, мадам. Это позволяет мне надеяться, что вы простили мне мое опрометчивое поведение, причиной которого было лишь восхищение вами.

— Я забыла о нем, — сказала она и прибавила: — Мне надо поговорить с вами. Вы можете поехать рядом со мной, если вы не против.

— Против! Как вы такое можете говорить!

Она весело засмеялась и легонько ударила свою кобылу хлыстом. Когда они поехали бок о бок, она обернулась, чтобы убедиться, что ее паж приотстал и не сможет их подслушать.

— Позвольте признаться вам, — сказала она, — что я целую неделю каждый день приезжала сюда в надежде встретить вас.

Это заставило его удивиться еще сильнее.

— Мадам…

— Поймите меня правильно. Возникшие обстоятельства заставляют меня надеяться, что мы станем союзниками.

— Ах, это всегда было моим желанием, мадам.

— Для этого союза есть причина, — печально сказала она, — серьезная причина. Нам нужно защитить себя, — и она продолжала, не ожидая вопросов: — Ваша супруга, господин граф, находится в довольно близких отношениях с моим мужем.

Он был так ошарашен этим, что мгновенно позабыл все свои манеры.

— Как? Откуда вы эти сплетни берете? Они же даже незнакомы.

— Незнакомы? Да, но однако она наносит ему в Отель-де-Невер визит и называет его по имени. Я это сама слышала. Если же она говорит вам, что незнакома с ним, то это является только лишним доказательством их близких отношений.

Ругательства, с которыми он принял эту новость, были лишь выражением его удивления.

— Ради всего святого, когда это произошло? — он спрашивал с недоверием в голосе.

— Две недели назад. В позапрошлый понедельник.

Вспомнив, что это было в тот самый день, когда агенты парламента поехали в Отель-де-Невер, чтобы арестовать Лоу, и нашли только, что птичка улетела, он подумал, не было ли это объяснением бегства мистера Лоу.

Если слова Катрин были правдивы, то ему следовало благодарить графиню за то, что Лоу оказался предупрежден. Но откуда, задал он себе следующий вопрос, могла она узнать об этих планах? И тут же он нашел ответ. Он вспомнил, как хвастался ей своим хитроумием, которое уничтожит шотландца. Значит, Ноай был прав, когда подозревал именно его в болтливости.

Возбужденно он потянул поводья.

— Ах вот оно как! Так она предательница, — воскликнул он. — Она предает меня.

Он напугал Катрин своей яростью, причину которой она истолковывала неверно.

— Нет, нет. Я не это говорила. Невозможно поверить, что она так поступила.

— Мне все ясно. Господи! Какой же я был дурак, что не догадался раньше.

Она чувствовала, что его поведение становится все менее понятным для нее.

— Я не могу… Я не желаю поверить в это, — протестовала она. — Я надеюсь, что еще есть время все предотвратить. Я поэтому и рассказала вам. Мы могли бы… Могли бы разрушить их недостойные планы.

— Их недостойные планы? — он наконец понял, что они говорят о разных вещах. — Поскачем дальше? — предложил он и крепко задумался, надолго замолчав.

— Вы понимаете, — спросила она наконец, — что я имею в виду, говоря о том, что нам надо стать союзниками?

— Конечно, понимаю, — он теперь не торопился объяснить ей происшедшее. Он подумал, что ему это было попросту невыгодно. — Но я понимаю кое-что еще: моя супруга изменяла мне, мучая меня в то же время своей ревностью. То, что происходит между вашим мужем и моей женой, очень серьезно затрагивает нас обоих. Вы говорите о союзе. А что еще нам остается, раз мы имеем дело с таким предательством?

Он постарался вести себя спокойнее, чтобы скрыть свою злобу от вопросительных взглядов проезжавших мимо людей. Он подъехал к ней ближе и тихим голосом сказал:

— Здесь не место говорить о таких вещах. Это все слишком серьезно. Скажите, когда я смогу прийти к вам?

Такая возможность напугала ее.

— Нет, нет, в Отель-де-Невер нельзя. Джон узнает.

— На это мне наплевать. Но действительно, я не могу ступить в его дом, после того, что произошло между нами, и вас я тоже не могу пригласить в свой дом. Что остается? — он на минуту задумался. — У меня есть верный друг, полковник де Миль, который снимает квартиру на площади дю Руль. Это напротив церкви Сен-Филипп, над магазином перчаток, там еще красная ладонь на вывеске изображена.

Не ожидая ее согласия, он спросил:

— Когда вы придете?

Она побледнела. Дыхание ее стало учащенным.

— Но я не могу. Вы должны понять, что я не могу. Это невозможно.

— Ах, мадам, чего вы боитесь? Что вас узнают? Примите меры предосторожности. Приезжайте в сумерках в наемной карете.

— Но если это станет известным? Что он подумает? Нет, вы не должны этого предлагать.

— Да я и не предлагал бы, если бы знал более безопасное место. Но если мы хотим придумать, как избавиться от этого позора, от этого бесчестья, то наша встреча обязательно должна состояться. Может быть, у вас есть друг, которому вы доверяете?

У нее такого друга не было. Поэтому, после его настойчивых увещеваний, она, чуть не плача, согласилась приехать сегодня вечером на площадь дю Руль. Ее мучила ревность и пугали дурные предчувствия.

Она одела вуаль, низко опустила капюшон и взяла извозчика, как посоветовал ей Орн.

В грязный дом ее пропустила неопрятная старуха. В коридоре стоял густой отвратительный запах. Старуха повела ее по скрипучей лестнице наверх. Запустение, царившее в этом доме, вызвало в сердце Катрин тоску. Ей казалось, что она пачкает себя, находясь здесь.

Со все растущим желанием побыстрее уйти отсюда она вошла в комнату на втором этаже, где ее ожидал граф. Это была маленькая, плохо обставленная комната, но зато в ней горело целых четыре свечи, стоявших в подсвечнике возле обсиженного мухами зеркала. Молодой красивый граф выглядел очень решительно в голубом вельветовом камзоле с тонкими золотыми кружевами. Он казался неуместным украшением в этом грязном помещении.

Он быстро подошел к ней. Сердечно поблагодарив ее за приход, он указал ей на потертый диван и предложил вина из бутылки, стоявшей рядом с тарелкой бисквитов возле подсвечника.

— Нет, нет. Ничего не надо, благодарю вас, — решительно отказалась она. — Вы же понимаете, я не должна задерживаться. Моя карета ждет меня. Вы подумали, как нам лучше поступить, какие меры принять?

— Подумал! — эхом отозвался он. — Да я ни о чем другом и не думал с самого утра. Но принять решение нелегко. Моя жена уехала в Сен-Жермен. Она уехала еще до моего возвращения с прогулки, поэтому мне не удалось с ней переговорить. Единственное, что, мне кажется, можно сделать, это попытаться убедить ее уехать из страны, чтобы ваш мерзкий муж не мог до нее добраться.

— О, да, — она сцепила руки, глаза впились в его лицо. — Да. Это разумный выход.

— Ах! — со вздохом он сел на диван почти вплотную к ней. — Но это еще не окончательно решено. Я ведь могу только попытаться убедить мою жену уехать. К сожалению, у меня нет возможности приказать ей. Ведь ваш муж из ревности ограбил меня, лишив всех моих сбережений, поэтому у меня нет ни луидора.

— Из ревности? — она удивилась. — К вашей жене?

— Нет. К вам, мадам.

— Ко мне?

— Неужели возможно, что вы даже не подозреваете, что поневоле явились причиной всех моих несчастий? Тогда я объясню. Господину Ла не откажешь в проницательности. Он быстро понял, как… как глубоко мое чувство к вам.

— И его это задело?

В ее голосе прозвучала неожиданная для него страстность, которую он не понял. Она как будто обрадовалась. Он пожал плечами.

— Естественно. А что вы от него ждали? Сам будучи увлечен другой женщиной, он, оставаясь, быть может, и безразличным к вашим чувствам, тем не менее не хочет оказаться в неприглядном виде. Он считает вас своей собственностью и не желает, чтобы на нее кто-либо покушался.

Ее вспыхнувшее лицо и частое дыхание показали ему, каким быстрым было действие яда его слов. И он продолжал говорить дальше:

— Это, кстати, то, что он имел наглость сказать мне. Но, когда я предложил ему решить наш спор так, как это принято среди джентльменов, невзирая даже на его низкое происхождение, этот трус отказался.

— Вы… Вы хотели драться из-за меня? — она оцепенела. — Вы даже готовы были подвергнуть свою жизнь опасности…

— Ну, вы высказались более утонченно. Но если вы не знаете, что это наименьшее, что я готов сделать ради вас, госпожа, то вы не знаете меня совсем, и не удивительно, что между нами нет понимания, — в его голосе появилось приглушенное дрожание страсти. — Но господин Ла предпочел в борьбе со мной иное оружие, оружие своей гадкой коммерции, и здесь он победил меня, разорив. И хотя мои чувства к вам стоили мне потери миллиона, я, тем не менее, не жалею о нем. Клянусь, что если вы поверите в мои чувства, то я буду полностью вознагражден за все мои несчастья.

Такие слова могли подействовать на чувства любой женщины. В какой-то степени они подействовали и на Катрин Лоу. Взгляд ее выражал обеспокоенность.

— Не надо… Вам не следует так говорить.

Но если это и был протест, то одновременно это была и мольба.

— Почему? Зачем надо скрывать правду? — он еще ближе придвинулся к ней. — Что должно удерживать нас? Моя жена, хладнокровно предавшая меня, или ваш муж, который не сознает своих обязанностей по отношению к вам? — она умоляюще подняла руку, но он порывисто отвел ее в сторону. — Мы остались в дураках, Катрин. Мы хотели предотвратить то, что предотвратить уже невозможно, слишком поздно.

— Нет, нет! — она чуть не заплакала. — Я не верю в это. И, дураки или нет, но мы должны попытаться. Я же поэтому и пришла к вам.

— Я обдумал это со всех сторон и не вижу никакого выхода.

— Но вы же сказали об отъезде графини Орн из Парижа…

— Но сказал вам, что вряд ли смогу заставить ее.

— Но вы же попытаетесь? Неужели нет чего-нибудь, что могло бы соблазнить ее уехать? Ну, подумайте, я умоляю вас. Вы обязательно, обязательно откроете, как сделать так, чтобы они перестали встречаться.

— Ваша просьба — долг для меня. Но дайте мне еще время. Возможно, мне поможет леди Стэр. Она привязана к Марго, и я могу попытаться представить ей дело так, будто речь идет о спасении Марго из сетей Ла…

— Точно, — перебила она, — это выход.

— Но дайте подумать еще, — попросил он и придвинулся к ней еще теснее, почти прижимаясь.

Но его касание напугало ее. Она встала.

— Я должна идти, — она запнулась. — Мне нельзя так долго быть здесь. Меня… меня могут спросить.

Дрожащими руками она поспешно опустила вуаль и накинула на голову капюшон. Он почтительно стоял рядом. Он чувствовал, что напугал ее, а он был достаточно опытен, чтобы понимать, что дальнейшая его настойчивость может только усилить ее страх.

— Мы должны еще раз встретиться, не откладывая, — сказал он. — Как только я придумаю способ.

Она обежала взглядом эту отвратительную комнату, ее внутренне передернуло от мысли, что она может еще раз прийти сюда.

— Надеюсь, что в этом не будет необходимости. Это небезопасно. Если об этом узнали… Если за мною следили…

— Но все же я думаю, было бы лучше, если бы вы знали о моих планах. Мне могла бы понадобиться ваша помощь. Я дам вам знать. Не бойтесь, — он поднял подсвечник. — Я провожу вас.

Посмотрев, как она испуганной птичкой впорхнула в карету, он поднялся назад, не обращая внимания на бесстыдное хихиканье старухи, содержавшей этот дом, и ее едкие комментарии о слишком кратком визите красавицы. В комнате де Миля он поднял подсвечник и осмотрелся. Он понял, что эта обстановка могла вызвать только острое отвращение в избалованной душе Катрин, привыкшей к роскоши, которой окружил ее муж. Но, если не считать этой комнаты, которая не слишком походила на дворец Венеры, то в остальном, думалось ему, он мог быть доволен сыгранной комедией и своей изобретательностью.

Буквально на следующий же день судьба дала ему в руки повод, чтобы просить ее прийти к нему снова. Он посетил оперу, чтобы принять участие в вечере госпожи де Сабран. Регент тоже присутствовал на этом вечере, сопровождаемый, как это иногда случалось в последнее время, мистером Лоу.

Завидев графа Орна, и, раздосадованный не просто тем, что он вынужден снова видеть его, но и тем, что того пригласила одна из ведущих фавориток двора, Его Высочество сказал сопровождавшему его Ла Врийеру:

— Этот человек или выжил из ума, что не понимает моих слов, или обнаглел настолько, что решил бросить мне вызов? Он получает приказ убраться из города и ближе, чем на пятьдесят лье, к Парижу не подъезжать, а вместо этого является сюда. Передайте ему, что если он не оставит Париж, то мы сможем подыскать ему помещение и здесь. В Бастилии.

О происшедшем Катрин Лоу узнала в полдень следующего дня из записки, переданной ей, когда она садилась в свою карету, девочкой-цветочницей в букете гвоздик.

Когда лакей хотел оттолкнуть ее, девочка громко крикнула, подняв букет:

— Mes beaux oeillets, madame![59] Только что из садов Орна. Из садов Орна, госпожа!

Слуги Катрин не придали значение этим словам. Но Катрин прекрасно поняла их смысл.

— Пусть подойдет, — приказала она. Взяв букет, она поднесла его к своему лицу. — Они очень сладко пахнут, детка.

Она дала ей серебряную монету, от чего та рассыпалась в благодарностях.

Усевшись в карете, Катрин достала из букета свернутый лист бумаги. На нем было написано следующее: «Несчастье расстроило мои планы. Мне приказано уехать из города не позднее завтрашнего дня. Это, без сомнения, интриги Дж. Л., который мечтает от меня избавиться. Нам важно встретиться до моего отъезда. Буду ждать вас сегодня вечером».

Подписи не было, да она и не требовалась. Письмо наполнило ее чувством страха. Если граф уезжал без жены, то никто и ничто теперь не стояло между графиней и мужем Катрин. А то, что, как указывалось в записке, отъезд Орна являлся следствием интриг Джона Лоу, делало ее страх обоснованным и зловещим.

Поэтому, преодолевая отвращение перед домом на площади дю Руль, Катрин снова бросилась туда.

Она, конечно, не подозревала, что состояние ярости, в котором она застала его, было притворным. Это чувство было вполне естественным для человека, который узнал, что его высылают по наущению хитроумного соперника, который убирает все помехи, мешающие достижению его гнусных целей. Она не могла себе представить, что единственное предательство, в котором жена графа была виновна, это ее рассказ о замыслах парламента против господина Ла. Правда, он и сам не мог найти другой причины для этого, кроме ненависти к себе. И он продолжал сохранять уверенность, несмотря на рассказ Катрин, что графиня не могла в прошлом быть знакома с Лоу.

— Ах, мадам, — жаловался он, — это чудовищно, это ужасно. Мы стали жертвами злобной пары, которая использует хорошее отношение к себе со стороны властей. Я уверен, что вашего мужа уговорила выслать меня отсюда моя жена. Не удовлетворившись тем, что он ограбил меня, лишив всех средств, он теперь хочет лишить меня последнего — моей чести.

Его трагическая фигура склонилась над ней, сидевшей на потертом диване, и она искренне сочувствовала его притворному горю. Из кожаного кошелька она достала пачку банкнот.

— Эта высылка, — сказала она, — еще усугубит ваше безденежье. Пусть эти средства помогут вам хоть немного. Здесь только три тысячи луидоров: все, что я смогла взять незаметно.

— Мадам! — в его голосе появился ужас. Он резко отказался, протестуя.

— Это — ваше. Это малая часть того, что у вас украли, так что пусть вас не мучают сомнения. Не обижайте меня отказом.

— Мадам! — повторил он и голос его прервался рыданием. Он опустился на диван рядом с ней, резко сжав ее руки и прижавшись губами к руке с банкнотами.

— Деньги… Что они для меня. Но ваш поступок… Боже, Катрин, это для меня все. Меня доводит до слез мысль о том, что вы можете так заботиться обо мне.

— Возьмите, возьмите, — настаивала она.

— Моя нужда столь ужасна, что я позволяю вам убедить себя. Но я беру их только взаймы…

— Нет. Эти деньги принадлежат вам. И я достану для вас еще.

Обещание это было легко выполнимо, поскольку ее муж был довольно рассеян.

— Нет, от вас я могу взять эти деньги только в долг. То, что мне должен господин Ла, я верну себе сам, когда придет время.

Он взял деньги и небрежно бросил их на столик под зеркалом. Потом он снова начал целовать ее руки. Его страстность начала беспокоить ее. Она попыталась убрать свои руки. Но он крепко прижимал ее к себе.

— Ваша доброта кружит мне голову. То, что вы так позаботились обо мне, вошли в мое положение, трогает меня до самого сердца. Как мне доказать вам свою благодарность? Мою благодарность и мою глубокую любовь?

Она опять попыталась освободить свои руки.

— Раз мы собираемся стать союзниками… — ее голос прервался.

— Конечно, союзниками. Но больше, гораздо больше, чем просто союзниками. Позвольте доказать вам свою преданность, свое обожание. Какое нам дело до этих изменников, когда мы вместе?

— Не надо говорить так, мсье.

— А как еще сказать это? И почему не надо? Мы должны быть верны только друг другу, разве нет? Ах, Катрин! — он, наконец, отпустил ее руки, но только для того, чтобы обнять ее и, не обращая внимания на ее сопротивление, притянуть к себе.

Побелевшая, дрожащая, с мольбой в глазах, она упиралась руками ему в грудь и умоляла его успокоиться и отпустить се.

— Мне не следовало приходить сюда, — говорила она. — Я должна была знать, что рискую. Не заставляйте меня жалеть о своем доверии к вам.

Он резко отпустил ее, отодвинулся и встал.

— Как вы можете быть одновременно такой доброй и злой? Вы понимаете мои самые мелкие нужды, — он указал рукой на пачку денег, — и в то же время отвергаете самые глубокие, — он встал перед ней на колени. — Ах, Катрин, у вас есть жалость? Видя меня у своих ног, вы отталкиваете меня? Даете мне денег! Боже, неужели вы думаете, что я буду благодарен вам за них, когда вы лишаете меня всего остального, лишаете себя? Я был благодарен вам сначала, думая, что это будет залогом вашей любви, ответом на страсть, которая обуревает меня.

— Тихо, тихо! — уговаривала она его, как ребенка. — Так нельзя…

— Нельзя! — взорвался он. — Тогда все погибло. Зачем жить, если нельзя прислушаться к своему сердцу? Катрин, дорогая Катрин, во всем мире нет ничего более важного для меня сейчас, а вы говорите, что это нельзя, — и вновь его руки обхватили ее, голова прижалась к ее груди, и, хотя она и напряглась, но больше не пыталась освободиться. — Не стоит этим мучить себя, — продолжал он, — если моей жене и вашему мужу угодно изменять нам, то ведь и мы можем отплатить им той же монетой.

Он поднял свою голову и придвинулся к ней, жадно ища ее губ. Она попыталась закрыться. Взволнованная его порывистой страстью, тяжело дыша в его объятиях, она пыталась освободиться.

— Если бы… Если бы я только точно знала, что они изменили нам. Если бы я могла быть уверена.

— А вы все еще сомневаетесь в этом?

— Да. Ведь у нас нет доказательств. Ведь все это пока лишь наши предположения, — потом она добавила еще более решительным тоном: — Я честная женщина, и мне не хочется становиться иной. Только… только доказательство измены Джона могло бы изменить меня. Если б я была уверена в этой измене, то мне стало бы все равно. Но пока что я не могу считать себя оскорбленной женой, мстящей за свою честь, — она вырвалась из его объятий. Казалось, она окончательно развеяла свои сомнения. С силой оттолкнув его от себя, она поднялась. — Ваша записка напугала меня, но вместе с тем она дала мне надежду, что вы нашли тот путь… путь к предотвращению этой измены. А раз это не так, то зачем вы снова заставили меня прийти сюда?

Орн понял, что ему попалась женщина, которая, несмотря на все свое легкомыслие, любила мужа достаточно, чтобы удержаться от нарушения супружеской верности. Но и поняв это, он, распаленный, продолжал настаивать:

— Я просил вас прийти сюда, чтобы вы узнали о случившемся со мной.

— И это все?

— Но мне было необходимо, мне было крайне необходимо увидеть вас до моего отъезда.

Она не обратила на его слова никакого внимания.

— Могу я, по крайней мере, рассчитывать, что вы сделаете все от вас зависящее, чтобы увезти графиню вместе с собой?

Он посмотрел на нее своими темными влажными глазами с печальным упреком.

— Вы мучаете меня! — пожаловался он. — Мне ужасно больно наблюдать, что все ваши чувства поглощает только этот ваш непутевый муж.

— Я беспокоюсь также и о своей чести, как вы могли бы заметить. А теперь позвольте мне уйти. Скажите только, где вас найти, если вы понадобитесь мне.

Он вздохнул и провел рукой по лбу.

— Я поеду в Со завтра.

— Но ведь вас высылают не туда?

— Нет. Но я должен рискнуть, чтобы быть поближе к вам, на случай, если понадоблюсь, о чем я постоянно молю Бога.

— Но вы будете там в опасности.

— Буду счастлив, если хоть это вызовет ваше желанное для меня беспокойство, — он пожал плечами, как бы отмахиваясь от грустных мыслей. — Если меня вышлют из Со до того, как вы позовете меня, я дам вам знать.

Она опустила голову и поблагодарила его. Надевая на голову капюшон, она сказала:

— Посветите мне, пожалуйста, на лестнице.

Он не шевельнулся. О чем-то раздумывая, он смотрел на нее блестящими глазами.

— Уже! Вы покидаете меня прямо сейчас. Ах, позвольте мне насладиться вашим присутствием еще несколько мгновений. Я ведь даже не знаю, когда в следующий раз увижу вас. Не спешите так.

Ее тревога усилилась от этой ураганной мольбы, она испугалась за себя. Его рука стянула с ее головы капюшон, который она собралась завязать. Потом он снова обнял ее.

— Нет, нет, — умоляла она.

Но его объятия были столь крепкими, что она была не в силах бороться.

— Ах, Катрин, Катрин, не отвергай меня.

Парализованная, не в силах пошевелить руками, в полуобмороке от ужаса, она почувствовала, как он оторвал ее от пола и легко перенес через комнату.

— Ради всего святого, отпустите меня, — слабо простонала она. — Ох, это низко, низко!

Его ответом был только страстный шепот:

— Тихо! Тихо!

Он донес ее до дивана и опустил на него. В этот момент его руки ослабили свое давление на ее тело, и, словно ожив, она сделала попытку освободиться от него.

Они упали, борясь так яростно, что не слышали, как стукнула входная дверь.

И только когда на лестнице раздались спотыкающиеся шаги и хриплый голос, тянувший какую-то мелодию, он замер и отступил от нее на шаг, прислушиваясь. Ее же этот шум, страшный в любое другое время в таком месте, наполнил чувством облегчения.

Орн грязно выругался и после секундного замешательства побежал к дверям, чтобы успеть запереть их. Но он не успел. Только он остановился возле них, как они рывком распахнулись, и толстый, безвкусно одетый мужчина средних лет встал на пороге, щурясь от света.

Зрелище, которое он увидел — задыхающийся и бледный граф и сидевшая на диване дама, лихорадочно приводившая в порядок свои измятые одежды — вызвали на раскрасневшемся лице полковника де Миля ухмылку.

— Кажется, я помешал, — хмыкнул он. Он хотел заговорить солидным тоном, но не удержался и хихикнул. Пройдя шаг или два на нетвердых ногах, он снял шляпу и поклонился.

— Serviteur[60], мадам.

Он виновато повернулся к Орну:

— Черт бы меня побрал, господин граф, но я забыл, что ты здесь.

— Черт бы тебя побрал, пьяница, — ругнул его Орн.

— Ты чертовски невежлив. Но мне наплевать на все это.

Они свирепо уставились друг на друга. Катрин увидела, что путь к выходу освободился. Трясущимися руками она натянула свой капюшон на голову, закуталась в плащ и поспешила к выходу. Орн хотел остановить ее, но задел полковника.

— Отойди в сторону, пьяная собака.

Но обиженный оскорблениями де Миль навалился на него своей тушей, не давая шевельнуться:

— Виноват, если помешал. Я уже сказал. Виноват. Поругай меня за это, если хочешь. Я это тебе прощу. Но не будь невежлив. Не говори, что я пьян. Не называй меня собакой. А то я укушу тебя, — по-прежнему не давая Орну сделать ни шагу, он тупо засмеялся. — А из-за чего ты так разнервничался? Из-за бедной молоденькой курочки? Ха! Да пусть идет, если хочет. Не держи ты их насильно никогда. Я так не поступаю. Это некрасиво. Пусть идет.

Звук отъезжающей кареты сказал Орну, что ее уже не догнать. Он злобно обругал де Миля.

Потом он отошел в сторону и засмеялся.

— Ты был ужасно некстати, Миль. Но, может быть, это сейчас не так уж и важно. Она еще успеет отбросить свою робость. Подождем другого случая.

Катрин, дрожа и всхлипывая, съежилась в углу нанятой ею кареты и громко рыдала: «О какая низость! Какая низость!» — и клялась себе, что никогда больше подобной встречи она не допустит.

Глава 15

Королевский Банк

Удивительная сама по себе, известная всем история лаэрда Лауристонского становится еще более удивительной, если мы узнаем ее тайную сторону.

Зимой 1718 года операции его Банка достигли огромного размаха. Его мысли, если и отвлекались от работы, то лишь изредка, когда, как мы уже видели, он задумывался о Маргарет Огилви. Только самым глубоким погружением в свою работу мог он заглушить постоянную ноющую тоску о ней, которая мучила его со времени их короткой встречи. Он знал, что графа Орна нет в Париже, и только крайним усилием воли избегал соблазна искать встречи с графиней.

Так случилось, что привязанность к нему регента после происшедшего с ним смертельно опасного случая, а также благодаря его талантам, сильно возросла. Говорили, что регент был ослеплен достоинствами шотландца. Кроме того, после «промывания мозгов» парламенту политическая сила регента настолько возросла, что он, не сомневаясь, позволил шотландцу приводить в действие намеченные им планы, в совершенстве которых мистер Лоу убедил его. Чтобы обезопасить его планы от возможных будущих опасностей, его Банк получил статус государственного, что вызвало гнев Ноая и его друзей. Название Банка изменилось. Из Генерального он стал Королевским, и его ценные бумаги гарантировались теперь казной.

Наконец мистер Лоу имел теперь возможность расширить свои колониальные замыслы, получив по специальному указу право присоединить к Миссисипской компании еще и ряд других французских колониальных компаний: Ост-индскую, Китайскую и Сенегальскую. Получившаяся огромная компания была названа Индийской, хотя ее по привычке обычно продолжали называть Миссисипской.

Для того, чтобы развернуть деятельность этого концерна, монополизировавшего всю заморскую торговлю Франции, потребовались новые капиталы, и мистер Лоу, чтобы их достать, использовал все свои финансовые таланты, силу которых он уже успел блестяще доказать и над которыми теперь никто не осмелился бы насмехаться.

Однако рост стоимости акций Миссисипской компании оставался до сих пор незначительным и так и не достиг номинала, несмотря на то, что в Луизиане все ожидали найти несметные богатства.

Если самого мистера Лоу это и не беспокоило, поскольку он смотрел далеко вперед, то его более осторожный брат Уильям был этим огорчен. Он получал тайные отчеты из-за океана и видел, что состояние дел оставляет желать много лучшего, сильно не соответствуя блестящим слухам, которые ходили во Франции. Он сравнивал застой в делах Миссисипской компании с резким ростом стоимости акций Антисистемы д'Аржансона, которая уже выдавала своим пайщикам дивиденды от двенадцати до пятнадцати процентов.

Старший брат высмеял обеспокоенность младшего.

— А ты думал, что заброшенная земля в Луизиане может сразу начать давать большую прибыль? Богатство там есть. Может быть, и не в золоте и бриллиантах, как считают эти тупицы, но уж в любом случае в самой земле. Конечно, стоимость земли не привлекает внимание тех, кто к ней относится просто как к грязи. Но, поверь, она окупит себя и с лихвой.

— Возможно, — Уильям не был убежден. — Будем надеяться. Но, может быть, лучше подождать, пока стоимость миссисипских акций достигнет номинала, чтобы начинать делать следующие вклады?

— Стоимость этих акций достигнет номинала тогда, когда я этого пожелаю, а это произойдет тогда, когда мы запустим Индийскую компанию.

— Хотелось бы увидеть это, — Уильям покачал головой с сомнением.

— Увидишь, — уверил его брат.

Для этих целей он изобрел тогда средство, которое стали называть опционом, то есть продажу акций по определенной цене определенное время, и объявил, что Королевский Банк до конца года будет покупать миссисипские акции по их номинальной стоимости. Двести акций стоили по этой цене сто тысяч ливров, и он брался их все купить за эти деньги, хотя сейчас на улице Кенкампуа они стоили шестьдесят тысяч.

Чтобы не было сомнений в серьезности его слов, он объявил, что сделал в свой Банк депозитный вклад в размере сорока тысяч ливров, который он терял, если не выполнял обещание.

Это его заявление уверило публику, что господин Ла имеет все основания ожидать быстрого роста стоимости своих акций. Естественно, что они стали немедленно скупаться, и цена на них пошла вверх.

Затем мистер Лоу разыграл следующую карту в своей тонкой партии. Он выпустил акции новой компании — Индийской — в количестве пятидесяти тысяч штук по цене пятьсот ливров каждая. Так что суммарный капитал составил двадцать пять миллионов.

Он, однако, продавал эти акции не по номинальной стоимости, а на пятьдесят ливров дороже, таким образом увеличивая капитал до двадцати семи с половиной миллионов ливров. Оплату этих акций следовало производить частями. В качестве первого взноса принимались пятьдесят ливров, а оставшиеся пятьсот вносились равными долями в течение двадцати месяцев. В случае же неуплаты всей суммы возвращались уже внесенные деньги за исключением первых пятидесяти ливров.

Лоу привнес азарт игорного стола в действия по скупке и продаже акций. Покупатели превратились в игроков, рискующих небольшой суммой в надежде сорвать куш.

Но и это было не все. Он поставил одно ограничение для покупателей акций новой компании. Они продавались только тем, кто уже имел четыре акции Миссисипской компании. Новые акции он назвал «дочерними», а старые, соответственно, «материнскими».

Таким образом те, кто пожелал бы подписаться на акции Индийской компании, вынуждались к приобретению сначала акций Миссисипской компании. Зная человеческую природу, он верно рассудил, что такое препятствие только возбудит желание скупить как можно больше акций. Он оказался прав. Цена старых акций пошла вверх быстрее, чем прежде. Улица Вивьен была запружена экипажами, а Отель-де-Невер осаждали богачи, которые умоляли мистера Лоу позволить им попасть в список акционеров, пока он еще не закрылся.

Об этой истории узнал и регент. Когда он стал искать хоть какую-нибудь герцогиню для сопровождения одной из его дочерей, отбывающей к Савойскому двору, то, к своему удивлению, не обнаружил ни одной. Ему ответили, что все они сейчас возле кабинета мистера Лоу, и там он и сможет выбрать для своей дочери напарницу.

А на улице Кенкампуа в это время с утра до ночи раздавались крики менее солидных продавцов и покупателей.

Спрос на акции так усилился, что их стоимость превысила номинальную. И чем выше она становилась, тем сильнее их желали приобрести. Вскоре цена за акцию Индийской компании достигла семисот пятидесяти ливров, то есть стала выше номинала на пятьдесят процентов.

В результате доверие к мистеру Лоу, и так очень твердое, возросло еще больше. Стало видно, что он был прав, давая гарантии относительно Миссисипской компании, так же как прежде он оказался прав, создав свой банк.

Уильям Лоу, онемев от восторга, созерцал удивительную легкость, с которой его брат добывал миллионы из ничего, вернее из веры в то, что он их мог добыть. И вновь он видел, что брат не удовлетворен своей победой, что он всего себя посвящает развитию того дела, ради которого и добыл эти миллионы.

Этот гениальный игрок хотел завоевать гораздо большее поле, за каждую клеточку которого он боролся, используя всякую представлявшуюся ему возможность.

Одна из таких возможностей представилась очень скоро. Ее причиной была, как он и рассчитывал, расточительность регента, который вновь испытывал нехватку денег. Надо было уладить дела его незаконного сына шевалье Орлеанского, госпожа де Парабер приобрела себе имение, Жуфлотта требовала денег на поддержание своего воистину королевского великолепия. Безотказный регент обратился за помощью к господину Ла. Господин Ла был готов помочь. Его Высочество мог получить пятьдесят миллионов, когда ему будет угодно. В обмен мистер Лоу попросил передать его компании контроль над монетным двором и денежной эмиссией.

Его Высочество не стал сомневаться. Он передал ему этот контроль сроком на девять лет, веря в этого кудесника, способного добывать миллионы из воздуха. Только брат мистера Лоу испугался, неужели тот готов потратить такие деньги за предоставление этого контроля:

— Джон, ведь Миссисипская компания не выдержит, если у нее из оборота изъять такую сумму.

Как и раньше, мистер Лоу с улыбкой развеял сомнения брата:

— Я никогда и не собирался этого делать. Публика обеспечит нас деньгами, как и до этого.

И действительно, разгоряченная публика охотно дала деньги, когда мистер Лоу выпустил для этой цели следующий пакет акций Индийской компании, названные им «внучатыми», номинальной стоимостью пятьсот ливров, но продаваемые за тысячу.

Он был уверен в успехе этого шага, так как видел, как легко разошлась предыдущая серия акций. На этот раз условием приобретения новых акций было наличие у покупателя четырех «материнских» и одной «дочерней». А срок подписки был всего двадцать дней. Еще одной приманкой служили дивиденды в размере двенадцати процентов. Эта серия акций разошлась моментально.

Получение контроля над монетным двором было предварительным шагом на пути разрушения Антисистемы д'Аржансона и поглощения ее. Это, однако, могло и подождать, пока широкая публика занималась перевариванием того, что ей уже скормил мистер Лоу.

Тем временем он также без лишнего шума получил монополию на производство соли и табака, а также добился выпуска указа, запрещающего перевод денег из разных частей страны в иной форме, кроме банкнот.

Этот указ был очень выгоден, поскольку исключал возможность получения необеспеченного кредита, а также делал безопасным перевозку средств. Чтобы подчеркнуть это, в преамбуле указа специально оговаривалась возможность использования передаточной записи, еще одного финансового изобретения мистера Лоу, которая позволяла предъявлять банкноты к оплате только лицу, в них указанному.

Эта и другие меры, которые использовал за три года своей деятельности мистер Лоу, привели к тому, что практически вся звонкая монета, около семисот или восьмисот миллионов ливров, попала в подвалы Королевского Банка, а денежное обращение в стране осуществлялось посредством банкнот.

В конце года улица Кенкампуа превратилась в огромный улей. От восхода и до заката каждая меняльная контора функционировала как маленький уголок огромного финансового дворца, созданного мистером Лоу. Количество продавцов и покупателей все возрастало, и Королевский Банк не справлялся с обслуживанием всех желающих.

Торговля, ставшая наконец-то подлинно свободной, потребовала рабочих рук, и многие голодные безработные получили работу, а стоимость их труда за эти годы удвоилась.

На заре процветания, которая только занималась после окончания всех лишений, народ говорил о господине Ла как о своем спасителе и изливал на его имя благословения.

Глава 16

Новое появление дона Пабло

Лист бумаги, который мистер Лоу продолжал испещрять расчетами, был весь черен от цифр. Только на полях виднелись три крошечных изображения женского лица, в которых узнавались черты графини Орн.

Его отвлекли сообщением о визите графа Стэра.

Его сиятельство вошел в дом мистера Лоу, одетый в камзол ярко-голубого цвета, чулки его были закатаны над коленями. Такой наряд поневоле приковывал к себе внимание, но граф чувствовал себя в нем вполне уверенно. Походка его была неспешной, в руках раскачивалась тросточка. Он небрежно скинул треуголку и приказал доложить о себе мистеру Лоу.

— Я протестую, сэр, — заговорил он, входя в кабинет. — Если вы и дальше будете развиваться такими темпами, то скоро нам, простым смертным, будет к вам не попасть.

— Ваше сиятельство смеется надо мной. Скажите, чем бы я мог служить вам?

— Благодарю. Но не осмеливаюсь. У вас в доме богато, как у какого-нибудь принца.

— Скорее уж тогда, как у кардинала. Этим домом раньше владел Мазарини.

— Ну что ж, кардинал тоже вроде принца. И уж во всяком случае, это человек, который знает, как жить и как обставлять дома. Такой великолепной лестницы нет даже в кенсингтонском дворце, а ваши гобелены достойны висеть в королевских покоях. Впрочем, для вас миллион значит меньше, чем для меня гинея. Позвольте выразить вам свою зависть.

— Пожалуйста. Ведь это форма комплимента. А вы пришли ко мне в поисках миллиона?

Этот вопрос, заданный спокойным тоном, заставил графа изменить его манеру добродушного подшучивания.

— А вы можете сказать, где он лежит?

— Пожалуйста, если такова цель вашего визита. Сюда многие выдающиеся люди приходят с этой целью: auri sacra fames[61]. Но я был бы несправедлив к вашему сиятельству, если бы не позволил предположить менее корыстную цель вашего визита. Почему вы не садитесь?

— Вы правы, — сказал граф. Он зацепил тросточку за пуговицу на своем камзоле, вытащил табакерку, постучал по ее крышке пальцем, предложил ее мистеру Лоу и, наконец, уселся, скрестив ноги. — Скажите, нет ли среди ваших многочисленных знакомых в финансовом мире испанца по имени Пабло Альварес?

— Пабло Альварес? — скрыв удивление, мистер Лоу не ответил сразу. — Я знаю его. Да. Он, кажется, сейчас в Лондоне?

Стэр покачал головой.

— Нет, вы ошиблись. Он там жил, но сбежал. Он обанкротился и обвиняется в махинациях, связанных с Компанией южных морей. Его ищут, чтобы задержать.

— Для чего?

— Чтобы повесить, я думаю. Известно, что он переехал из Голландии во Францию. Скорее всего, он захочет отсюда попасть в Испанию. Но натянутые отношения между Францией и Испанией не позволяют переходить границу без паспорта. А паспорта у него нет. Я был у регента и просил его при обнаружении этого человека задержать его и передать нам. Но Его Высочество заупрямился. Он не дал мне никаких обещаний, — он вздохнул. — Боюсь, что, несмотря на все мои старания, я так и не смог добиться его благорасположения. Вот почему я у вас.

— У меня! Вы смеетесь. Что же я могу сделать, если регент не желает вам помочь?

— Вы можете заставить его передумать. Вы же знаете, как заставить его изменить решение. Все говорят: если хочешь чего-нибудь от Его Высочества, то обращайся к господину Ла. Так ведь и должно быть, — улыбнулся Стэр, — кто платит, тот и заказывает музыку.

— Все это вздор, — сказал лаэрд Лауристонский.

— Возможно. Вопрос, не попытаетесь ли вы помочь нам?

Мистер Лоу задумался. Лицо его было спокойно.

— Как вам угодно. Посмотрю, можно ли что-то сделать. Но учтите, я не даю никаких обещаний. Я поступлю так, как посчитаю нужным.

— Удовлетворюсь и этим. Моя ответная благодарность, наверное, не значит для вас много, но уж чем богат. Надеюсь, вы снизойдете до нее.

Он встал, чтобы идти.

— Миллион, о котором вы спрашивали, легко можно получить.

Лорд Стэр с сомнение посмотрел на него сузившимися глазами.

— Тем лучше, — он помолчал и со смущенным смешком добавил: — Но вы, конечно, не скажете, как?

— Почему же? — мистер Лоу говорил небрежно, как будто раздача миллионов была для него самым привычным занятием. Может быть, его честолюбие сейчас тешило, что высокомерие знатности было унижено высокомерием богатства. — Почему же? Купите тысячу акций Индийской компании.

— Но они ведь стоят тысячу ливров каждая. Милый Лоу! Это же как раз и будет стоить миллион.

— Это потребует не более тысячи луидоров. Вам нужно будет заплатить за каждую акцию только первый взнос в размере пятидесяти ливров. Когда настанет время второго взноса, цена акций удвоится. И вы сможете тогда продать часть своих акций, чтобы оплатить свой следующий взнос. Уверен, что еще до времени третьего взноса у вас будет акций на миллион или даже большую сумму. Я дам указания моему человеку по имени Макуэртер. Он находится в банке на улице Кенкампуа. Он продаст вам привилегированные акции.

Узкие глаза Стэра расширились.

— А вдруг ваши прогнозы на рост их стоимости не оправдаются? — спросил он.

— Тогда вы потеряете тысячу луидоров. Но можете мне довериться.

— Попробовать сыграть?…

— Вы не правы. Игра подразумевает риск, а здесь его нет. Но, может быть, вы настолько добродетельны, что называете игрой игру без риска?

Нуждавшийся в деньгах граф задумчиво почесал свой подбородок. Потом спросил:

— Где, вы сказали, продают акции Индийской компании?

— В конторе Банка на улице Кенкампуа. Спросите Ангуса Макуэртера, он тоже шотландец. Это верный мне человек. Я напишу для него записку.

Лорд Стэр окончательно потерял свое холодное высокомерие. Он разгорячился и стал крайне болтлив. Наконец, он удалился, нежно попрощавшись с мистером Лоу и назвав себя его вечным должником. Уходя, он еще раз напомнил о деле обанкротившегося испанца.

Хотя мистер Лоу оставался спокойным, как всегда, он был сильно расстроен тем, что узнал о неприятностях своего старого друга. Он думал об этом и два дня спустя. Он как раз собирался идти обедать, когда, к его удивлению, его брат ввел в комнату того самого человека, который и послужил причиной визита лорда Стэра.

Дон Пабло Альварес несколько располнел со времени их последней встречи в Турине четыре года назад. Морщины на его желтоватом лице стали глубже. Он раскрыл руки, чтобы радостно обнять мистера Лоу, говоря, что, находясь проездом в Париже, не смог лишить себя удовольствия повидать старого друга.

Однако мистер Лоу не разделял его радости. Он вытерпел объятия молча, потом сказал:

— Желал бы я радоваться тебе, Пабло. Но случайно оказался в курсе твоих неприятностей.

— Неприятности! Ах, да какие это неприятности! Dios mio, какие пустяки, мой друг! — в его черных глазах застыла глубокая тоска. — Но откуда ты, черт возьми, об этом узнал?

— От британского посланника. Он просил меня убедить регента арестовать тебя, чтобы переправить в Лондон, если ты окажешься во Франции.

Испанец замер в испуге. Потом он взорвался:

— Матерь Божья! Неужто до такого уже дошло?

— Успокойся, — сказал мистер Лоу, — я лорду Стэру ничего не пообещал.

Альварес часто задышал.

— Я должен был знать об этом. Я чувствовал, что на моей шее затягивают веревку, — он ослабил галстук.

Мистер Лоу усадил его, уверил в своей дружбе и готовности помочь и попросил рассказать, что же произошло, Яркими красками испанец живописал, как он прогорел с акциями Компании южных морей. Он считал, что их стоимость резко завышена и продавал чужие акции, рассчитывая, что скорое падение их курса покроет эти махинации. Но вместо падения, которое каждый дурак мог предвидеть, проклятые акции стали еще дороже. Он закончил словами, что если и есть в этом мире что-то определенное, так это тo, что Компания южных морей — это пузырь, который вот-вот лопнет.

— Да, но пока что этого не произошло, — сказал Уильям, — и сейчас таким пузырем оказался ты.

— И вот ты в бегах, — сказал мистер Лоу. — Ну что ж, не можешь быть честным, старайся быть хотя бы осторожным.

— Ты назвал меня нечестным? — дон Пабло чуть не плакал.

— А разве это не так? Или это теперь честно — продавать то, что тебе не принадлежит, а потом скрываться с деньгами?

— Какие деньги? Бог свидетель, у меня их нет. Об этом кричат как раз те, кто потерял свои акции. Они хотят моей крови, как будто от этого разбогатеют.

— Ужасный мир, — сказал мистер Лоу.

Дон Пабло не почувствовал иронии.

— Тебе ли на него жаловаться? У тебя хватило ума поехать тогда в Париж. Надо было мне поехать с тобой. Ты величайший человек во Франции, второй после регента, контролируешь финансы, ворочаешь миллионами, живешь, как король. Тебе любой позавидует.

— Поговорим лучше о тебе, Пабло. Ты хочешь уехать в Испанию, так? Но отношения между Францией и Испанией сейчас напряженные. Поэтому, чтобы пересечь Пиренеи, тебе потребуется паспорт.

— Сельямаре получит его.

— Кто?

— Принц Сельямаре. Я первым делом обратился к нему, когда появился здесь. Он отправит меня под видом камердинера одного испанского священника, который возвращается в Мадрид.

— Ясно. И когда этот священник уезжает?

— Через день-два он вернется в Париж из Со и сразу уедем.

— Из Со! — мистер Лоу встревожился. — Ты случайно не знаешь, что твой испанский священник делает в этом притоне?

Дон Пабло пожал плечами.

— Откуда? Сельямаре об этом не говорил. Он мне сказал только, что этот аббат по имени Порто-Карреро приехал из Мадрида пару дней назад и скоро возвращается назад.

— Значит так, он приехал из Мадрида пару дней назад и вот-вот вернется туда снова, а сейчас находится в Со, — дон Пабло озадаченно смотрел на мистера Лоу. Тот объяснил: — Мне показалось странным, что ваш посол, гордый, недоступный испанский гранд помогает тебе, беглому банкроту. Но теперь вещи проясняются. Твой аббат похож на связного между Испанией и Со. Не странно ли это?

— Но ведь он же священник.

— Это-то и странно. Если бы он не был священником, все было бы проще. А ведь этот связной не просто священник, он еще и дворянин. Порто-Карреро — дворянская фамилия. Теперь подумай, зачем этому человеку ездить передавать письма?

— Что ты имеешь ввиду?

— А это означает, что такие письма нельзя доверить обычному курьеру.

— Ну это только предположение, — вмешался Уильям.

— Конечно. Но то, что творится в Со, дает мне для этого основания. Они составляют там заговор. Они там веселятся, а заодно пытаются организовать переворот. Маленькая герцогиня говорила, что мечтает увидеть, как земля королевства начнет гореть под ногами герцога Орлеанского. В свободное от мадригалов, серенад, театральных постановок и разврата время они составляют план отстранения от власти регента и возведения на престол испанского короля.

— Боже мой! — воскликнул дон Пабло. — Но раз об этом известно…

— Да, об этом известно. Но регент только смеется над ними. Называет это cabotinage[62] и пожимает плечами, читая стихотворные оскорбления Его Высочества, которые сочиняют рифмоплеты герцогини. Возможно, он был прав, пока эти интриги напоминали клоунаду. Но твои слова показывают, что в заговоре замешана Испания. А это серьезно. Не исключено, что Альберони видит для себя выгоду в поддержке планов Менов. Не думаю, что регент теперь отмахнулся бы от этих известий.

— Послушай! — закричал Уильям. — Он рассмеется тебе в лицо, узнав об этом. Нужны доказательства, чтобы делать такие заявления.

Подумав, мистер Лоу с ним согласился.

— Надо их получить, — сказал он. — Где ты остановился, Пабло?

— В посольстве Испании. Принц Сельямаре предложил мне свое гостеприимство, пока мы не уедем с Порто-Карреро.

Мистер Лоу взглянул на брата.

— Одно это должно тебя убедить. Или ты считаешь в порядке вещей, что высокомерный Сельямаре пригревает на своей груди беглых финансистов? А ты, Пабло, езжай в посольство в моей карете. И мой тебе совет, сиди там безвылазно до своего отъезда. Если захочешь снова повидать меня, прими меры предосторожности. А теперь пойдемте обедать.

Дон Пабло воспользовался приглашением на следующий же вечер. Послушавшись предупреждений мистера Лоу, он приехал в закрытом седане. Целью его визита были деньги, в которых он остро нуждался, хотя он прикрыл ее желанием последний раз перед отъездом повидать старого друга. Oн рассказал, что аббат де Порто-Карреро вернулся этим утром из Со и назавтра собирается в Мадрид вместе с другим испанским дворянином по имени Монтелеон, который прибыл из Гааги.

Мистер Лоу щедро удовлетворил его финансовые нужды, выказывая воистину королевское презрение к деньгам, и пожелал ему безопасного путешествия.

— Надеюсь, тебе ничего не грозит, — сказал он, — раз ты под видом слуги вписан в паспорт аббата.

— Абсолютно ничего. В качестве камердинера аббата де Порто-Карреро я имею дипломатическую неприкосновенность. А он везет дипломатическую почту.

Для мистера Лоу это было недостающим звеном в цепи его построений. Он напряженно задумался и потом переспросил:

— Дипломатическая почта? — глаза его смотрели с напряжением. — Тогда я вряд ли ошибся, предположив, что он связной.

— Но вряд ли и прав, — засмеялся дон Пабло, — потому что он наверняка не такой связной, какого ты себе представляешь.

Мистер Лоу ничего ему не ответил. Но как только испанец, сердечно поблагодарив его, отбыл, он приказал подать ему карету и поехал в Пале-Рояль, к Дюбуа, у которого потребовал немедленной аудиенции у регента.

Аббат рассмеялся.

— Даже если загорится Париж, это будет невозможно, — сказал он. — Его Высочество ужинает, и дверь к нему плотно заперта на всю ночь.

— Ее надо отпереть, — настаивал мистер Лоу и кратко пересказал Дюбуа то, что, по его представлениям, сейчас происходило. — Пусть эти люди отъедут от Парижа, а потом их надо будет догнать и арестовать.

Дюбуа теперь уверенно продвигался к осуществлению своей мечты стать вторым Ришелье, и подобные события его сильно затрагивали. Тем не менее он опять рассмеялся:

— Арестовать! Арестовать двух дворян только на основании ваших туманных подозрений?

— Мои подозрения, конечно, остаются подозрениями, но они не туманные. Где ваш здравый смысл? Вы говорите, они дворяне. Но с каких это пор посланник, даже испанский, использует дворян в качестве курьеров?

Аббат пожал плечами.

— Друг мой, эти господа едут в Испанию. И ниоткуда не следует, что они должны везти с собой письма Сельямаре.

— Разве вы не понимаете, что Порто-Карреро явился в Париж только ради того, чтобы передать письма из Испании? И он наверняка должен забрать с собой ответы на них. Разве все не указывает на это? Проделать путь из Мадрида, чтобы провести во Франции четыре дня, три из которых пробыть в Со, этом заповеднике для предателей. У вас есть шпионы, аббат. Есть они и у меня. В Со находится мстительный молодой человек по имени Орн, за перемещениями которого я слежу, и я знаю о том, что там происходило в эти дни.

— Да, да, — Дюбуа стал проявлять нетерпение. — Я знаю и это, и еще многое. И регент тоже. Предположим, все ваши подозрения справедливы. И все равно я уверен, что регент никогда не даст санкции против них. И потом я все еще не понимаю, какие действия мы можем предпринять сейчас?

— Я же уже сказал вам. Схватить молодого священника и взять его бумаги.

— Дорогой барон! — оскорбился Дюбуа. — Вы не понимаете, что говорите. Бумаги запечатаны посольской печатью. Она священна. Из-за подобных и даже меньших нарушений начинаются войны. И что вы вообще так разгорячились? Раз уж сам Его Высочество смеется над их планами, то вам-то какая нужда так себя волновать?

Мистер Лоу выказал нетерпение.

— Дорогой аббат, вам изменяет ваша проницательность. Пока заговор разрабатывался в Со, он оставался просто глупым капризом лицемерной герцогини, и мы с вами могли смеяться над ним вместе с регентом. Но не изменилось ли сейчас все? Приезжает посланец из Мадрида. Замешан испанский посланник. Не означает ли это, что король Филипп начинает относиться к этому серьезно? Вы интересуетесь, почему я так разгорячился? А если, пока регент смеется, у него выбьют почву из-под ног, то что случится со мной? Мои друзья из парламента уже один раз чуть было не повесили меня. И, кстати, что случится с вами, аббат? Неужели Мены любят вас так сильно, что оставят здесь и после свержения регента?

— Все равно это только предположения, — упирался Дюбуа, становясь более задумчивым. — И осмелиться на столь крайнюю и опасную меру, не имея никаких доказательств, никак невозможно. Перехватить бумаги посольства…

— Но если в них будут доказательства измены?

— А мы не сможем доказать это, пока их не получим. Но и получить их не сможем, пока это не будет доказано. Смешно, конечно. Но это замкнутый круг, и я не вижу из него выхода.

— Это ваше последнее слово?

— Более того, мой друг, это — эпилог.

— Тогда я должен сделать то, что в моих силах.

Дюбуа встревожился:

— Что у вас, черт возьми, на уме?

— То, что я должен сделать это вместо вас.

— Вы спятили? — Дюбуа побледнел. — Вы, может быть, отчаянный игрок, барон. Но это игра не для вас. Ставкой в ней будет ваша собственная голова.

— О, бедная моя голова!

— Как минимум, карьера. Вы все погубите. Подумайте, ради Бога. Оставьте в покое то, что вас совершенно не касается.

— Я только что объяснил вам, что меня это все очень близко касается.

— Но не настолько же, чтобы так рисковать? Прошу вас, опомнитесь.

— Ладно! — отрезал мистер Лоу. — Хватит об этом. Теперь, вот еще что. Лорд Стэр сказал мне несколько дней назад…

— О сбежавшем банкроте? Знаю. Он говорил мне, что обращался к вам. А что вас здесь интересует?

— Этот банкрот мой старый друг. Я хотел бы помочь ему. Мне нужен один документ для него.

Аббат растерялся:

— Вы ставите меня в тупик. Вы желаете помочь Стэру или нет? Черт меня побери, если я вас понимаю.

— Поймете позже. А сейчас вы меня очень обяжете, если выполните мою просьбу. Это никому не принесет вреда. Франция никак не заинтересована в этом человеке.

Поскольку это единственное, что было аббату ясно, он не стал чинить препятствий. Но долго сидел в глубоком тревожном раздумье после ухода мистера Лоу.

Глава 17

Портфель Сельямаре

Путешествие дона Пабло никоим образом нельзя было назвать счастливым.

Аристократичный молодой аббат и его компаньон, сын последнего испанского посланника при дворе короля Англии, обращались с банкиром даже хуже, чем если бы он на самом деле был их лакеем. Так что его роль стала более чем естественной. Он сидел на запятках рядом с кучером. Он закутался как только смог, чтобы спастись от пронзительных декабрьских ветров, и проклинал надменных юнцов, уютно устроившихся в карете размером почти с комнату.

Единственным утешением для него было то, что они приближаются к испанской границе, за которой он будет в безопасности. Вот уже и Пуатье проехали. Здесь-то, когда карета переезжала через мост, он и заметил небольшой отряд, едущий вслед за ними. Это не обеспокоило бы обычного человека в обычных обстоятельствах. Но обстоятельства дона Пабло были необычны.

Встав на колени, он смотрел поверх крыши кареты на приближающийся отряд: полдюжины мушкетеров в красном, возглавляемые офицером. Позади отряда скакал закутанный в плащ человек.

Пришпорив коней, они догнали и окружили карету как раз в тот момент, когда она съехала с моста, и именем короля приказали ей остановиться. Растущие страхи дона Пабло сменились унылой уверенностью.

Карета остановилась, и молодой священник высунул голову, чтобы спросить, что происходит. Он полагал, что вышла какая-то ошибка. Он назвался аббатом Порто-Карреро из испанского посольства, возвращающимся на родину.

Офицер был до крайности любезен. Если все так, как говорит аббат, то он просит прощение за эту задержку. Они преследовали по просьбе английских властей беглого банкрота по имени Пабло Альварес, и у них есть информация, что он находится в этой карете.

Аббат изобразил возмущение. Нервничая, он стал говорить, что ничего не слышал об этом человеке. Его сопровождали, утверждал он, только господин де Монтелеон и камердинер, о чем указано в их бумагах.

Офицер спустился с лошади, и один из мушкетеров открыл дверь кареты. Позади всадников, стоявших полукругом, начали собираться городские зеваки. Число их все увеличивалось.

Аббат показал свои бумаги. Это был низкорослый, широкоплечий брюнет. Тон его был очень властным. Его компаньон был его полной противоположностью: худой и долговязый, он оставался молчалив и апатичен.

Офицер просмотрел две протянутых ему бумаги.

— Все в порядке, — произнес он, но задержал их, пока не переговорил с человеком в плаще, подъехавшим поближе.

— Взгляните на них, мсье. Вы узнаете среди них того, кого ищете?

Человек в плаще, не слезая с седла, заглянул внутрь кареты.

— Нет, — заявил он. — Можете разрешить им ехать, лейтенант.

— Там еще про слугу упомянуто, — сказал лейтенант.

— Естественно, — надменно ответил его преподобие. — Я без слуги не путешествую, — спокойно он указал на него. — Вот он, рядом с кучером.

— Позвольте взглянуть на него. Спустись-ка, приятель.

Альварес спустился на землю, дрожа от страха перед закутанным в плащ человеком, голос которого был до крайности похож на голос мистера Лоу.

— Это тот, кого вы ищете, лейтенант. Это Пабло Альварес.

— Voila![63] — рассмеялся офицер. — Хитрость чуть не удалась, господин аббат, — потом саркастически спросил: — Он тоже пользуется дипломатической неприкосновенностью?

Порто-Карреро пришел в ярость.

— Я не знаю его. Я его нанял в Париже неделю назад.

— Конечно, конечно. Садись в карету, дружок, — обратился офицер к Пабло и добавил: — Вы все поедете с нами.

Он захлопнул дверь кареты, не слушая объяснений возмущавшегося аббата, и отдал приказы. Они поехали прямо к гостинице города Пуатье. Дон Пабло понял, что погиб, но не мог понять причину ужасного предательства мистера Лоу.

Во дворе гостиницы под любопытными взглядами ее хозяина, горничных и конюха, а также служанок и прохожих, им было предложено считать себя арестованными и подняться наверх.

Порто-Карреро был взбешен и угрожал Франции чуть ли не войной с Испанией за такое его оскорбление. Тем временем высокий человек в плаще спокойно приказал доставить багаж из кареты в комнату для досмотра.

— Это дорого вам обойдется, — заверещал аббат, выходя из себя. — Мы дипломаты. Вы же видели наши паспорта. Наши персоны и наш багаж неприкосновенны.

Но это не потревожило спокойствие мистера Лоу.

— Только один из вас известен нам, как разорившийся банкрот, пытающийся бежать от правосудия в Испанию. Вы не должны находить странным, что мы теперь не верим вашим уверениям о неприкосновенности. Ваши паспорта могут быть поддельны. Соблаговолите дать мне ваш портфель, господин аббат.

Он протянул руку за кожаным портфелем, который Порто-Карреро прижимал к себе.

Лицо аббата смертельно побледнело. В уголках его рта показалась пена. Его паника окончательно уверила мистера Лоу в правоте.

— Сэр, здесь находятся посольские документы. Они запечатаны посольской печатью. Взгляните сами, сэр.

— Это я и собираюсь сделать, — мистер Лоу завладел портфелем. — Более удобного места для провоза награбленных средств и не придумать. Сюда можно положить банкноты не на один миллион ливров.

Монтелеон вышел из своей апатии. Он был очень надменен:

— Вы, вероятно, лишились рассудка, сэр. То, что рядом с нами оказался какой-то негодяй, не дает вам права на такое нарушение закона, каким является вскрытие этого портфеля. Предупреждаю вас, сэр, что, если вы откроете этот портфель, то подвергнете себя серьезной опасности. Смертельной опасности. Давайте вернемся вместе с вами в Париж, и принц Сельямаре вам все подтвердит. Это должно вас удовлетворить. Вы же должны понимать, что нарушение целостности дипломатической почты будет иметь для вас серьезные последствия.

Эта речь, однако, не оказала на мистера Лоу никакого эффекта.

— Поедем ли мы в Париж беспокоить испанского посланника из-за вас, и вообще вернетесь ли вы в Париж с нами, будет зависеть от того, что я найду в этом портфеле.

Не обращая больше внимания на протестующих молодых людей и не имея, видимо, достаточного страха перед гербом Испании, который был оттиснут на печатях, мистер Лоу сломал их, вскрыл замок и высыпал содержимое портфеля на стол.

Он понимал, что начал самую рискованную игру в своей жизни, и если его выводы оказывались ошибочными, а бумаги невинными, то последствия этого были бы весьма серьезны, как его предупреждал Дюбуа.

Но его умозаключения не оказались ошибочными. Ужасные доказательства измены превзошли все его ожидания. Когда он пролистал документы и понял, что в них, два молодых человека: аббат, одетый в черную сутану, и Монтелеон, на котором был темно-красный камзол, перестали протестовать. Они стояли с ним рядом, пришибленные, как пойманные воры.

Он поднял взгляд и произнес строгим голосом:

— Лейтенант, возьмите этих троих и отведите их на ночь в разные комнаты, чтобы они не могли сговориться. К утру я привезу вам ордер на их арест.

Это был приказ, и, понимая, что протестовать бесполезно, аббат и его компаньон уныло дали себя увести.

Оставшись один, мистер Лоу более внимательно просмотрел бумаги, лежащие перед ним.

Во-первых, среди них находилось письмо принца Сельямаре кардиналу Альберони, которое детально обсуждало предметы, на которые его преосвященство должен был обратить внимание короля Филиппа. Оно начиналось с предложения: «Я ожидал, пока виноград превратится в вино, прежде чем отведать его, но теперь, я думаю, ваше преосвященство может положиться на его крепость». Далее письмо касалось планов переворота, который должен был возглавить дядя короля Филиппа герцог Мен. Регента собирались похитить с помощью верных людей, что не представлялось заговорщикам трудным, зная его привычку ходить без охраны. О том, что с ним предполагалось сделать после похищения, в письме ничего не говорилось. Эту деталь, без сомнения, оставляли на усмотрение короля Испании. Сразу после похищения Его Величество должен был вступить во Францию. На его сторону должен был перейти полк герцога Ришелье, который находился в Байоне. Они могли также рассчитывать на поддержку парламента в Париже и на дворянство в Бретани, извечных врагов Англии, которая в результате негодной политики регента сделалась союзником Франции. Король Филипп затем объявлялся регентом, на что он имел полное право как внук Людовика XIV. Свои функции он после этого передавал герцогу Мену.

Если бы это было все, то и этого было достаточно. Но там было значительно больше. Там был черновик письма, с которым короля Филиппа призывали обратиться к Людовику XV со следующими словами:

«Мой Брат и Племянник, никогда, с тех пор как Провидение поместило меня на трон Испании, не забывал я об обязанностях, наложенных на меня моим рождением. Вечная память о Людовике XIV всегда во мне. Я как будто слышу иногда его слова, сказанные в минуту нашего расставания: „Пиренеев больше не существует“. Ваше Величество является единственным потомком моего старшего брата. Любезный моему сердцу испанский народ нежно любит меня и уверен в моих чувствах к нему, и он не отнесется с ревностью к тому, что я переживаю за вас. Я тешу себя мыслью, что я по-прежнему дорог той нации, которая вскормила меня своей грудью. Мне только непонятно, как верные вам слуги могли подписать этот договор против меня, а скорее против вас самого? Истощенные финансы твоей страны, непосильное бремя мира вынудили вас заключить союз с Англией, моим смертельным врагом, видимо, для войны со мной. Но знайте, я никогда не присоединюсь к такому союзу. Он невыносим для меня».

Мистер Лоу остался равнодушен к этому посланию, созданному рифмоплетами из Со якобы от имени испанского короля.

Он посмотрел на следующий документ. Это был список влиятельных дворян, на чью поддержку король Филипп мог уверенно рассчитывать. Кроме того, от некоторых дворян, не указанных в списке, среди которых были герцог Омон, герцог Полиньяк, герцог Ришелье, маркиз Помпадур и граф Орн, были собственноручно подписанные послания, предлагающие верность и службу королю Испании.

Наконец-то, подумал мистер Лоу, у него в руках был материал, достаточный для того, чтобы регент мог отправить на плаху десяток-другой дворян-злоумышленников, в том числе и его злейшего врага. К тому же он теперь был в безопасности от последствий вскрытия им дипломатического багажа, чего так опасался Дюбуа.

Удовлетворенный, он закрыл портфель и приказал подать ужин. Позднее, около полуночи, он узнал, куда поместили дона Пабло, и пошел, перекинув плащ через руку, нанести ему визит.

Охранника, стоявшего возле двери дона Пабло, он попросил удалиться:

— Идите отдохнуть. Я побуду некоторое время с заключенным. Я пошлю за вами, когда буду уходить.

Он отпер дверь и вошел. Комнату освещали две свечи, стоявшие на столе с остатками ужина и кувшином вина. Дон Пабло грустно сидел на краю постели, закрыв голову руками, возможно, представляя себе галеры, на которые его пошлют. Услышав, как кто-то вошел, он поднял голову. Когда он узнал своего высокого посетителя, то поднял голову и, злобно выругавшись, сказал:

— Что, позабавились со мной, черт побери!

— Надеюсь, теперь я позабавлю и вас, — сказал мистер Лоу. — Начну с того, что я принес вам паспорт и плащ с капюшоном, в котором вас никто не узнает. Часового я отослал, так что можете считать себя свободным. Если вы сейчас спуститесь черным ходом, то вряд ли кого встретите, поскольку прислуга уже спит. Впрочем, даже если вас и увидят, то ничего вам не грозит, но лучше обойтись без лишних объяснений. Почтовая станция на соседней улице. Обратитесь к смотрителю, возьмите лошадь и мчитесь скорее в Испанию. Если не будете жадничать, то станционный смотритель вопросов не задаст. Вот вам, наконец, еще тысяча луидоров в банкнотах Королевского Банка. Благодарить меня не стоит, поскольку вы мне помогли еще сильнее. Ваше банкротство сослужило мне большую службу. Я говорил, что позабавлю вас, но лучше, если вы станете смеяться, когда очутитесь по ту сторону границы. Спокойной тебе ночи, приятного путешествия и удачи, милый мой Пабло. Ступай с Богом.

— О, мой друг! — потрясенно вымолвил Пабло. — А я-то думал, прости меня Господи, что ты предал меня. О, мой друг, мой друг! — он стал задыхаться и неожиданно разрыдался.

— Какой стыд! — упрекнул его мистер Лоу. — Так-то ты смеешься? Успокойся. Не время хныкать. Ступай, мой друг. Вытри нос и уезжай.

Дон Пабло схватил мистера Лоу за руку, крепко сжал ее, поцеловал, смочив в своих слезах.

— Бог вознаградит тебя! Ты спас меня!

Мистер Лоу обнял его за плечи и подтолкнул к двери.

— Я скажу, что ты сбежал под покровом ночи через окно. Счастливо тебе, Пабло. Дай знать, если опять обанкротишься.

Глава 18

Письмо

Три дня спустя мистер Лоу со своими двумя пленниками был в Париже. Он поехал в Пале-Рояль, чтобы найти аббата Дюбуа.

Он прибыл туда в два часа ночи, и аббат был уже в постели. Мистер Лоу, однако, настоял, чтобы его разбудили. В ночном колпаке, ворча и шипя, как злобная кошка, аббат был, тем не менее, обрадован неурочному посетителю.

— Черт побери, барон, неужели ваше дело не терпит до утра?

— Вы сами будете судить об этом, — был холодный ответ, в котором аббат, однако, заметил некоторое оживление, необычное для этого всегда бесстрастного человека.

Мистер Лоу скинул свою соболиную накидку и вытащил черный кожаный портфель с золотыми застежками и двумя сломанными печатями.

При этом лицо Дюбуа вытянулось, а глаза расширились. Он возбужденно сорвал с себя ночной колпак.

— Боже мой, что вы наделали, — прохрипел он. — Все-таки осмелились, несмотря на мои предупреждения?

— Ответ — здесь, — сказал мистер Лоу.

С этими словами он высыпал содержимое портфеля на постель.

— Все это должно было мирно уплыть в Мадрид под охраной посольских печатей. Но вместо этого очутилось у вас. Полностью.

Последнее не было правдой, так как мистер Лоу для своих личных целей изъял из портфеля письмо графа Орна.

Встревоженный аббат, не задавая больше вопросов, начал рыться в бумагах дрожащими руками. Когда он читал первый листок, его впалые щеки начали заливаться румянцем, а когда он дочитал последний, то засверкали его светлые глаза. Он осклабился:

— Pardieu![64] Вам повезло, — закричал он. — А ведь за эти сломанные печати вам могли сломать шею.

— Мне всегда везет, если я до этого хорошо посчитаю. А здесь, дорогой аббат, игра была верной, потому что впервые в жизни я использовал крапленую карту. Я же ехал не за господином де Порто-Карреро, а за беглым банкротом. Я перехватил его в Пуатье. Он ехал под видом слуги испанского аббата. Конечно, я задержал его, также как и его сообщников, аббата и еще одного господина. Конечно же, я проверил их багаж. В поисках ворованных денег, разумеется. Имея дело с преступниками подобного сорта, разве можно было не усомниться в том, что посольская печать не поддельная? Но вы видите, она оказалась настоящей.

— Лихо придумано.

— Ну, если ваше преподобие может, то пусть придумает лучше.

— Где уж мне. Сойдет и это. Сойдет и неплохо. Где арестованные?

— Господин де Порто-Карреро и его компаньон находятся в подвале Отель-де-Невер по выписанному вами ордеру. А банкрот, тот, к сожалению, сбежал ночью.

— А, этот тот испанец, для которого вы просили меня изготовить паспорт? Наверное, вы ужасно разозлились, что ему удалось уйти от вас?

— Конечно, разозлился. Но это неважно. Он свою роль отыграл. А без него, кстати, эти документы никогда бы к нам не попали. Так что мы перед ним в долгу. Мы должны помнить, что его нам послало Провидение.

Дюбуа закутался в халат, собрал в кучу бумаги и сказал:

— Пойдемте к Его Высочеству, господин Провидение.

Мистер Лоу отрицательно покачал головой:

— Нет. Доложите об этом вы, аббат. Я не хочу появляться в роли полицейского. Не стоит мое имя даже упоминать. Говорите обо мне как о вашем агенте, тем более, что так и обстояло это дело. Прощайте, господин аббат! — он поклонился и вышел.

Час спустя регент вышел после ужина, раскрасневшийся, в расстегнутом камзоле, и обнаружил в прихожей аббата, кутавшегося у камина в ночной халат.

Аббата раздосадовала веселость, читавшаяся на лице регента.

— Я здесь не для того, чтобы развлекать Ваше Высочество.

— А это лучше всего у вас получается, — Его Высочество икнул. — Ну, а какого черта вы тогда здесь?

Дюбуа показал на портфель.

— Я принес вам доказательство измены.

— В три ночи? Одно это с вашей стороны измена. Какой стыд! За такую жестокость вы никогда не получите кардинальскую шапочку. Никогда. И идите спать.

— Неужели Вашему Высочеству не угодно понять, что я здесь в такой час, потому что дело не терпит отлагательства?

Но регент выпил слишком много вина, чтобы быть способным понять это.

— Вот что не терпит отлагательства, так это то, что мне пора в постель. Идите к черту, аббат, с вашими изменами. Спокойной ночи.

Со смехом регент пошел в свою спальню, клича слугу. Аббат пылал от гнева, глядя ему вслед и жалея, что он потерял полночи, только чтобы увидеть такое вопиющее легкомыслие.

Он отомстил, однако, на следующее утро, когда закрылся с регентом в комнате, называвшейся зимним кабинетом, которая находилась в конце небольшой галереи. Там он разложил перед регентом бумаги посланника.

Его Высочество, свежевыбритый, надушенный и напудренный, бодрый и жизнерадостный, смотрел на огонь в камине, когда вошел аббат. Он хотел пожурить его за вчерашнее ночное вторжение. Неужели его преподобие, спросил он, был так невежлив, что не давал ему лечь в постель, или ему это приснилось. Однако он прекратил свое подшучивание, когда пробежал письмо Сельямаре. Когда он закончил читать остальные документы, то стал серьезным, как никогда. Его полное, свежее лицо было мрачнее тучи.

Чем закончилось дело Сельямаре, заслуга в разоблачении которого очень возвысила Дюбуа, описано в исторических книгах. Посланник короля Филиппа, пришедший учтиво потребовать возвращения ему его портфеля, был тут же арестован. Принадлежащие ему бумаги были тщательно изучены Дюбуа, который являлся государственным секретарем по иностранным делам, и Ле Бланом, государственным секретарем по военным делам. После этого принц был выдворен за пределы Франции. На следующее утро отряд мушкетеров отправился в Со, чтобы арестовать герцога и герцогиню Мен. Немало китайского фарфора было разбито буйной герцогиней, которая вставала на носки, чтобы хоть как-то преуменьшить свою низкорослость, и кричала, что она внучка великого Конде, в тщетной надежде остановить пришедшего за ней офицера.

— Вы можете арестовать меня, — заявила она, — но вы не можете заставить меня подчиниться.

Ее выслали из ее земного рая, как Еву, с иронией отмечали современники, и отправили в Дижон, где у нее было достаточно времени, чтобы остыть и обдумать происшедшее. И через несколько месяцев, подчинившаяся или нет, но она начала забрасывать регента письмами, в которых клялась ему в своей преданности.

Ее слабый герцог обливал свою жену грязью за то, что она надула его, заставив участвовать в этой дурацкой интриге. Он сидел теперь в крепости в Пикардии.

Что касается остальных, и тех, кто был в списке Сельямаре, и тех, кто предал регента своими личными обращениями испанскому королю, они были, за исключением успевших сбежать, схвачены и помещены в Бастилию в ожидании решения регента.

Графа Орна среди них не было, так как его письмо королю Филиппу осталось у мистера Лоу. Взяв его с собой, он поздним вечером того дня, когда регент начал вершить свое правосудие, отправился на носилках, которые несли четыре лакея в ливреях, к дому графини Орн на улицу Аржантей. Впереди его носилок шел человек с фонарем, освещавший дорогу. Возможно, от избытка осторожности он приказал доложить о себе как о господине дю Жасмине, прося принять его, несмотря на поздний час.

Как он и предвидел, она сразу поняла, кто скрывался под этим именем. Да и несложно было догадаться, что «господин дю Жасмин» звучало почти как «Джессами Джон». Не так просто было ей догадаться о причине его визита. Она была уже в постели, и некоторое время дрожь и сомнение не давали ей встать, чтобы выйти к нему.

Лакей ввел его в будуар графини, изящно обставленную полутемную комнату. Разукрашенные в стиле рококо стены были прикрыты темно-розовой парчой. Мебель была уставлена китайским фарфором. В углу стояли клавесин, обтянутый атласом, и арфа. На полу лежал толстый индийский ковер.

Она вышла к нему в пеньюаре из белого шелка, который покрывал ее от шеи до пят. Он как будто делал выше ее стройную фигуру. Ее каштановые волосы были распущены. Удивление и затаенная тревога светились в ее темных глазах, которые напряженно изучали его, пока он кланялся. Он был в высшей степени корректен.

— Вы любезно согласились принять меня, мадам. Мне кажется, что причина моего визита послужит оправданием для его неурочности. Если бы регент не задержал меня, то я пришел бы намного раньше.

Ее вопрошающие глаза продолжали смотреть на него в полном молчании. Она ждала. Он откинул полог своей накидки, показывая богатство своей одежды. Его камзол серого цвета был украшен узкой золотой цепочкой.

Наконец она заговорила, столь же корректная:

— Снимите ваш плащ и подсядьте к огню. Ночь холодная.

Он достал бумагу, потом снял свою накидку и треуголку и положил их на стул. Но он не стал садиться на диванчик изогнутой формы, на который она ему указала.

— Я пришел, чтобы вернуть свой долг, — объявил он. Она улыбнулась:

— Я не знаю за вами долга.

— Но я чувствую его за собой, тем не менее. Соблаговолите взглянуть вот на это.

Нахмурившись, она взяла бумагу. Складка на ее лбу углубилась по мере того, как она читала письмо своего мужа королю Испании. Потом она подняла на него растерянный взгляд.

— Я ничего не понимаю.

Кратко он посвятил ее в планы заговорщиков.

— Было написано несколько таких писем. Все они, кроме этого, попали в руки регенту. И их авторам повезет, если их не повесят. Это произойдет только в случае, если Его Высочество проявит необычную мягкость, что маловероятно, учитывая характер заговора. Из авторов этих писем спаслись пока только де Нель и Помпадур, которые бежали и которых сейчас ищут, а также господин де Орн, чье письмо мне удалось перехватить прежде, чем оно попало на стол регента. Остальные уже в Бастилии.

— Но… — она запнулась, не в состоянии найти нужные слова. — Ты так великодушен. Я не понимаю, зачем ты сделал это для графа Орна. Ты же ненавидишь его.

— Да, но я считал, что его любишь ты.

— И это послужило причиной?

— Этого было бы, конечно, достаточно. Но я уже сказал, что обязан тебе жизнью. И я рад, что могу вернуть долг.

— Жизнью? — глаза ее округлились. Их выражение смутило его.

— Ты же предупредила меня тогда о намерениях парламента.

— Ах, это! — она облегченно вздохнула. Казалось, она думала о чем-то другом.

— Я не преувеличиваю. Отдай это письмо своему мужу. Теперь мы квиты.

— К твоей радости, конечно.

— Естественно. Я всегда возвращал долги, — он помолчал и добавил: — Нет причины продолжать нашу встречу. Я советую тебе не говорить мужу, от кого ты получило это письмо. Позвольте покинуть вас, мадам, — закончил он, снова переходя к формальному обращению.

Он поклонился и подошел к стулу за своим плащом и шляпой, когда она позвала его:

— Минуту, Джон. Это письмо… Если выяснится, что ты перехватил его… Ты будешь скомпрометирован?

— Да. Но не бойся. Если ты не скажешь этого графу, об этом не узнают.

— Подожди. Но ведь скрывать измену тоже преступление? — она стала решительной. — Я не позволю тебе совершить его.

— Не позволишь? Ты не понимаешь, что это единственный способ спасти жизнь твоего мужа?

— Мужа! — презрительный изгиб ее губ и тон, которым она произнесла это слово, заставил его взглянуть на нее с удивлением. — Ты знаешь моего мужа. А ведь ты умеешь оценивать людей, Джон. Неужели ты думаешь, что я могла бы рисковать твоей жизнью из-за этого человека?

Удивление его еще усилилось, а потом сменилось чувством неловкости. Он вспомнил о словах леди Стэр, а также о том, как отзывалась о своем муже Маргарет, когда они ехали в ее карете к Пале-Роялю. Он ответил смущенно:

— Я сделал это не ради графа Орна, а ради тебя.

— Да? Ради меня. Рисковать своей жизнью, чтобы передать мне письмо, содержащее злобные замыслы этого никчемного человека. Хватит. Мне не надо такой жертвы. Во всяком случае ради графа Орна. Забери письмо.

— Но я умоляю тебя, подумай…

— Не о чем тут думать. О, я понимаю. Тебя шокирует отсутствие супружеской верности. Но есть более важные вещи в жизни. Это верность самому себе, собственному сердцу, душе и чести. И другая верность не может быть в ущерб этой.

Его лицо потемнело.

— Я с сожалением слушаю тебя, — сказал он, — и с неохотой.

— Тебе не хочется, чтобы я раскрывала перед тобой свою жизнь? Понятное желание.

— Нет, нет. Просто я надеялся, что ты счастлива.

— Счастлива? — она безрадостно засмеялась. — Меня всегда интересовало, что такое счастье.

Ее слава напомнили ему то, что он говорил когда-то своему брату: «Я однажды очень ненадолго испытал счастье, но оно появилось и тут же исчезло».

Это воспоминание усилило в нем ощущение неловкости.

— В общем, я не была счастлива со своими мужьями, — продолжала она, — но винить в этом мне надо только саму себя. Мне воздавалось за мою глупость. Когда-то, Джон, ты относился ко мне хорошо.

Волнение проступило на его бесстрастном лице.

— Когда-то я любил тебя, — произнес он, и краска выступила после этих слов на ее бледном лице.

— Как же ты обманулся во мне. Ведь меня привлекал тогда только внешний блеск.

Она опустилась на стул рядом с ним и, ссутулившись, продолжала. В словах ее слышалась затаенная горечь.

— Одного Неда Уилсона должно было хватить, чтобы навсегда избавить от тяги к мишуре. Но вот появился граф Орн, и я была такой дурой, что стала надеяться, что с ним моя жизнь может пойти на лад. Мой брат Стивен предупреждал меня. Ты помнишь Стивена. Он же был твоим другом. Но я пошла на поводу у своей глупости. И только выйдя замуж, я поняла, кто такой граф Орн: распутник и ловец удачи, животное, которое тянулось не ко мне, а к моим деньгам. Он считал меня очень богатой и не ошибся. Но мое богатство оказалось ему недоступным, оно было закреплено за наследником. Ты знаешь, у меня есть сын.

Это слово словно плетью хлестнуло по нему. Она увидела, как он вздрогнул и побледнел.

— Тебя это ранит? — спросила она с грустной нежностью, как бы извиняясь за нанесенную ею рану. — Ты не знал?

— Нет, — ответил он и спросил: — Это сын короля Вильгельма?

Боль в ее глазах показала, что он тоже больно ударил ее. Тень улыбки показалась на ее губах.

— А ты думал, что у меня были и другие любовники? Да. Это сын короля Вильгельма. Харпингтонское имение принадлежит ему. Я с него имею только ренту.

Он взял себя в руки.

— Поздравляю тебя с этим.

— Лучше посочувствуй мне за все остальное. Я все рассказала тебе, потому что я хотела, чтобы ты знал. Я хотела, чтобы ты понял, почему я не желаю помогать графу Орну. Но то, что ты сделал это ради меня, является для меня самым ценным. Только прошу тебя, не говори, что ты просто вернул долг. Признай, что это не совсем так.

Он не мог сопротивляться мольбе в ее голос:

— Возможно, это не совсем так, — согласился он.

— Ты думал порадовать меня, считая, что Орн мне дорог, — она встала. — Вместо этого… — она не смогла продолжать, задыхаясь от рыданий. Через минуту они стихли, и она продолжила спокойным голосом: — Прости меня. Твой поступок разбудил во мне чувства, которые, я думала, уснули навсегда. Хотя, конечно, ты можешь смеяться надо мной. Я была женой двух мужчин, любовницей третьего, но любила я при этом только одного, который не был мне ни мужем, ни любовником.

Ему стало ужасно больно и тоскливо.

— Ты говоришь так и хочешь, чтобы я верил тебе. Но когда ты могла выбирать, почему ты выбрала иначе?

— Я никогда не имела выбора. Ты забыл? — она резко повернулась к нему. — Ты забыл, что…

Она осеклась. Повернулась к камину и стала смотреть на огонь, чтобы он не мог видеть ее глаз.

— Что забыл? — спросил он.

— Что… — казалось, она не может подобрать нужного слова. Наконец она тихо произнесла: — Что ты убил моего мужа.

— И поэтому не поехала со мной в Голландию? Не отвечала на мои письма?

Она не отвечала, как будто сомневаясь. Наконец спросила:

— А этого мало? Что сказали бы люди?

— Люди! Что нам до них? И что бы они в конце концов сказали? Что я убил твоего мужа, потому что он для своей гнусной выгоды свел тебя с королем, да еще и посмеивался над этим, когда напивался.

Она избегала его взгляда.

— Это… это считалось только предлогом, — запинаясь, сказала она.

Он изумленно посмотрел на нее.

— И ты, ты в это поверила? Ты же всегда была смелой и честной перед собой, Маргарет.

— Возможно, мне надо действительно быть смелее и разрешить тебе уйти, — она посмотрела на него. — Давай не будем говорить больше об этом. Это ранит слишком сильно. Забери письмо, Джон. Я не хочу подвергать тебя опасности.

— Тут нет опасности.

— Не обманывай меня. Ты сегодня второй человек во Франции, близкий друг регента, принят при дворе, раздаешь миллионы. Но всего этого будет мало, если тебя обвинят в предательстве.

Он пожал плечами.

— Позволь мне рискнуть. Я привык рисковать. Я всю жизнь только и делал, что рисковал, и добился всего. И потом, подумай, что я сейчас с ним буду делать? Я уже сжег мосты. Не пойду же я к регенту со словами «вот письмо, оно выпало из пакета»? Это будет самоубийственный шаг. Он ведь сразу подумает, что я мог выронить и другие письма тоже. Так что я не смогу вернуть его.

— Понятно, — печально согласилась она.

— Отбрось свои страхи. Единственное, чем я рискую, что ты или граф Орн расскажете о моем воровстве, но на это, — добавил он с улыбкой, — вы не пойдете.

— Тогда, может быть, его лучше сжечь?

— Если пожелаешь. Но лучше сперва показать его графу, чтобы он был спокоен, что оно не попало в руки регента.

Она постояла в сомнении, потом развязала тесемку своего пеньюара и засунула письмо под него.

Его глаза, следившие за ее изящными движениями, стали голодными, а лицо исказилось, словно от боли.

Встретив его взгляд, она грустно улыбнулась ему.

— То, что ты сделал, Джон, очень великодушно. Ты обдумал все. Этот поступок достоин тебя.

— Это может считаться великодушным только в отношении графа Орна.

Она покачала головой.

— Не хочу лишать себя удовольствия сознавать, что это было сделано ради меня.

— Также как и я не мог лишить себя удовольствия, поступив иначе. Но, пожалуй, мне следует удалиться… Уже очень поздно.

Он ждал, что она подаст ему руку. Но она продолжала стоять неподвижно. Глаза ее были полузакрыты, губы дрожали.

— Вряд ли ты еще придешь сюда. И я не смею спросить об этом, но… Если ты когда-нибудь почувствуешь необходимость во мне. Хотя этого, конечно, никогда не произойдет. Но если все же… — она повела руками. — Нет такого, чего бы я не сделала для тебя, Джон.

Он подносил ее руку к своим губам, когда она резко отняла ее. Выпрямившись, он увидел, что она смотрит на него сквозь слезы.

— Джон, может быть, у тебя есть капля жалости для бедной одинокой женщины, которой ты очень дорог. Может быть, ты оставишь ей что-нибудь на память, о чем она могла бы думать и мечтать потом долгие годы. Обними меня, Джон, и прижми к себе хотя бы на мгновение. Перебрось мостик через пропасть между нами. Пожалуйста.

— Маргарет!

Он крепко сжал ее в своих руках, наклонил голову и поцеловал ее в трепетные губы.

— Через месяц будет пятнадцать лет с тех пор, как ты последний раз так обнимал меня, — прошептала она. — Мы были почти дети тогда. Ты помнишь?

— Спрашиваешь! — он еще раз поцеловал ее, до того, как она отстранила его.

— Теперь иди, — сказала она.

Он тут же подчинился.

— Прощай, Маргарет. Да поможет тебе Бог.

Она смотрела на него, пока он одевал свою накидку и шляпу. Потом он быстро вышел из комнаты. Долго вспоминал он после этого, как, в последний раз обернувшись, увидел ее печальное, бледное лицо и неподвижное, словно изваянное из мрамора, тело.

Глава 19

Честь графа Орна

Париж в тот вечер гудел от новостей, связанных с арестом принца Сельямаре и поисках других заговорщиков. Когда об этом услышал полковник де Миль, знавший об участии графа Орна в заговоре, он посчитал своим долгом предупредить Орна, чтобы тот успел скрыться. Он плохо представлял себе, где граф может находиться, и поэтому решил найти графиню, чтобы узнать об этом. Было уже поздно, но он считал дело столь важным, что готов был вытащить графиню из постели.

На улицу Аржантей он пришел около часу ночи. Он заметил, как из дома графа вышла высокая фигура, закутанная в плащ. Он подумал, что это Орн и крикнул:

— Эй, господин граф! Эй!

Не обращая на него внимания, человек сел в носилки, и его тут же подняли четверо мужчин и понесли от дома. Впереди шел слуга, фонарем освещавший им путь.

Покричав еще, но не получив ответа, полковник подошел к дому. Знакомый ему швейцар как раз запирал двери дома. Он сказал ему, что графа Орна нет в Париже, а что только что покинувшего их господина зовут господин дю Жасмин.

— Господин дю Жасмин! — повторил полковник. — Странное имя. Он искал господина графа?

— Нет, полковник. Он посетил госпожу графиню.

— Parbleu! — воскликнул де Миль, вложив в это слова всю силу своего удивления.

То, что он делал дальше, объяснялось его инстинктивным желанием получить информацию, которая может пригодиться. Он помчался догонять носилки. Фонарь слуги, освещавшего для них путь, был все еще виден во тьме. Полковнику казалось, что ему крайне выгодно будет выяснить, кто же под именем дю Жасмина посетил графиню в полночь.

Швейцар запер, наконец, двери, как он думал, на ночь. Однако не прошло и десяти минут, как в них громко постучали. На этот раз он встретил закутанного в плащ человека, который оттолкнул его в сторону, и, пройдя в дом, скинул свой плащ.

— Господин граф! — удивился швейцар. — А минуту назад сюда зашел полковник де Миль, и я сказал ему, что вас нет в Париже.

Орн не придал этому значения. Он был лихорадочно возбужден.

— Госпожа графиня? — отрывисто спросил он. — Она дома?

— Она уже легла, кажется.

Граф помчался по лестнице, ведущей в спальню, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Горничная его жены встретила его у дверей спальни, сказав, что госпожа графиня уже легла. Ответив ей что-то нечленораздельное, он взял со столика подсвечник и, не сняв шляпу, вошел в спальню.

Графиня лежала, откинувшись на подушки. Она все еще не могла прийти в себя после случившегося. Она приподнялась и повернулась, чтобы увидеть, кто так грубо нарушил ее покой.

— Ты! — воскликнула она. И если бы граф был внимательным человеком, он бы уже по тону, каким она произнесла это слово, понял, что никто не мог быть менее желанным гостем для нее сейчас. — Почему ты здесь? Что ты хочешь? Как ты смеешь так вторгаться сюда?

— Прости меня, — бросил он. Она заметила, что на лице его не было ни кровинки. — Не время. Раз я приехал в Париж, нарушив запрет, значит, вещь серьезная. Сейчас это вопрос жизни и смерти.

— Чьей жизни, интересно, и чьей смерти?

— Чьей? Mordieu! Моей! Чьей же еще? Я в смертельной опасности. Так что извини, что потревожил тебя.

— И по этой причине ты даже шляпу с головы не снял?

— Дело сейчас не в шляпе, а в самой голове.

— Пока она еще при тебе, может быть, ты ее откроешь? Все же…

— Да черт с ней, со шляпой! — он стянул ее и отбросил от себя. Его послушание могло бы удивить ее, если бы она уже не знала, какова причина его панического приезда. — Меня ищут. Я затянут в заговор, сплетенный Менами и этим дураком Сельямаре. Ты, наверное, слышала, что его раскрыли. Сельямаре, Мены и кое-кто еще уже арестованы. Все доказательства в руках регента. Среди них и мое письмо, которое меня заставили написать королю Испании. Если я не смогу где-то спрятаться, то я погиб.

— А почему же ты сюда-то явился? В Париж?

Минуту назад он еще мог контролировать свой страх. И делать вид, что он способен противостоять известной ему опасности. Но сейчас он из последних сил, прерывающимся голосом смог ответить ей:

— Я… Я должен был вернуться сюда. Мне нужна твоя помощь. У меня нет денег. Они нужны мне, чтобы скрыться. Ради Бога, не смотри на меня так, Марго. Сейчас не время. Я знаю, я виноват перед тобой. Это все мой проклятый характер. Но, несмотря ни на что, я любил тебя, Марго, и, если ты поможешь мне сейчас в этой отчаянной ситуации, то я клянусь Богом, что не доставлю тебе больше огорчений. Наша разлука будет только временной, и…

— Вот этого я и боюсь, — перебила она его. Еле заметная улыбка дрогнула на ее губах. — Будущего не существует. Есть только прошлое. И я хорошо знаю тебя. Как только опасность минет…

— Не говори так, Марго. Не говори так!

— Ты прав, так говорить нет никакой необходимости. Лучше спросить у тебя, что ты можешь мне предложить в обмен на помощь, кроме этих пустых обещаний?

— Боже мой! — вскричал он. Ярость опять начала бушевать в нем. — Ты понимаешь, что ты говоришь? Как ты можешь валяться в постели, когда жизни твоего мужа угрожает смертельная опасность? Не забывай, я ведь твой муж.

— А ты сам-то помнишь об этом?

— Да! — заорал он, разъяренный ее спокойствием. — И у меня есть супружеские права. Например, право потребовать у тебя то, что я только что скромно просил.

Она улыбнулась, глядя на его красное перекошенное лицо с горящими глазами.

— Я повторяю, я могла бы попросить у тебя чего-то большего, чем пустые обещания. Но я не буду. И не подумай, что я напугана твоими угрозами. Ты получишь то, в чем нуждаешься, потому, что я так хочу.

Он посчитал благоразумным успокоиться. Тон его стал примирительным.

— Я благодарен тебе, Марго. Я знал, что у тебя доброе сердце.

Она встала из постели и, подойдя к столику, выдвинула ящичек в поисках ключей. Она стояла между ним и подсвечником с горящими свечами. Через ее ночную сорочку просвечивало тело. Его вид разбудил в нем чувственность, которая возобладала даже над его страхом. Он подавил вздох. Голос его стал мягким и ласкающим.

— Как ты прекрасна, Марго!

Эти слова и их тон заставили ее вздрогнуть. Она поспешно отошла к стене, так что между ними оказался высокий секретер, скрывавший ее до плеч. Она наклонилась, вставляя ключ. Ему были видны только ее каштановые волосы.

Он шагнул к ней. Голос его был тихим, умоляющим.

— В конце концов, моя дорогая, из-за чего нам ссориться? Мы, конечно, разные люди. Но это не должно нам мешать. Ведь мы в душе понимаем друг друга. Я никогда не говорил тебе, какие ты во мне вызываешь чувства. Может быть, я совершал глупые поступки. Да, я признаю это. Но если б ты только знала нежность моих чувств к тебе, то была бы терпеливее ко мне. Я люблю тебя, моя дорогая, очень сильно. Когда я тебя впервые увидел, я понял: эта женщина будет моей.

Он подходил к ней все ближе, говоря это. Между ними оставался только секретер. Она испытывала к нему сейчас огромный страх, такого страха она никогда не знала. К горлу подступил комок. Она изо всех сил пыталась скрыть волнение и тот ужас, который потряс ее при мысли, что сейчас она всецело в его власти.

Из ящика секретера она достала стопку золотых монет и кипу банкнот. В потаенном углублении под этим ящиком лежало письмо Орна к королю Филиппу. Ее пальцы уже нащупывали пружину, которая открывала доступ к нему. Она собиралась отдать ему это письмо и тем избавить его от его самых больших опасений, но вдруг поняла, что это письмо дает ей большую власть над ним.

Она выпрямилась, смерила ею строгим взглядом и, стараясь говорить спокойно, произнесла:

— Здесь тысяча луидоров. Это все, что у меня сейчас есть. На первое время тебе должно хватить, — она положила деньги на секретер. — Возьми их и уходи.

Он засунул золотые монеты в один карман, банкноты в другой. Его глаза напряженно смотрели на нее.

— Я, значит, напрасно открывал тебе сердце? «Возьми и уходи», да? Выгоняешь, как собаку. А что, если я не уйду? Я, как-никак, имею в этом доме некоторые права.

Голос ее был тверд и холоден:

— Возможно. Но ты забываешь, что тебя ищут. И это последнее место, куда ты должен был прийти, и первое, куда придут они, когда обнаружат, что тебя нет в Со.

— В Со?

— А ты там не был? И разве все, кто был в Со, уже не арестованы? Если они преследуют тебя, то скоро явятся сюда.

Он на мгновение смутился, но тут же нашелся и с презрением ответил:

— Как же, явятся! В такое время! Даже им надо когда-нибудь поспать.

— Ты хочешь обмануть себя этим? — она решила рискнуть. — Барон де Нель тоже был участником заговора, не так ли? И он бежал из Со, как только туда просочились первые слухи о провале. Как и ты, он поехал в Париж. Так вот, лучники вытащили его из постели вчера в три часа ночи.

Страх, исказивший его лицо, показал ей, что она попала в точку.

— Тысяча чертей! Это правда?

Это была ложь. Но он успел научить ее, что можно лгать для своих целей.

— А откуда же я тогда узнала, что де Нель участвовал в заговоре? Теперь-то ты понял, что каждую минуту за тобой могут явиться? Иди, иначе ты затянешь веревку на своей шее собственными руками.

Он вздрогнул, представив себе это зрелище. А она решила к кнуту страха добавить еще и приманку для его жадности.

— Не теряй времени. Скажи мне, где ты будешь, и я отправлю туда еще денег.

У него пропало желание оставаться. У него вообще пропало всякое желание, кроме желания побыстрее унести ноги. Она права, признал он, грязно выругавшись. А потом, любезно поблагодарив ее за деньги в надежде получить еще, он надел шляпу и отбыл. У нее кружилась голова от испытанного ею страха и отвращения.

Когда он вышел на улицу, начался снег. Закутавшись в плащ, он пошел к улице Сент-Оноре. Попав на эту всегда людную улицу, он, подумав, повернул на запад и побрел через весь город в предместье Сент-Филипп дю Руль. Он подумал, что самое безопасное для него было бы переночевать у своего друга де Миля.

Несмотря на поздний час, ему не пришлось долго ожидать у двери. Ее открыл почти сразу же сам де Миль. Он был полностью одет и держал в руке свечу, рукой прикрывая ее пламя от сквозняка.

Он выругался от удивления.

— Это ты, граф? Входи, входи. Я сам только что вернулся. И, кстати, из-за твоих дел.

В вестибюле граф стряхнул снег со своего плаща и шляпы.

— Моих дел?

— У меня есть для тебя новости. Но пойдем наверх.

Он пошел вперед, высоко подняв свечу.

Наверху, в обшарпанной комнате, которая напомнила Орну о его последней, так неудачно закончившейся, встрече с Катрин Лоу, полковник налил ему стакан бургундского, в которое еще добавил бренди.

— Это согреет тебя. А тебе сейчас необходимо согреться.

Орн с радостью взял стакан, думая, что де Миль говорит о холоде в его комнате. Угли в камине давно остыли. Он отпил половину стакана и вытер рот.

— Ну, какие у тебя новости?

— Для тебя плохие, — полковник помолчал. Потом решительно объявил: — Тебе наставили рога. Вот такие новости.

Орн раздвинул свои полные губы в каком-то подобии улыбки.

— Да ты пьян, де Миль. Я таких шуток не люблю.

— Шутка! Слушай, приятель, ты знаешь, что этот заговор де Менов лопнул?

— Конечно. Я успел удрать из Со как раз вовремя, пока меня не схватили. Ну и что из этого?

— Сейчас узнаешь. Я пошел на улицу Аржантей. Узнать, где тебя найти, чтобы предупредить. Как раз, когда я подходил туда, а было это за полночь, из дома выскользнул человек, которого я сперва принял за тебя. Привратник сказал мне, что он был у графини. Назвался он дю Жасмином. Ну я как твой друг, для твоего же блага, захотел узнать, кто это на самом деле. Уж больно странное имя он назвал. Пошел за носилками. И куда его принесли, угадай? В Отель-де-Невер! Этот человек, который полночи провел у твоей жены и назвался вымышленным именем, это твой дорогой друг Ла. Думаю, выводы ты сделаешь сам.

Орн стоял очень спокойно. Лицо его побледнело, но оставалось непроницаемым. Первым делом он вспомнил о том, как Катрин Лоу рассказала ему, что графиня Орн выдала Лоу намерения парламента. В это он тогда поверил. Но вот в любовную связь между Лоу и графиней, которую подозревала Катрин, он тогда не поверил, хотя и притворился, что верит, для своей выгоды. Но после рассказа де Миля он припомнил презрительный тон графини в ответ на его мольбы. И все стало на свои места. Эта изменница, еще содрогаясь после объятий своего любовника, спровадила его, мужа, из дома с полным равнодушием к тому, что ему угрожало.

Страстные, мстительные слова сорвались с его губ:

— Я убью этого негодяя. Убью собственными руками. Я не такой человек, которого можно обесчестить.

— Вот и правильно. Подумай о твоей чести.

Граф, мерявший комнату шагами, был слишком расстроен, чтобы задуматься, не посмеивается ли над ним полковник, который многое знал о нем.

— Шустрый парень этот твой шотландец, проворный и с юмором. Пока ты пытался соблазнить его жену, он соблазняет твою. Если бы дело касалось не тебя, а другого, я бы даже восхитился его лихостью.

— Ну и восхищайся! — рявкнул Орн. — Черт бы вырвал твой поганый язык, — он в ярости продолжал ходить из угла в угол. — Я убью эту отвратительную собаку. Убью его. Но сперва я поговорю с графиней. Так поговорю, что эта шлюха до конца жизни запомнит.

Так рассчитывал оскорбленный граф Орн. Но после мучительной бессонной ночи в квартире де Миля, когда он на следующее утро явился на улицу Аржантей, то наткнулся там на отряд военной полиции, который искал его.

Ему даже не разрешили повидать графиню и взять с собой то, что он просил. Его бросили в карету и повезли в Бастилию.

Он, конечно, боялся самого худшего. И только через несколько дней с удивлением узнал, что его арестовали не за участие в заговоре, а всего лишь за нарушение запрета регента. Расследование, проведенное в Со, выяснило, что он тоже был там, то есть менее чем в пятидесяти лье от Парижа, как ему было приказано. Поэтому был выписан ордер на его арест, его разыскали на улице Аржантей и посадили в тюрьму без всякого суда. Он вздохнул с облегчением, хотя и был удивлен. Ему не терпелось отомстить за себя. Но он вспомнил, как кто-то сказал, что месть — это блюдо, которое лучше есть холодным. И он решил, что так действительно будет лучше.

Глава 20

Общественный долг

Достижения лаэрда Лауристонского в сфере финансов превосходили все, известное до него, но и они должны были померкнуть в сравнении с тем, что он собирался предпринять дальше.

Возможно, в реализации своих гигантских планов он находил утешение от сердечной боли, которую испытывал после встречи с графиней Орн. Не исключено также, что, после того, как она открыла свои чувства к нему, он стал питать надежду если и не на возобновление их прежней близости, то хотя бы на то, что достижение им головокружительных высот в экономике заставит ее тайно гордиться им. Это чувство встречается довольно часто. А может быть, все объяснялось еще проще — его безграничным честолюбием, которое удовлетворилось бы только тогда, когда вся экономика Франции оказалась бы в его крепких руках. Скорее всего, однако, его невероятную активность вызывали все три названных стимула и можно только гадать, какую часть составлял каждый из них.

После заключения ее мужа в Бастилию, чему она обрадовалась как избавлению, графиня Орн покинула Париж, ее дом на улице Аржантей был закрыт, и мистер Лоу узнал от леди Стэр, что она поселилась в Дордони, в приобретенном ею замке. Он подумал, что ее отъезд вызван не только арестом графа, но и благоразумием в отношении его самого. Он признал это справедливой, хотя и жестокой мерой, и целиком погрузился в свою работу.

Таким образом, в то время как граф Орн сгорал от ненависти в Бастилии, герцог де Ноай и члены парижского парламента злобно наблюдали за деятельностью удачливого иностранца, а Катрин Лоу разрывалась между светскими развлечениями и ревнивыми размышлениями о своем муже, отблеск величия которого вызывал все растущее уважение к ней в beau monde, яркая звезда лаэрда Лауристонского поднималась к своему зениту.

Теперь он держал монополию на торговлю Франции с Америкой, Азией и Африкой. Он увеличил свой флот до семидесяти кораблей. Он начал ввоз канадской кожи и владел также монополией на соль и табак.

Но, поскольку все его богатство держалось только на разработанной им системе кредита, которую плохо понимали остальные, он понимал, насколько это ненадежно. Он решил получить для себя еще больше полномочий. Главной целью для него стал пост генерального контролера финансов, на котором пока находился д'Аржансон.

Предварительным условием для этого был контроль над чеканкой монет. Он сделал регенту головокружительное предложение взять на себя выплату общественного долга, размер которого, достигавший полутора миллиардов ливров, требовал от казны выплат в виде ежегодных процентов восьмидесяти миллионов. Теперь мистер Лоу посчитал, что его кредит достаточно силен, чтобы выдержать этот груз. Только от человека, известного своей финансовой мудростью, регент мог согласиться выслушать серьезно такое предложение.

Когда Его Высочество пришел в себя, то дал разрешение ознакомить его с деталями плана, а также пригласил д'Аржансона принять участие в их обсуждении.

Закрывшись с ними в Пале-Рояле одним августовским днем, мистер Лоу, легко играя цифрами, отбивал все их возражения, пока и у герцога, и у генерального контролера головы не пошли кругом.

Его предложение сводилось к тому, что он брал на себя этот долг, и за это казна позволяла ему сбор налогов в стране, а также платила три процента годовых от стоимости долга, что составляло пятьдесят миллионов, то есть он экономил государству тридцать миллионов. Он же, в свою очередь, выпускал банкноты на сумму, равную сумме долга. Их должны были в установленном порядке раздать кредиторам государства и таким образом выкупить долг.

Для начала, сказал он, он выпустит сто тысяч банкнот по пятьсот ливров каждая. Регент выпятил нижнюю губу, сомневаясь, разойдется ли такое количество. Но мистер Лоу сказал, что он придумал наживку, которая должна будет притянуть публику. Это была наживка, основанная на отсутствии выбора.

Монополистическая сеть, объединившая крупнейшие компании в одну — Индийскую, привела к тому, что единственным другим местом, куда можно было инвестировать капитал, оставался государственный долг. Поскольку этот долг брала на себя все та же Индийская компания, обладающие капиталом члены общества, рантье, не имели иного выхода, кроме как вкладывать свои деньги в выпущенные акции, если они, конечно, хотели и дальше продолжать стричь купоны. Схема поражала своей простотой.

Убежденность регента переросла в энтузиазм, и он дал свое согласие.

Тщетно д'Аржансон, от возмущения лишившись даже своего обычного красноречия, пытался противостоять этому плану. Перед ним встала отчетливая перспектива лишиться права на сбор налогов и, таким образом, у него, генерального контролера финансов, не оставалось, собственно, никаких финансов для контроля.

— Ваше Высочество, неужели вы не видите, что происходит подмена государства Индийской компанией? Ведь вы фактически превращаете долги государства в акции компании господина Ла. Вы также забываете об интересах тех, кто вложил деньги в организацию сбора налогов. А они имеют от нас двенадцать процентов годовых. Теперь их дивиденды, получается, будут произвольно снижены до трех процентов?

— Не произвольно, — сказал регент. — Вы исходите из того, что они будут обязаны реинвестировать средства в акции компании. Но никто их не станет к этому принуждать.

— Мне кажется, господин Ла однозначно доказал нам, что у них не останется выбора. Если произойдет то, чего он добивается, то Индийская компания станет единственным объектом для инвестиций во Франции, и как раз на это господин Ла и рассчитывает. Огромный капитал в полтора миллиарда фактически окажется вложенным в акции его компании. И Ваше Высочество полагает, что рантье останутся довольны, когда по необходимости произойдет резкое падение выплат их дивидендов?

Регент вопросительно посмотрел на улыбающегося мистера Лоу, предлагая ответить ему самому.

— То, что вы предполагаете, маркиз, не является обоснованным. Три процента годовых, которые государство заплатит компании за передачу ей его долгов, будут составлять сорок восемь миллионов. Сбор налогов принесет, как вы знаете, еще шестнадцать миллионов. А то, чего не достает до восьмидесяти, которые сейчас получают владельцы долговых обязательств, они получат за счет самой компании.

— Это, — в ярости сказал маркиз, — дом на песке.

— Простите, маркиз, но до сих пор он не упал и не упадет до тех пор, пока будет существовать торговля.

— У меня нет такой уверенности, — смуглое лицо д'Аржансона пылало негодованием. — То, что ваша всеохватывающая компания будет делать, это пока из области мечтаний. И я скажу вам, сэр, и вам, монсеньер, если позволите, что передавать всю торговую монополию в руки государства означает ставить эксперимент с непредсказуемыми последствиями. Вы убираете главный стимул для торговцев, который является основой общественного богатства, — конкуренцию. Опытные торговцы будут заменены не имеющими опыта служащими, назначенными господином Ла. Последует спад торговли, а затем и производства.

— Я как будто слышу слова, — сказал мистер Лоу, — бывшего канцлера д'Агессо. Вы, наверное, еще не успели забыть, маркиз, что когда он приводил те же самые аргументы, единственный голос против принадлежал вам?

— Не совсем так, — возразил ему д'Аржансон. — Я поддерживал вас только в отношении банковской системы. Никто не предвидел такого огромного всеохватывающего монстра, как ваша компания. И я заявляю, что это сумасшествие — подвергать страну опасностям, которыми чреват отход от общепринятой финансовой практики. Я предсказываю катастрофические последствия.

— Сходные аргументы приводились и против моей банковской системы. Их ошибку показала практика, она же в будущем покажет ошибку и ваших слов. Не забывайте, что я сразу снимаю с государства почти половину его ежегодных выплат по обслуживанию долга.

Этот последний аргумент перевесил все построения д'Аржансона, хотя его самого и не смог переубедить. Его неприязнь к мистеру Лоу сильно возросла после такого удара как по его карману, так и по его гордости. Его Антисистема теперь была обречена на разорение. Кроме того, он терял право на сбор налогов.

Вспоминая, как он один против всех защищал банковские идеи Лоу, д'Аржансон смотрел теперь на шотландца, как на змею, пригретую им на своей груди. Униженный вдвойне, и как финансист, и как юрист, он в тот день вышел из Пале-Рояля смертельным врагом мистера Лоу.

Позднее, когда мистер Лоу, придя в Отель-де-Невер, объявил о победе своему брату, тот отнесся к ней без восторга. Он встретил рассказ боязливыми возражениями, сходными с аргументами д'Аржансона, но высказанные с гораздо большей откровенностью.

Осторожный, уравновешенный младший брат был в ужасе перед невиданным размахом предстоящих дел. Давно зная о планах, вынашиваемых старшим братом, он надеялся на благоразумие регента, который должен был их отвергнуть. Он едва мог поверить, что азарт игры захватил регента настолько, что победил его врожденную осторожность.

Он хмуро сидел в кресле, и рассказ брата о победе заставлял его хмуриться все сильнее. Вместо радостных восклицаний, которые мистер Лоу, как он считал, вполне заслужил, он услышал от Уильяма только тихий стон.

— Пугает меня это все, — сказал он.

— Да ты, кажется, не понял меня. Короче говоря, я заменяю старый, умирающий кредит новым и жизнеспособным.

— И сколько он, по-твоему, проживет под таким ужасным грузом в два миллиарда? И это к тому, что мы уже успели нахватать. Да он нас просто раздавит.

Мистер Лоу засмеялся.

— Кассандра[65], предсказывающая гибель Трои.

— Надеюсь, я не похож на Кассандру, которой не верили обреченные.

— Обреченные! Да ты подумай как следует, Уилл. Как только выйдет указ, мы сможем соединить в одно целое банковское дело, торговлю и управление всеми финансами Франции. У нас в руках будет самая большая финансовая власть, которая когда-либо существовала.

— Вот это-то и пугает меня: управлять всем этим будет крайне сложно. Сможешь ли ты?

— С твоей помощью, Уилл.

— На мою помощь ты, конечно, можешь рассчитывать. Я отдам делу все свои силы. Но тебе же будет нужно больше, гораздо больше сил. Боже! Куда эта дорога приведет нас? Хотелось бы узнать хоть что-нибудь обнадеживающее про Луизиану. До сих пор Миссисипи не дает прибыли. И даст ли когда-нибудь? Ты улыбаешься, Джон? Думаешь, я трус, да? У меня просто не такие нервы, как у тебя, игрока.

— Признай, по крайней мере, что на такие ставки я еще не играл.

— Это да, Джон. Ты чертовски силен в рассчитывании ходов. Но, ради Бога, ответь, — простонал он, — почему ты не удовлетворишься достигнутым. Есть ли предел твоей жадности?

— Жадности! — мистер Лоу расхохотался. — В чем ты видишь жадность? Да, я ворочаю миллионами, но что я взял лично для себя? Что я купил лично для себя, если не считать дома в Германде поблизости от Брие? Да и это я сделал для Катрин, чтобы она могла воображать себя владелицей замка. Этот мой образ жизни в Париже? Но я мог бы так же жить и на те деньги, что у меня были, когда я только сюда приехал. Это не жадность, Уилл. Это страсть к игре. Она для меня все. И, — добавил он с неожиданной серьезностью, — таким меня и надо принимать. И не надо меня за это корить.

— Да не корю я тебя. Я боюсь, что у нас сорвется все дело.

Мистер Лоу пожал плечами.

— Солдат знает, что рискует жизнью. Это не мешает ему оставаться солдатом. Человек — хозяин своей судьбы. Нужно уметь ставить на карту все.

— Ладно. Поглядим, что из всего выйдет.

— Может быть, неплохо выйдет.

— А ты не думаешь, что строишь на песке?

— Песок превратится в камень, как только потекут товары из-за океана.

— А они успеют?

— Должны.

Уилл вздохнул и наморщил лоб. Он заговорил с сильным шотландским акцентом:

— Ты должен совершить чудо, как Моисей, добывший из камня воду.

— С той только разницей, что он добыл воду, а я добуду золото. Но пока следует еще поработать, чтобы быть готовыми к выходу указа.

Указ был обнародован в конце месяца и утвержден парламентом со скрытым неодобрением. Согласно ему отменялась существующая аренда на сбор налогов, и право сбора передавалось Индийской компании. Тем, кто вложил деньги в организацию сбора налогов, они возвращались. Аналогичным образом возвращались деньги и владельцам государственных обязательств. Держатели всех этих ценных бумаг должны были явиться в казначейство, где им выдавали квитанции, на которых указывалась сумма. Эту сумму они могли, не откладывая, получить в Индийской компании по желанию золотом или банкнотами.

Принимая во внимание, что денежная надбавка тем, кто предпочтет банкноты, остановит на них выбор большинства, регент согласился с требованием Лоу увеличить их выпуск. Эти банкноты затем должны были уничтожаться при продаже на них очередной серии акций Индийской компании.

Глава 21

Соблазн

Перед самым выходом указа, делавшего Джона Лоу фактически главным управляющим Франции и вручавшего ему неограниченную власть, граф и графиня Стэр нанесли лаэрду Лауристонскому и его супруге визит по довольно серьезному поводу. Эта встреча, принимая во внимание общественную значимость ее участников, могла считаться официальной.

Мистер Лоу оказывал теперь слишком большое влияние на политику страны, в которой жил. В его руках находилась вся торговля Франции и ее колоний и, таким образом, примирение с ним было желательным не только для отдельных людей, но и для целых государств.

Свидетельством тому были указания, полученные графом Стэром от его правительства. Он принес предложения об укреплении торговых отношений между Англией и Францией. Кроме общих пожеланий английское правительство делало также и конкретные шаги навстречу. Так, оно отменяло, в частности, запрет для мистера Лоу на въезд в страну.

Мистер Лоу выслушал эти предложения с полном вниманием и благосклонностью, внутренне оставаясь совершенно спокойным.

Однако рассказ графини Стэр оставил мистера Лоу спокойным только внешне. Ее новости взволновали его крайне сильно. Ее родственница, графиня Орн, рассказала она, только что приехала в Париж из Дордони, чтобы встретиться с лордом Стэром и уладить дела в отношении своей недвижимости в Англии.

— Вряд ли она пробудет долго и будет принимать участие в приемах, учитывая, что ее ужасный муж до сих пор в тюрьме.

Она посмотрела на мистера Лоу, словно ожидая его комментариев. Ее близко сидящие глаза внимательно изучали его бесстрастное лицо. Он ограничился только легким кивком головы, и она продолжала:

— Госпожа Орн уверяла меня, что вы ее старый друг. Еще с тех времен, когда был жив этот негодник Красавец Уилсон.

Лукавая улыбка на ее лице при этих словах была ему крайне неприятна. Строгое выражение его лица вызвало у нее вздох.

— Случилось то, чего я так боялась. Бедняжка оказалась так же несчастлива со своим вторым мужем, как и с первым. Я очень хочу, чтобы она уехала из Франции домой, в Англию, и я подумала, что вы, ее старый друг, могли бы помочь мне убедить ее принять такое решение. Надеюсь, ваше влияние окажется решающим в том, что все мы, ее друзья, так ей желаем.

— Боюсь, ваше сиятельство сильно преувеличивает степень моего влияния на графиню, — сухо ответил он.

— Не могу себе это представить, мистер Лоу. По крайней мере, вы обязаны попробовать, если, конечно, — на ее лице снова показалась ненавистная ему улыбка, — вы сами не предпочитаете, чтобы она оставалась во Франции.

— Не могу понять, почему ваше сиятельство считает, что я могу в этом вопросе иметь какие-либо предпочтения?

— Ах! — улыбка превратилась в смех. Его визгливость привлекла к ним внимание Катрин, беседовавшей с графом, и мистер Лоу поразился бледности ее лица.

— Что вы находите во всем этом смешного, леди Стэр?

Ее сиятельство лукаво подмигнула.

— А это секрет, моя дорогая. Мудрая жена не должна лезть в тайны своего мужа.

— Леди Стэр признает, что у нее мудрость отсутствует, — пошутил его сиятельство.

Катрин не обратила на эту шутку внимания. Ее глаза остановились на лице мужа. Она находила подозрительным его каменное спокойствие. Но она молчала о своих подозрениях до тех пор, пока гости не удалились.

— Лорд Стэр сказал мне, что графиня Орн возвратилась в Париж, — сказала она, дрожавшим от напряжения голосом. — Это и есть забавная тайна леди Стэр?

— Да, она по-дурацки назвала это так.

Она с неприязнью улыбнулась:

— Я удивлена нахальством этой дамы, появляющейся в Париже, в то время как ее опозоренный муж находится в Бастилии.

— Разве Далримпл не сказал тебе, что она приехала по делам своей недвижимости в Англии?

— Да, сказал. И даже уточнил, что ее поместье в Англии называется Харпингтон. А я и не подозревала. Разве не таков был титул твоей любовницы, которая потом стала любовницей короля Вильгельма?

У него все поплыло перед глазами. Каким-то чудом он смог сохранить обычную невозмутимость.

— Ты всегда знала, что я женился бы на ней, если бы у меня была такая возможность. Но то, что она была моей любовницей, — это ложь. Ты во многих женщинах видела моих любовниц, Катрин, и я всегда старался развеять твои подозрения, какими бы необоснованными они ни были. А по поводу Маргарет Огилви я тебе скажу, что это самая подлая клевета из всех.

— А почему ты так стараешься защитить именно ее?

— Твои подозрения питаются плодами твоей фантазии, Катрин.

— Подозрения! Эти подозрения питает не моя фантазия, а ты сам. Почему ты никогда не говорил мне, что эту женщину зовут Маргарет Огилви? Что ты скрываешь, если тебе нечего скрывать? К тому же она имела наглость приезжать сюда — в мой дом! А ты говоришь, подозрения! — она горько рассмеялась. — Знай, что это мое подозрение разделяет и граф Орн. И это для него не подозрение. Он в этом убежден и еще заставит тебя ответить за это. Кстати, не из-за этой ли женщины ты тогда убил Эдуарда Уилсона?

— Убил! — он вышел из себя. — Зачем же ты ехала в Амстердам к соблазнителю и убийце? Веря во все это, ты тем не менее поехала за мной.

— Я любила тебя, да простит мне Бог эту глупость. Я поехала за тобой, потому что ты нуждался во мне тогда.

— Ты поехала, чтобы утешить меня? — его губы дрогнули. — Чтобы утешить меня сообщением, что любимая мною женщина стала любовницей короля?

— Чтобы излечить тебя от страсти к этой девке. Ты должен был отказаться от нее сам, если бы в тебе была хоть капля гордости. Я хотела заботиться о тебе в твоей ссылке. Бог знает, что все эти годы ты так обращался со мной, что я хотела умереть, — потом в неожиданном порыве страсти она крикнула ему: — Иди к этой женщине. Иди! Она здесь, в Париже, и ждет тебя. А зачем же еще она явилась? Ты думаешь, я не понимаю, что все эти консультации с лордом Стэром только повод. Иди к ней сейчас же. Иди!

Она бросилась из комнаты. Он не сделал попытки удержать ее, понимая, что убедить ее в чем-то сейчас невозможно.

Он остался в комнате в состоянии сильного душевного волнения. Подобное чувство он уже испытывал за те двенадцать лет, что они провели вместе, но сегодняшнее было самым сильным. Подавляемая ярость, а отчасти и сознание того, что приехала Маргарет, вызвали это волнение. Соблазн увидеть ее возник бы у него в любом случае, но после жестоких слов Катрин чувство долга перед ней, и так-то слабое, пропало практически совсем.

В таком настроении он вошел в свой кабинет, где его уже ждали брат и Ангус Макуэртер.

— Мы пришли, Джон, по поводу выпуска новой серии акций. Я разработал те идеи, которые мы с тобой обсуждали, и принес на твой суд. Проверь, все ли правильно, потом укажи сумму, на которую следует выпустить банкноты, и Ангус передаст Банку указания.

Мистер Лоу, сев за свой стол, склонился над листом бумаги, принесенным его братом. Цифры плясали перед его покрасневшими глазами. Он провел ладонью по лбу, как бы пытаясь отбросить мысли, не относящиеся к делу. Потом дважды перечитал документ.

— Все правильно, по-моему, — сказал он, возвращая бумагу.

Брат пристально смотрел на него.

— Джон, что с тобой! Ты болен?

— Болен? Нет.

— Но сумма. Ты же не назначил сумму.

— Ах да, сумма, — он попытался подумать об этом, но понял только, что думать он сейчас не в состоянии. К счастью, он припомнил, что вместе с регентом они решили не наводнять рынок бумагами сразу. — Давай назначим сумму в полмиллиарда. Для начала хватит. Это треть всего долга, правильно?

Он написал это число внизу документа и снова вернул его.

— А условия? — спросил Уильям. — Сохраним прежние? Банкноты можно будет приобретать сериями? Вчера ты выразил какие-то сомнения.

— Да? — он поднял на брата тусклый взгляд. Он попытался вспомнить, какие он накануне испытывал сомнения, но не смог и только неуверенно покачал головой. — Да нет, я думаю все в порядке. Делаем, как договорились. Завтра с утра можешь дать объявление, Ангус. Готовься к столпотворению.

— Буду готов, мистер Лоу, не беспокойтесь.

Они вышли от него, и он крепко задумался. Но думал он не о гигантской операции, которая начиналась завтра. Если бы он подумал о ней, то не смог бы не заметить, что совершил первую свою ошибку в расчетах. Ошибку, несшую в себе зародыш катастрофы.

Но мысли его маятником раскачивались от Катрин к Маргарет, от отстранения к томлению, и чувство к одной усиливало обратное чувство к другой. Катрин обвинила Маргарет в том, что она его любовница. И страсть, с которой она сделала это, вызвала в нем ответную страсть сделать это правдой.

Ничем другим Катрин не могла бы еще более усилить его томление по Маргарет. Консультации со Стэром, говорила Катрин, не более чем повод приехать в Париж, поближе к нему. Может быть, и так. Он не был уверен в этом, даже когда перед его глазами появилась мерзкая улыбка леди Стэр. Но он хотел в это поверить.

Если верить Катрин, то подлец Орн думал о нем то же, что и она. Значит, его жена и муж Маргарет имели одинаковые грязные мысли. И если бы он поддался сейчас соблазну, который одолевал его при мысли о том, что Маргарет недалеко, то он всего лишь оправдал бы то, в чем они и так были убеждены…

И этот соблазн, наконец, победил. Когда стемнело, он пошел на улицу Аржантей.

Глава 22

Откровение

На этот раз мистер Лоу не стал придумывать себе nom de guerre[66]. Он назвался своим собственным именем, и лакей, доложивший об его приходе, проводил его в тот же самый розовый будуар, в котором она принимала его в прошлый раз.

Она была одета по тогдашней моде в платье цвета feuille morte[67] с глубоким вырезом на груди, которое очень подходило к ее каштановым волосам.

Она встретила его с улыбкой.

— Как ты узнал, что я в Париже?

— Я желал бы ответить, что благодаря своей интуиции. Но, к сожалению, моя интуиция носит имя леди Стэр.

— Зачем ты пришел? — был ее следующий вопрос.

— За этим, — ответил он и, взяв ее в свои объятия, поцеловал в губы.

Она не оттолкнула его. Однако их объятие было очень кратким. Она посмотрела на него с упреком.

— Это не умно.

— Я знаю.

— Да, — она проницательно посмотрела на него. Горячность его поведения заставила ее быть серьезной. — Но почему ты не садишься? — предложила она и села на стул, расправляя платье. — Для твоего прихода, должно быть, были и более серьезные причины, чем эта.

Он остался стоять рядом с ней.

— Не было. Я не мог не прийти, как только узнал, что ты в Париже.

Она не обратила внимания на его слова. Но было заметно, что ее непринужденность искусственная.

— Если бы ты пришел завтра, то уже не застал бы меня. Я уладила свои дела с лордом Стэром, и мне незачем здесь больше оставаться.

— Это полностью разрушает безумные надежды, которые я лелеял.

Она снова внимательно посмотрела на него. Ее губы задрожали.

— Джон, любовь невозможна между нами, — сказала она наполовину утверждающим, но наполовину и вопросительным тоном.

— Но почему? Какая причина для этого отказа?

— Вот и ты заговорил о причине. Но у меня тоже есть интуиция, и она против. Джон, останови это безумие. Я знаю, меня можно упрекнуть за эти слова Я знаю, что в прошлый раз, когда ты был здесь, я поступила неблагоразумно. Мои чувства возобладали тогда. Но я верила в тебя и, веря, надеялась, что тот эпизод не будет иметь продолжения. Не надо портить все, Джон. Пожалуйста. Не уменьшай мое уважение к тебе.

— Уважение! — с обидой сказал он. — В прошлый раз ты называла это другим словом.

— Я же сказала, что поступила тогда неблагоразумно. А теперь так поступаешь ты, — ее голос был печален. — Будь великодушен ко мне. Ты встретил меня тогда в час слабости, бедную, отчаявшуюся женщину, только что получившую удар судьбы, один из многих, которые достались ей. А в такие минуты контроль над чувствами ослабевает.

— Но что изменилось с тех пор? — требовал он ответа. — Разве Орн стал благороднее, а Катрин менее сварлива? Разве мы не так же одиноки, как тогда?

— Это к делу не относится. От этого мы не станем ближе.

— Конечно, если будем и дальше такими же дураками, — он опустился на колено рядом с ней и сжал ее руки, безвольно лежащие на подоле платья. — Маргарет, моя милая. Нужно ли нам оставаться и дальше такими же дураками? Неужели нам не станет лучше, если мы утешим друг друга в этой одинокой жизни?

Ее волнение усилилось. Глаза ее казались совсем черными на бледном лице.

— Что ты знаешь об одиночестве, ты, в чьих руках целая империя? Этого не хватает тебе? Ты хочешь еще и меня для забавы?

— Ты очень жестока ко мне.

— Жестока? Если ты не в силах понять, что сам сейчас жесток, значит, ты вообще не знаешь, что такое жестокость. Ты застаешь меня беззащитной перед тобой и терзаешь мое измученное сердце.

— Но, Маргарет, я же хотел облегчить твою муку. Согреть наши сердца. Почему ты отвергаешь меня?

— Господи! Я не отвергаю тебя, Джон. Я твоя, раз ты хочешь этого, но… О, Господи! — она вырвала свои руки из его и закрыла лицо, откинувшись назад. — Я молилась, чтобы этого не произошло, — в ее голосе была мука. — Я понимаю, что я сама дала тебе повод думать обо мне, как о женщине, которую ты можешь сделать своей любовницей. Меня больно ранит, что ты так относишься ко мне.

Обида и отвергнутые чувства исторгли из него непростительные в своей жестокости слова:

— Конечно, я же не король! Что ты дрожишь, как будто тебе страшно? Но тебе не было страшно, когда голландец отдал тебя королю, после того как я, как дурак, убил твоего мужа.

Она открыла свое лицо и посмотрела на него. Он увидел, что оно искажено болью и гневом.

— Теперь ты оскорбляешь меня! Ты не имеешь права упрекать меня в этом. Ты ничего не понял тогда. У тебя не было ни ума, ни веры, чтобы понять то, что тогда произошло. Ты никогда не задавал себе вопроса, почему тебя не повесили по приговору и почему мистер Бентинк открыл тебе дверь камеры, чтобы ты смог бежать из тюрьмы, и единственным условием, поставленным тебе, было то, чтобы ты немедленно покинул Англию, и не возвращался туда, пока царствует король Вильгельм? Нет? Тогда я объясню тебе. Когда ты находился в Ньюгейте, я пошла к королю, чтобы молить его сохранить тебе жизнь. Он спросил, какие у нас с тобой отношения. Впрочем, это не имело значения. Он был так добр, что эта доброта меня испугала. Он подумает, что можно сделать, сказал он, и я скоро узнаю его решение. И я узнала. Он отправил своего лакея Бентинка, который предложил мне освободить тебя… но с одним условием.

— О Боже! — пораженный неожиданным откровением человек у ее ног, в свою очередь, закрыл лицо руками.

Ее губы изогнула улыбка, больше похожая на гримасу боли.

— Теперь ты начинаешь понимать. Эта сделка была ненавистна мне. Я проклинала этого самодовольного голландца, я призывала Бога покарать его и его хозяина. Но потом я подумала о тебе и испугалась. Я поняла, что моя жизнь погибла в любом случае, а твою, по крайней мере, можно спасти. И твоя жизнь стала ценой моего разврата.

Она говорила низким голосом, полным глубокого страдания. Его напряжение еще возросло.

— Я не родилась шлюхой, Джон. Ты должен это понимать. Я была гордой женщиной. И мое достоинство служило надежной защитой для моей добродетели. Но ради тебя я стала шлюхой. И за это ты все эти годы презирал меня, а сегодня даже упрекнул.

— Маргарет! — рыдая, он произнес ее имя. Он низко опустился перед ней, чуть не касаясь лицом пола. Он взял краешек ее платья и поднес к губам. — Я даже его недостоин целовать. Лучше бы меня повесили. Но как я мог догадаться? Как я мог?

От агонии в его голосе, унижения в его позе страстность оставила ее. Она опустила руку, чтобы погладить его голову. Печально и тихо она проговорила:

— Если бы твоя вера в меня была крепкой, тебе не пришлось бы ни о чем догадываться.

— Будь ко мне справедлива, — сказал он, вставая. — Когда Бентинк пришел ко мне в Ньюгейт, он не упоминал о тебе.

— И ты не удивился, что он пришел к тебе и принес жизнь и свободу?

— Удивился. И подумал, что просто суд признал наказание чрезмерным, но не хотел открыто отменять свой приговор. Я ведь убил Уилсона в честной схватке. И любой суд чести оправдал бы меня. За это не вешают ни по чьим указам.

— Да, — согласилась она. — Ты прав. Я так и думала.

— Если б я знал, если б он посмел сказать мне, я бы предпочел умереть.

— Вот поэтому-то он и не сказал тебе. Ладно… И зачем я начала прошлое ворошить? Это только будет мучить тебя теперь.

— Не говори так, — он посмотрел на нее и увидел, что она плачет. — Мне стыдно, что я вынудил это признание. Но все же, как бы мучительно это ни было для меня, я рад, что знаю правду. Я буду боготворить тебя, Маргарет. Ты вновь так же чиста в моих глазах, как была в те дни, когда я мог думать о тебе только с обожанием. Будь милосердна ко мне и прости за этот час.

— Прощаю и тоже благодарю тебя.

Он выпрямился и встал рядом с ней.

— А что теперь, Маргарет?

— Теперь? — сквозь слезы она попыталась ему улыбнуться. — Я думаю, теперь нам надо попрощаться, — она встала. — Спокойной ночи и прощай, мой милый. Для нас будет лучше попрощаться. Окончательно попрощаться.

— Если бы я согласился с тобой, то мне незачем стало бы жить.

— Ты говоришь так сейчас. В твоей жизни много всего, Джон. Я надеюсь, что и мне удастся найти что-нибудь в своей.

Она ласково попросила его идти.

— Я буду постоянно молиться, чтобы моя жизнь, за которую ты заплатила такую цену, оказалась хоть немного ее достойна.

— Благодарю тебя за это. Мне радостно слышать твои слова, — она взяла его голову в свои руки и поцеловала его в губы. — Бог не оставит тебя, мой милый, без утешения.

Но эта молитва осталась безответной, ибо он ушел от нее, испытывая сильные душевные страдания, и они терзали его еще долго. Только ее отъезд из Парижа удержал его от того, чтобы поддаться переполнявшему его желанию и пойти вновь увидеть ее. Он был полностью погружен в себя, словно лунатик, и это в те дни, когда разворачивалась самая рискованная в его жизни игра.

Глава 23

Зенит

Только шок мог вывести его из того сомнамбулического состояния, в которое он впал. И этот шок у него вызвал Макуэртер неделю спустя.

Его помощник явился в Отель-де-Невер сентябрьским утром в состоянии радостного возбуждения.

— Привет, хозяин, — сказал он, — вы предупреждали меня, чтобы я был готов к осаде Банка. Но такой осады я не видал, клянусь дьяволом. Знаете, что творилось на улице Кенкампуа? Столпотворение. Одним словом, бедлам. Улица полна agioteurs[68], и с утра цена стоит на трех тысячах. Это шесть номиналов. Весь мир взбесился и кинулся их скупать.

— Весь мир? — повторил мистер Лоу. Его мгновенно проснувшееся чутье подсказало ему, что что-то не так в радости Макуэртера.

— Абсолютно весь. Я думаю, потребуется еще выпустить банкноты. Хотя, честно говоря, мне это не по душе. Там целая толпа акционеров, которая обменяла долговые обязательства на банкноты, а теперь требует, чтобы им продавали акции по номиналу, как им положено. Но у нас они уже кончаются.

— Матерь Божья, — прогремел Лоу, окончательно приходя в себя. — Когда вы начали продажу?

— Неделю назад.

— Кто приказал?

У Макуэртера отвисла челюсть. Этот человек, чье спокойствие вошло в поговорку, был вне себя.

— Как это кто приказал? Вы!

— Я? — мистер Лоу в ужасе посмотрел на него. — Когда?

— Мы с мистером Уильямом согласовали с вами условия выпуска и продажи, разве вы не помните?

Мистер Лоу закрыл лицо руками.

— А в чем беда-то, в конце концов? — поинтересовался удрученный помощник.

— Беда! Акции уже идут по три тысячи ливров. При таком росте их цены мы разоримся. Проклятые agioteurs!

Макуэртер посчитал это восклицание риторическим и спокойно стоял, ожидая, что произойдет дальше.

Мистер Лоу застонал. Потом стукнул по столу кулаком.

— Как это я просмотрел?

Он, конечно, понимал, что то, что предвидел он, то, на чем он строил всю игру — что кредиторы государства, владельцы полутора миллиардов, должны будут вложить эти средства в единственный доступный для них канал инвестиции, в акции Индийской компании, — что это же самое предвидели и обычные биржевые игроки. Предвидя это, они поспешили скупить акции, чтобы потом продать их подороже государственным кредиторам. Их планы были легко осуществимы, поскольку акции поначалу стоили довольно дешево. И он поначалу тоже ясно видел такую опасность. И даже просчитал, какие последствия она может иметь для компании. Он собирался принять меры против нее перед тем, как должна была начаться продажа этого выпуска акций. Оплошность произошла из-за того, что он был сильно рассеян после объяснения с Катрин и подписал условия выпуска, не вникая в детали.

Теперь он приказал себе собраться, чтобы начать выпутываться из создавшегося положения.

— Нужно срочно принять меры, Ангус. Государственные кредиторы правы. Это несправедливо, что их должны обирать эти люди, ставящие на беспроигрышную лошадку. Течь надо заделать, пока она не усилилась. Пусть Банк остановит продажу оставшихся акций. Объявите, что подписка завершена. Пусть мистер Уильям придет ко мне днем.

Решение, которое он принял мгновенно, заключалось в том, чтобы тут же открыть новый подписной лист на следующие полмиллиарда, который он хотел начать несколькими месяцами позже. Но теперь (а это надо было сделать, конечно, раньше) акции должны были продаваться только владельцам долговых обязательств. Чтобы упростить всю процедуру, он решил выдавать акции только в обмен на квитанции казначейства о сданных долговых обязательствах без промежуточной стадии превращения их в банкноты. Таким образом, лишь владельцы обязательств имели в этих условиях право на акции его компании.

Эта мера, как ни хороша она была, была уже запоздалой. Ущерб был нанесен и невозможно было предвидеть, к чему приведет начавшаяся безграничная спекуляция выпущенными акциями.

Котировка акций Индийской компании все поднималась. Даже долговые обязательства, еще недавно стоившие шестьдесят процентов от номинала, теперь шли по курсу выше номинала, хотя даже и за такие деньги их было очень сложно приобрести.

Объявление о втором выпуске акций на этом фоне привело к дальнейшему возрастанию активности на улице Кенкампуа. Цена на доступные акции поднялась еще выше и достигла шести тысяч ливров вместо трех, что еще совсем недавно так потрясло Лоу.

Соседние улицы Сен-Дени и Сен-Мартен были запружены экипажами, а на самой улице Кенкампуа они стояли вокруг Банка не только целый день, но и всю ночь. Жильцы соседних начали жаловаться на постоянный шум. Пришлось по обеим сторонам улицы Кенкампуа строить баррикады, которые охранялись войсками с девяти вечера до девяти утра, пока Банк был закрыт. Об открытии и закрытии Банка теперь возвещал удар колокола.

У казначейства, в свою очередь, с утра и до ночи стояли длинные очереди владельцев долговых обязательств, которые, отталкивая друг друга, пытались обменять их на квитанции, чтобы потом как можно скорее бежать превращать их во все поднимающиеся в цене акции.

Перед Отель-де-Невер улица была заполнена экипажами знатных лиц, которые, используя свое высокое положение и личное знакомство с мистером Лоу, ехали прямо сюда, чтобы избежать неудобств, ожидающих их на улице Кенкампуа.

Так как мистер Лоу дальновидно настоял на внесении в указ регента о передаче государственного долга его компании статьи о недопущении никаких сословных различий, то дворянство, разоренное бесконечными пирами и войнами Людовика XIV, теперь вовсю осаждало особняк этого финансового волшебника. Все, что только было во Франции благородного, сидело теперь в коридоре перед дверьми его кабинета в ожидании приема у его августейшества.

Прямо у него герцог Бурбонский обменял свои казначейские квитанции на пачку акций компании, стоимость которых так возросла, что он тут же смог оплатить все свои долги и начать перестраивать свой великолепный замок в Шантильи. Его ловил вспыльчивый горбун принц де Конти, который злобно жаловался ему, что во время первого выпуска акций он опоздал с получением казначейских квитанций и в результате мог бы приобрести эти акции только по тройной цене. К счастью, он воздержался от этого шага. К счастью, потому что теперь мистер Лоу, надо полагать, выдаст ему акции второго выпуска по их номинальной стоимости.

Разумеется, случай принца был самый типичный, но мало кто имел столь высокое происхождение, чтобы иметь возможность решать подобные проблемы в самом сердце компании.

Мистер Лоу пошел ему навстречу, и де Конти отбыл из Отель-де-Невер, провозгласив себя навеки преданным слугой мистера Лоу, и унося кипу акций, которые он легко мог продать на улице Кенкампуа за восемь номиналов.

Сходным образом, хотя и с большей готовностью, мистер Лоу пошел навстречу своему другу герцогу Антену, который тоже не успел поменять свои квитанции на акции первого выпуска, а также многим другим самым благородным представителям дворянства Франции, таким как принц Роан, принц Гемене, герцог Ла Форс и герцог Ла Врийер, которые выходили от него со словами вечной благодарности за его услугу.

Пока благородные клиенты осаждали мистера Лоу в его прекрасном кабинете, их жены заполнили салон Катрин, неся ей подарки и приглашения.

Как демонстрацию своего высокого положения в обществе Катрин готовила бал в честь тринадцатилетия их дочери. Этот бал украсили своим присутствием наиболее яркие представители двора. Его с радостью посетила герцогиня Берри, члены иностранных посольств и даже папский нунций, который при всех обнял прекрасную маленькую виновницу торжества.

На руку этой девочки рассчитывали сыновья лучших семейств Франции. А ее младший брат, ровесник короля, поехал в Версаль, чтобы стать там товарищем по играм Его Величества.

Во время своих приемов, которые Катрин проводила с поистине королевским величием, ее всегда сопровождал теперь негритенок в тюрбане из Сенегала, которого ей подарил герцог Антен. Он нес за ней сумочку или веер. Головокружительность ее успехов в обществе вызвала в ней чувство благодарности к своему мужу, который создал все это великолепие. Она стала намного мягче с ним, особенно когда узнала, что визит графини Орн в Париж был очень недолгим.

Узнав это, Катрин пришла к выводу, что, возможно, часть ее обвинений, которые она в тот день так обидно высказала мужу, не имела под собой оснований. Ей было неудобно перед ним, и она надеялась своей податливостью искупить вину.

Это было нелегко. Иронично наблюдая за ее попытками, он, видимо, утомившись ими, дал ей как-то понять, что они его не обманывают и он все понимает. Он был почти груб, когда нетерпеливо заговорил с ней.

— Катрин, хотя бы ты не домогайся любви могущественного барона Ла, повелителя принцев, главного служителя денег, распорядителя империи, который завтра, быть может, станет генеральным контролером Его Величества. Не ослепляй себя, дорогая, великолепием, чей отсвет падает и на тебя. Для тебя я просто Джон Лоу из Лауристона, Джессами Джон, как меня звали.

Она посмотрела с упреком.

— Я так и отношусь. Почему ты так неласков со мною? Откуда у тебя такие низкие подозрения?

— А разве иметь низкие подозрения имеешь право только ты?

Это был точный удар. Она замолчала. Она даже пошла еще дальше, что было нелегко для такой гордой женщины, и попросила у него прощения за те свои слова.

Понимая, чего ей это стоило, и в общем-то сознавая, что его совесть по отношению к ней не совсем чиста, он утешил ее словами, которых ни за что бы не произнес в других обстоятельствах:

— Не мучай себя, — сказал он, — этими подозрениями. Что бы ни значила для меня Маргарет Огилви, все это осталось в прошлом, до того, как я женился на тебе. И еще раз позволь повторить тебе, что она никогда не была моей любовницей. Поверь, мне нет необходимости обманывать тебя. И чтобы закончить все это, могу добавить, что я, скорее всего, никогда больше не увижу Маргарет Огилви.

Ее щеки покраснели, взгляд увлажнился, и с печальной нежностью, от которой больно защемило его сердце, она сказала:

— В тебе, Джон, не было никакого величия, когда я приехала к тебе в Амстердам. Ты был конченый человек тогда, — мягко напомнила она. — И, пожалуйста, не забывай об этом и не упрекай меня больше так несправедливо.

Он признал, что это так. Но все же продолжал считать, что ее любезность с ним объясняется его общественным положением, льстившим ее честолюбию.

Он еще не достиг зенита своей карьеры, но стремительно к нему приближался.

Распродажа второго выпуска акций Индийской компании была столь стремительной и оставила столь многих неудовлетворенными, что он посчитал возможным, не откладывая, приступить к третьему и последнему выпуску. Он начал его распродажу в октябре, и раскупали его также охотно, как и предыдущие.

И вновь шумная толпа дворян осаждала его кабинет. И вновь среди них выделялся принц де Конти. К этому маленькому горбуну аппетит пришел во время еды. Не удовлетворенный уже полученным им по милости Лоу целым состоянием, он пришел требовать для себя участия в третьем выпуске акций на тех же условиях.

Очень вежливо мистер Лоу отказал ему.

— Я вынужден, монсеньер, подумать в первую очередь о тех, кто еще не смог обменять свои долговые обязательства на акции моей компании. Я не могу пренебрегать их справедливыми требованиями.

Но жадному принцу было на это наплевать. Никакие ссылки на справедливость не могли остановить его. Он говорил о своем высоком положении и о том, как важно не портить с ним отношения, тем самым намекая, что он, может быть очень опасным в противном случае.

Мистер Лоу остался неумолим. Возможно, на его решение повлияло его презрение к принцу, которое он едва скрывал.

— Я надеюсь, что ваше отношение ко мне все же не изменится. Поймите меня правильно, монсеньер.

Наконец, расстроенный принц мрачно покинул его кабинет, забыв назвать себя на этот раз слугой мистера Лоу.

С окончанием продажи третьего выпуска своих акций, которую первоначально мистер Лоу намеревался завершить через год и которая заняла чуть больше двух месяцев, государственный долг Франции к неописуемой радости регента был ликвидирован.

Покоренный гением мистера Лоу, Его Высочество предложил ему занять пост генерального контролера финансов, но так как государственную службу во Франции мог нести только католик, то мистеру Лоу пришлось изменить конфессию и пойти к мессе, что вызвало негодование как у Макуэртера, так и у Катрин. Так он стал de jure тем, кем был de facto, что еще больше оскорбило и разозлило д'Аржансона, который теперь вынужден был довольствоваться лишь печатью канцлера.

Лаэрд Лауристонский ясно понимал, чувствуя при этом некоторую неловкость, что столь быстрого успеха в погашении государственного долга он достиг благодаря своей первоначальной ошибке, которая позволила agioteurs сорвать куш перед носом у владельцев долговых обязательств и создать вокруг акций ажиотаж.

Тем временем лавина спекуляций на акциях компании неслась дальше. К Рождеству цена акции достигла пятнадцати тысяч ливров, то есть была в тридцать раз выше ее номинальной стоимости. Невиданное прежде неистовство азарта не ограничилось только акциями его компании. Из самых отдаленных уголков Франции и из-за границы съезжались в Париж ловцы удачи, число которых вскоре достигло четверти миллиона, и город был не в силах принять их. И это породило новые спекуляции. На этот раз на квартирах. Все доступные жилища были мгновенно раскуплены в ожидании роста цен на них. Аналогично раскупались и предметы, необходимые для жизни, спрос на которые тоже возрастал. Герцоги Ла Форс, д'Антен и д'Эстре, забыв о своих титулах, занялись оптовой скупкой тряпья, свечей, шоколада, кофе и сахара, из-за чего разразился скандал. Даже места в каретах, едущих в Париж, раскупались спекулянтами, и путешественники, не желавшие платить втридорога, порой ждали отъезда неделями.

На улице Кенкампуа аренда любого помещения, пригодного для совершения сделок, стоила бешеные деньги. Сапожник, владевший там своей будкой, разбогател, сдавая ее agioteurs. Горбун Бомбарио использовал для своей выгоды поверье, что прикасание к горбу приносит удачу. Он разрешал подписывать сделки на своем горбу и буквально за несколько дней сколотил на этом целое состояние — сто пятьдесят тысяч ливров.

Торговля процветала как никогда. Легкость в добывании денег влекла за собой и легкость в их проматывании. Продавцы золотых и серебряных украшений, бриллиантов, завозимых в больших количествах из Англии, а также тонких тканей установили на них цены, о которых прежде не смели и мечтать.

Мастера по изготовлению экипажей и коннозаводчики не успевали выполнять заказы, которые часто делали люди, вчера еще радовавшиеся, если у них было в чем выйти на улицу.

Владельцы земли продавали ее в три-четыре раза дороже, чем они могли бы сделать это шестью месяцами ранее. Рауты и балы, пиры и празднества, фейерверки и азартные игры поглощали время этих веселящихся новоиспеченных богачей, как дворян, так и простолюдинов.

Театры, танцевальные залы, рестораны и игральные дома привлекали к себе толпы людей, не знавших, куда девать деньги. Каждое представление в Опере собирало полный зал, сверкавший от ярких одежд, щедро украшенных драгоценностями. Сильно возросшее число экипажей на улицах делало жизнь пешеходов менее безопасной.

Необходимость в рабочей силе, чтобы обеспечивать всем необходимым парижан, число которых возросло на треть, и обслуживать все растущую армию богачей и ловцов удачи, повлекла рост ее стоимости.

Ремесленник, который прежде удовлетворялся пятнадцатью су в день, теперь получал шестьдесят и был, конечно же, ярым сторонником мистера Лоу, поскольку не мог быстро сообразить, что цена хлеба, как и других товаров, тоже выросла. Если прежде два фунта хлеба продавали за один су, то теперь уже один фунт его стоил четыре су. Таким образом, все его обогащение было не более чем иллюзией.

Создателя всего этого необыкновенного богатства, благодаря чьему гению и потоку бумажных денег Франция поднялась из болота нищеты и банкротства к невиданному расцвету, почти обожествляли. Когда он проезжал через Париж в своей дорогой карете, запряженной великолепными гнедыми в упряжи из серебра, и с парой лакеев на запятках, одетых в бордовые ливреи с серебряной вышивкой, люди, шедшие мимо, снимали шляпы и приветствовали его так, как будто он был королем. Если он появлялся на улице Кенкампуа, то его окружали телохранители, чтобы возбужденная радостная толпа не раздавила его.

Но, хотя внешне он оставался таким же невозмутимым и любезным, на душе у него было тяжело. Игрок, чья удача основывалась всегда на точности расчета, он недовольно смотрел на неопытных игроков, которые, ленясь просчитывать варианты, а то и вовсе не умея этого делать, слепо и опрометчиво бросались в спекуляции, начало которым дала его невнимательность.

Когда, наконец, трудящиеся поняли, что их возросшие доходы все равно не поспевают за ростом цен на самые необходимые товары, они стали протестовать, требуя повышения оплаты своего труда. А это, в свою очередь, повлекло за собой новое повышение цен.

Видя это, лаэрд Лауристонский понял ускользавший от него раньше экономический закон, который игнорировали те, кто для достижения популярности среди народа требовал все более и более высокой оплаты труда: стоимость общественного труда является величиной, которую никакая сила на земле не в состоянии изменить, и попытки такого изменения могут лишь вызвать самые ужасные последствия.

Платить за труд больше, чем он стоит, означает просто снижать покупательную способность денег, поскольку это неизбежно влечет за собой изменение масштаба цен.

Поняв это, мистер Лоу почувствовал, что он встретил какое-то новое и опасное явление, для которого тогда еще не было названия. Это явление было инфляцией. Он с чувством бессилия наблюдал, как она делает первые витки своей зловещей спирали, конца которой он не мог предвидеть.

К тому же и новости из Луизианы не радовали его. До сих пор лишь малая часть ее потенциальных богатств попала во Францию. Это приводило в отчаяние Уильяма Лоу.

— Скажи, Джон, когда и каким образом мы сможем получить дивиденды, под которые навыпускали наши акции? — говорил он раздраженно. — И что произойдет, когда акционеры начнут это понимать?

Мистер Лоу сохранял железное спокойствие.

— Ты пугаешься того, чего еще нет.

— Да, но может, очень даже может произойти.

— Люди, которые покупают акции по нынешним вздутым ценам, выражают таким образом свою веру в будущее. Они видят то, чего не хочешь замечать ты: что, хотя богатства Миссисипи и неистощимы, требуется время, чтобы колония могла до них добраться. Ведь проходит же время между посевом и жатвой. Давай запасемся терпением и не будем впадать в отчаяние.

— Ты хорошо сказал о сборе урожая. Ну, а что ты скажешь об отчете Дюшампа?

— Я скажу, что лучше его сжечь, пока его не прочли другие. Он не для публики. Нам не следует вызывать паники.

— Надеешься отложить ее на время?

— Надеюсь избежать ее. Все, что мне нужно, это время. Дай мне время, и все будет.

— Время! — вышел из себя Уильям. — Время! Это мольба каждого банкрота: дать ему время, и вдруг что-нибудь чудесное случится.

— Иди ты к черту с твоим пессимизмом, — сказал мистер Лоу. Потом он ободряюще улыбнулся брату, — Уилл, будь посмелее. Имей немножко веры!

Но Уильям веры от этих слов не приобрел.

— Я как будто слышу короля Филиппа II[69], восклицающего «Время и я — неразрывны». Но раз уж ты так надеешься на время, то все же придумай что-нибудь, чтобы в заморских колониях его проводили с большей для нас выгодой.

— Да, в этом кое-что есть, — согласился мистер Лоу. — Я подумаю.

Глава 24

Убийство

В начале следующего года отходчивый регент объявил амнистию участникам заговора Сельямаре. Может быть, его тронули, а может быть, просто позабавили письма герцогини Мен, уверявшей его в своей преданности и любви, что сильно контрастировало с ее поведением, но он вернул ей свободу. Более того, он даже позволил ей помириться с ним. Это ей удалось сделать с большей легкостью, чем помириться со своим мужем, который продолжал обвинять ее в том, что ее интриги навлекли на него столько несчастий.

Бастилия открыла свои тяжелые ворота для конспираторов из Со, а заодно и для графа Орна, которому по-прежнему запрещалось жить менее, чем в пятидесяти лье от королевского дворца.

Он вышел на свободу практически без средств, поскольку, живя в тюрьме на свои деньги и не отказывая себе в удовольствиях, истратил деньги, полученные им перед арестом от графини.

Он нашел, что его дом на улице Аржантей закрыт, и узнал, что госпожа графиня проживает в Дордони. Это обстоятельство, из-за которого он был лишен возможности получить самое необходимое, еще больше усилило его ненависть к мистеру Лоу, которого он считал виновником всех своих бед.

Чуть позднее, тем же холодным мартовским утром, полковник де Миль, уплетавший свой скромный завтрак, состоявший из хлеба, оливок, артишоков и стакана petit vin[70], с удивлением увидел перед собой довольно потрепанного графа Орна. Не только сам юный дворянин имел бледный и одутловатый вид, но и когда-то элегантный кремовый костюм его сейчас был до крайности помят и перепачкан, чулки его были грязными, а парик весь развился.

Придя в себя, полковник обнял его, порадовался его освобождению, усадил и предложил разделить остатки своего завтрака.

— Видите, — сказал он, — поневоле соблюдаю пост, как хороший христианин.

Граф посмотрел на оливки и артишоки, понюхал вино и сказал, что у него нет аппетита.

— Мне нужны деньги, — объявил он. — Я поеду в Дордонь, чтобы рассчитаться с графиней, как только рассчитаюсь здесь с ее негодяем-любовником. Никаких соглашений с ними не будет. Готов душу заложить, что они дорого заплатят за свои удовольствия.

— Это похвально, — сказал полковник, — при условии, что ты не ждешь от меня оплаты твоих планов. Дела у меня хуже некуда. Возможно, я смогу набрать десять луидоров, и я дам тебе половину. Но не уверен, что ты за эти деньги доедешь до Дордони.

— Да ты смеешься, что ли? — проворчал Орн.

— Дитя мое, да я плачу, глядя на тебя. И на себя заодно. Я сейчас на мели. Но я тебе дам один совет вместо денег. Начни лучше с Ла. Но поступи умно. Приставь к его горлу нож и скажи, что требуешь назад свой миллион. Не беспокойся, он свою жизнь ценит дороже. Что для такого ростовщика миллион? Он их сейчас всем раздает.

— Иди к черту с твоими шуточками.

— Это шутка, но в ней есть доля правды, — полковник отхлебнул вина, поморщился и вытер губы. — Если бы дело шло о моей чести, то я поступил бы именно так. А как ты еще поступишь с этим вором, который сейчас имеет такую власть? Он ведь теперь генеральный контролер Его Величества. Видишь, куда он забрался, пока ты в тюрьме сидел. Легко сказать: «я с ним рассчитаюсь». А как ты его собираешься вызвать на дуэль? Единственный путь для тебя, клянусь Господом, это тот, что я тебе предлагаю. И дела мои сейчас так плохи, что, если ты решишься и возьмешь меня в долю, я помогу тебе его ограбить.

— Ты с ума сошел, чтобы такое предлагать серьезно?

— Я здоров пока. Конечно, я согласен, что это ближе к простому воровству, каким я иногда в плохие дни баловался. Может быть, кое-что в моем плане придется изменить. Я же только идею подал. Давай продумаем детали.

Они так быстро их продумали, что уже на следующий день Лакруа, секретарь мистера Лоу, положил перед своим хозяином письмо, которое заставило его крепко задуматься.

В кабинете находился также Макуэртер, который пришел за своими ежедневными указаниями. Он объявил о благополучном прибытии груза индийских специй, которые можно было с большой выгодой продать, а также о маленьком свертке из Китая, содержавшим сушеную травку, напиток из которой начинал находить себе поклонников в Англии, куда ее и собирались теперь переправить.

Уладив с Макуэртером все дела, мистер Лоу протянул ему письмо, которое принес Лакруа.

Оно было подписано фамилией «Дюшатель» и сообщало, что его автор владел пакетом из пятисот акций Индийской компании, каковой обстоятельства вынуждают его ликвидировать. Он знал, что такой большой пакет нельзя продать за день, а если выбросить его на рынок, то это неминуемо повлечет за собой падение цены. Кроме того, он имел личные причины, чтобы его имя не получило огласки в качестве продавца. По этой причине он его не раскрыл и в своем письме. Он предлагал мистеру Лоу купить у него весь пакет за семь миллионов ливров, что было меньше их рыночной стоимости. Если, как он рассчитывал, мистер Лоу будет этим заинтересован, а также, ввиду желания автора письма сохранить свое инкогнито, согласится лично осуществить эту покупку в пятницу в полдень в гостинице «Летящий олень» на улице Кенкампуа, то он обяжет этим одно из благороднейших семейств Франции.

— Так, так, — сказал Макуэртер, прочитав. Потом перечитал письмо вторично, более внимательно. — Так, так, — повторил он и посмотрел на хозяина. — Будем ждать поддельных акций?

Мистер Лоу отрицательно покачал головой.

— Он бы не пожелал тогда встретиться со мной лично. Ему было бы легче обмануть какого-нибудь брокера.

— Пожалуй. Ну что ж, тогда там полмиллиона прибыли.

— Слишком много.

— Я тоже так думаю. Но дураков всегда хватает.

— Жуликов тоже, — сказал мистер Лоу. — Но и полмиллиона отбрасывать не будем. Ты пойдешь вместо меня, Ангус. Я дам тебе записку, что ты мой представитель, и что этот джентльмен может доверять тебе, как мне самому.

Де Миль не учел в своих планах, что, занимая должность генерального контролера, мистер Лоу лично в таких сделках принимать участия не будет.

Без всякого сомнения, такая наживка должна была заставить мистера Лоу прийти, и полковник спокойно поджидал его в комнате второго этажа. Рядом с ним находился негодяй по имени Лестен, который был с ним в близких отношениях. Орна с ними не было, поскольку его присутствие должно было бы у мистера Лоу вызвать подозрение. Он ожидал в соседней комнате, и должен был вмешаться только при необходимости.

Макуэртер был точен.

— Господин Дюшатель? — спросил он.

— К вашим услугам, господин барон, — кланяясь, сказал полковник, но когда он выпрямился, то опешил. Этот человек был такого же роста, что и Лоу, и носил очень похожий черный парик. Но это был не Лоу. — Вы не господин Ла, — воскликнул он.

— Я его заместитель. Это вам все объяснит, — Макуэртер протянул записку.

Полковник пробежал ее.

— Понятно, — он подумал, что, хотя это и не Лоу, но деньги-то при нем принадлежат Лоу, а, собственно, это и имело для них значение. — Деньги принесли? — спросил он.

— Они здесь, — шотландец похлопал по груди.

В мгновенье ока полковник кинулся на него.

Он выхватил из кармана небольшую, но увесистую дубинку и быстро занес ее, чтобы ударить Макуэртера по голове. Этот удар лишил бы шотландца чувств, если бы его реакция также не было мгновенной. Макуэртер увернулся от удара. Дубинка только задела его по плечу. Но не успел де Миль повторить удар, как почувствовал, что не может двинуться, крепко сжатый шотландцем. Они, схватившись, кружили по комнате, задевая и переворачивая мебель. Посуда свалилась вместе со столом на пол и разбилась с таким грохотом, что его было слышно во всем доме.

Полковник задел за одну из ножек стола и повалился на спину, Макуэртер навалился на него сверху. Дубинка выскользнула из пальцев полковника и отлетела в сторону. Шотландец поставил ему на грудь колено, прижимая к полу, его жилистые пальцы тянулись к горлу полковника.

— Помоги, Лестен, — заревел он, — помоги, черт побери.

Но шум борьбы испугал Лестена. Он открыл ставни, взобрался на подоконник и, не обращая внимания на зов де Миля, медленно присел, повис на мгновенье на вытянутых руках, спрыгнул на землю и торопливо убежал.

Руки Макуэртера добрались до горла полковника. Шотландец зло смотрел на него одним глазом, так как перекосившийся парик закрывал ему половину лица.

— Лежи спокойно, бандюга, пока лучники не заберут тебя, — приказал ему шотландец и стукнул его головой об пол. — Лежи спокойно.

Орн понял, услыхав шум, что все пошло не по плану, и выбежал из соседней комнаты. Он увидел, что полковник лежит распростертый под своим противником, которого граф принял за Лоу, поскольку парик закрывал ему лицо.

Увидев своего врага, которого они собирались ограбить, не только не ограбленным, но, наоборот, взявшим верх, граф в ярости лишился последней рассудительности, которая у него оставалась, и, не столько желая помочь полковнику, сколько мстя за свои несчастья, выхватил шпагу и проткнул ею тело врага насквозь.

Шотландец стал оседать, и перепачканный кровью полковник вылез из-под него, ловя ртом воздух. Макуэртер корчился и страшно хрипел несколько мгновений, а потом затих, распростершись на полу.

Встав над ним, Орн крикнул:

— Наконец-то, собака, ты заплатил за все.

Потом он в испуге посмотрел на де Миля.

— Ты дурак! — прохрипел полковник, гладя рукой грудь. — Ты круглый дурак! Что ты наделал?

Орн ухмыльнулся.

— Спас тебе жизнь, — ответил он, так как вопрос показался ему неблагодарным.

— И ты ждешь, что я скажу тебе спасибо, так что ли? Боже, давай сматываться отсюда, пока нас не схватили, а то нас ждет виселица.

Он наклонился, чтобы поднять свою шляпу. Потом пошел к двери. Шум шагов на лестнице заставил его остановиться.

— Окно, — выдохнул он и побежал к нему.

Орн, который был к окну ближе, первым поставил ногу на подоконник. Но он не успел. Дверь распахнулась. Хозяин дома с тремя слугами вошел в комнату.

Одного взгляда на тело, распростертое на полу в луже крови, было достаточно. Двое побежали к окну, чтобы успеть схватить графа, пока он не спрыгнул, а двое других схватили де Миля, который даже не пытался сопротивляться.

Орн обеими руками держался за подоконник и поэтому не смог выхватить шпагу, чтобы оказать сопротивление. Его разоружили, и тяжело дыша, он сдался.

Только когда лучники повели их к тюрьме Ла Турнель, Орн с ужасом осознал, в какую катастрофу он попал. Но с другой стороны, хотя его и арестовали за убийство, он ощущал удовлетворение за совершившуюся месть. Он, наконец, убил негодяя, который ограбил его и соблазнил его жену.

Он подумал, что на этом и надо строить защиту, когда дело дойдет до суда. Он вспомнил, сколько влиятельных врагов успел нажить себе генеральный контролер Его Величества на своем пути к власти, и подумал, что защитников на его процессе будет хоть отбавляй. И они будут поддерживать его, требовать справедливого рассмотрения, а потом добьются его оправдания. Он мог смело полагаться на таких известных дворян, как герцог Ноай, герцог д'Омон и маркиз д'Аржансон, да и вообще на весь парламент. И он уже представлял, как в конце процесса народ приветствует его как освободителя Франции, спасшего ее от тяжелого рабства подлого иностранца, этого шотландского еврея.

Все казалось ему таким логичным и неизбежным, что он чуть было не запел от восторга, когда их с де Милем, тащившимся рядом с видом висельника, вели по улице Венеции.

Сочиненная им героическая драма пошла прахом, когда они прошли половину улицы Сен-Мартен. Охранники неожиданно заставили их прижаться к стене дома, чтобы дать дорогу красивой карете, в которую была впряжена пара превосходных гнедых. На запятках кареты стояли два лакея в бордовых ливреях с серебряной вышивкой. Когда она проезжала мимо них, кожаная занавеска отодвинулась, и из окна выглянул человек в черном парике. У него было суровое, продолговатое, красивое лицо.

И это было лицо мистера Лоу — мистера Лоу, которого граф Орн оставил только что лежать мертвым в луже крови на полу комнаты второго этажа гостиницы «Летящий олень» — направлявшегося в Королевский Банк на улице Кенкампуа.

Когда взгляд генерального контролера вопросительно остановился на арестованных, идущих под охраной, все поплыло перед глазами графа Орна.

Глава 25

Колесование

Графа Орна не объявили спасителем нации. Суд рассмотрел его и полковника де Миля преступление и признал обоих обычными ворами и убийцами и в качестве воров и убийц приговорил их к колесованию.

Орн рассчитывал, что за него заступятся герцоги и пэры, и в этом он не ошибся. Не только герцоги и пэры, но и принцы, начиная с его брата принца Орна, пришли к регенту просить замены приговора. Собственно, выбор был невелик. Принимая во внимание характер преступления, колесование могли заменить только на повешение или обезглавливание. Но это была бы менее бесславная смерть. Уготованная ему казнь покрывала позором членов всей его семьи. В Германии, где у него было много влиятельных родственников, этот позор был столь значителен, что им и трем поколениям их потомков запрещалось бы присутствовать на дворянских собраниях или занимать какие-либо государственные посты.

Но разъяренный совершенным преступлением регент проявил необычную строгость и твердость, сказав просителям, что его долг стоять на страже закона и следить за его неукоснительным исполнением.

Он процитировал им Корнеля[71]: «Это преступление, влекущее бесчестье, а не эшафот».

Он напомнил им, что когда-то Орн был в кругу его близких друзей и что он даже его дальний родственник.

— И я тоже, — ответил он просителям, — буду вынужден нести свою долю этого позора.

Удалось уговорить аббата Дюбуа и герцога Сен-Симона использовать свое большое влияние на регента, чтобы он изменил свое решение и пересмотрел приговор. Дюбуа, однако, не вмешался, поскольку был очень занят приготовлениями к вступлению в должность архиепископа Камбрейского, что было ступенью на пути к вожделенной красной шляпе.

Сен-Симон собирался уехать в деревню, чтобы провести там пасху. Он писал в своих воспоминаниях, что ему удалось получить от регента обещание заменить для Орна колесование обезглавливанием.

Но, когда герцог уехал, никакого указа об изменении приговора не последовало. Был сделан логичный вывод, что другие влияния на регента носят противоположный характер.

Стало известно, что Ангус Макуэртер был одним из главных помощников Лоу, а между Лоу и Орном существовала смертельная вражда. Если принять в расчет, что влияние Лоу на регента было решающим, то отсюда вытекало, что генеральный контролер и являлся причиной твердости обычно отходчивого регента.

Призывы к Лоу вмешаться поступали к нему отовсюду. К нему приходили: принц де Конти, который в последний раз покинул его в ярости из-за того, что не была удовлетворена его непомерная жадность, старый герцог де Вильруа, который всегда был его врагом, даже д'Аржансон, которому он стал ненавистен после разрушения его Антисистемы и потери должности генерального контролера.

Не вдаваясь в детали, мистер Лоу всем отвечал одинаково: его дело — финансы, а не правосудие, и с его стороны было бы непростительной самонадеянностью передавать их просьбы Его Высочеству.

Вильруа, побледнев от ярости под своими румянами, сказал господину барону, что раз уж он не хочет просить регента спасти графа от колесования, то тогда пусть и не вмешивается с просьбой не заменять эту казнь другой. Вместо ответа мистер Лоу дернул шнурок и попросил вошедшего лакея проводить господина маршала-герцога до его кареты.

Привыкший угрожать д'Аржансон сказал, что господин барон вступает на опасный путь.

— Хочу пояснить, — очень вежливо ответил мистер Лоу, — что в этом вопросе я не вступаю вообще ни на какой путь.

— Вот это-то и опасно, — вскричал маркиз и вышел.

Сходным образом и господин де Конти пророчил, что господин барон погубит себя, если не примет участие в изменение судьбы графа Орна.

— Тогда пострадаете и вы, mon prince[72], — сказал мистер Лоу, намекая злому горбуну на причину его обогащения.

— Как вам будет угодно.

Все трое и раньше ненавидели его, но теперь они возненавидели его еще сильнее, потому что вынуждены были обращаться к нему. Они уходили от него в состоянии глубокого озлобления, считая, что причина отказа лежит в желании унизить их.

Последними по этому делу к нему пришли лорд и леди Стэр. Орн был их близким другом. Ведь это они когда-то ввели его в дом мистера Лоу. Они заручились также поддержкой Катрин. Она вспомнила нежные слова, которые граф говорил ей, и была склонна простить ему посягательства на ее честь, приписывая их своей женственности и его страстности, которую она даже нарочно возбуждала в нем, пока та не вышла из берегов.

Втроем они вошли в кабинет мистера Лоу. Увидев, что он остается холоден к их мольбам, лорд Стэр привел свой главный аргумент:

— Сделан логичный вывод, дорогой Лоу, что вы вмешались, но с противоположной стороны. Господин де Сен-Симон уже ведь получил обещание, что Орну заменят колесование, но вы переубедили Его Высочество, и он взял обратно свое решение. Не тяжко ли вам сносить такое обвинение?

— Нет.

— Нет! Значит, вы признаете его правдивым?

— Тоже нет. Но даже если бы было и так, в чем я виноват? Убитый был моим лучшим другом и верным слугой. И я оказал бы плохую услугу его памяти, если бы хоть пальцем шевельнул в защиту его убийцы.

— Я понимаю вас. Но вам не сослужит хорошей службы такое мнение, если оно будет подтверждено исполнением приговора.

— Мне безразлично, что будут говорить об этом.

В этот момент ее сиятельство сделала неудачную попытку принять участие в разговоре:

— А вы никогда не убивали человека, мистер Лоу?

Серые глаза мистера Лоу посуровели. Его обычно бледное лицо стало совсем белым от скрываемого негодования.

— Неужели ваше сиятельство желает нанести мне оскорбление, сравнив то, что я сделал для защиты чести, с грубым убийством с целью грабежа?

Стэр поспешил на помощь своей жене.

— Нет, нет, — воскликнул он. — Но, когда вы обвиняете Орна в том, что он вор, вы забываете, что он-то считал — разумеется, он был неправ, — что возвращает свои деньги, которые вы у него отняли обманным путем.

— И это тоже ставят мне в вину?

— Нельзя это игнорировать. Орн был разговорчив и повсеместно жаловался на вас.

— Значит, поскольку он не только вор и убийца, но еще и лжец и клеветник, я должен пойти просить за него? Позвольте рассказать вам одну не очень известную вещь, узнав которую, вы получите еще одну причину для моего вмешательства. Орн считал, что убил там меня. Он хотел заманить меня в тот дом, прислав мне письмо, подписанное вымышленным именем. Он вошел в комнату, где на полу дрались Макуэртер и де Миль. Лицо Макуэртера было скрыто под съехавшим набок париком. Вот Орн и проткнул его шпагой, полагая, что это был я.

— Ох! — Катрин издала крик ужаса, вскочив на ноги. Лицо ее побледнело.

Мистер Лоу повернулся к ней.

— Что случилось?

— О, Джон! — она была в яростном исступлении. — Да если б ты сказал мне это раньше, я никогда бы не стала за него заступаться. Почему ты не говорил мне об этом?

Мистер Лоу удивился ее горячности. Потом пожал плечами.

— Я считал это неважным. Я и сейчас бы не рассказал об этом, если бы не его сиятельство.

Катрин опустилась на свой стул. Лорд Стэр печально наклонил голову.

— Да, здесь говорить не о чем.

Леди Стэр, однако, поражения не признала. Она презрительно взглянула на Катрин своими светлыми глазами. Когда ее сиятельство начинала сердиться, то ее сходство с курицей еще больше усилилось.

— Вам нужно, мистер Лоу, принять во внимание один факт. Говорят, что граф Орн был болтлив. Это так. И он рассказал всему свету, что вы не только ограбили его, но и соблазнили его жену.

Катрин тихо застонала. Его сиятельство в отчаянии вытянул руки. Но леди Стэр бесстрашно продолжала:

— То, что он убил вашего агента, приняв его за вас, уменьшает степень его вины. Это означает, что он убил не из-за денег, в чем его обвиняют, а совершая акт мести за свою, как он думал, поруганную честь, — и она победно спросила его: — Не стоит ли вам употребить все свое влияние на Его Высочество, раз дело повернулось таким образом?

Вдоль края парика мистера Лоу выступили капли пота. Он вынул платок из кармана и провел им по лбу. И все же голос его продолжал оставаться спокойным.

— Я надеюсь, ваше сиятельство понимает, что рассказанное мною не известно никому. Я говорю об ошибке Орна. Надеюсь, ваше сиятельство не станет предавать это огласке?

— Ну разумеется, нет! — зашумел Стэр. — Моей жене такое не могло бы даже прийти в голову! Вы оскорбляете ее этим вопросом. Она только показала нам, какие выводы могут быть сделаны, если это станет известно.

— Это может стать известным только от одного из вас. И если это случится, — добавил он, обращаясь к лорду Стэру, — я потребую строгого ответа.

Лицо посланника побагровело. Он натянуто поклонился и ответил:

— Всегда к вашим услугам, мистер Лоу.

Потом повернулся к жене, замершей в ужасе от той ошибки, которую она допустила.

— Пойдем, нам пора.

Он еще раз сухо поклонился Лоу. Потом поклонился Катрин со словами:

— Ваш покорный слуга, мадам.

С ледяным достоинством чета Стэров покинула кабинет. Катрин смотрела на своего мужа полными слез глазами. Глубоко задумавшись, он стоял у письменного стола. Его лоб прорезала складка.

— Джон, эта женщина сказала правду?

— А что она, собственно, сказала? Просто повторила сплетню, пущенную этим бесстыжим Орном.

— Сплетню?

Из-за того, что ему было ненавистно лгать ей, он ответил:

— На самом деле это могло бы быть правдой, и было бы правдой, но Маргарет этого не захотела.

— О Джон! — вскрикнула она.

Он посмотрел на нее с грустной улыбкой.

— Тебя это удивляет? Ты же поверила в эту сплетню сама. Ты преследовала меня своими подозрениями, основанными только на твоих фантазиях. И зачем этот вид оскорбленной невинности? Тебе не в чем упрекнуть себя со своей стороны? Или ты не понимаешь, что ты делала? Припомни с самого начала, что происходило. Хочешь, я помогу тебе? Даже зная ужасную репутацию графа Орна, ты ободряла его ухаживания за тобой. Против моей воли ты поехала с ним в Со, чтобы иметь там возможность быть с ним сколько душе угодно. Графиня помешала вам, и ты отступилась.

Она перебила его в ярости:

— Это тебе Маргарет Огилви сказала? Она так говорит?

— Зачем? Это рассказала мне ты сама, когда вернулась из Со. Ты сказала тогда, что больше не желаешь видеть графа Орна. Видела ты его после этого или нет, тебе известно лучше, чем мне. Я за тобой не шпионил.

Она опять перебила его:

— Потому что тебе было все равно. А теперь ты этим гордишься.

Он не обратил на ее слова внимания и безжалостно продолжал:

— Объявленное тобой решение не видеть Орна запоздало. Удар уже был нанесен. Я нанес его, когда наглость его ухаживаний и твое им попустительство дали почву для отвратительных сплетен. Услышав намеки от леди Стэр, я решил принять меры для защиты своей чести. Я обратился к Орну с требованием прекратить оказывать тебе столь навязчивые знаки внимания. Вспомни, он попытался ударить меня. Я вызвал его на дуэль, как это принято среди приличных людей. Он отказал мне в этом и оскорбил меня снова. К счастью, у меня было оружие против этого canaille, которому я же и помог встать на путь богатства. И пока он развлекался с тобой в Со, я разорил его. Дальше к своему концу он шел сам, влекомый своей ненавистью. Сперва он объединился с моими врагами, потом, когда это не удалось, он подстроил для меня ловушку, в которую попал бедный Ангус. А теперь мне делают предупреждение, что, если до вторника его не избавят от колесования, то меня обвинят в самых низких мотивах, мол, я упросил регента остаться безжалостным.

Его горький смех ударил ее, как кнут.

— Видишь теперь, Катрин, какую бурю ты посеяла своими легкими улыбками?

Она раскачивалась от мук на своем стуле, сжав руки между коленями.

— Я думала, тебе все равно. — причитала она. — Это вело меня, подстрекало меня. Если бы ты тогда показал мне, что тебе не все равно, Джон, то никакому мужчине не достались бы мои улыбки, которые ты сейчас назвал легкими.

— Ты моя жена. У нас одинаковая фамилия. Ты мать моих детей.

— И ты всегда помнил об этом, Джон? — с грустью спросила она.

— Всегда, хотя никогда не говорил тебе об этом. Всегда, хотя ты постоянно упрекала меня в выдуманных тобой изменах. До самого последнего времени, когда наша обязанность хранить друг другу верность была сведена на нет твоим легкомыслием, а я подвергся сильному искушению. Однако, как я уже сказал тебе, мое искушение отказало мне.

— По крайней мере за это мне следует благодарить Бога, — сказала она, плача.

— И Маргарет Огилви, — сказал он, садясь за свой стол. — Добродетель этой женщины, которую ты так оскорбляла, остановила меня.

Она сидела, собираясь с мыслями. Потом очень тихо заговорила:

— Ты был честен со мной, Джон, и я хочу быть столь же честной в свою очередь. Когда я стала подозревать, когда ты дал мне повод делать это, что у тебя с графиней Орн существуют близкие отношения, я снова нашла графа. Я умышленно использовала его… его интерес ко мне в надежде сделать его своим союзником, чтобы он мог удержать свою жену от встреч с тобой. Я отчаянно… отчаянно хотела спасти нас, Джон. Пойми меня! — не ожидая его слов, она с горечью поведала ему о своем неудачном союзе с Орном.

Хотя его лицо оставалось внешне бесстрастным, сердце его было тронуто этим признанием, приоткрывавшим подлинные чувства Катрин к нему, всегда скрытые под ее сварливым тоном. После ее рассказа оба молчали. Тишина прерывалась только рыданиями женщины в кресле.

Когда он, наконец, заговорил, тон его слов был мягок.

— Вытри слезы, Катрин. Что было, то было, и не будем об этом больше вспоминать. Я тоже виноват и все прекрасно понимаю. Судьба просто играла нами обоими.

Она посмотрела на него. Он сидел прямо, строго глядя перед собой. Его руки крепко сжимали подлокотники кресла. Она заговорила со смирением.

— Ты великодушен, Джон. Более великодушен, чем я, возможно, заслуживаю. Но что дальше?

— Дальше?

— Что ты будешь делать дальше?

— Делать? Да ничего.

— Нет, так нельзя. Ты же знаешь леди Стэр. Знаешь ее злобность. Думаешь, она удержится и не разболтает, что Макуэртер был убит вместо тебя? И она же сказала тебе, какой вывод отсюда сделают. Ох, зря ты им это сказал.

— Это было глупо, конечно. Я понял ошибку, как только произнес эти слова. Но я был возбужден, ты же видела.

— Если узнают, что граф Орн думал, что убивал любовника своей жены, то это послужит для него частичным оправданием, как она и говорила.

— Да какое это имеет значение? Его же все равно казнят.

— Боже мой, да неужели я не понимаю этого? Разве о нем я думаю? О тебе речь, Джон. А так это его оправдание поставят тебе в заслугу. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал он. Потом вдруг подумал, что это оправдание будет за счет доброго имени Маргарет.

— Поедешь к регенту?

— Пожалуй. Так будет лучше, — сказал он бесцветным голосом. — Поеду.

Он встал.

— Скажу Лагийону, чтобы велел закладывать экипаж. Проходя мимо нее, он остановился и посмотрел на нее.

Он был тронут тем, как она беспокоилась за него. Он думал, что она давно уже неспособна на такое чувство. Встретив поднятый к нему навстречу взгляд, он легонько провел по ее голове пальцами.

— Бедная Катрин, — вздохнув, сказал он, — судьба славно поиграла с нами.

Она хотела ответить ему, но он вышел до того, как она нашла подходящие слова. Вернулся он поздно и нашел ее в нетерпеливом ожидании. Его взгляд сказал об его неудаче еще до того, как он заговорил.

— Напрасная попытка, — сказал он. — Я никогда не видел, чтобы Его Высочество проявлял такое упорство. Это не простое упрямство. Он едва выслушал меня. Ответ его был достойным: «В этом государстве, — сказал он, — существует один закон для дворян и другой для простолюдинов. Но в случае убийц и грабителей закон одинаков для всех». Я ему сказал тогда, что прошу снисходительности не ради Орна, а ради меня самого. Я сказал, что будут считать, что я из мести упросил Его Высочество проявить строгость. Он был крайне ироничен: «В таком случае мы будем сносить эти обвинения вместе. Вы должны быть счастливы оказаться со мной в одной компании». И это было его последнее слово.

В следующий вторник, который пришелся на страстную неделю, на Гревской площади граф Орн и полковник де Миль были подвергнуты ужасной, грубой казни, будучи заживо колесованными.

На другой день, когда регент проезжал по улицам Парижа, он был встречен криками такого восторга, какого он еще не знал.

За его строгий, без сословных различий, суд население приветствовало его как своего защитника. Говорили, ссылаясь на мать регента, что Его Высочество мог проявить мягкость к своим собственным обидчикам, но он не прощал тем, кто нанес вред его подданным.

Мистер Лоу усмехнулся, когда узнал об этом:

— Теперь он будет оправдывать свою строгость.

Однако днем позже мистер Лоу был растерян, увидев, что такие же восторги толпы вызывает и он сам. Ему стало неловко при мысли, что строгость регента приписывают его влиянию.

Вновь усмехнувшись, он сказал брату, едущему с ним рядом:

— Он говорил, что мы разделим между собой обвинения за это решение. А вместо этого мы пока разделили только овации. Но, поверь, и то, и другое одинаково отвратительно.

Глава 26

Прощание

Когда с этой историей было покончено, Джон Лоу долго пребывал в состоянии ужасного отвращения к жизни. Неделю спустя он узнал, что Маргарет снова в Париже.

Возможно, он считал, что нанести визит на улицу Аржантей является для него простым долгом после случившегося, но нельзя не отметить, что этот долг не был для него неприятен.

На этот раз его не встретили ни привратник, ни лакей. К графине Орн его проводил ее дворецкий. Задрапированные комнаты казались нежилыми. Он был снова принят в будуаре, единственной комнате, в которой мебель была не закрыта тканями, а стояла, украшенная восточными безделушками.

Маргарет подошла к нему, прямая и стройная в своих траурных одеждах, носимых скорее как дань обстоятельствам, чем из-за самого погибшего.

— Я думала, что ты придешь, — она слабо улыбнулась ему и протянула руку.

Он наклонился и поднес ее к губам.

— Ты надеялась на это? — спросил он.

Она посмотрела на него медленным, глубоким взглядом.

— Не знаю. События так отвлекли меня, что мои чувства слегка притупились.

Они сели в разных концах комнаты.

— Я в Париже проездом, — сообщила она ему. — Остановилась, чтобы привести свои дела в порядок. Понятно, теперь я не останусь во Франции. Имя Орна здесь слишком опозорено, — помолчав, она добавила: — Во всем этом ужасном происшествии единственное утешение для меня это то, что ты избежал смерти, которую за тебя принял твой человек.

Он вздрогнул. Лицо его стало суровым.

— Леди Стэр, кажется, не теряет времени зря.

— Она приходила с утра, чтобы принести мне свои соболезнования.

— И рассказать сплетню, которая потребует принесения еще более глубоких соболезнований.

— Она сказала, что все знают, что ты убедил регента быть беспощадным к графу.

— Это было очень любезно с ее стороны. А ты ей поверила?

— Что ты убедил регента? — она улыбнулась. — Нет, я же знаю тебя, Джон.

— Спасибо тебе, Маргарет. Я чуть было не поссорился с Его Высочеством, пытаясь уговорить его проявить милосердие.

Она широко открыла свои красивые глаза.

— Этого я, признаться, не ожидала.

— Ты не поняла, — сказал он, — Я поступил так, потому что думал о твоей чести. Эта вещь, о которой тебе леди Стэр сказала, что она всем известна, будет пачкать твое имя. Боюсь, что если не принять меры и не укоротить язычок ее сиятельству, она действительно станет всем известной.

— Ты хочешь сказать, что люди скажут, что ты был моим любовником? И что подлинной целью графа Орна было убить тебя, чтобы отомстить за свою честь? Это — полуправда, но ее нетрудно будет превратить в полную правду. Впрочем, для меня это не имеет никакого значения, — сказала она равнодушным тоном. — Я уезжаю домой, в Англию.

— Ты окончательно решила?

— А ты можешь предложить мне что-то лучшее?

Он подумал, что может. Неоформившаяся до конца мысль привела его к ней. Но под ее вопросительным взглядом его сознание прояснилось и четко увидело реальное положение вещей. Он знал, что она не могла остаться во Франции. Он понимал, что она теперь свободна и, как он чувствовал, одинока и беззащитна. Сам же он испытывал теперь чувство глубокого отвращения ко всей своей прежней деятельности и ради нее готов был бросить все, что он создал своим трудом.

И появилась робкая мысль, что ведь они могли бы уехать вместе куда-нибудь в Италию, Испанию или Голландию и там сделать попытку начать жизнь с начала. Но ее понимающие глаза сказали ему все то, чего он не учитывал в своих отрывочных и нечетких раздумьях, и сделали ясным, что она уже все обдумала и твердо поняла, что выхода у них нет. Их обстоятельства со смертью Орна нисколько не изменились, как это могло бы показаться на первый взгляд, а если уж и изменились, то только в том, что возникло новое препятствие.

И как бы прочитав все, что он думал, она сказала ему, когда, наконец, заговорила:

— Интересно, Джон, знает ли мир более смешную историю, чем наша. События, убрав помехи между нами, вырыли пропасть, через которую нам не перейти.

— Если б не Катрин, — сказал он, — я мог бы построить мост через эту пропасть.

— Мост, который проляжет через две могилы, — печально улыбнувшись, она покачала головой. — Не обманывай себя. Ты напрасно продолжаешь свои страдания и лишаешь себя покоя. Первый мой муж погиб от твоей руки, второй — из-за тебя. Даже если бы ты мог сейчас жениться на мне, то куда бы мы уехали? Мы бы должны были скрываться, бояться быть узнанными, знать об окружающем нас презрении. Такая жизнь в конце концов заставила бы нас возненавидеть друг друга. Подумай об этом, и пусть эта мысль принесет тебе облегчение. Джон, я бы на коленях молила тебя о прощении за то, что я вновь вошла в твою жизнь, лишив тебя покоя, если бы я не пришла тогда спасти тебя от смертельной опасности.

— О том, что ты вернулась в мою жизнь, я никогда не пожалею, — вскричал он, — как бы мне ни было сейчас больно. Я узнал о твоей великой жертве, и это вернуло мне уважение к тебе, которое я уже испытывал когда-то, и потеря которого лишила меня уважения ко всему на свете. За одно это я всегда буду благодарен тебе.

— Пусть тогда мысль об этом утешает твою память обо мне. А я буду утешена тем, что ты так думаешь. Постарайся быть счастлив с Катрин, Джон. Она любит тебя, и одно это было бы непреодолимым препятствием для меня, даже если бы не существовало других. Поверь, нельзя построить счастье на чужих страданиях.

— Катрин! — негодующе воскликнул он. — Да разве я пришел бы к тебе год назад, если бы верил в это? Катрин любит только себя. Она ценит меня за ту роскошь, что я даю ей. Я не думаю, что если со мной произойдет несчастье, она останется рядом.

— Ты ошибаешься. Мое сердце говорит мне это. Я видела ее в Со и поняла, что она по-настоящему любит тебя. Но если я и ошибаюсь, то все равно у тебя есть дети. Постарайся быть счастлив с ними, так же как и я буду искать утешения в своем сыне. Он всегда будет напоминать мне о тебе, потому что я родила его ради твоего спасения. А теперь, мой любимый, давай попрощаемся. Ты рожден для удачи, так же как я для веселья. Останься же верен своей судьбе.

Он понял, что эти слова подводили в их отношениях окончательную черту. Говорить больше было не о чем.

В последний раз, на короткое мгновение, он взял ее в свои руки. И сразу же торопливо вышел, чтобы встретить бурю, первые тучи которой уже начали собираться.

Глава 27

Приближение бури

Народ любил мистера Лоу за простоту и за то оживление, которое он внес в его доселе унылую жизнь. Приписывая его влиянию состоявшийся акт правосудия над графом Орном, они громко приветствовали его на улицах. Но по той же самой причине те, в ком текла благородная кровь, смотрели на мистера Лоу в высшей степени неодобрительно.

Ремесленники, чьи заработки выросли по милости Джона Лоу в пять раз, снимали перед ним свои шляпы и кричали: «Да здравствует господин Ла!». Дворяне, многие из которых благодаря ему составили себе состояние, произносили его имя с плохо скрытой ненавистью.

Как бы сильно, по их мнению, Орн ни заслуживал казни, но, говорили они друг другу, почему этот иностранец имеет такую власть, что способен настоять на исполнении приговора, который бесчестит дворянина. Мстительный д'Аржансон не уставал распространять слух, что Орна осудили по ошибке. Слух этот принимал все более извращенную форму и в конце концов выглядел так: Орн вовсе не был пришедшим грабить убийцей, как его представили. Это был муж, мстящий за свою честь и убивший невиновного по ошибке.

Герцог Антен, оставшийся другом мистера Лоу, предупредил его об этом слухе.

— Конечно, я знаю, что это грязная ложь, — сказал его светлость. — Но как это доказать? Свет любит грязные сплетни, и чем они грязнее, тем больше он их любит.

Д'Антен обладал редким качеством приводить обычно невозмутимого мистера Лоу в состояние ярости.

— Правду выяснил суд. А доказательство у меня есть.

Мистер Лоу достал письмо Дюшателя.

— Да, это вполне убедительно, — согласился герцог. — Но как сделать, чтобы о нем узнали? Сплетня о вас растет неудержимо.

— Я знаю, кто ее источник, — сказал мистер Лоу. — Но теперь, конечно, поздно его затыкать.

И все же он пошел в британское посольство, потребовал встречи с лордом Стэром и заговорил с ним без всяких околичностей.

— Это отвратительная сплетня, граф, видимо, распространяется вами в знак благодарности за то, что я помог вам разбогатеть. Я предупреждал ваше сиятельство, что если появится эта ложь, то я потребую от вас строгого ответа.

Они стояли друг перед другом, разделенные письменным столом, два шотландца, высокий и низкий. Посланник пытался сохранить свое достоинство. Лицо его побледнело, глаза от гнева налились кровью. Он напыщенно сказал:

— Вы говорите со мной в непозволительных выражениях, сэр. Тем не менее, я готов уверить вас, что к распространению упомянутого вами слуха я не имею никакого отношения.

— В таком случае уверьте меня, что ваша жена к нему тоже не имеет отношения. Или вы предпочитаете спрятаться под юбкой ее сиятельства? Если вы будете отрицать, что это один из вас, то, значит, вы лжец. Вам и только вам было известно, что Макуэртера ошибочно приняли за меня и убили.

Стэр, побледнев, пытался высокомерно улыбнуться, но у него получилась только вымученная гримаса.

— Сэр, вы должны помнить, что здесь официальное учреждение, и поэтому я не могу требовать у вас удовлетворения.

— Граф Орн тоже говорил со мной в подобном тоне, когда я потребовал от него оставить в покое мою жену. Я наказал его за это. Будете наказаны и вы, граф.

— Наказан! — задыхаясь, воскликнул его сиятельство и иронично засмеялся.

Мистер Лоу повернулся и быстро вышел из комнаты.

Он сразу же отправился в Пале-Рояль к Дюбуа. Не допускающим возражений тоном он заявил ему:

— Господин аббат, этот Стэр распространяет порочащую меня ложь.

Аббат удивленно посмотрел на него. В тоне мистера Лоу отсутствовала привычная изысканность.

— И что, простите, я должен предпринять?

— Ну, раз вы такой недогадливый, я вам сейчас скажу. Поскольку он отказывает мне в удовлетворении, укрываясь в своем посольстве, то вы должны его оттуда выкурить.

— Выкурить? Господи Боже, да как же я смогу это сделать?

— Как? А вы разве уже не государственный секретарь по иностранным делам? Потребуйте от лорда Станхоупа, чтобы он отозвал его.

— Боже помилуй! — ужаснулся Дюбуа. — О чем вы просите? Есть же предел…

— Нет. Вы медленно соображаете. Эти подлецы представляют для меня опасность. А я не хочу подвергаться опасности. Я несу на своих плечах финансы Франции, подобно тому, как Атлант держал на своих плечах землю. Если из-за подлости этого негодяя я оступлюсь, то наступит хаос. Ну, теперь вы поняли?

Аббат почесал проплешину, потом почмокал, втягивая впалые щеки.

— Но вы требуете принять крайние меры, господин Атлант.

— Конечно. И вы их примете. Иначе вы никогда не станете архиепископом Камбрейским и не наденете красную шляпу.

— Пусть Бог будет к вам милостив. Неужели я слышу угрозы в свой адрес?

— Да нет. Я вас просто предупредил. Но я могу попросить Его Высочество устроить вам это. Хотите, попробую?

— Нет, нет, — успокоил его аббат. — Но вы хоть понимаете, что я не могу сделать такой шаг без санкции регента?

— Все, что от вас потребуется, это объяснить ему серьезность дела. Его Высочество не захочет финансового краха, который наступит, если я стану жертвой компании клеветы. Пусть он это четко уяснит. Если будет необходимо, то скажите, что либо Стэр уйдет со своего поста, либо я — со своего. Но я уверен, это вам говорить не понадобится. Удачи, господин аббат.

Он быстро вышел. Аббат, внутренне содрогаясь, направился к регенту.

— Никогда бы не поверил, — причитал он, — что господин Ла может быть в такой ярости.

Его Высочество с легкостью согласился на требование мистера Лоу, поскольку и сам не любил посланника. В тот же самый день курьер отправился к лорду Станхоупу, чтобы проинформировать его, что граф Стэр больше не является persona grata[73] при французском дворе. В приватном послании Дюбуа объяснил лорду Станхоупу, что причиной отставки является вражда между Стэром и мистером Лоу. Этого вполне хватило. К тому времени вся Европа оценила превосходство финансовой политики, проводимой во Франции, и испытывала такое уважение к ее творцу, что ни одно зарубежное правительство не осмелилось бы навлечь на себя неудовольствие генерального контролера.

Через неделю граф Стэр был унижен известием об отставке с поста посланника. Потом ему пришлось вытерпеть еще одно унижение — он узнал, кто явился тому причиной. В оставшиеся до отъезда дни он пытался навредить Лоу, сколько мог. Он предал огласке причину лишения его должности посланника.

Хотя его при дворе и не любили, и, как писала мать регента, регент был рад от него избавиться, все же его отставка, как он и рассчитывал, усилила ненависть к Лоу. При дворе в полной мере смогли оценить теперь власть шотландца, который мог уже и посланников менять по своей воле. Лоу возненавидели, потому что поняли, сколь он может быть опасен. И эта ненависть начала искать у шотландца уязвимое место, в которое можно было бы нанести удар.

Регент, чувствуя угрюмую враждебность двора к своему генеральному контролеру, делал все, что было в его силах, чтобы ей противостоять. Он хвалил Лоу на всех официальных церемониях, часто их видели рядом в оперной ложе. Вследствие этого никто не осмеливался открыто проявлять по отношению к Лоу невежливость. Кампания против него велась очень незаметно. Возглавлял ее его бывший друг, а ныне злейший враг д'Аржансон.

Маркиз был проницательным человеком и видел, сколь опасна для финансовой системы, созданной мистером Лоу, продолжающаяся дикая спекуляция акциями Индийской компании. Стоимость одной акции этой компании достигла сумасшедшей величины — двадцати тысяч ливров, что в сорок раз превышало ее номинал.

Но эта опасность не только тешила надежды д'Аржансона и его товарищей, но и усилила тревогу осторожного Уильяма Лоу. Весенним днем, вскоре после отставки Стэра, когда стоимость акций достигла своего апогея, он, вооружившись листком бумаги, покрытым вычислениями, искал своего брата.

— Джон, я принес годовой баланс. Тебе надо внимательно посмотреть его. Мы получили колониальных товаров на сумму в семнадцать миллионов. Еще семь миллионов составила прибыль от продажи табака, соли и чеканки монет. Добавь сюда шестьдесят три миллиона от процентов за национальный долг и от налогов. Итого: около восьмидесяти миллионов. Эта прибыль могла бы обеспечить выплату дивидендов в размере пяти процентов по первоначально выпущенным акциям Индийской компании. Но скажи мне, сколько процентов составят дивиденды от суммы в десять миллиардов, что является полной стоимостью всех выпущенных акций компании?

Мистер Лоу бегло просмотрел лист с вычислениями и бросил его назад.

— Ты хочешь сказать, что нормальные проценты выплат за такой капитал составляют четыреста-пятьсот миллионов, а у нас только восемьдесят? Это же просто твои старые аргументы.

— А какие нужны еще?

— Я уже говорил тебе, что те, кто сейчас покупают наши акции за такую цену, должны понимать, что они вкладывают деньги в будущее. Вложенные ими средства будут окупаться постепенно, по мере развития торговли колониальными товарами.

— Как же, как же — постепенно! И когда же они начнут приносить адекватную вложенным средствам прибыль по-твоему? Ты обещал навести порядок в Луизиане. Но ничего не сделано. Рапорты, поступающие оттуда, указывают, что труд местного населения бесполезен без должного надсмотра. А белые, которые живут там, — просто разный сброд. Богатства, на которые ты делал ставку, остаются лежать в земле.

— Ты не прав. Я не забывал об этом. У меня был приготовлен план. Я только ждал согласия регента для его принятия.

Он раскрыл свой план повышения численности белого населения колоний, который точно повторял действия Англии. Теперь, получив согласие регента, он мог привести его в жизнь.

Он собирался встретиться с Ле Бланом, нынешним генерал-лейтенантом полиции, чтобы тот организовал высылку всех бродяг, воров, нищих, способных двигаться инвалидов, проституток и подобных им категорий людей на миссисипские плантации, где они смогли бы честно трудиться на благо родины. Он давал этим несчастным шанс начать новую жизнь, очищал от них Францию и обогащал ее плодами их труда в Новом Свете.

Этот план развеял уныние Уильяма.

— Выглядит неплохо. Остроумная увязка разнородных проблем, — но потом к нему вернулись опасения. — Если бы это было проделано года два назад, то мы бы уже собирали первые плоды. А так… Что если безоглядная вера в твою компанию сменится паникой? Ты подумал о таком исходе?

— Я о нем не перестаю думать, поскольку эти сумасшедшие спекулянты довели цену до полного абсурда.

— И что мы предпримем?

Мистер Лоу раздраженно пожал плечами.

— Они говорят, что я творю чудеса. Но я же все-таки не Бог. Я только надеюсь, что у вкладчиков хватит терпения дождаться, когда корабли из Луизианы привезут нам богатства. А пока будем делать то, что в наших силах. Можно затеять небольшие манипуляции на рынке этих акций, чтобы развлечь наших пайщиков.

— Как ты спишь по ночам, Джон?

— Нормально.

— Да, у тебя нервы настоящего игрока. Хотел бы я иметь такие, чтобы тоже спать спокойно.

— Ну, я думаю, я скоро смогу тебе немного помочь.

Он взялся за спекулянтов очень умело. Он сбил цену на акции, выбросив их на рынок, что заставило мелких торговцев присоединиться к нему и продавать свои акции тоже. Потом он резко остановил продажу. Они следом начали скупку, но уже по более низкой цене. Потом этот цикл повторился, что еще больше снизило цену акций. Такие колебания цены повлекли совершенно дикие спекуляции на рынке ценных бумаг, что, в свою очередь, отвлекло внимание от потери дивидендов, поскольку можно было сделать большие деньги и так, при удачной купле-продаже самих акций.

Пока мистер Лоу использовал эту помпу, чтобы держать свой корабль на плаву, д'Аржансон старался вызвать бурю, которая потопила бы его.

Он начал свою кампанию против Лоу атакой на его бумажные деньги. Он вычислил, что количество банкнот в обращении достигало двух с половиной миллиардов, что в три раза превышало количество чеканного золота. Такой избыток бумажных денег, делавший положение Лоу крайне шатким, происходил из первоначальной его ошибки, которую он допустил, когда разрешил продавать свои акции за банкноты, а не прямо за долговые обязательства кредиторов государства.

Вследствие этого, когда кредиторы получили в казначействе банкноты в обмен на свои обязательства и пришли в компанию за акциями, они вынуждены были платить за них цену, вздутую успевшими их скупить спекулянтами. Не желая этого делать, они оставили у себя полученные банкноты. В результате те не поступили в Индийскую компанию, где их должны были уничтожить, как планировалось с самого начала, а остались в обращении, усиливая инфляцию.

Люди д'Аржансона исподволь начали распространять слух, что Лоу занимается скупкой французского золота, выдавая за него ничем не обеспеченную бумагу. Тревога, вызванная этим слухом, повела людей в банк, чтобы менять банкноты на золото. Одним из первых пришел принц де Конти, сделавший себе благодаря мистеру Лоу огромное состояние.

Чтобы забрать обмененное на банкноты золото и серебро, принц пригнал на улицу Кенкампуа три подводы. Это зрелище вызвало большую тревогу, на что принц и рассчитывал. Рынок ценных бумаг был мгновенно парализован, дельцы встали в очереди, осаждающие Банк. Они требовали обменять их банкноты на золото.

Казалось, что эта лавина сметет и мистера Лоу, и его систему. Но за спиной мистера Лоу была абсолютная власть, способная на любые средства, и он умел ею пользоваться. Немедленным указом он девальвировал звонкую монету по отношению к банкнотам на десять процентов. Он был готов и к дальнейшей девальвации, но этого не потребовалось. Возникло обратное движение. Те, кто только что стояли в очереди с целью обменять банкноты на золото, встали в другую — обменять золото на банкноты.

По просьбе мистера Лоу регент строго отчитал принца де Конти. Он был обвинен в подрыве финансового благополучия Франции. Не допускающим возражения тоном ему было приказано возвратить не менее двух третей полученного золота обратно в Банк.

Положение было восстановлено, но, чтобы исключить повторение взрыва, был выпущен еще один указ. Согласно ему, количество золота во владении частных лиц было ограничено, был полностью запрещен его вывоз за границу, а использование в качестве оплаты сведено к минимуму. Тогда же мануфактуры, производившие изделия из драгоценных металлов, получили предписание ограничить их вес до указанного.

Но все это были отчаянные принудительные меры, которые правительства применяют, находясь в стесненных обстоятельствах, и которые, каковы бы ни были немедленные последствия, заканчиваются всегда одинаково — катастрофой. После проведенных мер в общественном сознании появилось скрытое беспокойство. Его и решил использовать д'Аржансон, чья первая атака была отбита. Теперь он решил напасть на Индийскую компанию.

Вовсю велась высылка в Америку неблагонадежных лиц, которых собирали по всей Франции. Деятельность отрядов, которые ее осуществляли, однако, вызвала скандал. Сама по себе эта мера была мудрая, но запоздалая и к тому же проводилась она очень грубо.

Облеченные полномочиями чиновники рыскали по всей стране и вели себя крайне жестоко. Общеизвестно, что те, кто проводит государственную политику на местах, особенно в случае применения принудительных мер, ведут себя зачастую низко и подло. Это хорошо проявлялось и в выполнении решения о высылке.

По произволу ответственных лиц толпы несчастных обоего пола отправлялись на телегах в Бордо, где их сажали на корабли. По пути в Бордо они не имели ни крова, ни пищи, что вело к многочисленным смертям среди них.

Выжившие отплывали в переполненных плавучих тюрьмах, где также свирепствовали голод и болезни. Те же, кто достигал Луизианы живыми, вместо того, чтобы начать работать, как правило, возвращались в Новом Свете к той же жизни, которую вели в Старом. Но все это еще не было самым ужасным.

Чиновники быстро поняли выгоду своего положения. Они перестали ограничиваться ловлей бродяг и преступников, а стали хватать и обычных граждан, требуя выкуп за освобождение от высылки.

Слухи об этом быстро распространялись по стране. Враги Лоу обвиняли его во всех этих нарушениях. Ненависть к нему все усиливалась и, наконец, обрушилась на него. Его выезды в город больше не сопровождались приветствиями. Его карету все чаще встречали оскорбления, а иногда в нее летели тухлятина и камни.

Невозмутимый, каким он оставался и в пору его восхвалений, он принял немедленные меры к прекращению злоупотреблений. Отряды, осуществлявшие высылку, были расформированы, а их чиновники отправлены в Германию, Италию и Швейцарию, чтобы набрать желающих трудиться на земле. Им предлагались для обработки двести восемьдесят акров земли в Луизиане, освобожденные от арендной платы и налогов на три года.

Даже невеселый Уильям признал эту меру блестящей. И даже допустил, что она может помочь им выиграть время, которого так катастрофически не хватало, особенно из-за действий д'Аржансона, проявлявшего все большую активность.

Маркиз утверждал, что цена на акции Индийской компании вздута до абсурда, поскольку, и с этим невозможно было спорить, пройдет немало лет, прежде чем акции начнут приносить доход, если они вообще его когда-нибудь принесут, учитывая скандальные неудачи с переселением колонистов.

Он напомнил о том, какие дивиденды он платил за акции своей Антисистемы, разрушенной мистером Лоу. Он и его друзья красноречиво убеждали многочисленных владельцев акций Индийской компании не держаться за них, а продавать, пока они еще имеют цену, а вырученные деньги вкладывать в настоящие ценности: дома, землю, драгоценности и тому подобное.

Это красноречие делало свою работу. Поколебленная недавними насильственными мерами с банкнотами и золотом уверенность в Индийской компании стала еще меньше из-за таких разговоров. Держатели акций начинали прозревать. Это прозрение вело за собой ускоряющееся падение цены на акции.

Когда их цена упала с двадцати до двенадцати тысяч ливров, Уильям Лоу понял, что сбываются те опасения, которые он высказывал еще тогда, когда его брат только начал расширять свою деятельность от банковских операций к управлению всей финансовой жизнью страны. Он стал умолять брата спасти Банк, пожертвовав компанией.

— Банк, — настаивал он, — стоит на твердом основании. Он выдержит эту бурю. Пусть спекулянты играют с акциями сколько им угодно. Если они разорятся, то ругать им придется лишь свою жадность.

Совет был разумный. Но Лоу уже не был холодным игроком прошлых лет. Гнев и тревога лишили его ясности видения, притупили дар безошибочных вычислений.

Человек, говоривший о себе, что он выигрывает, потому что знает, почему проигрывают другие, и умеет считать варианты, стал безрассуден, как самый заурядный игрок. Он начал проявлять, как это делают подобные игроки, отчаянное упрямство, пытаясь преодолеть неудачный расклад карт. С подобным вызовом он отверг совет брата и вернулся к своим уловкам.

Он нанес визит на улицу Кенкампуа. Его смелое появление произвело фурор. Он шел пешком, облаченный в одежды генерального контролера финансов и сопровождаемый свитой из дворян, куда входили герцог Антен и молодой герцог Бурбонский.

Испытываемая к нему ненависть постепенно выветрилась из общественного сознания, имеющего, как известно, короткую память. Его появление в соответствующих его званию одеждах, красивого, спокойного и властного, произвело эффект, на который он рассчитывал, и д'Аржансон, думавший, что его поколотят, мог теперь кусать локти.

Он остановился, чтобы величественно поздороваться с наиболее выдающимися agioteurs и немного побеседовать с ними. Он сказал им, что регент скоро выпустит ряд указов, дающих его компании дополнительные преимущества. Это позволит увеличить прибыль, получаемую компанией, уверил он их. Кроме того, новыми колонистами в Луизиане стали люди, отобранные за их опыт в земледелии. Немедленная отдача, конечно, не ожидалась, но Индийская компания была слишком мощным учреждением, чтобы оставались какие-либо сомнения в ее конечном успехе. Падение стоимости ее акций носит, следовательно, временный характер, и те, кто трусливо поддался панике, скоро будут об этом горько жалеть.

Поскольку все помнили о том, что его прогнозы, даже самые невероятные и высмеиваемые, всегда сбывались, его слова вызвали немедленный рост цены на акции.

Глава 28

Катастрофа

Возвратившись после триумфа на улице Кенкампуа домой, он застал Катрин в лихорадочном ожидании. Увидев его в полном спокойствии, она бросилась ему навстречу плача и смеясь одновременно.

Уильям, находившийся с ней, был не менее встревожен. Оба заговорили, перебивая друг друга.

— Слава богу, ты в порядке, Джон.

— В порядке? — он улыбнулся. — А чего вы опасались? Конечно, я в порядке, так же как, я думаю, — он бросил взгляд на Уильяма, — и Индийская компания. Когда я уходил с улицы Кенкампуа, раздавались крики: «Vive monsieur Lass!»[74], а цена акций пошла вверх.

— Ты, наверное, хочешь побеседовать с Уильямом, — сказала Катрин. — Я вас оставлю. Я ждала тебя, чтобы убедиться, что с тобой ничего не случилось. Я вернусь, когда Уильям уйдет.

Он посмотрел на нее, загадочно улыбаясь.

Тревога за него, проявляемая ею, была следствием изменения в их отношениях после их разговора в тот день, когда супруги Стэр просили у него заступиться за графа Орна. То, что он простил ей ее невольное участие в событиях, повлекших за собой враждебность к нему, а также, возможно, уверения в том, что он не изменял ей, вызвали с ее стороны ответную нежность к нему. Ее сварливость сменилась кротостью.

— Мы становимся внимательными, — сказал он, когда дверь за Катрин закрылась.

Уильям упрекнул его:

— Она все утро волновалась за тебя, Джон. Она сходила с ума, узнав, куда ты отправился и какая опасность тебе грозила. Она ругала меня, что я позволил тебе уйти, как будто я или кто другой мог бы тебя остановить.

— Она боялась того, о чем, я думаю, д'Аржансон молился: чтобы меня разорвали на куски.

Уильям мягко сказал ему:

— Может быть, тебе стоит быть добрее к ней? Немного нежности. Если б я не знал до этого, что она любит тебя, я понял бы это сегодня утром.

Мистер Лоу вздохнул.

— Немного нежности, и вернется ее былая сварливость. Ее вечные ревнивые подозрения. Ее сейчас просто мучает совесть. Но это у нее быстро пройдет, — он ходил по комнате и говорил, думая вслух, — я-то знаю теперь мою Катрин.

Уильям печально покачал головой.

— Нет, я убежден, ты не знаешь ее. И поэтому ты несправедлив к ней. Ведь даже ее ревность происходит из-за любви к тебе.

— К себе. В этом я уверен.

— Иногда, возможно, и так. Но иногда все-таки нет. И разницу нелегко заметить, особенно когда ты смотришь предубежденным взглядом. Ты когда-нибудь задумывался над тем, что ревность для некоторых женщин является мучительным чувством.

— И что? Я должен быть с ней терпелив?

— Да. Раз ты причина для ревности.

— Может, я и в твоих глазах теперь homme a femmes, Уильям? Благодарю тебя.

— Вспомни свое прошлое, — сказал ему Уильям, — свою удалую молодость.

— Да! Но с прошлым давно покончено.

— С прошлым никогда нельзя покончить. Она всегда остается с нами и объясняет наши нынешние поступки. Только твое бесконечное терпение могло бы заставить ее успокоиться.

— Терпение! Поверь, Уилл, я терпеливый человек. Но у всякого терпения есть предел. Я терпел ее беспочвенные подозрения, пока мог. Потом, чтобы не тратить нервы, я просто перестал обращать на них внимание.

— И это заставляло ее ревновать тебя еще сильнее. Она могла объяснить твое безразличие только одним образом. Это заставляло ее страдать, она переживала и вымещала это на тебе же. А ты в ответ на ее придирки становился все равнодушнее к ней. Так, нанося друг другу обиды, вы вырыли между собой пропасть.

Мистер Лоу смотрел на брата с ироничной улыбкой на тонких губах.

— Похоже, ты описываешь инфляцию наших чувств. Но что это, Уилл? С чего это ты сильнее, чем обычно, защищаешь Катрин?

— Потому что я видел ее сегодня утром, — ответил Уильям. — Если б ты видел, в каком она находилась отчаянии, как она сходила с ума при мысли, что тебе может угрожать опасность, ты бы не сомневался в глубине ее чувств. Сегодня утром я понял и повторю тебя еще раз: несмотря на все, что между вами было, эта женщина тебя любит. И ты можешь восстановить с ней былые отношения, если будешь терпелив и ласков.

Мистер Лоу удивленно посмотрел на брата. Потом ответил, покачав головой:

— Если бы я только мог поверить… — начал он и рассмеялся. — Нет, нет, Уилл. Ты упускаешь из виду другое объяснение ее поведения: ее горе могло быть вызвано тем, что она испугалась, что если я погибну, то она потеряет свое положение в обществе. Придет конец ее салону, полному дворян вперемешку с аббатами и любезничающих с ней шевалье; придет конец замку в Германде; конец лакеям, экипажам, негритенку и всему остальному. Я думаю, такая перспектива и встревожила Катрин с утра.

Уильям посмотрел на него с грустным упреком.

— Интересно, какое доказательство ты признал бы достаточным?

— И мне интересно, — сказал старший брат и невесело рассмеялся. На этом они закончили свой разговор, поскольку вошедший Лагийон объявил, что обед подан.

Уильям остался отобедать с ними, и разговор за столом в основном касался утренних событий на улице Кенкампуа. Катрин слушала рассказ, попеременно ужасаясь и радуясь.

Спокойная уверенность в себе мистера Лоу после этих событий несколько развеяла сомнения его брата. Когда Уильям уходил, он думал, что, пожалуй, был излишне недоверчив к Джону, что благодаря сегодняшнему стимулу и проницательности брата они выиграют время, в котором так сильно нуждаются.

Так и произошло. В последующие недели цена акций постепенно росла. К концу лета она достигла пятнадцати тысяч, и все теперь были уверены, что резкое падение ее тогда было не более, чем проявление безосновательной паники.

Однако на уровне пятнадцати тысяч цена замерла. Эта остановка была вызвана открытой кампанией, которую д'Аржансон продолжал непрерывно вести. Его силой было то, что он боролся оружием реальности против системы, построенной на иллюзии.

Осторожность и проницательность лежали в основе заявления канцлера, которое он умело распространял, что единственное спасение для держателей акций заключается в их реализации, потому что эта компания не может не рухнуть. Рост цены на акции д'Аржансон сравнил с последней вспышкой гаснущего пламени, и он прикладывал все усилия, чтобы доказать, что это так.

По мере падения курса акций росли цены на товары потребления, они влекли за собой рост заработной платы, а тот, в свою очередь, подталкивал рост цен дальше. Падение же цены на акции зловеще тянуло вниз стоимость банкнот.

Начиналось общее падение той веры, что была вложена в систему.

Несмотря на указы, ставящие бумажные деньги выше металлических, они продолжали тайно обмениваться по совсем иному курсу. Люди старались перевести свои бумажные сбережения в золото и серебро, которые не были подвержены колебаниям стоимости.

Новые указы, угрожавшие штрафами и даже тюремным заключением за хранение золота в количестве свыше пятисот ливров, тайком нарушались. Люди не хотели позволить себя бесцеремонно ограбить. Награды за доносы и обыски домов вызывали сильное возмущение политикой генерального контролера и попустительствующего ему регента.

Мистер Лоу не мог больше закрывать глаза на угрожающее положение дел. Не видя никаких реальных ценностей, в которые можно было бы инвестировать полмиллиарда ливров, которые оставались в виде выпущенных им банкнот на руках у государственных кредиторов, он понял, что последним остающимся у него оружием против надвигающейся катастрофы является насилие.

В отчаянии он сделал ставку на него. Он еще больше обесценил драгоценные металлы по отношению к банкнотам, сделал использование бумажных денег обязательным, установил еще большие ограничения на изготовление золотых и серебряных изделий любого рода и запретил ношение бриллиантов, в покупку которых вкладывалось особенно много денег.

В результате правительство запуталось в бесчисленных постановлениях, которыми оно пыталось регулировать естественный и свободный поток товаров.

Он видел, какую опасность влекли за собой принимаемые меры, но продолжал ставить на них с отчаянием игрока. Он отказывался бросить Индийскую компанию на произвол судьбы и освободить Банк от ее обязательств. Если бы, как его умолял Уильям, Банк избавился от этого вампира в лице компании, то он еще мог бы пережить надвигающуюся бурю.

Он страстно верил, что ему для спасения не хватает только времени и старался не замечать тех, кто уже ставил на его скорое падение. Когда цена за акции упала до десяти тысяч, его враги пошли в открытую атаку. Происходящая сумятица в экономике, имевшая следствием все растущее нежелание использовать банкноты в качестве платежного средства, вынудила созыв государственного совета для прояснения ситуации.

Встреча состоялась под председательством обеспокоенного регента в том же самом обитом гобеленами зале Пале-Рояля, где четыре года назад мистер Лоу впервые рассказал о системе мер, предложенной им для спасения Франции. Собрание имело почти тот же состав, что и тогда, включая даже герцога Ноая, который, хотя и не входил больше в совет финансов, оставался членом государственного совета.

Маркиз д'Аржансон скрывал свою злость под маской участия и даже сочувствия господину Ла, попавшему в такое положение, которое угрожало всей его системе, первоначально казавшейся очень обещающей. Он принес с собой разработанный до мельчайших деталей план, который позволил бы ускорить ее разрушение.

Он обрисовал ситуацию как зловещую и назвал две причины ее появления: искусственно раздутая стоимость акций Индийской компании и избыточное количество бумажных денег в обращении.

Употребляя обтекаемые выражения, он осудил принимаемые насильственные меры как еще более усугубляющие положение. Его предложения сводились к тому, что следует установить фиксированную цену за акции Индийской компании на уровне пяти тысяч ливров, а стоимость банкнот плавно, месяц за месяцем, опускать, так чтобы к концу года она составляла около половины их номинальной стоимости. При этом появлялась надежда на стабилизацию их курса.

Ужаснувшись от этого предложения, а еще больше от того, как оно было принято, и ощущая ту злобу, которой оно было продиктовано, мистер Лоу с большим трудом сдерживал свое возмущение, когда попросил слова для ответа.

— Канцлер, отклоняя наши принудительные меры, необходимые, чтобы поправить состояние дел, предлагает также принудительные меры, но намного более тяжелые для населения. Предупреждаю Ваше Высочество и всех вас, господа, что декрет, о котором просит сейчас канцлер, в случае его принятия вызовет катастрофу. Начнется паника, последствия которой могут быть ужасающими. Поскольку господин д'Аржансон достаточно проницателен, чтобы это предвидеть, то я осмелюсь прямо спросить его, не ее ли он и желает вызвать?

— Постыдный вопрос, — упрекнул его Ноай.

— И неприличный, — прошамкал старый Вильруа. — Это еще самое меньшее, что о нем можно сказать.

Потребовалось вмешательство регента, чтобы остановить поток оскорблений в адрес генерального контролера.

— Господа! Господа! — замахал полными руками регент. Потом он слегка упрекнул Лоу: — Дорогой барон, вы не должны, даже в пылу спора, подозревать, что господин маркиз имеет какие-то низкие мотивы для своих предложений. Он на это не способен.

Мистер Лоу наклонил голову.

— Я отвожу свой вопрос, раз Ваше Высочество уверяет меня, что я ошибаюсь, — он перевел дух, чтобы остыть. — Что касается акций Индийской компании, то, если установить на них фиксированную цену, как предлагает господин маркиз, доверие к ним будет подорвано окончательно. Оставьте их в покое, и акции сами найдут свою цену, а это цена со временем, — и даже раньше, как только работа новых колонистов даст плоды, — может быть и такой же высокой, какой ее сейчас держат спекулянты.

Кто-то рассмеялся. Мистер Лоу не обратил на это внимание.

— Что касается бумажных денег, то легко доказать ужасную по последствиям ошибку в предложении канцлера. Не стоит обманывать себя, что декрет преуспеет именно в постепенном снижении стоимости денег. Как только станет известно намерение правительства, банкноты обесценятся мгновенно и при этом не наполовину, как заявляется, а гораздо сильнее. А теперь подумайте, что произойдет. Ведь в обороте сейчас около двух миллиардов ливров. Из этого количества Банк обеспечивает золотом, торговыми кредитами и сбором налогов около полутора миллиардов. Без покрытия остается только полмиллиарда. Они должны были быть уничтожены, если бы попали в Банк после покупки акций Индийской компании. Но государственные кредиторы из-за вздутой цены на акции не стали их покупать.

— А кто виноват? — сердито спросил д'Аржансон.

— Я признаю в этом свою ошибку, — сказал мистер Лоу. — Это была моя единственная ошибка во всем этом деле.

— Единственная признанная вами ошибка, — поправил его Ноай.

— Как вам будет угодно, господин герцог, — презрительно ответил ему мистер Лоу. — Я не уклоняюсь от ответственности. Но позвольте указать вам, что из-за одной четверти избыточных банкнот предлагается снизить их стоимость в два раза. Спрашивается, кому это принесет выгоду? И имеет ли это смысл?

— Для меня нет, господа, — обеспокоенно сказал Его Высочество и обвел глазами зал в поисках поддержки, но нашел только Сен-Симона.

Строгий, но редко невежливый, герцог в своих воспоминаниях рассказывает нам, какими словами он осудил это предложение.

— Оно, — сказал он, — на языке финансистов называется montrer le cul[75] и употребляется при банкротстве. Предлагаемым декретом мы покажем ее настолько явно, что все будет потеряно сразу.

Д'Аржансон в ответ прогремел, что лучше поступить так перед лицом реальности, чем если государство будет продолжать поддерживать эту аферу, искусственность которой быстро станет понятной всему остальному миру.

— И следовательно, — с острым сарказмом сказал Лоу, — вы предлагаете представить ее даже большей аферой, чем она является на самом деле. Я думаю, эта мера может быть признана как весьма оригинальная в качестве способа борьбы с аферами.

Д'Аржансон с яростью возразил:

— Усмешки, сэр, это еще не аргумент, — его тяжелая челюсть выдавалась вперед. — Надо смотреть правде в глаза. От нее вы своим сарказмом не отмахнетесь. Мы стоим перед лицом естественной, неизбежной реакции, наступившей после временного процветания — временного из-за того, что оно строилось на иллюзии, — вызванного вашей системой. Ситуация отчаянная. Возможно, вы еще не понимаете, насколько. И бороться с ней следует также отчаянными мерами.

Поддержка Совета была горячей и единодушной, за исключением только Сен-Симона. Но даже Сен-Симон не настаивал на своих возражениях. Выразив их, он и так сделал все, что от него могли ожидать и что он считал позволительным для себя делать, так как не мог простить Лоу его вмешательство, как он считал, в казнь графа Орна.

Конец этого заседания был таков: регент, хотя и с большой неохотой, поскольку вера в генерального контролера была в нем лишь слегка поколеблена последними событиями, вынужден был все-таки подчиниться грозному единству совета, и мистер Лоу пошел домой с чувством горького отчаяния.

Это чувство оправдалось, как только стало известно, что указ с новыми мерами направлен в парламент на утверждение, и в чем суть этих мер.

Тот, кто вовремя понял, к чему идет дело, и обратил деньги в недвижимость или материальные ценности, чувствовал себя в безопасности. Но большая часть людей начала бурно протестовать против грабительской хитрости, выудившей из их карманов половину сбережений. И богатые, и бедные чувствовали себя обманутыми и обвиняли в этом Лоу, которого они считали настоящим автором этого проекта. Недовольство против него и стоящего за ним регента быстро приняло угрожающие размеры.

Толпа, состоящая из представителей всех слоев общества, большинство в которой составляли рыночные торговки, запрудила все подходы к Отель-де-Невер, но не для того, чтобы, как в прошлом, приветствовать господина Ла за богатства, которые он рассыпал на них, а для того, чтобы проклинать его имя и оглушать его воем, состоящим из угроз и обвинений. Здание не было взято приступом только благодаря высокой ограде. Отряд мушкетеров, высланный регентом, расчистил улицу и остался нести дежурство возле дома.

В это же время другая толпа окружила Пале-Рояль, выплескивая через железные прутья решетки свою ярость в адрес регента.

Ярость, вызванная этим указом, в последующие дни все усиливалась. Уличные сцены были столь опасными, осада Банка, также взятого под охрану, столь враждебна, фельетоны и статьи столь оскорбительны, что д'Аржансон сам начал пугаться вызванной им бури.

Когда и пять дней спустя эта смута не проявила никаких признаков затихания, он собрался с духом и пошел к регенту.

Он узнал, что парламент на последнем заседании отказался утвердить этот указ, с одной стороны, удовлетворив чувство мести по отношению к унижавшему его Лоу, а с другой, отведя себе благодарную роль народного заступника.

Регент принял канцлера в своем кабинете, где кроме него находился только изящный Ла Врийер. Его поведение было необычно суровым.

— Теперь, когда мы по вашей милости оказались в настоящем аду, вы, господин маркиз, надеюсь, убедились в своем безрассудстве?

Рослый маркиз низко поклонился. Возбуждение исказило черты его темного, морщинистого лица.

— Запущенная болезнь, монсеньер, требует сильных средств для ее лечения.

— Вы это уже говорили в совете. Боюсь, вам не хватает оригинальности. Вы думаете успокоить меня своими замшелыми афоризмами из Монтеня[76]?

— Если бы это было все, что я хотел сказать, монсеньер, я был бы сейчас в меньшем отчаяньи, — и он рассказал регенту о том, что приготовил парламент.

Его Высочество зло рассмеялся.

— Так! Мои старые друзья в мантиях открыли способ заработать себе популярность у народа.

— Вы очень точно выразились, Ваше Высочество. Могу ли я почтительно посоветовать вам лишить их удовольствия, которое они предвкушают? Выбейте у них из-под ног почву сами, отменив указ.

— Вы мне это почтительно советуете, да? — Его Высочество затрясся от ярости. — Если бы вы наполовину были так почтительны, когда советовали издать этот указ, то мы бы сейчас избежали этих волнений. Позвольте сказать вам, маркиз, что я нахожу вашу почтительность наглой.

Д'Аржансон тоже затрясся.

— Ваше высочество поступит справедливо, если вспомнит, что мою точку зрения поддержал весь совет.

— Но ведь вы ее защищали, господин д'Аржансон, даже не прислушавшись к аргументам господина Ла, который точно предвидел последствия. А панику он называл среди них, если помните. И она налицо. Разумный человек не должен был бы забывать о способности барона предсказывать события, которую он не раз нам демонстрировал. Будь я королем, я настоял бы на том, чтобы к Ла прислушались. К несчастью, я только регент. Но не будем тратить время. Этот ошибочный указ будет отменен. Будем надеяться, что это поможет остановить творящееся беззаконие. Ла Врийер, вас не затруднит немедленно передать это председателю де Мему?

Тогда же, чтобы ободрить Лоу, об отчаянии которого он догадывался, регент отправил ему записку о своих последних шагах: об отмене указа и о том, что банкнотам и акциям Индийской компании оставляют их текущую цену.

По мнению Лоу, эти меры должны были произвести эффект, обратный тому, который от них ожидался. В бешенстве он позвонил Лагийону и велел закладывать карету.

Услышав его распоряжение, Катрин подошла к нему. Бледная, осунувшаяся, с глазами, покрасневшими от плача, она выглядела сильно изменившейся за последние дни.

— Куда ты, Джон?

— К регенту.

Она испуганно попросила его не уезжать. Умоляла его не покидать сейчас дом.

— Эти люди ужасны. Они как дикие звери. Я боюсь за тебя, Джон. Сегодня утром я слышала через окно, как они, не боясь охранников, кричали: «Смерть Ла!»

— «Смерть Ла!»— повторил он и рассмеялся. — А месяц назад было: «Да здравствует господин Ла!» Не стоит обращать внимание на вопли этого сброда с его «Осанна!» сегодня и «Распни!» завтра.

— Я не пущу тебя, — заплакала она.

— Не пустишь? — он стал суров. Казалось, он стал еще выше перед ее умоляющими глазами. — Это просто глупо, Катрин. Если я не начну действовать, не остановлю прыжков этих лунатиков вокруг регента, то тогда уж точно господину Ла придет конец.

Он пошел к двери. Открывая ее, он обернулся. Она смотрела ему вслед дикими глазами, ее губы беззвучно дрожали, произнося слова молитвы.

Ее вид тронул его. В этот переломный момент, когда многие его сторонники отступили, оставив его один на один с бурлящей толпой, чья обманутая жадность требовала мести, он мог бы спросить себя, не осталась ли она с ним по велению своего чувства к нему, как в этом убеждал его Уильям, чувства, которое она сохранила под внешней ветреностью и капризностью, вызванными, возможно, лишь его холодностью к ней.

Чтобы ободрить ее, он уверенно улыбнулся и очень ласково произнес:

— Смелее, Катрин. Не бойся за меня. В этом нет необходимости. Я скоро вернусь.

Основания для ее опасений оказались очень серьезными. Если перед Отель-де-Невер улица была пустынна благодаря мушкетерам, то на площади перед воротами Пале-Рояля небольшая шумная толпа демонстрантов градом оскорблений обрушилась на мистера Лоу, когда его карету узнали. Чтобы попасть во дворец через главный вход, он должен был миновать эту толпу. Поняв, что это может быть слишком опасным, он приказал кучеру ехать на улицу Ришелье, чтобы проникнуть во дворец через боковой вход.

Кучер так и сделал, но толпа побежала за каретой, узнав, что главный виновник ее бед — господин Ла — находится в ней.

Полчаса спустя на заседании парламента его председатель де Мем объявил приятную новость. Карета господина Ла была найдена разнесенной на кусочки на улице возле дворца. Радость, однако, угасла, когда стало известно, что самого господина Ла в ней в тот момент уже не было.

В это время мистер Лоу находился у Дюбуа, требуя, чтобы тот немедленно пропустил его к регенту, поскольку ему нужно убедить его немедленно отказаться от отмены последнего указа, иначе, сказал он, начнутся еще большие беспорядки.

Дюбуа, который уже был не простым аббатом, а архиепископом Камбрейским, не видел причины для возмущения мистера Лоу. Если принятая мера оказалась негодной, значит, ее отмена принесет пользу. Регент и так очень расстроен. У него сейчас господин д'Аржансон, от которого потребовали ответа, и Дюбуа говорил, что он не испытывает никакого желания беспокоить Его Высочество еще раз по такому неприятному поводу.

Мистер Лоу пришел в бешенство.

— Вы называете этот повод неприятным? Знаете, архиепископ, если вы считаете, что к вашей выгоде будет рассориться со мной сейчас, то давайте рассоримся. Вы хотите быть с теми, кто благодаря мне разбогател. Золото, которым я их осыпал, застряло у них в горле, а они свою злобу хотят теперь сорвать на мне же.

— Боже мой! Боже мой! Что вы такое говорите? Вы очень ошибаетесь во мне! — лицо маленького зверька сморщилось и выражало настоящее горе. Он сейчас очень сильно походил на господина де Вольтера. Он, конечно, имел большую выгоду от созданной системы, но, независимо от чувства благодарности, не имел ни малейшего желания ссориться с ее создателем, который знал столько, что мог скомпрометировать любого человека, а уж архиепископа-то вдвойне. — Пойдемте к регенту, раз уж вы так настаиваете, но пеняйте потом на себя.

Занятый обсуждением ситуации с канцлером, регент был очень рад появлению мистера Лоу. Его вежливость была смешана с сочувствием.

— Ах, барон, господин д'Аржансон говорит, что дела идут все хуже.

Мистер Лоу был прям:

— Они пойдут еще хуже, если вы отмените указ.

За его спиной Дюбуа осуждающе что-то пробормотал. Господин д'Аржансон шумно втянул воздух. Регент напрягся.

— А какой еще выход нам остается, учитывая настроения в обществе? Вот! — он протянул ему листок бумаги. — Прочтите эту гадость.

Это была листовка очень грязного содержания, дававшая регенту совет, как поступить с бумажными деньгами. Мистер Лоу не обратил на нее внимания.

— Этот указ, монсеньер, уже нанес свой вред. И все, что остается, это бороться с вызванной им бурей. Но буря уляжется, и ярость утихнет. А теперь… — он безнадежно развел руки, — мы даже не можем рассчитывать и на это. Надежда будет уничтожена после такой расписки в собственной нечестности.

— Как в нечестности? — одновременно воскликнули возмущенные регент и канцлер.

— Да, в нечестности, — повторил мистер Лоу. — А в чем же еще, по-вашему? Отменить указ, который в два раза обесценивал деньги, означает признать, что он не был необходим. Но если он не был необходим, если банкноты могут сохранять номинальную стоимость, то чем же еще объяснить выпуск указа, как нечестной попыткой за счет народа обогатить казну?

Регент опустился в кресло. На его лице появился страх. Он посмотрел на д'Аржансона и сказал дрогнувшим голосом:

— Что-то вы в своих расчетах упустили, маркиз.

— Но… когда такие волнения… — запнувшегося д'Аржансона бесцеремонно перебил мистер Лоу.

— Совет тоже кое-что упустил. Я предсказывал, что последует. Люди не удовлетворятся постепенным падением стоимости денег. В их глазах банкноты будут дискредитированы мгновенно. И такое их обнищание сразу вызовет страшное возмущение. А чего другого вы могли ожидать?

Д'Аржансон наклонил свою большую голову и пошел в наступление. Его глаза горели на побледневшем лице.

— Для творца этой разрухи, сэр, у вас слишком наглый тон.

— Творцом разрухи являетесь вы. Когда ваши махинации по дискредитации бумажных денег и попытки организовать массовый обмен их на активы Банка были пресечены, вы предприняли эту еще более опасную попытку, нарочно связав курс банкнот с курсом акций Индийской компании.

Канцлер злобно повернулся к регенту.

— Прошу Ваше Высочество защитить меня от таких оскорблений.

— Как? — регент уже почти перешел на сторону Лоу, убежденный его напористостью. Он холодно взглянул на маркиза. — Вы больше не способны защищать себя сами? Вы можете ответить господину Ла?

— Могу. Я отвечу, не боясь упреков в противоречии, что, когда я советовал выпустить этот указ, разруха уже и так была налицо. Ваше Высочество понимает, что надо найти причины для этого бедствия. А они заключаются в попытке всю Францию превратить в одну гигантскую акционерную компанию. Следствием созданной системы было обогащение негодяев во всех слоях общества и разрушение среднего класса, самого честного, производительного и полезного. Это повлекло за собой снижение уровня жизни, падение общественной морали и извращение национального характера. Мы добились этого тем, что взяли под свой контроль коммерцию, которой раньше занимались опытные купцы на свой собственный страх и риск.

— Даже если допустить, что все это правда, с чем я не согласен, — сказал мистер Лоу, — то эти слова относятся только к Индийской компании. И даже ее крах, вызванный спекулянтами, не был окончательным. Но когда сюда вмешивают Банк, то эти обвинения становятся лживыми. Я уже говорил перед советом и повторю сейчас: Банк платежеспособен!

— Выпустив на полмиллиарда необеспеченных бумажек! — выходя из себя, закричал канцлер.

Регент стукнул кулаком по столу.

— Господин маркиз, я не люблю, когда в моем присутствии кричат.

Канцлер, смутившись, принес свои извинения. Мистер Лоу стал еще более резок:

— Еще раз позвольте вам напомнить, что это только четверть от всей суммы денег. Что касается оставшихся трех четвертей, то я уже говорил, что Банк имеет под них твердое обеспечение. Ни при каком раскладе снижение стоимости денег в два раза не было оправдано. Я уверен, что необеспеченные деньги можно было бы постепенно извлечь из оборота.

— Вы так утверждаете? — д'Аржансон ухмыльнулся. — Тогда вы легко это осуществите. Отменив указ, мы возвращаемся к исходной ситуации.

— К исходной? Неужели вы вправду в этом убеждены? Вы уже забыли мои слова, что отмена указа вызовет обвинение нас в нечестности?

— Ну, это только ваши слова, господин Ла.

— А когда мои слова не сбывались?

— Бог мой! Вот так скромность! — воскликнул маркиз. Мистер Лоу не обратил на него внимания. Его тону вернулась уверенность и спокойствие.

— На встрече в совете я предвидел, что указ вызовет бурю. Эта буря превзошла ваши ожидания, но не мои. Одним ударом она снизила цену бумажных денег вдвое. Сейчас я предсказываю, что отмена указа приведет к полному обесценению бумажных денег.

— Peste! Нет! — вскричал регент.

Д'Аржансон старался выглядеть уверенным.

— Ваше Высочество может не бояться таких последствий.

Взгляд регента нашел Дюбуа, остававшегося до сих пор молчаливым свидетелем их разговора.

— Ради Бога, архиепископ, почему вы не выскажетесь? У вас что, нет никакого мнения?

Внимание архиепископа было, однако, чем-то отвлечено. Он напряженно прислушивался к отдаленному гулу. Остальные ничего не слышали из-за своего возбуждения. Он поднял указательный палец, глаза его расширились.

— Послушайте! — призвал он их.

Раздался громкий треск, и гул неожиданно усилился, превратившись в шум яростной толпы.

— Боюсь, — сказал д'Аржансон, — что они ворвались во двор.

Регент встал.

— Пойдемте со мной, — приказал он и вышел из кабинета в галерею, чтобы взглянуть на двор.

Они увидели через окно галереи, что весь двор заполнен злобно орущей толпой. Прямо под их окном были три пары носилок. На каждой лежало по человеку.

Запыхавшийся Ла Врийер прибежал в галерею. Он принес ужасные новости. С утра толпа атаковала Банк, требуя в обмен на бумажные деньги золото. Троих людей задавили насмерть. Толпа принесла их тела к Пале-Роялю. Он также рассказал, что карета мистера Лоу разнесена вдребезги, но кучер и лакеи успели укрыться во дворце.

— Боже, спаси нас! — сказал регент, не проявляя, правда, признаков страха. — Найдите Ле Блана. Прикажите ему очистить двор. Но пусть постарается сделать это без необходимой жестокости. Пойдемте, господа.

Они вернулись в кабинет. Регент сел за письменный стол.

— Итак, канцлер? — хрипло спросил он. — Вы по-прежнему настаиваете, что нам не следует опасаться тех последствий, о которых говорит господин Ла?

Лицо канцлера под черным париком позеленело. Он лишился своего обычного красноречия. Запинаясь, он с трудом произнес:

— Поступайте, как вам угодно, Ваше Высочество! Ведь этот указ, в конце концов, ваш.

— Так. Значит, вы перекладываете всю ответственность на меня. Но, как я уже говорил в Совете, я — не король. Я только регент. Я возглавляю совет, чьи единогласные решения не могу отклонять. Вы вовлекли совет в эту ужасную авантюру. Совет поверил в вашу дальновидность, в ваши расчеты, — он сделал паузу. Взгляд его строго смотрел на канцлера. Тот, оглушенный, молчал. Потом регент продолжал: — Я вас, мсье, не буду спрашивать, какую долю в ваших расчетах составляет предубеждение, если не употреблять более резкое слово. Но я вынужден потребовать от вас сдать мне печати канцлера сегодня же.

— Ваше Высочество! — выпалил бывший канцлер.

Его Высочество махнул рукой:

— Можете идти.

На мгновение остолбенев, д'Аржансон низко поклонился, словно придавленный страшной тяжестью. Потом, волоча ноги и стараясь не смотреть на оставшихся, медленно покинул кабинет.

В своей мстительности он подтолкнул мистера Лоу к пропасти, но сам не удержался и слетел в нее первый, впав в немилость. Карьера его была кончена, честолюбие уязвлено.

После его ухода наступила тишина. Потом, отгоняя тяжелые мысли, регент посмотрел на Дюбуа:

— Господин архиепископ, отправляйтесь сегодня же во Френ и просите д'Агессо вернуться. Пока же нам понадобится человек, который мог бы занять его место. Молю Бога, чтобы это спасло положение. И это все, что я сейчас могу сделать, — его взгляд упал на Лоу. — Ну что, барон? — спросил он.

Мистер Лоу был совершенно спокоен.

— Ваше Высочество потребует, конечно, чтобы я покинул пост генерального контролера?

— Если вы желаете в такой момент бросить штурвал, то я не смею вас удерживать.

— Я останусь, если Ваше Высочество считает, что я буду полезен на этом посту.

— Я не знаю никого, кому бы я так доверял в сфере финансов.

Мистер Лоу поклонился.

— Ваше Высочество очень щедр и великодушен. Моя система, как видите, разрушена. Но, если вы прикажете мне, монсеньер, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее восстановить, насколько это возможно.

— Пусть Бог направит вас, — этим грустным напутствием регент попрощался с ним.

Глава 29

Надир[77]

Никем не узнанный, мистер Лоу спокойно возвратился в Отель-де-Невер, где его ждала обеспокоенная Катрин.

Он весело сказал ей:

— Вот видишь, напрасно ты и беспокоилась.

— Напрасно! — в ее голосе звучал упрек. — Ты думаешь, я не знаю, что твою карету превратили в груду щепок. Слава Богу, что тебя в ней уже не оказалось.

— Ты еще не поняла, что я могу творить чудеса?

Она крепко схватила его за руки.

— Как ты можешь смеяться в такое время, Джон? Как ты можешь?

— Успокойся, моя милая, успокойся. Люди непостоянны. Они долго не будут в таком настроении. Скоро все будет хорошо. Ты опять услышишь «Vive monsieur Lass», как и прежде. А пока тебе лучше уехать с детьми в Германд и побыть там, пока эта буря уляжется.

— Ты предлагаешь мне уехать в Германд? — она была обижена. — А ты останешься один на один со смертью?

— Смерть! Тьфу! Не преувеличивай.

— Что ж, если я преувеличиваю, то зачем же мне тогда ехать?

— Так мне будет спокойнее. Я буду знать: что бы ни случилось, ты и дети находятся в безопасности.

— А я? Буду ли я спокойна, если уеду? Я же не буду иметь ни минуты покоя, думая, жив ты или нет. Я останусь здесь, Джон. Пойми, из двух зол это меньшее.

Он был удивлен ее необычной твердостью. Он попытался еще раз убедить ее на время покинуть Париж, но потом нашел, что его настойчивость напрасна, и неохотно разрешил ей остаться. Глубоко тронутый таким ее решением в этот страшный час, он увидел в ней близкого ему человека, во что он давно не верил. Он вспомнил слова брата о Катрин и подумал, не оказался ли Уильям более внимательным, чем он сам. Он мог бы подумать и глубже об этом, если бы его мысли не были целиком поглощены мерами, которые было необходимо принять, чтобы остановить ураган, бушевавший уже вовсю.

Этому он посвящал сейчас все свои силы, делая все, что только было возможным. Регент имел еще одну возможность убедиться в талантах своего генерального контролера, который умудрялся и в столь тяжелой ситуации управлять финансами королевства.

Его план удаления из оборота не обеспеченных банкнот заключался в воссоздании государственного долга в размере четырехсот или пятисот миллионов ливров. Государственным кредиторам, которые не смогли купить акции Индийской компании и имели на руках деньги, которые они не знали куда вложить, предлагалось получить взамен своих банкнот государственные обязательства. Чтобы выиграть время, он видоизменил указ о запрете использования золотых монет в качестве платежного средства. Теперь они выдавались в обмен на банкноты, но в ограниченных количествах. Одновременно он сократил часы работы Банка и потребовал от кассиров неторопливости при обслуживании клиентов, желающих обменять деньги. Если в прошлом он искусственно снижал курс золота по отношению к курсу банкнот, то теперь он сделал наоборот, и повысил курс золота по отношению к ним на треть. Таким образом удалось замедлить утечку золота из Банка.

Он разработал и иные меры для восстановления банковского кредита после стабилизации ситуации. Его надежды на улучшение усиливал спад, происшедший в гневе переменчивой толпы. Теперь он мог даже показываться на публике, не боясь, что в него полетят камни. Пару раз его даже видели в опере в ложе регента.

Спустя несколько недель, однако, стало ясно, что все надежды на улучшение были напрасны.

Делая эти последние попытки вернуть утраченный кредит, он понял, что д'Аржансон и его товарищи слишком сильно подорвали доверие к бумажным деньгам, чтобы его можно было теперь восстановить. Указ канцлера и последующая его отмена оказались мерами настолько разрушительными для денежного обращения, что банкноты уже не могли служить в качестве платежного средства. Продавцы отказывались их принимать, а если и принимали, то по своему собственному курсу, который через месяц после указа д'Аржансона упал столь низко, что за один луидор требовали уже сто двадцать ливров. Тот, кто в нарушение указа, сохранил у себя золото, теперь начал использовать его для покупки необходимых товаров. Цены, взмывшие до небес во время периода процветания, не желали опускаться и теперь, в период невзгод. Это происходило потому, что деньги лишились своей покупательной силы. Хлеб стоил пять су за фунт, что было в десять раз выше его обычной цены, аналогично подорожали и мясо, масло, яйца и вино. Метр ткани, раньше стоивший пятнадцать ливров, теперь продавался за сто двадцать пять.

Катастрофический рост цен больно ударил по промышленной буржуазии, основе государства во все времена, и по рабочему классу, который оказался перед угрозой безработицы. Все это быстро усугублялось, в жизни страны наступал хаос, прилив негодования против Лоу и регента, который на краткое время затих, возобновился с новой силой, когда всеобщее обнищание сменило такое же всеобщее, но обманное процветание прошлого года.

Бесстыдные листовки появлялись ежедневно, и теперь ни регент, ни Лоу не могли бы пройти по улицам, не рискуя подвергнуться оскорблениям или даже нападению.

Наконец, в начале осени наступил день, когда после особенно враждебной демонстрации против регента во время представления в опере, мистер Лоу признал себя побежденным, а игру проигранной, и сказал об этом брату.

— Я не только признаю свое поражение, но признавая его сейчас, оказываю последнюю услугу регенту. Я должен так поступить, поскольку он всегда поддерживал меня во всех начинаниях.

Уильям Лоу был очень опечален и промолчал. Да он и не имел никакого желания спорить с братом, поскольку испытывал почти облегчение от такого решения, видя, как развиваются события.

В последний раз лаэрд Лауристонский отправился к регенту и нашел его беседующим с Дюбуа.

— А, барон, — приветствовал его Его Высочество. — А я как раз собирался послать за вами. Вы слышали, что случилось сегодня вечером в опере? Меня оскорбляло уже не какое-то простонародье, а благородные люди, моя последняя опора в этом кризисе.

— Это и привело меня к вам, монсеньер, — мистер Лоу говорил подобающим случаю торжественным тоном. — Вашему Высочеству нужен мальчик для битья, так сказать, козел отпущения. Только в этом качестве теперь я могу быть вам полезен.

— Что? — Его Высочество был ошарашен.

— Я здесь, Ваше Высочество, чтобы просить отставки с поста генерального контролера.

— Значит, вы все-таки испугались?

На продолговатом, благородном лице шотландца появилась грустная улыбка.

— Нет, монсеньер, я не испугался. Я понял, что такой выход будет лучшим для вас. Ваше Высочество должно будет объявить, что увольняет меня.

— Понятно. Я должен буду бросить вас на съедение львам.

— Такая мера получит всеобщее одобрение и даст выход общественному гневу, который пронесется, таким образом, мимо вашей головы.

— И попадет в вашу, барон. Я не такой человек, как вы думаете. И я не принимаю вашу отставку.

— Позвольте мне заметить, монсеньер, что в высших интересах ваша обязанность все-таки заключается в том, чтобы ее принять, также как моя была в том, чтобы ее просить.

— Позвольте и мне заметить, господин барон, что мне не следует объяснять мои обязанности.

Мистер Лоу тем не менее продолжил их объяснение:

— Ваше Высочество олицетворяет Францию. Я же только себя, и со мной можно не считаться. Как только вы уволите меня, как источника всех бед, наступит некоторое успокоение. Потом начнется реакция, и у вас появится возможность провести тот план, который я подготовил. Я думаю, что другие, кого назначит Совет, будут способны восстановить порядок.

Регент грустно размышлял:

— Черт побери, вы, значит, отводите мне роль труса. Вся вина падет на вас, а я спрячусь за вами. Вот суть вашего предложения. Eh bien, мне это не нравится. Ответственность лежит на нас обоих.

— Не совсем так, монсеньер. Воплощение в жизнь моей системы лежало только на мне. Я виноват в двух ошибках. Во-первых, я не защитил акции компании от их скупки спекулянтами до того, как это успели сделать государственные кредиторы, которым эти акции и предназначались. Во-вторых, я не предвидел такую страшную жажду наживы, которую проявили спекулянты. Но избеги я этих двух или еще каких-то ошибок, возможно, судьба все равно бы привела к подобному концу сейчас. Но со временем, и я в это твердо верю, использование богатств Луизианы станет основой могущества Франции.

Регент взглянул на Дюбуа.

— Могу я поступить так, как он мне советует, и сохранить к себе самоуважение?

По узкому лицу архиепископа пробежала судорога.

— Я могу сказать вам, Ваше Высочество, что вы не имеете выбора. Господин Ла вручил вам меч, что с его стороны было в высшей степени благородно, и этот меч может разрубить гордиев узел, который сейчас перед нами. Он правильно указал, монсеньер, что в этом заключается ваш долг перед Францией.

— Значит, вы тоже считаете, что я должен спасти свое положение за счет барона! Parbleu, как хорошо быть принцем. Ну хорошо, а барон? Что станет с ним, архиепископ? Вряд ли общественный гнев, обрушившись на него, сохранит ему жизнь.

— Не беспокойтесь, монсеньер. Я не буду ожидать этого здесь. Здесь останется мой брат, на которого, осмелюсь надеяться, гнев не падет. Он будет, если Ваше Высочество посчитает это возможным, вести дела Банка, — он остановился. Посмотрел на регента, который уныло наморщил лоб. Потом продолжил: — Мне остается добавить, Ваше Высочество, поскольку негодяи могут обвинить меня после моего исчезновения, что я нажился на беде страны, что, несмотря на возможности для обогащения, каких, наверное, не имел ни один человек на земле, я не вывез из Франции ни одного луидора. Запасы золота в Банке докажут вам это. Все мое состояние, которое я приобрел здесь, не считая земель в Германде, составляет около десяти миллионов ливров. Их я оставляю.

— Что вы, что вы! — запротестовал регент. — В этом нет никакой необходимости, дорогой Ла.

— В этом есть необходимость, Ваше Высочество. Это необходимо для моей чести. Я оставляю деньга, чтобы защитить себя от клеветы.

Регент печально опустил голову. Наступило молчание.

— Если я отпущу вас сейчас, — сказал он наконец, — то это в надежде, что когда-нибудь, когда все это уляжется, порядок восстановится, Луизиана начнет давать прибыль и восстановит наши финансы, я смогу призвать вас вновь. Понимаете, мой друг, — закончил он с печальной улыбкой, — я ведь по-прежнему верю в вас.

Он встал и вытянул свою руку. Мистер Лоу наклонился и поднес ее к губам.

— Мое сердце исполнено благодарности к вам за эти слова, монсеньер, — он выпрямился, изящный и властный, и добавил: — Как только Ваше Высочество решит, что я смогу быть вам полезен, позовите меня.

Но его улыбка была иронична, поскольку он был глубоко уверен, что его репутация, которую он принес в жертву регенту, никогда больше не восстановится.

Глава 30

Паспорт

Последний раз он сидел в сумраке своей просторной, с высокими потолками комнаты, стены которой были обиты темной кордовской кожей. Эту комнату он богато украсил любимыми им картинами и мебелью. А внизу ревела толпа, жаждущая его крови. Теперь, когда он был лишен своего поста, она смело собралась под его окнами, сдерживаемая только мушкетерами регента. Толпе был указан виновник разрухи, постигшей Францию, брошен на съедение львам, как выразился регент, и осмелевший сброд уже смотрел на него как на свою законную добычу, стремясь к мести.

Вместе с ним, бледным и встревоженным, в комнате находился Уильям Лоу, его секретарь Лакруа, его доверенный представитель в Банке по имени Норманд, который занял место Макуэртера, и директора двух крупнейших компаний из тех, что слились в Индийскую. Он давал им последние инструкции, меряя шагами длинную комнату. Плечи его были ссутулены, руки он держал за спиной.

Наконец, все финансовые вопросы были улажены, и Лакруа, Норманд и остальные с большой грустью и теплотой попрощались с ним и вышли. Братья остались вдвоем.

— Вот, Уилл, мы и прошли свой путь. Достигли позорного конца. Возможно, мне надо было больше внимания уделять предостережениям, возможно я взял больше, чем смог унести, и должен был удовлетвориться тем, о чем ты и просил меня, Банком, а не стремиться к управлению всей экономикой Франции. Возможно, что д'Аржансон был прав, говоря, вслед за д'Агессо, что дело правительства руководить, а не торговать. Но возможно также, если бы я действовал осторожнее, то результат бы был иным. Не знаю. Но не могу не думать об этом.

Уильям, с болью слушая его, был слишком великодушен для того, чтобы сказать сейчас, что все вышло, как он и предсказывал.

— Что уж теперь гадать, Джон, — сказал он. — А насчет Банка не беспокойся, я сделаю все от меня зависящее, чтобы он устоял.

Его брат остановился и положил руку ему на плечо.

— Бог свидетель, Уилл, мне стыдно перекладывать на твои плечи такой груз.

— У тебя нет выбора, и не думай об этом. Что это по сравнению с твоими трудностями! Наша задача, это чтобы ты уехал. Слышишь, как эти волки воют? Как их вой изменился за этот год. Помнишь, как они кричали на улицах: «Да здравствует господин Ла». Дай им сейчас волю, и они съедят тебя живьем.

— Может быть, это было бы к лучшему.

— А Катрин?

Мистер Лоу беспомощно развел руками.

— Да и для нее, бедняжки, тоже было бы лучше. В дни удач я мало заботился о ней. Возможно, я заслужил, чтобы и ко мне сейчас отнеслись так же. Кому нужен неудачник.

— Ты опять слишком уверен в своих выводах, Джон.

Он пожал плечами.

— Мы судим будущее, исходя из прошлого.

— Да, это так. Но сколького мы лишали себя в нашем прошлом? Я часто задаю себе этот вопрос.

— Я тоже. Надо обращаться к своей совести, но услышим ли и поймем ли мы ее ответ? Ну, ладно. У нас есть более неотложные вопросы, чем этот. Перейдем к ним, — торопливо произнес он. Потом он заговорил более спокойно: — Как только станет известно, что я исчез, осаду с дома снимут, и для Катрин путь будет открыт. Что касается остального… У нее драгоценности. Они довольно дорогие. Потом этот дворец, — тоскующим взором он обвел роскошную мебель и картины, все, что он с такой тщательностью выбирал, что служило подспорьем его утонченным мыслям. — Потом имение в Германде. Все это я просил у регента позволить мне сохранить. Так что у нее будут кое-какие сбережения. Их продажа принесет хорошие средства. Потом дети. Бог знает, что я отец был тоже никудышный, такой же, впрочем, как и муж, и финансист.

— А ты, Джон? Какие сбережения у тебя?

Мистер Лоу пожал плечами.

— Я возьму восемьсот луидоров золотом. На первое время вполне достаточно.

— А потом? — в страхе спросил Уильям.

— Может быть, госпожа удача поможет мне, если она не покинула меня навсегда. В общем, это все, что у меня осталось из тех двух миллионов, с которыми я въехал во Францию. Зато у меня по-прежнему остаются мои мозги, хотя после того, что произошло, ты можешь начать в этом сомневаться.

Взгляд Уильяма стал печален.

— Ты опять вернешься к жизни игрока?

— А когда я жил другой жизнью?

— Но зависеть от того, какая карта выпадет, какой стороной кость упадет!

— Этим я всегда смогу заработать себе на жизнь. Да, еще одну вещь я забыл. У меня нет паспорта. Завтра с утра получи его у Его Высочества и отправь мне в Германд. Я буду ждать его там.

Он вышел из дома под покровом ночи, когда толпа, уставшая требовать его крови, разошлась по домам.

Как ни просил его Уильям, он не стал прощаться с Катрин, боясь ее возражений и считая, что так будет лучше для них в любом случае. Она узнала об его отъезде только утром, когда Уильям вручил ей его письмо, в котором он просил ее прощения за все горе, которое он ей доставил в прошлом, а также за те неудобства, которые в связи с новым поворотом судьбы он ей вынужден причинять теперь.

Она рыдала, когда читала, а потом в истерике бросилась обвинять Уильяма в том, что он не предупредил ее о намерениях своего брата.

К тому времени мистер Лоу был уже на своем пути в Брие, к замку Германд, который он уже вряд ли мог считать своим. Живя с Грандвалем и его женой, единственными слугами в этом замке, он в течение нескольких дней нетерпеливо ожидал паспорта, с которым он мог бы покинуть Францию и возобновить свои путешествия. Он вспомнил, как Катрин в прошлом часто жаловалась, что она вышла замуж за Вечного Жида. На этот раз он решил избавить ее от горестных переездов из страны в страну.

Он с грустью подумал о ней и детях, о том, как совсем по-другому могла бы сложиться их жизнь, если бы она была более терпелива по отношению к нему, а он к ней. Он даже удивился, что без жены и детей ему стало одиноко. Из всего, что он сейчас утерял, самую острую боль ему доставляла разлука с семьей. Его сын, вспоминал он, был товарищем юного короля, руки его дочери, только становившейся еще девушкой, уже искали представители лучших семей Франции. Его жена и дети могли проклинать его за то, что он, подняв их к головокружительным высотам, теперь низринул вновь в безвестность.

Если в его одиноких мечтаниях и появлялись мечты о поисках в Англии Маргарет, то они едва ли казались ему теперь соблазнительными. Из одной только гордости не посмел бы он обратиться к ней в нынешних своих плачевных обстоятельствах. Но дело было не только в гордости. Он помнил об ее словах, что нельзя строить счастье на чужом горе. А теперь он твердо знал, что счастье с Маргарет, если бы оно стало реальностью, доставило бы Катрин огромную боль, а не просто, как он думал раньше, уязвило бы ее самолюбие.

Сумеречным вечером на третий день своего ожидания в Германде, он задумчиво прогуливался по террасе, когда большая карета, запряженная четверкой прекрасных лошадей, покачиваясь, проехала через парк с облетевшей листвой.

Он удивленно наблюдал за ее приближением, вдыхая морозный воздух.

Когда она остановилась, он увидел на ней герб герцога Бурбонского, и удивление его возросло. Кучер опустил поводья, лакей соскочил с запяток на землю, чтобы открыть дверь и подставить лесенку, и тут удивление его достигло крайних размеров, потому что он увидал выходящую Катрин и следом за ней детей.

Он стоял, словно окаменев. Потом, когда она проворно спрыгнула на землю, он поспешил ей навстречу. Он схватил ее за плечи. Она плакала и смеялась одновременно. Его лицо было искажено болью.

— Катрин! Почему ты здесь?

— Я привезла твой паспорт, — она ответила легко, словно это была шутка.

— Это было необходимо? Нельзя было отправить курьеpa? — он ласково упрекнул ее. — Это бы избавило нас… избавило от мучительных прощаний. А сейчас… О, но ты входи, входи. Здесь холодно, да и вы устали с дороги, наверное. Я позову Грандваля.

Смущенный, растерянный, он пошел к дому, дети, два хорошо воспитанных ребенка, прижались к нему с обоих сторон, рядом шла Катрин. Сзади лакей нес чемоданы.

Она сказала ему, что герцог Бурбонский, как настоящий друг, каких так мало осталось, подарил ему свою карету. Но он, глубоко погрузившись в размышления, не придал этому значения.

Пожилой Грандваль и его полная жена поспешили к ним, чтобы поздороваться и выслушать приказания.

Дети были препоручены заботам жены Грандваля, и они остались вдвоем в мрачном зале, уставленном тяжеловесной мебелью в стиле Людовика XIII. Дрожащей рукой она протянула ему пергамент.

— Вот паспорт, — сказала она, и голос ее дрогнул. Глаза с тревогой наблюдали за ним.

Он положил паспорт на стул с высокой спинкой, стоявший рядом с массивным столом, сделанным из дуба. Тронутый ее заботой к нему, он некоторое время был не в силах подобрать слова.

— Я знаю, — сказал он, чтобы только не молчать, — что тебе всегда нравилось в Германде. Сейчас здесь довольно уныло. Но ты знаешь, как здесь хорошо весной и летом. Надеюсь, ты будешь счастлива здесь. Ну, а если нет, то ты всегда сможешь продать его. Этот замок твой. Это… это все, что у меня осталось во Франции, да и на всем свете. Немного, конечно, после того, что было, или того, что могло бы быть. Но…

— Намного больше, чем мне понадобится. И даже больше, чем я хочу, — ответила она ему. — Это поместье уныло не только сейчас. Оно мне кажется унылым всегда. Унылым и одиноким. Очень одиноким.

Она откинулась головой на спинку своего сиденья и закрыла глаза, словно от душевной и телесной усталости. Она была очень бледна. Дорожный плащ на ней распахнулся. Ее грудь часто вздымалась от волнения.

Он участливо посмотрел на нее.

— Ты устала, — сказал он. — Стакан вина придаст тебе силы. Грандваль принесет его.

Он развернул пергамент и, чтобы прочесть его в угасающем свете дня, повернулся к высокому окну. Вдруг он громко воскликнул:

— Что это? Ты вписана сюда.

Она произнесла, словно задыхаясь:

— А разве это не мое право?

— Твое право! — он засмеялся. — Но права ли ты, утверждая его в такое время?

Она села прямо, собираясь с силами.

— Именно в такое время оно мне и нужно. Вот почему я сама привезла тебе паспорт. Я не хочу оставаться здесь без тебя.

Он смотрел на нее и видел, как слезы катятся по ее лицу, которое, несмотря на свою бледность, все же продолжало сохранять до странности спокойное выражение. Удивительный дар у нее, подумал он, плакать, не морща лицо.

— Ты однажды сказал Уиллу, — сказала она, — что все, что я любила, это богатство, которым ты меня окружал. Это было самое жестокое обвинение из всех, которые я от тебя слышала, и самое несправедливое. Я здесь, чтобы ты мог в этом убедиться, — она торопливо продолжала: — Какие богатства у тебя были, когда я приехала к тебе в Амстердам много лет назад? Ты был тогда разорившимся, преследуемым беглецом, Джон. Точно таким же, как и сейчас. Я пришла к тебе, потому что думала, что тебе понадобится женщина, на груди которой ты мог бы выплакаться. Вот почему я здесь теперь. И я благодарю Бога, что он разрушил все твои честолюбивые замыслы, поскольку это дает мне возможность доказать тебе, как ты ошибался во мне, — и очень мягко она закончила: — Если ты хочешь, Джон, мы поедем дальше вместе. А если нет…

Он опустился перед ней и положил ей голову на колени. Он плакал.

Примечания

1

Севинье Мари де Рабютен-Шанталь (1626–1696) — французская писательница. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции с 1643 г.

3

Он был слишком красив. (франц.)

4

Ван Дейк Антонис (1599–1641) — фламандский живописец.

5

Ришелье Арман Жан дю Плесси (1585–1642) — кардинал с 1622 г., с 1624 г. глава королевского совета, фактический правитель Франции.

6

Вечный Жид (Агасфер) согласно легенде был осужден Богом на вечную жизнь и скитания за то, что не дал Христу отдохнуть по пути на Голгофу.

7

Лукулл Луций Лициний (117-56 гг. до нашей эры) — римский полководец и политик, чье богатство и роскошная жизнь вошли в поговорку.

8

Боже мой! (исп.)

9

Генрих IV (1553–1610) — король Франции с 1589 г. Первый король династии Бурбонов.

10

Вильгельм III Оранский (1650–1702) — правитель Нидерландов с 1674 г., английский король с 1689 г.

11

Генеральные Штаты — высший орган сословного представительства в феодальной Франции.

12

Сюлли Максимильен де Бетюн, барон Рони (1560–1641) — министр финансов (1599–1611); укрепил финансовое положение Франции.

13

Простолюдинов. (франц.)

14

Увы. (фр.)

15

Черт подери! (франц.)

16

Bank-notes — букв. «банковские расписки».

17

Локк Джон (1632–1704) — английский философ.

18

Черт побери! (франц.)

19

Виги — политическая партия в Англии.

20

Георг I (1660–1727) — английский король с 1714 г.

21

Якобиты — сторонники Якова II (1633–1701), английского короля (1685–1688) из династии Стюартов и его наследников.

22

Дофин — наследник престола во Франции.

23

Конде (1621–1686) — французский принц и полководец.

24

Бабником (франц.)

25

Высшего общества (франц.)

26

Мазарини Джулио (1602–1661) — французский политик, с 1641 г. кардинал.

27

Карлицей (франц.)

28

Кольбер Жан Батист (1619–1683) — министр финансов Франции с 1665 г.

29

«Вест-индская компания» (франц.)

30

Бог мой (франц.)

31

Ладно! (франц.)

32

Мошенника (франц.)

33

Здесь: любовные удачи (франц.)

34

Черт побери (франц.)

35

Фехтовальном зале (франц.)

36

Плутами (франц.)

37

Титулованная любовница (франц.)

38

Королевский омлет (франц.)

39

Игривости (франц.)

40

Мидас — царь Фригии в 738–696 гг. до нашей эры. Согласно древнегреческой мифологии, бог Дионис наделил его способностью обращать в золото все, чего касалась его рука, включая пищу, от чего он сильно страдал.

41

Высший шотландский орден.

42

Ваш слуга! (франц.)

43

Граф (франц.)

44

«Пчела в меде» (франц.)

45

Негодяй! (франц.)

46

Бернини Лоренцо (1598–1680) — итальянский архитектор и скульптор.

47

Ватто Антуан (1684–1721) — французский живописец.

48

Падение (франц.)

49

Вымогателями (франц.)

50

Негодяй (франц.)

51

Дуэлянтом (франц.)

52

Налог на вырубание деревьев (франц.)

53

Барщина (франц.)

54

Графиня (франц.)

55

Совершившийся факт (франц.)

56

Черт возьми (франц.)

57

Здесь: внебрачные дети короля.

58

Монтескье Шарль Луи (1689–1755) — франц. писатель и философ. «Персидские письма» (1721) — роман в форме переписки двух персов.

59

Красивые гвоздики, мадам! (франц.)

60

Ваш слуга (франц.)

61

Золото освящает славу (лат.)

62

Кривлянье (франц.)

63

Вот оно как! (франц.)

64

Черт побери! (франц.)

65

Кассандра — в греческой мифологии дочь троянского царя Приама, пророчица, зловещим предсказаниям которой никто не верил.

66

Конспиративную кличку (франц.)

67

Опавшей листвы (франц.)

68

Биржевых игроков (франц.)

69

Филипп II Август (1165–1223) — французский король с 1180 г.

70

Слабого вина (франц.)

71

Корнель Пьер (1606–1684) — французский драматург.

72

Мой принц (франц.)

73

Желательным лицом (лат.)

74

«Да здравствует господин Ла!» (франц.)

75

Показать задницу (франц.)

76

Монтень Мишель де (1533–1592) — французский философ и писатель.

77

Надир — точка небесной сферы, противоположная зениту (астр.).

Content

Рафаэль Сабатини
Игрок

Глава 1 Смерть короля

Глава 2 Регент в Совете

Глава 3 Граф Стэр

Глава 4 Банк мистера Лоу

Глава 5 Отпевание

Глава 6 Граф Орн

Глава 7 Предостережения

Глава 8 Приглашение

Глава 9 Акции Гамбийской компании

Глава 10 Заговорщики

Глава 11 Графиня Орн

Глава 12 Вправление мозгов

Глава 13 Предательские замыслы

Глава 14 Приключения Катрин

Глава 15 Королевский Банк

Глава 16 Новое появление дона Пабло

Глава 17 Портфель Сельямаре

Глава 18 Письмо

Глава 19 Честь графа Орна

Глава 20 Общественный долг

Глава 21 Соблазн

Глава 22 Откровение

Глава 23 Зенит

Глава 24 Убийство

Глава 25 Колесование

Глава 26 Прощание

Глава 27 Приближение бури

Глава 28 Катастрофа

Глава 29 Надир

Глава 30 Паспорт

Примечания